Эльдар Саттаров

Нить времен

Роман персонифицированных идей

Почти отчаявшись найти интонацию, уместную в разговоре о – да, беспрецедентном в нашем литературном ландшафте – романе (романе?) Эльдара Саттарова, я решил посмотреть, что выйдет, если тупо аннотировать его, исходя из внешнего как бы действия.

Вышло нечто вроде.

«Излечившись от героиновой зависимости в стенах тосканского монастыря, Альберт возвращается на родину, где его давно заочно похоронили. Знание итальянского языка помогает ему занять административную должность в итало-бельгийской нефтяной компании, безбожно эксплуатирующей природные богатства Сахалина. Альберт создает революционную ячейку, готовящуюся к установлению рабочего контроля над предприятием. Ветер революционных странствий заносит его в подмосковные леса, в громокипящую чашу альтерглобалистского сборища в Париже, в „поместье” гуру Ламарка. Он слышит голоса павших на Великой Отечественной. Ему чудятся зловонные нацистские призраки в истлевших мундирах. Ему являются тени великих итальянских марксистов времен уличной гражданской войны с чернорубашечниками начала 1920-х и оккультных гениев парижского Мая 1968-го. Ему протягивают руку пацаны из неблагополучных парижских пригородов. Вернувшись в Россию, он, просветленный и умиротворенный, ловит, как улыбку Кабирии, улыбку девушки по имени Инга».

Судя по такому – клянусь, вполне адекватному – пересказу, «Нить времен» может сойти и за политический триллер, и за психоделический трип, и за роман воспитания. Все это правда и неправда. Видимое действие романа – лишь видимость невидимого действия.

Впрочем, все по порядку.

Саттаров не случайно в первых же строках своего письма предупреждает: «Все имена, события, места действия являются вымышленными или творчески переосмысленными в художественных целях».

Насчет «все» автор, конечно, загнул. Парижская площадь Бастилии – традиционное место протестных сходок – площадь Бастилии и есть. Сам, помнится, маршировал там в первомайской колонне, с уважением косясь на представителей дюжины турецких компартий, предусмотрительно разделенных полицаями: иначе перережут друг друга. И Антонио Грамши, великий мученик марксизма, он Грамши и есть. И его оппонент Амадео Бордига – тот «самый честный коммунист в истории», которому посвящена книга. И безансонская часовая фабрика «Лип» – та самая, чей опыт рабочего самоуправления выстраивались в очередь снимать революционные кинематографисты 1968 года – не переименована Саттаровым.

То же, что в «Нити времен» вымышлено, надеюсь, вымышлено исключительно во имя святой Девы Конспирации. То есть, если герои намеревались захватить итало-бельгийскую нефтяную концессию на Сахалине, надо предполагать, что в реальности они едва не оккупировали какие-нибудь южноафриканско-голландские алмазные прииски в Якутии. А кто такие «бомбист Роман», «Ларе» и прочие рыцари автономного действия, собирающиеся в подмосковных лесах, я, благодаря любезной консультации автора, знаю, но не скажу.

Что же касается «творчески переосмысленных в художественных целях» реалий, – пусть смысл такого переосмысления и не всегда очевиден – то и похуй, что переводится на русский язык как «Sapienti sat».

Умный или, скорее, не столько умный, сколько ориентирующийся в лабиринтах марксистской теории и практики, поймет. Поймет, что, скажем, «Цивилизованный социализм» – псевдоним «Социализма или варварства», группы Корнелиуса Касториадиса. Что книжный магазин «Призрак Европы» – единственный в Париже, где накануне майской бучи 1968-го можно было приобрести классиков марксизма – по жизни именовался «Старым кротом». Что гипнотизирующий своей, грубо говоря, анархо-экологической утопией Жан-Жак Ламарк, гуру Альберта – философ Жак Каматт, которого Саттаров переводит.

Что книжные «фланеры-оппортунисты», с ласковыми снайперскими усмешками изучающие урбанистический ландшафт французских 1960-х годов – это, конечно же, ситуационисты Ги Дебора, перекрещенного в Гийома Аннюйе. Кстати, «Аннюйе» – это что, производное от французского «l’ennuie»: скука, тоска? Намек на то, что Дебору стало так тоскливо жить в мире, предсказанном им в «Обществе зрелищ» еще в 1967 году, что из многолетнего молчания он вышел лишь оглушительным выстрелом в висок? Пожалуй, что так, и это делает честь поэтическому слуху Саттарова.

Но все это, повторюсь уже в цензурном варианте, не имеет ровным счетом никакого значения. Потому что «Нить времен» – не роман-роман о людях, как бы их ни звали в исторической реальности, а об идеях. Точнее говоря, о приключениях идей, выбравших своими носителями тех или иных людей. И нет никакой разницы между Бордигой и Грамши, о которых Альберт читает или слушает, и Ламарком, с которым он лакомится орехами и ягодами.

Собственно говоря, это едва ли не первый в русской литературе, со времен «Что делать?» Николая Гавриловича Чернышевского, роман персонифицированных идей. Не персонифицированных страстей – это к Федору Михайловичу, – а именно идей, оказывающихся куда более страстными, чем мелкотравчатые комплексы Раскольникова или братьев Карамазовых. Если продолжать ассоциативный ряд, то среди предшественников «Нити времен», конечно, еще и «Мать» Максима Горького. Горький, как и Чернышевский, вывел в литературу «новых людей», людей будущего. Сумеют ли сознательные рабочие Саттарова стать в реальности такими же агентами великих перемен, как герои Чернышевского и Горького, тайна сия велика есть. Я, скорее, склонен к глубокому историческому пессимизму, но тем более тлеющие угли социального оптимизма Саттарова греют мне душу.

Кстати, и у Горького, и у Саттарова резонирует мессианская, первохристианская суть коммунистической идеи. Недаром же Альберт явился собирать апостолов рабочего самоуправления не откуда-нибудь, а именно из монастыря.

Величие романа Чернышевского заключено уже в его заглавии. Главное – сформулировать вопрос. А вопрос, что на самой-самой заре русского капитализма, что в каком-нибудь Сормово накануне 1905 года, что в наши глобалистские дни, остается все тем же: что делать? И ответ на этот вопрос если и стоит где-то искать, то именно в заполняющих «Нить времен» спорах о рабочем контроле и рабочем самоуправлении, о Советах, фабзавкомах и профсоюзах, «самоэксплуатации» и новых личинах империализма.

Эти споры могут показаться скучной схоластикой, но Саттаров упорно и ненавязчиво заставляет вчитываться в их прошлое и настоящее как в действительно приключенческий роман. Ведь, если мы и добьемся освобождения, то только своею собственной рукой, и никак иначе.

Михаил Трофименков

Нить времен

Полифонический роман

Все имена, события, места действия являются вымышленными или творчески переосмысленными в художественных целях

Обретая свой путь

Никогда не верьте с первого слова в несчастье людей. Спросите у них лишь одно – удается ли им спать?.. Если да, то все нормально. Этого достаточно.

Л. Ф. Селин. Путешествие на край ночи

Так уж получилось, что большую часть девяностых он провел за границей. Возвращаться на родину выпало в юбилейный год из Рима, словно бы из затянувшегося паломничества в город святого Петра. Многое довелось ему перенести, чтобы стать пассажиром вместительного лайнера Международных авиалиний Италии, и все его достояние едва вытянуло на без малого четыре килограмма ручной клади. Не так уж много для человека двадцати семи лет от роду, но и не так уж мало, если учитывать, что никому из знакомых на родине и в голову не приходило, что он может до сих пор пребывать по эту сторону почвы и в вертикальном положении. Да ведь и сам он, положа руку на сердце, не мог предположить, что ему оставалось еще много солнечного света. Не будучи физически больным, он чувствовал в себе, помимо естественной энергии и жажды жизни, червоточину неминуемого провала всех его попыток приспособиться к обществу и стать таким же, как все. Ужасала при этом не столько перспектива преждевременной смерти, которая в случае срыва была бы неминуемой, сколько само существование героиниста. Причин для дурных предчувствий было немало, но они крылись уж точно не в каком-либо скрытом желании, импульсе или порыве. Скорее злосчастный пример стольких людей, прошедших, как и он, трехлетнюю программу реабилитации и продолжавших возвращаться в приемные центры, на закрытые фермы, в запертые мастерские, охраняемые артели, за массивные ворота монастырей и аббатств, добровольно или по судебному решению, после долгих лет, а порой и десятилетий чистой жизни. Марко Танара, например, ведь стал образцовым гражданином в своем калабрийском городке именно благодаря успешной реабилитации. Он сотрудничал с мэрией, выступал на различных общественных мероприятиях, отвозил заблудших ребят в реабилитационные центры. Один из них был так тронут душеспасительной беседой по пути, что оставил ему пакетик с граммом порошка чуть ли не на пороге приемного отделения учреждения, куда намеревался тайно пронести его с собой. На обратном пути Марко колебался километров девять-десять, пока ему не попалась аптека, перед которой он невольно затормозил. Здесь не было вокруг ни привычной благожелательной публики, ни телекамер областного канала, чтобы он мог демонстративно развеять порошок по ветру на глазах у всех. Был он здесь один на один с самим собой, и как-то само собой получилось, что он вдруг решил «не дать пропасть добру». Когда он попросил аптекаря продать инсулиновый шприц и флакон дистиллированной воды, его голос задрожал, предательски и подло. Подошли к концу восемнадцать лет счастливой и свободной жизни. Теперь он рассказывал об этом случае на вечерних собраниях не менее красноречиво, чем на общественных дебатах в лучшие годы, но складывалось впечатление, что он до сих пор не может прийти в себя, оправиться от удивления перед тем, как легко и быстро всё завершилось. Не добавлял Альберту оптимизма и собственный срыв, умудрившийся случиться нежданно-негаданно, прямо в стенах монастыря, после первого года реабилитации, когда он только начинал чувствовать себя свободно и уверенно. Впрочем, таких примеров можно набрать не на одну книгу.

Оговоримся сразу, что в нижеследующем повествовании читатель не найдет ни описаний, ни даже каких-либо упоминаний о процессах употребления, хранения или изготовления наркотических веществ, ставших уже достаточно общим местом в беллетристике нового века. Речь пойдет, напротив, о попытках и, в какой-то мере, нравственных усилиях человека, который всей душой стремится избежать подобных действий, хотя на отправной точке нашего романа он уверен в том, что ему это в итоге не удастся.

Мучительный вопрос, над которым он упорно размышлял, пока лайнер отрывался от земли, набирал высоту и нырял в мучнистые, перистые облака над Вечным городом, стало быть, сводился не к тому, какой надо сделать правильный выбор, а к тому, что и как можно успеть до заранее предрешенного финала. Из тех мгновений, когда он ближе всего подходил к грани небытия, выныривая из общеизвестных черных тоннелей на больничных койках токсикологических отделений, когда стремительно проносилась перед глазами недолгая и бестолковая жизнь, ярче всего он запомнил паническое чувство досады и отчаяния от того, что он не успел завершить или, напротив, хотя бы начать; из-за слов, которые он не успел кому-то сказать; или прекрасных идей, которые так и остались никому неизвестными и, казалось, тонули теперь вместе с ним в сырой и непроницаемой мгле.

И больше всего на свете Альберту хотелось избежать этого панического отчаяния при итоговой развязке, какой бы она ни была. Он понимал сейчас, как никогда, какой уникальный шанс ему выпал, оставалось только найти с чего начать. Хотелось сделать хоть что-нибудь хорошее, прежде чем скатишься в зловонную и вязкую выгребную яму, из которой едва только выбрался. К этому времени он уже знал, конечно, что невозможно ни с того ни с сего начать творить добрые дела. Попытки осчастливить человечество никогда не приносили никому добра, как и положено всем благим намерениям. Именно поэтому столь важно было не терять из вида принципиальное различие между благими намерениями и добрыми делами по факту. По опыту Альберт знал, что чаще всего мы приносим добро, о котором люди помнят всю жизнь как раз тогда, когда сами этого не осознаем. Это происходит оттого, что мы придаем субъективное значение своим поступкам и действиям, которые в глазах окружающего мира выглядят совершенно иначе. Глупо было бы подходить к кому-то с предложением снять ради него последний свитер или ходить по перекресткам в поисках беспомощных старушек, чтобы перевести их через дорогу и вписать себе в актив доброе дело за прожитый день. Когда он снимал с себя последний свитер, он делал это не задумываясь, потому что знал, куда отправляется тот человек, каково ему там придется, что ему еще предстоит испытать. Вот почему важнее всего было сейчас выбрать стратегическое направление.

Чуть ли не половину общего веса в рюкзаке составлял увесистый том новой книги Тони Негри «Империя», буквально навязанной ему римским другом Андреа. «Возьми ее с собой, даже если она тебя сейчас не интересует, даже если ты не хочешь ее читать, поставь ее у себя на полочке, мне бы хотелось, чтобы она у тебя просто была», – говорил он Альберту в последний день перед его отъездом. На закате того дня они добрались по уединенной тропе Войтылы, окаймленной густыми зарослями и дремучими дебрями, до вершины самой высокой из Пренестинских гор и бродили в прозрачной тишине под невысокими мшистыми стенами итальянского монастыря Константиновых времен, посвященного Деве Марии, этой небесной заступнице миллиардов верующих, страждущих, взыскующих чуда и спасения душ. С уступа перед ними открылась головокружительная панорама буйно зеленой, дикой, словно бы все еще языческой долины древних латинов, эквов и вольсков. Андреа вдруг принялся тогда с жаром развивать перед Альбертом свою теорию о том, что они должны вернуться в общество «через парадную дверь», сохраняя верность мечтам своей юности, чтобы попытаться обыграть общество по правилам его же игры. Альберт слушал с живым интересом. Эти идеи, конечно же, были вдохновлены призывами из мятежных песен вечно юного анархо-панка, их любимого стиля, которому Андреа до сих пор хранил непоколебимую верность: «Если ты трудоустроишься, ты можешь стать агентом и содействовать революции на своем рабочем месте»[1]. Теперь, увлеченно листая в самолете заманчиво пахнущие, свежеотпечатанные страницы подаренного бестселлера, Альберт начинал понимать, чем данный текст был так важен для Андреа. В разные периоды с ними бок о бок трудились и проводили годы своей жизни некоторые ветераны легендарного движения Рабочей автономии. Они оба прониклись самым искренним уважением в особенности к Пьеро из Турина, бывшему рабочему ФИАТа, и Джиджи из Генуи, страстному стороннику «социальных центров», этих самоуправляемых объектов городской недвижимости, оккупированных крайне левой молодежью. Уважение эти люди вызывали своими здравыми суждениями и личной харизмой. С ними легко работалось, они неутомимо переносили тяготы жизни, смешно шутили и порой высказывали мнения, которые словно бы проливали свет на суть некоторых явлений в новейшей истории Италии, да и всей Европы. Тони Негри был одним из главных идеологов их движения, а новая книга стала его своеобразным программным манифестом для наступившего века. Отталкиваясь от известной ленинской работы об империализме, Негри утверждал, что на деле Ленин отвергал в ней не столько саму возможность образования финансовым капиталом единого картеля ради абсолютной власти над миром, сколько невозможность активного противодействия революционной партии этому процессу. Выходило так, что чуть ли не главной целью Октябрьской революции в России на самом деле было предотвратить как раз то состояние, в котором наш мир оказался сейчас, с наступлением нового тысячелетия. По словам Негри, Ленин хорошо знал, что, если не произойдет мировой коммунистической революции, то на земле сложится именно наш теперешний порядок, который сам он предлагал называть Империей, пытаясь как можно красноречивее и убедительнее описать его юридические и социальные аспекты с разных сторон. Особое место в нем он отводил роли нематериального труда и занятого в нем большинства мирового населения, которое он относил к классу «социальных рабочих», потому что в наше время внутрифабричные отношения между трудом и капиталом вышли за пределы цеха и распространились на весь социальный аппарат. Основными характеристиками нового общественного класса автор называл мобильность, гибкость и высокий уровень знаний. Сам-то Альберт в девяностых занимался большей частью как раз откровенно материальным, физическим трудом, поэтому его шибко заинтересовал этот социологический анализ, как, впрочем, в данное время его интересовало все в таинственной и манящей общественной жизни, из которой он столь плотно и надолго выпадал. По определению Негри, в то время, когда Альберт работал на сборочном конвейере крупного завода, да и потом, в кустарном цеху мелкой фабрики, где он собирал рекламные световые коробы, он принадлежал к старой категории неквалифицированных «массовых рабочих». Эта категория уступила сейчас центральное место в глобальной экономике тем самым «социальным рабочим», занятым по его расплывчатому определению в сфере коммуникаций, лингвистики и производства аффектов. За «массовыми рабочими» Негри признавал важную историческую роль – на протяжении шестидесятых и семидесятых им удалось повысить социальную значимость класса трудящихся, поднять стоимость рабочей силы и добиться существенных монетарных уступок от капиталистов в виде зарплат и социальных пособий. Именно «массовые рабочие», в качестве базиса, в экономике и всевозможные «шестидесятники», в качестве надстройки, в культуре вызвали смену экономической парадигмы, породив наше постиндустриальное настоящее. Ведь даже Советский Союз, по мнению Негри, развалился исключительно по причине противодействия советских рабочих тоталитарной дисциплине, навязанной им «диктатурой бюрократии». И это внушало автору очередной повод для оптимизма. Без шестидесятников все оставалось бы как прежде, потому что правящие классы вполне устраивали нормы прибыли индустриального прошлого. Но с тех пор интеллектуальный, нематериальный и коммуникативный труд превратился в основной источник прибавочной стоимости, оттеснив промышленное производство товарной продукции. Альберт поймал себя на мысли, что ему очень интересно было бы поработать в такой новой сфере и попытаться найти себе там место. Еще одной особенностью нового мирового порядка Негри считал его глобальный и равномерно распределенный характер, что в потенциале подразумевало возможность стратегических подрывных действий буквально в любой точке земного шара. То есть, проще говоря, он полагал, что в отличие от времен Ленина и Троцкого, сейчас уже не было необходимости свергать власть мирового картеля капиталистов в Берлине, Лондоне или Вашингтоне – благодаря глобализации, прорыв системы можно было осуществить из любой глуши, вне зависимости от части света или полушария. Многое в этой книге было спорным, неожиданным, но в то же время подкупающе свежим. Заканчивалась книга самым настоящим гимном политическому активизму. Именно в фигуре современного активиста в маске и капюшоне, расклеивающего листовки или торжественно возвещающего перед толпами агитационные лозунги через мегафон, он видел носителя народных чаяний глобального класса «социальных рабочих», агента биополитического производства и сопротивления силам постимпериалистической эксплуатации. Будущие восстания не требовали новых мучеников коммунистической борьбы, как ранее. Напротив, режиму Империи надо было противопоставить карнавальную насыщенность площадного хронотопа, подлинную радость бытия. Сегодня политический активизм должен быть позитивным, конструктивным и креативным. В эпилоге он сравнивал коммуниста двадцать первого века ни много ни мало со святым Франциском Ассизским! Этот необыкновенный человек, озаренный божественным откровением, роздал на ярмарке богатства своего отца беднякам и ушел жить в лесном гроте, босым и в рубище. Он понимал язык животных и птиц, общался с сестрицей-луной и братцем-солнышком. Люди потянулись за ним. Своей чистотой и кротостью он искупил и спас развращенный и коррумпированный Рим позднего Средневековья. Альберт, который много времени пробыл звонарем в старейшем францисканском монастыре, жившем по уставу основателя, в его родной Умбрии, в данный момент с жадностью выискивал в окружающей действительности любые сигналы или подсказки, способные предопределить его дальнейшую судьбу. Никакое другое сравнение не смогло бы пронять его сейчас так, как это. Подытоживая свой труд, Негри триумфально объявлял свою собственную благую весть, вымученную годами философских размышлений в вынужденной ссылке и тюремном заключении: преодоление национальных государств с их растворением в единой глобальной капиталистической империи открывает дорогу для торжества коммунизма как гуманного общества высшей справедливости. Альберт решил как можно тщательнее изучить этот парадоксальный, но многообещающий вывод, чтобы, если он подтвердится, примкнуть безымянным статистом к этому явно позитивному процессу и, раз на то пошло, отдать ему все свои моральные и душевные силы без остатка.

Города и годы… Москва… Ленинград… Вильнюс… Поштаун… Циньгун… Мотор-Сити… Орвьето… Сиена… Рим… Все произошло из праха… Одноклассники в красных галстуках… И ведь где-то они все сейчас… Кто в Германии, кто в Израиле, кто в Америке, кто по этапу, а кто и на кладбище… Все возвратится в прах… Лучезарные полдни детства… Битком набитый актовый зал… Как же дружно мы с пацанами презирали тогда комсюков… Правда и то, что в девятом я тоже попытался вступить в ВЛКСМ… Мама считала, что это прибавит шансов при поступлении в вуз… Если ты устроишься на работу, где с тобой будут обращаться как с рабом, где с тобой будут обращаться как с зомби из их корпоративной могилы… Но они меня не приняли, не сочли достойным чистоты рядов их славной организации… Трамплин перед карьерной лестницей начинающего партократа… Когда в восемьдесят четвертом я заявился в школу с бритыми висками, глупые комсюки презабавно стучали на «гитлеровца»… Суета и погоня за ветром… Сейчас ведь как раз они, те же самые твердолобые комсорги стали вдруг наиболее ретивыми нацистами, антисемитами, русофобами, в зависимости от конъюнктуры времени и места… Неистребимая порода хамелеонов, становой хребет медиократии, при любом режиме, при любой власти… И, появляясь, исчезают вновь… Впрочем, весь нынешний политический спектр нашей страны, слева направо и справа налево – от анархистов до неофашистов – появлением своим обязан исключительно горбачевской гласности, когда им разрешили, когда «стало дозволено»… Помню я весь этот нездоровый ажиотаж массового исхода из кухонь… Судите сами, насколько они настоящие… А земля пребывает вовеки…

В зале ожидания стамбульского аэропорта, при пересадке, творилось некое довольно фантасмагорическое действо. «Челноки» из различных республик СНГ, представители знаковой прослойки уходящего десятилетия, груженные всевозможным товаром для уличной торговли с прилавка, отмечали возвращение домой крепкими спиртными напитками. Альберт заметил, что время от времени они сбиваются в небольшие кучки и отправляются в курилку, откуда возвращаются с прямо-таки гомерическим хохотом, раскрасневшиеся и довольные собой. Когда Альберт вышел туда на перекур, он понял причину всеобщего веселья. В углу за столиком, перед раскрытым ноутбуком, стояла жертва веселых «челноков» – долговязый, нескладный итальянец, затравленно озиравшийся кругом, словно бы в поисках выхода из затруднительного положения. К нему снова и снова подходили группы его попутчиков и нарочно заговаривали с ним на русском.

– Нон каписко! – повторял он им срывающимся голосом. – Нон каписко![2]

«Челноки» обоего пола и всех возрастов покатывались со смеху, держась за мелко трясущиеся бока, и шли дальше рассказывать остальным: «Только писька! Он говорит, ему нужна только писька! Иди, сам спроси». И те шли за своей порцией веселья.

– Какой рейс у тебя? – допытывалась пожилая дебелая женщина с ярко накрашенным ртом. – Куда летишь, говорю?!

– Нон каписко! – обреченно отвечал итальянец. Ее дети, невзрачные подростки с угреватыми лицами, толкали друг друга локтями, прыская в кулачки.

– Они спрашивают вас, куда вы летите, – внезапно вмешался Альберт. – Видимо, беспокоятся, как бы вы не пропустили свой рейс.

– Ах, понятно! – воскликнул итальянец. Услышав родную речь, он словно ухватился за спасительную соломинку. – Будьте любезны, скажите им, что я безмерно благодарен этой синьоре за ее заботу, но у меня все под контролем. Я лечу на остров Сахалин, в город Чехов, с пересадкой в Москве. Расписание рейсов открыто у меня на экране компьютера, я внимательно слежу за всеми объявлениями.

Альберт перевел. Радость медленно сползала со скучнеющих лиц его собеседников. Дама кивнула и вальяжно проследовала обратно в зал ожидания, объявить своим компаньонам, что комедия закончилась, их разоблачили.

Пока Альберт раскуривал свою сигарету, итальянец вручил ему свою визитную карточку. Они познакомились, пожали друг другу руки.

– Комплименты! – воскликнул Рокко. – Где вы так научились итальянскому? У вас превосходная речь.

– Я прожил пару лет в Италии, – ответил Альберт и, как обычно бывает в таких случаях, немного рассказал о себе.

– У вас отменные лингвистические способности. Браво! Не все итальянцы способны выражать свои мысли так, как вы, – сказал Рокко. – Я живу в России уже пару лет, но так, увы, и не научился говорить по-русски. Вы, случайно, не переводчик?

Альберт ответил, что вообще-то нет, но в Италии приходилось несколько раз заниматься англо-итальянскими переводами, в частности помогая одной из неправительственных волонтерских организаций Третьего сектора переписываться с ООН и ЮНЕСКО.

– Не сомневался, что вы владеете еще и английским, – обрадовался Рокко. – Пожалуйста, напишите мне при первой же возможности.

Альберт повертел в руках визитку Рокко: на ней был указан в числе прочего адрес электронной почты. В девяностые Альберт уже пользовался электронной почтой, и ему понравился этот способ сообщения, хотя собственного адреса у него до сих пор не было. Он решил, что как только заведет электронную почту, то обязательно черкнет пару строк Рокко. На том и расстались, успев перед объявлением московского рейса перейти на «ты».

Добравшись наконец домой, Альберт начал потихоньку вживаться в изменившуюся до неузнаваемости действительность. Он поселился у родителей и для начала отправился на курсы вождения, чтобы получить права – частный извоз оставался универсальным резервным вариантом заработка, как и в советское время, – а затем и на компьютерные курсы, открытые в старом здании Академии наук. Окружающим казалось, что он ведет себя странновато. Он чувствовал себя то новорожденным, которому нужно научиться ходить, то существом с другой планеты, которое не всегда способно считывать коды землян. Освоив MS Office и Windows на курсах, он завел себе электронную почту и написал Рокко. Тот откликнулся немедленно: предложил Альберту как можно скорее вылететь на Сахалин, в город Чехов, где он, как выяснилось, работал директором по производству в крупном проекте. Оказывается, он горячо рекомендовал Альберта как отличного переводчика и уже сейчас его компания готова была предложить оклад, который выглядел привлекательнее, чем среднее предложение всех местных работодателей, с кем Альберт к тому времени успел встретиться. Разумеется, Альберт согласился.

* * *

Районы и времена года… Кэмден… Брикстон… Коулун… Монг-Кок… Эглинтон… Дандас… руа Асорес… Пантанелли… Монтесьепи… Тестаччо… Трастевере… Чехов… Осталось только чувство горечи, словно привкус железа во рту, словно затянувшийся сезон дождей на душе и терпеливое ожидание бесславного конца, очередного падения, соскальзывания в знакомую черную пропасть, на краю которой привык топтаться в последние месяцы вновь обретенной, отвоеванной свободы. Страх перед неизбывными бессонными ночами, так сильно похожими на кромешный, липкий мрак, молча притаившийся в бетонных лабиринтах душного перенаселенного острова. И восторг по утрам. Ощущение полноты жизни, лишь от того, что начинается еще один день, хотя бы еще один день, который можно прожить чистым. Каждый день учиться ходить и общаться, подобно новорожденной душе, вернувшейся с того света и хранящей все еще слишком живые воспоминания о мутном и гулком болезненном мареве в мозгах и о нескончаемых нашептываниях внутреннего ужаса в сердце ночи, даже теперь при ярком свете дня. Леха Бурят при встрече попятился и побледнел взаправду: «Вот уж кого никак не чаял увидеть живым». Оказывается, больше пары месяцев жизни они мне по внешним признакам не отводили. Сравнивали с другими, кого уже успели похоронить. Вот почему так много брали взаймы тогда пластинок и редких книг – боялись, пропадет зря добро, делили наследство при моей жизни. Слава богу, хоть «Closer» на виниле меня дождался, хотя слушать его тяжело. Новый город, новое начало, новые шансы сделать доброе дело. Когда ты топчешься, балансируешь на краю пропасти, ты не думаешь о шансах на новую жизнь, не мечтаешь о звездах с неба, нет, ты привыкаешь думать о том, как бы успеть сделать хоть что-нибудь хорошее перед тем, как начнешь скользить уже вниз, начать и завершить хоть одно мизерное доброе дело, чтобы все это было не зря, чтобы придать хоть толику смысла всему тому, через что прошел, почему-то или зачем-то до сих пор оставаясь живым, в отличие от тех других, от всех остальных.

Очень многое зависело теперь от нового рабочего места, содержательности труда, отношений в коллективе. Скольжение вниз может начаться в любой момент, ускоряясь по инерции, ведь порой достаточно лишь одной мелкой провокации. Люди все те же, а пожалуй, даже и похуже, и в конкурентной возне они постоянно провоцируют, сами не представляя себе, чем это для них может закончиться. Хотя ясно, кому будет хуже всех. Потеря работы, бессмысленность выживания в грязных коробках спальных микрорайонов, как же все это знакомо, это стремительное скатывание в бездонную пропасть, на этот раз безвозвратное.

Городок, затерянный среди дремучих лесов, на равнине Сахалинского острова, после восьмичасового перелета, суток в плацкартном вагоне и паромной переправы. Поиски съемной квартиры под шквальными порывами морского ветра, переход по краю города, обрывающегося за лесопосадкой, прорезающей жилые массивы двух микрорайонов наподобие центрального проспекта. Тусклый горизонт, рыжие холмы за болотами по ту сторону городской черты. Нырок в черноту подъезда, окурки и плевки, галерея пустых бутылок на первых этажах, как водится, не менее загаженные лестничные клетки по пути на девятый. Квартиры доступны только на последних этажах. Лифты нерабочие по умолчанию. Дома возводили строители из ГДР и ЧССР из чешских же материалов. Строительство было бесплатным, по бартеру – в обмен на поставки газа по «Дружбе». По мере устаревания и выхода техники из строя, соответствующих запасных частей после развала Союза здесь, на дальних форпостах СЭВ, просто не оказалось в наличии. Какая-то мягкая масса под левой ногой на ступенях, издающая храп. Не потревожить сон бомжа, сокрытого во мраке. Он осторожно переступает через тело. Последний этаж. Кажется, путник нашел пристанище… Хозяйка показывает нехитрую обстановку, комнату, кухню, заставленный пластиковыми баклажками санузел. Водопроводы разделили примерно ту же судьбу, что и лифты. Вода здесь бывает только холодная, ее пускают по часу в день, как правило с семи до восьми вечера, но бывают и изменения в графике. Необходимо караулить. В остальном все нормально…

Но этот ветер, он не прекращается и ночью, обдает холодом все тело, окончательно нарушает, калечит и без того хрупкий, уязвимый сон. Если проснулся до четырех утра – весь день насмарку, голова как в тисках, заложенные уши, кислородное голодание, одышка, тахикардия, едва подавляемая агрессия, дыхание бездны в затылок. Сколько таких дней еще выдержать, насколько хватит моих ограниченных сил?.. Перманентно перевозбужденная, израненная нервная система, в подсознании постоянно жаждущая искусственного и обезболивающего успокоения, дает сбои едва ли не каждую ночь… Надо, чтобы хватило – я же ведь должен был, раз уж на то пошло, завершить или начать что-то, успеть сказать слова, воплотить идеи. Самому себе должен, факту своего рождения и своего возрождения. Приучиться выживать в этом тошнотворном мире, стискивая зубы, когда становится невмоготу, и подавляя свои условные психические рефлексы. Когда порывы ненастья сдувают тебя с края обрыва, взять себя в руки и держаться за любую опору цепкой хваткой, сколько сможешь, даже на пределе, когда все твои мышцы ослабли и дрожат от перенапряжения, если только не хочешь снова помирать на скрипучей койке, задыхаясь от панической досады и отчаяния. Он осматривает рамы и балконную дверь, водит руками по стене. Так и есть. Ночной ветер с моря задувает сквозь огромную дыру между подоконником и плинтусом, заткнутую тряпками, играя осыпавшейся штукатуркой на балконном полу и буквально вырывая из плоти здания новые куски, обнажая его остов. Этот дом разлагается заживо.

На следующий день Альберт натаскал цемента и песка в ведрах, одолжил у местных строителей мастерок, намешал раствор. В течение одного вечера он смог заделать эту брешь. Это было необходимо, чтобы повысить свои шансы в борьбе с хронической бессонницей. В принципе, подумалось, многие проблемы были бы, наверное, решаемы в таком конструктивном ключе, но в настроениях вокруг царила какая-то апатия, изредка прерываемая приступами жажды наживы. Этот сонный городок производил миллионы для колонизаторов, и потенциальные считаные рубли в будущем для всей остальной страны, и подбирать звенящие копейки, сыпавшиеся с перегруженного обоза, здесь рано или поздно доводилось чуть ли не всей области. «Хорошо, что у меня есть пара дней на то, чтобы обжиться», – подумал он. Будет здорово, если сегодня удастся нормально поспать, ведь завтра уже на работу – к итальянцу, с которым разговорился в стамбульском аэропорту, во время стыковки рейса из Фьюмичино в Шереметьево.

* * *

Городок Чехов, с населением около тридцати тысяч человек, пережил несколько периодов экономического бума. В начале восьмидесятых годов неподалеку от поселка – точнее нескольких деревянных срубов – пропахшие дымом костров бородатые геологи обнаружили большую нефть и большой газ. Нефть залегала от девона до пермского слоя, для которого будет позже разработана отдельная буровая программа. Над нефтью покоилась оторочка из наиболее тяжелых фракций газового конденсата, поверх которой клокотала гигантская подушка из триллиона кубометров природного газа. Всё это богатство было разбито на два блока между сушей и шельфом. И всё было бы хорошо, если бы у России после распада СССР хватало финансовых и интеллектуальных ресурсов, а также новейших технологий для самостоятельного извлечения всех этих углеводородных сокровищ для продажи на мировых рынках. Но в середине девяностых российское правительство уступило права на разработку месторождения «Сахалин-10» консорциуму из двух известных компаний – бельгийской «Схелп» и итальянской «КАНИ», победившим на всемирном тендере. Судя по тексту Соглашения о разделе продукции, подписанного почему-то в Вашингтоне, округ Колумбия, условия, выставленные победителями тендера, особо не обсуждались и не оспаривались, никто, так сказать, не торговался. Цены на нефть были зафиксированы по текущим на тот момент прогнозным ценам справочного сорта «Брент», которые тогда колебались между восемью и девятью долларами за баррель. Средняя ставка восемь с половиной показалась всем вполне справедливой и приемлемой. Одному только «Газпрому» удалось отдельно оговорить совещательный механизм регулярного рассмотрения скидок на газ, который планировалось поставлять на строящийся Амурский ГПЗ, а также в магистральный газопровод до японской Ниигаты. Пока что большая часть газа закачивалась обратно в пласт для поддержания давления, и лишь небольшие объемы топливного газа после подготовки поставлялись во Владивосток.

Рокко занимал должность директора по производству, но действовал и как заместитель генерального директора предприятия, приехавшего из Бельгии. Через три года они должны были поменяться, и на его место должен был заступить бельгиец, когда совместное предприятие возглавит итальянец. Таким образом компании-операторы, выкупившие по пятьдесят процентов контрольного пакета, поддерживали баланс собственных интересов.

После работы Альберт поехал с Рокко в местный паб «Ольстер», где проводилась вечеринка метрологической службы, отмечавшей профессиональный День метрологии, который Рокко почему-то упорно называл «праздником метра». Впрочем, после политкорректного отчеканивания краткого приветствия во здравие, он умело скрылся, в то время как Альберт остался тянуть пенистое пиво в компании операторов технологических установок и полевых слесарей. Они разговорились о внедряемой на месторождении автоматизации, и Альберт, слово за слово, поделился собственным опытом, рассказав им о конвейерной работе на западной мебельной фабрике, где ему не так давно довелось гнуть спину. Например, про чудо-пилу, которая сама вырезала столы различной формы – надо было только задавать программу и правильно расставлять присоски, после чего оставалось только выгружать на нее одну за другой доски из штабелей, выточенных на соседнем станке. И так день-деньской. Операторы историям подивились, привыкнув видеть в нем офисного работника, помощника большого начальника. Они тоже рассказали ему о своей работе, в частности – о самых несусветных несуразностях, которые им доводилось наблюдать на своих рабочих участках. «Сахалин-10» отличался высокой степенью автоматизации, и, с одной стороны, все эти КИПиА, АСУ, РСУ, ПАЗ и ПиГ[3] предельно облегчали задачи управления комплексами технологического оборудования. С другой – далеко не всегда системы использовались рационально. Лед был растоплен. Альберт вспомнил между делом об итальянском социалисте Панцьери, который считал, что сама логика технических усовершенствований в области автоматизации подталкивает ассоциированных производителей к рабочему контролю над производством, тем самым приближая наступление реального социализма. На удивление, теория о возможности перехода к социализму через рабочий контроль не на шутку заинтересовала всех присутствующих, и кто-то даже спросил, есть ли у Альберта работы этого Панцьери, чтобы почитать. Работы у Альберта были – недавно он получил бандероль со старинными журналами «Красные тетради» от своего друга Пьеро, но, к сожалению, только на итальянском. Тогда они сговорились, что в следующую среду ребята заглянут к Альберту вечерком и он сможет им почитать статьи из этих журналов или хотя бы пересказать их содержание.

Рабочий контроль

Как это ни странно прозвучит, начал свой рассказ Альберт, но эксперименты с рабочим контролем начались еще в марионеточной республике Сало, при Муссолини. Фашисты попытались, на закате своей истории, реализовать концепцию «третьего пути» корпоративного государства через так называемую «социализацию экономики» путем создания «советов управления предприятиями», в которые входили как представители собственников предприятий, так и делегаты от трудовых коллективов. Практической разработкой данной организационной формы занялся Никола Бомбаччи, коммунист, добровольно присоединившийся к режиму Сало в качестве советника дуче. За основу он взял планы Вольной территории Гуляйпольского повстанческого района 1919–1920 годов, а также опыт организации цеховых Внутренних комиссий в Турине под идейным руководством Антонио Грамши того же времени. В первом случае махновская армия лишь декларировала общие принципы власти «вольных трудовых советов крестьян и рабочих» на подконтрольной территории, которые ей помешала осуществить Гражданская война. Во втором случае движение вылилось в захваты фабрик рабочими в период «красного двухлетия» и было подавлено не без участия самих фашистов. Теперь же возрождение советов было призвано обеспечить гармонизацию функционирования национальной экономики сначала в условиях военного времени, затем в условиях переходного периода, когда еще только решалось, в чей лагерь попадет Италия, западный или восточный. Фактически советы управления предприятиями остались единственной организационно-правовой формой старого режима, которую антифашистская коалиция решила сохранить при приемке-передаче государственной власти и контроля над суверенитетом, заменив фашистских функционеров в советах бывшими партизанами. У Бомбаччи, повешенного партизанами, эстафету принял Родольфо Моранди, министр промышленности от социалистов, составивший проект закона о советах управления предприятиями. Закон принят не был, но благодаря Моранди право работников на «участие в управлении предприятием» было закреплено в статье 46 итальянской конституции. Центральная роль советов в экономике, таким образом, сохранялась вплоть до победы христианской демократии над блоком коммунистов и социалистов в сорок восьмом году. За первые пять лет после установления Первой республики рационализированные процессы, введенные на системообразующих предприятиях, вроде ФИАТа или Оливетти, привели к выработке максимальных норм прибыли, заложив основы тридцатилетнего процветания. Как результат, в пятьдесят четвертом году их собственники начали инвестировать крупные денежные средства в модернизацию технологических линий и автоматизацию рабочих процессов для дальнейшего повышения получаемой ими относительной прибавочной стоимости. Это привело не только к утрате позиций старой гвардии квалифицированных коммунистов из профсоюза металлургов, входивших в обескровленные внутренние комиссии, но и к наплыву молодых, неквалифицированных, но по-своему боевых «массовых рабочих», к которым и принадлежал Пьеро, друг Альберта. В то время ФИАТ утверждался на европейском и мировом рынках, выйдя на второе место по объемам производства после «Фольксвагена», и в то же время сохранял функции центра капиталистической власти в Италии, на который ориентировались все экономические и политические силы страны. Например, бурное строительство автодорог или рост производства резины для покрышек «Пирелли» в эти годы происходили исключительно благодаря феноменальному росту производительности ФИАТа, точно так же, как предпринятое государством снижение цен на бензин и транспортных налогов. Однако в сферах образования или строительства жилья Италия отставала от других развитых стран. Так что рабочую молодежь Турина совершенно не устраивала отведенная ей роль винтиков и шестеренок безупречной машины ФИАТа. Несмотря на возможность ездить на танцы на собственных малолитражках, молодые люди чувствовали в те годы неудовлетворенность сложившимся образом жизни.

Ставшие известными планы металлургических компаний об увеличении рабочей недели до 52 часов вызвали массовые забастовки по всей Северо-Западной Италии. В считаные дни огромный коллектив ФИАТа, с его подавляющим большинством «массовых рабочих», неквалифицированных и молодых, не состоявших ни в профсоюзах, ни в левых партиях, непостижимым для стороннего наблюдателя образом оказался хорошо подготовленным к забастовке. Во время голосования, проведенного внутренними комиссиями в цехах, до девяноста процентов рабочих, включая всю молодежь с годом или двумя рабочего стажа, высказались за проведение стачки. Узнав об этом, руководство компании отозвало планы увеличения рабочей недели. У масс прорезался голос. В итоге профсоюз металлургов так и не организовал забастовку, но рабочая молодежь, без особых усилий заставившая работодателя изменить бизнес-стратегию, продемонстрировала колоссальный протестный потенциал. Более того, выяснилось, что против забастовки активнее всего выступали как раз члены профсоюза и компартии, потому что у их лидеров были для этого свои причины. Именно тогда социологи из зарождавшегося автономистского движения обнаружили в «массовых рабочих», вроде Пьеро, революционную субъектность и начали призывать их к систематическому неповиновению и осознанной борьбе с работодателем за власть над фабрикой. В этом случае социализм из программы отдаленного будущего вдруг становился реальностью. Молодые южане, никогда не читавшие ни Маркса, ни Ленина, выказывали неподдельную классовую сознательность, порожденную самой модернизацией капитализма.

Автоматизация, обобщая коллективный труд, укрепляя сотрудничество между рабочими, повышая их общую производительную мощность, в то же время следуя законам динамики самовозрастающей стоимости, превратила их в одушевленные придатки сборочного конвейера, фабричного деспотизма машин. Но именно этот бессмысленный и монотонный труд, согласно автономистским социологам, самой своей бессодержательностью должен был вызвать мотивированную реакцию «массовых рабочих» – протест и осмысленную борьбу за политическую власть над фабрикой, а затем и над всем обществом. Это было бы естественно, считали они. Раньеро Панцьери, ученик и неформальный преемник идейного наследия Моранди, призывал рабочую молодежь изучать рационализм новых технологий ради возможности немедленно приступить к «социалистическому использованию машинных средств производства». Такое «социалистическое использование» стало бы возможным только через механизмы рабочего контроля над производством. Впрочем, он не предлагал возвращаться к советам управления предприятиями, как в послевоенные годы, потому что в них функция рабочего контроля была подчинена «коллаборационистским» целям восстановления национального государства и электоральным нуждам партий антифашистской коалиции. На текущем витке развития рабочий контроль над использованием сложного технического оборудования, по мнению Панцьери, мог стать наиболее рациональным практическим способом перехода к социализму на самих предприятиях, здесь и сейчас, в отличие от нереалистичных программ введения в Италии плановой экономики сверху, после казавшейся несбыточной победы ИКП или ИСП[4] на выборах. В этом смысле, не будучи суррогатом завоевания политической власти, рабочий контроль мог бы стать максимальным выражением переходного этапа, средством давления на капиталистическое государство, залогом автономии пролетариата в рамках существующей системы, пусть сначала в условиях двоевластия, как в предреволюционной России, но с неизбежной перспективой дальнейшего решительного установления социализма во всем обществе.

На это слушатели реагируют весьма оживленно. Выясняется, что Михась, как и Данила, как и Никитос, в общем, все эти операторы без исключения на недавних досрочных выборах голосовали за КПРФ, не сомневались в фактической победе своего кандидата и верили его словам о нарушениях в ходе голосования в очередной раз, как в девяносто шестом. Победа и. о. президента Путина стала для них новым крушением надежд. И то, что кто-то в практически аналогичной ситуации Италии шестидесятых годов пришел к обоснованной гипотезе о возможности строить социализм самим, своими руками, не дожидаясь, когда на выборах победит партия, задело их за живое, можно сказать, потрясло их воображение. Тем более, что в нашем случае социализм требовалось лишь вернуть большей части общества, поминающей его добром, а не создавать с нуля, среди врагов.

«Когда во Франции наступил знаменитый май шестьдесят восьмого, – любил приговаривать Джиджи, поплевав на руки и хватаясь за черенок лопаты, – у нас в Италии ему исполнилось уже десять лет…» Те же самые фашисты из прошлого, функционеры Сало слетались, как коршуны, в Геную, славный город Сопротивления… Однажды утром я проснулся и обнаружил оккупантов… В городе, получившем медаль за восстание против фашистского режима… Старый сенатор Умберто Террачини назвал это оплеухой… Тысячи человек вышли на улицу XX сентября, слишком свежей была память… Незажившие раны, загнанные в угол подранки… Портовые рабочие, кораблестроители первыми лезут в драку с полицией… Прощай, красавица, прощай, прощай… На съезд прибыл и Карло Базиле, бывший префект города при Сало – а ведь он собственноручно подписывал указы об отправке сотен человек в концлагеря Германии!.. Мы привезем сотни уличных бойцов из Рима… Рим – «черный» город, всегда был и будет… Социальные центры там взлетают на воздух… «Они горят!..» – «Кто?..» – «Полицейские машины…» – «Где?..» Прямо возле центрального фонтана на площади Де Феррари… А это кто в фонтане барахтается?.. Ба! Да это же командир ихнего ОМОНа… Он не пытается выбраться, знает, будет хуже… О партизан, веди меня отсюда… Возвышается над ними с огнетушителем, в красно-желтой футболке, уличный боец из Рима… Карло Джулиани… Э-э-м-м, зачем ты здесь, сорок лет назад?!. А, ну ладно, реинкарнация… И возвращается ветер на круги своя… Я чувствую, готов на смерть… Раздаются выстрелы, как и сорок лет спустя, почти на том же месте… Прощай, красавица, прощай, прощай… Нет, в тот раз только один раненый был… Вот в Риме убили полицейского… У ворот Сан-Паоло… Если ты работаешь полицейским, которому приказали арестовать меня, ты можешь отказаться, тебе не обязательно выполнять приказ…

Когда ребята снова собрались у Альберта ровно через неделю, он рассказал им о дальнейшем развитии идей автономистского марксизма Марио Тронти, работавшего с Панцьери в редакции «Красных тетрадей». Разделяя теорию о необходимости политического самоуправления рабочего класса внутри капиталистического государства, в условиях фактического двоевластия, Тронти пришел к парадоксальному выводу о том, что сама модернизация капиталистического производства была вызвана классовой борьбой прошлых лет. С тех пор как пролетариат вышел на площадь Бастилии в июне 1848 года со словами «Свобода или смерть!» и начал сооружать баррикады, он стал главной движущей силой истории и уже никогда не переставал быть ею. Все видоизменения производственных сил, все процессы развития капитализма лишь следовали за борьбой рабочих и были ее непосредственными последствиями, а не наоборот, как это принято считать в историософии господствующего строя. «Вначале была классовая борьба» – Тронти назвал это свое утверждение научным тезисом и посвятил десятилетия своей жизни его отстаиванию, во всяком случае, до тех пор, пока не прошел в сенаторы от демократов. Сокращение рабочего дня или повышение заработной платы никогда не были самоцелью этой борьбы. Маркс предвидел, что с ростом капитала могут расти номинальная и реальная зарплата рабочих, но предупреждал, что вместе с ней будут расти и социальная пропасть между классами, и власть капитала над трудом. Поэтому стратегической целью борьбы рабочих всегда было подчинение производственных процессов общественным силам, иными словами – социализм на деле. У этой борьбы были свои приливы и отливы, говорил Тронти, но она всегда влияла на тот или иной выбор капитала, как хорошо организованной политической силы. Следствием таких вынужденных мер, вызванных борьбой рабочих, как правило, было усиление органической власти капитала, направленное на дальнейшую интеграцию пролетариата, его переваривание и усвоение. С другой стороны, этот вынужденный социальный реформизм мог быть использован пролетариатом до логического итога и отброшен в момент обострения противоречий ради качественного скачка к революции. Это было вопросом тактики. Тронти уверял, что сегодня стратегическая инициатива принадлежала уже не партиям, как сознательному авангарду, а всей компактной социальной массе рабочего класса, достигшего, параллельно с эволюцией капитализма, высокой степени исторической зрелости. Так сложилось в ходе исторического процесса, что связь между классом и партией (как и в нашем случае с КПРФ) оказалась разорванной по вполне очевидным причинам. Но в то же время отсутствие решительно действующей политической партии открывало широкое поле для новых форм автономной борьбы самих трудящихся, творческого подхода к неподчинению, организованному бездействию или снижению производительности через т. н. «итальянскую забастовку», политическому бойкоту и т. п., вплоть до захвата предприятий и самоуправления.

У нас в Турине тоже было весело и жарко… Пьеро обмакивает кирпич в воду перед тем, как положить его на слой раствора… Мы прорывались к казармам карабинеров… Иногда они взлетают на воздух… Кто, ты думаешь, встал у нас на дороге?.. Дружинники из сталинистского профсоюза… Стеной стояли за мусоров… Тольятти позвонил из Москвы… В «Нью-Йорк Таймс» его обозвали поджигателем Италии… Съездил к Хрущеву и Брежневу за инструкциями по организации уличных беспорядков, ага… О да, мой Каганович!. Приказывайте, мой Каганович… Разумеется, это нам из Кремля приказали бузить, разве что не вооружили атомными пушками… Рука Москвы, она длинная и вездесущая, это все и так знали… Еще вы там детей ели, слыхали мы, американцы сообщали… Альберто, ты когда-нибудь пробовал тушеного ребенка с артишоками?.. Думаю, сегодня мы достроим эту стену вокруг монастырского виноградника… В июне должны были продлить общенациональный колдоговор с металлургами… Мы добивались 40-часовой недели и повышения зарплат… Если ты работаешь на фабрике, ты можешь отбросить разводной ключ – внутренний саботаж, бей их, где им больно… В Милане «Альфа-Ромео» и «Сименс» бастовали вместе, вышли из цехов на улицы…

Сепаратные переговоры с работодателями… Когда желтые профсоюзы подписали их условия, на ФИАТе начался сущий ад и интифада… Десятки тысяч шли на площадь Статуте, чтобы плюнуть им в лица… Полиция, видать, вспомнила позапрошлый год… Три дня и три ночи непрекращающихся потасовок и всеобщего винта… Они врезались в наши баррикады с разгона на джипах… Не только на площади, по всей территории ФИАТа… Мне в темноте разбили голову прикладом… И все, кто будет проходить мимо, скажут: «Какой красивый цветок!..» Никогда еще таких беспорядков не было после войны… Подумать только, это было лишь слабое эхо красного двухлетия… Аресты, процессы, увольнения… Панцьери тогда сказал: «Это приезжие из Неаполя бросались камнями…» Вырождение рабочего протеста… Главное, он здесь ни при чем!.. Пробуждение святой канальи… Туринские теддибойз в полосатых майках… Провокаторы и фашисты… Тронти аплодировал классовым хулиганам… Обозвал его гегельянцем… Раскол, непримиримые противоречия, расставание… А Тони Негри хотел дружить с обоими… Мы пикетировали ворота головного завода Мирафьори… Одиннадцать лет спустя мы захватили этот завод на трое суток, двенадцать входных ворот, километры заборов… Требования были все теми же – сорокачасовая неделя, повышение зарплат…

Тема оказалась настолько интересной, а дискуссии настолько оживленными, что они решили собираться у Альберта каждую неделю, по средам. Приходили парни и девушки из самых разных отделов предприятия и подрядных организаций. Альберт готовил на всю толпу макароны, как правило «карбонару» или «альо-ольо», ребята приносили водку. Иногда, когда все расходились, какая-нибудь из девушек оставалась с Альбертом на ночь. Никто точно не знает, продолжали ли они обсуждать дальше марксизм-ленинизм, или репетировали шепотом пение «Интернационала», как Альберт отшучивался на работе. По сонному Чехову расползались слухи о тайном клубе марксистов и о немыслимом сексуальном аппетите Альберта.

Идея захвата операторной, установок подготовки газа и других узловых объектов месторождения вызревала как-то сама собой. Внешние события повлияли на зарождение этой мысли не меньше, чем обсуждение отвлеченных теорий. Не так давно бельгийские узкопрофильные эксперты по технике безопасности убедили Совместный комитет управления, в который с российской стороны входил глава администрации Чеховского района, в абсолютной необходимости покупки новейших противопожарных систем. Эти системы соответствовали последней версии Британского стандарта пожарной безопасности, и дальнейшее выполнение буровых работ без их применения было отнесено к высокой категории производственных рисков с потенциалом миллиардного ущерба. После доставки новейших бельгийских датчиков обнаружения пожара и утечек газа, насосов и систем пожаротушения от дружественной фирмы на сумму десять миллионов долларов выяснилось, что они не могут быть развернуты на скважинах месторождения «Сахалин-10» по причинам технической несовместимости программного обеспечения. Теперь доставленное оборудование было опечатано на складе без каких-либо перспектив дальнейшего использования. Буровые операции продолжались в штатном режиме, с использованием действующего советского оборудования и систем безопасности. В то же время было уже достоверно известно, у кого после данной сделки появился новый внедорожник, а у кого – домик на Кипре. Пикантности ситуации добавляло то, что расходы на противопожарные системы относились по СРП к категории возмещаемых затрат, то есть Россия осталась за них еще и должна инвесторам, которые взимали все такие долги в виде удержаний из выручки предприятия. На самом деле, к таким возмещаемым затратам относилось очень многое – от доставляемой с Запада бутилированной воды для стирки белья до расходных материалов вплоть до гвоздей и гаек. Местные уже давно поняли, что по размаху махинаций западные инвесторы оставили далеко позади мелкий распил госбюджета коррумпированными российскими чиновниками, казавшимися на их гангстерском фоне детсадовскими проказниками. Неудивительно, что теперь консорциум намеренно утраивал общую смету затрат по контракту, стремясь высосать из проекта втрое больше. Теперь многим местным рабочим казалось, что свежая идея взять все в свои руки становилась единственным разумным выходом. Из растущего числа гостей Альберта потихоньку начало выделяться ядро сторонников захвата предприятия, которые стали собираться по вторникам, со всеми надлежащими мерами предосторожности, для обсуждения конкретных возможностей и планов. Рабочая автономная национализация проекта «Сахалин-10» могла бы стать актом восстановления справедливости снизу.

Всех иностранных менеджеров предполагалось каким-то образом заблокировать в жилом городке, вдобавок к сооружению баррикад на заводских КПП. Были добыты детальные чертежи и схемы технологических процессов, тщательно скопированы и систематизированы руководства по эксплуатации установок, распределены возможные роли, но пока не хватало единомышленников для полноценного управления всем производственным циклом, «вторничного» ядра для этих целей явно не хватило бы. Кроме того, оставались кое-какие сомнения насчет возможностей сбыта продукции. Присутствовал риск затоварки резервуарного парка и вынужденной остановки всего месторождения уже на вторую неделю после захвата. Пока решались технические вопросы, тема самой возможности социализации производства постепенно просачивалась из вторников в среды, они обсуждались на общих собраниях, где бывало много новичков, а то и просто случайных людей. Именно кто-то из таких, в сущности, посторонних ребят, впервые поднял вопрос о налаживании связей с рабочими из других регионов и промышленных отраслей России. Альберт задумался. В самом деле, были ли шансы устойчивого и долгосрочного успеха у такой радикальной инициативы в данном конкретном месте, без аналогичных действий трудовых коллективов предприятий из других областей и городов? Ведь даже если благополучно наладить самодостаточный цикл производства и распределения товаров и прибылей здесь в Чехове, это может лишиться смысла, когда во всей остальной России все будет оставаться по-прежнему.

Простой поиск единомышленников в «Яндексе», в котором якобы «найдется все!», дал неожиданные результаты. В Москве полным ходом шло формирование всероссийской сетевой организации сторонников автономистского марксизма. После обсуждения этой новости в одну из последних сред перед первым отпуском Альберта он был предсказуемо избран делегатом от чеховской группы с императивным мандатом на учредительный съезд организации «Автономная сеть» в Подмосковье.

Автономная сеть

С первыми единомышленниками он знакомится уже на перроне станции Химки, где они его встречают. Это Свинтус, типичный нефор с Кубани в черной бейсболке и с длинным хайром, убранным в понитейл, деловитый и расторопный агитатор; ростовчанин Ленька Трубачев, коротко стриженный юноша с пивным животиком и татуировками на руках – все какие-то красные стрелки да топоры; и Диана из Ярославля, очень, пожалуй даже чересчур, серьезная девушка невзрачной наружности, предпочитающая откликаться на «товарища Диму» или по-дружески на «Димку».

Хожеными тропами, под трели пернатых, они, негромко переговариваясь, углубляются в Химкинский лес, где уже разбит лагерь – тут и там расставлены палатки, дымятся котелки, люди выбирают места на опушке, устраиваются поудобнее, знакомятся, завязывают беседы. Ленька интересуется у него, есть ли на Сахалине скинхеды, Альберт не знает. Разве он националист? Ленька, запрокинув голову, хохочет. Нет, конечно. И выдает Альберту краткую историческую справку об интернациональных и межрасовых корнях пролетарской субкультуры скинхедов. Бритоголовых неонацистов, присвоивших себе внешний вид и атрибутику движения, он называет бонхедами, или просто бонами. У костерка Леня знакомит его со своим старшим соратником, Васей Чугуном. Это среднего роста, крепко сбитый молодой человек с внимательным взглядом, довольно общительный и прошаренный в марксизме-ленинизме. На груди у него значок «Лицо кавказской национальности». Альберт интересуется, зачем он его носит, ведь на кавказца он особо не похож. Вася объясняет, что он это делает из солидарности с кавказскими народами, которые сейчас, после Второй чеченской войны, превратились в преследуемое этническое меньшинство. По всей России их подозревают, останавливают, обыскивают, кошмарят в госучреждениях. Такие значки служат чем-то вроде желтой звезды Давида, добровольно нашитой на грудь в условиях латентного нацизма. Судя по тому, как вокруг него кучкуются остальные коротко стриженные парни, он пользуется у них особым авторитетом. В принципе, он среди них самый старший, за исключением Ворона из Новороссийска, про которого Свинтус по секрету рассказывает, что на самом деле тот решил стать скинхедом только из-за того, что начал терять волосы на макушке. Лишь годы спустя Альберт поймет, что все эти ребята тогда готовились выйти, вслед за рэперами из легендарного Клана Белого дыма, на тропу беспощадной уличной войны со своими идеологическими оппонентами. Эта война еще изойдет кровавой пеной на улицах российских городов в конце десятилетия.

Подходит высокий и нарочито неброско одетый Ларс из датской Христиании. Ему интересно узнать побольше о чеховской группе. Он уже давно живет и работает в Москве и стал одним из первых инициаторов всероссийского объединения усилий всех последователей «Рабочей автономии». Чуть позже к ним присоединяются Дима Саблин с Раджем из Нижнего Новгорода. Их группа сделала самый большой вклад в разработку организационных принципов и манифеста новой организации. Надо сказать, что людей из самых разных регионов России собралось довольно много, и кворум, требующийся для Первого учредительного съезда АС, налицо. Присутствие Эльдара, сочувствующего анархо-индивидуалиста из Казахстана, и бразильца Орланду, оператора с одной из морских платформ «Петро-брас», придает съезду международный статус. Когда начинается обсуждение, они рассаживаются в круг. Альберт вглядывается в их свежие лица: в среднем все достаточно молоды, но все родились в СССР. Годы шоковой терапии поселили в них стойкое отвращение к капитализму, хотя они и не склонны слишком уж приукрашивать советское время. Все сходятся во мнении, что подлинный социализм был бы наилучшим возможным общественным строем, но с учетом исторического опыта жизненно важно избежать прошлых ошибок и вырождения. Предстоит кропотливая теоретическая и практическая работа по изменению мира к лучшему, и они к ней готовы. Ларс, как один из главных организаторов, первым берет слово и предлагает ввести определенный регламент по времени, очередности и тематике выступлений.

– А почему мы должны слушать какого-то шведа? – слышится вдруг недовольный голос.

Все оборачиваются. Высказывание принадлежит Роману, известному бомбисту, который из чувства социального протеста в девяностые взрывал двери силовых госучреждений. Он лишь недавно освободился из тюрьмы, где отсидел за терроризм, и, разумеется, там от его молодого организма силовики, что называется, живого места не оставили. Проблемы с неустойчивостью настроения тоже никуда не делись. Из того, что Альберт успел краем уха услышать, он понял, что многие здесь, включая Ларса, не хотели бы видеть его на съезде. Настоял Дима Саблин, они приехали в одном вагоне. Впрочем, с утра Роман довольно мирно употреблял на завалинке вермут «Мартина» в компании Эльдара и никому не досаждал. Ларс предлагает разделить участников съезда на пьющих и трезвенников, потому что им будет трудно понять друг друга и договориться.

После недолгих споров Роман с Эльдаром отходят к соседнему костерку. К ним присоединяется Митяй, бородатый анархо-синдикалист в тельняшке, персонаж, известный в первую очередь тем, что во время защиты Белого дома в одиночку устроил поножовщину и разогнал навалившихся на него баркашовцев. Какое-то время они мирно пьют бормотуху, но уже через полчаса их нетрезвые голоса снова мешают собравшимся, заглушая очередное выступление. Роман все припоминает Митяю, как он сам и все его товарищи, вся его организация благополучно забыли о нем, пока он чалился за решеткой, мотал срок за прямое действие. Митяй запальчиво отвечает срывающимся голосом, что у того «просто старое говно вскипело». Страсти бурлят. Роман встает, за ним поднимается и Митяй, вскакивает Эльдар.

– Пацаны, кто из вас первым другого ушатает, того ударю я, – раздается его голос.

Оба недоуменно пялятся на Эльдара, потом Митяй отмахивается: «Да не нужно мне тут с вами драться» и первым усаживается обратно на землю. Постепенно успокаиваясь, они продолжают выпивать молча, теперь уже до полной отключки.

Тем временем обсуждение оргпринципов и Манифеста близится к логическому завершению. Свинтус придает особое значение последнему пункту ОП, сформулированному на ходу, во время дебатов.

– Понимаете, вся суть автономии как раз в этом, – объясняет он свою позицию. – Любой человек в любой глубинке должен получить надежду на то, что может сделать весомый вклад, совершить осмысленное действие, не дожидаясь формирования крупных организаций или исторических потрясений. Мы должны взорвать будни. Сопротивляться капитализму – значит жить ярко!

В принципе все согласны, но каждый хочет добавить что-нибудь свое, сообща они стараются вырезать лишнее, сохранить ценное. Наконец, Дима Саблин зачитывает заключительный пункт:

– Издание и распространение газеты, создание профсоюза, организация сквота, коммуны, альтернативного информцентра или участие в забастовке, антифашистской борьбе, лагере протеста, организация митинга, пикета или рок-концерта.

Принято единогласно. В целом нижегородская группа Димы Саблина по-настоящему досконально разработала и подготовила проект организационных принципов и устава новой организации, «Автономной сети», который представляет собой довольно успешную попытку позиционироваться в изменившихся реалиях в полном соответствии с классическими наработками и умозаключениями автономистского марксизма. То есть теоретический старт для массовой всесоюзной организации очень хорош. В принципе, все поддерживают проект, лишь по паре отдельных пунктов были какие-то зацепки, предоставлявшие широкие возможности любителям поразглагольствовать, словно в мини-парламенте. На Альберта вдруг накатывает странная апатия. Он лишь отрешенно, вполуха, следит за происходящим. Но в какой-то момент он осознает, что все смотрят на него и что, видимо, настала его очередь высказываться. Откашлявшись, он предпринимает попытку выразить первое, что приходит на ум:

– Камрады, у меня лишь пара мыслей по этому поводу. На мой взгляд, неоправданно большое внимание уделяется авторитарному режиму в нашей стране. Если учесть, что мы выступаем против капиталистической власти вообще, то этот сиюминутный уклон, по-моему, лишает нас стратегической ясности. Дело в том, что та форма государственного капитализма, что более или менее уверенно установилась в России с начала нулевых, как раз представляет собой слабое звено в общей цепи, в органической текстуре глобального капитала. Выступая исключительно против авторитаризма этого режима, мы рискуем слиться с либеральной оппозицией и растратить все силы, косвенно работая на нашего главного врага, гораздо более опасного и коварного.

– В целом я разделяю это мнение, – неожиданно поддерживает его Ларс посреди общего молчания, – но было бы интересно узнать, каково стратегическое видение самого Альберта.

– Мне кажется, что нам необходимо выстраивать сплоченную организацию единомышленников и добиваться теоретической ясности и конкретного единства действия, занимаясь конструктивной работой на местах. В критический момент, когда правящие классы США полностью утратят способность контролировать мир и система начнет повсеместно давать трещины – а это рано или поздно произойдет, возможно, даже раньше, чем мы обычно думаем, – мы должны будем быть готовы взять ситуацию в свои руки, как единая централизованная организация. В первую очередь производство и распределение, само собой. Ведь именно мы, люди, отрицающие эксплуатацию человека человеком, способны наладить их на справедливой основе. Мы, и никто другой!

Наступает минутная пауза, гробовой тишиной повисающая в экологически чистом и по-осеннему прозрачном воздухе химкинского леса. Потом раздаются первые отклики в виде разрозненных выкриков.

– Это анархо-синдикализм!

– Этому не бывать!

– В децентрализации не только главная слабость, но и главная сила движения автономии!

– Что ж, – отвечает он, ухмыляясь. – Я высказался. Прения вновь возвращаются в свою колею, и он уже не сильно напрягается, пытаясь уследить за ними. Когда обсуждается избрание Межсовещательного консилиума, высшего органа АС на период между съездами, Дима Саблин неожиданно произносит:

– Предлагаю кандидатуру Альберта. – И все присутствующие поднимают руки. – Единогласно.

После голосования Альберта просят помочь с переводом выступления Орланду, которому передают слово. Бразилец сначала рассказывает о некоторых особенностях захвата капиталистической недвижимости в его родном городе Рио-де-Жанейро. Одним из основных завоеваний бразильского народа после отмены военной диктатуры в восьмидесятых стало закрепленное в конституции право всех безземельных граждан проживать в оставленных зданиях, за владельцами которых числится налоговая задолженность. Поэтому, если вы когда-нибудь захотите посетить сквот в Рио, вы удивитесь, как сильно он отличается внешне от европейских. На деле это целые небоскребы, высотные здания, занятые коллективами безземельных и бездомных семей. Сам Орланду три года прожил в одном двенадцатиэтажном здании в самом центре Рио-де-Жанейро, в окружении штаб-квартир крупнейших корпораций, бизнес-центров, модных баров и гламурных ресторанов. Он жил там добровольно, чтобы координировать захват здания, ремонтные работы, расселение пятидесяти шести семей по этажам, сопротивление полиции. Свои конституционные права коллективу приходилось отстаивать под дулами казенных дробовиков. Орланду очень высоко отзывался о динамике роста политического классового сознания среди оккупантов высотки, с которыми он работал эти три года. Фактически, ему удалось создать низовую автономистскую организацию в самом центре Рио. В настоящее время Орланду устроился оператором на шельфе морского месторождения Намораду. Он основал там дискуссионный кружок из сотрудников, который регулярно собирался в той оккупированной высотке для обсуждения автономистского марксизма во время отдыхающих смен. Они пришли, в частности, к выводу, что с наступлением этапа реального подчинения труда капиталом после Второй мировой войны базовой отраслью для нового цикла накопления стала нефтегазовая промышленность. Этап реального господства, описанный Марксом в VI неопубликованной главе «Капитала»[5], кстати, практически полностью совпадал с описанием «Империи» у Негри или «биополитического общества контроля» Фуко. Поэтому Орланду считает авангардом нового глобального пролетариата именно нефтяников и газовиков. Он отдает должное той роли, которую Тони Негри отводит работникам информационных технологий и сервисного сектора, но считает, что именно нефтяники способны, как никто другой, парализовать нервные узлы глобального рынка, чтобы оказать необходимое воздействие на принятие обществом ключевых стран мира решительных мер для внедрения социалистической экономики. Впрочем, добавляет Альберт от себя, и в нефтегазовой отрасли роль программистов может оказаться решающей, благодаря повсеместной оцифровке процессов добычи углеводородного сырья – сотрудники IT-отделов нефтегазовых корпораций в наше время способны, при желании, парализовать работу любого месторождения мира.

Выступление Орланду очень яркое и запоминается всем. Он не вступает в «Автономную сеть», потому что на данном этапе в этом нет смысла, но они договариваются поддерживать неформальные дружеские контакты. Альберт подписывает с Орланду меморандум о взаимопонимании между чеховской группой и автономистским ядром компании «Петробрас». Основной целью документа названо развитие межконтинентального сотрудничества, включая поиск контактов в других странах, для создания авангардной сети с прицелом на координируемые действия против мирового капитала. В свете недавнего прогноза Goldman Sachs о первостепенной экономической роли стран БРИК в новом веке в качестве важнейшей задачи заявляется налаживание связей с единомышленниками среди нефтедобытчиков Китая и нефтепереработчиков Индии. Разумеется, они осознают, что все это цели не завтрашнего и даже не послезавтрашнего дня, но где-то ведь можно и начать, заложить какие-то основы, хотя бы в эмбриональном виде.

Потом Альберт с Димой и Ларсом еще успевают поговорить о тайных планах чеховской группы. Ларс советует ознакомиться с опытом французской часовой фабрики «Лип», обещает передать в Москве материалы. В середине семидесятых рабочему коллективу из Безансона удалось захватить завод обанкротившихся хозяев и наладить самоуправляемое производство и сбыт продукции. Саблин со своей стороны обещает, что нижегородская группа рассмотрит методы агитации среди рабочих «ГАЗа» и прозондирует возможности захвата этого завода. Тогда они могли бы подумать о налаживании какой-то производственной цепочки. В принципе это и было основное поручение чеховской группы, и Альберт его выполняет под занавес мероприятия, в кулуарах, так сказать.

Когда участники учредительного съезда «Автономной сети» расходятся, разъезжаются по своим регионам, на поляне остаются мирно посапывать лишь Роман, Эльдар и Митяй, примостившиеся в своих спальных мешках среди разлапистых корней могучих дубов.

Воззвание

В Москве Ларс действительно передал Альберту для чеховской группы несколько экземпляров журнала «Новое рабочее движение», издаваемого московскими анархо-синдикалистами, с подробным описанием истории захвата фабрики «Лип» во Франции. Альберт их раздает в первый же вторник после возвращения. В этот раз операторы привели с собой координатора по экспорту нефти Тимура из отдела маркетинга, который, помявшись, объяснил, что такие трейдерские фирмы, как «Витус», «Грайндкор» или «Трапецио», будут с удовольствием покупать товар «кем бы вы ни были, хоть антиправительственными повстанцами», чему в принципе «уже были прецеденты».

Новости насчет ГАЗа были восприняты позитивно, но, когда Альберт предлагает устроить мозговой штурм на тему практических возможностей взаимодействия с нижегородским заводом, наступает неловкая пауза.

– Ну, самое простое, что приходит в голову, – наконец решается Михась. – Мы могли бы бесплатно поставлять им топливный газ для электроэнергии.

– Сейчас это невозможно, – возражает Альберт. – Мы не подключены к Единой газотранспортной системе России.

– Даже если бы мы в нее врезались, мы вряд ли смогли бы контролировать бесперебойные поставки через всю территорию страны, – добавляет Никитос.

– Вопрос опять же в том, – говорит Данила, – насколько нас будут поддерживать другие регионы. Допустим, мы объявили рабочий контроль у нас, а они у себя, в Нижнем. Это будет всего лишь два социалистических предприятия, между которыми будут пролегать огромные пространства матушки России. Какой бы ни была производственная цепочка между нашими двумя предприятиями, ее запросто можно будет оборвать, если кто-то будет против в Забайкалье или, например, на Урале.

– Все это так, – соглашается Михась, – но где-то ведь надо начинать! Если мы пока не можем взаимодействовать с другими коллективами, нет проблем, отложим. Вы слышали, что сказал Тимур? Представьте, что мы сможем заливать каждый раз по полному танкеру нефти. Это по сто двадцать тысяч тонн, вы хоть понимаете, сколько мы будем зарабатывать? Да мы сможем финансировать несколько ГАЗов беспроцентными кредитами!

– На ГАЗе могли бы полностью перейти на выпуск линейки газомоторных автомобилей, – предлагает Тимур. – Это помогло бы создать большой внутрироссийский рынок для нашего газа.

– То есть мы совместно создали бы искусственный спрос только ради монопольных целей двух наших предприятий? – смеется Альберт. – Что-то это не очень похоже на социализм.

– Без сбыта продукции наше предприятие встанет, – пожимает плечами Тимур.

Несмотря на тщедушное телосложение, Тимур – довольно решительный парень, неплохо разбирающийся в своей работе, но демонстрирующий очень странный ход мысли. Например, когда он видел Альберта с чашечкой эспрессо, то понимающе подмигивал и спрашивал, что он будет пить, когда на место Рокко заступит бельгиец. Когда Альберт отвечал, что тот же самый эспрессо, на лице у Тимура проступало искреннее недоумение. Похоже, он был в самом деле убежден, что национальность начальника и выбор напитка должны быть как-то тесно связаны между собой. Впрочем, он быстро забывал об этом и, если снова встречал Альберта с эспрессо, снова заговорщицки подмигивал и задавал тот же вопрос. Когда операторы привели его, причем не в среду, а во вторник, Альберт удивился, но возражать не стал – значит, он в курсе всех планов и ребята ему доверяют.

Журналы от Ларса только придали всем решимости. Изложенная в них история действительно была занятной. В начале семидесятых часовой завод «Лип» обанкротился, его собирались закрыть, а всех рабочих – уволить. В ответ коллектив решил сначала замедлить темпы производства, чтобы взять ситуацию в свои руки, а немного разобравшись, рабочие заперли администрацию в кабинетах. Когда они получили доступ к конфиденциальной документации, планы всеобщего сокращения и закрытия завода подтвердились. Полиция освободила заложников, но к тому времени бунтовщики успели вывезти и спрятать двадцать пять тысяч наручных часов. На следующий день была объявлена бессрочная забастовка с захватом предприятия, и они вывезли еще тридцать пять тысяч часов, припрятав их в разных местах вокруг города. На четвертый день общее собрание постановило запустить две сборочные линии, чтобы наладить производство и обеспечить выплату зарплат. Они начали рассылать собственных коммивояжеров по всем регионам Франции для сбора заказов. За два месяца им удалось продать шестьдесят две тысячи хронометров. Продавали по себестоимости, то есть с сорокапроцентной скидкой. Когда жандармерия изгнала их с завода, они продолжили собираться в других помещениях и наладили кустарный выпуск малых партий часов, обладавших чисто символической ценностью. При этом им удалось развернуть широкомасштабную медиакампанию, нацеленную на создание у публики своего положительного образа. Спустя еще полгода, после марша солидарности, организованного работниками «Лип» вместе с коллективами других предприятий, было принято компромиссное решение – некий независимый предприниматель предложил выкупить завод и трудоустроить весь оставшийся за бортом коллектив. Полиция освободила завод от своего присутствия, рабочие вернули спрятанные товары, производство возобновилось еще на пару лет – предприятие все равно оказалось убыточным. Новый собственник был вынужден принять решение о ликвидации фирмы. Рабочие повторно захватили завод. Поскольку рынок был перенасыщен часовой продукцией от «Лип», они пытались расширить производство с использованием доступных им новейших электронных технологий. Попытка производства альтернативных товаров провалилась – рынок просто не воспринял медицинские приборы под торговой маркой часового завода. Тогда после полутора лет экспериментов было решено вернуться к производству часов, на этот раз путем образования рабочего кооператива. Этот кооператив создал несколько побочных артелей, швейную бригаду, гончарную мастерскую, открыл собственную столовую, СТО, парикмахерскую, детский сад. С тех пор «Лип» остается образцом рабочего самоуправления. Завод перекупали несколько раз, он выжил и сейчас, при новом владельце, продает по миллиону часов в год. В следующий вторник они обсуждали опыт самоуправления на заводе «Лип» и собственные перспективы. Если получилось у французских часовщиков, то можно было представить себе, что чеховской группе удалось бы наворотить с продажами нефти и газа! По самым оптимистичным оценкам Данилы, сейчас им не хватало примерно дюжины человек. Альберт предположил, что проще всего будет набрать их из десяти тысяч рабочих, занятых на строительстве пятой «нитки», у которых были временные контракты до конца строительного проекта и ожидалось их сокращение, но Данила отмел такую возможность. Во-первых, этому мешал элементарный языковой барьер – большинство этих рабочих были вывезены из самых разных уголков мира – от Палестины до Бангладеш. Объяснялось это весьма просто: расходы на рабочую силу для капитального строительства относились к категории возмещаемых затрат, за которые Россия оставалась должна консорциуму из своей доли нефти. Во-вторых, работники, требовавшиеся для контроля над узловыми точками технологического процесса, должны были обладать достаточной квалификацией или стажем, ну или хотя бы определенным уровнем знаний по физике и другим естественным наукам. Данила был убежден, что отбирать людей надо было не абы как, и пусть на это уйдут месяцы, но после правильного отбора захват предприятия можно будет осуществить за сутки, а его успешную эксплуатацию – гарантировать на годы вперед.

Как раз в этот момент позвонил Михась, дежуривший на месторождении. «Врубайте телевизор! – орал он в трубку. – Здесь происходит черт знает что. Палестинцы вышли на стройплощадку с флагами, запускают фейерверки и петарды, пляшут. Охрана не знает, что делать, вызвала ментов». Альберт включил телевизор – по всем каналам крутили кадры воздушной атаки на небоскребы Нью-Йорка.

В тот вторник они засиделись за полночь, обсуждая события и теряясь в догадках, как и весь остальной мир. Судя по сообщениям Михася, эти атаки уже влияли и на местную жизнь. Что будет дальше, и как теперь быть? Альберт предложил чеховской группе сформулировать свою собственную позицию по этому происшествию, и все с жаром принялись обсуждать детали происходящего. По итогам был составлен небольшой текст коллективного заявления, который Альберт распечатал на русском и английском языках, размножил и принес на общее собрание вечером в среду. Смена Михася уже закончилась, поэтому ему не было известно, что происходит в стройгородке. Ходили слухи, что палестинцев вроде бы вызывают на допросы в ФСБ и собираются депортировать.

Когда текст листовки приняли, Альберт предложил устроить что-то вроде городского квеста. Собравшимся предлагалось разойтись по городу небольшими группами в разные стороны и расклеить листовки в самых проходимых или самых неожиданных местах. После этого предполагалось собраться в «Ольстере», где все будут поить пивом автора самой оригинальной идеи. Что ж, Никите каким-то образом удалось пробраться в благоустроенный городок западных менеджеров и прилепить листовку на входную дверь бунгало Жюстена-Мари, генерального директора. Поэтому в тот вечер его охотно поили черным стаутом и красным элем все кому не лень. «А что, пусть почитает, – повторял Никитос, едва ворочая языком. – У него там местные девочки голышом каждый вечер, горячая вода есть в душе, пусть теперь и стенгазета будет».

На следующее утро чеховская группа проснулась знаменитой. Кто-то сфотографировал листовку, и она попала в Indymedia[6]. В основном на них выходили через москвичей, у которых было больше всего международных связей. Теперь им писали активисты со всего мира, выражали благодарность и поддержку, предлагали общаться. Кто-то хотел, чтобы под опубликованным воззванием стояла коллективная подпись, кто-то предлагал координировать конкретные действия, кто-то просто просил почтовый адрес, чтобы прислать свою печатную продукцию. Перед Альбертом начали открываться новые теоретические перспективы. По почте на абонентский ящик поступали все новые газеты, журналы, брошюры. Один раз в Чехов заехал Арно, путешествовавший по России школьный учитель из парижского района Дефанс. Сам он политикой не интересовался, но по просьбе коллег привез Альберту целый багажник литературы, перевязанной в тяжелые связки. В съемной квартире уже не оставалось места, где хранить всю эту печатную продукцию. Но очень многое из того, что присылали, было чрезвычайно интересным – малоизвестные, чуть ли не эзотерические тексты ультралевых мыслителей, подкапывавшихся все глубже и глубже под мистификацию нашего капиталистического мира, которую первым начал разоблачать Маркс.

Позже Альберт понял, в чем крылся секрет такой неожиданной популярности чеховской группы – за две недели, что прошли между самими терактами и установлением ответственных за них, весь мир пребывал в состоянии легкого когнитивного диссонанса. Никто не знал, что думать и как к этому относиться. В среде левых активистов почему-то наибольшее хождение получила версия причастности Красной армии Японии, якобы недавно заявлявшей о приближающемся дне начала мировой революции. Судя по рассылкам, социальным сетям и комментариям в Indymedia, реакции были самыми противоречивыми. Например, какой-то голландский анархо-веган, эковоин и член Фронта освобождения животных побежал за шампанским и ходил по соседним квартирам с поздравлениями до тех пор, пока не получил в рыло от квартиросъемщика одного из своих соседей по лестничной площадке, родом из Техаса. Люди выходили в интернет и не находили вразумительных ответов на вопросы, которыми они задавались в те дни. Возможно, поэтому многим понравились простые слова, с которыми сахалинские нефтяники обратились к человечеству.

Вот текст воззвания:

Мощный, зрелищный удар был нанесен по США. Если целью этого удара было правительство США, виновное в злоупотреблениях политической, экономической и социальной властью во всем мире, то он попал мимо, как обычно.

Если среди целей этого акта были несправедливый общественный порядок, эксплуатация, промывание мозгов в культуре, угнетение и насилие со стороны мировой финансовой и промышленной буржуазии, то он был нанесен в противоположную сторону и убил много надежд у тех, кто верит в будущее освобождение и посвятил свою жизнь борьбе за него.

Если он замышлялся как начало насильственной социальной революции, то на деле он стал отрицанием собственной мотивации и нанес серьезный ущерб самой идее такой революции.

Вместо этого были убиты ни в чем неповинные люди, уничтожены плоды человеческого труда, посеяны семена вражды, ненависти и отчаяния.

В результате этого безответственного террористического акта трудящиеся всего мира, их семьи и подопечные сегодня сталкиваются с угрозой милитаристской и полицейской истерии в своих странах.

Мы присоединяемся ко всем людям доброй воли, готовым идти на сознательное сопротивление как контрреволюционным силам, спровоцировавшим эту войну, так и надвигающейся военной реакции со стороны национальных государств.

Альтерглобалистский форум

Альберт не удержался и принес один из самых интересных памфлетов, полученных по почте за последнее время, в «Ольстер», куда были перенесены общие собрания. Авторами текста значились два парижанина: Жюль Девьен, известный своей ролью в событиях Красного Мая 68 года, и Шарль Митич, бывший член легендарной организации «Цивилизованный социализм». Эта группа, как выяснилось теперь, вдохновила социологические исследования автономистского течения в Италии еще в пятидесятых. Девьен и Митич писали и про «Лип», упоминая, что в период самоуправления на самом деле рабочие гораздо больше занимались продажами часов, чем их производством. Авторы называли этот опыт экспериментом по самоэксплуатации, подчеркивая, что неоднократные захваты завода на самом деле были вынужденной мерой защиты от безработицы, но никак не воплощением будущей программы.

– А ведь и то правда, – заметил Никитос. – Если опыт с рабочим самоуправлением на этом заводе до сих пор считается образцовым, как писали москвичи, почему с тех пор никто не последовал их примеру?

– Да потому что это было одно отдельное предприятие, – ответил Данила. – Помните, я вам говорил, что в одиночку трудно будет выжить, нужна поддержка других регионов, всей страны.

– Тут они дальше как раз пишут об этом, – продолжил переводить Альберт. – В Португалии после «революции гвоздик», в середине семидесятых, волна захватов предприятий и рабочего самоуправления распространилась по всей стране. Сначала в наименее капиталоемких отраслях, таких как текстильная, мебельная, агропромышленная, затем практически на всех предприятиях малого и среднего бизнеса. После свержения диктатуры Салазара там свирепствовал экономический кризис и захваты предприятий, как правило, были реакцией на объявления об их ликвидации из-за банкротства, реального или мнимого, сторонниками старого режима. Они объясняют, почему, несмотря на рабочее самоуправление в общенациональном масштабе, Португалия так и не стала коммунистической страной: там сохранился денежный оборот и руководящая роль государства. Рабочие самоуправляемых предприятий были вынуждены обращаться к центральному правительственному аппарату за кредитами и субсидиями. Государство выступало в качестве посредника между различными предприятиями, которые иначе не могли договориться между собой. На таких самоуправляемых предприятиях было действительно достигнуто относительное равенство в зарплате, демократизация организационной иерархии, рядовые работники участвовали в принятии важнейших решений по производственным задачам, найму и увольнению наравне с руководством. Но рабочим контролем все и закончилось.

– То есть авторы хотят показать, на примере Португалии, что даже если рабочие захватят предприятия по всей стране, это все-таки не приведет к социализму? – подытожил Никитос.

– Вроде того, – подтвердил Альберт. – Вот они пишут дальше: «Движение так и не вышло за рамки рабочего контроля над производством, зарплатной шкалой, наймом и увольнением. Это было что-то вроде опыта завода «Лип», распространенного на целую, относительно бедную, капиталистическую страну. Этот опыт словно бы резюмировал в себе все тупиковые ошибки прошлого: популизм, ленинизм, сталинизм, самоуправление.

– Россию тоже к числу самых богатых стран не отнесешь, – заметил Данила.

– Это ладно, это пусть, может статься, они даже и правы, пусть так, – хлопнул Михась по колену Альберта. – Но что этот твой Жюль или Шарль предлагают взамен? Что делать-то надо?

Альберт листал французский памфлет до конца и какое-то время словно бы выискивал в тексте какие-то подсказки или предположения. Потом он вернулся в самое начало.

– Ничего, – честно признал он наконец. – Они, правда, говорят, что одной из причин провала коммунистического движения на сегодняшний день, через 154 года после издания «Манифеста», надо считать чересчур важную роль, которую мы придаем труду.

– Это как? Что-то я не вклеил, – удивился Михась.

– Ну вот здесь конкретно они цитируют «Немецкую идеологию» Маркса: «Дело теперь не в том, чтобы освободить труд, а в том, чтобы этот свободный труд уничтожить». Они говорят, что после мая 68-го наиболее актуальной стала критика самого труда.

– Почему именно после мая 68-го? – спросил Никитос.

– Потому что, по их мнению, в мае того года состоялась последняя в истории человечества попытка труда добиться власти над капиталом.

– А с тех пор что изменилось?

– С тех пор была предпринята реструктуризация капитала, которая якобы не оставила места рабочему капитализму а-ля «Лип», хотя и он никуда не вел.

– Очень негативное видение мира, – заметил Никитос.

– В самом деле, – согласился Альберт. – Хотелось бы мне напрямую поговорить с ними, понять, что они сами видят положительного в наличествующем потенциале современности. Ведь они постоянно ссылаются на возможность будущей «коммунизации», что бы ни значил этот термин.

– Вы обратили внимание, – спросил Данила, – что в их тексте не просматривается никаких мнений о том, что надо делать простым смертным, которые стремятся к коммунизму?

– Во-о-от, – удовлетворенно произнес Михась. – А если они только критикуют и ничего не предлагают взамен, на кой ляд нам вообще знать их мнение?

– Мне просто хочется добраться до сути вопроса, – признался Альберт. – Всегда хотелось.

Спустя пару месяцев после этого знаменательного разговора координационный совет «Автономной сети» известил Альберта, что он был выбран одним из делегатов на Социальный форум в Париже. Как ему объяснили, такие собрания стали новым этапом развития альтерглобалистского движения после уличного насилия и убийства Карло Джулиани в Генуе. Сначала при поддержке бразильской рабочей партии был организован Всемирный социальный форум в Порту-Аллегри. Затем разные активистские организации начали проводить континентальные форумы на регулярной основе. Они должны были стать площадкой для мирных переговоров между различными силами, организациями и группами, выступающими против неолиберальной глобализации. Если раньше такие силы собирались только для протестов против главных финансовых институтов глобального капитала и подчиняющихся им правительств развитых стран, то теперь им предлагалось в качестве альтернативы мирное общение друг с другом для выработки конструктивных начинаний. «Автономную сеть» интересовало запланированное выступление Тони Негри, главного идеолога автономистского марксизма. Складывалось впечатление, что в последнее время он начинает претендовать на роль одного из лидеров альтерглобализма, и Альберту предложили выслушать его, пообщаться с участниками семинара Негри и представить свою трезвую оценку перспектив подключения российской «Автономной сети» к этому движению.

* * *

Около часа ночи они высаживаются в Волоколамске и бредут по тихим улочкам привокзального района. Явочная квартира расположена в одном из серых кирпичных трехэтажных домов. Практически на пороге Альберт знакомится с харизматическим Айваром Кармановым, молодым, но уже опытным лидером евразийской секции IV Интернационала, и с Василием из Сибирской конфедерации труда. Именно Василий в свое время ставил коллективную подпись от лица СКТ под воззванием чеховской группы. Попутчики уже рассказывали Альберту, что по всей России намечается анархо-троцкистская конвергенция для леворадикальных сил.

Вечером Айвар, извинившись, что не может принять участия в кухонной беседе, работает на старинном «Ремингтоне» над редакцией протокола собрания под надзором бойкой анархистки с цветным ирокезом на голове, подсказывающей или исправляющей содержимое набираемого текста. Остальной народ спит или разошелся. Судя по всему, идеальный консенсус между непримиримыми сторонниками разных подходов к осуществлению исполнительных полномочий в будущем обществе достигнут не был и изначально планировавшаяся конвергенция урезается и перекраивается на глазах.

После ужина Альберт прямо в одежде растягивается на видавшем виды матраце, пытаясь уснуть под бубнящий голос Дианы-Димки и заговорщицкие перешептывания Леньки с разбуженным им Свинтусом, мирно храпевшим до этого в спальном мешке в противоположном углу. Потом Ленька идет в подъезд, несколько раз скрипит и хлопает входной дверью, когда Альберт наконец проваливается в столь необходимый ему сон.

Рано утром Ленька будит его, тряся за плечо:

– Пойдем, камрад, по чайку, тебе надо, перед тем как выдвинемся.

Он проходит за ним в неопрятную тесную кухню со следами вчерашнего застолья. Леня и в самом деле заварил пару чашек крепкого чая.

К ним присоединяется Димка, и вот уже в семь утра они садятся на электричку в Москву. За окнами проплывают меланхолические осенние виды окрестностей Волоколамского шоссе.

Не забудем ваш подвиг… Одноклассники в красных галстуках… И ведь где они все сейчас… Кто в Канаде, кто в Бельгии, кто в Австралии, а кто и на Бурундайском кладбище… Полный актовый зал… И, появляясь, исчезают вновь… А земля пребывает вовеки… Тот старичок, ветеран ВОВ, его пригласила директриса накануне Дня Победы… «Полк наш был сформирован в июле сорок первого в Алма-Ате… В сентябре уже бросили нас, Панфиловскую дивизию, в гущу боев, в самое пекло…» «Гони немца в мороз…» И возвращается ветер на круги своя… Огонь и черный дым до небес… До самого горизонта, куда ни глянь… Снежные поля, усеянные вражескими трупами в лунном свете… И снова в бой… Самое пекло… Целые армады танков… Тонны брони… Все прут и прут на Москву… «Велика наша Родина, а отступать некуда», запомните эти слова политрука… Знайте, дети, что тогда человек больше любил Родину, чем собственную жизнь… Пожертвовать собой ради вас и вашего будущего не казалось чем-то особенным… Скольких друзей и товарищей не досчитывались мы после каждой атаки врага… И снова в бой… В самое пекло… Когда перешли в рукопашную, били немца кулаками по холеной морде, пинками, прикладами… Стенка на стенку… А фрицы до мордобоя неохочими оказались, все побросали и наутек… Пятнадцать километров мы их гнали… Командование нас остановило: «Вы куда? Вернуться на артподготовку…» Потом те своим, видать, понарассказывали о нас… «Дикая дивизия» из Алма-Аты… Так и величали… Два станковых пулемета… Штабелями их на снег укладывали… Память людская… Видел я все дела, что делаются под солнцем… Снежные поля, усеянные до самого горизонта… Зловонные скелеты в полуистлевшем темном немецком обмундировании – танкисты… И снова в бой… В самое пекло… А чаек-то хорош…

В помещении подпольного горкома IV Интернационала – арендованной бывшей коммуналке в одной из старых многоэтажек на Варшавке – они получают у бухгалтера суточные на неделю вперед, а у завхоза казенные спальные мешки и пенки.

Пока они идут по просторным тротуарам широких проспектов старой столицы, залитых светом полуденного солнца, по уютным, отогревающим душу аллеям Бульварного кольца, Альберта вновь невольно переносит в детство, в наивную и чистую страну его рождения, несмотря на то, что и здесь изменилось очень многое. Такое чувство, что, парадоксальным образом, после затянувшихся странствий и мытарств, он на время наконец-то вернулся домой. Прохожие теперь, в деловой столичный полдень, уже не кажутся зомбированным роем, как во вчерашний час пик, скорее наоборот – предстают теми самыми адекватными людьми, благодаря которым живет и дышит мегаполис. При свете дня особенно заметно, что Москва все-таки выстояла и пережила все обрушившиеся на нее шквальные ветры перемен. Переварив и усвоив новые миграционные потоки, она осталась собой, но в то же время словно бы впитала и унаследовала многие славные традиции сотен городов своей отчаянной глубинки. Грязи сюда теми же ветрами принесло тоже изрядно, но вся она, вместе взятая, оказалась неспособной полностью залепить, одолеть и испортить величие и светлый облик города-героя. А Белорусский вокзал почти не изменился… Надо покурить успеть перед отправлением… Что-то Димка чересчур остро реагирует на табачный дым и несознательное, неэкологичное разбрасывание окурков… С ней поделикатней надо… Поезд отходит… Вот крутизна все-таки… Непередаваемое ощущение… Почему человеку становится хорошо и спокойно, когда он в движении?.. And we hit the road again… Надо под открытым окошком устроиться… И мы снова выходим на дорогу… Вот так вообще замечательно… С ветерком по телу… Знакомая прохлада… Новые перроны, новые пути… Бубнящий Димкин голос… Заговорщицкие перешептывания со Свинтусом… Нет, у них, конечно, очень правильные идеи, очень разумные… Прямо переносит в детство, в наивную и чистую страну… Энгельс о происхождении семьи и частной собственности… Кропоткин о межвидовой солидарности, в пику Дарвину… Вы читали третий том «Капитала»?.. Нет, увольте, не осилила… Айвар, наверное, читал… А первый?.. Ну, первый доводилось, само собой… Вязьма… Еще один город воинской славы… Здесь прорывался противник… Долгие версты войны… Прут и прут на Москву целые армады, тонны брони… Полное окружение наших войск… Вяземский котел… Знайте, дети, это не казалось чем-то особенным… Ленька Трубачев, Свинтус и бубнящий Димкин голос… Провалилась конвергенция… Документы к следующему съезду… Тезисы Димы Саблина… У Димы или у Ларса… У Димы… «Но у Ларса обязательно будет свое особое мнение, я в этом уверена…» – «Уж у нас с консенсусом прокапает, я позабочусь об этом…» Интересно, как Свинтус заботится о консенсусе?.. «Хочешь есть?..» Нет, спасибо… Я лучше покурю в тамбуре… Город-герой Смоленск… Долгие версты войны… Не забудем ваш подвиг… Огонь и черный дым до небес… Именно здесь захлебнулся блицкриг… В самое пекло прут и прут зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… «Чего они хотят?.. Я не знаю…» Доктор Геббельс: «Мы можем забыть о блицкриге, господа…» «Shoot'em in the back now…» Дискуссия оживляется… Ленька Трубачев, товарищ Димка и Свинтус на задних сиденьях… Они вырабатывают пар и жару… «Гони немца в мороз…» «Когда я слышу слово культура, я хватаюсь за пистолет… Рухнет как карточный домик… Происходят очень тяжелые бои…» Вот крутизна все-таки… И снова в бой… В самое пекло, на снежные поля, усеянные целыми армадами зловонных скелетов… «Застрелите их в затылок…» «О блицкриге не может быть и речи…» Еще один город-герой… Освобождение спустя два тяжелейших года… Непередаваемое ощущение долгих верст войны, уже после Сталинграда, после Курской дуги… Чудо военной мысли, дымящиеся «Тигры» и «Пантеры», кровавое зарево, черный дым до небес… Рина рассказывала, что ее дядя тоже был там… Итальянских союзников пригнали на берега Дона… Муссолини еще в двадцатом году в Истрии, на хорватской земле, объявил славян низшей, варварской расой, вынудив несчастных усташей отрицать собственные хромосомы… Операция «Уран», операция «Сатурн», когда началось паническое бегство… Небывалый, невиданный, невообразимый доселе героизм… Жестокий бой за каждый сантиметр сталинградской земли… Знайте, дети, это не казалось чем-то особенным… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа, а в удел им достанутся раны и смерть… Чудо западного рационализма… Этого они учесть никак не могли… С чисто немецкой методичностью… «Происходят очень тяжелые бои…» Плач, рев, растерянность, неразбериха, самые невероятные слухи, десанты и диверсанты… Орша… Здесь мир впервые услышал, как заговорили «Катюши»… Мощность грузовиков не была рассчитана на всех желающих спастись… Они рубили окоченевшие пальцы своих соратников саперными лопатками, когда те хватались за борт уходящего грузовика… Джиованни, Пеппе, Чиро, Альфредо, Тонино… Addio, camerata… Черное личико абиссинки… Прощай навсегда… Самое пекло, а «отступать некуда»… Рубили пальцы своих же соратников… Поля, усеянные трупами в лунном свете, огонь и черный дым до небес… Неужели мы уже в Беларуси?.. Пересечение границы здесь абсолютно неощутимо… Ее здесь словно и не бывало… Где-то они появляются, где-то исчезают… И, появляясь, исчезают вновь… Отсюда на Минск долгими верстами войны… Гонят скот, вывозят машины, станки и бредут, бредут навьюченные даже дети, тащатся из последних сил – только бы уйти от немца… Непередаваемое ощущение освобождения спустя два тяжелейших года, уже после Сталинграда, после Курской дуги… Наше тело более способно… Танки взрываются, башни отлетают, пехота дезориентирована… Вентиляционные решетки, ведущие в моторные отсеки «Тигров», вспыхивают в одно мгновение, это коктейли Молотова… Все бои становятся рукопашными… А фрицы до мордобоя неохочими оказались… Стенка на стенку… Величайшая из всех эпических битв в истории человечества, невиданный героизм, огонь льется и сверху… Небесные Т-34… Эти самолеты выдерживают прямые удары зениток… Ад на земле, самое пекло, от снежных полей до белорусских лесов… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… И дух наш, слава богам, тоже сильнее их духа… «Чугуначный вакзал».

В Минске они выбираются в город. Все-таки надо перекусить хотя бы разок сегодня. Это добрый, просторный и опрятный город. Видно, что здесь живет славный народ. Здесь нет нищих, бомжей и профессиональных попрошаек. Как и в старые времена, все при деле – выпускают качественную промышленную продукцию. После звонков родным с главпочтамта удивляет, что на улице темно уже в четыре часа пополудни. Здания приятно подсвечены. Смахивает на Рождество. Минчанин Коля приводит их на площадь Победы, чтобы показать уютный деревянный домик зеленого цвета, из которого некогда поднялось революционное движение России – именно здесь, в глубокой конспирации, состоялся учредительный съезд РСДРП. Такое ощущение, что только этот домишко и пощадили, по незнанию, немецкие бомбы. Несмотря на свой внушительный исторический возраст, Минск кажется молодой столицей из-за полного отсутствия старинной архитектуры. Интересно, оставался здесь хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?

Однако с общепитом все обстоит из рук вон плохо даже в самом центре города. В первом пустынном кафе они не могут никого дозваться. Во втором все происходит так же, до тех пор пока из темноты не выдвигается прямо на них угрожающая женская фигура, которая с угрюмым выражением лица без единого слова теснит их своим необъятным бюстом и буквально выпихивает на улицу. Молча захлопывает прямо за ними дверь и вывешивает на ней табличку «Закрыто».

– Меня как будто в детство перенесло, – замечает Альберт.

– Точно, очень похоже, – соглашается Димка.

– А я тогда совсем мелким был, такого вообще не помню, – вставляет свои пять копеек Ленька.

В конце концов, уже удалившись от центра, они набредают на вагончик с надписью «Закусочная», внутри два пластмассовых столика и задымленный прилавок. Набирают лидского «Жигулевского» и огромную тарелку драников. Отличный выбор.

Интересно, здесь оставался хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?.. Еще один город-герой… Тяжелые бомбовые удары нацистской авиации… Германизация Восточной Европы… Чудо военной мысли… Идеальный демографический план… Этот мужественный город целенаправленно сровняли с землей… Реализовано с чисто немецкой методичностью… Разворотили бомбовыми ударами все, вынудив целый народ жить в землянках… Плач, рев, растерянность, неразбериха… Кровопролитное освобождение спустя два тяжелейших года… Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, идти на Восток с Запада и убивать себе подобных… А немецкие самолеты ходят по головам, что хотят, то и делают… Снова «Чугуначный вакзал»… Точно так же с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных… Электричка на Барановичи… Новые перроны, новые пути… Волчковичи, Бережа, Клыповщина, Отцеда, Кучкуны, Темные Ляды… В этих лесах нашли свою смерть тысячи оккупантов… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… Грязно-рыжие бинты и вата… Шестеро в эсэсовском, остальные в серовато-мышином, пехотном… Обезображенные тлением и стервятниками, с обклеванными вороньем конечностями… Заросшие тропы в темных чащобах, непролазный глушняк, густая лопушистая трава… Фрицевские походные ранцы с рыжеватым верхом из телячьих шкур и солдатские каски… Болота, покрытые мхом и ольшаником… Нам как раз сюда…

В Барановичах они садятся в двухэтажный красный автобус, зафрахтованный IV Интернационалом и под завязку забитый разношерстными активистами, направляющимися под руководством Айвара на альтерглобалистский форум в Париже. Окна второго этажа завешены партийными и красно-черными флагами.

Пассажиры, человек сорок-пятьдесят, представляют собой сборище прогрессивно мыслящих интеллектуалов из офисного планктона, неформалов, хипстеров, пронырливых тусовщиков, грантоедов и блогеров, погруженных в виртуальную реальность.

Всю долгую дорогу они в миллионный раз пережевывают мысли о мессианской роли рабочего класса. Смешно, но никто здесь, кроме Альберта и Айвара, бывшего токаря-фрезеровщика оборонного завода, да железнодорожника Василия, никогда не был рабочим, не надрывал спину, не пачкал рук. Никто из них не дышал цеховыми испарениями, не передвигался годами по ограниченному периметру вокруг станка под отупляющий, монотонный гул машин. Поэтому, говоря о промышленном пролетариате, они не способны думать о реальных лицах, силуэтах, судьбах. Они не знали, как Альберт или Айвар, чем живет настоящий рабочий, на что он надеется, как он выстраивает план своей безрадостной жизни. С ними невозможно разговаривать как раз из-за этой бездонной пропасти, что зовется опытом и отделяет битое жизнью безгласное существо от резво порхающих мотыльков, вылепленных эконом-сегментом общества потребления. Когда они заговаривали о диктатуре пролетариата, трудно удержаться от ухмылки. Это порождает смутную классовую неприязнь. Ведь если отвлечься от платоновских абстракций, то выходило так, что все они не находят ничего умнее, как назначить их с Айваром своими диктаторами, для того чтобы вытесывать слаженный коллектив из их аморфной, взбалмошной массы, исправлять их непутевую жизнь, учить их элементарным навыкам.

Так они достигают границы Союзного государства. Перед ними – длинная колонна автомобилей, фургонов и прочих транспортных средств многочисленных челноков, направляющихся за польскую границу.

Брестская крепость… Прощай, Родина!.. Небывалый, невиданный, невообразимый доселе героизм… «Яумираю, но не сдаюсь…» А нацисты в это время уже подходили к Москве… Беженцы, подводы с барахлишком, инвалидами и стариками, обозы с ранеными… Воронки от бомб, трупы на обочинах… Новые дороги, новые пути… Прощай, Родина… В потоке бесчисленных челноков на рынки Варшавы дорогами Сорок седьмой армии… В порыжелых домотканых маринарках, в платках, картузах и польских форменных фуражках с лакированными козырьками… Прорыв обороны, форсирование Западного Буга, выход на Седльце… Перегон подержанных, утопленных и краденых «БМВ» и «Фольксвагенов» из Германии… Наводненные рухлядью авторынки СНГ… «БМВ» в прошлом поставщик Люфтваффе… Гонят скот, вывозят машины, станки и бредут, бредут навьюченные, даже дети… «Народный автомобиль» Гитлера… Освобожденный Люблин, занятые Сандомирский и Пулавский плацдармы… Ликвидирована остаточная группа немцев во главе с умирающим от гангрены генералом… Ленька Трубачев, Свинтус и бубнящий Димкин голос… Они вырабатывают пар и жару… Весь автобус гундосит что-то о промышленном рабочем классе, каждый на свой лад… В этом есть своя ирония… Любимая тема, на все лады… Никто из этого автобуса, никто и никогда, кроме нас с Айваром, не стоял в реальной жизни за фабричным станком, не гробил долгие утренние, дневные, а порой и ночные часы своей жизни в монотонном лязге и нездоровых миазмах настоящих цехов настоящих промышленных предприятий, не производил своими руками настоящую промышленную продукцию, чтобы заработать этим себе на хлеб да на жизнь… Только я и Айвар…Но, несмотря на это, все здесь бесконечно бубнят об этом… Зачем, почему… Они ведь понятия не имеют, о чем говорят… Ленька Трубачев, товарищ Димка и Свинтус на задних сиденьях вырабатывают пар… Очень важный вопрос… Встречаются ли вдоль маршрутов манифестаций магазины «Наш» и кофейни «Старбакс»?..

– А вам это вообще зачем?

– Мы хотим присоединиться к «черным дюжинам». Эти магазины надо громить везде, камрад, везде, где они встречаются, – они ведь эксплуатируют местное население, в том числе детей, на потовыжималках за гроши.

– Слушай, Ленька, а ты знаешь, что такое социальный демпинг?

– Не-е-ет, а что это?

– Так это называют американские профсоюзы. Тебе никогда не приходило в голову, что уровень жизни и заработной платы в развитых и развивающихся странах абсолютно несопоставим? Что те грошовые зарплаты, о которых с таким негодованием говоришь ты, служат единственным доступным средством для этих рабочих, в том числе детей, прокормить себя и свои семьи? Низкие зарплаты в нашем мире – это, увы, необходимый этап в становлении развивающихся стран, он дает им шанс на развитие в будущем, опять же, если оставаться в рамках капиталистической системы, само собой. Но зажравшиеся американские профсоюзы из AFL–CIO плевать хотели на этих детей и на их семьи, они готовы отобрать у них последнюю краюху хлеба и обречь на выживание на свалке, лишь бы потуже набить свои кошельки, они этим не погнушаются. Именно поэтому они так яростно выступают за повышение зарплат и обеспечение обязательных профсоюзных прав в третьем мире – ведь это заранее невыполнимое условие. Поэтому они науськивают сытых студентиков, сбившихся в «черные дюжины», на действия против компаний, замешанных в переносе производств и нарушении протекционистской политики. Подумай об этом, Ленька, камрад.

Варшава тоже кажется совсем молодой, несмотря на внушительный возраст, из-за полного отсутствия старинной архитектуры… Еще один освобожденный город… Интересно, здесь оставался хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?.. План Пабста… Чудо западного рационализма в градостроительной мысли… Германизация Восточной Европы… Полное подчинение низшей, славянской расы через уничтожение материальных проявлений ее архитектурной культуры… Гонят скот, вывозят машины, станки… Сокращение избыточного населения с полутора миллионов варшавян до ста тысяч – идеальный демографический план для будущего германского областного центра… Миллион убитых – реализовано с чисто немецкой методичностью… Систематическое, поквартальное уничтожение варшавских зданий с помощью динамита и огнеметов… Под надзором ученых экспертов из столицы Германии… Все, что сулила, исполнила Гудрун… Гетто в огне… Ожесточеннейшие бои: безоружные, по существу, люди противостояли танкам, авиации и артиллерии немцев… В порыжелых домотканых маринарках… Город, буквально возрожденный из пепла в советское время…

– Держи, камрад, это твое, – Ленька протягивает Свинтусу пол-литровую пластиковую бутылку «Пепсиколы».

– Благодарю, как раз сушняк долбит, – он жадно прикладывается к горлышку бутылки.

Ускорение… Смена воеводств… Новые трассы, новые пути… Легница… Горделивый, воинственный альянс из усатых сарматов в цветастых шароварах, тамплиеров и тевтонских рыцарей в сияющих на солнце латах выходит навстречу пришедшему издалека полчищу народов с Востока, почему-то прозванному «татаро-монгольской ордой»… Стенка на стенку… Убегай и внезапно разворачивайся… Чудо военной мысли… Эпический махая… Наше тело более способно переносить стужу, зной и труды… Этого они учесть никак не могли, когда началось паническое бегство… Если только мы удалимся от него, на два или три дня пути, то царь уже не будет в состоянии догнать нас… Рубили пальцы своих соратников… Поля, усеянные вражескими трупами в лунном свете, и снова в бой… Тевтонцы до мордобоя неохочими оказались… Пятнадцать километров мы их гнали… Копыта серебристо-белого коня… «Происходят тяжелые бои… О блицкриге не может быть и речи…» Народы с Востока… «Чего они хотят?.. Я не знаю…» Штабелями их на снег укладывали… Кто знает, как сложились бы судьбы Европы, если б не умер тогда в стольном граде Каракоруме третий сын Чингисхана… Дойти до последнего моря, до вечерних стран, где каждый день тает солнце… Сровнять эти построенные римлянами города с землей и превратить их в пастбища для лошади Пржевальского… Прощай навсегда, черное личико абиссинки… Встряхнуть всю Вселенную, чтобы запечатлеть на ее лике свою судьбу – судьбу Человека, зашедшего за край тьмы и поднявшегося до облаков… Непобедимое войско должно было продолжать идти до вечерних стран, до последнего моря… Пусть все человечество станет безмолвным свидетелем чудес, на которые способна осознанная воля… Внук Потрясателя Вселенной в зареве пожаров… Субкультурные трущобы и гитарные герои… Я хочу, чтобы весь мир узнал о том, что никому в этой жизни не суждено носить на себе колодку рабства… Ты завариваешь чай в офисе боссам, считающим тебя глупой, но на деле ты работаешь под прикрытием, запертая в их коробках, в тебе есть потенциал неподчинения… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа…

Они высаживаются у придорожной закусочной. Свинтус, оказывается, богат злотыми и готов раскошелиться. Он опять охвачен странным возбуждением, глаза блестят, без устали делится ворохом новых идей, время от времени поскрипывая челюстями. Они набирают на его злотые румяных колбасок и разливного пива «Живец».

– А вот позвольте спросить, молодые люди, куда путь держите? – обращается к ним по-русски круглолицый католический священник, коротающий время с кружкой «Живца» за соседним столиком.

– Во Францию, отче, да вы присаживайтесь к нам, присоединяйтесь, – Свинтус щедр и словоохотлив. Он опять подзывает официанта. – Бутылочку «Выборовой» нам, пожалуйста, будьте любезны.

Тот поначалу прикидывается, что не понимает, но священник переводит для нас. Димка встает и демонстративно уходит, чтобы не сидеть в одной компании с врагом абортов.

– Насчет водяры – это правильно. Завинегретить надо, – поддерживает Ленька.

– И как находите новую Польшу? – не унимается поп.

– Да нормально, святой отец, – поддерживает разговор Альберт. – А вам как, нравится, поди? Скоро в Евросоюзе будете как-никак, в Шенгенской зоне.

– Нет, не нравится. Совсем не нравится. Это то, что Хитлер хотел с нами сделать, муви, да не сделал, а теперь, муви, за него другие это делают.

Отец Богомил, францисканский викарий местного прихода, между делом рассказывает удивительную историю своей семьи – на протяжении всей войны его родители прятали от немцев у себя дома еврейскую девочку, которую с тех пор он так и называет своей сестрой. Он каждое лето ездит в отпуск к ней в Хайфу, они много общаются и заботятся друг о друге.

– Камрады, предлагаю тост – Хитлер капут! – предлагает Айвар. – Мой дед в те годы до Бреслау дошел.

– Мой до Кенигсберга, – говорит Альберт.

– Мой до Берлина, – радостно сообщает Ленька. – На Берлин, камрады! Хитлер капут!

Они чокаются с отцом Богомилом и пьют до дна.

После почти всенощного стояния с тщательной проверкой документов и доскональным досмотром багажа (некоторые везут с собой кипы печатной продукции левого толка) они переваливают через границу Европейского союза уже на рассвете. Уставшие путники проявляют энтузиазм и повышенный интерес к происходящему вокруг.

Уже в следующем году государственной границы здесь не будет… Странное дело, где-то они появляются, где-то исчезают… И, появляясь, исчезают вновь… Германия воссоединилась и вошла в состав нового наднационального образования, которое уже в следующем году поглотит и Польшу… Германизация Восточной Европы… Чудо западного рационализма в градостроительной мысли… Полное подчинение… Идеальный демографический план… А у нас, наоборот, появляются все новые преграды, проволочки и препоны там, где раньше, при тоталитарном режиме, была сплошная свобода перемещения… Величайшая геополитическая трагедия… И в нашей жизни… Те же перроны, те же пути… Перемены, которых мы не ждали и которых мы не хотели… Зееловские высоты… Здесь еще не снесли памятник советским воинам… Не забудем ваш подвиг… Одноклассники в красных галстуках… Сколько их сюда переехало за эти годы… Право крови против права почвы… Знайте, дети, что тогда человек больше любил Родину, чем собственную жизнь… Пожертвовать собой ради вас и вашего будущего не казалось чем-то особенным… Двадцать лет прошло… И, появляясь, исчезают вновь… Память людская… Если ты работаешь на кухне, ты можешь начать раздавать еду нуждающимся…

Под Берлином запланирована остановка на двадцать часов. Альберт выпрыгивает в Потсдаме и бредет через Бабельсберг, разгребая ногами желтые, красные и оранжевые листья, которыми к вечеру засыпаны все бульвары, время от времени сверяясь с распечатанной схемой. Все расписано достаточно точно и подробно, и он без особых усилий находит нужный адрес. Это небольшой двухэтажный дом в спокойном квартале в центре города на тихой улочке. Альберт подходит к большой, во всю стену, витрине. Там в глубине офисного помещения, словно в аквариуме, сидит за компьютером Курт с прилипшей к нижней губе самокруткой с дешевым табаком. Альберт стучит по стеклу, Курт медленно поднимает голову, недоуменно рассматривает его, потом расплывается в улыбке и машет рукой, приглашая заходить.

– Ты знаешь, Альберт, это было самое удивительное совпадение в моей жизни.

– А как получилось-то?

– Я просто набрал твое имя в «Yahoo!», чтобы узнать, нет ли о тебе каких-то новостей в сети. Вышли определенные ссылки, говорящие о твоей деятельности в последние годы, а также номер «аськи». Я отправил по «аське» сообщение, думаю, у вас была уже ночь.

– Да, я получил его и ответил на следующее утро, прямо перед моим отъездом.

– Обалдеть. И ты успел скачать координаты с моего сайта по ссылке.

– Точно. Ну, рассказывай.

– Давай где-нибудь в другом месте, не в офисе, ладно?

– Хорошо.

– Ты голодный?

– Ну, в принципе…

– Пойдем, я угощаю.

В пивном саду он заказывает по совету Курта свиное колено «айсбайн», сам Курт берет рагу из оленины и кувшин разливного «Бекса». Курт салютует своей кружкой трем здоровым мужикам за соседним столиком, одетым в черные кожаные шорты на помочах и тирольские шляпы с перышками. Те чинно раскланиваются с ним, приподнимая шляпы.

– Кто это?

– Партия шпинатников, местные «зеленые» активисты…

– Знаю, знаю. Они нас ненавидят, наверное, за то, что мы так лихо мясо поедаем у них на глазах?

– Нет, что ты, они у нас спокойные, на людей не кидаются, может, лет десять-пятнадцать назад была пара случаев здесь в Бранденбурге, и все. У нас же демократия, они просто пытаются доказать всем легальными средствами, через печать и избирательные кампании, преимущества шпината в качестве основной еды для нации и вида.

– Получается?

– Когда как. Недавно приезжала делегация поклонников капусты из Польши, так они пытались переубедить наших веганов, доказывая им, что лучшая еда – это капустняк. Встретились они в близлежащем лесу, и в итоге все передрались.

– И кто победил?

– А черт его знает, но наши с тех пор еще более смирные стали.

– Ну и хрен с ними. Расскажи лучше, как живешь. Он какое-то время молчит, собираясь с мыслями, потом, махнув рукой, начинает рассказывать:

– Гретхен ушла от меня к женатому мужчине. Понимаешь, мы с ней объездили пол-Европы, вслед за гастрольным обозом Sisters of Mercy, делили все – деньги, впечатления, мысли, ночлег, и я не прикасался к ней, потому что она говорила, что боится этого. Она ведь была девственницей. Я и пальцем не трогал ее, уважая ее выбор. Ее родители были против нашей дружбы, она из очень обеспеченной семьи, но она сбежала из дома со мной, как раз когда мы с тобой познакомились в Англии. А потом она ушла от меня к женатому мужчине с детьми. Она стала его любовницей, и их связь продолжается до сих пор, – он закуривает и отворачивается, но Альберт успевает заметить, как блестят его глаза. Затянувшись и поборов себя, он поворачивается и широко улыбается. – Рад тебя видеть здесь, друг мой. И горд возможностью показать тебе родной Потсдам. Но теперь твоя очередь рассказывать.

Вкратце, насколько это вообще возможно, Альберт набрасывает резюме своих похождений за последние десять лет, чисто схематично – где жил, чем занимался, через что прошел, и к чему это в итоге привело его пока, на данный момент. Курт заметно тронут.

– С одной стороны, я немного завидую тебе, знаешь, столько разных стран ты повидал и столько состояний испытал. С другой – я, конечно же, никогда бы не стал переступать определенную черту, сам понимаешь, о чем я.

– И правильно. В этой жизни есть вещи, которые точно делать не стоит никому и ни при каких обстоятельствах, и то, о чем мы говорим, занимает в этом списке одно из первых мест. Уж я-то знаю кое-что об этом. Теперь.

Берлин – как Минск и Варшава – кажется совсем молодым из-за полного отсутствия старинной архитектуры… Еще один освобожденный город… Интересно, здесь оставался хотя бы десяток уцелевших зданий к концу войны?.. Егоров и Кантария знают кое-что об этом… Все случилось из-за того, что целый народ всерьез поверил, вопреки исторической очевидности, что является самым прогрессивным, высокоцивилизованным и сильным на Земле, а следовательно, и непобедимым… Только унизительное военное поражение смогло разубедить его, а все эти националистические амбиции и бред о превосходстве лишь превратили в итоге этот в целом неплохой, трудолюбивый и сентиментальный народ в объект насмешек и карикатур для всего мира на десятилетия вперед… Уже после Сталинграда, после Курской дуги… Точно так же с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных… Наше тело более способно переносить стужу, зной и труды, чем их тело… Егоров и Кантария знают кое-что об этом… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа, и если только боги, как и в прежнее время, даруют нам победу, то в удел им достанутся раны и смерть… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… Рейхстаг под флагом ФРГ… Где-то границы появляются, где-то исчезают… Германия воссоединилась, мы распались… Величайшая геополитическая трагедия… Чудо западного рационализма… Полное подчинение… Идеальный демографический план… Представь себе, что было бы, если бы они еще и войну выиграли… В следующем году очередь Польши… Новые дороги, новые пути… Перемены, которых мы не ждали и которых мы не хотели… И, появляясь, исчезают вновь…

В автобусе он, уткнувшись в окно, мрачно наблюдает за проносящимися мимо них игрушечными пейзажами тесноватой бюргерской идиллии. Усталость, недосыпание, апатия, отсутствие настроения постепенно начинают брать верх над его осознанной волей. Дурные предчувствия и тяжелые, тоскливые мысли, всегда отдаленно маячившие лишь на заднем плане сознания, едва шевельнувшись, теперь исподволь завладевают его душой.

И опять это ощущение балансирования на краю обрыва, со дна которого порой столь явственно веет замогильным холодом… Ступни скользят и все более неуверенно находят опору в накопленном позитивном опыте… И вновь это ощущение скольжения, необоримого соскальзывания, потому что медленный постепенный спуск по наклонной в этом случае исключается… Теперь возможно лишь стремительное падение в до боли знакомую, непроглядную зыбь… Но сегодня лучше, чем вчера, а вчера было лучше, чем на следующий день после возвращения из Рима… Окончательного прибытия на место предназначения, где все стало бы хорошо и спокойно, не будет… Надо свыкнуться с этой мыслью… Предстоит каждодневная, ежеминутная борьба с внутренними демонами… И каждый день надо будет различать перед собой возможность поражения, сокрушительного и тотального…

Впрочем, опять же, сегодня действительно лучше, чем вчера, а вчера было лучше, чем на следующий день после возвращения из Рима… Ведь тогда падение в знакомую, непроглядную зыбь казалось практически неминуемым… Ведь я помню, что тогда я даже заранее смирился с этой жуткой перспективой, и все, чего я тогда хотел, – это попытаться сделать, то есть начать и завершить, хоть что-нибудь хорошее в этой жизни… Тогда, думал я, все это будет не зря… Но разве кому-то ведомо, что есть добро?.. Если бы человек мог обладать подобным знанием, причем именно реальным знанием, а не субъективным мнением, этот мир был бы на миллионы световых лет ближе к совершенству, потому что, уверен, большинство людей стремилось бы делать добро, а не зло… Кто может знать наверняка, где, когда и как он совершит доброе дело?.. Если принять категории добра и зла, то суть доброго деяния должна быть в том, что оно является таковым в общей реальности, а не в своих или чьих-то еще представлениях… Творить добро было бы легко… Человечество достигло бы божественного состояния… Если отталкиваться от веры в существование добра и зла, если сделать осознанный выбор в пользу такой веры, становится совершенно очевидно, что человек всегда и везде творил добро, на протяжении веков, и не важно, что все эти добрые деяния в итоге перевешивало зло… Придя к этим выводам, я должен был признать, что времени понадобится намного больше, чем казалось вначале, что у внутренних демонов придется отвоевывать миллиметр за миллиметром, шаг за шагом, миг за мигом, каждый день своей чистой жизни, день за днем бороться за эту земную жизнь, чистую, как лист бумаги, на котором когда-то может появиться хотя бы пара простых слов о добром деле, начатом и завершенном… Еще позже я понял, что практически никогда человек, реально совершающий доброе дело, не ведает об этом… Добро исподволь свершалось руками человека, а он порой узнавал об этом лишь годы спустя, а может, и не узнавал вообще… Вот почему я буду день за днем пытаться отвоевывать себе свое время, драгоценное время чистой жизни, как бы отчаянно скользко мне ни было здесь, на краю обрыва, со дна которого порой столь явственно веет знакомым, замогильным холодом… Когда этот бесчеловечный холод из-за края обрыва, из жадных глубин ненасытной, зыбучей бездны начинает вторгаться в основы повседневного бытия, заполоняя собой все поры внезапно враждебной обыденности, очень важно не поддаться чувству обреченности, не дать убийственной инерции скольжения увлечь себя, суметь найти опору внутри себя и своих близких, если тебе посчастливилось иметь вокруг себя людей, оправдывающих это название…

Альберт очнулся от полудремы, в которую его погружал ровный бег пульмановских шин по гладкому автобану. В конце концов, что это за негатив сплошной в голове. Пора завязывать со всем этим грехом уныния. Только бы добраться до конечной цели, выяснить для себя все, как есть, вернуться, и тогда можно будет начать все заново. Он сможет.

Колокольни, мельницы и коровы… А ведь мы уже на подступах к линии Мажино… Сейчас проезжаем Турне… Обычный бельгийский городок с богатой историей… Колыбель Меровингов, в свое время разрушенная и разграбленная вторгшимися сюда пришельцами, моими земляками… Право почвы против права крови… Дружинники пили в Вальгалле вино и гуннам не верили… Эпический махач… Разграбить все эти построенные римлянами города… Дадут вам, множество гуннов, в золоте шлемы, попоны расшитые и рубахи червленые… Только когда копыта твоего серебристо-белого коня омоются волнами «последнего моря», ты повернешь обратно свое непобедимое войско… Встряхнуть всю Вселенную… Я хочу, чтобы весь мир узнал… Все, что сулила, исполнила Гудрун… Ведь зачем-то должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, идти на Запад с Востока и убивать себе подобных… Гунны, булгары, авары, венгры… Из-за женщины, не блиставшей добродетелью, греки десять лет осаждали Трою… Точно так же, как несколько веков спустя с Запада на Восток шли толпы людей, убивая себе подобных… Противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие… Он не осмелится преследовать с небольшим количеством войска, а ведя за собой огромное множество людей, он не сможет быстро двигаться вперед… Гнали покорных по травам зеленым… Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа… Уж не откупится сокровищем нибелунгов готов властитель… Не про Эндрю Элдрича ли часом?.. Моя сердцевинная земля, страна моего сердца, мое сердце мира…

Лютеция, Сена, Ситэ, Паризиория… Римляне создали тебя, легкомысленная красавица, гунны, готтентоты, валахи, остроготы и боши щадили тебя… Застава Клиши… Монмартрские высоты… Париж брали с северо-восточной стороны… Полчища варваров – казаки, русские, калмыки, башкиры, татары, мишари, тептяри… «Он прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица…» Комплименты царю от императора… «Это превосходный шахматный ход…» Скольких друзей и товарищей не досчитывались мы после каждой атаки… Дикая дивизия… Копыта серебристо-белого коня… Хозяйка дома с Елисейских полей всерьез умоляла атамана Платова на постое не есть ее двухлетнюю дочурку, потому как в ней мало мяса и неаппетитная… Но чем ближе к церкви Мадлен и площади Согласия, тем восторженнее привечали казаков парижане… Приходили поглазеть на диковинные русские бани, наспех сколоченные в Булонском лесу… «Грядут миллионы, и еще миллионы, и за ними еще миллионы чужеземцев, но мы игнорируем их в нашей сифилитической лирике… Прически, размеры, лакеи, все это останется!..» Истерически-параноидальный диагноз доктора Детуша: «Французы хотят стать неграми…» И чем больше их трахают, тем больше они просят… Et puis voilà qu’on leur promet aux Français, des bourreaux tartares!.. Наше тело более способно переносить стужу, зной и труды… Баррикада, порождение беспорядка, смятения, случайности, недоразумения, неведения, имела право возникнуть на том самом месте, где исчезла Бастилия… Международный Сабантуй в раю под лозунгами из «Марсельезы»… Все эти националистические амбиции и бред о превосходстве… Зловонные скелеты в полуистлевшем обмундировании… «Нас утрамбуют, задубят, сотрут в порошок, загасят, испарят… дрожащие, облезлые, зачумленные, гноящиеся, нечестивые, гонимые мученики из бессарабских, индостанских, киргизских тартараров…» Шестеро в эсэсовском, остальные в серовато-мышином, пехотном… Обезображенные тлением и стервятниками, с обклеванными вороньем конечностями… «Подумайте о них!.. Не забывайте о них! Они всегда думают о вас! Все эти уральские, будапештские, татарские долины просто кишат роями угнетенных…» В белорусских лесах в удел им достанутся раны и смерть… Во главе сумирающим от гангрены генералом Хортом… «Из всех синедрионов и Коминтернов, из смрадных дельт всего мира, они обратят всю свою бандитскую ярость…» Фрицевские походные ранцы… Грязно-рыжие бинты и вата… Егоров и Кантария знают кое-что об этом… Всерьез поверил, вопреки исторической очевидности… «Кто больше сделал для рабочего человека? Не Сталин, а Гитлер…» Только унизительное военное поражение и мытарства от замка к замку смогли разубедить его…

Париж встречает их красочными растяжками с приветствиями участникам Социального форума. Им даже выдают бесплатные проездные на общественный транспорт. Активисты всех мастей под отрывистые команды Айвара деловито обживают гимнастический зал общеобразовательной школы парижского предместья Ольне-су-Буа, обустраиваются на ночлег. Тренер, с руганью, уводит за собой из зала на наружное футбольное поле сборную команду старшеклассников арабско-берберского и западноафриканского происхождения. Никто не предупредил его, что помещение займет толпа антиглобалистов с Востока, а на сегодня был запланирован «мини-фут» в крытом помещении. Альберт уже уселся на столик с городским телефоном и спокойно набирает припасенный номерок. Если Курт нашел его через «Yahoo!» и «Google», то с Федяном они поддерживали связь через новые социальные сети, сначала «MySpace», потом «Livejournal». Оказывается, Федян давно получил заокеанское гражданство и уже пару лет как перебрался в качестве квалифицированного специалиста во Францию, где трудится по контракту мастером на местном заводе «Пежо-Ситроен», как раз здесь, в Ольне. Федян еще на работе, но диктует свой адрес, записав который Альберт отправляется на неспешную прогулку, чисто прошвырнуться по району и поглядеть окрестности. Это довольно зеленый пригород, конечно, здесь нет таких зарослей, как в Потсдаме, но деревьев, кажется, местами побольше, чем, например, в Мытищах. Федян обитает в районе белых девятиэтажек, не так уж сильно отличающемся от тех гетто, в которых им доводилось проживать, слоняться и бездарно убивать время в Америке. Выясняет по бумажке, где находится дом Федяна, у стайки подростков в темных олимпийках с капюшонами и белых «адиках», кучкующихся на лесенке у одного из подъездов. Один из них довольно подробно объясняет и показывает, как туда пройти. Благодарит и отчаливает. Достаточно быстро он находит нужную хату и звонит в домофон. Хозяин уже на месте.

Альберт выходит из лифта, и Федян окликает его из глубин коридора с идущим вдоль грязноватых стен рядом одинаковых темно-коричневых дверей. Из раскрытой двери на площадку льется домашний свет. Они обнимаются. Федян слегка погрузнел, раздобрел, и от него пахнет машинным маслом.

– Живешь ты одной лианой дальше Тарзана, Федян.

– А то ж!

Федян сразу же откупоривает бутылку «нового божоле», отмечая, что прибыл Альберт как раз в сезон активного распития этого винишка. На стол он вываливает из коричневых бумажных пакетов еще горячие багеты с ветчиной, зеленью и сыром, купленные в лавке на первом этаже. И начинается вечер воспоминаний. С Аней он расстался в Мексике, в Канкуне. Решил свозить ее на море, и вот она там от него ушла, исчезла, растворилась в душной мексиканской ночи. С тех пор ни слуху ни духу. Он до сих пор искренне не может понять, чем это было вызвано. Всю оставшуюся неделю он просидел в фойе отеля, ждал ее, вздрагивал при каждом звуке шагов, надеялся, что она вернется. Наутро он улетел обратно, пахал на СТО, потом на автомобилестроительных заводах, повышал квалификацию, а что делать оставалось? Жизнью во Франции очень доволен, все устраивает, все нравится. Новую семью заводить не торопится. Горького опыта пока хватило. Дальше видно будет. Родину иногда вспоминает, но особого желания возвращаться не испытывает. Он уверен в том, что там все сильно изменилось, причем не в лучшую сторону. Федян большими глотками допивает винище прямо из горлышка и достает из-под стола новый пузырь. Оказывается, у него там стоит друг на друге несколько картонных упаковок с чинными рядками бутылок «божоле» внутри. В дверь стучат. Федян спешит открыть.

– Салют, Ханиф, – говорит он. Альберт узнает входящего паренька, это он ему показывал, как пройти до этого дома.

– Мой друг детства, Альбер, – Федян кивает на меня. – С Родины приехал.

– А я его видел. Ты сегодня на большом автобусе прибыл, да? У нас еще в школе фут из-за вас отменили.

– Да, точно.

Потом они еще долго о чем-то шепчутся на площадке. Когда Ханиф уходит, Федян приносит из кухни роскошный ужин, целую утку, томленную в собственном жире.

– А ты знаешь, что Альфия живет здесь, в Париже? – отчаянно шмыгая носом и жадно отпивая из бутылки, спрашивает он.

– Впервые слышу. Я и не думал, что когда-нибудь ее повстречаю.

– Ну так вот, у тебя такой шанс есть. Я встречал ее пару раз, правда, времени посидеть, пообщаться не было. Она живет на Монмартре. Ты видел фильм «Амели»?

– Да, прикольное кино.

– Этот бар, где работала Амели, «Две мельницы» – он находится как раз под ее окнами. Каждое утро она выгуливает там, выше по склону, свою собаку.

– Ну и как у нее, все нормально?

– Да, вроде все нормально.

– Про меня не спрашивала?

– Не помню, Алик.

Он всерьез задумывается. Было время, когда он все готов был отдать, лишь бы увидеть ее еще хоть раз, хоть на мгновение, хоть издалека, хоть краешком глаза. Но если он и впрямь встретит ее сейчас, что он ей может предложить? Что она скажет ему? Никто ведь не сказал, что чувства человека важнее, чем факты его жизни.

Я не хочу ее видеть, Федян… Она шла рядом со мной… Никогда еще я не видел такой тихой печали в этом гордом взгляде; никогда не ощущал такого дружеского прикосновения этой некогда холодной руки… Глупое сердце… Время в тот миг словно бы остановилось… Перед лицом необъятной, непостижимой тайны жизни… И вот, все суета и погоня за ветром… Юной свежести уже не было в ее красоте, но темно-русые волосы, светло-голубые глаза, губки бантиком, нежные очертания небольшой груди остались прежними… Как всегда в весьма драматичной манере… Я взял ее за руку, и мы пошли прочь от мрачных развалин… Ощутить себя эфемерной пылинкой, сгинувшей во Вселенной… Пора завязывать со всем этим… Утренний туман подымался к небу, и широкие просторы, залитые спокойным светом луны, расстилались перед нами, не омраченные тенью новой разлуки…

– Я не хочу ее видеть, Федян, – наконец отвечает Альберт ему неестественно глухим голосом.

Федян, вскинув голову, удивленно таращится на него.

Внезапно ко мне начало приходить ясное осознание истинной сути наших отношений, той связи, которой не просто уже не существовало, но, возможно, и не было с самого начала, по крайней мере, в том виде, в каком она столько лет представлялась мне, маячила передо мной призраком напрасно упущенной возможности. Раны, нанесенные неотвеченной или неоцененной любовью, нельзя излечить ни одним лекарством, ни в одной клинике мира, но время, неколебимое в своей беспристрастности, способно решить самые запутанные и, на первый взгляд, безнадежные проблемы, систематически расставляя все по своим местам. Больше всего я привык сожалеть о том, что сгоряча оставил позади искреннее, взаимное чувство, обещание рая на земле. Спустя десять лет оказалось, что это не совсем так или даже совсем не так. К моему удивлению, данное открытие не столько расстроило меня, сколько принесло непредвиденную, нежданную легкость, оказало терапевтический эффект, словно с души вдруг свалилось бремя, которое я готовился нести на себе до конца моего земного существования.

Неразделенная любовь банальна. Отсутствие взаимности теоретически преодолимо, если не связано с той или иной формой психологической зависимости, совсем не обязательной в жизни нормального взрослого человека. Подлинный трагизм зарождается лишь в тот момент, когда неодолимые препятствия появляются перед взаимным чувством, которое само по себе является достаточно редким по природе своей феноменом. Если же горечь разлуки оказалась неразделенной, если у предмета твоей стойкой любви давно прошли и забылись ответные чувства, значит, выбор в пользу расставания в прошлом был абсолютно оправдан, а упущенная возможность на самом деле вовсе не была тем единственным случаем, который выпадает лишь иным и лишь раз в жизни, терять который действительно нельзя, а потеря непростительна.

– Пацаны, подскажите, где здесь пятьсот двадцать второй останавливается?

– Тебе куда, Альбер? – он близоруко всматривается в лицо паренька и узнает Ханифа, все так же фланирующего по району в сумерках с парой друзей.

– Салют. Мне вообще в Париж, на Северный вокзал.

– Мы как раз туда. Знакомься – это Мусс, это Жан-Ба.

По дороге они обсуждают свои дела. У них забита стрелка с пацанами из Дефанс прямо на «Ле Аль». Мусс с жаром посвящает Жан-Ба в подробности конфликта. Некий Кристоф, их дружок из банды Северного вокзала, провожал свою телку домой после вечеринки в ночном клубе. А живет она как раз в Ла Дефанс. В ту ночь у нее во дворе был сходняк местных. Разумеется, при девушке его никто не тронул и ничего ему не сказал – пацаны есть пацаны и уличного кодекса чести придерживаются свято. Но как только он вышел из подъезда, то попал под пресс. Пинали его толпой и со всех сторон. В больницу доставили в тяжелом состоянии. Жан-Ба горячо соглашается с Муссом, что правда сегодня на их стороне.

И, появляясь, исчезают вновь… Я шел по улицам района и не узнавал их… И ничего нет нового под солнцем… Прямой и бескомпромиссный уличный говор… Романтика понятий уличной справедливости погибла на районах сотен городов отчаянной советской глубинки, чтобы вновь воскреснуть на окраинах Москвы, Парижа, Лондона, Милана… И вот, все суета и погоня за ветром… Темнота внезапно наполнилась волной криков, мата и звуков отчаянного, зубодробительного мордобоя… И отдал я сердце мое, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; и узнал я, что это томление духа… Солнце садится, и люди переполняются злобой… Нет, мы не сдали их, не уступили более сильному или удачливому сопернику… Хуже всего приходилось тем, кто оказывался поверженным на землю… Оборванцы, чернь, охлократия, простонародье – доказывают, увы, скорее вину тех, кто господствует, чем тех, кто страдает… И любовь их, и ненависть их, и ревность их давно исчезли… Наше тело более способно переносить стужу, зной и труды, чем их тело… Помните, что мы центровые короли… Она исчезла из моей жизни окончательно, бесследно и безнадежно… Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь все дни суетной жизни твоей… Бесчеловечный холод из-за края обрыва… Из-за женщины, не блиставшей добродетелью, греки десять лет осаждали Трою… И дух наш, слава богам, тоже тверже их духа… Эти улицы наши!.. Каждодневная, ежеминутная борьба с внутренними демонами… Ты можешь стать агентом революции на своем рабочем месте… Войти через парадную дверь… Они просто погибли, пропали вместе с нами… Мы идем по пустошам ненависти… Бывает, скажут о чем-то: «Гляди – это новое!», а уже было оно в веках… Когда я снова уеду отсюда, на наших улицах не останется даже воспоминаний о прошлом… Возможность поражения, сокрушительного и тотального… У воина нельзя украсть его гордость… Все, что сулила, исполнила Гудрун… Задрожат стерегущие дом, и скрючатся мужи сильные…

Доехав «зайцами» до Северного вокзала, они просто подтягиваются на перекладинах массивных, в человеческий рост, турникетов, оборудованных шпалами и вращающимися плексигласовыми перегородками, протискиваются на глазах у разномастной толпы снующих туда-сюда пассажиров сквозь довольно узкое пространство наподобие пустой металлической фрамуги над автоматическими дверями и спрыгивают вниз. Наверное, Федян, с его нынешними габаритами, здесь «зайцем» не ездит, ведь он там просто не пролезет, думает Альберт. Пацаны присоединяются к довольно внушительной толпе своих приятелей – их на привокзальной площади уже собралось человек семьдесят-восемьдесят. Альберт заворачивает за угол, где в одном из местных баров его дожидается Жюль Девьен.

В Париже шестидесятых

Мы считаем уничтожение идолов самой настоятельной практикой свободы, особенно если эти идолы выступают от лица свободы.

Леттристский Интернационал, 2.11.1952 г.

«В середине шестидесятых мне не было и двадцати, – начал свой рассказ Жюль Девьен, протирая круглые, учительские очки. – В тот период я открыл для себя в самом центре Парижа, между Люксембургским садом и Пантеоном, сразу за Сорбонной, книжный магазин „Призрак Европы”, основанный Пьером Труайеном. Неудивительно, что мыслящее радикальное ядро будущих участников майских событий впервые познакомилось и неформально сгруппировалось именно в „Призраке”. В то время в отделах политической мысли и философии сетевых магазинов крупных книготорговцев, таких как „Жибер”, например, вы могли в лучшем случае найти очередное издание Тореза, Сартра или Альтюссера. И только в „Призраке” вам удалось бы в те годы отыскать книги самого Маркса, Бакунина, авангардную периодику „фланеров” и теоретический журнал „Неизменность” под редакцией Жан-Жака Ламарка с первыми переводами текстов Амадео Бордиги. Студенты из Латинского квартала, которым требовался первый том „Капитала” для цитирования в дипломных работах и тезисах, неизбежно попадали в „Призрак Европы”. Это было славное время. Больше всего нас, молодежь, увлекали и радовали тогда оригинальные и остроумные публикации авангардного движения фланеров-оппортунистов, с крупнозернистыми фотографиями полуобнаженных фотомоделей и смешными кадрами комиксов с искусно подделанными подписями».

Фланеров-оппортунистов тогда любили все – за их искрометный юмор и раскованные полеты фантазии. Их ироническое самоназвание объяснялось весьма просто. Наполовину в шутку, наполовину всерьез они утверждали, что целенаправленно фланируют по Сен-Жерменскому предместью в поисках великой революционной Возможности, той самой архимедовой точки опоры, при помощи которой они собирались перевернуть весь мир. От обычных людей их отличала как раз способность распознать эту Возможность и воспользоваться ею. Получив от своих восторженных почитателей моральный карт-бланш, они всякий раз весьма старательно режиссировали очередной скандал в скучающем, сытом обществе эпохи послевоенного изобилия. Впрочем, получалось все настолько элегантно, что с рук им сходило все или почти все. Лишь иногда вдруг отдавало от какой-нибудь из их веселых провокаций смрадным душком. Например, незадолго до падения Четвертой республики они призвали свою алжирскую секцию поддержать беспорядочное насилие ваххабитов против светского населения и антифранцузские погромы местных националистов. Осознав, что слегка зарвались, они объясняли потом, что главное для них – это привести инертные массы в движение, неважно как, нарушить однообразный ритм будней, а уж потом перехватить инициативу и увести массы от дурных ребят в нужном направлении, потому что идеалы добра победят, ведь не могут же они не победить, в конце концов. Всем тогда становилось понятно, что это только малоопытное представление о мире громко заявляет о себе из их луженых глоток, от переизбытка честолюбивых страстей и чисто гипотетического знания грубых и низменных реалий. Лишь самые отпетые скептики уже тогда подмечали в этих эксцессах нотки болезненной мегаломании и нарциссической безответственности.

Вместе и по отдельности они фланировали по Сен-Жерменскому предместью или сквозь османизированное Чрево Парижа, мечтая о лучезарных городах будущего и лабиринтах игровых пространств. Призраки не наступившего утра таяли в их обожженных бессонным дрейфом глазах. Открыть метрополитен после остановки последнего состава для ночных прогулок по тоннелям, предоставить прохожим доступ на крыши всех городских домов, упразднить расписания на всех вокзалах и запустить систему преднамеренно ложных объявлений, чтобы способствовать свободным блужданиям пассажиров в пространстве. В кирпичных закоулках джентрифицированных трущоб им смутно мерещилась планировка идеальных городов будущего, посильная задача для непризнанных гениев утопической архитектуры завтрашнего дня. И их всегда, как и многих других до них, предавала собственная наивная вера в возможность свободы от капитализма внутри капитализма. Как если бы будущее можно было творить уже сейчас, закрывая глаза на всепоглощающую и вездесущую тиранию настоящего. Капитал, достигая фазы реального господства над человеческим трудом и обществом, становится не только всепроникающим, но и стремится обрести вечную жизнь. А те, кому это невдомек, так и продолжат лить воду на его мельницу.

Объявив всю окружающую действительность искусственно созданной иллюзией, плодом изощренного заговора господствующих элит, фланеры были одержимы поиском «реальной жизни», как некоего волшебного напитка, скрытого в труднодоступных чертогах. Как в шелковистом коконе, они жили в своем идеальном мирке, в котором они были рыцарями и отважными героями, вождями всколыхнувшихся масс, автомифологизированным авангардом искусства и политической мысли. Звеня воображаемыми шпорами, они упоенно неслись по зачарованному лесу своих галлюцинаций, попутно слагая самовосхваления и щедро сея осколки своих отражений по ветру истории, породившему с течением лет целую отару поклонников и подражателей всех пород, рас и мастей. Они в числе первых начали говорить о смерти искусства, о его замене истинной жизнью, столь же отчаянно искомой, сколь тщательно сокрытой в нашем иллюзорном мире, созданном заговором гениальных и дьявольски изобретательных мультимиллионеров. И если они признавали Кандинского отцом абстрактного самовыражения и разрушителем линейной перспективы Возрождения, то отвергали ограниченность его художественного видения евклидовой геометрией. Как на своих «промышленных» полотнах, так и в окружающей их действительности они отмечали прежде всего многомерность пространства. Если Кандинский стоял перед холстом, творя яркие пятна из потеков красок, то его последователи в абстракции, отходя от холста, превращали эти потеки в линии, а отходя еще дальше – в пестрые точки. Фланеры, дрейфуя сквозь густые туманы игрового пейзажа, удалялись от холста до тех пор, пока он сам не превращался в цветную точку на горизонте. Беккета и Роб-Грийе они считали бездарными эпигонами дадаистской идеи, Раймона Кено автором одной бесконечно пустой страницы, но при этом были настолько уверены в оригинальности собственной революционной доктрины, что сделали немало высокомерных выводов, чью комичность столь беспощадно обнажает теперь время. Те же сюрреалисты, которых они походя объявили служителями преданной революции и реформистами общества зрелища, на фоне фланеров-оппортунистов обретают, спустя без малого столетие, определенные возвышенность и благородство.

Рабочий класс фланеры-оппортунисты вполне традиционно считали коллективным мессией, которого, впрочем, надо было хорошенько выдрессировать, чтобы он как следует справился со своей исторической задачей. Например, для начала неплохо было бы отучить всех наемных трудящихся Франции… работать! Все равно в ближайшие десять лет, согласно их анализу, промышленное производство будет на сто процентов автоматизировано, и весь человеческий труд будет сведен к обслуживанию машин ограниченной кастой кибернетических специалистов. Так вот, необходимо уже сейчас принять меры к тому, чтобы в эту касту попали только нынешние менеджеры и бюрократы, а все остальные пусть начинают экстерном обучаться веселой науке безделья, фланирования и попоек. Составленный Роже Латраппом манифест назывался «Искусство лодырничать» и, по его словам, был написан для избранных умов, вместе с которыми он будет создавать новые города, когда они встретятся, подобно тому как нашли друг друга Дягилев, Пикассо и Стравинский, чтобы творить новый балет. Ко всему остальному обществу «пассивных зрителей» Латрапп применял ницшеанский термин «последние люди». Соответственно, собственную группировку он называл алхимическим экспериментом в области образа жизни «тотальных людей» будущего, высших существ. Он обещал прокатиться со своими товарищами по городам Франции железным потоком, подобно колонне Дуррути, растормошить пролетариат, погруженный в спячку выживания умеренной дозировкой ежемесячного оклада, и вручить ему кубок с зельем, пробуждающим к истинной жизни. Воспрянувшие ото сна горожане, разумеется, должны будут формировать рабочие советы в своих артелях и вводить режим прямой демократии, в соответствии с дотошными инструкциями «тотальных людей». Только после этого кавалькада Аннюйе – Латраппа покидала бы форт, чтобы мчаться все дальше, к самым дальним пределам Дикого Запада, всего известного мира, освобождать все новые племена и народы. Им мало было одного государства, как Ленину и Троцкому, признавался Латрапп, им нужен был весь мир, над которым они, впрочем, будут доминировать лишь столько, сколько сочтут разумным. Ведь после этого они непременно должны будут стать астронавтами, вдохновенно предсказывал он на страницах журнала, чтобы отправиться на звездолетах покорять неизвестные пространства, создавая всюду планетарные колонии фланеров и астероидные островки свободной личности, которую не сможет подчинить никто во Вселенной. Подход Латраппа, одобренный основателем движения Гийомом Аннюйе, со временем стал основной идеей фланеров-оппортунистов: человечество не живет настоящей жизнью, оно погружено в искусственный сон, гипноз, ведет существование зомбированных овощей. Человечество надо разбудить, и в наше время только Латрапп и Аннюйе знают как.

Однажды на одной из международных посиделок в амстердамском баре немецкий фланер пожаловался, что теории Латраппа не совсем ему понятны, что он не видит их связи с реальными перспективами. «Если все действительно бросят работать, как мы будем питаться?» – спрашивал он с прямотой, свойственной представителям его народа. В ответ Аннюйе воскликнул, что им удалось обойти самого Владимира Маяковского. Он пояснил своим озадаченным собеседникам, что во времена Маяковского любому буржуа для того, чтобы казаться умным, было достаточно заявить, что он не понимает футуризма. Фланеры-оппортунисты стали первой авангардной группой в истории, чьи многолетние члены не понимают своих собственных идей! Дискуссия тогда приняла должное направление и потекла в заданном русле. Подобно крыловской стрекозе или, скорее, цикаде Лафонтена, Аннюйе кружил над муравейником рабочего класса Франции, обещая открыть ему эзотерические тайны бытия, чтобы научить его жить по-настоящему. Правда, в отличие от прочих политических активистов, продолжавших называть себя «революционерами», Аннюйе гордо заявлял, что не пойдет лично соблазнять своими теориями французский пролетариат, что рабочие массы, поумнев в борьбе, непременно придут к нему сами, и тогда он, Аннюйе, «с радостью предоставит себя в их распоряжение». Тем не менее, вслед за своим учителем Баттанлеем из «Цивилизованного социализма», он сохранял за своей организацией роль авангарда, о чем речь пойдет чуть ниже, с той лишь оговоркой, что фланеры «не будут руководить». После знакомства с Латраппом ему стало и впрямь тесно в восьмиугольном пространстве национальной территории, и он принялся за международные дела. Например, чтобы расшатать режим Франко в соседней Испании, фланеры-оппортунисты распечатывали фотографии обнаженных француженок и переправляли их с оказией в Астуриас с подписями, что эти девушки считают настоящими мужчинами только бастующих шахтеров. В Алжире они ризографировали листовки с пламенным воззванием к местному населению. В числе прочего алжирцы первыми из арабов должны были отречься от ислама, признать права курдского народа на самоопределение и отказаться от противостояния с Израилем, потому что сионистов надо учить положительным примером. Для начала арабам предлагалось публично сжигать Коран на улицах. Воззвание особого успеха не имело, но это не обескуражило фланеров-оппортунистов. И если на родине они издалека, с безопасного расстояния, аплодировали бандам малолеток, терроризировавшим обеспеченных пенсионерок в пригородах, то на мировой арене их восторги распространялись то на перуанских футбольных фанатов, учинивших беспорядки с сотнями погибших, то на межрасовые столкновения в Лос-Анджелесе. В частности, они были уверены, что люди, грабившие винно-водочные магазины во время беспорядков в Уоттсе, делали это не для того, чтобы банально бухнуть, а из сознательного классового протеста против товарной экономики, и считали их действия первым ответом на эпоху «товарного изобилия», предвестием скорой победы коммунизма. В Китае они косвенно приветствовали события, спровоцированные «культурной революцией», как автономное движение рабоче-крестьянских масс против «бюрократического Интернационала». Аннюйе был намного проницательнее своего ментора Баттанлея из «Цивилизованного социализма» и считал восточные страны второго мира более слабым из полюсов мировой капиталистической системы. Тем не менее события в Лос-Анджелесе и Шанхае он ошибочно принимал за самоочевидные симптомы одного и того же глобального процесса, а во внутрипартийных склоках китайского политбюро словно бы воочию видел открытие второго фронта мировой революции. В отношении Вьетнама его анализ был несколько более прозорливым: при относительно низких инвестициях в экономику марионеточного южного режима Соединенные Штаты вели там одну из самых жестоких войн в истории человечества, действительно руководствуясь только территориальными соображениями будущей экспансии мирового рынка. Исключительное сопротивление народных масс, с которым они столкнулись, Аннюйе объяснял как раз их экономическим положением – в лице американского агрессора они боролись с будущей эксплуатацией своего труда международным капиталом на мировом рынке.

В принципе, весной шестьдесят восьмого в Париже все началось как раз с акции местных сторонников Северного Вьетнама. Уличные бойцы из общенационального Комитета поддержки вьетнамского народа разнесли и разогнали фотовыставку, посвященную «преступлениям Вьетконга» против южного режима, которую организовал один известный ветеран алжирской войны, бывший путчист из ОАС[7]. Его подопечные, неофашисты из молодежной организации «Запад», пообещали в ответ совершить 3 мая демонстративный проход по улице Ге-Люссака своей карательной колонны в Сорбонну, где заседал Комитет, в целях «наведения порядка». Левые активисты проявили тогда удивительную сплоченность, стратегическую дисциплину и организованность. Накануне заявленной ультраправыми карательной акции они буквально наводнили территорию Сорбонны. Сначала они натаскали на крыши зданий по всему периметру университетского городка целые груды булыжников, классического орудия пролетариата, соорудили какие-то диковинные катапульты для метания тяжелой мебели, окружили Сорбонну баррикадами из поваленных деревьев, газетных тумб, а по мере разрастания конфликта – и сожженных профессорских автомобилей. Девушки под стенами часовни деловито разливали по пустым бутылкам горючий коктейль Молотова. Когда же вместо обещанной колонны неофашистов и патриотов из бывших десантников в Сорбонну нагрянул полицейский спецназ, столкновения сразу же приобрели невиданно ожесточенный, брутальный характер. Побоища не прекращались день и ночь, в Латинском квартале через неделю насчитывалось уже до шестидесяти баррикад, и, поскольку осатаневшие полицейские кидались на всех гражданских прохожих без разбора, швыряя их лицом в асфальт, простые парижане начали целыми толпами стекаться к месту событий, чтобы поддержать мятежных студентов. В ночь с 10 на 11 мая восставшие массы отбивали атаки сил правопорядка в течение восьми часов подряд. В результате городская префектура была просто вынуждена отдать полиции приказ об отступлении. К тому времени на нескольких предприятиях столичного департамента уже были объявлены несанкционированные стачки. А спустя пару дней, чтобы выразить свою солидарность с бастующими рабочими, на улицы столицы вышло около миллиона человек, недовольных правительством Пятой республики. Францию тогда охватила спонтанная всеобщая забастовка. «Санкюлоты» из Нантера, давние поклонники фланеров-оппортунистов из студенческой среды и активные участники уличных боев, притащили их в тот день в Сорбонну, где они совместно сформировали Комитет за движение захвата капиталистической недвижимости и сразу же обклеили весь кампус листовками на некоторые из дорогих фланерам тем. Например, в одной из них объявлялось: «Бог мертв, и вы уже знаете это. Вслед за ним умерло искусство. Не дадим ему возродиться!» В другой содержался пламенный призыв: «Заменим искусство прямой демократией и самоуправлением повседневной жизни. Изгоним власть из будней!» И надо сказать, все эти яркие и красноречивые листовки из Сорбонны оказали значительное влияние на все движение мая-июня шестьдесят восьмого года во Франции. Отыскав в студенческом брожении свою знаменитую Возможность, фланеры и их единомышленники из Комитета создали игровую обстановку, увлеченно изображая орган революционной власти. В одном из первых декретов они постановили снос часовни и высылку в Ватикан «грязных останков кардинала Ришелье, негодяя, создавшего абсолютистское государство». На следующий день, договорившись с примкнувшими к забастовке рабочими «Современной типографии Парижа», они тиснули огромным тиражом программу-минимум Комитета санкюлотов-фланеров. Надо сказать, что она пришлась по душе многим на крайне левом фланге. В ней, конечно, старательно ни слова не говорилось о коммунизме, но при этом утверждалось, что товарная экономика и наемный труд будут преодолены в некоей «тотальной демократии» ближайшего будущего. Главными органами вдохновлявшей их «тотальной демократии» были объявлены рабочие советы, которые должны были получить абсолютную власть. Этот центральный тезис был безоговорочно заимствован Аннюйе у своих давних соратников из «Цивилизованного социализма». К тому времени он уже давно порвал с ними, но не отрекся от главного вывода их двадцатилетних теоретических исследований, и это нашло отражение в майских листовках, распространявшихся тогда по всей Франции. Программа-минимум Комитета была объявлена окончательным революционным проектом человечества, истиной в последней инстанции, а любое противоречие ей следовало считать происками контрреволюции. Аннюйе объявил начавшийся в мае процесс спонтанного захвата учреждений, зданий и предприятий Судным днем финального преобразования мира. Формирование рабочих и квартальных советов само по себе должно было стать гарантией неизбежного разрушения капиталистической системы. Он действительно искренне верил – это был один из немногих моментов в его игре, к которым он относился вполне серьезно. Фланеры очень увлеченно придумывали и вводили в Сорбонне различные правила «прямой демократии», отражавшие их представления об идеальном общественном устройстве. Например, общее собрание должно было каждый день выбирать членов Комитета за движение захвата капиталистической недвижимости с правом их отзыва. И хотя каждый день переизбирали примерно одних и тех же людей, не обошлось без казусов. Комитету ежедневно приходилось разоблачать самозваных «координаторов», якобы назначенных им же, причем один из них даже умудрился объявить сам Комитет распущенным, вызвав шумные споры с потасовкой в университетском дворике. Шестнадцатого мая тринадцать из пятнадцати избранных новых членов куда-то пропали из Сорбонны, взвалив весь груз ответственности за решение стратегических вопросов бастующей Франции на двух санкюлотов. Два раза, когда Комитет организовывал марши солидарности с рабочими «Рено», в их отсутствие созывались альтернативные «общие собрания», организованные троцкистскими и маоистскими группами, стремившимися перехватить инициативу и влияние в Сорбонне у блока санкюлотов и фланеров. Впрочем, по возвращении участников маршей, все подобные собрания, оказываясь перед лицом подавляющего численного преимущества, неизменно разбегались. К тому времени привлеченные социальным экспериментом, в Сорбонну начали стекаться представители Комитетов действия из захваченных бастующими рабочими предприятий. Действительность словно бы подыгрывала Аннюйе, было отчего запутаться даже такому умному человеку. К бастующим рабочим авиационного завода по производству «Каравелл», изгнавшим менеджмент из цехов, вскоре присоединились рабочие «Ситроена», «Рено», «Пежо», предприятий многих других отраслей. Когда забастовка стала общенациональной, экономика Франции оказалась парализованной.

Тем временем фланеры, когда им так и не удалось убедить общее собрание в Сорбонне проголосовать за свою программу-минимум о немедленном провозглашении вооруженной борьбы за тотальную демократию рабочих советов, распустили свой Комитет и перебазировались в «Современную типографию Парижа». Верно оценив растущую роль коммуникаций в обществе потребления, они старались, пользуясь подвернувшейся возможностью, максимально увеличить количество своей печатной продукции. Они издавали все новые манифесты и воззвания тиражами по двести тысяч экземпляров, торопясь как можно рельефнее запечатлеть себя в истории. Речь в них по-прежнему шла о все тех же рабочих советах, прямой демократии и прочих, превращавшихся в догму, постулатах, усвоенных Аннюйе в «Цивилизованном социализме».

– Вторым по значимости после Сорбонны центром движения стало здание университета Новая Сорбонна, известное в народе под названием Сансье, – Жюль вновь водрузил очки на переносицу и, полуобернувшись к официанту, жестом заказал еще по бокалу «божоле нуво». – Большую часть мая и июня того года я провел именно там.

Во вторник, двадцать первого мая, в Сансье был сформирован Комитет действия, в который вошли студенты, рабочие и интеллектуалы из леворадикальных группировок, ранее перезнакомившиеся в «Призраке Европы». Рабочие с фабрик «Ситроена», которые сначала приходили в Сорбонну, а потом в Сансье, специально для того, чтобы принять участие в политических дискуссиях, красноречиво рассказывали на общих собраниях о полицейских мерах фабричного руководства, бессилии профсоюзов и боевом духе рабочих. Изначально главной целью Комитета действия, созданного в Сансье, была именно координация со стачкомом «Ситроена». Уже в шесть утра, на следующий день после формирования Комитета, его участники дежурили у ворот «Ситроена», где раздавали рабочим напечатанные накануне яркие листовки. Не мудрствуя лукаво, авторы листовок повторяли вслед за фланерами призывы к захвату фабрики для установления режима рабочего контроля и самоуправления. Примечательно, что активистов от фабричных ворот гоняли тогда не охранники, нанятые руководством компаний, а члены профсоюзов. Это словно подчеркивало основную линию противостояния между революцией и реформизмом, исподволь сменившую собой конфликт уличного бунта и государственной власти.

По мере распространения всеобщей забастовки Комитет действия из Сансье эволюционировал в Межотраслевой совет французских предприятий. Работники сети общественного транспорта RATP заявили на одном из собраний, что борьба обязательно должна привести к переходу контроля над экономической деятельностью от капиталистического государства в руки самих рабочих. Мы с Пьером предложили им не медлить и уже сейчас начать вводить бесплатный проезд на всех видах транспорта, особенно для участников движения. Они обещали попробовать. Однажды ночью кто-то написал красной краской на стене здания: «Нельзя больше спать, когда внезапно раскрылись глаза». Это граффити очень точно передавало дух тех майских дней. На улицах царила атмосфера братства, словно бы созданного невероятной вспышкой психической энергии. Люди оживленно обсуждали друг с другом самые главные вопросы мироустройства, и им реально казалось, что они способны на них влиять, участвовать в общем деле, что их жизнь отныне приобрела совсем другой смысл. Если у кого-то появлялась какая-то здравая идея, требовавшая участия сотен человек, то набрать необходимое количество добровольцев из первых встречных не составляло труда. Мы тоже пытались разумно вмешаться в происходящее. И Пьер Труайен, и я, и все наши общие друзья и группы, бессменно присутствовавшие в Сансье, все мы понимали, какой уникальный шанс нам подвернулся, поэтому необходимо не упустить момент, пока движение не пошло на спад под влиянием ФКП[8] и реформистских профсоюзов. В те дни эту опасность осознавали все. Диспетчеры авиакомпании «Эйр Франс» и стюардессы «Эйр Интер» совместно издали машинописную листовку, обращенную к рядовому персоналу компаний отрасли, призывая их не доверять руководству своих профсоюзов и объединить свои усилия с Комитетами действия из Сансье. Затем мы созвали общее собрание активистов из Сорбонны и Сансье, на котором сформулировали призыв к рабочим всех бастующих предприятий Франции присылать своих делегатов в захваченные нами университетские здания для координации действий по проведению забастовок, раздаче еды, организации маршей солидарности. И рабочие стекались в Сансье, но парадоксальным образом всё, что мы обсуждали с ними там, крайне редко применялось на самих предприятиях, словно бы, выпустив пар в Сансье, они были бессильны повлиять на свои коллективы. Там, на местах, большинство предпочитало придерживаться линии ФКП и профсоюзов. Поэтому на очередном собрании Комитетов действия в Сансье 21 мая был поставлен вопрос о коренных различиях в понимании социализма между ФКП и майским движением захвата капиталистической собственности. Компартия считала, что для того чтобы достичь социализма, необходимо добиваться национализации средств производства и внедрения плановой экономики. Комитеты действия из Сансье, напротив, считали, что трудящиеся должны немедленно и сейчас добиться рабочего контроля над производственными процессами своих предприятий через их захват. Неформальная группа из «Призрака Европы» была тогда в числе немногих, кто не испытывал особых иллюзий по поводу рабочих советов как идеальной формы управления обществом, потому что за последний год мы успели открыть для себя, благодаря журналу Ламарка, теоретическое наследие Бордиги и других «левых коммунистов» Италии. Вот почему мы подчеркивали, что в первую очередь должна обсуждаться не организационная форма новых органов власти, а сама суть экономических и политических преобразований, которые позволили бы раз и навсегда покончить с эксплуатацией бедных классов богатыми, равно как и отсталых стран развитыми. Я предложил называть этот процесс «коммунизацией». Когда по итогам общего собрания был составлен ориентировочный отчет, мы настояли на включении в него формулировки, согласно которой органы рабочего контроля и организации производственного процесса невозможно определить заранее. Мы сознательно избегали фетишизации рабочих советов. Единственным условием было недопущение к этому процессу существующих партий и профсоюзов, во избежание восстановления иерархических отношений в производстве и в обществе. Двадцать пятого мая, когда число бастующих во Франции достигло девяти миллионов человек, а на автозаправках кончился бензин, наша группа внесла на рассмотрение общего собрания в Сансье проект нашей собственной программы-минимум, под названием «Что делать?». В этой листовке мы предложили несколько простых мер по немедленной «коммунизации» общества, которые помогли бы продемонстрировать людям, что мы можем жить без буржуазии и без государства – бесплатные общественный транспорт и медицинское обслуживание, коллективное управление центрами бесплатной раздачи продуктов и готовой еды, всеобщий отказ от оплаты налогов, коммунальных услуг, квартплаты. В числе прочего это помогло бы привлечь на сторону движения колеблющиеся массы из средних классов, напуганные уличным насилием. Программа была распечатана тиражом сто тысяч экземпляров и разошлась по всей Франции.

В те дни по улицам Парижа бродил Жан-Жак Ламарк, друг и ученик архетипического коммуниста Амадео Бордиги. Он был зачарован происходящим, хотя, может быть, и видел в событиях мая не совсем то, что видели в них другие. Он словно проникал своим пытливым взглядом сквозь толщу времени, обладая поразительной способностью видения текущих событий. Он останавливался на всех углах, где собирались шумные толпы, и внимательно прислушивался к тому, что говорят люди. Нет, он не ждал и не искал появления великих людей, готовых возглавить пришедшие в движение инертные массы, чтобы повести их за собой в нужном направлении. Еще менее он стремился к такой роли сам, и поэтому, разговаривая с людьми, он никогда не пытался их в чем-то переубедить, склонить на свою сторону, заставить принять свою точку зрения. Бордига говорил, что следующая революция или будет анонимной, или ее не будет вообще. Самоназначенных великих людей, вроде своего бывшего однопартийца Муссолини, он саркастически называл «хлопоглазами»[9]. Еще в пятьдесят третьем году тысячам итальянцев, надеявшимся, что когда-то «должен прийти Усач», он язвительно указывал, что Сталин так и умер, не предприняв долгожданного блицкрига в Италию. Он говорил тогда, что превращение рабочего класса в стадо овец, только и ждущих нового пастуха, достигло своего апогея. Продолжая восхищаться Лениным до конца своей жизни, он, тем не менее, неустанно боролся с культом гениального мессии, контрпродуктивным для любой революции, «как говорит о том и сам христианский миф». Ведь о чем говорил Христос своим апостолам, грустным и потерянным, когда он сообщил им, что вновь покидает их, чтобы вернуться к Отцу? Он сказал им: «Для вас было бы слишком просто видеть меня во плоти, веря, что я могу все, пока терплю физические страдания от врага. Но только когда я покину вас, снизойдет на вас и на толпы всего мира Святой Дух, невидимый и неощутимый. И тогда миллионы смиренных сей земли, облеченные силой Святого Духа, одолеют превосходящие силы врага, без плотского вождя». Бордига объяснял, что христианский миф на деле говорил о громадной социальной силе, дремавшей в массах, готовой бесповоротно изменить античный рабовладельческий мир. Удобно было всем, когда Учитель повергал в трепет и вынуждал всех вокруг умолкнуть, творя чудеса, излечивая больных, воскрешая мертвых, заставляя оружие выпасть из рук врага. Но когда он ушел, апостолам предстояли их собственные деяния. Точно так же рабочие победят только тогда, когда поймут, что «никто не придет» спасать их. Ожидание мессии или гения, вполне приемлемое для Петра, становилось лишь убогим прикрытием собственного бессилия для марксиста XX века.

Ламарк почувствовал, что живет полной жизнью, внезапно став очевидцем пробуждения громадной социальной силы, дремлющей в массах капиталистического общества. Словно бы некая исконная человеческая естественность, до тех пор тщательно подавляемая и вытесняемая, вдруг безудержно выплескивалась наружу, на тенистые улицы Парижа. Он сознательно старался ни во что не вмешиваться и своей задачей считал прислушиваться к гулу голосов, чтобы как можно лучше понять этот феномен, до тех пор остававшийся скрытым и непостижимым, различить в нем грядущее и даже происходящее. Поэтому он лишь изредка появлялся в Сансье и лишь с большим трудом знакомым Ламарка из «Призрака Европы» удалось уговорить его составить небольшой текст для листовки, которую они распространили 23 мая.

За десять лет до майских событий Ламарк выдвинул теорию о потенциальном нарушении исторического цикла мировой контрреволюции в шестьдесят восьмом году. Он предвидел три этапа. На первом из них, с 1958-го по 1962-й, могла произойти доктринальная победа в экономической сфере, превосходство марксизма над идеями товарной экономики должно было стать неоспоримым. В течение следующих пяти лет столь же очевидным могло стать превосходство марксистской организации в виде подлинной коммунистической партии над межклассовой тактикой народно-демократических фронтов и республик. Надо сказать, что партией Ламарк считал внеличностную силу классового или даже видового сознания, неподвластную динамике поколений. Для физического проявления данной силы требовались особые условия. В периоды отлива историческая партия могла сокращаться до нескольких человек, хранящих ее программу, чтобы вновь стать массовой на этапе нового подъема. Лишь в этом случае партия могла решить взять власть в свои руки, чтобы уничтожить буржуазное общество и тем самым положить конец предыстории человеческого вида. Примером такого цикла исторической партии для Ламарка был период между роспуском Союза коммунистов[10] и основанием I Интернационала[11]. Маркс намеренно распустил Союз в 1852-м, признавая поражение пролетарской революции в Европе и отказываясь действовать в условиях, диктуемых буржуазной контрреволюцией. Но это не означало полного исчезновения партии-программы, вечной и неизменной, как Феникс. Маркс и Энгельс должны были временно посвятить себя теоретической деятельности, чтобы изучить, возможна ли коммунистическая революция в Индии или Китае, а если нет, то как лучше организовать борьбу европейского пролетариата на следующем этапе революционного подъема. Через двенадцать лет пролетарское движение само возродило партию в виде I Интернационала. Другим примером этой динамики для Ламарка служила группа единомышленников так и не вернувшегося в ИКП Бордиги, которые собрались вокруг своего лидера в пятидесятых под названием Интернациональной коммунистической партии. Ламарк вступил в нее еще юным лицеистом с Корсики, исключительно ради теоретической работы. Он разделял мнение Бордиги, что политический активизм на том этапе был абсолютно контрпродуктивен. Согласно его прогнозу, равновесие мировой капиталистической системы должно было пошатнуться именно в шестьдесят восьмом, сначала в США, затем в других странах. Эпицентром кризиса международной системы должна была стать Германия. Марксизм для Ламарка представлял собой теорию производства сознания и человеческого действия под влиянием условий окружающего мира, включающих в себя производственные отношения. Именно поэтому без наступления вышеописанного кризиса Ламарк считал невозможным возрождение исторической партии пролетариата. Без формирования партии пролетариат нельзя было рассматривать как класс, точно так же, как не может считаться живым человеческое существо, лишенное мозга. Вот почему он не мог делать каких-либо достоверных выводов о нынешнем движении захвата капиталистической собственности до тех пор, пока оно не обретет международного измерения. Паралич экономики в одной стране может быть относительно легко преодолен мировой системой при помощи остальных развитых государств. При этом он, как и другие комментаторы, отмечал связь между текущими социальными потрясениями в Европе, бунтами чернокожего населения США против «Железной пяты» и борьбой вьетнамцев против американского империализма. Но именно во Франции ненависть к капиталу и навязанному им образу жизни обрела наиболее законченный, резко очерченный вид. Он видел закономерность в хронологической линии выступлений пролетариата: от Бабефа и Парижской коммуны до революционных фактов России и Германии полувековой давности. Он сравнивал эпоху послевоенного процветания с омоложением капитала при Второй империи. И если путч генералов с падением Четвертой республики стал пародией на исторический фашизм, то развитие ситуации в сегодняшней Франции, после «красной недели» начала мая, сильно напоминало движение Народного фронта 1936 года. Тем не менее, несмотря на все это, майское движение несомненно ознаменовало собой конец эпохи и начало необратимых изменений в обществе. С одной стороны, это был конец ситуации, невыносимой для самого капитала как общественного процесса, сложного международного механизма. Во Франции социальное равновесие оказалось нарушенным в первую очередь из-за несоответствия социальных структур бурному развитию капитала. С самого основания Пятой республики темпы развития производительных сил во Франции превышали показатели не только прошлых лет, но и других, более старых и развитых капиталистических держав, таких как Великобритания. Властям Республики удалось гармонизировать ход неотвратимой деколонизации с организацией свободного товарно-денежного обмена в расплывчатых контурах общемирового рынка. В то же время, для обновления социальных структур, начиная с самых консервативных из них вроде университетской системы, для адаптации к новым ритмам требовался общенациональный консенсус, который был вдребезги разбит в ходе «красной недели» начала мая. Теперь следовало ожидать усиления контроля государства над системой образования, потоками информации, сферами культуры и досуга, направленного на формирование новых кадров и переобучение старых для нужд реструктурированной экономики. В этом усилении контроля государственной власти неизбежно главную роль должны сыграть существующие «рабочие» партии и профсоюзы, эти органы саморегулирования капиталистического строя во Франции и Италии, странах, опасно приблизившихся к красной черте после войны. Эти организации всегда будут стремиться запереть пролетариат в отдельных цехах, привязать его к отдельным предприятиям, к требованиям 35-часовой рабочей недели или семипроцентного повышения оклада. И как всегда, первейшим коллективным врагом, создающим новые препятствия перед реальным упразднением наемного труда, станут всевозможные левые активисты со своими недальновидными, высосанными из пальца доктринами и демократическими требованиями.

Тридцатого мая фланеры выпустили свое итоговое воззвание, в котором, вслед за обращением Межотраслевого совета из Сансье, они призывали рабочих Франции не передоверять движение ФКП и профсоюзам. Они повторяли свои, выглядевшие уже довольно навязчиво, тезисы о том, что рабочие обязаны формировать советы, для того чтобы самостоятельно управлять предприятиями. Если они не сделают этого, впереди их ждет скучная жизнь, состоящая из трудовых дней с пассивными вечерами перед телевизором, грозили фланеры. Формирование рабочих советов для установления «тотальной» прямой демократии было единственным обязательным условием успеха революции и избавления от серых будней. Все остальное было неважно. Воззвание стало той самой конечной истиной, на которую фланеры давно обещали раскрыть глаза инертным массам, чтобы научить их правильно жить. Выпустив это воззвание, они объявили о роспуске Комитета захвата капиталистической недвижимости, поскольку он справился с возложенной на него исторической миссией пробуждения широких слоев населения от перманентной спячки. Теперь дело за массами, которые должны самостоятельно обеспечить себе светлое будущее, если в точности будут следовать указаниям фланеров-оппортунистов.

Словно бы издеваясь над призывами фланеров, трудящиеся в тот день сотнями тысяч стекались на Елисейские поля, чтобы принять участие в манифестации, организованной традиционными политическими силами, партиями и профсоюзами.

Де Голль с утра зачем-то экстренно вылетел в ФРГ, на одну из французских военных баз, где встретился со своим давним сторонником, генералом Массю, палачом Ханоя и участником путча генералов, приведшего де Голля к власти. Перед президентом стоял нелегкий выбор: ввести в стране чрезвычайное положение или воздержаться. Массю заверил его в лояльности и преданности армии, в готовности офицеров отстоять его власть. Но когда президент вернулся во Францию, Массю и другие его единомышленники с ужасом, перетекающим в стойкое разочарование, поняли, что он выбрал второе решение. После этого дни единоличной власти де Голля были сочтены. Премьер-министр Помпиду, бонвиван и любитель абстрактного искусства, объявил о реорганизации правительства. Козырным ходом, призванным завоевать доверие восставших, оказалась замена министра образования. Де Голль объявил о роспуске парламента и досрочных выборах. ФКП и профсоюзы заявляли об успехах в переговорах с работодателями о значительном повышении межотраслевого гарантированного уровня заработной платы и о расширенных правах для цеховых профсоюзных ячеек. Этих мер многим показалось достаточно. Повышение оклада, выторгованное профсоюзами, составило целых тридцать пять процентов. В начале июня на работу стали выходить госслужащие, работники газораспределительных сетей, отделений связи, железных дорог, городского метрополитена и общественного транспорта. Тогда же полиция, добравшись наконец до Сорбонны, насильно очистила университетские помещения от собиравшихся там «захватчиков».

– Одни предприятия продолжали бастовать, на других участники Межотраслевого совета агитировали за забастовку, но безуспешно, – рассказывал Жюль. – Мы, в свою очередь, продолжали каждый день исправно приходить в Сансье, как на работу, чтобы встречаться там с другими участниками совета, которые, как и мы, не хотели сдаваться и вопреки очевидным фактам не верили в поражение. Коммунизм присутствовал в майских событиях шестьдесят восьмого лишь как видение. Во многом благодаря талантливой агитации фланеров, главной мечтой Красного Мая оставалась прямая демократия рабочих советов. Так и не разглядев всех ограничений этого вида организационного фетишизма, фланеры видели в майском движении лишь подтверждение своих тезисов. Теория рабочих советов оставалась пригодной для забастовок шестидесятых и семидесятых годов во Франции и Италии, но она оказалась абсолютно несовместимой с потенциалом революционного коммунистического движения, которое могло бы выйти далеко за пределы ограниченного воздействия этих забастовок на общество. Сансье был зачищен полицией в начале июля.

– Жюль, ты говорил, что фланеры были так одержимы идеей прямой демократии рабочих советов из-за влияния «Цивилизованного социализма». Что это была за организация?

– Гийом Аннюйе вступил в нее в шестидесятом году. Его привел туда Пьер Труайен, после того как их познакомил один из общих товарищей, военнослужащий, позже откомандированный в Гвинею. «Цивилизованный социализм» был образован после Второй мировой войны в результате откола одной из французских групп от IV Интернационала. Дело в том, что основатели этой группы были в свое время чрезвычайно сильно впечатлены книгой итальянского троцкиста Бруно Рицци «Бюрократический коллективизм». Эта книга повлияла на многих последователей и выходцев из троцкизма, включая американских неоконсерваторов. В ней автор выдвинул теорию о том, что изменения в динамике концентрации мирового капитала, о которых начал говорить в шестнадцатом году Ленин[12], привели к решительному усилению роли чиновников и администраторов, которые в итоге стали превалировать над собственниками и капиталистами в качестве основных фигур процесса управления нормами прибыли. Рицци утверждал, что партийная бюрократия в Советском Союзе превратилась, по существу, в новый класс, эксплуатирующий пролетарские массы. На Западе ту же роль стала играть растущая прослойка менеджмента, эта хорда корпоративного мира. Троцкий подверг теорию Рицци резкой критике, так как считал невозможным ставить знак равенства между режимом КПСС, фашизмом и «новой сделкой» Рузвельта. Он продолжал придерживаться своей теории об СССР как о «деформированном рабочем государстве», которое необходимо защищать всеми средствами. Но после его смерти в Мехико, во многом под влиянием идей Рицци, в троцкистском движении наметился разлад. В Нью-Йорке члены американской секции IV Интернационала, продолжая развивать идеи Рицци, в итоге заложили основы идеологии неоконсерватизма. Парадоксальным образом их ученики в наше время добились фактической однополярной власти над миром. Они стали на деле физическим проявлением идеи расширенного представительства корпоративного мира в аппарате государственной власти с неограниченным влиянием. В целом, в послевоенный период в толпе приверженцев демократии как справа, так и слева главенствующей тенденцией был антисоветизм, основы которого, быть может не желая того, заложил сам Троцкий. Клод Баттанлей и его сподвижники, основавшие в августе сорок шестого года «Цивилизованный социализм», превратили книгу Бруно Рицци в свой идейный манифест, впрочем тщательно избегая каких-либо упоминаний его имени. При этом они умудрились еще более усилить антисоветскую риторику, что и стало причиной их разрыва с ортодоксальными троцкистами. Они считали Советский Союз основным центром «бюрократизации мира», средоточием нового мирового зла, так сказать. По их мнению, следующая пролетарская революция должна была быть направлена исключительно на свержение власти бюрократов и совершенствование западной демократии. Для этого была необходима автономия рабочего класса как антитеза любой бюрократизации. Амадео Бордига в своих публикациях того периода поправлял Баттанлея: не государство вдруг начало подчинять себе капитал на текущем этапе, а мировой капитал всегда подчиняет себе любое государство (в т. ч. советское), превращает его в свой обслуживающий аппарат, так было всегда, со времен Маркса, ничего нового в этом нет. На такие поправки и уточнения Баттанлей отвечал ему неприкрытой неприязнью. С самого начала члены ЦС объявили себя авангардом будущей социалистической революции, что не могло не привлечь начинающего кинорежиссера Аннюйе, стремившегося быть впереди всех не только в искусстве, но и в политике. В первом же номере своего журнала члены ЦС заявили, что все течения крайне левого фланга от IV Интернационала до анархистских федераций безнадежно устарели, так же, как и ультралевые группы итальянских «бордигистов», немецких «спартакистов» и голландских «коммунистов рабочих советов». Все эти движения Баттанлей объявил «историческими воспоминаниями, обреченными на вымирание». Взамен он все обещал сказать некое новое слово, которое раскроет массам глаза и станет залогом успеха будущей революции. В чем заключалось это новое слово, впрочем, из публикаций ЦС не вычитывалось ни тогда, ни сейчас. Зато в них отлично отражены метания записного интеллектуала того времени, вообразившего себя спасителем несчастных рабочих. Разорвав с троцкизмом ради антисоветской пропаганды в среде французского рабочего класса и формирования новой авангардной партии, участники ЦС уверяли, что их будущая партия ни в чем не будет походить на КПСС. И если в Советском Союзе бюрократы эксплуатируют труд населения, то ЦС после захвата власти обеспечит «управление производством самими рабочими». Через пять лет после начала выхода их журнала в редакцию пришло письмо от Антона Паннекука[13] из Нидерландов. Он прислал им свою книгу «Рабочие советы» и написал, что если они внимательно прочитают ее, то убедятся, что они независимо пришли к его идеям о рабочем самоуправлении, которые он отстаивал с начала XX века. Единственным существенным различием в их взглядах была оценка роли партии и рабочих советов. Если члены ЦС предполагали, что после революции предприятиями должны управлять их трудовые коллективы, то Паннекук считал, что эти самые коллективы, под названием «фабричных советов», и должны стать высшими органами диктатуры пролетариата в революционной стране. Он считал, что для захвата власти и управления пролетарской революцией не нужна никакая авангардная партия, что достаточно будет самих рабочих советов промышленных предприятий. Он приписывал взгляды ЦС на партию их троцкистским корням и сообщал, что с самого начала критиковал как Ленина, так и его несостоявшегося преемника Троцкого, соблазнявших рабочий класс своими большевистскими методами. Главной задачей будущей революции он считал захват власти в развитых странах западного мира автономными рабочими советами, что позволило бы человечеству осуществить переход от капитализма к реальному коммунизму, в буквальном смысле слова.

Баттанлей, как будущий вождь мирового пролетариата, отвечал старику вежливо, но слегка заносчиво.

Он был согласен предоставить рабочим советам после революции расширенные полномочия и более важную роль в управлении обществом, не ограниченную одними вопросами их собственных предприятий. Но он терпеливо и лишь с едва заметной иронией объяснял старому мэтру, что собрания таких советов отнюдь не будут дисциплинированными, идеально организованными, а главное, мирными посиделками, на которых будут разумно решаться все текущие вопросы общественного порядка. Трезво оценивая ситуацию, Баттанлей уже сейчас мог предсказать, что абсолютное большинство в рабочих советах будет принадлежать сторонникам советской бюрократии. Об этом весьма красноречиво говорил опыт гражданской войны в Испании, Сопротивления немецкой оккупации во Франции и даже нынешних профсоюзных собраний. Любому члену ЦС придется буквально биться за право на выступление. Поскольку собрания рабочих советов будут весьма непохожи на совещания мудрецов, нужна авангардная партия, представляющая программу прозревшего антисоветского меньшинства. Если понадобится, члены этой партии должны быть готовы применять физическую силу против просоветского большинства из ФКП. Так будет выглядеть продолжение классовой борьбы внутри самих советов после революции. Например, если большинство рабочих предприятия, под влиянием ФКП или профсоюзов, будет выступать против забастовки, требующейся в интересах социалистической революции, то авангардная партия должна будет изыскивать убедительные средства для того, чтобы такая забастовка состоялась. Например, горстка борцов может запереть фабричные ворота и никого к ним не подпускать. Главным врагом представляющего интересы международного пролетариата «Цивилизованного социализма» давно стала советская бюрократия, а не западные капиталисты, Паннекук этого не понимал, считая ее второстепенной. Без идейного руководства ЦС, без личного примера Баттанлея, который будет скромно, но достойно отказываться от почестей и государственных постов, сами рабочие советы после революции неминуемо выродятся в бюрократические органы, выполняющие волю СССР. Он был уверен, что пятнадцать хорошо подготовленных членов ЦС смогут повести за собой пять тысяч работников предприятия, если одолеют влияние профсоюзных бюрократов из ФКП, избранных пассивным большинством.

Его взгляды радикально изменились после антисоветского восстания в Венгрии. Ведь, казалось, там сбылись все его самые заветные мечты! Народ поднялся с оружием в руках против просоветской бюрократии в самом сердце Восточного блока, в одной из его самых промышленно развитых стран. По утрам, завтракая в кафе «Тамбур», он с возмущением комкал и отшвыривал «Юманите» и «Либерасьон», которые писали о «контрреволюционном мятеже, поднятом фашистскими бандами, сторонниками Хорти», но жадно вчитывался в полосы либеральных и правых газет, «Ле Монд» и «Фигаро», из которых доносился демократический голос правды. В частности, в «Ле Монд» уже в первые дни восстания приводился текст программы венгерских профсоюзов, повергший Баттанлея в счастливое изумление: в нем значились требования о формировании советов для организации рабочего контроля в каждом цехе. Профсоюзы предлагали передать полномочия руководства на всех предприятиях рабочим, внедрить полное самоуправление, чтобы решительно порвать с плановой экономикой и государственным вмешательством. При этом в Венгрии никто не слышал об авангардной пролетарской партии будущего, и все эти эпохальные события произошли без наставлений и опеки «Цивилизованного социализма». Прав, тысячу раз прав был старый Паннекук! Оказывается, рабочие способны на самостоятельную революцию против советского бюрократического монстра. На второй неделе восстания, как горячечно писал Баттанлей в своем журнале, венгерские герои рабочего класса «голыми руками боролись против танков и пулеметов самой могучей армии, которую когда-либо носила на себе земля». К тому времени они уже стерли в порошок тоталитарный аппарат народной республики. Споря про шокирующие фотографии растерзанных толпой трупов на улицах Будапешта, обнародованные «Юманите», он запальчиво, пусть и голословно, утверждал, что толпы, напоказ оскверняющие останки своих жертв на фото, поголовно состоят из родственников невинных людей, репрессированных «кровавыми чекистами», обладающих моральным правом на физическую вендетту. И это было лишь начало перманентной революции против нового мирового порядка, во главе которого стояла советская бюрократия, олицетворявшая собой «самую законченную и совершенную форму» угнетения и эксплуатации человека человеком, по его словам. Теперь за венграми должны были последовать русские, чехи и югославы, а завтра и китайцы. Солдаты Советской армии, вернувшись домой, обязательно расскажут русскому народу всю правду, и тот неизбежно захочет последовать по светлому пути, проторенному венграми. «Пролетариат Восточной Европы, – безапелляционно утверждал он, – сегодня стал авангардом мировой революции». Французские, английские и американские рабочие тоже не должны оставаться в стороне, хотя их условия жизни и лучше. Они обязательно поддержат этот процесс, когда поймут, что в наше время рабочий класс эксплуатирует не только советская бюрократия, но и менеджмент капиталистических компаний, несмотря на то, что он содержит их в более комфортных условиях и платит им больше. Да, у них есть все необходимые гражданину индивидуальные свободы и права, но почему бы и им не стремиться к лучшему будущему? Вдобавок ко всему, что у них и так уже есть, они могли бы начать формировать в своих цехах советы, чтобы самим решать, что производить и сколько, как этого добиваются сейчас венгерские профсоюзы. Это якобы бесповоротно изменит экономику их стран. Свобода слова со свободой собраний и объединений служили непререкаемым признаком абсолютного морального превосходства западной цивилизации, а значит, ей оставалось всего полшага к розовой утопии Баттанлея. «Диктатура пролетариата, – далее писал он, – не имеет смысла, как показывает советский опыт, без прямого управления производством рабочими». Венгерский пролетариат спонтанно принял программу рабочего самоуправления, в которой черным по белому прописана «доминирующая роль рабочих Советов во всех сферах национальной жизни». Надо сказать, что благодаря статьям из журнала «Цивилизованный социализм» в коллективном воображении левой среды сложился и по сей день бытует своеобразный миф о венгерской «пролетарской революции» пятьдесят шестого года как о некоей вехе в истории «коммунизма рабочих советов», наравне с событиями в России и Германии 1917–1919 годов. Никого не смущает ни то, что первым требованием Центрального Совета большого Будапешта значилась банальная замена одного премьер-министра другим вкупе со свободными выборами в парламент, ни то, что активные участники этого Совета, как и другие признанные герои восстания, занявшиеся политикой после распада Восточного блока, оказались крайне правыми националистами. Лозунги о рабочем самоуправлении они считали всего лишь одним из средств подрыва плановой экономики ВНР, в Югославии оно уже несколько лет было узаконено Тито. Баттанлей рассказывал нам со страниц своего журнала о всенародных чаяниях Венгрии на подлинный социализм, но после падения Берлинской стены этот же самый революционный народ словно бы поразила амнезия, и он вполне недвусмысленно демонстрирует свои волеизъявления, не имеющие ничего общего с мечтаниями «Цивилизованного социализма».

Как бы то ни было, после венгерского восстания Баттанлей полностью переписал свою революционную программу. Это была программа, согласно которой должно было функционировать общество после пролетарской революции, и он довольно долго над ней трудился. И если в первой версии, изданной в пятьдесят пятом году, автономные трудовые коллективы упоминались всего один раз, как органы рабочего самоуправления в децентрализованной социалистической экономике, то новая программа буквально пестрила правилами о руководящей роли рабочих советов. Вот как повлияли венгерские события на «Цивилизованный социализм». Теперь совет рабочих предприятия был объявлен единственной институциональной формой реализации социализма. Дело в том, что современное промышленное предприятие, как и любое рабочее место в целом, бюро или бизнес-центр, Баттанлей считал готовой ячейкой социалистической цивилизации. Автономные и самоуправляемые предприятия должны были наладить горизонтальное и вертикальное сотрудничество в соответствии со структурой производственных цепочек. Например, в машиностроительной, текстильной, пищевой, электроэнергетической отраслях советы предприятий должны были формировать горизонтальные комитеты для обсуждения и согласования оптимальных, рациональных производственных методов на расширенных конференциях производителей. С другой стороны, предприятия одной отрасли, представляющие собой разные этапы производственного процесса, от поставщиков сырья или оборудования до изготовителей готовой продукции, должны были координировать свои работы в вертикальных комитетах. Аналогичным образом должны были действовать региональные и межрегиональные отраслевые комитеты. Далее все рабочие советы должны были направлять своих делегатов, с императивными мандатами и правом их отзыва, в Центральную ассамблею и советское правительство. Ассамблея советов должна была все-таки заниматься планированием национальной экономики, впрочем, план подлежал постоянным, чуть ли не ежедневным, пересмотрам и корректировкам с учетом комментариев всех без исключения рабочих советов. В целях обеспечения эффективной координации внутри ассамблеи необходимо было избирать Центральный совет и советское правительство. Разумеется, Баттанлей разъяснял, чем это отличалось от центрального комитета и политбюро КПСС. Все члены Центральной ассамблеи должны были заниматься общенациональными вопросами без отрыва от производства. То есть они должны были собираться на пленарные сессии, скажем, два раза в неделю или выделять на них одну неделю в месяц. Советское правительство будет избираться исключительно для подготовки пленарных сессий ассамблеи, и его члены могут быть освобождены от ежедневного производственного труда на временной основе, по ротации. Если вдруг правительство начнет принимать решения, противоречащие воле ассамблеи, его члены несут ответственность и к ним применяются дисциплинарные меры. Точно так же делегаты ассамблеи несут ответственность перед своими трудовыми коллективами за любые решения Центральной ассамблеи, противоречащие их мнениям. Ни правительство, ни ассамблея не смогут навязывать свою волю рабочим, потому что трудовые коллективы всех предприятий будут хорошо укомплектованы огнестрельным оружием, что, по идее, подразумевало их неограниченное право на акты гражданской войны. Баттанлей оговаривался, впрочем, что весь механизм, обрисованный в его программе, станет действенным только при том условии, что рабочие сами захотят заниматься политикой, вместо того чтобы возлагать политические функции на своих делегатов, передавая им всю полноту власти. Далее он пространно излагал свое понимание дословного значения демократии как политической власти масс. Здесь, кстати, впервые упоминалась «тотальная демократия» будущего, покорившая Аннюйе, которая не могла быть не чем иным, как «прямой демократией» рабочих советов отдельных промышленных предприятий.

В этот период популярность «Цивилизованного социализма» и тиражи ее журналов стремительно возросли. Организация увеличилась с двадцати до ста членов. На том этапе к ним и примкнул Аннюйе, несмотря на явную антипатию Баттанлея, недоумевавшего, «зачем нам понадобился этот дадао-клошар». Пьер и другие товарищи убедили его, что Аннюйе представляет цвет передовой творческой интеллигенции Парижа и будет весьма полезен в деле агитации и пропаганды идей ЦС. Тот в самом деле регулярно посещал еженедельные собрания в кафе «Тамбур» на площади Бастилии и внимательно слушал все, что на них обсуждалось, но редко выступал сам, хотя если что-то говорил, то по существу. Все тогда были под огромным впечатлением от событий венгерского восстания, в котором, как считалось, главенствующую роль сыграли рабочие советы предприятий Будапешта. Все тогда надеялись на пробуждение европейского пролетариата, вслед за венгерскими рабочими, и мечтали о том дне, когда «Морис Торез будет повешен на фонарном столбе на кишках Бенуа Фрашона»[14]. В декабре того года Труайен и Аннюйе были откомандированы в составе группы ЦС в Бельгию, где проходили энергичные забастовки шахтеров, и группа пыталась завязать контакты, чтобы сформировать бельгийскую секцию организации. Там Аннюйе познакомился с Роже Латраппом, с которым до этого состоял в переписке. Уже в мае следующего года Аннюйе вышел из организации ЦС. Это произошло во время международной конференции в «Тамбуре» с единомышленниками из Англии, Бельгии и Италии. Он уплатил свой последний ежемесячный членский взнос и кратко объяснил Баттанлею и Лиотару, лидерам ЦС, что покидает организацию в связи с личными обстоятельствами. Баттанлей к тому времени уже высоко ценил его пытливый критический ум и пытался отговорить, соблазняя «грандиозными перспективами», стоявшими перед его будущей партией, как только она избавится от бюрократизированных попутчиков революции, но Аннюйе твердо ответил ему, что не чувствует себя на высоте этих задач. После его ухода начались постоянные язвительные нападки Баттанлея на временно примазавшегося к движению «дадао-клошара». Несмотря на это, его авторитет для Аннюйе какое-то время, видимо, оставался непререкаемым, потому что его цитаты по-прежнему активно приводились в прессе фланеров. Когда же Баттанлей, не на шутку увлекшийся структурализмом и психоанализом, неожиданно начал издавать пространные пасквили об исторической несостоятельности и ложности идеологии марксизма, Аннюйе назвал его в одной из своих колонок «погасшей звездой». Именно к тому времени относится стремительный взлет тиражей и продаж публикаций Аннюйе и других известных фланеров. Когда Баттанлей, распустив ЦС в шестьдесят пятом, поступил во фрейдистскую школу Лакана и проворно занялся академической карьерой, ежегодный журнал фланеров словно бы унаследовал и развил все лучшее и оригинальное, что было в «Цивилизованном социализме». Больше всего Аннюйе нравилась социалистическая программа Баттанлея, основанная на «тотальной демократии» рабочих советов. Именно тогда в движении фланеров-оппортунистов, этих авангардных художников и кинорежиссеров, началась стремительная политизация с проведением международных съездов, принятием революционных программ и даже пародийными «сталинскими» чистками собственных рядов.

Пьер, впрочем, продолжал дружить и тесно общаться с Аннюйе, хотя и отклонил его предложение перейти из ЦС в политическую организацию фланеров. Он рассказывал, что Аннюйе так же, как и он сам, имел тогда крайне искаженное представление о теоретической работе Бордиги и об итальянском «левом коммунизме» в целом. Всю доступную на французском языке информацию об этом течении они получали через фильтр ЦС, где некий Виго, по личному поручению Баттанлея, печатал регулярные колонки с обличениями «бордигизма». Этот Виго был испанским троцкистом, который, эмигрировав во Францию, некоторое время общался с одной из небольших французских левокоммунистических групп. Собственно, это и дало Баттанлею повод, когда он сманил Виго в ЦС, делать частые многозначительные утверждения о некоем притоке «бордигистских» элементов, якобы хлынувшем в «Цивилизованный социализм» после войны. Виго старательно и систематично выполнял основное задание своего главного редактора. Поэтому Пьер, как и фланеры и прочие посетители «Призрака Европы», до появления в магазине номеров из первой серии журнала Ламарка считали Бордигу кем-то вроде закосневшего догматика, навязывающего свободомыслящим левым активистам антидемократическую доктрину некоей фундаменталистской, чуть ли не реакционной формы марксизма. Первый номер журнала «Неизменность» был выложен на прилавки «Призрака Европы» в шестьдесят седьмом году, когда фланеры уже вывезли свою периодику из магазина Пьера, после того как Аннюйе прервал с ним все отношения без какого-либо внятного объяснения причин. Ламарк всем нам открыл глаза. Пьер считает, что именно благодаря «Неизменности» участники неформальной группы из «Призрака Европы» были единственными людьми, свободными от фетишизма рабочих советов в разгар майских событий.

– Коммунизм не может сводиться к вопросу той или иной организационной формы, – с еле уловимой ноткой ностальгии сказал Жюль, – без необходимых социально-экономических изменений в обществе. Надо было заниматься сутью таких изменений, а не регламентом общих собраний.

Именно после ознакомления с «Неизменностью» Пьер начал критиковать «Цивилизованный социализм», в первую очередь за очевидную грубую фальсификацию идей Бордиги со стороны Виго. Не то чтобы он и мы все, его друзья, вдруг примкнули к «бордигизму», ничего подобного. Но мы обрели совсем иное понимание подлинной динамики реальных событий. Недаром Мустафа, один из главных фланеров и близкий сподвижник Аннюйе, принимавший участие в редактировании текста листовки «Что делать?», изданной Межотраслевым советом, признавался Пьеру, что, благодаря «Призраку Европы», атмосфера в Сансье была гораздо более реалистичной и глубокой, чем в Сорбонне, где преобладали мнения фланеров. После мая-июня шестьдесят восьмого года «Призрак Европы», заняв более строгий подход к ассортименту распространяемой литературы и периодики, стал главным центром контактов ультралевого движения Франции, США, Скандинавии и, отчасти, Италии. Теоретическим катализатором послужил журнал Ламарка. В шестом и седьмом номерах первой серии подводились итоги векового революционного движения, включая критический анализ немецко-голландского коммунизма рабочих советов. Лично на меня «Неизменность» оказала огромное влияние, хоть я и считаю ошибочным подход Ламарка к пролетариату как к исторической сущности, а не как к продукту реальных ситуаций и отношений. Ламарк, вслед за Марксом, считает пролетариат «классом капиталистического общества, который не принадлежит капиталистическому обществу». Но он очень странным образом разрешает это противоречие: поскольку сознанием класса является партия, а сама партия по идее представляет собой предтечу и прообраз будущего коммунистического общества, то для него пролетариат, вместе со своей партией, становятся универсальным классом, воплощающим в себе все будущее человечество. Этому способствовал его анализ колоссального роста новых средних классов, играющих все более важную роль в процессе обращения капитала, хотя и чисто негативную, в отличие от сужающегося слоя производителей, большей частью ограниченную функцией потребления. Метафизика партии сменилась у Ламарка метафизикой всечеловеческого сообщества. Вот почему вместо термина «коммунизм» он все чаще стал использовать немецкое слово «Gemeinwesen», которое можно приблизительно перевести как «бытие-вместе». Во второй и третьей сериях журнала была развернута расширенная интерпретация наступившей в наше время вездесущности капитала. Ламарк, вслед за Бордигой, часто использовал в своем анализе «Результаты непосредственного процесса производства», неопубликованную шестую главу «Капитала», в частности, деление на периоды «формального» и «реального» подчинения капиталом человеческого труда. Коммунистическая революция и диктатура пролетариата имели шансы на решительную победу в борьбе против капитала исключительно на этапе его «формального» господства. После Второй мировой войны, когда все старые различия, такие как социальные классы или циклы производства и обращения товарной продукции, сливаются в неразличимой тотальности, вполне очевидно наступил этап «реального» господства капитала. Этот внеличностный монстр поглотил весь мир. Тотальный капитал теперь производит относительную прибавочную стоимость в гораздо большей степени, чем абсолютную, потому что изменилось его органическое строение: огромной массе мертвого труда, в виде товаров и предприятий, требуется все меньше живого, производительного труда. В США уже свыше восьмидесяти процентов работающего населения занято в сфере услуг на самых высоких витках стремительно раскручивающейся спирали обращения. Переваренный пролетариат, инфицированный геном каннибализма, тем временем подпитывает своей собственной плотью тело тотального капитала. Капитал господствует над биологическим феноменом бытия круглосуточно, а не только в течение рабочего дня, как на этапе своего «формального» господства. Теперь ему могут противостоять только силы самой жизни, ее подспудное возрождение. Экономический кризис в апокалиптической теории Ламарка заменяет восстание самого человеческого естества, потому что только его капитал в итоге не способен полностью ассимилировать.

В четвертой серии своего журнала, в восьмидесятых, он предпринял сочинение монументального труда о блужданиях человеческого вида, начиная с появления прямохождения, первых жестов и знаков, и заканчивая движением самовозрастающей стоимости. Сейчас, в пятой серии, печатное издание которой взяли на себя энтузиасты из Ломбардии, он пишет о психологии, уделяя большое внимание репрессивным мерам воздействия родителей на своих детей. Болезнь, привитая капиталом, которую он сам называет «онтозом», – это один из основных способов, посредством которых антропоморфированный капитал стремится к увековечению собственных циклов. Что меня поражает в Ламарке – это его способность интегрировать все свои новые темы в общий теоретический дискурс, в его собственную глобальную картину мира, в отличие от большинства других теоретиков. Если ты ознакомишься с первой и пятой сериями «Неизменности», ты не найдешь в них противоречий между отправными предпосылками и новыми открытиями – каждый новый виток мысли дополняет собой предыдущие, создавая мощный и последовательный нарратив.

Теоретические тексты Ламарка, как я говорил, стимулировали дискуссии в «Призраке Европы», хотя все мы продолжали и продолжаем придерживаться концепций фактического существования рабочего класса и потенциального возрождения подлинно коммунистического движения. В конце концов, даже отвергая его выводы, мы не могли не признать грандиозный вклад Ламарка в революционную теорию нашей эпохи. Пьер считал, что знание самых передовых революционных текстов придавало нашему неформальному сообществу неоценимые преимущества, которые необходимо было распространять через сеть международных контактов. По его выражению, мы были лишь «депозитариями теоретических данных». Дебаты, начатые в Межотраслевом совете Сансье, продолжились в следующем году в Италии, вступившей в «свинцовые годы», потом в Испании, Латинской Америке, Китае, везде, где происходили массовые стачки рабочего класса, обладавшие взрывным потенциалом. Мы были далеки от того, чтобы считать клочок Европы эпицентром мировой истории, но отдавали должное значению французского Мая. После того, как Межотраслевой совет был изгнан полицией из Сансье, мы еще несколько лет продолжали организовывать неформальные встречи в Париже и Брюсселе. Мы приглашали разные группы бывших участников Межотраслевого совета, «пролетарских корреспондентов», осиротевших членов распавшегося «Цивилизованного социализма», даже Ламарк, решивший к тому времени окончательно «порвать с этим миром», выбрался из лесов Лимузена на одну из таких встреч. Но ему совсем не по душе пришлись наши идеи о необходимости симбиоза между теоретическим наследием Бордиги, практическим опытом немецко-голландского коммунизма рабочих советов и яркой эстетикой фланеров-оппортунистов с их борьбой против капиталистических будней. Напрасно Пьер пытался убедить его, что рабочие советы являются формой пролетарской революции, точно так же, как теория Бордиги – ее содержанием, а эстетика фланеров – повседневным процессом реализации этого содержания. Он смотрел на него с едва уловимой ноткой сострадания, как на безумца.

– Чем сейчас занимается Пьер? – спросил Альберт. – Если вы до сих пор общаетесь, конечно.

– О, с Пьером произошла настоящая драма, – грустно сообщил Жюль. – Нет, мы не общаемся.

– Что же произошло?

– Влияние его приятеля Аннюйе, вкус к медиаскандалу и простодушное, незрячее правдолюбие привели его в лагерь ревизионистов-отрицателей холокоста. За собой он увел часть участников «Красного мая», а в глазах медиасообщества тень этого позорного заблуждения до сих пор падает на всех нас.

– Как же так получилось?

– Аннюйе и Латрапп верили в намеренное оболванивание масс правящими элитами, они писали об использовании двадцать пятого кадра на телевидении и, по сути, считали все виды массовой культуры специально разработанными технологиями, обеспечивающими жизнедеятельность товарной экономики. Подобное мировоззрение очень тесно граничит с такими упрощающими действительность схемами, как жидомасонский заговор или распланированное вторжение мигрантов, которые так любят ультраправые политики. Ознакомившись с некоторыми альтернативными свидетельствами узников концлагерей, а затем с псевдонаучными теориями одного маленького профессора из Лиона, Пьер вдруг начал с жаром разоблачать идею холокоста. Видимо, он считает, что, если люди вслед за ним поверят в фабрикацию общепринятого нарратива событий Второй мировой войны, это каким-то образом подорвет правящие на Западе демократические режимы.

– Что это были за свидетельства и теории, так сильно повлиявшие на Пьера?

– В первую очередь книга Расинье, бывшего узника Бухенвальда, «Ложь Улисса». В этой книге автор утверждал, что, подобно Улиссу, который, рассказывая о своих подлинных странствиях, приукрашивал их всевозможными выдумками и фантастическими деталями, многие узники концлагерей якобы создают миф о преднамеренном уничтожении миллионов нацистами в лагерях смерти. На самом деле в ужасном свидетельстве Расинье присутствуют сцены казней и убийства узников эсэсовцами, но они носят эпизодический характер. Большая часть книги посвящена леденящим душу рассказам о том, как сами узники измывались друг над другом, предавали ближнего, фабриковали доносы и воровали пайки, чтобы обречь соседа по бараку на голодную смерть и выжить самому. Особенно старались в деле сживания со света себе подобных назначенные немцами капо – руководители бараков и подразделений лагеря, выбранные из числа самих узников. Зная человеческую натуру, во все это нетрудно поверить. Кроме того, подчеркнута роль адского трудового режима, отсутствия гигиены и болезней в массовой смертности населения лагерей. За эти аргументы позже уцепилось большинство ревизионистов как из ультраправых, так и, к сожалению, из бывших ультралевых. Идея, что нацисты якобы не имели плана массового уничтожения человеческой жизни, как будто что-то меняла в их собственной политической повестке. Нашей первой грубой ошибкой было то, что мы все подписали письмо Пьера в «Либерасьон» в 1979-м. Письмо было озаглавлено «Знаете ли вы Расинье?», и в нем попросту приводились сведения об авторе «Лжи Улисса». Мы напоминали, что Расинье был радикальным социалистом, пацифистом и участником Сопротивления, депортированным нацистами в Бухенвальд. Мы предлагали не смешивать его с ультраправыми ревизионистами и антисемитами. Тогда мы еще не знали, что позже он станет отрицать существование газовых камер и сам факт геноцида. В самой книге он просто упоминал, что узники Доры-Миттельбау, подразделения Бухенвальда, в котором он сидел, не верили в существование газовых камер, что «кого-то вроде бы умертвили и таким способом, но не так много, как сейчас думают». Вот за эти слова и ухватился профессор Форисон из Лиона. Вступив в переписку с Расинье, он начал копать, ездил в Аушвиц и пришел к парадоксальным и притянутым за уши выводам о том, что массового уничтожения узников концлагерей в газовых камерах не было вообще! Он утверждал, что печально известный газ «Циклон Б» использовался нацистами исключительно в качестве дезинфицирующего средства в ходе борьбы администрации концлагерей против эпидемии тифа. Использование крематориев было якобы также обусловлено санитарными целями. Само собой, когда во Франции началась травля этого профессора, Пьер бросился на его защиту с открытым забралом. В прессе началась ожесточенная перепалка. Хуже всего было то, что после злополучного письма в «Либерасьон» он начал подписывать все свои опусы и листовки коллективной подписью «Призрак Европы». Словно ему было мало того, что прикрывался именем молчавшего Гийома Аннюйе, утверждая, что тот разделял его взгляды. В доказательство он приводил два факта: во-первых, Аннюйе нигде не опровергал и не критиковал Пьера, во-вторых, во всех своих известных книгах он ничего не писал о Холокосте, словно бы нарочно избегая этой темы. Некоторые товарищи из групп, участвовавших в собраниях Межотраслевого совета в Сансье в мае шестьдесят восьмого, действительно активно поддержали Пьера, но наша группа, к тому времени издававшая журнал «Новое коммунистическое движение», никакого отношения к отрицанию холокоста не имела и не желала иметь. Но нас свалили в одну кучу со всеми. Нам даже припомнили публикацию одного из текстов Бордиги в семидесятых годах в нашем журнале. И чем больше дерьма набрасывал Пьер на вентиляторы СМИ, тем более заляпанными оказывались и мы.

Жюль даже невольно простонал, вспоминая об этом, и лицо его исказила гримаса отвращения.

– Что это был за текст Бордиги? – заинтересовался Альберт.

– «Аушвиц, или Великое алиби», – ответил Жюль. – Бордига написал эту статью в шестидесятом году, в ней содержался стопроцентно марксистский анализ холокоста, типичный для этого автора. Он объяснял, в частности, что ослабленная немецкая экономика в тридцатых годах столкнулась с проблемой массового разорения мелкой буржуазии, которая к тому же не могла плавно перелиться в рабочий класс, как в других странах, из-за высокой безработицы в германской промышленности. Видимо, тогда правящая партия НСДАП и решила избавиться от излишков деклассированного населения, разделив мелкую буржуазию по этническому признаку и вынудив одну часть этого класса преследовать, гнать и, в итоге, уничтожать другую. Примечательно, что до самого разгара Второй мировой войны основной лозунг антисемитской кампании в Германии был «Juden raus!», то есть евреев попросту принуждали покинуть страну. Вот здесь и начинается преступная ответственность развитых государств Запада, однозначно отказавшихся принимать столь массовые потоки миграции. В той же мере, в какой нацистское правительство облегчало процедуру выезда, способствуя эмиграции из страны, Англия, Америка и Франция создавали все мыслимые и немыслимые препятствия перед въездом в свои государства обнищавших или ограбленных мигрантов из Германии. Разумеется, это объясняется экономической нецелесообразностью, ведь великий кризис тридцатых был общемировым. Этот факт, подчеркнутый Бордигой, проливает свет на истинную подоплеку трагедии холокоста – на самом деле это было осознанное массовое жертвоприношение на алтарь Капитала. Уже в разгар конвейерного уничтожения узников в лагерях смерти главный палач еврейского народа Эйхман предложил англо-американской коалиции циничную, но по-своему гуманную сделку: ровно миллион живых евреев, собранных с любых территорий Третьего рейха, в обмен на десять тысяч единиц тяжелой спецтехники, необходимой для фронтовых нужд. Сто тысяч человек Эйхман обязывался освободить из концлагерей немедленно после согласования сделки, авансом, так сказать. Согласно Бордиге, само это предложение, очевидно согласованное верхушкой НСДАП, красноречиво свидетельствует о том, что нацисты были одурачены пропагандой коалиции ничуть не меньше, чем весь остальной мир сейчас: они искренне поверили, что союзники действительно пекутся о спасении жизни еврейских узников концлагерей. Уполномоченный СС вести переговоры по этой сделке представитель будапештской общины евреев Йоэль Бранд встретился с лордом Мэйном, британским послом в Каире, в апреле сорок четвертого. Мэйн передал через него свой ответ Эйхману: ни за десять тысяч грузовиков, ни за пять. «Что мне с ними делать? – риторически спросил он Бранда. – Куда мне их девать? Кто их примет?» И Бранд ответил ему: «Если на всей Земле не осталось места для нас, пусть нас уничтожат, нам не остается ничего другого». Бордига объяснял, что эти жертвы отталкивала вовсе не планета Земля, а господствующее на ней капиталистическое общество – проблема была в том, что они оказались исключенными из процессов капиталистического производства. Позже Бранд узнал, что Мэйн по-своему все-таки сочувствовал жертвам холокоста. Его устами говорила бесчеловечная администрация Лондона. После окончания войны англоамериканские империалисты подобно стервятникам ринулись с объективами ненасытных камер на горы разлагающихся трупов из лагерей смерти, тиражируя фотографии и кадры кинохроники. Ужасы капиталистической смерти должны были заставить рабочий класс позабыть об ужасах капиталистической жизни и о том, как неразрывно они связаны между собой. Эксперименты доктора Менгеле помогают забыть о производстве канцерогенной продукции, влиянии алкоголизма на наследственность, радиоактивности демократических бомб. Абажур из кожи мертвых помогает забыть о том, что капитализм превращает в подобие абажуров людей, в которых видит исключительно рабочую силу. Продажа волос и золотых зубов помогает забыть о повседневной продаже живого труда.

Жюль задумчиво пригубил вино и поправил очки.

– Как видишь, между Бордигой и «ревизионистами» лежит непреодолимая пропасть, он никогда не отрицал холокост, он лишь приводил свою трактовку его причин. Но для наших либералов из «Ле Монд», «Либерасьон» или «Шарли Эбдо» все едино, им нужен лишь повод. Мы перепечатывали эту статью в НКД дважды в семидесятых годах, и нам это припомнили после нелепых выходок Пьера. Каждый из нас, бывших участников «Призрака Европы», несогласных с ревизионистскими идеями, написал Пьеру по отдельному личному письму с собственным обоснованием принципиального несогласия каждого из нас с ревизионизмом, но он остался неумолим, продолжая использовать коллективную подпись майских времен. Во многом из-за этого скандала нам в итоге пришлось принять решение о прекращении коллективной издательской деятельности. Оно было достаточно болезненным, но, пожалуй, верным.

– Когда это произошло?

– Примерно в восемьдесят шестом. Ты знаешь, если в начале семидесятых между ультралевыми интеллектуалами и стачечным движением пролетариата здесь еще сохранялась непосредственная связь, корреспонденция и обмен мнениями, то где-то после семьдесят второго революционеры были вынуждены ограничиваться исключительно издательской деятельностью, поле которой постепенно сужалось вместе с читательской аудиторией. Мы издавали журналы и проводили собрания до середины восьмидесятых годов, но медиаскандалы Пьера положили конец и этому. Леволиберальная пресса до сих пор причисляет «вдохновленное Бордигой ультралевое течение Франции» к нечистоплотному лагерю отрицателей холокоста и ревизионистов. Это стало общим местом. Неприятный душок сохранился.

– Но ты же пишешь.

– Да, я пишу эссе, которые чаще всего издают мои молодые единомышленники в Лондоне, иногда в соавторстве, но я сознательно отказываюсь от участия в каких-либо политических объединениях.

– А как ты относишься к организационным усилиям ультралевых активистов в наше время, Жюль? – поинтересовался Альберт.

– Отрицательно, – мгновенно ответил Жюль, как отрезал. – На данном этапе такие попытки в лучшем случае бессмысленны.

Чуть помедлив, он спросил Альберта в свою очередь:

– Тебе знакома Международная коммунистическая фракция?

Он кивнул. Конечно, она была ему знакома. Довольно курьезная группа людей из Антверпена с обширной полиграфической базой. Они издавали свой журнал «Коммунизм» приличными тиражами на дюжине языков различных народов мира. Альберту они теперь даже импонировали частыми цитатами, прямыми и скрытыми, из работ Бордиги и Ламарка, хотя они, вслед за Жюлем, безбожно микшировали их с коммунизмом рабочих советов, выдавая в итоге невнятно артикулированный и бесформенный сплав из принципиально противоположных элементов. Поэтому практически все материалы из их единственного номера на русском языке перевел для них Альберт. Надо сказать, что журнал в России остался достоянием одних лишь коллекционеров раритетной печати. Помимо всего прочего, они были известны своей активной пропагандистской, едва ли не миссионерской деятельностью на Ближнем Востоке.

Во время «Бури в пустыне» Буша-старшего участники МКФ открыли для себя в объятом войной Ираке ростки пролетарского восстания и даже тенденции к «централизации мировой классовой борьбы». По их словам, такими симптомами служили, в частности, сотни рабочих советов («шура»), произраставших подобно шампиньонам в иракском Курдистане. Первые рабочие советы региона появились во время революции 1978-го в Иране, где их были сотни, пока их не раздавил «демократизм исламистской буржуазии». Однако их опыт переняли после начала ирано-иракской войны сознательные дезертиры по ту сторону границы, во вражеском государстве. Этот сознательный пролетариат, по словам МКФ, десятками тысяч стекался в Сулейманию, видимо следуя какому-то глубокому внутреннему зову. Сконцентрировавшись на месте, он закономерно разродился различными «авангардными меньшинствами», чтобы придать должное направление своей политической и социальной борьбе. Отличительным признаком этих групп, само собой, было знакомство с передовыми «Программными тезисами» МКФ, которые они не только приняли единодушно, но и начали распространять по всему Ближнему Востоку на арабском и курдском языках. Фактически, члены МКФ утверждали, что стали настолько знаменитыми в том регионе, что главным организациям курдских националистов во время мартовского восстания даже пришлось выдавать себя за их представителей, вести радиопередачи и телевизионные трансляции от имени МКФ ради привлечения масс. Восстание в Сулеймании было подготовлено теми самыми авангардными меньшинствами в пятидесяти трех нервных узлах города, где, после свержения партии Саддама, было сформировано пятьдесят шесть рабочих советов. Единственной их ошибкой стала добровольная передача власти над городом в руки представителей Патриотического союза Курдистана, как только те прибыли на место. В МКФ никак не могли понять причин и до сих пор продолжали призывать иракских курдов к формированию «шур» для выполнения революционной коммунистической программы своей фракции.

Самих себя члены МКФ позиционировали, конечно же, в качестве беспартийных комментаторов исторического процесса, как это принято в ультралевой среде, очередных «депозитариев знания», по определению Пьера Труайена, но, как выяснилось, с весьма конкретным прицелом на формирование ядра Самой Главной Партии Будущего. Жюль рассказал, что не так давно активисты МКФ выходили на него, Шарля, и других участников майских советов с предложением возглавить то ли генеральный секретариат, то ли политбюро некоего будущего Интернационала. Он, разумеется, отказался. Типичным французским жестом он слегка повел головой в сторону, одновременно приподнимая брови, выражая этим как бы одновременно скептицизм, иронию и терпеливое приятие фактов жизни.

– Ты считаешь своим призванием чистую эссеистику, Жюль? – спросил его Альберт.

Критики из активистской среды прозвали его мыслителем в башне из слоновой кости, но эссе Жюля Девьена до сих пор высоко котировались в левокоммунистической и анархистской среде. При более или менее осмысленном обсуждении текущей ситуации в мире между ультралевой молодежью в лондонском пабе, берлинском сквоте или афинском социальном центре кто-нибудь всегда рано или поздно интересуется у собеседника: «А ты не знаешь, что думает Жюль по этому поводу?» или «Ты читал последний текст Жюля на эту тему?»

– Призвание – это, пожалуй, слишком громко сказано, – смутился Жюль. – Но я не могу просто молча наблюдать, как постепенно исчезает и забывается само представление о подлинном коммунизме. Ты завтра идешь на манифестацию альтерглобалистов, но если ты попробуешь поговорить с этими людьми о коммунизме, ты убедишься, что они и понятия не имеют, каким должно быть справедливое общество, которого они добиваются. Они уже в большинстве своем все чаще называют себя антикапиталистами, но, даже если они и знают, против чего протестуют, они совсем не представляют, за что именно они должны бороться. Мы с тобой знаем, например, что кроме коммунизма иной альтернативы капитализму нет и быть не может, а они нет, и их это не заботит, вот в чем вся штука. Лично мне все еще хочется верить в мечты своей молодости о революции пролетариата и о власти рабочих советов в главных городах мира, хотя сейчас мне и кажется, что этот процесс затянется на века, займет сроки жизни многих поколений и логически завершится лишь в очень далеком будущем. Я всегда буду верить в рабочий класс, несмотря на всевозможные изменения в его географическом ареале или процентном соотношении к остальному населению. Вопреки колоссальному спаду социальной борьбы, который мы вынуждены были констатировать на протяжении последних десятилетий, рабочий класс всегда будет хранить в себе революционный потенциал, а классовая борьба во веки вечные пребудет двигателем истории.

– Жюль, а сам ты когда-нибудь работал на промышленном предприятии?

– О, нет, – признался он. – Я всегда был школьным учителем.

Теперь Альберт понял, с какими бумагами он возился за столом бистро. Это были домашние задания учеников пригородной школы, возможно даже Ханифа с Муссом и Жаном-Ба.

– А я вот работал, – зачем-то сообщил ему он. – На конвейере. Рабочим. Не один год.

Жюль снова слегка повел головой в сторону, одновременно приподнимая брови, и вдруг широко улыбнулся вежливой лошадиной улыбкой, сделавшей его похожим на обаятельного комика Фернанделя.

Бордига против Грамши

Антонио Грамши, главный редактор туринской газеты «Новый порядок», жадно впитывал любую доступную информацию о рабочих советах – коллективных органах принятия решений, восходивших, согласно гениальному предвидению Маркса из его так и не отосланного письма Вере Засулич, еще к старорусскому общинному «миру» и вече. И такие сведения, разносимые по миру грозными веяниями времени, доходили до него ежедневно, словно по зову, отражаясь от городских стен эхом из далеких, холодных стран, опадая листками почтовой бумаги на редакторский стол. Он жадно и дотошно расспрашивал то Марио Монтаньяну, побывавшего в Советской России, то Мурзина, слегка растерянного эмигранта из какой-то провинции Российской империи – то ли из Польши, то ли из Литвы. В редакцию регулярно приходили всевозможные письма и отклики на эту тему. Пожалуй, самым обстоятельным был пухлый отчет американского журналиста Джона Рида, который жил в России в годы великой революции и был очевидцем многих ее ключевых событий.

Впервые советы появились в России во время первой из трех революций, в 1905 году, на петроградских фабриках, в ходе всеобщей стачки. Коллективы промышленных предприятий направляли своих депутатов в центральный общегородской комитет, где всесторонне обсуждались и формулировались экономические требования трудящихся. Именно этот стачком получил название Совета рабочих депутатов столицы. Уже к концу того же года петроградский Совет разослал своих делегатов по ближним городам и дальним весям России, и те сумели организовать общенациональную забастовку, уже вторую за год. В скором времени имперские силовики официально признали за столичным Советом центральную роль уполномоченного органа революционного пролетариата всей России. Вот почему после поражения первой революции именно участникам Совета рабочих депутатов пришлось или спешно скрываться за рубежом, или идти по этапу на каторгу в Сибирь. Разумеется, с тех пор все революционные организации России стали включать формирование советов в свои политические программы.

После Февральской революции, в условиях мировой войны, советы рабочих и солдатских депутатов начали прорастать по всей России словно красные грибы после огненного дождя. Именно через эти советы выдвигал и отстаивал практически все свои главные чаяния восставший народ, в большей своей части подпавший под общеимперский армейский призыв. Законно избранные депутаты Государственной думы были буквально вынуждены вести постоянные переговоры с петроградским Советом, не обладая в реальной жизни и тысячной долей его влияния. Так в Российской империи сложилось патовое двоевластие, с бессильной Госдумой депутатов, получивших требуемое законом количество голосов избирателей, и с мощной централизованной сетью советов, обладавшей на деле всей полнотой власти при принятии стратегических решений, координации их претворения в жизнь, поддержании порядка во всей стране. Спустя какое-то время к советам рабочих и солдатских депутатов начали присоединяться многочисленные советы тружеников села, крестьян и батраков.

Постепенно в мысли Антонио выкристаллизовался идеальный образ диктатуры пролетариата в виде полноценной структуры рабочих советов, сначала в «промышленном треугольнике» Турин – Генуя – Милан, а затем и по всей Италии. Именно на рабочих местах, в первую очередь в фабричном цеху, потом в городских районах и на сельских полях следовало вести агитацию за формирование советов трудовых коллективов, свободных от ограничений, наложенных как владельцами фабрик, так и самой механической организацией капиталистического производства. Сейчас, как никогда, исторический момент властно требовал мощной агитации за формирование первичных ячеек таких советов в виде фабрично-заводских комитетов, которые смогут ограничить власть капиталиста над конкретными коллективами, над их рабочим временем. В такие фабзавкомы, само собой, войдут самые сознательные элементы, приверженные социалистическим идеям, и участие в фабзавкомах станет для них колоссальной школой политической практики само по себе. Партийные коммунисты, избранные в фабзавкомы, получат идеальную площадку для революционной агитации и пропаганды среди незрелых масс, широко и всесторонне представленных в фабзавкомах своими делегатами. На фабриках и заводах выбирать можно, например, по одному делегату от каждых пятнадцати рабочих, согласно профессиональной категории. Таким образом будет обеспечено абсолютное представительство всех работников каждого предприятия – рабочих физического труда, служащих, ИТР. Коллективно фабзавкомы смогут взаимодействовать в регулярных собраниях советов городских районов, в которых, помимо промышленного пролетариата с разных предприятий, будут представлены все без исключения категории трудящегося населения из сектора услуг, от дворников и прачек до извозчиков и трамвайных кондукторов. Районные советы, представляя рабочий класс во всем его многообразии, будут обладать непосредственной властью над общим рабочим временем местного населения, и в первую очередь, конечно же, полномочиями объявлять повсеместную приостановку труда в случае всеобщей забастовки. Из районных советов далее будут сформированы общегородские комиссариаты, желательно под мудрым моральным руководством активистов социалистической партии и профсоюзных федераций. Партия, со своей стороны, обязана бороться за преобладание социалистических идей во всех советах без исключения. Всю эту структуру Антонио решил обобщенно именовать «рабочей демократией».

В прокуренной редакторской конуре Грамши, заваленной бумагами в сиреневых кляксах, при ежедневном стечении товарищей, рабочих, коммунистов, эти идеи обретали дальнейшее развитие, обтачивались мощными волнами психической энергии в говорливых буднях трудового Турина, обильно заправляемых дешевым кофеином. В процессе поступательного роста от фабзавкомов к квартальным советам и городским комиссариатам должен был на глазах у этих зачарованных революционеров свершиться творческий акт создания социалистического государства как временного органа переходного периода для подавления старорежимных производственных механизмов. На данный момент диктатура пролетариата по факту была уже установлена в двух странах – в России и Венгрии.

В случае успеха коммунистического движения в других государствах она неминуемо будет становиться международной. Здесь особое значение обретало присоединение итальянских социалистов к Третьему Интернационалу, основанному этой весной в Москве, где был проведен учредительный конгресс. Это и был прообраз будущего мирового правительства для общечеловеческого транзита к конечной благой цели. Ведь после успешного выполнения всех задач переходного периода, когда будет преодолено отчуждение, порожденное условиями безудержной конкуренции рынка, потребность в государстве отпадет сама собой и тогда будет достигнут подлинный коммунизм, вольный, антигосударственный и антиавторитарный по своей природе.

Что же касается промежуточного периода, то становление пролетарского государства должно было стать невиданным доселе, бурным динамическим процессом – коммунисты не могли всего лишь унаследовать структуру буржуазного государства, просто заменяя старых чиновников новыми. Ведь в таком случае кто бы смог гарантировать, что не произойдет вырождения новой социалистической бюрократии, ее трансформации в новый репрессивный аппарат? Именно поэтому Антонио вдохновенно отстаивал свои идеи о том, что партии необходимо сфокусировать максимум внимания на фабрично-заводских советах, как на несущих элементах, свайном ростверке того фундамента, на котором стихийно разрастется небывалое и не поддающееся в настоящий момент описанию чудесное здание пролетарской утопии. Оппонентом Грамши, среди прочих, выступал Филиппо Турати, изредка писавший им из Милана, сравнивая работу существующего парламента и фабзавкомов с деятельностью античного города и варварской орды соответственно. Он считал, что партия должна ограничиться просвещением масс путем выдвижения собственных кандидатов в существующие учреждения представительной демократии. Ничего более далекого от идей Грамши нельзя было даже представить! Ведь новое государство, говорил он, основанное на экономических принципах организации труда, будут населять уже не граждане, как сейчас, а производители, и власть будет не чем-то внешним по отношению к ним, наподобие дубинки карабинера, а их общей повседневной функцией и обязанностью.

Из редакции молодые энтузиасты переходили в кафе на улице Архиепископов, сдвигали столики, растаскивали все стулья. Бьялетти еще не изобрел тогда свою знаменитую кофеварку «мока», что теперь каждое утро заваривается в каждом итальянском доме, но Турин уже подарил миру машинки для эспрессо, которые на деле в ту пору были все еще громоздкими махинами, шипящими дыханием сил прирученного пара. Споры продолжались за бесконечными, оплачиваемыми вкруговую чашечками кофе, на повышенных тонах – кого им было бояться? В этой промышленной зоне кругом были все свои. Первостепенной задачей считалась поддержка молодых советских республик, России и Венгрии, против военной интервенции стран Антанты. Поэтому столько было ожиданий в отношении международной забастовки, объявленной на 20 и 21 июля 1919 года. Итальянское королевство постыдно присоединилось к британскому экспедиционному корпусу на Дальнем Востоке и в Сибири, пока Деникин и Колчак наступали на Москву с юга и востока. Французские матросы с должной ответственностью настояли на демобилизации и покинули Одессу и Севастополь, но их коллеги оставались в портах Мурманска и Архангельска. В Венгрии румынские войска, при поддержке все той же Антанты, уже окружили Будапешт со всех сторон и стремительно продвигались к столице…

Результаты международной забастовки в итоге отчасти разочаровали. Во Франции в последнюю минуту отказались присоединиться лидеры Всеобщей конфедерации труда; точно так же, словно по сговору, поступили британские тред-юнионы. В Италии, по указке своего профсоюзного руководства, вышли на работу железнодорожники. Правительства Великобритании, Франции и Италии не были впечатлены размахом выступлений своих рабочих и возобновить торговлю с Советской Россией отказались. А еще через две недели пала Венгерская советская республика – рабочие советы вынужденно согласились уступить власть демократическому парламенту после проведения выборов. Антонио догадался, что международная буржуазия просто использовала венгерских коммунистов из-за их боеспособности. Только они, отстаивая свою революцию, оказались способны защищать и отбивать национальную территорию, оккупированную Чехословакией, Югославией, Галицией и Румынией. Это было до поры до времени выгодно месье Клемансо и сателлитам Франции. Италия негласно поддерживала венгерских красногвардейцев, чтобы иметь рычаг против сербов, хорватов и словенцев – капитаны металлургических предприятий и ВПК из Милана и Генуи вновь, как некогда, стремились к полному контролю над портами всей Адриатики. Все эти интриги подточили вторую пролетарскую республику. Отныне все надежды прогрессивного человечества были связаны только с Москвой.

Со всем должным вниманием изучал Антонио и поступавшую в почтовый ящик редакции периодику классового врага, и корреспонденцию внутрипартийных коллег и оппонентов. На удивление, необыкновенно объективной и беспристрастной оказалась аналитическая статья о советских механизмах национализации промышленности в «Экономисте», официальном органе либерального крыла лондонского Сити. По словам автора, в течение первого года после Октябрьской революции, с ноября 1917-го по июнь 1918-го, в экономике России негласно действовал анархо-синдикалистский режим, введенный с молчаливого согласия большевиков, возможно в качестве эксперимента. Как только к власти пришли Ленин и Троцкий, рабочие по всей стране начали самостоятельный захват предприятий, складов, инфраструктуры коммуникаций. Техническое руководство и инженеры изгонялись с фабрик и заводов, повсюду устанавливался рабочий контроль, за основной функциональный принцип было принято рабочее самоуправление. Связанные с этим процессом перебои в производстве, материально-техническом обеспечении, поставках сырья и готовой продукции вызвали рост вынужденной безработицы в цехах. Обратный процесс начался, когда рабочие Сормовской фабрики в Нижнем Новгороде призвали инженерно-технический состав вернуться на свои рабочие места. Этот прецедент послужил сигналом к началу этапа централизованной большевистской национализации. Уже к началу июня 1918 года было национализировано пятьсот крупнейших предприятий из тех, что находились под угрозой закрытия из-за недееспособности в действовавшем режиме рабочего самоуправления. К концу месяца число национализированных предприятий возросло вдвое, их совокупный капиталеоборот составил около трех миллиардов рублей. Когда была подтверждена неспособность рабочих управлять предприятиями самостоятельно, большевики решили передать эти функции от рабочих коллективов профсоюзным организациям, которые создали районные советы народного хозяйства. В мае эти советы собрались на съезд в Москве, где был основан Верховный совет народного хозяйства, приравненный к народному комиссариату, или министерству. Подводя итоги, английский автор неожиданно признавал, что с учетом экономической отсталости России, голода, банкротств и, особенно, давления внешних врагов, Верховному совету удалось добиться впечатляющей эффективности в деле национализации и управления народным хозяйством.

Не без внутреннего волнения вспарывал Антонио конверты, поступавшие из Неаполя, с газетой «Совет» и письмами от ее редактора Амадео Бордиги. Они познакомились пару лет назад на конспиративном съезде ИСП во Флоренции, сразу после Октябрьской революции в России. Неторопливый, тягучий говорок Грамши с каталонскими нотками в интонационном тембре резко контрастировал с быстрой, шепелявой, насмешливой речью Бордиги, но их сердца бились в унисон, с левого края. Оба горячо выступали за пролетарскую революцию в Италии, которую считали не только возможной, но предопределенной и необходимой. Пламенная речь Бордиги, пересыпанная образным неаполитанским острословием, впечатлила Антонио. Инженер Бордига прочитал в голубых глазах Грамши кристальную честность и пытливый ум. При этом оба чувствовали свой грядущий антагонизм как еле ощутимое поскребывание в душе, в котором они с удивлением отдавали себе отчет лишь годы спустя. Впрочем, сейчас Антонио вполне сознавал, почему он побаивается вскрывать конверты с неаполитанским штемпелем. В последней передовице «Нового порядка» он недвусмысленно дал понять, что туринская секция принимает программу реформистов под началом Турати, которого Бордига именовал не иначе, как «нашей версией Бернштейна». Нет, для Антонио это не было отступлением, предательством их общего с Бордигой крайне левого радикализма. Грамши десятки раз писал и переписывал черновик этой передовицы и в конце концов направил его в печать после безжалостного суда совести в бессонную ночь. Этот компромисс был необходим для достижения требуемой массовости социалистического движения, позже с ним согласится Ленин. Теперь, с опаской вскрывая конверты, он невольно вспоминал, какой издевательской публичной порке был подвергнут Бордигой еще в 1912-м его старший товарищ по «Новому порядку», сооснователь газеты Анджело Таска, призывавший тогда сосредоточить все усилия ИСП на культурно-просветительской деятельности в среде рабочего класса. Однако от нынешней отповеди Грамши просто оторопел. Вся стройная система «рабочей демократии», разрабатываемая Антонио в редакторских колонках «Нового порядка» со дня основания газеты, в личном письме была бесцеремонно объявлена антимарксистской! Надежду на начало построения нового общества изнутри старой буржуазной демократии через захват цехов и рабочее самоуправление Бордига считал опасной фантазией, сбивающей рабочий класс с торной дороги пролетарской революции и уводящей его в дебри капиталистической самоэксплуатации. Еще глупее, по его мнению, были пропагандируемые Антонио попытки строить коммунизм уже сейчас, в границах, очерченных периметром отдельной фабрики.

Вообще, злополучную полемику между туринской и неаполитанской группами, которым все еще предстояло стать главными основательницами ИКП, еще до Антонио начал Андреа Вильонго из «Нового порядка». Суть в том, что в одиннадцатом номере своей газеты, вышедшем в тираж сразу после всеобщей забастовки в поддержку России и Венгрии, Грамши опубликовал «Программу коммунистической фракции» ИСП, составленную Бордигой, причем единственный редакторский комментарий Грамши, сопровождавший эту программу, гласил, что она должна заменить собой действующую программу ИСП, принятую в Генуе в 1892-м, и что поэтому «ее необходимо обсуждать». В следующих нескольких номерах разгорелась уже внутренняя дискуссия между туринскими товарищами, казалось бы поначалу не имевшая прямого отношения к программе Бордиги. Речь шла о заводских «внутренних комиссиях», органах контроля рабочих за соблюдением контрактных обязательств работодателя, которые туринские товарищи по умолчанию считали ядром будущих советов пролетарской диктатуры.

Один из товарищей, например, считал, что внутренние комиссии нельзя противопоставлять действующим отраслевым профсоюзам, напротив, он предлагал придать им статус базовых ячеек профсоюзных организаций. Без этого вся деятельность внутренних комиссий, вращающаяся вокруг рабочего контроля и частных проблем отдельных предприятий, была способна послужить лишь расколу рабочего движения, ограничить его борьбой против отдельных предпринимателей. В то же время профсоюзы были созданы рабочим классом как раз в общей классовой борьбе за улучшение условий труда в ситуации буржуазной парламентской демократии. При этом, ясное дело, профсоюзы объединяют рабочих по специальностям вне фабрик, на которых они работают, в то время как внутренние комиссии создаются непосредственно на рабочих местах. Включая внутренние комиссии в свою структуру, профсоюзы обзаводились бы, таким образом, готовыми и хорошо организованными группами влияния на предприятиях. Далее он предлагал особый механизм формирования комиссий – на крупных предприятиях вроде ФИАТа каждые триста-четыреста рабочих могли бы выбирать тайным голосованием цеховых старост, ограниченных в своей деятельности императивными мандатами. Общее собрание старост должно было назначать внутренние комиссии. По аналогии с внутренними комиссиями рабочих следовало также инициировать зеркальное создание аналогичных комиссий ИТР, что помогло бы избежать трений между различными категориями и естественного крена технических специалистов и служащих в сторону собственников предприятий, капиталистов. Более того, он считал, что создание общезаводских комитетов внутренних комиссий призвано было способствовать развитию классового сознания среди этих, более привилегированных, категорий наемного труда. По отдельности внутренние комиссии должны были нести ответственность за вопросы цеха или производственного отдела, в то время как фабзавком должен был отвечать за решение общих вопросов коллектива предприятия.

Другой товарищ возражал ему, что в предложении развивать классовое сознание среди служащих через участие в общезаводских комитетах внутренних комиссий средство подменяло собой цель. Только те служащие, которые безоговорочно принимают принципы классовой борьбы и, соответственно, состоят в профсоюзах, могут быть допущены к участию во внутренних комиссиях или, раз на то пошло, в рабочих советах будущего. Более того, рабочие и такие сознательные служащие должны четко понимать поставленную перед ними задачу – взять в свои руки полноценное управление технологическими линиями, сложным процессом промышленного производства. И даже если директора и администраторы будут до конца цепляться за привилегии, которые им дает капиталист, то после установления диктатуры пролетариата их суть не изменится – они производители, и они незаменимы для производственного процесса. Поэтому, пусть у них будет меньше привилегий, они все же так и останутся директорами и администраторами, иного решения нет. После революции нынешние внутренние комиссии и фабзавкомы, состоящие из рабочих и сознательных профессионалов, создадут исполнительные комитеты каждой фабрики, т. е. станут теми самыми фабричными советами из утопического видения Грамши, первичным звеном пролетарской диктатуры, но это произойдет уже по факту свершившейся революции.

Редакторский комментарий Антонио Грамши к обеим статьям был выдержан в примирительных тонах. Он напоминал, что, согласно канонам исторического материализма, ни один тип организации не может считаться окончательным, ведь история – это бесконечный процесс становления. В этом смысле рабочие советы не могут быть ни средством, ни целью, потому что все зависит от конкретных потребностей каждого определенного периода. То, что второй товарищ назвал «целью» – коммунизм, – должно стать самым интенсивным моментом в исторической жизни человечества, сложной реальностью, достигнутой через многообразие индивидуального опыта каждого и коллективного опыта всех. Антонио вновь предлагал считать как внутренние комиссии, так и фабзавкомы, вне зависимости от механизма их формирования, первыми звеньями в цепи, ведущей к венцу революционной борьбы, которым, после переходного периода пролетарской диктатуры, станет коммунизм, упразднение государства и исчезновение всех форм принуждения и эксплуатации.

Наконец, Андреа Вильонго в следующем номере газеты сообщал, что в металлургических цехах автомобилестроительного гиганта ФИАТ произошло беспрецедентное событие: вместо обычных «внутренних комиссий» руководство предприятия позволило сформировать фабричный комитет из представителей разных подразделений, в точности так, как предлагал первый товарищ в позапрошлом номере газеты. Он соглашался с теоретической необходимостью слияния фабзавкомов с профсоюзами, но возражал, что при подлинной диктатуре пролетариата, в советской республике, власть должна принадлежать всем наемным работникам без исключения, а не только сознательным рабочим, членам советов и профсоюзов. Андреа полагал, что для реализации предложений обоих туринских товарищей потребуется радикальная реформа самих профсоюзов – им следует перестать группировать рабочие массы по профессиям и категориям и, приняв в себя внутренние комиссии и фабрично-заводские комитеты, соответственно, трансформироваться в капиллярную федеративную сеть, основанную на фабзавкомах, в целях обеспечения максимального непосредственного представительства интересов всей массы наемных работников. И поскольку такая реформа представлялась маловероятной, он предлагал разграничить функции, с одной стороны, внутренних комиссий и фабзавкомов, как органов подготовки и реализации пролетарской диктатуры, и, с другой стороны, профсоюзов, которые от защитных функций при капитализме перейдут к координационной деятельности после революции, как в Советской России, где советы и профсоюзы дополняют и поддерживают друг друга. Вот здесь Андреа и обрушивался всем своим полемическим весом на спорные, по его мнению, пункты программы коммунистической фракции.

Амадео Бордига, как составитель текста этой программы, тезисно излагал в ней всю суть будущей идеологической борьбы внутри ИКП: представительная демократия, даже несмотря на подавляющее большинство пролетарских избирателей в обществе, всегда была и вечно будет органом защиты интересов правящего класса, т. е. ограниченной прослойки людей, в чьих руках сконцентрирована основная масса материальных и финансовых активов. После вступления пролетариата на путь революционной борьбы против капитализма в ноябре 1917-го всякое участие коммунистов в избирательных процессах представительной демократии должно быть абсолютно исключено. Такое участие не может быть не чем иным, как инструментом интеграции пролетариата в существующий порядок, сдачи и завершения классовой борьбы. По этому важнейшему пункту возражений на крайне левом фланге итальянского коммунистического движения пока не было, они последуют чуть позже, и не на словах, а на деле. Андреа Вильонго больше интересовал другой пункт программы: неаполитанская фракция включила в нее формирование рабочих советов «вне зависимости от профессиональных категорий», по территориальному принципу, т. е. с разделением только на городские районы и сельские округа. Вильонго недоумевал, почему рабочие советы нельзя формировать непосредственно на рабочих местах, и ссылался на свидетельство Бухарина, говорившего о том, что в России советы формировались непосредственно на заводах, фабриках, шахтах и в селах. Он требовал от Бордиги объяснений в интересах общего дела и во избежание углубления серьезных разногласий в будущем.

В новом номере «Совета», пришедшем по почте, содержались затребованные Андреа ответы. По мнению Бордиги, советы следовало понимать как органы исключительно политической власти. Он признавал, что в начальный период в советских республиках действительно происходило спонтанное отправление политических и экономических функций в одних и тех же органах пролетарской власти, в рабочих советах, нередко действительно сформированных на основе фабзавкомов на рабочих местах. Но постепенно, по мере развития революции и становления диктатуры пролетариата, все экономические функции делегировались по назначению, профсоюзным организациям. В ответ на цитату Бухарина были приведены ссылки на конституцию Советской России, статьи XI–XIV, согласно которым выборы в советы в настоящее время происходят только по территориальному признаку с выдвижением одного делегата на каждую тысячу городских и сотню сельских жителей. Более того, в ответ на утверждение Вильонго, что правом голоса должны обладать все без исключения наемные работники, Бордига сообщал, что, напротив, какие-то рабочие, включая членов фабзавкомов или профсоюзов, должны быть лишены права голоса в случае, если они имеют доходы с денежного или земельного капитала. Выполнение этого простейшего условия позволит гарантировать сохранение власти исключительно за представителями класса, заинтересованными в скорейшей реализации коммунистической программы. Кроме того, правом голоса должны быть наделены лица, не имеющие работы по объективным причинам, и инвалиды.

Такой была полемика на страницах газет двух групп. В личном письме Бордига с непритворным сожалением корил Антонио за поспешное, на его взгляд, решение поддержать реформистов и камня на камне не оставлял от его концепции «рабочей демократии». Захват рабочими предприятий в целях самостоятельного управления ими, о котором мечтал Грамши, вовсе не был шагом к коммунистическому обществу, скорее он привел бы к углублению экономической конкуренции и сметных противоречий в новой чудовищной системе меркантильного полицентризма. Амадео был отнюдь не против идеи создания рабочих советов, о чем говорило название возглавляемой им газеты, но его видение их роли существенно отличалось. Прежде всего, необходимо было соблюдение трех обязательных условий: во-первых, наличия революционного пробуждения широких масс; во-вторых, наступления острого кризиса капиталистической экономики; в-третьих, принятия коммунистической партией твердого решения о захвате политической власти. Насколько понимал Антонио, когда Бордига говорил о коммунистической партии, которой в Италии тогда еще не существовало, он имел в виду некий пока абстрактный авангард итальянского пролетариата, состоящий из людей, наделенных классовой сознательностью, беззаветной преданностью делу и дисциплиной. Таким образом, рабочие советы для Амадео были лишь временными организационными инструментами пролетарской диктатуры, предназначенными для выполнения исключительно экономических, а не политических задач и полностью подчиненными партии. На большее они просто не годились по определению. В доказательство своих тезисов Бордига приводил примеры Баварии и Австрии, где рабочие советы получили в свои руки всю полноту фактической власти после падения Гогенцоллернов и Габсбургов, но лишь затем, чтобы безропотно передать ее парламентской социал-демократии, как только в обществе истекал критический момент и происходила относительная стабилизация. Приходилось констатировать, что то же самое, к сожалению, произошло и в Венгрии, после ста славных дней диктатуры пролетариата.

Антонио знал, что Амадео – стопроцентный, чистой пробы фанатичный марксист, и признавал за самим собой изрядную долю идеализма в мировоззрении. Он даже отвечал на подтрунивание Бордиги, что лучше медленно, как он, идти к диалектическому материализму, чем быстро принять его, а потом забыть.

Расхождения между ними по вопросу рабочих советов косвенно лишь способствовали расхождениям по поводу отношений с реформистами и участия в выборах. И если в прошлом номере колонка о рабочей программе туринской фракции на ближайшее время вышла под авторством Анджело Таски, давнего неприятеля Бордиги, то в новом номере Антонио Грамши опубликовал свое собственное пространное дополнение, в котором подтверждал тактическое присоединение туринцев к реформистам в вопросе о выборах. В свою очередь он заручился обещанием реформистов включить в новую партийную программу всемерную поддержку формирования цеховых внутренних комиссий и фабрично-заводских комитетов на предприятиях и их включения в профсоюзные организации. Перед профсоюзами теперь должна была быть поставлена цель обучения процессам самостоятельного управления промышленным производством.

* * *

Бордига упоминал в своем письме события в Германии, и случай распорядился так, что в тот же день в почтовый ящик редакции поступила бандероль из Гамбурга. Итальянский рабочий эмигрант прислал переводы свежих статей Генриха Лауфенберга и Фрица Вольфхайма, будущих основателей национал-большевизма, которые около года назад возглавляли самый первый Совет рабочих и солдатских депутатов, возникший на территории Второго рейха. Теперь они анализировали свой, увы, неудачный опыт. Тогда, в ноябре восемнадцатого, немецкие матросы подняли бунт на кораблях и захватили несколько судов императорского флота, отказавшись подчиняться приказу о самоубийственной атаке на британскую эскадру, заранее обреченной на поражение и гибель матросов. Приказ о бессмысленной гекатомбе во имя чести германского оружия поступил за несколько дней до капитуляции. Когда захваченные матросами суда прибыли в балтийский порт Киль, к ним присоединились рабочие местного арсенала, был избран совет матросских депутатов. Желание долгожданного мира и социальных перемен словно бы подгоняло привычное распространение вестей. Уже через два дня в соседнем порту Гамбурга восставшие массы избрали совет рабочих и солдат. Совет незамедлительно попытался монополизировать городскую печать (безуспешно) и выпустил прокламацию, в которой говорилось о том, что он принимает на себя большую часть политической власти. Первыми решениями стали отмена воинской повинности и аннулирование юридической силы всех последующих решений генерального штаба Германии. При этом в Гамбурге сохранялось двоевластие – Совет рабочих и солдатских депутатов решил не вмешиваться в рутинную деятельность административного аппарата с тем, чтобы гарантировать бесперебойное поступление из госбюджета семейных пособий, зарплат служащих и неприкосновенность фонда оплаты труда рабочих. Совет решил не распускать муниципальную администрацию, но превратить ее аппарат из бюрократического в народный. Городской сенат, в свою очередь, безоговорочно признал власть Совета и согласился сотрудничать. Самым ярким, наглядным подтверждением иерархического порядка гамбургского двоевластия стало право Совета налагать вето на любые без исключения решения городского сената. Был введен восьмичасовой рабочий день, повышены ставки за сдельную работу, запрещена спекуляция товарами первой необходимости. В течение недели по всему Гамбургу возникло множество советов работников самых разных категорий: советы учителей, пожарников, железнодорожников, полицейских, даже безработных. Все они хотели быть представленными в общегородском Совете, что было практически неосуществимо. Тем не менее Лауфенберг и Вольфхайм приняли все меры для назначения ответственных городского совета по всем этим направлениям и обеспечения каналов бесперебойной связи между всеми этими советами и ответственными. Безработным были предоставлены дешевые обеды и ужины в столовых воинских гарнизонов, увеличение пособий, а также возможность участвовать в работе этих столовых.

Постоянный представитель совета безработных получил возможность контроля над деятельностью бюро по трудоустройству в координации с городским Советом. За повседневной работой участники рабочего совета не заметили, как стали мишенью обходного маневра Социал-демократической партии Германии. Когда Совет солдатских депутатов предложил увеличить свою численность с пятнадцати до тридцати человек, пропорционально Совету рабочих депутатов, согласие было дано без раздумий. Именно тогда, на выборах, СДПГ провела в этот совет своих кандидатов, офицеров и солдат из богатых семей, членов старой партии и профсоюзов. Поэтому, когда в декабре был организован съезд Советов рабочих и солдатских депутатов всей Германии, Гамбург не смог направить туда единую делегацию – члены СДПГ пожелали представлять город-государство отдельно. Пришлось сформировать коммунистическую фракцию, которая внесла предложение о безотлагательных мерах по сохранению диктатуры пролетариата, но ее голос услышан не был. Большинство участников съезда приняло постановление о передаче властных полномочий Совету народных комиссаров. Под этим названием скрывалось новое правительство социал-демократов. По возвращении делегатов в Гамбург, Советом рабочих депутатов была принята резолюция с требованием отставки социал-демократического правительства и призывом к формированию рабочих советов на всех предприятиях для укрепления юной диктатуры пролетариата. В тот же вечер Лауфенберг был арестован представителями совета полицейских «за контрреволюционную деятельность». Все силовые органы находились в прямом подчинении у Совета солдатских депутатов. Позже выяснилось, что этот Совет планировал арест всей коммунистической фракции и ее содержание под стражей в качестве заложников на случай «контрреволюционных волнений» рабочих, с возможностью расстрела, «если потребуют обстоятельства». План был реализован не полностью – под давлением собравшейся на улицах толпы рабочих Лауфенберг был освобожден из-под ареста, но только после того, как пообещал, что Совет рабочих депутатов будет переизбран. После новых выборов на посту председателя этого Совета Лауфенберга сменил правый социал-демократ, лояльный правительству. За этим событием последовала новая волна арестов, например, были задержаны и высланы в Берлин все граждане Советской России. Под новым руководством Совет восстановил все старые прерогативы городского сената. Примерно в это время правительство направило войска в Бремен, где власть также сохранялась в руках Совета рабочих и солдат. Однако вскоре власть Советов была подавлена силой оружия – она продержалась зиму в Гамбурге и месяц в Бремене. Первая Баварская советская республика просуществовала десять дней, вторая – двадцать. Самые большие надежды Ленина неспроста были связаны именно с возможностью победы коммунистов в Германии. Без этой развитой страны прорыв мировой капиталистической системы в слабом звене, в России, во многом терял смысл. Международному проекту пролетарской революции суждено было остановиться на стадии пролога.

Антонио пробежал обе статьи вскользь, по диагонали, отметив про себя лишь некоторые полезные технические детали. Между тем из опыта немецких единомышленников он мог бы извлечь драгоценный урок – интриги и маневры «рабочей демократии» не уступают в своей изощренности многоходовкам в кулуарах буржуазного парламента.

* * *

В сырое осеннее утро по бесконечным анфиладам Болоньи, где вместо тротуаров – средневековые своды и арки, спешили группы бодрых и веселых социалистов в драповых пальто и фетровых шляпах, в кожаных тужурках и плоских кепках. Они стекались к муниципальному театру, где проходил эпохальный шестнадцатый съезд Итальянской соцпартии. Все эти люди, молодые и постарше, активно боролись за толику власти, для того чтобы добиться возможности реально изменить общество в соответствии с собственными представлениями о справедливости и разумном устройстве жизни. Двадцатый век и особенно события в России уже вызвали на всем континенте долгожданный ветер свободы, который, казалось, вот-вот перерастет в очистительную бурю. Делегаты были полны радужных предчувствий и многого ждали от сегодняшнего съезда. Антонио пришел заранее и занял место в одном из первых рядов, вместе с Анджело и Андреа. К ним постоянно подходили какие-то незнакомые люди, чтобы выразить уважение знаменитой редакции «Нового порядка». В то утро реформисты находили много причин для хорошего настроения. Вышедший накануне очередной номер газеты с тезисами Грамши придавал им уверенности, что крайне левый фланг принимает новую программу реформистов, а это обеспечивало партийное единство, необходимое для борьбы с другими партиями за власть над страной, в рамках традиционных парламентских выборов.

Антонио поймал себя на мысли, что все-таки с волнением ожидает выступления своего старшего товарища Амадео Бордиги, и, как оказалось, не зря. Речь Бордиги, в которую тот с холодным умом вложил всю свою мятежную душу, чтобы дать однопартийцам максимально точное и подробное представление о своем видении коммунистической стратегии и тактики, то прерывалась живейшими овациями, то вызывала недовольный ропот и даже улюлюканье. Его густой неаполитанский акцент многим казался забавным, иногда его трудно было понять, но к концу выступления равнодушным не остался никто из присутствующих, проняло всех. Что это за человек – он требовал не только отказаться от участия в любых выборах существующего государства, он требовал исключить всех реформистов и сторонников выборов из партии!

– Вам известно, – начал Бордига, – что уже какое-то время в лоне партии существует течение, пусть пока в меньшинстве, которое в моем лице предлагает партии самоустраниться от предстоящих парламентских выборов, как от всех политических выборов в системе представительной демократии в принципе.

Аудитория пока молчала. Антонио видел, что Таска и Вильонго внимательно слушают. Турати, расположившийся несколькими рядами ближе, прямо перед сценой, поглаживая аккуратную бородку правой рукой, демонстративно подавил зевок, прикрыв рот.

– Мы не претендуем на то, что наш подход сразу получит поддержку партии, и знаем, что делегаты получили от своих секций императивные мандаты на поддержку участия в выборах, – Бордига резко поправил пенсне на носу. – Но мы обязаны изложить нашу точку зрения и привести все доводы в ее пользу уже сейчас, потому что будущее несомненно докажет правоту нашего метода. Нас, крайне левый фланг, очень часто и несправедливо, о товарищи, да, несправедливо и неверно истолковывают. Нас обвиняют в анархизме и синдикализме. Мы же, со своей стороны, готовы неустанно и подробно демонстрировать, что верны классическому «Манифесту Коммунистической партии» сорок восьмого года. Социализм как доктрина отвергает идеалистические концепции буржуазии, главной из которых является концепция политического равенства всех индивидов в режиме демократии. Марксизм неоднократно демонстрировал ложный и двусмысленный характер этой концепции, облекающей, подобно покрывалу майи, неприглядную и убогую действительность. Никогда в истории демократическое государство не выражало воли и интересов большинства своих граждан, не говоря уже об интересах всех и каждого. При капитализме господствующее меньшинство, владеющее средствами производства и контролирующее финансовые потоки, бросило большинству смехотворную подачку в виде права раз в несколько лет принять участие в абсурдном ритуале опускания бюллетеней в урны. Вера в то, что это право позволяет большинству действительно участвовать в управлении государством, в наше время не более логична или разумна, чем вера наших предков из каменного века в то, что жертвоприношения идолам приносят дождь.

В зале послышались смешки, с неаполитанской галерки раздались первые нестройные хлопки.

– С тех пор как мы называем себя социалистами, – невозмутимо продолжал Бордига, – мы ставим себя выше парламентской демократии со всеми ее мистификациями. Никогда коллективный интерес в освобождении пролетариата не будет реализован через механизмы представительной демократии. Россия, а за ней и Венгрия, уже указали человечеству путь, и пусть ренегаты из Второго интернационала обвиняют большевиков в необакунианстве и анархо-синдикализме – мы отметаем эти обвинения! Большевизм – это именно та доктрина, которой мы, убежденные марксисты, следовали всегда, еще до событий в России, и именно поэтому мы со всей ответственностью отвергаем навешиваемый на нас ярлык подражателей российскому феномену. И даже если наши славные товарищи из России опередили нас, если их триумф гораздо прекраснее и выше нашей повседневной работы, это нисколько не изменяет наших политических ориентиров. Это значит, что если бы пролетариат Италии смог взять власть в свои руки до них и вне зависимости от событий в России, то наша партия действовала бы абсолютно идентичными методами, использовала бы те же формы действия, которые большевикам посчастливилось реализовать в Советской России!

Антонио, размышлявший над пламенными словами, доносившимися со сцены, вздрогнул от внезапно раздавшегося шума. Зал взорвался аплодисментами, от которых сотрясалось старое здание театра.

– В Италии неизбежно повторится та же ситуация, что и в России, где большевики были вынуждены разогнать Учредительное собрание. Кто-то из выступавших говорил, что социализм – это доктрина свободы. Нет ничего более далекого от истины, чем эта идеалистическая сентенция, отдающая душком буржуазного либерализма. Социализм – это доктрина классовой борьбы, стремящейся к справедливости и свободе для трудящегося класса, а значит, он всегда должен осознавать, что у правящего класса должны быть отняты права и свободы, позволяющие эксплуатировать других людей! Таков наш основной аргумент против демократии. Сегодня мы призываем наших товарищей реформистов не уклоняться от дискуссии, после того как результаты участия партии в парламентских выборах окажутся очевидными. Выдвижение наших кандидатов в парламент ставит партию в крайне двусмысленное положение. Вся наша пропаганда оказывается напрасной, когда мы призываем массы принять участие в процессе демократических выборов. Вы говорите, что большевики участвовали в выборах в Государственную думу, но когда это было? С тех пор произошли грандиозные события, коренным образом изменившие ситуацию. С тех пор наши товарищи, большевики, разогнали демократический парламент штыками Красной гвардии. И они совершенно правы, потому что сегодня участвовать в выборах означает открыто сотрудничать с правящим классом!

Антонио опять вздрогнул, потому что здание театра снова сотрясалось, но на этот раз от свиста, топота и негодующих возгласов. Он видел, что с этого момента Амадео было трудно говорить, потому что некоторые из присутствующих продолжали возмущаться и разговаривать между собой, намеренно мешая оратору закончить, но тот был явно намерен мужественно завершить свою речь.

– Кричите, кричите, создавайте весь гвалт, какой сможете, но я уже могу вам сообщить, что правительство поддержит некоторых из кандидатов ИСП на выборах, и мы знаем каких.

– Уезжай к себе в Неаполь! – крикнул чей-то голос с отчетливым бергамским акцентом, и крик был подхвачен.

– Вали домой, деревенщина, землекоп! Бу-у-у-у!!!

– После выборов, когда вы пошлете своих кандидатов шушукаться в коридорах парламента, когда они поймут, что их голос нужен кому-то из министров, и они решат, отдать его ему или нет, на них ляжет вся тяжесть ответственности за действия правительства в любом случае, а это и есть классовый коллаборационизм, нравится вам это или нет. Правящий класс, стремящийся к сохранению своего господства, заинтересован в функционировании парламента, чтобы избежать таких сюрпризов, как в России. Вот почему текущая имитация борьбы между премьер-министром Нитти и фашистами вовсе не подразумевает выбора между войной и миром. Когда миланским и генуэзским промышленникам это понадобится, войну объявит сам синьор Нитти. Фашисты уже проходили в прежнюю Палату по индивидуальным спискам в качестве независимых кандидатов. Там они сформировали националистическую фракцию с некоторыми из социалистов, радикалов и прочими. Теперь, благодаря избирательной реформе Нитти, они будут исключены, потому что за их плечами нет организованной партии, но, поверьте, такая партия в скором времени появится. Это лишь маневры, типичные для представительной демократии. Вместо них Нитти включит в Палату нескольких депутатов от ИСП, ему это абсолютно ничем не грозит. Самым хитроумным навыком управления парламентской демократией является не столько способность выигрывать большинство голосов, сколько умение искусственно выбирать или фабриковать себе оппозицию. Только на руинах хрупкого здания парламентской демократии пролетариат сможет построить новый социальный порядок, и это станет наивысшим завоеванием коммунистической революции!

Сначала неаполитанская галерка, затем вся аудитория взорвалась настоящим шквалом одобрительных оваций. Через пару дней Бордига уезжал к себе в Неаполь истинным триумфатором, провожаемый на перроне восторженной толпой. Он не смог повлиять на основные стратегические решения партии, но одержал важную моральную победу.

За сорок минут до него на туринском поезде отбыла делегация «Нового порядка». В вагоне они разговорились с пьемонтским земляком, проголосовавшим за фракцию Бордиги. Тот признался, что отдал им свой голос под воздействием раздражения, которое у него вызывали кандидаты от ИСП в парламент.

– Вот видите! Видите! – воскликнул Анджел о Таска. – Бордига сеет разногласия и жнет поддержку для своей фракции, основанную на неизбежных противоречиях избирательного процесса. Это поверхностная, сентиментальная, эфемерная поддержка, которой суждено в лучшем случае помочь ему возглавить сектантское течение, но он никогда не сможет завоевать массы!

– И все же, я бы не стал отказывать Амадео в последовательности, – задумчиво ответил Антонио. – Возможно, это самый последовательный товарищ из всех, кого я когда-либо встречал в жизни.

– А проку-то с этого, – пожал плечами Анджело, недовольный, что Грамши не разделяет его чувств. – Вместо того, чтобы хоть раз оказаться правым вместе с товарищами, этот упрямец всегда предпочитает оказываться неправым в одиночку.

– В этом я согласен с тобой, Анджело, ты абсолютно прав, – кивнул Антонио. – Единство нашей партии для меня важнее любых разногласий, какими бы принципиальными они ни были.

В этот момент он уже обдумывал строчки из завтрашней редакторской передовицы: «Когда Бордига и реформисты смогут сотрудничать хотя бы в одном из ста пятидесяти тысяч отделений нашей партии, тогда единство партии станет реальностью и силой, а не простой видимостью». За окном к этому времени уже проплывали величественные горные пейзажи его родного Пьемонта.

Дома друзья занялись привычным делом агитации и пропаганды фабзавкомов и рабочих советов, к тому же теперь они ощущали за своей спиной поддержку многочисленной избирательной базы своей партии, пережившей гигантский рост в годы мировой войны. Грамши был настроен оптимистично – ИСП выиграла большинство, как предсказывал Бордига. Теперь оставалось ждать переноса повседневной борьбы за требования рабочих из профсоюзов в парламент. Партийные депутаты обещали незамедлительно начать работу над принятием новых законодательных инициатив, призванных способствовать росту и укреплению элементов социализма в Италии. У Антонио каждый день появлялись новые интересные идеи – поскольку солдатских советов, как в России и Германии, в послевоенный период быть не могло по определению, он призвал со страниц газеты формировать советы ветеранов, из тех, кто ни за что не хотел бы снова вернуться в траншеи. По инициативе Анджело, в Турине открылась политическая школа для рабочих. Сотрудники редакции выступали там не только с политинформациями о текущих событиях или об учении Маркса и Ленина, но и проводили классы прикладной математики, грамматики, литературы, искусств, философии, истории. Использовались школьные и университетские учебные программы, по которым не так давно занимался сам Антонио. Все это, по замыслу Таски, должно было способствовать подготовке пролетариата к управлению производственным процессом после захвата промышленных предприятий. Эта инициатива пришлась по душе многим. Рабочий Джулиано из Феррары писал им, что испытывал белую зависть к туринцам и горечь от того, что не может заниматься в такой школе. Он просил, по возможности, направлять ему все учебные материалы, чтобы заниматься самостоятельно. Схожие запросы поступали из Модены, Болоньи, Сестри, Генуи, многих других городов всего Апеннинского полуострова, больших и маленьких.

Периодически публиковались письма от рабочих ФИАТа, где успешно продолжал свою деятельность фабричный комитет. Цеховые рабочие вносили собственные коррективы в рутинный распорядок его работы.

Так, например, признавая, что «несознательные» рабочие, не состоящие ни в партии, ни в профсоюзе, не должны быть допущены к назначению на ответственные роли, на ФИАТе все же начали привлекать эту инертную массу к голосованию при выборах доверенных лиц или цеховых старост каждые полгода, с возможностью их отзыва в любой момент. Цеховые старосты, как оговаривалось ранее, несли ответственность за назначение внутренних комиссий в своих цехах. Все решения политического характера, однако, принимались фабричным комитетом, который избирали исключительно партийные рабочие и члены профсоюза. Фабричный комитет также контролировал соблюдение текущих договоренностей по условиям труда, вел все переговоры с работодателем и отчитывался о них перед собраниями сознательных рабочих-социалистов.

Регулярную ложку дегтя, разумеется, пунктуально доставляла газета «Совет» из Неаполя с колкими разоблачениями несбыточных иллюзий. Бордига считал ошибочной саму формулировку программы ИСП, принятой в Болонье, гласившей, что органами освобождения пролетариата должны были стать фабзавкомы и рабочие советы, и ни словом не упоминавшей о главенствующей роли партии. Он повторял, что советы могут быть лишь вспомогательной трибуной для пролетарской партии, этого наивысшего выражения коллективной воли класса. Идею о том, что советы уже сейчас, до революции, могут стать технической и экономической базой будущей социалистической системы, которую с энтузиазмом отстаивал Грамши, он называл типичным «постепенчеством социал-демократического реформизма». Абсолютным приоритетом для него был захват политической власти во всей стране, и только после него следовало принимать меры по новой организации экономики, но, опять же, на основе территориальных советов рабочего класса, а не фабзавкомов автономных предприятий, превратившихся в их коллективных собственников. Что же касается модели фабричных комитетов, уже успешно действующих в Турине, то их функция очевидно ограничивается рабочим контролем над производством. Цеховой староста не может быть автоматически включен в административно-политический совет будущего, вроде тех, что существуют в Советской России. Таких делегатов следует отбирать вне зависимости от их роли в фабзавкомах и совсем по другим критериям. Опять же, в Советской России существуют такие же фабзавкомы, но они играют чисто экономическую роль и подчинены политической сети советов.

Ответить вызвался Анджело Таска. В своей статье «Постепенчество и революционность в фабзавкомах» он призвал «нашего лучшего друга и товарища Бордигу перестать бороться с ветряными мельницами». Такая теоретическая борьба лишь отрывает его от той почвы, на которой он мог бы плодотворно трудиться вместе с искренними коммунистами над разработкой механизмов завтрашнего дня. Он не понимает всей сути выполняемой в Турине работы по пробуждению трудящихся масс, преодолению их пассивного консерватизма, обучению и вовлечению этих масс в революционные процессы. Бордига утверждает, что функции «рабочего контроля в цеху могут получить революционный и экспроприаторский смысл только после перехода централизованной власти в руки пролетариата». В этом есть своя логика, которая является одновременно достоинством и недостатком менталитета Бордиги – достигнув высочайшей теоретической ясности в своей мысли, он нисколько не заботится о ее связи с грубой действительностью. У фабзавкомов, как и у профсоюзов, действительно весьма ограниченное поле применения и в чем-то соглашательская тактика. Еще со времен первого издания «Манифеста» все социалисты понимают, что борьба за повышение зарплат, сокращение рабочего времени, улучшение условий труда сама по себе не ведет и не может вести к освобождению от капитализма. Тем не менее такая борьба необходима как для защиты рабочего класса от ухудшения условий труда, так и для развития классового сознания. В Турине фабзавкомы уже показали, что являются драгоценными инструментами формирования революционной сознательности масс.

В следующем номере «Совета» Бордига язвительно отвечал, что очень ценит упорный труд Грамши и его товарищей по «Новому порядку» над углублением познаний в области теории Маркса, но что результаты пока можно констатировать лишь удовлетворительные, а промахи и принципиальные ошибки в избранной тактике налицо. Вся работа «Нового порядка» над созданием и совершенствованием рабочих советов на фабриках Турина не имела никакого отношения к коммунистической революции. Идеалисты Грамши, Таска, Тольятти до сих пор считали революцию в России «чудом человеческой воли», в то время как Бордига не уставал настаивать на том, что она была предопределена внутренними противоречиями капиталистической системы. Отсюда все дальнейшие расхождения. Туринцы сводили коммунистическую революцию к волевому усилию, а конкретно к созданию новых представительных органов пролетариата, советов, чьей основной задачей был контроль над процессами промышленного производства. Модель, возможно вполне пригодная для эффективной реализации при социалистическом обществе, согласно Бордиге, была лишена какого-либо смысла до революции. Коммунистическая экономика – это единая централизованная, гармоничная система удовлетворения общественных потребностей, которая появится после освобождения производительных сил от навязанных капиталистами процессов повышения стоимости. Она не может состоять из псевдокоммунистических островков, населенных рабочими коллективами отдельных предприятий с узкой специализацией, присвоившими себе частные средства производства и торгующимися друг с другом за сырье или ниши сбыта готовой продукции. Эгоистичные интересы отдельных коллективов автономных предприятий неизбежно вступят в противоречие с коллективными интересами революционного движения пролетариата. Он приводил примеры отдельных российских фабрик, которые в течение первого года после революции создавали препятствия перед реализацией коммунистических мер в экономике. Бордига подчеркивал, что коммунистическая революция может быть осуществлена только партией, этим коллективным мозгом, отвечающим за жизнедеятельность организма человеческого общества в целом и рабочего класса в частности. После революции все полномочия могут быть переданы советам, ответственным перед избирающими их массами за выполнение партийной программы. Ни в коем случае они не могут состоять из цеховых старост, несущих ответственность только перед своими сотрудниками.

Он терпеливо объяснял, что капиталистическая экономика в целом держится на трех столпах: земельной ренте, процентах с банковского капитала и прибылях автономных предприятий. Эксплуатация человека человеком заканчивается только с упразднением этих трех источников экономической власти. Захват предприятий рабочими кооперативами или артелями для самостоятельного управления лишь продлевает и, возможно, в чем-то даже совершенствует капиталистическую систему. При капитализме прибыль от сбыта выпускаемой продукции учитывается в актив предприятия, а затраты переменного капитала на производство, включая рабочую силу, в пассив. Капитализм будет сохраняться до тех пор, пока будет сохраняться двойной бухгалтерский учет отдельного предприятия. При коммунизме отдельное предприятие, как автономная единица, перестает существовать и, следовательно, вся эта двойная бухгалтерия сменяется гораздо более простой системой учета продукции, «известной человечеству еще с тех пор, как первый троглодит вылез из пещеры, чтобы собрать ровно столько кокосов, сколько у него было товарищей в пещере». Даже если предположить достижение социализма в отдельных секторах высшей стадии, о которой мечтали все коммунисты, – когда каждый сможет получать по своим потребностям, – то оно может произойти только там, где исчезнет финансовый баланс предприятия, а учет производимой продукции будет осуществляться в простых физических единицах измерения, таких как масса, мощность, количество лошадиных сил или механической энергии. В такой перспективе кипучая деятельность «Нового порядка» в Турине в самом деле представала в лучшем случае как бессмысленная растрата сил во имя мелкобуржуазной утопии.

Вот так безжалостно Бордига расправлялся с мечтой Грамши.

* * *

Несмотря ни на что, идеи, посеянные упорной пропагандой «Нового порядка», начали давать свои всходы на промышленном Севере. Первый захват фабрики произошел в Сестри, живописном маленьком городке, расположенном в итальянской части Лазурного берега, в Лигурии. Рабочие местного машиностроительного завода, принадлежащего военно-промышленному концерну Ансальдо, изгнали руководство и сами наладили выпуск и поставки готового оборудования. Грамши направил на место событий двух корреспондентов – Андреа Вильонго и Пальмиро Тольятти, самого спокойного человека в редакции, до сих пор занимавшегося только обзором книг в рубрике «Борьба идей». Корреспонденты сообщали, что изначальные условия в Лигурии очень сильно отличались от Турина, где ФИАТ фактически играет роль градообразующего предприятия, вокруг которого вращается жизнедеятельность большинства местных компаний. Именно благодаря массовой концентрации, там сложились уникальные условия для зарождения и расцвета пролетарской социалистической культуры. На Лигурийском побережье концентрация была не меньше, а ритмы промышленности даже выше – вокруг портов и верфей разрастались судостроительные и сталеплавильные заводы и литейные цеха, практически вся эта зона представляла собой многокилометровую урбанизированную агломерацию. В то же время генуэзский пролетариат сильно отставал от туринского в сплоченности: рабочие голосовали за разные политические партии, посещали воскресные католические кружки, поддерживали разные группы влияния из среды предпринимателей, и все это мешало их политической организации. Отсутствию единства способствовало разнообразие в специализации множества местных предприятий, а также большой разрыв между категориями рабочей силы – поскольку промышленность в целом здесь относилась к более тяжелым отраслям, масса неквалифицированных разнорабочих в общей пропорции здесь была гораздо выше. Текучка кадров и смена рабочих мест были привычным делом, что мешало возникновению стабильных коллективов, а квалифицированные кадры тяготели к психологии «рабочей аристократии». Кроме того, благодаря многолетним традициям обслуживания оборонных заказов, лигурийская промышленность была сильно политизированной, фактически она была сконцентрирована в руках нескольких воротил с отлаженной сетью клиентских отношений в Риме, в правительственных кабинетах и парламенте. Андреа и Пальмиро с удивлением констатировали, что рабочие, захватившие завод в Сестри, преследуют лишь собственные, эгоистические интересы, многим из них практически неизвестна программа социалистической партии. Захват предприятия под руководством профсоюзных лидеров произошел из-за спора о вычете из зарплаты рабочих дней вынужденного простоя. Фактически собственники закрыли завод, а профсоюз распорядился, чтобы рабочие вышли на работу как обычно, это была ситуация прямо противоположная забастовке. Все цеха и отделы, словно бы прислушавшись к рекомендациям «Нового порядка», избрали собственных старост и представителей, которые приступили к реализации инициатив профсоюза в координации со старой «внутренней комиссией». Последняя, кстати образованная в годы войны, к этому времени фактически бездействовала и носила чисто церемониальный характер. Ее собрания, на вкус туринских корреспондентов, отличались чрезмерным уровнем шума, из-за склонности делегатов кричать друг на друга, и, опять же к их удивлению, казались уж очень далекими от выполнения задач духовного пробуждения генуэзского пролетариата к революционной борьбе. При этом некоторые результаты в организации труда и дисциплине, достигнутые комиссией в течение четырех дней самостоятельного управления фабрикой, можно было назвать многообещающими: например, были очень тщательно отлажены рабочие смены и регулярные консультации с техническими специалистами и инженерами. Подытоживая свой обзор, Вильонго и Тольятти констатировали, что, приехав почерпнуть и засвидетельствовать полезные практические моменты захвата предприятия товарищами из Сестри, они столкнулись с привычными проблемами отсутствия пролетарского единства и незрелости классового сознания.

Неаполитанский «Совет» не командировал своих корреспондентов в Лигурию, но тоже отреагировал на события в Сестри аналитическим материалом. Рабочие переходят от забастовок к новой форме экономической борьбы, к захвату фабрик, утверждал анонимный автор, за плотной марксистской риторикой которого легко угадывалась неутомимая рука Бордиги. При помощи забастовок рабочий, как правило, защищает свои интересы благодаря тому урону, который собственнику предприятия наносит снижение производства продукции в обычных условиях капиталистической конкуренции, когда относительное падение цен требует увеличения производительности. Первая мировая война принесла итальянским промышленникам невиданное до тех пор стремительное обогащение, особенно в тяжелой индустрии. Милитаризация металлургических предприятий и их перепрофилирование под армейские нужды подразумевали работу в условиях постоянного госзаказа, когда бюджет покрывал все затраты на сырье, в первую очередь на уголь. Сегодня рабочие, дисциплинированные оборонкой, захватывая цеха и изгоняя руководство, стремятся показать, что не просто отлынивают от работы, бастуя, но хотят работать по своим правилам, с учетом интересов цехового коллектива. В данном конкретном случае их борьба направлена против вынужденного, неоплачиваемого простоя. Автор призывал рабочих Сестри не поддаваться вредным иллюзиям: изменения в лучшую сторону начнутся только тогда, когда все фабрики без исключения перейдут в руки всего рабочего класса, при политической диктатуре пролетариата над обществом. Фрагментарные захваты отдельных фабрик обречены на восстановление обычного производственного режима в итоге, как это неминуемо произойдет в Сестри. «Совет» словно в воду глядел – захват фабрики Ансальдо рабочими вынудил акционеров, уже давно находившихся под давлением банковского треста «Коммерчиале-Кредито Итальяно», продать наконец этому тресту контрольный пакет за триста миллионов лир. Впрочем, «Совет» в те дни читали мало и в основном в среде убежденных коммунистов, чего нельзя было сказать о «Новом порядке». Туринский печатный орган пользовался неизменным вниманием широкой и разнообразной аудитории. В частности, среди его постоянных читателей числился сам Джиованни Аньелли, владелец Итальянской автомобилестроительной фабрики Турина, уже хорошо известной всему миру как ФИАТ. Будучи прогрессивным человеком, подлинным носителем духа промышленной революции, Аньелли всегда стремился идти в ногу со временем. В начале века он посетил Детройт и Чикаго, побывал на знаменитых заводах Генри Форда, после чего первым в Италии внедрил конвейерное производство в сборочных цехах ФИАТа. Но современная эпоха, которую он любил всем сердцем, принесла не только рациональную организацию труда в Америке, но и радикальную попытку переустройства общественного порядка в Советской России. Если до Октябрьской революции Аньелли относился к социалистам снисходительно, то теперь их требования попадали в зону просчитываемых рисков крайне опасной категории. Прочитав в одном из прошлогодних номеров «Нового порядка» статью с подробным описанием желательного функционирования фабрично-заводских комитетов, хозяин ФИАТа счел такой механизм вполне приемлемым для интеграции с нуждами производства. На отдельной встрече с кадровиками и цеховым руководством он неофициально одобрил его внедрение на фабрике. Взаимодействие с профсоюзами было составной частью стратегического управления трудовыми ресурсами, и точно так же он надеялся найти общий язык с фабзавкомами, за которые столь пламенно выступал «Новый порядок». Аньелли знал, что игру необходимо вести по правилам. Мировая война вывела его концерн в тройку ведущих компаний страны, и он был признателен своим инженерам и рабочим за их творческий и созидательный труд. Но по мере развития ситуации, особенно после событий в Сестри, ему становилось ясно, что все его попытки наладить взаимовыгодный диалог с элементами, вызвавшими социалистическое брожение, оказались напрасными. «Новый порядок» счел его уступки собственным достижением и теперь открыто постулировал свою цель – отнять ФИАТ со всеми мощностями и прибылями у его основателя и отдать в руки фабричного комитета. Особенно усердствовал молодой радикал Антонио Грамши. Конфликт назрел, как готовая лопнуть водяная мозоль. Бывший офицер королевской кавалерии Аньелли был вполне способен держать удар, когда правила игры, по его мнению, злостно нарушались противной стороной. Забастовка вспыхнула из-за смехотворного, на первый взгляд, повода – рабочие хотели выходить из дома на работу засветло, хотя бы весной и летом. Дело в том, что Аньелли, как и все крупные промышленники страны, поддержал Нитти, премьер-министра Италии, когда его правительство объявило о сохранении «летнего времени» в мирных условиях. В годы войны первыми догадались отводить стрелки часов назад после весеннего равноденствия британцы.

Мера оказалась невероятно эффективной – годовой баланс отразил колоссальную экономию в статьях государственных затрат на поставки угля и выработку электроэнергии. Италия последовала этому примеру и теперь, по вполне очевидным причинам, решила эту практику сохранить и узаконить. Туринским рабочим, расхоложенным ветром перемен из Советской России и агитацией «Нового порядка», это пришлось не по нутру. Они символически перевели стрелки часов в цехах ФИАТа и объявили, что будут работать по старому времени, которое считают правильным. Речь шла даже не о повышении затрат, индексации или подачках на социальные нужды! Аньелли счел это открытым объявлением борьбы за власть над фабрикой. Как раз тогда, с прямо противоположной стороны, ФИАТ оказался под фронтальным наступлением банковского треста «Коммерчиале-Кредито Итальяно», уже переварившего наспех проглоченную компанию Ансальдо из Сестри. Первым делом Аньелли объявил через туринскую газету «Стампа», что подаст в отставку на следующий же день после того, как ФИАТ будет вынужден уступить требованиям банкиров из Милана и Генуи. Этого оказалось достаточно для того, чтобы ослабить лоббистский натиск из мира высоких финансов – у них просто не было подходящего кандидата, способного справиться с текущими задачами компании на молодом автомобилестроительном рынке. Следующим, не менее бескомпромиссным, шагом стало личное распоряжение Аньелли об увольнении самых активных старост фабричного комитета с волчьим билетом – пусть теперь попробуют устроиться по специальности в Пьемонте! Или убираются восвояси, обратно к себе в Неаполь, за океан, в Аргентину, куда угодно, лишь бы с глаз долой да подальше. В этой неравной схватке у Аньелли на руках были все козыри – пятнадцать тысяч рабочих сорока двух цехов ФИАТа кормили до шестидесяти тысяч голов городского населения. Им ли кусать хозяйскую руку по указке духовных вождей из обмороженной санкциями Москвы? Туринские рабочие ответили на увольнение старост всеобщей забастовкой, которая расползалась по северо-западной Италии подобно масляному пятну из-под танкера, зафрахтованного «Шелл», в бирюзовых водах на рейде порта Сестри Поненте. Вновь, как во времена Рисорджименто, национального освобождения Италии, из колыбели савойской династии выплескивались на всю страну революционные волны, пробуждающие дремавшее до сих пор народное сознание, засасывающие в свой стремительный водоворот инертные массы. Тринадцатого апреля на работу не вышли двести тысяч человек. На следующий день бастовали уже пятьсот тысяч. Аньелли телеграфировал в Рим. Это был один из тех редких моментов в его жизни, когда он не был уверен в правильности своих поступков и в том, нужно ли ему идти до конца. Нитти, возглавлявший одновременно кабинет министров и министерство внутренних дел, без обиняков отвечал утвердительно: да, нужно. В разгар красного двухлетия Италия нуждалась в отчаянных мерах сохранения порядка. Чтобы предотвратить повторение событий в Сестри, цеховые территории постепенно занимали наряды королевской гвардии, у фабричных ворот были расставлены посты с пулеметами за укреплениями из мешков с песком. Впрочем, войск, направленных главой правительства в мятежный Турин, не хватало – железнодорожники Тосканы, Лигурии, Эмилии-Романьи блокировали магистральные пути. Скручивая самокрутки в битком набитых вагонах, солдаты громко потешались, глядя, как капралы потеют, отдуваются и богохульствуют, лично срывая растянутые над рельсами красные транспаранты с аршинными белыми буквами лозунгов «Да здравствуют металлурги Турина!», «Вся власть рабочим советам!». Поэтому план Нитти взять мятежные предприятия и рабочие кварталы Турина в плотное кольцо осады с использованием артиллерийских расчетов, вооруженных гаубицами, удался не полностью. Столь нервная реакция премьер-министра вполне объяснима – тревожные сигналы поступали не только от Аньелли. Еще в марте крупнейшие промышленники Италии, входившие во Всеобщую конфедерацию итальянской промышленности, провели специальный семинар-совещание в Милане, посвященный теме фабзавкомов. Собрание открыл президент конфедерации Джиованни Сильвестри, сенатор и владелец миланского завода железнодорожного машиностроения. Он резко осудил бессмысленные, по его мнению, нововведения, такие как восьмичасовой рабочий день и повышение зарплат, вредные для роста производительности и национального валового продукта, принятые из страха перед влиянием Советской России. После этого он подверг критике малодушное правительство Нитти, допустившее социалистов в королевский парламент и недостаточно жестко реагировавшее на провокации, включая, в числе прочего, захваты фабрик в Понт Канавезе, Вьяреджо, Асти, Торре Пелличе, Сестри и, наконец, в туринских цехах ФИАТа. Все эти выступления государство должно было подавлять грубой силой, потому что, если продолжать им попустительствовать, как Нитти, то «не успеем мы опомниться, как уже завтра красные казаки и башкиры с калмыками будут поить своих взмыленных коней в фонтанах Треви и Тритона». Затем слово взял Джино Оливетти, основатель и секретарь Конфиндустрии, доцент трудового права, редактор газеты «Стампа» и депутат нижней палаты королевского парламента. Он подробно остановился на юридических аспектах механизма фабзавкомов – в частности, объяснил, чем фабзавкомы отличаются от профсоюзов: если последние рассматривают своих членов исключительно как наемных работников и выполняют посреднические функции при переговорах с работодателем, то фабзавкомы рассматривают своих участников, в первую очередь, как общественно полезных производителей, соответственно, претендующих на участие в распределении производимого богатства, т. н. прибавочной стоимости, по Марксу. Эта идея автономии и суверенитета труда, его права на производимый продукт, превращает фабзавком в ячейку коммунистического общества. Очевидно, что практика формирования фабзавкомов перенята из Советской России. Кроме того, данный организационный подход был утвержден в качестве основной тактики революционного движения на съезде ИСП в Болонье. Стратегические цели данного движения были заявлены недвусмысленно: экспроприация предприятий с их полной передачей фабзавкомам и установление диктатуры пролетариата в Италии.

Аньелли поделился собственным опытом, рассказав, как в годы войны появились внутренние комиссии, которые он счел полезным инструментом вертикальной координации производства «снизу вверх», и как они постепенно мутировали в фабзавкомы, с которыми он надеялся наладить взаимовыгодный диалог, и как революция в России негативно сказалась на менталитете рабочих, особенно после активизации в городе местных подрывных элементов. В итоге все собравшиеся согласились с двумя основными пунктами плана дальнейших действий: во-первых, все работники предприятий, включая цеховых старост, в рабочие часы обязаны работать, а не слоняться по цехам, обсуждая учение Маркса или новости из России; во-вторых, на предприятии и в цеху может быть только одно руководство, представляющее только одну сторону – собственников предприятия, двоевластие неприемлемо и недопустимо. Это соответствует духу и букве Альбертинского статута, действующей конституции Италии. Следовательно, при первой же возможности, деятельность фабзавкомов должна быть запрещена, а сами советы – распущены, если потребуется, в принудительном порядке. Конечно, члены собрания никак не ожидали, что при попытке осуществить этот план забастует полмиллиона жителей Пьемонта. Через десять дней противостояния Всеобщая конфедерация труда и Конфиндустрия подписали пакт, согласно которому промышленники отказывались от попыток наложить абсолютный запрет на существование цеховых внутренних комиссий и фабзавкомов, в то же время не признавая за ними никаких прав на участие в управлении процессом производства и распределения товарной продукции. Реакция итальянских коммунистов была единодушной – предательство главы ВКТ Д'Арагоны означало очередное поражение итальянского пролетариата в борьбе за власть над страной, учреждение советской республики и установление социализма.

Убежденный сторонник рабочей автономии и федеративного полицентризма в промышленности, Антонио Грамши в этот раз заговорил о необходимости создания «генерального штаба» революции, о централизации коллективных усилий. Он считал, что именно руководство ИСП и ВКТ повинно в поражении туринских рабочих, потому что ровным счетом ничего не было сделано для их поддержки в других регионах и перерастания всеобщей забастовки в общенациональную. Центр ответил, через миланскую газету «Аванти!», обвинениями редакции «Нового порядка» в безответственности и волюнтаризме при самовольном инициировании забастовки без согласования с партийным и профсоюзным руководством. «Совет» из Неаполя был настроен в этот раз более примирительно, стараясь, как всегда, представлять своим читателям объективный и взвешенный обзор, основанный на точке зрения ортодоксального марксизма. Признавая важнейшую роль всеобщей забастовки в Пьемонте, они подчеркивали, что партийное руководство было просто обязано обратить внимание на столь масштабный процесс, пока он еще был на стадии созревания. Поднять народ по всей стране было бы тогда вполне возможно. Поэтому на центральных органах партии лежит гораздо более значительная вина за бездействие, чем на туринских товарищах за их наивную инициативу. В то же время нельзя и в этот раз обойти вниманием серьезные методические ошибки редакции «Нового порядка», при всей симпатии к ее мужественной борьбе. Единственным поводом для забастовки стал вопрос о легитимности фабзавкомов и роли рабочего контроля над производством и распределением продукции. Рабочий контроль, объяснял Бордига, не нужен, если у пролетариата нет политической власти над населением страны, в первую очередь над классом эксплуататоров. Вне этого контекста рабочий контроль сам по себе не играет никакой роли в коммунистическом процессе обобществления производства. Буржуазное государство вполне может в будущем согласиться с предоставлением фабзавкомам права на рабочий контроль, на участие пролетариата в управлении процессами повышения доходности отдельных предприятий. «Новый порядок» в Турине почему-то до сих пор считает рабочий контроль целью борьбы рабочего класса, его главным грядущим завоеванием, которое автоматически станет залогом необратимого поворота общества к коммунизму. Эта глубоко ошибочная позиция, конечно, обусловлена стремительным индустриальным развитием Пьемонта, заставляющим местных коммунистов переоценивать роль местных автомобилестроителей как авангарда рабочего движения, их реальную готовность стать, немедленно и сейчас, катализатором исторических изменений в обществе. Этим вредоносным иллюзиям способствует близорукая пропаганда «Нового порядка». Задача партии, считал «Совет», заключалась в том, чтобы использовать это мощное стачечное движение в верном направлении, для достижения общих целей. Поэтому, если рабочие Пьемонта чувствуют уже сейчас, что готовы к решительной борьбе, то именно на центральных органах итальянского пролетариата лежит обязанность ускорить подготовку успешного восстания во всех остальных регионах Апеннинского полуострова, в то же время избегая напрасной траты передовых сил в Турине и других развитых областях промышленного Севера, обреченных на массовый провал, как в последнем случае.

К этой оживленной полемике по-своему прислушивался крупнейший отраслевой профсоюз – Итальянская федерация рабочих-металлистов, FIOM. Ради достижения более справедливого и прочного согласия между классами в той шаткой обстановке, по их словам, лидеры профсоюза составили текст типового меморандума с требованиями повышения зарплат рабочих на сорок процентов в связи с ростом цен на товары широкого потребления. В отличие от ИСП этот профсоюз действовал централизованно и слаженно, и профгрупорги по всей стране практически одновременно начали подавать такие меморандумы на рассмотрение руководству предприятий металлургической отрасли. Промышленники через Конфиндустрию попросили профсоюз дать им месяц на обдумывание этой инициативы. Профсоюз согласился. Начался затяжной период переговоров. Позиция промышленников заключалась в том, что они не имели возможности рассчитывать уровень заработной платы исходя из прожиточного минимума или зарплат в других отраслях. Они ссылались на текущее состояние металлургической промышленности и финансовый кризис. Профсоюз не верил и требовал убедительных доказательств. Тем временем действительное повышение цен на хлеб и другие товары первой необходимости, а также неспособность Нитти адекватно реагировать на волнения рабочих, повлекли за собой смену правительства. Король Виктор Эммануил III призвал возглавить кабинет Джиованни Джолитти, романтического героя буржуазии и ближайшего друга Аньелли, можно сказать, его ментора. Инженер Бордига считал этого человека самым опасным врагом пролетарской революции из стана итальянской буржуазии, хотя бы в силу того, что тот был гораздо опытнее и проницательнее не только Нитти и короля, но и промышленников из Конфиндустрии, добивавшихся кровавой расправы над участниками движения захватов фабрик. Джолитти, точно так же, как и Бордига, прекрасно сознавал, насколько беззубыми являются идеи о фабричных советах и рабочем контроле, как ничтожно мала их угроза как правящему классу, так и частной собственности. Поэтому, когда Аньелли примчался в Рим уже на третий день после назначения нового премьера, чтобы излить на него поток сетований и жалоб на собственную рабочую силу, Джолитти миролюбиво, но с лукавой улыбкой ответил ему: «Так что же, друг мой, прикажешь и впрямь палить из пушек по твоему заводу?» Аньелли смешался. Джолитти посоветовал ему взять отпуск и переждать знойный июль на каком-нибудь из морских курортов, входивших тогда в моду, пообещав уладить все мирным путем. В самом деле, вскоре стволы гаубиц, нацеленных полицейским режимом Нитти на бастионы рабочего класса, были зачехлены и расчеты вернулись по казармам. Самоуправление, вскоре налаженное советами в захваченных цехах, ничуть не тревожило Джолитти, остававшегося глухим к кровожадным призывам крупных промышленников, когда захват фабрик рабочими советами продолжился.

* * *

Антонио Грамши тогда испытывал чувства, близкие к полной и самозабвенной эйфории. В вышедшем в эти дни очередном номере «Нового порядка» он мечтательно писал о достижениях туринской группы ИСП буквально такими словами: «Рождение фабричных рабочих советов знаменует собой грандиозное историческое событие, подлинное начало новой эры в истории человеческого рода». Далее он увлеченно описывал промышленный рай будущего: «Как сегодня в совете крупного машиностроительного цеха работники одной профессии объединяются с рабочими всех других профессий, так и на мировом уровне английский уголь и русская нефть, зерно из Сибири и сера из Сицилии, рис из Верчелли и древесина из Штирии <…> сольются в единый живой организм под управлением международной администрации, которая будет заведовать всеми богатствами земного шара от имени всего человечества. В этом смысле рабочий совет является первой клеточкой исторической эволюции, чьей кульминацией станет Коммунистический Интернационал, который будет представлять собой уже не политическую организацию революционного пролетариата, но орган полной реорганизации глобальной экономики, а следовательно, и всего бытия человечества». Кстати, в самом Коминтерне довольно внимательно следили за полемикой в рядах итальянских социалистов и уже определились с симпатиями и односторонней поддержкой – ставка большевиков была сделана именно на туринскую фракцию. Тем не менее Ленину в тот раз понравилась не только восторженная статья Грамши. Его немало заинтересовали и опубликованные в ответ на нее отрезвляющие тезисы неаполитанской фракции, где говорилось, в частности, что без установления диктатуры пролетариата рабочие советы представляют собой, ни много ни мало, прямую и серьезную угрозу для революции, служа примирению между классами и интеграции пролетариата в систему капитализма. В этих тезисах содержалась едкая начинка из самого непримиримого антидемократизма, звучавшего с марксистской точки зрения чуть ли не принципиальнее самого Ленина периода «Государства и революции», где тот выдвинул формулу демократического централизма. Кроме того, Ленин считал участие партии революционного пролетариата в дебатах и борьбе на парламентской трибуне обязательным. Он, конечно, сходился с Бордигой в том, что парламент является реакционным учреждением, но в то же время считал большинство рабочего класса слишком темным, неразвитым и забитым для более радикальной политики. От парламентаризма отказываться было нельзя именно из-за демократических иллюзий несознательных масс. С другой стороны, он полностью поддерживал Бордигу во внутрипартийной борьбе с реформистами, возглавляемыми Турати. Узнав, что Бордига не был включен ИСП в список участников второго конгресса Коминтерна, Ленин попросил Хеллера-Кьярини, неофициального представителя большевистской Москвы в Италии, лично заняться организацией визита непримиримого неаполитанца в Россию. Инженер Бордига не попал в спецпоезд, в котором добирались до России лидеры ИСП, Серрати и Бомбаччи, и руководитель профсоюза ВКТ Д'Арагона со своими приближенными. Его путь был долгим и кружным – через Германию, Скандинавию и Эстонию до революционного Петрограда, красивого города, чем-то неуловимо напомнившего делегатам родную Италию. Необыкновенное впечатление производил, конечно, сам Ленин. Несмотря на восторги мировой толпы, лидер большевиков работал не покладая рук, умел уважительно и аргументированно спорить, много шутил. Он прекрасно владел международной ситуацией и в своем докладе приводил убедительные свидетельства в пользу собственной теории империализма. Малочисленная плутократическая элита уже действительно обладала неограниченной властью над большей частью мировых ресурсов, в основном при помощи финансового капитала, и борьба с ней требовала аналитической ясности революционного авангарда и сплоченных усилий всего международного класса трудящихся. Доклад Ленина о положении в мире вызвал единодушную реакцию среди делегатов, все присутствующие ощущали боевой настрой и решимость по возвращении немедленно приступить к делу формирования в своих странах коммунистических партий, призванных расшатать правящий режим мировой буржуазии. После этого доклада состоялся переезд в Москву, где исполком во главе с Зиновьевым поручил Бордиге выступить содокладчиком Бухарина по теме парламентаризма. В позолоченном, византийском Георгиевском зале московского Кремля эти выступавшие друг за другом агитаторы представляли собой словно бы две стороны одного рубля – орел и решку, тезис и антитезис. Бухарин, чье выступление веско поддержали Троцкий, Зиновьев, а в итоге и сам Ленин, в очередной раз призвал передовых коммунистов не отказываться от достижений демократии, использовать свободу слова и печати в своих целях, просвещать инертные массы с трибун парламента, если представится такая возможность, участвовать в избирательных кампаниях, чтобы наглядно раскрывать их обман. Он, как всегда, приводил в пример действия большевиков в Государственной думе и выступления Либкнехта в Рейхстаге. Амадео Бордига в ответной речи, конечно же, возражал и делал это очень красноречиво.

Он начал со своего основополагающего постулата: никакого политического равенства в отсутствие равенства экономического нет и быть не может, это фикция, это целенаправленное одурачивание масс. Демократия – не что иное, как организованное насилие существующей власти, способное на индивидуальные преследования и массовое кровопролитие в любой данный момент. Поэтому главный общественный выбор нашего времени заключается как раз в выборе между аппаратом демократического государства и диктатурой пролетариата. Значит, отказ от парламентаризма и массовый бойкот выборов в развитых странах Западной Европы и Северной Америки обладают первостепенным значением – систему представительной демократии и парламент, как ее олицетворение, необходимо уничтожить сразу, задолго до разрушения административно-правительственной машины государства или даже института частной собственности, в самую что ни на есть первую очередь! Коммунистическое движение в западных странах, искушенных столетиями демократической мистификации, просто обязано принять наиболее прямолинейную из всех возможных тактик. Необходимо сорвать маску демократии с уродливого лица колоссального экономического неравенства, так и только так эксплуатируемые массы смогут сбросить со своей шеи ярмо, навешенное горсткой эксплуататоров. Впрочем, с другой стороны, подчеркнул итальянский оратор в заключение, он полностью согласен с товарищем Бухариным в том, что даже такой принципиальный вопрос не должен становиться помехой для объединения усилий международного коммунистического движения. «Если Коминтерн решит, что коммунисты должны участвовать в парламентской деятельности, – сказал Бордига, и голос его дрогнул, – мы подчинимся этому решению». Зал недоуменно молчал. Президиум совещался вполголоса не более минуты. В наступившей затем гробовой тишине слово взял Ленин. «Товарищ Бордига, – сказал он, – хотел защитить здесь точку зрения итальянских марксистов». Притихший зал оживился под гипнотическим воздействием его спокойного, уверенного голоса. Он говорил недолго, но емко. Да, условия России отличались от условий Западной Европы. Тем не менее и Россия пережила краткий период буржуазной демократии. Большевики в тот самый период осознанно и активно агитировали за выборы в Учредительное собрание, потому что, в отличие от Бордиги и его товарищей, они учитывали мнения отсталых масс и хотели на деле доказать им, что парламент не считается и никогда не будет считаться с ними. Ленин полагал, что большевикам это вполне удалось. Данный вынужденный маневр стал одним из залогов победы пролетарской революции.

Даже перед столь абсолютным выражением неприятия своей линии мировым движением Бордига не смог промолчать и на этот раз и взял ответное слово. Вкратце, он признал, что комментарии товарища Ленина вызывают огромный интерес для общей марксистской тактики и лично он, инженер Бордига, не возьмется сейчас за сколько-нибудь углубленное обсуждение этих вопросов. Как показали события в России, различные негативные эксцессы в работе парламента и связанные с ними правительственные кризисы в самом деле могут напрямую влиять на созревание революционной ситуации. Нет, он не будет возражать, если Коминтерн примет по итогам этого конгресса резолюцию о необходимости участия коммунистов в фарсовых механизмах избирательной системы. Но он повторит сейчас, как будет неизменно повторять годы и десятилетия спустя, что никогда ни одна парламентская инициатива не сможет привести к революционному действию против капитализма.

Амадео Бордига выступал на этом конгрессе один против всех, но посыл его речи был настолько мощным, что в итоговой резолюции была отражена озвученная в Георгиевском зале двойственность, во всем схожая с двумя головами одного орла или с обеими сторонами подкинутого в воздух рубля. Парламент был назван «орудием лжи, обмана и насилия», но в то же время перед мировым коммунистическим движением была поставлена задача «вырвать парламент из рук господствующего класса», чтобы «сломать и уничтожить» его аппарат и создать на его месте органы пролетарской власти – рабочие советы. Разобравшись таким образом со сложнейшим вопросом парламентаризма, конгресс приступил к разработке устава и формальных условий приема в Коммунистический Интернационал. Бордига был невероятно воодушевлен, когда к изначальным двадцати условиям Ленин добавил еще одно, проект которого он набрасывал в перерыве между сессиями, полулежа на ступеньках трибуны Андреевского зала. Ленин настаивал на пересмотре всех старых партийных программ в духе постановлений Коминтерна. Это условие было принято за пятнадцатым номером как обязательное для всех кандидатов. Оно обладало жизненно важным значением для итальянских коммунистов, состоявших в ИСП, чье руководство упорно цеплялось за старую социал-демократическую программу, принятую в Генуе еще в прошлом веке. Выполнение условий Коминтерна таким образом становилось «дорожной картой» для активистов, участвовавших в создании коммунистических партий в отдельных странах. Революционное движение было тогда на подъеме, и опыт работы советов в первые годы после Октябрьской революции пользовался настолько широкими симпатиями, что преодолевались вековые разногласия. В ходе захвата металлообрабатывающих и машиностроительных заводов и фабрик в Италии коммунисты, анархисты и революционные синдикалисты формировали советы и вели вооруженную борьбу против своего государства плечом к плечу. В то же время к Коминтерну и к входившим в него партиям теперь спешило примазаться в собственных корыстных целях огромное количество политических карьеристов от социал-демократии, правых реформистов, сторонников межклассового примирения и сосуществования при капитализме. Принятие разработанных конгрессом условий сигнализировало о взятом коммунистами курсе на решительное отмежевание от подобного массового балласта. Ведь, помимо прочего, главной причиной поражения советской власти в Венгрии было названо именно сотрудничество коммунистов с социал-демократией. Итальянская делегация единогласно решила по возвращении на родину начать работу над выводом сознательного коммунистического большинства из ИСП в полном соответствии с формулировками двадцати одного условия Коминтерна. Речи об исключении реформистов из партии, как во времена съезда в Болонье, уже идти не могло, было слишком поздно.

* * *

За время пребывания делегации в Москве и Петрограде ситуация в Италии претерпела драматические изменения, причем центр тяжести сместился в Ломбардию. Конфиндустрия снова собралась в Милане, специально для разбора меморандума о повышении зарплат, разосланного профсоюзом металлистов. Вновь немало раздраженных слов прозвучало в адрес бездействующего правительства и высказано пожеланий о более сильном государстве, способном навести, наконец, должный порядок. К требованиям рабочих, несмотря на их относительную скромность, отнеслись как к пресловутому пальцу для откусывания, за которым неминуемо последует жадное пожирание всей руки. Бешеные прибыли в военные годы, на которые ссылались профкомы, считались чем-то самим собой разумеющимся. По итогам совещания, в качестве официального ответа на меморандум, была принята резолюция, в которой выражалось разочарование инициативой профсоюза и приводились всевозможные, откровенно надуманные поводы для отклонения требований – конкуренция на мировом рынке, дефицит сырья, низкий спрос на продукцию, налоговое бремя, ограничения кредитной линии. Перечисляя все эти общие места практики предпринимательства, рабочих откровенно водили за нос. Разочарованные профсоюзы не были готовы к каким-либо решительным мерам, но глухое возмущение нарастало. Вскоре промышленники заметили значительное снижение производительности, хотя при этом никаких актов саботажа зарегистрировано не было. Сначала в цехах «Альфа-Ромео», затем на других миланских фабриках работники вдруг, как по команде, не на шутку озаботились строгим соблюдением всех норм, предписаний и бюрократических процедур своих компаний – от соблюдения техники безопасности до поддержания рабочих мест в чистоте. Так появилась знаменитая «итальянская забастовка». Вместо того, чтобы споро трудиться на конвейере, как обычно, рабочие подолгу копались в станках, строго выполняя излишние и бесполезные условия всевозможных регламентов. Нормы прибыли миланских машиностроителей резко упали.

Никола Ромео стал первым, кто решился на локаут. У него просто лопнуло терпение, и он в одночасье распорядился закрыть заводские ворота без каких-либо консультаций с коллегами по Конфиндустрии. Когда ему телефонировал мэр Милана, уговаривая передумать, он просто-напросто повесил трубку. Резервная армия труда в агломерации Большого Милана была огромной, это правда, и нанять штрейкбрехеров из безработных, скорее всего, не составило бы труда. Но когда Ромео принимал решение выбросить собственных рабочих на улицу, захлопнув перед ними ворота, он никак не ожидал, что они придут на завод всей толпой, разломают ворота и как ни в чем не бывало займут свои рабочие места. Поначалу он планировал отбить свой завод силой при помощи частной охраны на следующий день. Но, к его удивлению, рабочие остались там ночевать. Их жены и сестры, пожилые родители и дети целый день сновали туда-сюда, принося им еду, гигиенические принадлежности, сменное белье. Ночью рабочие выставили вокруг цеховых зданий групповые караулы, вооруженные арматурой и топорами. На следующее утро выяснилось, что за спиной рабочих стоял профсоюз металлистов – по стране начали развозить пачки свежих, еще пахнувших типографской краской листовок с призывами следовать примеру коллектива фабрики «Альфа-Ромео». У Николы Ромео засосало под ложечкой, когда он понял, какую лавинообразную реакцию спровоцировал под наплывом эмоций. Сейчас он искренне сожалел, что невнимательно слушал разъяснения Аньелли и других туринских предпринимателей о феномене захвата фабричных цехов. Профсоюз, помимо прочего, призывал внутренние комиссии цеховых старост обеспечить контроль за дисциплиной и обеспечением должного порядка всех производственных операций. Профкомы, очевидно, заподозрили, что попытка закрытия этой компании в Милане была лишь первой ласточкой общенационального локаута, задуманного на последнем собрании Конфиндустрии, и нанесли превентивный удар. Волна захвата предприятий шумно прокатилась по всему Милану и выплеснулась на Рим. Внутренние комиссии организовали посменный выход рабочих с предприятия для приема пищи и отдыха. В занятых цехах были введены ограничения на алкоголь – не более полулитра вина на человека за ужином. Все производственное оборудование и сейфы с выручкой были взяты под надежную охрану красной гвардии. Между предприятиями курсировала отлаженная курьерская служба. На захваченных фабриках по всей стране воцарился невиданный доселе порядок. На них в привычном порядке трудилось до полумиллиона итальянских рабочих. У фабричных ворот теперь круглосуточно дежурили пулеметчики Красной гвардии. Как писал Антонио Грамши, каждое из захваченных рабочими предприятий стало «маленькой пролетарской республикой».

Всеобщая конфедерация труда, заключившая альянс с ИСП, созвала внеочередной съезд в Милане в первых числах сентября, в самый разгар движения, когда захваченные фабрики выходили на привычный уровень, вырабатывая уже до семидесяти процентов от довоенных норм производительности. Местом проведения была выбрана трапезная бывшего доминиканского монастыря Пресвятой Богоматери Милости, украшенная линялыми фресками эпохи Раннего Возрождения. Помимо металлургов на съезд Конфедерации прибыли рабочие текстильной, кожевенной, электроэнергетической и химической промышленности, газовики, железнодорожники, почтальоны, строители, печатники, телефонисты, грузчики, землепашцы, рыболовы, словом, представители практически всех отраслей экономики королевства. Но в центре всеобщего внимания, конечно, оставалась металлургия. Первым выступил глава профсоюза металлистов, социалист Бруно Буоцци. В своем докладе он подробно отчитался об истоках, ходе и текущем статусе конфликта между рабочими и хозяевами предприятий металлургической отрасли. В офисах захваченных фабрик была обнаружена документация с планами контрмер: бойкота забастовок и целенаправленных сокращений персонала. Поэтому в число требований был включен контроль внутренних комиссий над всеми решениями об увольнении рабочих. Он призвал всех коллег к терпению и дисциплине, потому что ситуация зашла слишком далеко, чтобы отступать и освобождать захваченные фабрики. Участники съезда вставали с мест, отвечая лидеру металлистов шквалом рукоплесканий. За ним слово взял председатель Д'Арагона, недавно вернувшийся с конгресса из России, где ВКТ присоединилась к красному Межсовпрофу[15]. Он кратко обрисовал три возможных сценария дальнейшего развития конфликта. В первом случае ВКТ могла сконцентрировать все усилия на предприятиях металлургической отрасли, добиваясь удовлетворения требований о рабочем контроле и признании особых прав внутренних комиссий. Во втором – ВКТ могла бы мобилизовать входившие в нее профсоюзы всех прочих отраслей, с выдвижением аналогичных требований, чтобы расширить протестное движение. Вовлечение множества других сторон в конфликт металлистов с их компаниями могло способствовать ускорению его положительного разрешения. Третий сценарий предполагал, что движение захвата фабрик являлось лишь начальным этапом восстания рабочего класса, нацеленного на обобществление средств производства и введение в Италии режима советской республики. Он сухо отметил, что руководство ВКТ будет придерживаться того варианта, за который выскажется большинство Национального совета.

Рабочий класс Турина был представлен Анджело Таской и Пальмиро Тольятти из редакции «Нового порядка». Таска решительно высказался против ограничения протестного движения одной лишь металлургической промышленностью. Да, он не верил, что Конфиндустрия согласует рабочий контроль, слишком много уже копий было сломано в Турине вокруг этого вопроса. Промышленники неоднократно заявляли, что не потерпят двоевластия в фабричном цеху. Что ж, в таком случае задача заключается в передаче власти в этом самом цеху в единые руки – внутренним комиссиям или фабзавкомам. В заключение он обратился к Национальному совету ВКТ с просьбой поддержать расширение протестного движения рабочих с охватом наибольшего возможного количества других отраслей. После него выступал Альберто Арджентьери, максималист из Пистойи. Он привел красноречивые примеры, свидетельствовавшие, на его взгляд, о перетекании конфликта в политическое русло. Уже сегодня революционные силы в некоторых регионах достигли существенного перевеса. На отдельных предприятиях налажено поточное производство огнестрельного оружия и боеприпасов для нужд Красной гвардии, которая ежедневно доказывает свою эффективность в противостоянии с буржуазной реакцией. Самые боеспособные коллективы пролетариата, такие, например, как фабзавкомы в Турине, вполне готовы, по его мнению, к вооруженному восстанию, которое должно завершиться объявлением в Италии советской власти. Ему отвечал Пальмиро Тольятти, тогда еще худосочный, хрупкий юноша с безукоризненными манерами и вдумчивым взглядом. Он напомнил об уроках предыдущей забастовки из-за объявления летнего времени в Пьемонте, обо всех упреках и обвинениях в волюнтаризме и самоуправстве, сыпавшихся со стороны центрального руководства ВКТ и ИСП в адрес редакции «Нового порядка». Он призвал к осторожности на текущей стадии обострения гражданского конфликта в стране. Правительство Джолитти соблюдает нейтралитет, но в Пьемонт продолжают прибывать свежие армейские подкрепления из Сардинии, укомплектованные головорезами из горских кланов. Если туринский пролетариат восстанет завтра с оружием в руках и опять не будет поддержан рабочими всей страны, Турин попросту утопят в крови. Каждый из участников съезда в этот момент вспомнил о бравых проходах солдатни под строевые песни по улицам своих городков, представил, как поведут себя товарищи под перекрестным пулеметным огнем.

Уже к вечеру стало ясно, что большинство склоняется ко второму сценарию, предложенному Д'Арагоной, как к золотой середине. Химики и текстильщики, рабочие электроэнергетического и транспортного секторов в своих выступлениях выражали горячую солидарность с металлистами и гарантировали от лица своих коллективов, что предпримут любые действия в их поддержку, которые будут продиктованы обстоятельствами и профсоюзным руководством. Нельзя сказать, чтобы Д'Арагона был разочарован такими результатами. Умелый оратор, отлично владеющий обстановкой и состоянием душ, он неуклонно подводил инертные массы к решению, которое считал самым практичным и разумным. Само собой, он произнес теперь более пространную речь о том, что движение больше не ограничивается требованием повышения зарплат, что теперь целью являются рабочий контроль, самоуправление, а в перспективе – обобществление средств производства, национализация производственных мощностей. Он пообещал, что соответствующие требования будут выдвинуты всеми профсоюзами Конфедерации во всех отраслях и регионах Италии. Здесь он сделал небольшую паузу и выдвинул предложение полностью поручить руководство протестным движением ВКТ, «поскольку рабочий контроль над фабриками является чисто экономическим, профсоюзным вопросом». Выступавший вслед за ним секретарь ИСП Эджидио Дженнари заявил, что не согласен с характеристикой движения захвата фабрик как чисто экономического. В Италии перед лицом организованного наступления промышленников на права и завоевания рабочего класса сложилась революционная ситуация. Он предложил, чтобы движение возглавила ИСП для перехода к открытой политической борьбе, не отказываясь, разумеется, от пакта с ВКТ, в зависимости от решения большинства Национального совета. После него слово взяли депутаты парламента от ИСП Модильяни и Донати. Подчеркнув примиренческий, реформистский подход ВКТ к движению, они напомнили Д'Арагоне про обязательства перед Коммунистическим Интернационалом, принятые партией в Москве, не говоря уже о стратегической программе, утвержденной на съезде в Болонье. Они заверили, что если делегаты съезда выберут политическую борьбу под руководством ИСП, то парламентская фракция партии будет, как всегда, выполнять всю требуемую работу в логове классового врага. Таска и Тольятти присоединились к инициативе партийного руководства. На голосование были вынесены две разные повестки дня. Около шестисот тысяч голосов было отдано делегатами, голосовавшими по императивным мандатам, предложению ВКТ, и чуть больше четырехсот тысяч – инициативе секретаря ИСП. Дженнари, узнав об итогах голосования, от лица партии призвал рабочих сплотиться вокруг своих профсоюзов и заверил Д'Арагону, что ИСП останется верной своему пакту с ВКТ, но оставляет за собой право перехватить инициативу и возглавить движение в случае изменения политической ситуации. Д'Арагоне, одержавшему очередную убедительную победу, большего и не надо было, ему осталось лишь поблагодарить руководителей ИСП за поддержку. В конце того же дня максимальное удовлетворение итогами съезда было выражено и на собрании парламентской фракции ИСП. Турати предложил инициировать специальный созыв Палаты депутатов для изучения ситуации в преддверии открытия сессии Сената для скорейшего законодательного оформления профсоюзных требований. Предложение было принято единогласно.

В это время на улицах Турина, Генуи и Милана уже лилась кровь и в перестрелках между рабочими дружинами и силами правопорядка гибли люди. В Болонье бои шли между красной гвардией и фашистскими группировками, первыми начавшими здесь поджоги социалистических учреждений, народных домов, штаб-квартир профсоюзов. Именно в округе Болоньи и Феррары, как нигде, фашистскую реакцию подпитывали агрессивные настроения местных фермеров, вчерашних крестьян, вроде тех, кого в России нынче звали кулаками, не так давно выкупивших землю по мелким участкам у крупных латифундистов. Социалистическая администрация этих округов придерживалась очень жесткой и агрессивной фискальной политики в отношении новых мелких собственников, вынуждая их раскошеливаться на общественные нужды. Захват промышленных предприятий рабочими напугал их, а когда им показалось, что батраки собираются то ли спалить, то ли занять несколько сыроварен и ферм, они развязали кампанию беспрецедентного насилия, призвав на помощь безработных ветеранов, примкнувших к движению Муссолини. Зачастую это были головорезы из штурмовых отрядов «ардити», те, кто на фронте при Изонцо, не выдержав затяжной окопной войны, шли с кинжалами на прорыв вражеских заграждений из колючей проволоки, чтобы схватиться с австрийцами врукопашную. Судеб фронта или, тем более, военных и внешнеполитических задач королевства они своей отвагой, само собой, не решили, и родина не признавала за ними каких-то особых заслуг. Вот теперь они и рыскали по округе, вместе с заплатившими им лавочниками и фермерами, устраивая адресные облавы на врагов. Социалистов, выступавших сначала против вступления Италии в войну, а потом, вслед за русскими большевиками, и за революционное пораженчество, они ненавидели еще больше, чем позабывшее о них государство. Окружив дома социалистов, они вызывали их на улицу под угрозой сожжения всей семьи в доме. Если жертвы, дрогнув, выходили на улицу, их жестоко избивали и, привязав к дереву, бросали в какой-нибудь глуши, предварительно напоив касторовым маслом, чтобы они потом сутками мучились затяжными приступами поноса. А когда в красной Болонье был избран мэр из социалистической партии, все сельские банды округа протрубили общий сбор, «чтобы сорвать красную тряпку с башни Азинелли». В ходе инаугурации мэра между красной гвардией и фашистами началось массовое побоище, переросшее в перестрелку. Когда раздались первые выстрелы, а социалисты заперлись в здании мэрии, на центральной площади началась паника. Выяснилось, что средневековые ворота, служившие выходом с площади, заперты. Десять социалистов, укрывшихся во дворике ратуши, погибли от взрыва осколочной гранаты.

Черное двухлетие началось в Италии вслед за красным, но оказалось лишь прелюдией к черному двадцатилетию.

* * *

Лидеры Конфиндустрии, у которых на целый месяц была отнята их собственность, не оценили уступчивости Д'Арагоны. Они категорически отказывались принимать условие о рабочем контроле в вопросах найма и увольнения, оплачивать трудодни за период захвата фабрик и открыто заявляли о намерении выявить и наказать виновных активистов. Джолитти потратил немало усилий, чтобы убедить их в том, что урегулирование на условиях ВКТ на деле является их общей колоссальной победой над подрывными элементами. Движение захвата фабрик рабочими не могло закончиться иначе. На деле оно представляло собой лишь неизбежную временную помеху для существующего строя. Наивным рабочим и их неискушенным в реальной экономике вдохновителям стоило дать попробовать управлять предприятиями без капиталовложений, без технических специалистов, без банковских кредитов. Заключение мира между рабочими и предпринимателями на условиях ВКТ должно было стать откровенным щелчком по носу всем коммунистам Италии. Бесславный итог движения захвата фабрик стал для рабочих гораздо более эффективным курсом лечения от всех иллюзий о рабочем самоуправлении, чем запреты и полицейские дубинки. Кроме того, Джолитти считал, что стране удалось избежать реальной опасности восстания и гражданской войны.

В конце сентября в средствах массовой информации был опубликован правительственный декрет об урегулировании трудового конфликта в металлургической промышленности. Рабочие получили повышение зарплат на четыре лиры в день, шесть дней отпуска после года работы и гарантии от увольнения без объяснения причин после трех лет работы на предприятии.

Итоги завершившегося движения, когда рабочие уже освобождали фабрики, уступая их хозяевам, с нескрываемой горечью подвел Андреа Вильонго на страницах очередного номера «Нового порядка», вышедшего после месячного перерыва. Если перед съездом в Болонье он, как и все туринцы, шел на уступки по принципиальным вопросам ради единства партии, то теперь нерешительное поведение руководства ИСП убедило его в том, что количество партийных кадров было достигнуто в ущерб качеству. Социалисты растерялись перед лицом стихийного выступления пролетариата, они просто не знали, что делать. Андреа считал, что если бы партия взяла на себя политическое руководство движением, то захват предприятий рабочими распространился бы на все остальные отрасли, что привело бы к контролю рабочего класса над всей национальной экономикой и позволило бы саботировать любые правительственные указы. В случае достижения подобных результатов можно было и впрямь уверенно поднимать вооруженное восстание и устанавливать советскую власть. Италия могла бы уже сейчас жить как минимум по законам Венгрии периода «ста дней». Прав, тысячу раз прав был Ленин, когда призывал итальянских коммунистов на конгрессе Коминтерна решительно отмежеваться от реформистского балласта, какой бы удельной массой он ни обладал. Особенно резкой критике Андреа подверг редактора миланской газеты «Аванти!» Джачинто Серрати, который в ходе развития событий оправдывал ИСП, тиражируя всевозможные объяснения действиям ее руководителей. В ответ на обвинения ВКТ в контрреволюционной деятельности со стороны Вильонго и Лозовского, председателя Межсовпрофа из Москвы, Серрати приводил неопровержимый довод – ИСП честно пыталась взять на себя политическое руководство движением, но вынуждена была подчиниться результатам голосования Национального совета. Вся ответственность за выбор между реформизмом и революцией таким образом ложилась на рабочий класс Италии, отдавший большинство голосов Д'Арагоне. Соблюдение демократического принципа было долгом партии.

Бордига дал свой ответ на этот аргумент в знаменитой статье «Демократический принцип» – он разъяснял, что далеко не во всех случаях большинство оказывается правым, а меньшинство неправым. Банальная арифметика правящего класса абсолютно неприменима к пролетарской организации. В качестве примера он приводил рабоче-крестьянскую власть в России, где голоса малочисленного пролетариата играют решающую, куда более важную роль, чем голоса крестьянского большинства. В каких-то случаях критерием действительно может стать решение большинства, в других, напротив, за самый верный выбор высказывается радикальное меньшинство. В этот раз он даже сознательно бросил камень в огород Ленина, не упоминая, впрочем, его имени, но выточив в тексте заявление о том, что известную формулу «демократического централизма» ни в коем случае нельзя возводить в принцип. Для коммунистической партии централизм в самом деле имеет основополагающее значение, заявил Бордига, а вот демократия – ни в коем случае. Оставим в уставах и статистических отчетах банальные механизмы подсчета голосов, говорил он, переча Ленину, которым неподдельно восхищался всю свою жизнь. Партия не может быть колонией одинаковых существ, наподобие кучи песка из одинаковых гранул или кораллового рифа из примитивных мадрепор. Основной характеристикой партии должно стать единство структуры и действия. Он сравнивал партию в этом смысле со сложным многоклеточным организмом, в котором каждый орган выполняет свою особую функцию и каждый по-своему является жизненно важным. Бордига считал, что партию следует строить на основе «органического централизма», при котором массовость не становится помехой единству, подчиняющему всех общей цели, четко обозначенной еще Марксом, а не прихотливым колебаниям в мнениях арифметического большинства.

В середине октября, сразу после выхода в свет декрета Джолитти и освобождения фабрик рабочими, Антонио Грамши и Амадео Бордига выехали в Милан, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию с местными сторонниками Коминтерна и участниками московского конгресса. На этой встрече было принято историческое решение об основании ИКП, либо через исключение реформистского крыла, либо через формирование коммунистической фракции и ее выход из ИСП. На следующем съезде партии в Ливорно был вынужденно реализован второй сценарий. Коммунистическая фракция под громкое пение «Интернационала» демонстративно покинула театр имени Карло Гольдони, где проходил съезд ИСП, и колонной прошествовала в другой городской театр, Сан-Марко, который тогда пустовал. Все участники откола были охвачены беспримерным энтузиазмом, кроме Грамши, который ходил за кулисами взад-вперед с озабоченным видом, заложив руки за спину. На сцене в это время был спонтанно организован первый учредительный съезд ИКП, генеральным секретарем которой единогласно избрали Амадео Бордигу. Затем был сформирован исполком, в который вошли Руджеро Гриеко из неаполитанской фракции, Умберто Террачини из Турина, Луиджи Репосси и Бруно Фортикьяри из Милана. Коминтерн на следующем конгрессе в Москве признал членство ИКП как коллективного кандидата, полностью соответствующего двадцати одному условию второго конгресса, и исключил ИСП.

Исполком ИКП сначала расположился в Милане, но вскоре переехал в Рим. Бордига и Гриеко взялись за управление основными региональными изданиями, включая «Новый порядок», Репосси были поручены все профсоюзные вопросы, в то время как Фортикьяри принял на себя командование подпольной вооруженной организацией партии. К тому времени подразделения красной гвардии с собственными схронами и арсеналами были сформированы во всех провинциях Италии. Когда пробьет час, они должны были сыграть решающую роль в вооруженном восстании, которое собиралась поднять ИКП. Примерно в это время на руководство коммунистической партии Италии вышел отставной капитан Витторио Амброзини, организатор и лидер первых фашистских группировок на Сицилии, недавно переметнувшийся на сторону левых штурмовиков из группировки «Ардити дель Пополо». Он предложил Бордиге возглавить эту организацию, чтобы начать полномасштабную гражданскую войну против фашистов. Грамши поддержал это предложение и посвятил ему две колонки в «Новом порядке». После кровавой бойни, произошедшей во время инаугурации мэра от ИСП в Болонье, Антонио считал фашизм самым отвратительным порождением реакции ультраконсервативных земледельческих кругов. В боевой антифашистской организации он увидел первую попытку рабочего сопротивления этой реакционной орде.

Мнение генерального секретаря Бордиги сильно отличалось. В прошлом он искренне уважал своего бывшего товарища Бенито Муссолини и не скрывал восхищения перед его талантами и энергией, когда тот еще занимал место главного редактора газеты «Аванти!». Они вместе боролись за исключение из партии франкмасонов, этих носителей либерально-демократических идеалов Просвещения, уводивших рабочих в сторону от классовой борьбы. Бордига, как и все, был поражен и разочарован отходом Муссолини от линии партии и резким разворотом к лагерю сторонников участия Италии в мировой войне. Данный разношерстный лагерь состоял тогда большей частью из революционных синдикалистов и творческой интеллигенции, влившейся в авангардное движение футуризма. Все они были заражены идеей прогрессивного значения войны одного народа, демократического и просвещенного, против другого, консервативного и авторитарного. В войне они видели путь к очищению и обновлению человечества. Этот вирус словно бы передавался воздушно-капельным путем от одного бестолкового говоруна другому, через крикливые собрания в душных помещениях и площадную агитацию перед сбитыми с толку прохожими в центре дремлющих городов. Князь Кропоткин после объявления войны писал из курортного Брайтона, что, будь он моложе, он защищал бы сейчас Париж и послереволюционную цивилизацию Франции от орды немецких гуннов. Его клич был подхвачен первыми фашистами Италии, которые, ссылаясь на прославленного русского анархиста, еще дальше раздули порочную динамику борьбы с «меньшим злом» в своем манифесте «революционного интернационалистического действия», выпущенном в Милане через пару месяцев после публикации кропоткинского письма.

Они призывали прогрессивную общественность Италии присоединиться к защите Франции от кнуто-германских империй Центральной Европы. Муссолини явно поддался воинственному обаянию этого манифеста. Бордига называл такое поведение иммедиатизмом – типичным симптомом хронической болезни политических активистов, когда они, не считаясь с научным подходом марксистской теории, стремятся ускорить события, переоценивая собственные возможности и личную роль в историческом процессе. Когда Муссолини основал новую газету и новую организацию, названную им революционной и фашистской, Бордига лично призвал к его бойкоту.

Порвав с социалистами после вступления Италии в войну на стороне Антанты, Муссолини ушел на фронт, где дослужился до капрала и был демобилизован после тяжелого ранения. После войны, в момент наивысшего подъема рабочего движения захвата фабрик, он решил вернуться в большую политику, вновь собрав свой революционный фашистский союз в центре Милана. Основные пункты программы союза чуть ли не дословно повторяли тезисы Грамши из редакционных передовиц «Нового порядка» – это были требования установить рабочий контроль на фабриках и допустить пролетариат к управлению производством. Тогда Бордига в очередной раз убедился в том, что Муссолини – это флюгер, готовый как угодно изменять взгляды ради подворачивавшихся шансов укрепления личной власти. От антиклерикальных лозунгов он переходил к правоверному католицизму, от революционной пролетарской риторики к охранительным гарантиям частной собственности для правящих кланов, от прогрессивного интернационализма к отъявленному шовинизму. На самом деле у фашизма не было реального наполнения. Когда демобилизованные погромщики из сельских округов Эмилии-Романьи и Паданской долины начали прикрываться демагогией фронтовика Муссолини, он охотно взял их под крыло. Вопреки мнению Грамши, это вовсе не говорило об аграрной сущности фашизма. Просто организованный городской пролетариат был ему еще не по зубам, да и не настал еще черед промышленников северо-запада предложить спонсорскую помощь. Неспроста ведь, наверное, первую сходку своего миланского союза Муссолини собрал не где-нибудь, а под офисным зданием Конфиндустрии.

Антифашизм был для Бордиги наихудшим продуктом фашистского движения. Необходимость совместного противостояния жупелу «большего зла», словно бы нарочно взлелеянному мелкобуржуазной Европой для этой цели, спихивала коммунистический авангард в зыбкую трясину либеральных предрассудков; обязывала пролетариат приносить человеческие жертвы на алтарь демократии, этой лукавой богини, оберегающей капитализм. Он помнил, как Ленин в своей телеграмме вождям венгерской коммунистической революции без всяких околичностей предупреждал их, что решение привлечь социалистов в правительство приведет к краху диктатуры пролетариата, что в итоге и произошло. Народные фронты, образованные во Франции, Испании и других странах десять лет спустя, стали сбывшимся кошмаром Бордиги, который он пытался предотвратить всеми силами, подобно прорицателю, чей голос слышать людям не суждено. Мятежная кровь Дуррути, Аскасо, других героев испанского рабочего класса, оказалась пролита на улицах Барселоны и Толедо только ради буржуазной Республики. Бордига называл антифашистские блоки гибридными монстрами на страже эксплуатации человека человеком. Бороться против фашизма как против частного эпизода общей агрессии капитализма значило раз за разом рубить лишь одну из голов гидры, теряя все больше сил, не пытаясь справиться с ней самой и обрекая ее на бессмертие.

Как бы то ни было, в тот раз, в вопросе создания антифашистского фронта, Грамши был поддержан только Николой Бомбаччи, тем самым, что после войны будет повешен на миланской площади Лорето вниз головой бок о бок с Муссолини. Исполком коммунистической партии единогласно постановил ответить капитану Амброзини решительным отказом. Более того, были приняты все меры, чтобы помешать капитану, находившемуся тогда в Вене, действовать где-либо от лица ИКП и пресечь любые его попытки получить доступ к тайной инфраструктуре периферийных групп вооруженного крыла партии.

Даже после знаменитого марша на Рим Бордига продолжал отстаивать перед Коминтерном свою точку зрения, казавшуюся все более парадоксальной: фашизм и либеральная демократия ничем для него не отличались, это были две формы, поддерживающие один и тот же общественно-экономический строй, вроде двух пар сменной обуви, годных для любой погоды. Марш на Рим, увенчавшийся поездкой Муссолини в спальном вагоне экспресса «Милан – Рим», чтобы предстать, в черном фраке и цилиндре, перед королевским троном, он называл не переворотом, а фарсом. Тем не менее в организованную Муссолини фашистскую партию вскоре вступили свыше трехсот тысяч человек, а это было намного больше, чем объединяла в своих рядах ИСП на пике своей численности. Поручение короля новоявленному дуче сформировать правительство было поддержано Конфиндустрией, для него это стало настоящим триумфом. На кого поступит главный заказ со всеми приложенными доносами, было вполне очевидно. Фашисты незамедлительно наведались в редакции главных коммунистических газет. В Риме все сотрудники сбежали через аварийные выходы, фашистов встретил лишь Тольятти, в гордом одиночестве, словно капитан тонущего корабля. Его уже поставили к стенке, чтобы расстрелять, но кто-то из толпы выкрикнул, что остальные сотрудники редакции бегут по крышам, и фашисты, бросив Пальмиро, сорвались с места, чтобы арестовать всех. Возможно, это спасло ему жизнь. Редакция «Нового порядка» в Турине была опечатана с конфискацией всего найденного огнестрельного оружия. Антонио Грамши к тому времени уже был назначен официальным представителем ИКП в Коминтерне и переехал в Москву. Вскоре по обвинению в заговоре против государства был арестован генеральный секретарь ИКП, инженер Амадео Бордига.

Под гением свободы на месте Бастилии

Клод Баттанлей растерянно крутил головой, дожидаясь бармена, готовившего его заказ за стойкой. Обычно к этому часу по пятницам в «Тамбуре» уже была открыта кухня, а помещение заполнено постоянными клиентами. Бросив очередной взгляд на дальний угол за кадкой с азалиями, где обычно ужинала алжирская чета, он вздрогнул от неожиданности, различив вдруг серый силуэт человека, смотревшего на него в упор холодными серыми глазами, растягивая тонкие губы в серозубой улыбке. Неприятный холодок пробежал по спине Клода, когда этот человек встал и чинно приблизился к его столику. В руке он держал свежий номер «Цивилизованного социализма».

– Вы позволите? – вкрадчиво спросил он, усаживаясь напротив, не дожидаясь, впрочем, ответа своего невольного визави.

Вопрос был задан на английском, но не потому, что этот человек, как некоторые недалекие заезжие литераторы из США, полагал знание английского в Париже чем-то само собой разумеющимся. Клод понял, что этот человек просто уже осведомлен о том, что он, Клод Баттанлей, свободно владеет английским, так же, как и о роде его занятий, о его политических убеждениях и, возможно, об интимных секретах.

– Нам не о чем с вами говорить, – ответил он сухо. – Я догадываюсь, кто вы.

– Меня зовут Олден Пайл, – приподнял серую шляпу американец, ничуть не смущаясь. – Я сотрудник посольства США по экономическим вопросам.

Клод хмуро взглянул на своего собеседника еще раз и отвернулся в сторону. Он оказался брошен всем миром один на один с этим типом. Даже бармен из-за стойки куда-то испарился, так и не собрав тарелку сыров.

– Меня давно уже впечатляет ваша эссеистика, – все так же вкрадчиво продолжал Пайл. – Глубиной и разноплановостью вашей мысли, нетривиальным подходом, а главное, поразительной, можно сказать неподражаемой, точностью в расстановке акцентов.

– Как я имел удовольствие сказать вам, нам не о чем с вами говорить, – буркнул Баттанлей, хотя и менее уверенно.

– Вы правы, я отнюдь не ваш единомышленник, не марксист и не левый, – ничуть не смутился Пайл. – Но, поверьте, как демократ и свободомыслящий человек, я не могу не разделять многих ваших чувств, ведь у нас с вами гораздо больше точек соприкосновения, чем вы полагаете. Начать можно с ужаса перед тиранией, ее абсолютного морального неприятия.

Завладев с третьей попытки доверчивым вниманием Баттанлея, чувствуя, как тот смотрит на него с возрастающим интересом, Пайл уже не сбавлял оборотов. Откуда ни возьмись, появился искренний блеск в глазах и непритворное подрагивание в голосе, когда он невзначай касался священных тем свободы, самоопределения, индивидуального права выбора. Лед растаял, два человека разговорились. Откуда ни возьмись вновь появился улыбчивый бармен с сыром, разлил по бокалам душистое вино.

– Мы ведь не только хотим помочь вам с финансированием журнала, – ввернул Пайл, но, пожалуй, рановато.

– Нет, нам ничего от вас не нужно, – ледяным тоном отрезал трезвеющий редактор. – Мы сами неплохо справляемся.

– Не так уж неплохо, как вы утверждаете, – американец перевернул журнал задней обложкой и стремительным росчерком авторучки вывел несколько цифр на оранжевой бумаге, прямо под указанием тиража. – Это ваши затраты против фактических продаж. Зря вы мне так не доверяете, месье Баттанлей. Именно зная об истинном положении дел с вашим журналом и будучи искренними ценителями вашего творчества, мы решились предложить вам посильную и необременительную помощь. Это частная инициатива незаинтересованных друзей.

– И чего же вы от меня ожидаете взамен? – подозрительно покосился Клод.

– Ни-че-го, – спокойно ответил Пайл. – Ровным счетом ничего. Нам хотелось бы, чтобы вы и дальше развивали ваши идеи и чтобы о них становилось известно как можно большей аудитории.

– Все-таки очень странно, – недоумевал пораженный Баттанлей. – Если я соглашусь, вы гарантируете, что никогда не попросите меня что-либо изменить, или вычеркнуть, или, скажем, добавить?

– Даю вам честное слово джентльмена, – с достоинством ответил Пайл. – Уверяю вас, у нас нет Эренбурга, с которым надо согласовывать свои мысли или обсуждать ценные указания вождя.

– Забавно, – от души рассмеялся Клод. – Это очень хорошо, что нет. Но, скажите честно, как вы лично относитесь, например, к идее диктатуры пролетариата?

– Как и должны демократы, – не моргнув глазом ответил Пайл. – У нас, в свободном мире, можно писать все, публиковать любые идеи, вы сами знаете. Если когда-нибудь избиратели предпочтут вас, нам придется работать на вас, как мы работаем на нынешнее правительство, честно защищать ваш строй.

Не уловив сарказма в словах своего нового знакомого, Клод задумался о реальных перспективах, которые ему сулил доступ к более широкой публике, о росте организации, которая сможет, наконец, встать в один ряд с колоссами, чтобы уже на равных плюнуть в лицо врагам. Если этого не произойдет, ее незачем было создавать. Разве они не хотели с самого начала отобрать рабочие массы у Коминтерна? Журнал сейчас не читают не потому, что его идеи слабы, – ему в самом деле не хватает грамотного толчка, который катапультирует слова Баттанлея на кумачовые транспаранты всего мира.

– Вы знаете, – доверительно сообщил Пайл, – так вышло, что у нас с вами есть общие знакомые, с которыми вам случалось делиться своими мыслями о психоанализе. Эти ваши мнения ведь тоже отличаются необыкновенной глубиной, ею ценны не только ваши политические тексты. Хотел бы вас попросить от себя лично: не зарывайте вы в землю все ваши таланты. Взять, например, Лакана – от него сейчас все без ума здесь, он буквально диктует свои мнения восхищенным парижанам. Но, признайтесь честно, как вы думаете, был бы он таким уж неоспоримым авторитетом, если бы люди узнали и о ваших оригинальных находках, точнее, не побоюсь этого слова, о ваших прозрениях в области человеческой души? Если вы вдруг решите попробовать себя в академической сфере, на досуге, в свободное от борьбы время, нам было бы приятно помочь вам, у нас много друзей в среде передовых ученых.

Он не переставал удивлять Клода, и даже не столько тем, что так много знал о нем, сколько тем, как сам он начинал реагировать на эти подозрительные познания. Ему было приятно разговаривать с этим внимательным и предупредительным собеседником, и он уже всерьез ценил его тонкое и чуткое понимание.

– Когда мы с вами встретимся снова? – задумчиво спросил он.

– Боюсь, не скоро, – ответил Пайл, поднимаясь с места, но не забыв оставить на столе стофранковую купюру, хотя чаевые превышали сумму самого счета. – Меня направляют с важной миссией в Индокитай. Перед отъездом я передам соответствующие инструкции своим коллегам. Не волнуйтесь, никто из них не побеспокоит вас личной встречей. Просто не думайте больше о материальной стороне дела, продолжайте писать и издавать ваш журнал. От всей души желаю вам удачи.

Клод Баттанлей привстал, чтобы пожать протянутую руку. Неожиданно он испытал легкую грусть от того, что уже приходится расставаться с этим удивительным человеком.

– Погодите, – негромко сказал он ему вслед.

Милый Пайл, словно бы ждавший этого оклика, сразу вернулся к своему месту, чтобы посмотреть на него доверчивыми, как у собаки, глазами.

– Могу ли я что-нибудь сделать лично для вас? – все так же нерешительно пролепетал Клод.

– Вы знаете, – мгновенно отреагировал Пайл, – лично мне представляются особенно ценными ваши критические разоблачения итальянца Бордиги. Крайне неприятный персонаж.

– Насчет этого можете не беспокоиться, – с облегчением выдохнул Клод. – Мы отправим его на свалку истории.

Пайл не сдержался, у него действительно были причины для глубокой личной неприязни к Бордиге. Политика здесь была ни при чем. Отвергнутый Москвой, ИКП и массовым коммунистическим движением, пожилой визионер из Неаполя не представлял никакой реальной угрозы для политических целей Пайла. Однако дело было в том, что в Париж он сейчас прибыл как раз прямиком из Неаполя, где обращался к старику со схожими предложениями. И его до глубины души уязвил тот резкий, уничтожающе презрительный тон, которым был выражен отказ на все его разумные доводы. Он нутром почувствовал в своем высокомерном собеседнике непримиримого врага, который искренне ненавидел все, что делал и за что боролся Пайл. Это был единственный маргинал из крайне левой среды, у которого не находилось ни одной мельчайшей точечки соприкосновения с машиной антисоветской пропаганды, запущенной ЦРУ к тому времени на все обороты. В казавшейся неизбежной Третьей мировой войне он открыто желал победы СССР, хотя и не любил Хрущева еще больше, чем Сталина, причем, в отличие от последнего, кажется, даже не уважал.

Когда полчаса спустя к Баттанлею присоединился Альберто Виго, он буквально ворвался в бистро, чуть не сбив с ног выходившего завсегдатая, нервически потрясая в воздухе свежим номером католической газеты Avvenire из Рима. Кто-то, видимо по ошибке, засунул эту газету с утра в его почтовый ящик. Глаза его лихорадочно блестели. Он живо жестикулировал, переводя Клоду статью на французский. По удивительному совпадению, в ней говорилось о том самом Бордиге, причем как о «тифози стран Оси», «ленинисте, который болел за Гитлера». Сенсационный материал был основан на раскрытых неким секретным архивом донесениях агента фашистской охранки, в свое время втершегося в доверие к опальному инженеру. Статья открывалась общим представлением массовому читателю давно забытого Амадео Бордиги, чье имя уже было практически неизвестно. Автор называл его истинным основателем ИКП и ее единственным историческим лидером, стоявшим на жестких позициях традиционного марксизма. «Ни Грамши, ни тем более Тольятти не сохранили на деле такой филологической верности основам идеологии бородатого философа-экономиста-социолога из Германии», – представлял Бордигу автор. Дальше предсказуемо начинался сущий публицистический ад. Анджело Аллиотта, специальный агент политического сыска, познакомился с Бордигой в Формии, где тот проживал с супругой с тех пор, как вернулся из ссылки на Устике и Понце, приняв поставленное фашистским режимом условие о полном прекращении политической деятельности. Шпик регулярно захаживал в гости к чудаковатому инженеру, который тогда ничего не писал, но оставался таким же красноречивым, как и прежде. Еще летом 1940-го в частной беседе Бордига с хладнокровием, достойным Люцифера, выражал надежду на смертельный удар, который Рейх совместно с Италией может нанести Великобритании, этому гегемону мирового капитализма. «Десятое июня, когда Муссолини объявил войну англичанам, стало для меня великим днем», – спокойно заявлял он ошеломленному Аллиотте. Правда, на тот момент Бордига уже начинал испытывать некоторое разочарование в Гитлере, который, казалось, тоже побаивается полного поражения Великобритании, потому что вместе с ней рухнет вся капиталистическая система. Он считал, что фюрер напрасно теряет время, угрожая Черчиллю, в то время как он мог бы предпринять решительное наступление еще два месяца назад. «Надеюсь, он не откажется от борьбы и пойдет до конца, до самых крайних последствий», – сказал он Аллиотте, слушавшему его с открытым ртом и машинально хлопавшему себя по карманам в поисках блокнота с карандашом, чтобы начать открыто записывать его слова, боясь упустить хоть одну из деталей его откровений. В Сталине, как выяснилось теперь, Бордига окончательно разочаровался лишь в сорок первом году, расценив как полное «предательство дела пролетариата» не что-нибудь иное, а именно его вступление в альянс с Лондоном и Вашингтоном. Дуче он продолжал считать «настоящим революционером», потому что тот всегда был «против плутократии, против демократий, парализующих народную жизнь». Но самого опасного из всех мировых лидеров он видел в Рузвельте. По его мнению, именно президент США, как никто другой, хотел мировой войны, добивался и провоцировал ее. Зачем? Франклин Делано не мог действовать иначе, потому что представлял интересы американского «сверхкапитализма», который по итогам войны имел шанс занять место Британской империи и установить над всем миром диктатуру «тоталитарного империализма». В случае победы союзников о мировой пролетарской революции можно было бы забыть едва ли не навеки – ей должна была бы тогда предшествовать как минимум Третья мировая с полным и сокрушительным военным поражением США.

– Какой редкий подонок! – воскликнул Клод.

– Мы отправим его на свалку истории, – заверил его Виго.

Разумеется, никому из них, ни автору статьи, ни ее читателям, и в голову не приходило, что хитрый неаполитанец с самого начала раскрыл миссию агента Аллиотты и через него, потехи ради, намеренно водил за нос, троллил и дурачил всю верхушку «Органа надзора за антигосударственными проявлениями» из Рима. Никаких подобных речей он не вел среди ссыльных на Устике. Вторично арестованный и сосланный в декабре двадцать шестого на этот выжженный солнцем островок, затерянный среди глубоких вод Тирренского моря, он открыл здесь, совместно с Антонио Грамши, неформальную партийную школу для других заключенных. Они читали лекции по очереди, иногда вдвоем, и ни один вопрос не считался исключенным или запретным для обсуждения. Страны Оси[16], слабейшего звена капитализма того времени, были наиболее уязвимыми для рабочего класса, и только по этой причине их победа могла стать прологом к интернациональной коммунистической революции. Но по этой же причине она была маловероятной. Позже фашистский режим потребовал от Бордиги молчания в обмен на жизнь и свободу, и он умолк. По иронии судьбы, первого собеседника ему навязал сам же фашистский режим. Но разговорился ли он с ним в самом деле, или это было лишь иной формой прозорливого молчания? История не сообщает об этом, а историографы лишь строят предположения, основанные в том числе на свидетельствах агента Аллиотты.

Что же до Сталина, то все точки над «i» были расставлены давным-давно, а отношения между ними были выяснены лично еще в начале того далекого двадцать шестого года, когда фашистский режим освободил Бордигу от первого тюремного срока. Его место во главе партии уже несколько лет было занято Грамши, но все же он не поленился снова отправиться в Москву, так как понимал, что наступает решительный момент в судьбе Коммунистического Интернационала. Один из итальянских делегатов рассказал ему, что год назад, после V пленума исполкома Коминтерна, Сталин остановил в кремлевском коридоре Грамши и, похвалив его за выступление итальянской делегации на тему большевизации ИКП, в то же время пожурил за то, что ни слова не было сказано о негативной роли троцкизма. Сталин понимал тогда, что Троцкого нельзя было одолеть внутри страны, не подорвав его международного престижа. И хотя Советский Союз уже встал на путь построения социализма в одной отдельно взятой стране, будущий наследник Ленина, кем бы они ни был, должен был возглавить и мировое коммунистическое движение, хотя бы в глазах советского народа. Грамши ответил осторожно, пообещав, что этот вопрос будет внесен в повестку дня и обязательно будет поднят итальянской делегацией. В вечернем выступлении делегата Скоччимарро из редакции «Нового порядка» действительно была высказана критика в адрес левой оппозиции и проведена параллель с экстремизмом Амадео Бордиги, с которым в настоящее время шла безжалостная борьба в рядах ИКП. Впрочем, итальянские делегаты старались, по возможности, не вдаваться во внутрипартийные дрязги российских большевиков, отделываясь по большей части комментариями общего характера. В январе двадцать шестого, когда в Москву прибыл Бордига, итальянскую делегацию возглавлял уже Тольятти, новый генеральный секретарь ИКП. Единственной темой, затронутой непримиримым инженером в его кратком выступлении на Исполкоме, стала экономика, точнее дальнейшее экономическое развитие России. Он поставил тогда вопрос ребром: одному ли ему кажется, что движение к социализму в народном хозяйстве СССР бесповоротно сворачивается в пользу перманентного государственного капитализма? Не дождавшись хоть сколько-нибудь осмысленного ответа, он покинул совещание, громко хлопнув дверью. Вечером Тольятти доложил Сталину об итогах собрания, и тогда Сталин пообещал ему прийти на следующий день в зал, зарезервированный за итальянцами, чтобы лично дать ответы на все вопросы. Известно, что Бордига в это время находился в гостях у Троцкого, где они обсуждали сложившееся положение вплоть до самого рассвета. Совещание итальянской делегации со Сталиным состоялось двадцать шестого февраля. При этом сама делегация как бы разделилась напополам. Группа Тольятти безуспешно пыталась удерживать дискуссию вокруг темы экономических решений XIV съезда ВКП(б). Бордига же, при поддержке другой половины делегации, неожиданно обрушился с яростной критикой на самого Сталина. Причем начал-то он действительно с экономики, как и остальные, а именно с уступок середнякам из крестьянства, но до личных обвинений в адрес лидерских качеств Сталина путь оказался недолог. Продолжение НЭПа в селах и курс на подчинение промышленности финансово-кредитному регулированию между городом и деревней он весьма прямолинейно назвал началом мелкобуржуазного вырождения и бюрократизации большевистской партии. Это же мнение, по его сведениям, разделял рабочий класс Ленинграда, который выражал недовольство таким оппортунистическим поворотом. Надо сказать, что признанным лидером ленинградской оппозиции оставался Зиновьев, и Сталин, разумеется, об этом знал, как никто другой. Поэтому он попросил Бордигу не выступать от лица ленинградских рабочих, когда он лишь повторяет мнение отдельных лидеров, которые еще в октябре 1917-го не верили в возможность социалистической революции. Бордига в ответ спросил: разве сам Сталин не помнит, как выступал против Ленина в вопросе революции семнадцатого? После этого Сталин надолго замолчал. Погрузившись в нелегкие размышления, в полной тишине притихшего зала, он старательно жевал усы перед тем, как заговорить. После затянувшейся паузы он сообщил собравшимся, что в революции он сомневался не в октябре, а в марте того года. После апрельского выступления Ленина в особняке Кшесинской на Каменном острове и на следующий день в Таврическом дворце, перед Петроградским советом он окончательно примкнул к Ленину и был с ним до конца. Почему же тогда он припоминает Зиновьеву ошибки семнадцатого только сейчас, поинтересовался Бордига. Ведь сам он начал борьбу против Троцкого именно тогда, когда тот обвинял Зиновьева ровно в тех же самых ошибках, проводя аналогии между нерешительностью Зиновьева в октябре семнадцатого в России и в октябре двадцать третьего в Германии. Тут он припомнил и самому Сталину его собственные колебания трехлетней давности. Коминтерн решился тогда, наконец, на пролетарское восстание в Германии, с которого и должно было начаться основное действо мировой коммунистической революции, и проводил соответствующую подготовительную работу на местах. Сталин колебался и выступал против. Он говорил, что в Германии не наступил еще революционный кризис, способный поднять миллионы немцев. Коммунистическое меньшинство он считал слабым, неготовым и неспособным взять в свои руки всю полноту власти без поддержки и участия социал-демократов. Он опасался, что в одиночку немецкие коммунисты провалятся и тогда их место могут занять немецкие фашисты. Кстати, как ни странно, если Троцкий и Радек были тогда уверены, что для революции в Германии будет достаточно формирования фабрично-заводских комитетов, то Сталин, согласившись в итоге на восстание, выступал за формирование пролетарских советов по территориальному признаку. В этом вопросе на его месте мог бы быть и сам Бордига. Но об этом речи не шло. Восстание было сорвано верхушкой самой КПГ в Саксонии и подавлено рейхсвером в Гамбурге. Больше Сталин в своем споре с Бордигой не умолкал и не задумывался растерянно, но отвечал твердо, громко и самоуверенно. Во-первых, сказал он, с Троцким он борется только потому, что в отличие от него верит в строительство социализма в одной отдельно взятой стране, в Советском Союзе. Во-вторых, если Троцкий изначально обвинял Зиновьева и его самого, Сталина, перед лицом всей партии за ошибки семнадцатого года и за провал в Германии, а теперь продолжает уже вместе с Зиновьевым обвинять его одного, так это не из любви к исторической истине, а потому лишь, что он «хочет сменить коней на полном скаку». Иными словами, внутрипартийную борьбу за власть и за место преемника Ленина ведут беспринципно и цинично обе стороны, дорогой товарищ Бордига, казалось, говорил ему Сталин одними глазами, и не тебе встревать в нее, поспешив занять одну из них. В этом месте, наконец, удалось вмешаться Тольятти, который погасил вспыхнувшее пламя, вернув оппонентов в более ровное русло экономической тематики. Он же под конец собрания спросил от лица всей итальянской делегации, каким товарищ Коба на самом деле видит дальнейшее развитие мировой ситуации. Сталин тогда решительно заявил, что для ВКП(б) развитие советской экономики однозначно является залогом мировой социалистической революции и ценно только этим, а не само по себе. Он признал, что не исключает возможности нападения сил реакции на молодую и неокрепшую советскую республику. Но если этого не произойдет, пообещал он итальянцам, тогда рано или поздно «мы сами перейдем в наступление» на развитые страны Запада. «Наш долг, – сказал он, – распространять революцию во всем мире всеми доступными средствами, и мы его выполним».

Могли Бордига в наступившем водовороте мировой истории сохранять какие-то иллюзии в отношении личности Сталина, его исторической роли, после той памятной перепалки? Агент Аллиотта считал, что да.

Потенциальная смерть капитала

– А как можно найти Ламарка? Хотел бы я перекинуться с ним парой слов. Слышал от американцев, что с шестьдесят девятого он живет в коммуне хиппи.

– Нет, это неправда, как и слухи о том, что он поселился в даосском монастыре. Если желание твое так велико, я дам тебе его адрес.

– Спасибо, Жюль.

На следующее утро были запланированы основные пункты программы участия в форуме – речь Тони Негри и манифестация против войны США в Ираке. Пробиться на выступление Негри было непросто, послушать его стремились тысячи, очередь надо было занимать как минимум за час. Аудитория в основном состояла из молодых людей в мешковатой одежде в стиле «гранж», перуанских вязаных шапочках, разноцветных ботинках «доктор мартенс» различной высоты и количества отверстий для шнурков. Представлены если и не все народы мира, то точно все основные расы. Довольно много симпатичных девушек, некоторые из них сидят на земле в обнимку с длинноволосыми парнями, которые тогда еще не начали отращивать бороды. Несколько человек, не попавших на огороженную площадку, забрались на деревья и слушают оттуда. Когда Тони Негри появляется на сцене, партер взрывается аплодисментами. Это высокий, поджарый человек с орлиным носом и седеющей, но густой шевелюрой, одетый в коричневую кожаную куртку поверх классической рубашки, с элегантным шарфом на шее. Когда он начинает говорить на французском, раздается недовольный ропот. Тогда он обещает дублировать каждую фразу на итальянском, чем поднимает новую волну рукоплесканий. Для начала он констатирует, что тысячи человек, собравшиеся в Париже, все как один выступают против капитализма и хотят изменить мир к лучшему. Но борьба против капитала – это отнюдь не поэзия, и его концепция нового класса «социальных рабочих» является далеко не поэтической метафорой. Сегодня трудящиеся работают точно так же, как сотни лет назад, но манера их труда во многом обновилась. Классовый состав пролетариата в наши дни безвозвратно изменился. Объясняя свою новую классовую концепцию, Негри возбуждается – начинает тараторить и обильно жестикулировать. Изменения в организации производственных процессов вызвали качественные изменения в техническом составе и политическом сознании трудящихся масс.

Оратор слегка путается в очередности своих итальянских и французских тезисов и нервно смеется вместе с публикой. Все эти изменения, продолжает он, стали результатом реструктуризации, предпринятой капиталистической реакцией в ответ на события шестьдесят восьмого года. С того времени фабрика больше не является центром производства прибавочной стоимости. Этот центр сместился, распространяясь из промышленных цехов на все современное общество, которое он называет «социальной фабрикой». В процессе производства прибылей для капиталистических корпораций заняты огромные массы населения. Няни, сиделки, работники системы лингвистических отношений, люди, занятые в сфере культуры и общественных связей и эксплуатируемые в качестве таковых капиталистическим обществом, являются сингулярными единицами нового классового множества. Собравшимся нравится это определение, они хлопают. Если бы здесь были попутчики Альберта и Айвара из автобуса, может быть, они перестали бы, наконец, рассуждать о промышленном рабочем классе и ощутили собственное достоинство, как и присутствующие. Речь Негри обращена как раз к таким, как они. «Грантоед ведь, к примеру, тоже работает, – думает Альберт, – чтобы выбить грант, он наверняка должен много договариваться, выполнять различные формальности, выстаивать очереди на прием – это, должно быть, весьма тяжкий и унизительный труд». Каждый ведь по-своему работает, отстаивал между тем свой тезис оратор, даже безработные, даже домохозяйки, и все они терпят эксплуатацию капиталистического общества. Основной характеристикой работы в наше время является ее нематериальность, в том смысле, что она все меньше направлена на производство конкретного продукта. Нет, конечно, материальный труд никуда не испарился, остается множество фабрик, цехов, потовыжималок с детским трудом, но он уже вторичен по отношению к интеллектуальной, сетевой, изобретательской и научной работе. Такая работа теперь находится в центре процесса самовозрастающей стоимости. Когда Маркс начал говорить об этом процессе, в мире насчитывалось лишь сто-двести фабрик. Сегодня проблема заключается не в том, чтобы заключить альянс между рабочим классом и альтерглобалистским движением, а в том, чтобы найти общее достоинство, которое они могут отстаивать, предлагая миру иной образ жизни. «Оставим альянсы Сталину!» – закричал Негри, но ожидаемых аплодисментов в этот раз не вызвал. Альберт думает, что вряд ли собравшаяся молодежь хорошо знает, кто такой Сталин. Тогда Негри приводит пример крестьянства – большой глупостью марксистов прошлого было исключение крестьянства из рабочего класса, потому что крестьяне трудятся, пашут, и еще как! В наше время они выстраивают новые отношения с природой, когда производят хороший сыр и хорошее вино. В то же время они обладают огромным потенциалом сопротивления поглотившему их глобальному капитализму. Нужно понимать специфичность труда каждого, а не смотреть на него сверху вниз глазами промышленной рабочей аристократии, которая считает, что крестьян не существует – «Какое дерьмо!». Негри теперь быстрее и сильнее вращает руками, вынуждая всех стоящих с ним на сцене помощников и английского переводчика каждый раз отступать и пригибаться, чтобы он им ненароком не заехал в челюсть. Потом он говорит о скрытой от всех повседневной работе женщин, домохозяек, чьей обязанностью всегда было знать «где лежат носки в доме». Этот невидимый домашний труд на самом деле является фундаментальным, хотя бы для воспроизводства рабочей силы для тех же заводов и фабрик. Офисным работникам известно, насколько важным является выстраивание отношений, «производство аффекта», «лингвистические отношения» в процессах производства прибыли и повышения стоимости. В общем, все работают, каждый по-своему, повторяет он, и капиталистическое общество покоится на эксплуатации работающего множества «социальных рабочих». Авторская формулировка Негри концепции «множества» положила конец не только концепции гегемонии пролетариата, считает он, но и понятиям народа и нации, растворяющимся в этом глобальном множестве, равно как и всех прочих надстроек, созданных государством ради обеспечения собственной представительской основы. Вот почему это множество нянь, программистов, домохозяек и лингвистов рано или поздно обретет собственное классовое сознание, чтобы создать свою политическую партию. Первыми требованиями такой партии должны стать выплаты глобального прожиточного минимума для всех и каждого, а также легализация иммигрантских потоков для обеспечения свободы перемещения рабочей силы. Что-то вроде шести миллиардов регулярных грантов и всеобщего безвизового пространства. Когда несколько обескураженный Альберт уходит с собрания, толпа скандирует «А! Анти! Антикапиталиста!».

Ступни скользят и все более неуверенно находят опору в накопленном позитивном опыте… И обратил я к отчаянью сердце свое… Я почему-то сразу нутром понял, что я ее больше никогда в своей жизни не увижу… Что было, то и будет, и что творилось, то и будет твориться… Теперь возможно лишь стремительное падение в до боли знакомую, непроглядную зыбь…

Сначала он несет вместе с москвичами черный транспарант с белой надписью на французском «Капитализм = Каннибализм». Потом Айвар просит его выйти вперед, чтобы зарядить для всех партизанскую песню «Bella Ciao». Он передает свой кусок транспаранта Айвару, выходит вперед и начинает во всю свою луженую глотку заряжать: «Una mattina, mi son svegliato», и вся постсоветская колонна – россияне, украинцы, белорусы, казахстанцы – хором подхватывает «Oh, bella, ciao, bella, ciao, bella, ciao, ciao ciao!». Получается мощно и гулко. Колонна курдов сзади поддерживает ритм своими перкуссионными инструментами. Они маршируют, растянувшись плотной многолюдной цепочкой, вдоль улицы Бомарше, совершая ритуальный переход от площади Республики к площади Бастилии. «Маниф», уличная демонстрация – это один из не совсем понятных нашему человеку видов развлечений конца рабочей недели в западном обществе. Впереди колонна агрессивно настроенных активистов Социалистической партии, по бокам, по тротуарам, вдоль витрин банков и магазинов, замедленно и размеренно бегут, топая подошвами тяжелых ботинок, опустив забрала своих шлемов, силы полицейского спецназа CRS с плексигласовыми щитами наперевес и резиновыми дубинками наготове. Он ищет глазами кому бы передать диагональное красно-черное знамя анархии. Мимо в толпе французских студентов, с головы до ног одетых в черное, с лицами, замотанными шарфами и арафатками, проносится Ленька Трубачев с глазами полными шального блеска и восторга. Потом ему на минуту кажется, что он видит Ханифа с Муссом и Жан-Ба с фингалом под глазом, так же быстро проталкивающихся сквозь «черную колонну» и стремительно выбегающих из нее, чтобы тут же просочиться в ряды социалистов. Наконец его нагоняет матерящийся Свинтус, который тут же с негодованием сообщает ему о том, что «какие-то арабские гопники в толпе отжимают мобилы у французских камрадов». Выслушав, он без слов сует ему в руки древко знамени и ныряет в подземный переход вслед за Федяном. Тот нервно топчется у стены, делая вид, что внимательно изучает огромную рекламу котлов «Картье».

– Ты чего?

– Это сумасшедшие люди, Алька, я и не знал, что сюда сгонят тысячи мусоров с дубинками.

Ангелы чистоты… Поколение приходит и поколение уходит… Вас всегда будут кидать и предавать… Незримые штурманы, негласные авторитеты, тирания бесструктурности… Что из-под городских плит вот-вот появится пляж и на асфальте вырастут кокосовые пальмы… Но в первую очередь толпа, тот народ, который вы так стремитесь освободить, всегда будет глух и безразличен к вашим призывам… В одну кучу дружно валили булыжники, щебень, бревна, железные брусья, тряпье, битое стекло, ободранные стулья, капустные кочерыжки, лохмотья, мусор, проклятья… Воскреснуть на окраинах Москвы, Парижа, Лондона, Милана… Мы идем по пустошам ненависти… Случается иногда, что чернь, великая бунтовщица, восстает из бездны своего отчаяния, своих бедствий, разочарований, тревог, лишений, смрада, невежества, темноты… Ах, шестьдесят восьмой… «Вся власть воображению» был девиз… В Афинах была охлократия, гезы создали Голландию, плебеи много раз спасали Рим, а чернь следовала за Иисусом…

А на площади Бастилии царит неподдельная атмосфера подлинного празднества, балаганно-ярмарочных гуляний. Жонглеры на ходулях подкидывают горящие факелы над головами жующего, хохочущего, бранящегося скопища антивоенных манифестантов, среди тентов блошиного рынка и лотков с кебабами. По пути постоянно попадаются итальянцы, которые уже узнают Альберта, называют его братом и лезут с ним обниматься. На импровизированной сцене, прямо под колонной с «гением свободы», позолоченным, но крылатым, выступает «Бригада», пятеро бритоголовых чуваков в черном. «А ту но камарад! Ки не сон плю ла!»

– Вот это я понимаю! Вот это панк-рок, Федян! Не то, что всякие там «новые школы»!

Федян, сжав зубы, вскидывает руки с разноцветными фальшфайерами в вечернее небо и задирает голову к звездам. На сцену вскарабкивается возбужденный, счастливый Ленька, который что-то орет по-русски, тряся кулаком, и успевает в прыжке нырнуть в толпу, прежде чем его столкнут с подмостков скинхеды из службы безопасности. Толпа подхватывает его, и он продолжает что-то кричать о диктатуре пролетариата, скользя по вытянутым рукам.

После бритых парней из «Бригады» на сцену выходят длинноволосые анархо-вегетарианцы из группы «Клуб Человеколюбия к Крупным Скотам», играющей атмосферный блэк-метал. Во время их выступления публика начинает потихоньку разбредаться по переулкам, пока перед сценой, помимо Альберта и Федяна, не остается около дюжины задумавшихся, каждый о своем, слушателей. В полночь звук отрубают, в соответствии с законом о ночной тишине – на время форума его действие продлевали на час. Фиеста заканчивается, пора расставаться. Альберту вдруг нестерпимо хочется чистой воды и свежего воздуха.

И восходит солнце, и заходит солнце, и люди переполняются злобой… Кто из мыслителей порою не задумывался над величием социального дна!.. И вновь это ощущение скольжения, необоримого соскальзывания, потому что медленный постепенный спуск по наклонной в этом случае исключается… Какая выгода человеку от всех трудов его… Скверна Рима – закон мира… Лавочники и бармены с утра поливают тротуары из шлангов, но стойкий запах человеческой мочевины отказывается покидать парижские улицы… Никогда в детстве не видел бездомных и нищих, может быть поэтому страна детства продолжает казаться гуманнее всего, что есть сейчас… И опять это ощущение балансирования на краю обрыва, со дна которого порой столь явственно веет замогильным холодом… У воина нельзя украсть его гордость… Только бы добраться до конечной цели, выяснить для себя все, как есть, вернуться, и тогда можно будет начать все заново… Я смогу…

Жан-Жак встречает Альберта у калитки, изящно сколоченной из длинных и ровных брусьев, служащей входом в обширное имение, где он проживает, обозначенное лишь простой деревянной вывеской: «Царство уверенности». Это невысокий длинноволосый корсиканец, сухощавый, с хорошо развитой мускулатурой, невероятно энергичный, несмотря на свой возраст под восемьдесят. Наверное, его знаменитый земляк был таким. Альберт только в этой поездке начал говорить по-французски, и иногда все еще выражается неправильно, коверкая итальянские слова на французский манер. Ламарк смеется и запросто переключается как с французского на итальянский, которым владеет в совершенстве, так и обратно, когда видит, что Альберт все понимает.

– Каким он был, Бордига?

– Амадео был очень доступным для всех человеком. Вне партийных собраний он очень много шутил и иронизировал, как все неаполитанцы.

Они выходят на опушку перед высыхающим прудом. Здесь они будут работать в ближайшие недели. Ламарк хочет с помощью Альберта спилить все деревья на берегу, чья корневая система высасывает слишком много влаги. Тогда пруд снова наполнится. И, конечно, они будут очень много разговаривать, общаться. Ламарк охотно отвечает на любые вопросы Альберта.

– Впервые окончательное истощение цикла революций было постулировано в III серии «Неизменности» в семьдесят четвертом году, – у Ламарка прекрасная память, и каждая веха пройденного пути хронологически ассоциируется для него с тем или иным этапом развития сообщества капитала. – С того времени борьба против существующей власти способна приводить лишь к усилению репрессивного аппарата последней и теряет смысл с точки зрения собственных целей, если они, конечно, не сводятся лишь к ритуальному самопожертвованию или жертвоприношению. Перспектива достижения коммунизма через революцию, увы, исчезла. История не закончилась, на самом деле, она просто так и не началась. По определению Маркса мы остались на этапе предыстории нашего вида. С другой стороны, революционная динамика все больше используется реакцией капитала, как в случае с феноменами «консервативной», «бархатной», «оранжевой» и прочих революций. Именно поэтому все они, как правило, сопровождаются резким ухудшением условий жизни широких масс. В начале восьмидесятых мы констатировали исчезновение пролетариата как сознательного класса. Мы словно бы потеряли близкого друга. Теперь, в нулевые, необходимо признать, что мы теряем врага. Контуры потенциальной смерти капитала вырисовываются отчетливо, как никогда прежде. У меня больше нет врагов.

– Я помню такие прогнозы, хладнокровно отлитые в непререкаемые формулы у Маркса[17], – говорит Альберт. – Ты считаешь, они начинают сбываться именно сейчас?

– После окончательного установления реального господства над трудом у капитала не осталось иной траектории развития, кроме дальнейшей автономизации. Фундаментальных противоречий в обществе больше нет – отсюда конец революций, люди больше не могут и не хотят сопротивляться феномену самовозрастающей стоимости. Ностальгические нарративы утопии и революции уступили место философии устойчивого роста, опирающегося на перманентный цикл инноваций и прочие протезы искусственной жизни нашего вида. Остаются только перспективы чистого экономического развития, которые поначалу представляются бесконечными. Соответственно, спираль автономизации капитала бесповоротно и неумолимо раскручивается в сторону полной абстракции, виртуального псевдобытия.

Ламарк полностью разделяет Марксову периодизацию истории капитализма с делением на этапы формального и реального подчинения труда из «неопубликованной» VI главы[18], но он не согласен с мнением Альберта, что последний этап наступил сразу после Второй мировой войны. Установление капиталом режима реального подчинения труда в планетарном масштабе осуществлялось исподволь в годы, ностальгически известные теперь в Западной Европе как «славное тридцатилетие», с сорок пятого по семьдесят третий. Вот почему в мае и июне шестьдесят восьмого восставшее население Франции по-прежнему пользовалось в своей риторике пролетарской идеологией, словно бы все еще находилось на этапе формального подчинения труда. Еще более тревожными для правящих классов стали «годы свинца» в Италии, после которых международный пролетариат как сознательный класс начали истреблять через планомерное ухудшение жизненного уровня, упразднение договорных отношений постоянной занятости и прочих социальных гарантий, по американской модели. Все это стало возможным в основном благодаря неоконсервативному перевороту в иерархических отношениях между корпоративным миром и правительствами национальных государств. Корпорация как венец эволюции автономного предприятия стала главенствующей организационной формой общества. Пролетариат в итоге, утратив классовое сознание, действительно исчез как класс.

Альберт вспоминает позабавившее его парижское выступление Тони Негри, в свое время отсидевшего по обвинениям в идеологическом пособничестве «Красным бригадам». Он подробно и живо рассказывает о нем Ламарку.

– Очень типичный симптом, – невозмутимо замечает Жан-Жак. – Этот человек сконфужен, растерян и ищет на что опереться. В восьмидесятые многие осознали исчезновение пролетариата как революционного класса. Но вместо того, чтобы встретить безжалостные факты лицом к лицу, они отчаянно бросились искать замену. Само собой, с тех пор выдвигались самые курьезные гипотезы.

По утрам, еще до рассвета, Жан-Жак бегает по необъятным угодьям и лесным землям имения, Альберт катается на велосипеде. За все это время ему так и не удается понять, где пролегают границы «Царства уверенности», ни конца ни края не видно этим исхоженным задумчивым Ламарком тропам, убегающим в необозримую даль среди высоких разнотравий за тенистыми шпалерами, обнесенными живыми изгородями, стройными террасами виноградников, яблоневыми садами и насаждениями киви. Где-то за этими границами лежат не менее обширные владения, выкупленные швейцарскими, британскими, немецкими пенсионерами. Наверное, в наше время на планете остается совсем мало таких мест, где можно укрыться от остального человеческого общества, думает Альберт. Он даже не пытается поспеть за Жан-Жаком – тот мчится сломя голову, уносится прочь, влекомый разрядами какой-то сверхчеловеческой энергии. Сегодня утром он все-таки настигает Жан-Жака на пригорке, где тот стоит, вдыхая чистый, напоенный смоляным ароматом воздух, наслаждаясь сочной панорамой в тиши безмятежного утра, выдыхая облачка пара, всецело поглощенный неподдельной радостью бытия. Альберту хочется больше узнать о том, что Ламарк думает об автономизации и потенциальной смерти капитала.

– Самым наглядным выражением триумфа капитала стал невиданный рост средних классов, занятых в сфере обращения капитала, особенно в годы «славного тридцатилетия». Оборотный капитал, таким образом, достиг автономии в абстракции посреднических циклов. Автономизация меновой стоимости – это процесс бегства все более фиктивного капитала от ограничений реальности, от того же материального производства, живого труда, представляющего собой тормозящий момент для циклов обращения, пожирающих уже отдаленное будущее. Все более долгосрочные инвестиционные программы, требующие многолетних кредитных линий при всей зависимости дивидендов и долгов от колебаний цен и процентных ставок, финансовые пузыри, безудержное ипотечное и потребительское кредитование, многослойное рефинансирование, репрессивные функции рейтинговых агентств, страховых компаний, МВФ, Всемирного банка, регулярно повышаемые потолки госдолга США, перегретый печатный станок ФРС – все это лишь вершина тающего айсберга. В III томе Маркс подчеркивал, что процентная ставка как цена капитала-фетиша – это иррациональная форма цены, абсурд. Всеобщий порядок не может покоиться на иррациональных началах вечно.

– Ты считаешь диктатуру долга одним из симптомов болезни?

– Экономические механизмы сейчас успешно заменяют собой человеческие отношения. Доверие, как и солидарность, взаимопомощь, сегодня чуть ли не под запретом. Денежная ссуда – это эрзац доверия и эталон зависимости. Амадео говорил, что, когда рабочий покупает что-то в кредит, без денег, он тем самым продает свою будущую рабочую силу, как если бы его забирали на это время в рабство. Реальное подчинение труда капиталом подразумевает его проникновение до самых крайних пределов человеческого существования – он антропоморфирует, всецело завладевает нашей плотью и кровью, господствует над нами круглосуточно, а не только в рабочее время. Все человечество, в конце концов, сегодня полностью превращено в переменный капитал. В наше время быть, существовать – значит платить. Мы покупаем или получаем в кредит пропитание, тепло, свет, связь, жилье, медикаменты, и все наши усилия от совершеннолетия до смерти направлены, в основном, на оплату различных счетов. Акт оплаты стал апотропеической метафорой человеческого существования. Движение капитала лишает всё субстанции, но одновременно завладевает субстанцией, которая ему мешает. Амадео любил поговаривать, что капитал охотится за скальпом человека, своего главного врага, хотя, разумеется, он имел в виду человека прошлого, сохранявшего в своей жизни некую естественность и общинное измерение. Такой человек – это самое последнее препятствие для чистого и ничем не связанного обращения потоков капитала. Это препятствие может быть преодолено только через поглощение и слияние с биологической жизнью человека. Но именно антропоморфоз капитала, как никогда, проливает свет на пределы его роста. Если капитал стал человеком, значит, он смертен. Логической развязкой текущей динамики капитала может стать только уничтожение живой природы и истребление человеческого вида.

Как это ни странно может прозвучать, но именно все эти умозаключения дают Ламарку повод для самого искреннего оптимизма.

– Порожденная капитализмом минерализация планеты вкупе с перенаселением наносит фатальные травмы биосфере, в то же время оставляя человеческие массы беззащитными перед цунами, торнадо, пандемиями. Маркс считал «промышленную революцию», которая на деле была инновацией, чем-то вроде «необходимого зла», но темпы, набранные с тех пор уничтожением живой природы, уже превысили скорость мел-палеогенового вымирания, в ходе которого исчезли динозавры. Феномен разумной жизни по идее должен заключать в себе более или менее сильный инстинкт самосохранения. Именно в кризисных ситуациях вдруг просыпаются забытые отношения солидарности между людьми и народами, заботы друг о друге, преодолевается вражда – это и есть первые признаки будущей инверсии видового поведения. Природа рано или поздно вынудит нас прислушаться к себе. Если же мы не успеем, нас могут ждать огненные штормы или годы ледяного мрака. Наукой уже доказано, что человечество вплотную приближалось к катастрофе полного вымирания сто двадцать тысяч лет назад, и еще раз через пятьдесят тысяч лет после этого. Наш общевидовой психоз укоренен в смутной угрозе вымирания, точно так же, как основой для психоза индивидуального служат перенесенные репрессии, подавление естественности обществом. Антагонизм с окружающим миром порожден генетическим сознанием именно этой угрозы. Но как раз он, в свою очередь, теперь привел нас к той же черте в третий раз. Выживание требует преодоления вражды и нового слияния с природой, союза с космосом. Мы должны покинуть этот мир уже сейчас, у нас нет другого выбора, – утверждает он. – В данный момент мы пересекаем пространство-время, полное угроз, катастроф, западней, иллюзий, миражей, но, по мере осознания нависшей над нами потенциальной смерти капитала, а вместе с ней и конца тысячелетних блужданий человечества, ничто не сможет помешать становлению подлинного человеческого «бытия-вместе», Gemeinwesen, мировой общины. Тогда будут преодолены все противоречия между нашим видом и природой, окружающим нас космосом, ведь все они были так или иначе навязаны бесчеловечными процессами воспроизводства и самовозрастания капитала.

Жан-Жак – сыроед, и все это время они питаются фруктами, орехами и грибами, произрастающими в избытке на территории имения. Им не нужно даже прерываться на обеды или ужины: когда захочется есть, можно просто залезть на дерево или зайти в виноградник.

– В наше время необходимо задаваться вопросом не о том, как можно бороться против капитала – он и так обречен, это вполне очевидно – а о том, как и где может зарождаться уже сейчас иная динамика жизни. Биологическое измерение в период антропоморфоза и потенциальной смерти капитала приобретает ключевое значение. Освобождение человечества, как мне кажется, настолько сильно изменит нашу жизнь по сравнению со всей остальной историей Homo Sapiens sapiens, что не будет преувеличением говорить о возникновении совершенно нового вида – Homo Gemeinwesen, которое совпадет по времени с этим освобождением. В условиях реального подчинения труда бессмысленно и бесполезно атаковать сообщество капитала, от него нужно просто уходить, не оборачиваясь, он обрушится сам собой, за нашей спиной.

– Поэтому ты говоришь, что у тебя нет врагов?

– Совершенно верно! У меня нет врагов вовсе не потому, что в мире не осталось больше эксплуататоров, они по-прежнему есть, и их много. Разница сегодня только в том, что они лишены прежней власти и почти ничем уже сознательно не управляют. Они сами стали жертвами, точно такими же марионетками инфернального механизма, как и эксплуатируемые массы. И они обречены.

– Но когда ты говоришь, что мы должны уйти из это мира, ты говоришь в фигуральном смысле?

– Нет, в прямом, – усмехается Жан-Жак.

– Стало быть, ты предполагаешь, что люди когда-то начнут исход из городов, со своими семьями и детьми, чтобы жить на природе, наподобие общин выживальщиков?

– Просто уйти из этого мира недостаточно – каждому необходимо обрести свой путь, жить и действовать так, словно капитализма уже нет. Если мы сможем прислушиваться к природе, откроемся вечности, космосу, это позволит нам различить признаки подспудного становления нового, свободного бытия уже сейчас, в наше время. Главным признаком станет, конечно, отмирание потребности в подавлении – родительском, социальном, любом ином. Ибо весь наш мир построен на подавлении, в первую очередь на подавлении природы, самого феномена жизни. Динамика возрождения человечества по скорости и охвату должна походить на солнечное излучение. Новая естественность будет во всем схожей со спонтанностью ребенка, не знающего оков родительского подавления. Шок будущего, сотрясающий знакомый нам мир, может способствовать возрождению, но только если будет с самого начала содержать в себе положительные ростки. Ведь мы должны не вернуться в какое-то прежнее, первобытное состояние со всеми его дремучими предрассудками и верованиями, а просто избавиться от структурного балласта, порожденного нашей цивилизацией, от излишков того же мертвого труда. Посмотрим. Никто не знает точно, как это будет происходить, – пожимает плечами Ламарк. – Мы подходим к точке пересечения: сама жизнь через человеческий вид столкнулась лицом к лицу с феноменом, ставящим ее под вопрос, препятствующим ее развитию. На мировом уровне мы живем словно в эпоху Страшного Суда, когда все, что было в прошлом, восстает вновь, чтобы предстать перед настоящим, перед временем действия, которое следует предпринять, скачка, который следует совершить, большой конфронтации с человеческими возможностями, с нашим потенциальным становлением. Мы подошли к краю крупного исторического периода, начавшегося с появления греческих городов и зарождения материальных ценностей: мы подошли к концу капитала. Мы должны уйти из этого мира, отформованного капиталом по своему образу и подобию. Коммунизм я, действительно, представляю себе как совместное проживание мужчин, женщин и их детей в небольших поселениях. Нынешнее перенаселение планеты является одним из самых чудовищных последствий реального господства капитала.

– Когда впервые потенциальная смерть капитала стала для тебя очевидной?

– В восьмидесятом. Амадео до самой своей смерти верил, что мировая коммунистическая революция начнется в середине или конце семидесятых в Германии. Вслед за ним, в той или иной мере, готовились к ней и мы, его ученики и последователи. Этого не случилось, но как раз в то время начали намечаться глубокие тектонические смещения в самой природе капитала, коренные эволюционные изменения в его органической структуре. Маркс предупреждал, что, когда число непроизводительных работников превысит количество производителей, это неминуемо приведет к катастрофе. В США количество работников, занятых в сфере услуг, впервые превысило количество производителей еще в пятьдесят шестом году, и это спровоцировало рецессию. С тех пор циклы роста этого сегмента регулярно перемежались с рецессиями, пока они не вылились в стагфляцию в восьмидесятых, сильно озадачив кейнсианских экономистов. И пока Рейган и Тэтчер пытались вслед за Пиночетом вдохнуть в капитализм новую жизнь, расщепляя старое классовое общество, они, в числе прочего, открыли дорогу виртуализации мировой экономики.

– Что нового, по-твоему, принесла эта виртуализация?

– Целью проекта капитала всегда оставалось достижение полной и безграничной свободы для финансовых потоков, которым пока еще мешает человеческая натура. Виртуальность, благодаря бурному развитию микропроцессоров, позволила реализовать весь вообразимый потенциал монетарного обращения. Но на этом закончилась эволюционная динамика – с разработкой искусственного интеллекта, а за ним и все более искусственного мира из протезов и артефактов, пределы разрыва с естеством были достигнуты. Это абсолютный тупик для линейной истории гипертелического техногенного развития, начавшейся с палки-копалки и рубила. Традиционный рынок, обладавший местом и временем, тот рынок, на котором можно было сравнивать, прицениваться, выставлять товар лицом – исчезает с лица земли. Виртуализация мирового рынка – это апогей автономизации меновой стоимости и общечеловеческого психоза. Начавшийся в конце прошлого века разрыв между так называемой реальной экономикой и рынком на глазах превращается в непреодолимую пропасть. Денежный капитал стремительно и безнадежно устаревает по отношению к информационной хрематистике. К тому же, благодаря негэнтропийному характеру информации, она обретает универсальную гегемонию в нашем восприятии, и мы все больше привыкаем считать окружающий мир в целом состоящим скорее из битов информации, чем из материальных атомов. Сам я, кстати, против того чтобы разделять материю, энергию и информацию или искать господствующее начало – такие поиски порождены неуверенностью, укоренившейся в нашем сознании после разрыва с природой. Виртуализация – это также попытка бегства оборотного капитала от мертвого труда, то есть, в итоге, от самого себя, от своих собственных начал.

– Распад Советского Союза как-то повлиял на все эти процессы?

– Разумеется, развал всего восточного блока не только открыл гигантские новые территории для освоения рынком, последнее белое пятно на карте реального господства капитала, своей непредсказуемостью он также потряс незыблемость его структур на вершине пирамиды. Словно бы им пришлось проглотить больше, чем они были тогда готовы органично усвоить. Победы в холодной войне не было, потому что никто ее никогда всерьез не планировал, Америке жилось вполне комфортно в двухполярном мире, отсюда существенные трудности с самоустранением удобного визави. Для Амадео центром подлинного, действующего тоталитаризма всегда был Вашингтон, а не Москва. При недавних попытках установления pax americana это подтвердилось. Но демократическая мистификация на уровне массового восприятия превратила именно твою страну сначала в «империю зла», потом в козла отпущения и корень всех бед современности. Отчасти, впрочем, проблема именно в том, что Россия заменила в этой роли Германию добровольно. Пошедшие в ход процессы никак не помешают, конечно, взрывному росту производительности, например, или инновационной креативности в коммерческих обменах. Загнивания капитализма не будет. Система обрушится, когда будет находиться в зените своего расцвета. И тогда человечество ждет или раскол на миллионы враждующих лагерей с программой тотального взаимного истребления, или совместное становление в гармонии с природой. Многое зависит от способности людей уйти из этого мира, – снова спокойно подчеркивает он. – Их действия представляют собой один из компонентов фактической смерти капитала.

– Какова разница между потенциальной и фактической смертью капитала? Какие их разделяют сроки?

– Та же, что между потенцией и актом, виртуальностью и энтелехией. Когда я говорю о потенциальной смерти капитала, я имею в виду максимальную вероятность, скрытую в динамике обращения его потоков. Само собой, запущенные им процессы какое-то время будут продолжаться как ни в чем не бывало, может быть годы, может, даже десятилетия. Кстати, для Лейбница пространство между бытием в потенции и бытием в актуализации заполнено как раз виртуальностью.

Когда они уносят с берега распиленные деревья, они тщательно разбрасывают вокруг пней столько ведер листвы, сколько могло опасть с этих деревьев за сезон. Ламарк отдает должное совершенству круговорота веществ в лесном ареале. Перегной из опавшей листвы, устилавшей лесные земли миллионы лет, всегда содержал в себе столько фосфата и азота, сколько требовалось для плодородного слоя почвы. Ризоматический симбиоз лесного опада со сложным переплетением корневищ растений, валежником, демисезонными дождями, грозами и талыми снегами полностью обеспечивал жизнь семени, принесенного ветром и павшего в этот питательный слой. Еще в начале двадцатого века французский анархо-натурист Эмиль Гравель подсчитал, что, если бы лесная почва оставалась нетронутой, на каждого француза приходилось бы до двенадцати с половиной тысяч квадратных метров плодородной земли. Плуг человека разрушил этот биоценоз за последние полторы тысячи лет, в результате чего богатейшие питательные слои почвы были большей частью смыты в океан, сохранив лишь скудный потенциал естественного воспроизводства.

– Жан-Жак, когда ты говоришь о максимальной вероятности, ты допускаешь, что фактической смерти капитала может и не произойти? – не унимается Альберт.

– Возможность может сбыться или нет. Потенциал – это нечто, уже находящееся в процессе становления, подобно химической реакции, начавшейся с наблюдаемого соединения всех требующихся веществ, результаты соединения которых заранее известны. Возможность статуи заключена в глыбе мрамора, в то время как потенциал дуба, например, скрыт в желуде. Мой прогноз основан на многолетних наблюдениях и теоретической работе, включая занятия логикой и математикой. Сам я уверен, что, если фактической смерти капитала не произойдет, наш вид ждет вымирание. Но я не Господь Бог и не кибернетическая программа – я лишь депозитарий определенных знаний. Аристотель в своей полемике с Диодором Кроном говорил, что бытие в потенции может достичь бытия или небытия, а значит, отрицание разницы между потенцией и актом становится отрицанием всего становления. Столетия спустя эта полемика почти зеркально повторилась между Спинозой и Лейбницем. Против капитала должна восстать сама природа, которую он уничтожает, включая некоторых из нас самих – ведь мы часть природы, хоть и не помним об этом – биологическую революцию поднимет сам феномен жизни. Но даже после распада капиталистической системы не исключено движение вспять, к ее восстановлению, или некая синергетика с азиатским способом производства. В истории Китая от него неоднократно пытались уйти, но он возрождался всякий раз после вмешательства западных капиталистов. Как я говорил, важнейшая роль принадлежит способности людей уйти из этого мира, человеческому фактору. Дуне Скот[19] полагал, что между потенцией и актом совершается виртуальный акт – то есть внутренний акт, порождающий решительную готовность к действию, которого еще не произошло в реальности. Осознание человеком потенциальной смерти капитала стало бы первым виртуальным актом, первым шагом к его фактической смерти.

– Из чего мог бы состоять такой виртуальный акт?

– Уйти из мира капитала, перестать считать становление феномена капитала абсолютной необходимостью, а значит, в каком-то смысле, вернуться к точке исторической бифуркации. Тогда стало бы возможным положить начало основанию иной реальности, в которой феномен капитала отсутствовал бы как непосредственная предпосылка нашей жизни. Это будет движение глобальной инверсии, наподобие движений ранних христиан из катакомб, манихейцев, гностиков, или, ближе к нашему времени, анархо-натуристов, либертарных коммун, уход от репрессивного сознания, техногенных абстракций, порочной дихотомии войны и мира, революций, вражды. Оно пробудит в человеке подавляемую веками естественность, поможет сорвать маски с тысячелетних механизмов приручения, позволит достичь спонтанности, конкретности, непосредственности в нашей жизни. Инверсия будет выражена в первую очередь в новом, невиданном поведении человека в окружающей среде, и этим она будет радикально отличаться от революций и инноваций. Разумеется, этот процесс будет обладать геологическим измерением. Фактическая смерть капитала станет конечной вехой четвертичного антропогенового периода, потому что человек перестанет отделять себя от природы в качестве познающего субъекта – это будет полная реализация квантового единства Вселенной, в том числе в нашем сознании. Наше явное приближение к границе антропоцена и зарождающееся движение инверсии взаимосвязаны, но этой моей гипотезе все еще требуется какое-то время для подтверждения, как теореме Ферма.

– Значит, все зависит от нового поведения человека? Но в таком случае потенциальная смерть капитала – это лишь возможность, одна из многих.

– Нет, как я говорил, поведение человека – это лишь один из факторов, отнюдь не решающий. Душа капитала уже мертва, сущность его улетучилась, обратилась в бегство от материального мира, сохраняется лишь феноменологическая оболочка из мертвого труда, фантомная видимость из созданной ранее инфраструктуры. В настоящий момент вся система держится на силе инерции, но и отчасти на представлениях людей, которые не способны помыслить иной жизни вне капитализма – это онтоз, нечто вроде адаптивного психического расстройства нашего вида, ставшего нормой после разрыва с природой и прививаемого из поколения в поколение через подавление естественности и репрессивное сознание. В целом капитал уже исчерпал все свои внутренние ресурсы и, несмотря на попытку неолиберальной реанимации, объективно и так уже находится при последнем издыхании на смертном одре, хотя он и продолжает жить в людях, все больше напоминающих ходячих мертвецов. Вот почему нам необходимо не столько исцелить в себе внутреннего ребенка, как в психоанализе, сколько вернуться в собственное детство, в состояние до первых реакций на родительское и социальное подавление. Амадео в свое время отказался от активизма ради теории, но тем самым обрек себя на пассивное ожидание. Инверсия станет мостом между словом и делом. Все теоретические познания, накопленные до сих пор, окажутся излишними и будут служить лишь толкованию тысячелетних блужданий нашего вида. Мы можем жить уже сейчас словно бы в новом мире, даже зная, что полная реализация инверсии выходит за рамки сроков нашей жизни. Цель находится в самом сердце ее движения, и это не мечта об идеальном мироустройстве – это заново открытая естественность, непосредственность и конкретность. Это не поиск совершенства, а полное преодоление разрыва между формой и содержанием, действенная сопричастность всему, способная породить подлинную и непреходящую радость бытия.

По вечерам Альберт возвращается в старинный дом в приятном изнеможении, весь мокрый от струящегося по телу пота. В отдалении ухает сова и глумливо хохочет пересмешник. Он принимает в сарае душ под нагретым солнцем баком с крыши и потом крепко спит всю ночь до утра, растянувшись на матрасе в своей комнате, но ему продолжают сниться беседы с Ламарком, этим удивительным человеком, представляющимся ему последним носителем коммунистической страсти, а иногда – ясновидящим, во власти охватившего его поэтического гения, как в теориях Уильяма Блейка или Артюра Рембо.

Представляю себе, что бы сейчас сказал кто-нибудь из пацанов, какой-нибудь мой друган из римлян, например… Ну, например, Фарис из Остии: «Ао, брателло, с кем это ты связался?.. Слышь, как там тебя, чухан ты этакий, ты что, неаполитанец?..» Рим – «черный» город, всегда был и будет… Социальные центры там взлетают на воздух… Оказывается, я его неправильно понял, потому что сам способен лишь на фигуральное отшельничество в миру, привычное одиночество среди тысячеликой и разноязычной толпы людей… Короткие ночные грозы над «Царством уверенности» из-за пертурбаций в небесах над Атлантикой… Прародина человечества… Скоро они услышали, что солдаты кричат «Море, море!» и зовут к себе остальных… Политический активизм и особенно экстремизм, его крайнее проявление, сродни религиозному сектантству и фанатизму… Тот же опиум для заблудших, отчаявшихся, дезориентированных душ, столь быстро попадающихся на любой крючок в этом мире отчуждения… Уклад тотального капитала… Сущность испарилась, осталась оболочка… Ангелы чистоты… Я понял, что анархия как отрицание власти и самоутверждение личной свободы, для себя и для других, была, есть и будет всегда, и живет она в недрах народной души… Наконец с одной вершины показалась синяя морская равнина, и все спрашивали друг друга: «Это ли „последнее” море?»… Я понял, что внутренняя, бесконечная свобода всегда жила в народе и ее эхо доносится до нас в свидетельствах о дионисийском безумстве и сатурналиях, о карнавалах Средневековья и Ренессанса, о неповторимой культуре понятий вселенской справедливости, царившей на улицах сотен городов… В котором каждый вечер плавится и тает золотое солнце… Потому Иисус сказал следовавшей за ним черни, маргиналам Римской империи: «Отдайте кесарю кесарево»… Объективно он уже мертв, несмотря на попытку омоложения… Советский народ в страданиях, как Христос, открыл перед человечеством путь надежды, но апостолам вновь не удалось донести завет до всей массы филистеров, прикормленных Мамоной, вцепившихся в яйца Атакующего быка с Уолл-стрит… Золотой телец из-под Синайской горы… Телепортация во времени… Коммунисты, как и христиане, останутся в этом мире на тысячи лет вперед… «Последнее море», где солнце ежедневно расплавляется и тает… Я добьюсь этого – простой, безыскусной жизни, чистой и сильной, как ровное прямое острие, в лоне народа и его вечных ценностей… Когда все достигли вершины, они бросились обнимать друг друга, стратегов и лохагов, проливая слезы…

Альберт был рад наконец-то пройтись по родному району, несмотря на все произошедшие здесь изменения и осознанное намерение держаться подальше от этих мест во имя собственного выживания. Призраки прошлого разбегались прочь и прятались по подворотням. Через подземный переход он вышел на противоположную сторону улицы, где над невысокими монолитными сталинками высилась громада нового здания из стекла и бетона. На первом этаже, среди бутиков с модными брендами, располагался теперь и «Бургер Кинг», куда он, собственно, и направлялся, чтобы перекусить. Проходя к прилавку, он отметил про себя изящную фигуру девушки в белой футболке и золотой сетчатой шали, повязанной поверх потертых джинсов, стоявшей к нему спиной у автомата с прохладительными напитками. Взяв свой заказ, он остановился было посреди зала, ища глазами свободное место, и тут вновь увидел ее. Тогда он двинулся прямо к ее столику с радостной улыбкой. Девушка, узнав его, тоже улыбнулась. «Как будто бы сама жизнь улыбается мне», – подумал он, подходя к столику у окна, залитому мягким пунцовым светом летнего заката.

– Инга, ты? Как ты повзрослела! – сказал он, подсаживаясь к ней.

– Привет, Алик. Ты давно вернулся?

Это было удивительное открытие, пожалуй, самое удивительное в моей жизни. Девчонка из моего двора, которая на моих глазах постепенно превращалась из очаровательного ребенка, в чьей внешности невероятно удачно сочетались черты, казалось бы, несопоставимых кровей, в цветущую, соблазнительную, юную девушку с роскошными формами, невольно приковывающими иной нескромный взгляд.

Ее кажущуюся, вежливую неприступность оказалось вполне возможно растопить несколькими вовремя высказанными искренними наблюдениями, причем, чем искреннее я говорил, тем более непринужденной и сближающей становилась наша беседа.

Я был поражен в самое сердце – как можно было столько лет, гоняясь за призрачными драконами на далеких континентах, совершенно не отдавать себе отчета в том, что буквально под боком, в хаосе девяностых, развивается и созревает это чудо, эта поразительная девушка, которая сейчас прямо, не отрываясь, проникает мне в душу своим бархатистым взглядом, своей жемчужной улыбкой и, самое главное, разговаривает со мной так, что этот вечер начинает становиться самым лучшим в моей жизни, потому что в некоторых ее фразах мне отчетливо слышится неподдельное участие и интерес к моей запутанной судьбе, обстоятельства которой было бы столь трудно обсуждать с любым другим посторонним лицом. Но она знает меня с детства, и со стороны у нее сложилось свое собственное представление обо мне. Меня просто ошеломляет тот факт, что ее мнение обо мне оказывается столь далеким от всех неблагоприятных стереотипов, сложившихся в отношении меня, наверное, у любого местного жителя, сталкивавшегося со мной в те ужасные годы. Она спокойно принимает меня таким, какой я есть, и непостижимым образом продолжает видеть во мне все то чистое и незапятнанное, что жило во мне когда-то, когда я был еще совсем маленьким ребенком, все то, чего я сам уже давно не вижу в себе. Это неведомое доселе чувство вносило эйфорический покой в мою душу, извлекая на поверхность сознания сублимированные образы обретенного рая.

Когда я довожу ее до подъезда, сердечно попрощавшись и нахально расцеловав ее в обе щечки, по-итальянски, я вдруг начинаю испытывать нарастающую тревогу, потому что вдруг осознаю, что мое сердце уже бьется, замирая от свежих воспоминаний о прошедшем вечере, столь неправдоподобном и ярком. Думал ли я, что на исходе третьего десятка смогу вдруг ощутить себя на пороге неведомой, волнующей тайны, на разгадку которой теперь не жаль будет потратить годы жизни, нежного секрета, который теперь можно будет потихоньку, деликатно раскрывать день за днем, все больше доверительно открываясь теплым, отогревающим закоченевшие, атрофированные силы сердца лучам столь близкого, столь манящего, столь очевидного во всей своей незатейливости счастья. И вот уже шевельнувшуюся во мне тревогу и неуверенность в исходе полностью заглушает радостное, торжествующее ощущение полноты жизни. Наконец-то я отделываюсь на целых несколько часов от постоянно преследующего меня в последние годы чувства скольжения на краю обрыва. Я совершенно забываю о нем, потому что нежданно-негаданно встретил лицом к лицу нечто столь сильное в своей неподдельности, что оно оказалось способным заставить полностью затихнуть неумолчный, настойчивый шепот внутренних демонов, давно и прочно сросшихся с усталой и измученной душой. Проводив Ингу до подъезда, он не уходил до тех пор, пока не добился ее обещания съездить с ним на выходные на городской пляж до его очередного отъезда на Сахалин. В ответ на его встречное обещание покатать ее на американских горках она звонко рассмеялась и, тоже чмокнув его в щеку, убежала домой. Альберт вздохнул, мечтательно глядя ей вслед. Жизнь определенно улыбалась ему сегодня.

Эпилог

В «Ольстере» было шумно и накурено. Альберт отметил про себя присутствие пятнадцати новеньких, большей частью инженеров, начальников секторов и менеджеров среднего звена из тех, с кем по роду службы общался Тимур. Наверняка их привел он, причем не в среду, а во вторник! Все собравшиеся шумно обсуждали последние события в Аргентине, кто-то даже привез из Москвы документальный фильм на DVD и попросил бармена вывести его на плазменные экраны вместо привычных матчей Лиги чемпионов. Из-за того, что инвесторы теряли интерес к Аргентине, МВФ стальной хваткой взял ее правительство за глотку, пока местные жители, не уверенные в завтрашнем дне, пытались ускоренно выменять песо на доллары и перевести свои сбережения на зарубежные счета. Страна быстро теряла наличность. Тогда правительство приняло мудрое решение просто не отдавать людям их же деньги, лежавшие на банковских счетах. Весьма предсказуемо начались уличные беспорядки, насилие, вандализм и прочие акты гражданского недовольства. Это создало должный фон для экономического кризиса. Предприятия разорялись, повсеместно объявлялись локауты, банкротства и ликвидация акционерных обществ. Аргентинские рабочие закрывались в цехах, инстинктивно повторяя действия персонала «Лип» и португальских фабрик периода «революции гвоздик». Уволенные рабочие завода керамической плитки «Занон», которым итальянский предприниматель к тому же задолжал зарплату, решили отобрать ее у него, под тем юридическим предлогом, что этот завод был построен на средства, занятые из государственного бюджета, и по ним до сих пор сохранялась задолженность. Они переименовали его в «Фабрику без хозяев» и сами наладили выпуск керамической плитки. На текстильной фабрике «Брукман» работницам банально не хватало денег, замороженных правительством, на транспортные расходы. Они пришли к хозяевам фабрики с просьбой обеспечить транспорт или выделить денег. Братья Брукман попытались вежливо отделаться и, когда не получилось, просто уехали, пообещав подумать. Работницы остались на фабрике ночевать, а наутро приступили к работе, уже в качестве новых коллективных хозяев, захлопнув ворота перед Брукманами. В самом центре Буэнос-Айреса работники четырехзвездного отеля «Бауэн» вернулись туда на пятый месяц после его закрытия, при поддержке рабочих других самоуправляемых предприятий, и открыли его сами. Бизнес под их управлением оказался настолько успешным, что вскоре они уже открыли еще и кафе напротив, полностью облицованное плиткой с фабрики «Занон».

Все эти события вызывали самое искреннее сочувствие в чеховском пабе «Ольстер». Альберт не успел дойти до барной стойки, как путь ему преградил Михась. Они обнялись, и тот потащил его к столику в дальнем углу, где они сидели с Никитосом. Чуть позже к ним присоединился Данила. Оказалось, что Тимур уже давно склоняет их начать захват месторождения, но операторы упорно отказывались, отвечая, что надо дождаться Альберта.

– Нет, парни, благодарю, но я пас, – отвечает Альберт.

Он больше не видит в этом никакого смысла. На днях он даже вышел из «Автономной сети». Ему не хотелось больше страдать манией иммедиатизма и раз за разом совершать ошибки или, в лучшем случае, бесполезные действия из-за ложных выводов, подсказанных хроническим нетерпением политического активиста. Хотелось прислушиваться к гулу событий и различать их суть, как Ламарк, а если что-то и делать, то сознательно и наверняка, в полной и неколебимой уверенности.

– Почему? – Михино лицо вытягивается.

Альберт пытается поделиться с ними новыми теоретическими знаниями, которые повлияли на его решение. Для Амадео Бордиги существовало два непременных, взаимодополняющих условия достижения социализма: упразднение частной собственности на средства производства плюс упразднение автономных предприятий. Выполнение одного из них не имеет смысла без другого. Предприятие как отдельная единица – один из столпов капиталистической системы, потому что оно вынуждает своих работников тратить все рабочее время на производство максимальной прибавочной стоимости вместо максимального количества продукции полезной для людей. Главным источником накопления капитала, по Марксу, является совокупность автономных предприятий, конкурирующих между собой в условиях коммерческого обмена продукцией. Это и называется анархией производства, иррациональной и губительной для общества. Чаще всего прибыль, за которую борется любое отдельное предприятие, может быть достигнута только за счет убытков или упущенной выгоды других предприятий. Вот почему для достижения социализма обязательным является соблюдение обоих непременных условий. Захват проекта «Сахалин-10» местными работниками, разумеется, лишит иностранных акционеров их частной собственности и выручки от инвестиций, временно или нет, но сохранение самого предприятия как отдельной единицы не позволит нарушить ход глобальной системы. Это будет лишь частный эпизод капитализма, пусть и без личности самого капиталиста, как в Аргентине.

– Да кто он такой, этот Бордига? – спрашивает Михась.

Альберт на минуту задумывается, пытаясь отыскать самый краткий и емкий ответ.

– По-моему, это был самый честный коммунист в мировой истории, – наконец отвечает он.

* * *

Народ по-прежнему собирается в «Ольстере», и в одну из сред он застает паб набитым до отказа, но на этот раз там царит гробовая тишина. На широкоформатных жидкокристаллических экранах президент Путин в Андреевском зале московского Кремля принимает уверения высших должностных лиц «Схелп» и «КАНИ» в том, что они считают состоявшийся пересмотр условий СРП абсолютно справедливым. После того, как по сорок процентов контрольного пакета акций выкупят «Газпром» и «Роснефть», их компаниям останется по десять процентов на каждую. Альберт пока не знает, как этот поворот повлияет на дальнейшие события и продолжат ли ребята и дальше лелеять свои планы захвата предприятия. Он в этом не участвует, но и никак им не мешает. Проблематика, очевидно, существенно изменилась, но его она уже не трогает. Поиски все равно продолжатся, просто слегка расширились перспективы познания и область постижения. Ничего хорошего совершить пока, увы, не удалось, но шансы остаются, их даже стало ощутимо больше. У добрых дел нет и не может быть иных авторов, кроме вечно живущей в наших сердцах человечности.

Он выходит на улицу, навстречу яркому солнечному свету и свежему континентальному бризу. Он больше не боится поскользнуться на краю обрыва и рухнуть в бездну, объятым панической досадой. Он уходит своей дорогой.

Алматы – Париж – Казань

2011,2019–2020

Примечания

1

Цит. по треку «Subvert» («Подрывай!») лондонской группы Zounds, ЕР «You Can't Cheat Karma», Crass Records, 1980 (здесь и далее примеч. автора).

2

«Не понимаю! Не понимаю!» (ит.)

3

Контрольно-измерительные приборы и автоматика, Автоматизированные системы управления технологическим процессом, Распределенные системы управления, системы Противоаварийной защиты, системы обнаружения Пожара и утечки Газа.

4

ИКП – Итальянская коммунистическая партия; ИСП – Итальянская социалистическая партия.

5

«Глава шестая. Результаты непосредственного процесса производства» в: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 49. Изд. 2, М., 1974. Единственная сохранившаяся часть чернового варианта «Капитала», написанного с июня 1863 г. по июль 1864 г., должна была стать последней главой первого тома.

6

Indymedia – информационная сеть левых активистов.

7

ОАС – ультраправая террористическая организация, покушавшаяся на де Голля.

8

ФКП – Французская коммунистическая партия.

9

«Battilocchio» – от французского «battant-l'oeil» – чепчика с рюшами, которые на ветру полностью закрывали глаза носившей его дамы. Как говорил Бордига: «У нас в Неаполе „хлопоглазом” называют человека заметного, долговязого, с разболтанной походкой, но, в то же время, полного придурка, который только и способен хлопать своими веками с вечно озадаченным видом».

10

Союз коммунистов (1847–1852), первая коммунистическая организация, созданная в Лондоне на основе Союза справедливых.

11

Международная ассоциация трудящихся, I Интернационал (1864–1876). Карл Маркс присутствовал при ее создании и, хотя сам не выступал, был избран генеральным секретарем.

12

Имеется в виду очерк Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма».

13

Антон Паннекук, голландский астроном, активный участник международного коммунистического движения, член II и III Интернационалов, идейный вдохновитель «коммунизма рабочих советов». Был подвергнут, наряду с А. Бор-дигой, критике Ленина в книге «Детская болезнь левизны».

14

М. Торез, Б. Фрашон – лидеры ФКП и Всеобщей конфедерации труда.

15

Международный союз профессиональных и производственных союзов, будущий Красный Профинтерн.

16

Военно-политический альянс Германии, Италии и Японии в 1936–1945 гг.

17

Альберт вспоминает многочисленные пассажи из III тома «Капитала», К. Маркс, Ф. Энгельс «Сочинения», т. 21, изд. 2, М.,1961. Например, из 15 главы о тенденции нормы прибыли к понижению: «экономисты, считающие, подобно Рикардо, капиталистический способ производства абсолютным, чувствуют здесь, что этот способ производства сам создает себе пределы, и потому приписывают эти пределы не производству, а природе (в учении о ренте). Но что существенно в том страхе, который внушает им понижение нормы прибыли, так это – смутное сознание того, что капиталистический способ производства встречает в развитии производительных сил такой предел, который не стоит ни в какой связи с производством богатства как таковым; и этот своеобразный предел свидетельствует об ограниченности и лишь историческом, преходящем характере капиталистического способа производства; свидетельствует о том, что капиталистический способ производства не является абсолютным способом для производства богатства и что, напротив, на известной ступени он вступает в конфликт со своим дальнейшим развитием».

18

См. сноску 5, выше.

19

Дунс Скот – католический теолог и схоластик XIII в.

Content

Эльдар Саттаров
Нить времен

Роман персонифицированных идей

Нить времен Полифонический роман

Обретая свой путь

Рабочий контроль

Автономная сеть

Воззвание

Альтерглобалистский форум

В Париже шестидесятых

Бордига против Грамши

Под гением свободы на месте Бастилии

Потенциальная смерть капитала

Эпилог

Примечания