Чокши Рошани

Последняя сказка цветочной невесты

Copyright © 2023 by Roshani Chokshi

First published by HarperCollins Publishers

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© А. Сешт, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

© А. Сешт, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Аману, ради которого я готова сносить пару железных башмаков,

и Ниву, чья дружба – самый редкий вид волшебства.

Мифы – лишь ложь, пусть даже ложь посеребрённая.

К. С. Льюис

Пролог

Ты предупреждала меня, что, если я узнаю твою тайну, это нас уничтожит. Сначала она расположилась в нашем браке, словно синегубый призрак, едва заметный, если только игра света не привлекала к нему внимания. Но ты всегда могла понять, в какие дни тайна терзает мои мысли. Ты пыталась меня успокаивать. Гладила по лицу и прижимала мои пальцы к своему сердцу.

Говорила: «Если будешь совать нос не в своё дело – уничтожишь наш брак».

Но ты солгала, любовь моя.

Глава первая

Жених

Однажды давным-давно Индиго Максвелл-Кастеньяда нашла меня.

Долгое время я был потерян, и во тьме мне даже стало комфортно. Не думал, что кто-то сумеет меня выманить оттуда. Но Индиго была из тех созданий, что могут охотиться по одному лишь запаху, а зловоние моего отчаянного желания, должно быть, оставляло дразнящий флуоресцентный след.

До Индиго я избегал мест, где деньги скорее являлись пышным зрелищем, нежели средством оплаты. Места эти были слишком шумными и грубыми, такого я придерживался мнения – потрёпанные, но крепкие доспехи бедняка. В те дни я был беден, но обрёл богатый опыт, и на этом основании выступал приглашённым куратором в L'Éxposition Des Femmes Monstrueuses. Выставка привела меня в Париж за чужие деньги и в конце концов – в Hôtel de Casteñada.

Когда-то отель был королевскими апартаментами Людовика Четырнадцатого и Марии Антуанетты, а теперь входил в рейтинг лучших отелей мира. Сводчатый потолок – как мне сказали, реставрация подлинника фресок – всё так же изображал равнодушных мускулистых богов, возлежащих среди златобрюхих облаков. Стены были увиты плющом, сквозь который скалящиеся лица каменных сатиров смотрели и тяжело дышали на гостей.

Всем известно, что каждый из отелей сети Casteñada был посвящён некоему сказочному мотиву. Я предполагал, что этот был данью уважения La Belle et la Bête – «Красавице и Чудовищу» – авторства Габриэль-Сюзанн Барбо де Вильнёв. И пусть мне не хотелось признавать, но было в нём что-то иномирное. Здесь было так прелестно, что я почти сумел игнорировать толпу моделей и диджеев, краснолицых бизнесменов и всех прочих блестяще одетых и кажущихся примитивными созданий, которых притягивали подобные места.

– Сэр? – Рядом возникла стройная темнокожая официантка. Вот уже второй раз она останавливалась у моего столика. Я выбрал сесть в самом конце зала, чтобы держать вход в поле зрения. – Вам точно ничего не принести?

Я глянул на меню рядом с беспорядочным ворохом записок, которые подготовил на вечер. Цена коктейлей начиналась от пятидесяти евро. Я улыбнулся официантке, поднимая наполовину опустошённый бокал с водой, и постучал по пустому блюдцу из-под бесплатных орехов со специями.

– Может, ещё порцию этого? – уточнил я. – Мой гость, должно быть, опаздывает.

Официантка выдавила лёгкую улыбку и удалилась, не обронив больше ни слова. Она наверняка подумала, что я солгал, сказав, что жду кого-то. Да я и сам не верил, что предполагаемый соблаговолит со мной встретиться.

После нескольких месяцев поисков гримуара тринадцатого века я нашёл зацепку, ведущую к частной коллекции семьи Кастеньяда. Поначалу мои просьбы взглянуть на экспонат оставались без ответа. Неудивительно. Я был хорошо известен в научных кругах как историк-медиевист, интересующийся сохранностью инкунабул[1]. Мне было нечего терять, кроме времени. Потому я написал письмо, часами стоял у факса, отправляя его в офисы семьи Кастеньяда по всему миру. Потерял небольшое состояние на междугородных звонках, пока наконец не получил сообщение за неделю до моего отбытия в Париж.

«Можете встретиться со мной в отеле седьмого ноября. Восемь вечера.

И. М. К.»

И. М. К. Индиго Максвелл-Кастеньяда. Наследник состояния семьи Кастеньяда.

Я ничего о нём не знал и предпочёл бы, чтобы это так и оставалось. Никогда не понимал этого повышенного интереса к богатым и знаменитым и тому, чем они живут. Вся эта неприкрытая жажда их жизни, тихое изумление совпавшими датами дней рождения… Я предпочитал иные фантазии.

Я проверил часы: 8:45 вечера.

Может, он забыл о нашей договорённости? А может, уже пришёл и просто заканчивал с предыдущей встречей?

Я почувствовал на себе чей-то взгляд с другого конца зала. В двадцати футах сидела пара за отдельным огороженным столиком, похожим на золотую птичью клетку. Мужчина поймал мой взгляд и усмехнулся.

– Алмазный мартини для дамы! – воскликнул он, прищёлкнув пальцами.

У мужчины была копна жёлтых волос, а голова выглядела слишком тяжёлой для его шеи. Он отдалённо напоминал тающую свечу. Рядом с ним сидела женщина, пышная и чувственная, как храмовый рельеф.

Бармен подошёл к их огороженному столику, толкая перед собой стеклянную тележку с коктейльными принадлежностями, и тотчас же начал отмерять, разливать, трясти. За ним следовал темнокожий, строго одетый мужчина с бархатной шкатулкой. Ювелир. Мужчина открыл шкатулку, в которой обнаружилась целая россыпь бриллиантов.

– Выбирай, – сказал женщине желтоволосый мужчина. – Бриллиант твой.

Женщина указала бледным пальцем на самый яркий бриллиант самого большого размера. Бармен протянул ювелиру холодный матовый бокал мартини, и тот бросил в напиток выбранный бриллиант. Камень утонул, словно упавшая звезда.

– À votre santé[2], – проговорил ювелир, когда бармен удалился, громыхая тележкой.

Женщина, всё ещё усмехаясь, подняла руку, словно собиралась выловить камень пальцами. Старик рядом с ней схватил её за запястье…

– Я сказал, что бриллиант твой. Но не сказал, что ты можешь достать его из грёбаного бокала.

Она казалась уязвлённой, подняла взгляд на мужчину, сузив глаза.

– Я, чёрт возьми, серьёзен, – со смехом заявил он. – Если уж так сильно его хочешь – можешь покопаться в утреннем дерьме.

Женщину, очевидно, переполняло отвращение. На миг мне показалось, что она выплеснет напиток ему в лицо. Наши взгляды встретились через зал. Она осушила бокал одним глотком, вместе с бриллиантом. А потом вызывающе вздёрнула подбородок, и её взгляд был полон отвратительного узнавания: «Ты – голодная добыча. Как и я».

Я хорошо это скрывал, но она была права: я всегда был голоден. Один миг либо безумия, либо тайны воплотил мою жизнь. И с тех самых пор я искал доказательства невозможного и посвятил всю жизнь выкармливанию этой страсти.

Веером я разложил страницы на мраморном столе, изучая свои записи для выступления на следующей неделе, посвящённого мифу о Мелюзине. На распечатке передо мной была изображена Мелюзина со спутанными волосами до пояса, крыльями летучей мыши и свёрнутым кольцами змеиным хвостом. Её руки были стиснуты в тихом ужасе, словно она цеплялась за последние осколки благородного изумления, прежде чем покинуть своего мужа за его предательство.

Мелюзина была известна благодаря труду Жана д'Арраса четырнадцатого века. В зависимости от первоисточника, она была кем-то вроде русалки или сирены. Однажды на лесной поляне её встретил дворянин и умолял выйти за него замуж. Мелюзина согласилась, но при одном условии: он никогда не станет подглядывать за ней, когда она купается. Дворянин согласился, и некоторое время они были счастливы. Но в конце концов его стало переполнять любопытство, и однажды он подглядел за супругой, когда та купалась, увидел её истинную природу и потерял её навсегда.

Меня всегда завораживали эти не вполне женщины – сирены или русалки, киннары или селки. Мир, казалось, не мог решить, проклинать их, желать или прославлять. Они были прокляты как напоминание о похоти, и тем не менее Дом Люксембургов с энтузиазмом заявлял о своём происхождении от противоестественной родственной линии с Мелюзиной, а в часовне одиннадцатого века, расположенной в Даремском замке, жила русалка, вырезанная из камня. Сотни лет назад какой-нибудь язычник, возможно, зашёл в эту часовню, чтобы спрятаться от холода, и увидел в этой резьбе знак. Своего рода пароль, что даже в этом странном месте и странной религии заключено что-то знакомое… Даже если создание – сам дьявол.

– Сэр?

Я поднял взгляд, готовый признать перед официанткой поражение и уйти, когда увидел, что она держит поднос с двумя напитками. Женщина протянула мне конверт:

– Подарок от другого гостя.

Напитки выглядели одинаковыми – виски цвета тёмного янтаря с идеальной сферой льда. Я открыл письмо.

«Напиток слева наполнит ваш желудок до конца дней, но тогда вы сможете говорить только правду.

Напиток справа вызовет в вас голод пуще прежнего, но отшлифует каждую ложь, что сорвётся с ваших уст».

Я окинул взглядом зал, почувствовал странное щекочущее жжение, поднимавшееся от основания черепа. И прежде чем потянулся к бокалу справа, я представил, как языка касается колдовской напиток. И глотнул. На вкус виски был словно раскалённый нож – обжигающий, металлический.

А через несколько мгновений я услышал тихий смех. Повернулся на стуле и тогда впервые увидел Индиго Максвелл-Кастеньяду. И это оказался не мужчина – женщина.

Она стояла, прислонившись к стене, в каком-то десятке футов от меня, облачённая в платье-футляр из гофрированного тёмно-синего шёлка, которое словно обливало её фигуру. На её шее и в ушах поблёскивали сапфиры. На запястьях сверкало серебро.

Она двигалась легко. Я бы сказал, нежно и спокойно, словно олениха сквозь снег. Но грация Индиго была сдержанной, выверенной, словно она знала, что люди вроде неё могут подчинить мир под ногами, и не хотела ранить его ещё сильнее.

На первый взгляд Индиго была привлекательной. Она не казалась потрясающей, пока не присмотришься, не заметишь, как она держит себя, или точнее – как её держал сам свет. Словно она была драгоценностью. Её кожа отливала тёмной бронзой, глаза были большими, тёмными, нос – чуть курносым, а изгиб губ казался необычным – нижняя губа была не такой полной, как верхняя. Эта асимметрия завораживала меня.

Она подошла к моему столику, заняла стул напротив и провозгласила:

– Я – Индиго, а вы предпочли остаться голодным. – Голос у неё был низким, богатым интонациями. Меня постигла восхитительно абсурдная мысль, что каждый слог был пропитан ониксом и аккордами музыки. – Почему?

– Выбирая между двумя вариантами, я, возможно, не проживу долго без еды, но не смогу жить без иного.

Она улыбнулась.

Некоторые люди похожи на порталы, и когда узнаёшь их, мир кажется шире. В присутствии Индиго горизонты моего мира расширились. Стали ярче. Было в ней нечто такое, что заставляло взгляд задержаться. Дело было даже не в её красоте – она словно накладывалась поверх зала, как мираж, который вот-вот исчезнет, стоит только отвернуться.

– А что бы вы посоветовали выпить мне? – спросила она.

Эта лёгкость, этот обмен пустяковыми фразами с Индиго Максвелл-Кастеньядой просто не мог быть реальным. И потому я сказал откуда-то из глубин собственного неверия, по прихоти:

– Я надеялся, они могут подать нам нечто менее человеческое. Возможно, амброзию, если у них найдётся.

– Её так тяжело найти?

– Трудновато. Древние индусы полагали, что она водится на дне океана с космическим молоком.

– Море слишком далеко, – сказала Индиго с мелодичным вздохом, который я почувствовал кожей. – Может быть, жидкое золото? Или это не слишком вкусно?

– Диана де Пуатье, знаменитая фаворитка Генриха Второго, пила золото, чтобы сохранить юность.

– Сработало?

– Предполагается, что от этого она и умерла, а значит, в самом деле не постарела.

Индиго рассмеялась. Я уловил аромат её духов. Кажется, она должна была пахнуть амброй и цветущим в полночь жасмином, но её духи были по-юношески милыми, с нотками аромата синтетического сладкого зелёного яблока, который ассоциировался у меня со старшеклассницами. На Индиго этот запах казался прикрытием, словно волк втирал овечий жир в свой мех в целях маскировки.

Она прищёлкнула пальцами, и появился официант с двумя бокалами шампанского.

– За надежду, – проговорила Индиго, чокнувшись со мной бокалом. – И за все те прекрасные способы, помогающие забыть о её фатальности. – Спустя глоток она посмотрела на меня поверх бокала. – Вы разве не испытываете голод?

Изголодавшаяся часть меня содрогнулась.

– Всегда.

– Хорошо, – отозвалась Индиго.

Нам понесли блюда – баночки с икрой в серебряных чашах, наполненных льдом; перепелов, тушенных в гранатовой патоке и вине; каре ягнёнка, настолько сочное, что мясо без труда соскальзывало с костей.

Индиго не упоминала о моей просьбе взглянуть на гримуар из её личной коллекции. Вместо этого она начала с вопросов, какой, на мой взгляд, будет на вкус вечность, в каком сезоне мне бы хотелось прожить десять лет и почему. Если я начинал говорить о своей жизни, она переставала улыбаться. А когда я заговаривал о текущих событиях, она отворачивалась. Спустя около часа нашего совместного ужина любопытство достигло предела.

– Я словно обижаю вас каждый раз, когда напоминаю о реальности.

– О реальности? – повторила она с оттенком презрения. – Реальность – это то, что вы создаёте из всего, что вас окружает. А мир за границами моего собственного не может коснуться меня.

На этих словах в её голосе зазвучали нотки печали, словно она была призраком и её руки проходили сквозь предметы, до которых она прежде с лёгкостью могла дотянуться.

– Я знаю, вы чувствуете то же самое, – добавила она своим дымчатым голосом. – Я изучила вас, профессор. И даже читала ваши книги.

Когда я представил, как Индиго скользит своим изящным пальцем по строкам моих фраз, то почувствовал себя нагим и уязвимым. Она даже не прикасалась ко мне, но я уже знал, какой будет её кожа на ощупь.

– Вас завораживает мир, который мы не можем увидеть. Создания, которые, возможно, жили, но теперь остались только в сказках. Думаю, именно поэтому я хотела встретиться с вами. – На её лице отразилась застенчивая мягкость. Индиго помедлила, чуть надула полные губы, прежде чем продолжила: – Видите ли, я хочу жить определённым образом и собеседую компаньонов для такой жизни.

Каждый раз, когда я вспоминал нашу первую встречу, я думал, что слово «соблазн» происходит от «соблазнителя», того, кто отводит в сторону с пути. Но Индиго не отвела меня в сторону – скорее, она отодвинула мир, в котором я жил всегда, и показала мне, как жить в ином мире. Она безошибочно увидела мой нагой голод и улыбнулась. Её стул со скрипом отодвинулся, когда она наклонилась через стол. Огни свечей танцевали, вызолотив её кожу. Она стала вопросом, а ответ, который она разглядела в моём лице, заставил её сократить расстояние меж нами и поцеловать меня.

В её поцелуе были заключены чудеса – трепет крыльев стрекозы и таинства алхимии. Её язык был призраком спелых слив и забытых стихов. Я был так заворожён, что едва заметил, когда она куснула. А когда отстранился, увидел, что её зубы чуть потемнели.

И только тогда понял, что она пустила мне кровь.

Глава вторая

Жених

Я был уверен – Индиго покинет меня в тот же миг, как только я перестану её развлекать. И уже представлял себе свою полуночную прогулку в дешёвое студенческое общежитие в Латинском квартале. Наверное, прожду целый день у городского телефона и никогда не увижу её и не получу от неё весточки. И уж тем более не представится случая ни поговорить, ни тем более похвастаться этой встречей – мне попросту никто не поверит.

Другого мужчину это могло бы свести с ума. Но я больше двадцати лет посвятил тому, чтобы примириться с беспросветным пространством между тем, что не желаешь принимать за правду, и тем, что совершенно точно есть ложь.

Вот, например, когда-то у меня был брат.

Даже теперь я мог воссоздать в памяти запах задутых днерожденных свечей, грубый хлопок маминого платья, туго обтягивающего её живот. Именно в тот день она сказала, что растит для меня друга.

Я был ребёнком, и эта мысль мне так понравилась, что я пытался выращивать других друзей, чтобы нам с братиком никогда не было одиноко. Я высаживал кроссовки, книгу и свисток. Со временем, я полагал, они станут воином, сказителем и музыкантом.

Когда братик родился, мама учила меня, как поддерживать его голову, когда я брал его на руки. Меня восхищала тёплая тяжесть этой головки, завитки волос, словно выгравированные по ней. Брат пах молоком и пылью.

– Теперь он твой, – проговорила мама своим мягким голосом, похожим на розовые лепестки.

В тот день я вырос, стал выше. Или возможно, выросла сама моя душа, пытаясь создать как можно больше пространства, чтобы вместить в себя брата.

Расти вместе было бесконечным приключением. Были квесты в лесу, игры в пиратов, прятки, когда наш отец делал вид, что не видит нас под кроватью. Однажды на день рождения мама подарила мне книгу сказок. Именно тогда я впервые узнал о порогах, особых местах, где мир смертных истончался, переходя в царство фейри. Пороги могли выглядеть как угодно – дверь в покрытом граффити переулке, тёмная тень под яблоней. Или самая обыкновенная кладовка.

Я таскал с собой эту книгу повсюду. Иногда даже прятался в большом кедровом шкафу в конце коридора, чтобы почитать её. Мне нравилось присаживаться на корточки на тёплой древесине, с фонариком на коленях, и рукава шуб располагались у меня на плечах, словно ручные птицы. А больше всего мне нравилось находить то, что было потеряно – и могло быть найдено – в недрах шкафа. Шляпы, которые кто-то клал не туда, пенсы, левые перчатки, случайный ключ.

Я там тоже кое-что потерял, хотя так и не сумел понять, что именно.

Однажды, когда мне было семь, я увидел, что двери шкафа кто-то оставил распахнутыми. Я позвал брата, полагая, что он внутри, дожидается меня. Он частенько залезал в шкаф и садился у моих ног, пока я читал ему сказки в свете фонарика. Нам нравилось представлять себе, что гладкая стена шкафа – это потайная дверь к фейри.

Я звал его снова и снова. Наконец я пошёл в кухню и спросил маму, куда же он делся.

Она обескураженно заморгала.

– Милый, о чём ты? У тебя же нет братика.

Поначалу я ей не поверил. Я искал его одежду, его игрушки. Искал отпечатки его грязных ладошек на стене, когда он влез в банку с вареньем. Искал насечку на дверном косяке, оставленную там, когда он умолял посмотреть, сильно ли он вырос. Всё исчезло. И у меня не осталось выбора, кроме как поверить матери. И теперь, хотя годы сгладили воспоминания, в некоторые дни я не могу решить – это правда, которую я не могу принять, или ложь, которую не могу отпустить?

Отсутствие моего брата, настоящего или воображаемого, жило внутри меня. Из-за него я стал буквально одержим поисками доказательств существования невозможного. Я окутывал этот поиск полуреспектабельностью сравнительной мифологии и фольклора, но нужда всё так же гнала меня.

До Индиго я был потерян в этом поиске, сокрытый в собственных мыслях. Но она увидела что-то во мне. Нечто такое, что превратило её поцелуй в нож, вырезавший меня из плена тьмы.

В сказках поцелуй отмечает порог: между проклятием и исцелением лежит поцелуй. Но не все поцелуи исцеляют; некоторые – убивают. Порог, в конце концов, ведёт в обе стороны. Я не думал об этом, когда Индиго повела меня к себе под светом люстр её парижского отеля. Тогда я лишь хотел пленить её смех под стеклом. И тогда я не различал, что он был полон зловещего торжества.

Индиго отстранилась, прерывая наш поцелуй, и откинулась на спинку стула. И снова в наше пространство вторгся сверкающий мир бара Кастеньяда. Теперь всё в этом месте раздражало органы чувств, от электронной музыки в стиле лаундж до смутного запаха сигарет и одеколона.

Индиго поднялась, чтобы уйти, и я уже приготовился к тому, что меня покинут. Она полезла в миниатюрную чёрную сумочку и достала единственный ключ.

– Пойдёмте со мной, – проговорила она.

Как будто я мог поступить иначе.

Я последовал за ней, минуя сияющий бар, бархатные стулья, сверкающие над головой люстры, прошёл в холл отеля. Здесь было прохладно и пусто. Кругом только сводчатые потолки и молочный мрамор, резко контрастирующий с ярко-алым парчовым ковром, расстилавшимся по полу кровавым следом. Индиго повела меня к лестнице из золота и железа, а потом – в отдельный холл, где стоял, сцепив руки, швейцар в красном пиджаке.

– На этот раз я справлюсь сама, – сказала Индиго.

Светлокожий швейцар вскинул голову. Нажал единственную кнопку, и открылся частный лифт, искусно замаскированный под высокую потрескавшуюся картину, на которой была изображена дриада Дафна, пойманная в процессе превращения в лавровое дерево.

Как только мы оказались наедине, Индиго приблизилась. Она была высокой, и всё же ей пришлось поднять голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Она положила ладонь мне на ремень и спросила:

– Вы знаете историю Эроса и Психеи?

Лифт начал подниматься, как и её пальцы.

– Да, – ответил я, и её пальцы замерли. Она хотела, чтобы я рассказал эту историю, что я и сделал. – Бог любви полюбил Психею, смертную принцессу, чья красота могла сравниться с красотой самой Афродиты. Он украл её, унёс сладким ветром, укутал во тьму и перенёс к себе во дворец.

Я коснулся руки Индиго. Её кожа была горячей, словно отглаженный шёлк. Проведя большим пальцем к запястью, я нащупал пульс. Спокойный, ровный.

– Эрос заставил её поклясться, что она никогда не посмотрит на него. Складывая крылья, он приходил к Психее ночью, и каждую полночь они познавали друг друга, – проговорил я, беря Индиго за руку и целуя её запястье. – Но Психея нарушила своё обещание. Посмотрела на Эроса, когда он спал, и за это предательство он покинул её.

– А что потом? – спросила Индиго.

– Потом Психее пришлось доказать, что она сумеет найти его, – сказал я. – Чтобы снова быть с ним, она переживала беду за бедой.

Шёлковое платье Индиго тёрлось о дешёвую ткань моего блейзера. Её синтетический яблочный аромат омывал меня. Я забыл о лифте, пока он не издал тихий звон, открывая двери в широкий вестибюль. Панорамные окна пентхауса Индиго обнажали украшенный драгоценностями огней Париж. В стороне белая лестница поднималась спиралью, ведя в роскошные верхние апартаменты. На основном уровне элегантную строгую комнату украшали старинные крылатые кресла, золочёные зеркала и одна-единственная белая кушетка.

– Итак, вы знаете историю в теории, – сказала Индиго, положив ладонь мне на грудь и толкнув в фойе. – Но не на практике.

Я потянулся к ней. Она отстранилась, развязала шёлковый пояс и протянула мне. Изогнула бровь и посмотрела на пол. Медленно я опустился на колени у её ног.

– Мы могли бы поиграть в богов, – проговорила она. – Что скажете… поиграете со мной?

Играть, поклоняться, следовать за ней. Мне было всё едино, и я кивнул. Она завязала мне глаза своим шёлковым поясом, всё ещё хранящим тепло её кожи.

Её губы вскользь коснулись моих.

– Не смотрите.

Индиго подняла меня, и спотыкаясь я последовал за ней. Пол подо мной менялся, от гладкой дубовой доски к дорогому шерстяному ковру. Несколько мгновений спустя Индиго потянула меня за запястье, и я упал спиной на подушки кушетки. Зашелестел шёлк. Её тёплые ноги оказались по обе стороны от моих бёдер.

– Не смотрите, – повторила она.

Я замер под ней. В первый раз её слова служили напоминанием. Во второй раз было иначе. Испытание.

Согласно сказаниям, в тот же миг, когда Психея узрела Эроса в его истинной форме, он покинул её. Но именно потому история была достойна того, чтобы быть рассказанной… ведь во тьме можно было отыскать свет.

– Не… – начала Индиго.

Я сдёрнул пояс, и она вздрогнула. Огни города раскрывали её в священных квадратах золота – изящный изгиб ключицы, родинку, маленькие высокие груди – словно лишь это было дозволено моему смертному взору.

– Вы посмотрели. – В голосе Индиго было скорее любопытство, чем обида. – Зачем, ведь вы знали, что это лишь заставит божество покинуть вас?

Я попытался взглянуть ей в глаза. Город подсвечивал её, и лицо было сокрыто в темноте, словно в космосе – целая вселенная, которую я жаждал познать.

– Чтобы доказать, что меня не страшат испытания.

– Вот как? – Она расположилась у меня на коленях.

Мои ладони, охватывавшие её бёдра, благоговейно проследовали выше, к её талии и грудям.

– Да.

Её губы коснулись моей шеи.

– А если испытание убьёт вас?

– Значит, убьёт.

Я почувствовал её улыбку кожей, её прохладные влажные зубы.

– Что ждёт нас в итоге? Когда вы переживёте все мои испытания? – спросила она, поднимаясь, притягивая меня ближе. – Скажите мне. Сейчас же.

– Благодать, – ответил я. – Вечная благодать.

После город во всём его блеске был для меня потерян. В тот миг я знал, что буду любить Индиго вечно.

Но ещё не знал, какую придётся заплатить цену.

На следующее утро Индиго взяла меня с собой, показать свою частную коллекцию. После двадцати минут езды её чёрный автомобиль остановился у арки из кованого железа. По обе стороны плющ и глициния душили высокие каменные стены. Большой ухмыляющийся полумесяц свисал с ворот, словно Индиго сорвала его с неба и хранила в качестве трофея.

Наполовину скрытая под плющом табличка гласила: LE MUSÉE DE LA BEAUTÉ PERDUE. Музей утерянной красоты.

Мы выбрались из автомобиля, и я прошёл за Индиго по усыпанной белым гравием дорожке в маленький лабиринт, где серафимы цвета слоновой кости пристроили свои крылья на изгороди высотой до плеча.

В конце лабиринта показался большой особняк. Снаружи он выглядел ржавым и позабытым, словно единственным его предназначением было подпирать шпалеры для чайных роз. Но внутри он оказался изящным, современным. Стены галерей были безупречно чисты, чтобы не отвлекать внимание от заключённых под стеклом фрагментов манускриптов и железных пьедесталов с диоритовыми миниатюрами древних писцов и жриц. Пара раздвижных дверей в дальнем конце зала исполняла колыбельную климат-контроля над сокровищницей редких книг.

– Вот что вы желали увидеть, – проговорила Индиго, подводя меня к застеклённому столу.

Когда я опустил взгляд, то увидел единственную вырванную страницу гримуара, богато украшенную, с иллюстрациями сусальным золотом и лазуритом. От заклинаний не осталось ничего, кроме грубого изображения солнца рядом с россыпью арамейских письмен. Скорее всего, это была всего лишь копия Clavicula Salomonis[3] пятнадцатого века, притом не лучшая.

– Мне сказали, что когда-то здесь содержалось заклинание, позволявшее путешествовать сквозь время и пространство, – проговорила Индиго, краем глаза наблюдая за мной.

На ней была тяжёлая соболиная шуба, слишком тёплая для раннего ноября. Алые губы казались росчерком крови.

– Почему вы желали это увидеть? – спросила она.

– Иногда мне кажется, что у меня был брат, который покинул меня и отправился в другое место, – ответил я. Слова получались неуклюжими, сырыми, не привыкшие к тому, чтобы их произносили. – Я пытался найти способ жить в этом мире. И я пытался найти способ покинуть этот мир.

Во взгляде Индиго была такая уверенность, которой мне хотелось вверить свою жизнь.

– А теперь?

– А теперь я желаю лишь остаться.

Индиго улыбнулась, хотя на доли мгновения её лицо стало пустым. А потом даже отразило некую одержимость. Я знал такой взгляд. Пусть она улыбалась мне, но она тоже искала это заклинание по какой-то причине.

«Кого же ты искала? – подумал я. – От чего пыталась сбежать?»

Индиго поцеловала меня. Я снял с неё шубу, разложил на полу под нами. И вскоре её отрывистые тяжёлые вздохи изгнали все вопросы, терзавшие мой разум. Возможно, в тот день я вступил в её мир, но вскоре она стала целым миром для меня.

В царстве Индиго дни могли начинаться с пикников в Jardin des Rosiers и завершаться на носу сверкающей яхты посреди Адриатики. По вечерам давались частные концерты, а ночи были полны игр. Тогда мы по очереди играли в чудовищ и смертных, в гротескное и божественное. Но по крайней мере, теперь, где бы мы ни были, мы никогда не бывали одиноки.

– Я желаю начать с тобой нечто новое, – сказала Индиго несколько месяцев спустя. Мы лежали в кровати, глядя, как закат стирает очертания города. – Новую главу. Новую историю. И больше никаких подглядываний на предшествующие страницы. Сможешь с этим смириться?

На тот момент у меня были смутные представления о жизни Индиго до нашей встречи. Её родители умерли, когда она была совсем юной, и её растила тётушка, с которой она больше не общалась… грустно и странно, но ещё более странным казалось, что у неё вообще было прошлое.

Индиго была так похожа на сказки, которые любила, что я подозревал, будто она сама была сказкой. И сколько бы раз я ни касался её, сколько бы ни брал её, ни обнимал – неважно. Она была для меня фантазмом, доказательством невозможного, и потому – талисманом, защищавшим от отсутствия, преследовавшего меня всю мою взрослую жизнь.

Я знал, чем заканчивались эти сказки. Знал, что её условие граничит со священным, и если я пересеку границу, то лишусь всего её волшебства.

И я согласился.

– Да. Я смогу с этим смириться.

Это было ложью, которую я держал в тайне даже от себя самого.

Глава третья

Жених

Есть два вида любви: одна рождается из улыбок, вторая – из криков. Наша родилась из второго. Я был очарован Индиго с первого мига нашей встречи, но должен признаться, что не любил её по-настоящему до нашей первой брачной ночи, которая обратилась кошмаром.

Воскресным утром под сенью дубовой рощи, под навесом бледных орхидей мы с Индиго поженились. На ней было длинное платье цвета кости, небольшая диадема из плюща и белых анемонов. Она сказала, что в нашем браке не будет никого, кроме нас, и потому нет нужды в свидетелях. У немногочисленных присутствующих – священника и трио музыкантов – были завязаны глаза. Когда церемония завершилась, а бумаги были подписаны, мы отправились на самолёте Индиго на её виллу, расположенную среди холмов Тосканы. Именно там, после пира из дикого, фаршированного яблоками кабана и нескольких бокалов красного вина, такого тёмного, что оно казалось почти чёрным; после того как слой за слоем я обнажил тело Индиго, очерчивая след кружев на её коже… мой кошмар настиг меня.

Много месяцев я считал, что исцелился. Верил, что кошмар не дотянется до меня, пока я спал в постели Индиго. Я ошибался.

Мой кошмар всегда был одним и тем же.

Я обнажён и окружён тенями. Тьма становится твёрдой. Окутывает мои колени, охватывает грудь. На ощупь она как бархат и пахнет лаком для дерева.

Поначалу это похоже на ласку. Но уже в следующий миг – нет. Давление на грудь возрастает, мне становится всё тяжелее, пока тени не накрывают мои глаза и нос, не размыкают мои зубы и не вливаются мне в рот. Лёгкие горят, и воздух полон ткани…

С криком я проснулся.

Открыв глаза, я увидел Индиго – подперев голову локтем, она наблюдала за мной. Наша большая комната была погружена во мрак; из приоткрытого окна раздался крик павлина, нарушивший тишину. Конические свечи, которые Индиго зажгла в нашу брачную ночь, окружали нас хрупким золотистым светом. В их сиянии её непоколебимый взгляд напоминал мне всезнающий взор иконы в соборе.

Я лежал, тяжело дыша, сгорая от стыда. Попытался пошевелиться, но Индиго упёрлась свободной ладонью мне в грудь, прижала. Взяв мою дрожащую руку, она поднесла мою ладонь к своему горлу и удерживала так, медленно дыша, вытягивая меня из кошмара, пока все мои ощущения не сконцентрировались на нежной перкуссии её пульса под пальцами. И тогда она села – волосы накрыли её груди, простыни драпировали её талию – и другой рукой коснулась точки, где мой собственный пульс стучал под покровом кожи.

Индиго не произнесла ни слова, но наши сердца бились в едином ритме. И этот ритм говорил: «Вот язык живых, и я живу рядом с тобой». Говорил: «Мне это тоже ведомо, и я могу разделить это с тобой». За много лет многие мои любовницы пытались утешить меня после кошмара. Успокаивали, ласкали. Некоторые даже пели. То, что делала Индиго, было ближе к молитве – тело и голова склонены. Ночью она была совсем иным созданием. Уязвимым, откровенным. В ту ночь я уснул под стук её сердца.

Впервые за много лет я познал утерянный покой детства, когда осени казались бесконечными, а тайны – неслыханными, и само время обнажало своё желанное искусство. Я вспомнил, что когда-то умел приманивать и приручать целые часы, призывая их на свою сторону, и они дремали, словно спящие чудовища, пока я снова не желал, чтобы они проходили.

Безопасность была сама по себе колдовством, и чем бы Индиго ни околдовала меня теперь, за это я полюбил её.

С тех пор я узнал, что наш брак – не более чем колдовство, усиленное ежедневными ритуалами. Колдовству требовались приношения – мирские размышления, накопленные и изученные, повторение мелких неприятностей, знание о том, какой именно кофе любит твоя супруга. Брак требует всё твоё время до последних крупиц, которые ты приберегал для себя. Брак требует крови, ибо он говорит: «Вот что заключено во мне, и я плачу тебе оброк».

Брак не может держаться на одних лишь откровенных ночах.

После свадьбы мы с Индиго переехали в её дом из стекла, расположенный на участке пляжа вдоль тихоокеанского северо-запада. Несколько акров земли в окружении красных кедров и тсуг[4], раскидистых сосен и ситхинских елей, которые, казалось, с каждым днём всё ближе подбирались к океану. Несмотря на огромные размеры дома, нигде не было уединения. Лишь две комнаты запирались. Первая – наша спальня. Вторая – кабинет, который Индиго подарила мне в единоличное пользование. Их соединял коридор, который Индиго называла Галереей Чудовищ. Вдоль стен стояли бронзовые фигуры кроликов, ориксов, сфинксов, виверн, крокодилов и оленей. Я всегда проходил по этому коридору быстрее. Казалось, что от металла исходил странный запах крови.

Из гостиной я наблюдал, как Индиго двигалась по прозрачным костям нашего дома. Я знал её тающую походку, то, как она садилась в кресла и сразу же по-детски поджимала под себя ноги. Знал, как она держит ручку, каким образом расставляет тарелки и как зажигает свечи, чиркая спичкой о зубы. Наш прозрачный дом был компромиссом: я мог видеть её всю, но никогда её всю так и не познать.

Поначалу этот компромисс показался лёгким. Вскоре после нашей свадьбы я ушёл с исторического факультета и стал своего рода странствующим учёным. Публиковал статьи, иногда читал лекции, но в течение дня моей основной работой – если кто-то может назвать такой досуг работой – была роль консультанта по разработке концепций для новых и существующих объектов собственности семьи Кастеньяда.

А по ночам нас ждало бессчётное число игр. Иногда она была Тесеем, сбегающим из лабиринта, а я – свирепым Минотавром, пытающимся запустить в неё свои клыки. Иногда я был Эндимионом, а она – Селеной, богиней луны, облачённой в серебро, которая забиралась ко мне на колени и помещала меня внутрь себя.

Как-то ночью Индиго лежала в постели рядом со мной. Я поднял её руку, изучая едва заметный полумесяц шрама на её ладони. Мои пальцы заскользили выше по её руке к ложбинке между ключицами, к изгибу щеки.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Запоминаю тебя.

Она улыбнулась.

– Зачем?

«На случай если ты вдруг исчезнешь», – хотел сказать я. Но не посмел. Когда я снова поднял взгляд на Индиго, её глаза были нежными и влажными, и в тот единственный миг я познал само строение её души.

– Если бы только я завоевал твою руку, как в сказках, – проговорил я. – Я бы принёс тебе перо жар-птицы. Поместил бы океан в скорлупу ореха. Или нашёл тебе хрустальные туфельки Золушки.

Индиго рассмеялась.

– И что мне делать с хрустальными туфельками?

– Танцевать в них, конечно же.

Иногда сказки – несколько больше, чем просто литания, описывающая акты преданности. Сёстры ткут рубахи из жалящей крапивы для своих братьев, превращённых в лебедей. Жёны снашивают железные башмаки. Принцы забираются на горы из стекла. Я полагал, что это – вопрос воли. Что ты совершишь ради того, чтобы быть счастливым? Чтобы быть любимым?

Наша первая годовщина совпала с открытием нового дома в окрестностях Вистманс-Вуда в Девоне, в Англии. Под люстрой из оленьих рогов, перед небольшой, украшенной блеском драгоценностей толпой я преподнёс своей супруге пару выдутых вручную стеклянных туфелек, созданных мастером, которого я нашёл в городе Накано. К смеху и восторгу толпы, Индиго настояла на том, чтобы надеть их. Никогда не забуду, как она сияла – платье цвета синяков, аметистовое ожерелье на шее. Когда музыканты в своих лисьих масках заиграли первый медленный вальс, мы танцевали на площадке, декорированной как большое золочёное гнездо.

Улыбка Индиго не меркла ни на миг. Её самообладание ни разу не дало трещину. Она кивнула толпе, и гости хлынули с границ бального зала, чтобы присоединиться к нам. После первого танца я повёл её к одному из золотых столов, стоявших вокруг.

И лишь когда она села и подол её платья приподнялся, я заметил кровь, окрасившую её хрустальные туфельки. На боку была тонкая трещина.

Осторожно Индиго сняла туфельки. Два пальчика стали синими. Позже мы узнали, что кости на них были сломаны. Позже я ласкал её ступни, говорил ей слова любви и настаивал, чтобы пронести её на руках по лестнице и через весь дом.

Отвергнутые сводные сёстры из «Золушки» всегда казались мне более притягательными, чем сама героиня, и теперь я знал почему. Когда туфелька не подходила, они обрубали себе пальцы, срезали пятки, втискивали свои ступни в хрусталь и опускали юбки, чтобы скрыть боль. Возможно, в итоге принц сделал неверный выбор. Такую преданность тяжело сыскать.

«Взгляни, я вырежу себя, как нужно, чтобы вписаться в твою жизнь. Кто сделает больше?»

В посиневших пальцах Индиго и раненой коже я различал любовное послание. Да, отвратительное, но к чему бы всё ни пришло в итоге – неизменно правдивое.

Я пытался не любопытствовать о прошлом моей супруги, хотя иногда, казалось, различал его черты в её молчании. Смотрел, как она останавливается перед фотографиями, спрятанными в дальнем углу кабинета, куда она редко входила. На фото был дом из её детства, Domus Somnia. Дом Грёз. Обширная усадьба на острове недалеко от побережья Вашингтона. Сейчас там жила её тётушка – женщина, с которой Индиго общалась через целую сеть смотрителей, ассистентов и помощников, не более того.

Я не спрашивал ни о причинах их отчуждённости, ни о Доме Грёз. Чувствовал, что эту границу не стоит пересекать. Кроме того, я знал, куда вели такие истории. Всегда находились несчастные юноша или девушка с молочной кожей, дававшие обещания, которые не смогут исполнить, и приглашающие боль в то единственное счастье, которое им довелось познать.

Кто-то может сказать: какая неблагодарность, какая глупость. Но они нас не знают. Не знают ни форму наших сердец, ни холодные руки, которые их слепили.

Это мы привыкли засыпать у очага, подчиняться воле острозубых сводных сестёр и братьев, стоять в лесу в одиночку, когда в нашем распоряжении лишь след из хлебных крошек, ведущий к дому. Боль нам жизненно необходима. Она пронзает саму ткань нашей жизни, в которой радость, и комфорт, и тепло другие сделали чуждыми и далёкими. Боль обращается к нам голосом, несущим в себе священную уверенность гимнов:

«Я знаю точно, что тебе нужно, и дарую тебе это».

Глава четвёртая

Жених

К концу третьего года нашего брака я понял, что секрет вечной любви – это страх. Страх удерживал и привязывал любовь. Без ужаса, который возникал при одной мысли о жизни без любимого человека, не было необходимости любить его.

Я пытался любить Индиго так, как ей было угодно.

Научился не задавать вопросов, когда в её остекленевших глазах отражалась затравленность, если она думала, что я не вижу. Однажды она отправилась в кино без объяснения причин. Фильм казался невинным – история двух сестёр, хотя сейчас я уже не вспомню деталей. А в другой раз я обнаружил, что она всхлипывает в саду над мёртвой птицей. Я сказал, что поеду в город и куплю ей пару птиц, если это её так расстроило. Она лишь уставилась на меня в замешательстве.

Однажды я набрёл на осколок тайны Индиго. Это оказалась прядь волос, изогнутая, как манящий палец в Галерее Чудовищ. Волосы застряли под лапой гранитного сфинкса у входа в спальню.

Сначала я просто смотрел на переплетённый локон. Сколько раз я касался когтей этого сфинкса по пути в спальню. На этот раз я провёл ладонью по желобку в районе запястья, и его лапа отъехала в сторону, открыв небольшую выемку, где и лежала свёрнутая прядь. Волосы были на ощупь прохладными, почти такими же тёмными, как у Индиго, блестящими, как шёлк. На конце косы болталась пара зубов, на одном из которых была выгравирована буква «Л».

– Что ты делаешь?

Я быстро сунул прядь обратно в выемку, но слишком поздно. Индиго стояла на другом конце коридора. От дождя её волосы слиплись. В воздухе разливался запах металла и озона, и на миг я подумал, что гроза, бушевавшая за окном, проследовала за ней в дом.

– Они торчали, – ответил я. – Я подумал…

– Ты совал нос не в своё дело, – сказала Индиго, и её голос был холодным от ярости. – Ты же знаешь, тебе нельзя.

– Это вышло случайно, Индиго, – возразил я, сделав к ней шаг. Она дрожала, и я надеялся, что это от холода. – Давай забудем об этом. Это было ошибкой.

– Я тебе не верю, – сказала она. – Я же велела тебе не лезть не в своё дело.

– Я – всего лишь человек, Индиго, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал беспечно. – Только не говори, что бросишь меня из-за преступления смертных случайностей.

На этих словах она замерла. В тот миг я не узнавал её – то, как белки её глаз почти сверкали, как напряжена была её челюсть.

– Я боюсь тебя, – тихо проговорила она. – Ты ужасаешь меня, и потому я знаю, что люблю тебя… но ты меня совсем не боишься, не так ли?

Не проронив больше ни слова, она оставила меня в Галерее Чудовищ. И я не пошёл за ней. Сказал себе, что она слишком остро реагирует, а собственное чувство вины лишь укрепило меня в этой мысли.

В тот день я занимался своими делами, выкинул из головы браслет из волос и зуб с резьбой, хотя не мог перестать думать о восхитительной температуре волос, лишь на несколько градусов прохладнее волос самой Индиго. Я избегал Галереи Чудовищ, даже когда мой собственный зуб – такой же клык, как тот, на котором была вырезана буква «Л», – начал болеть.

К вечеру моя гордость дала слабину. Я вошёл в столовую, готовый принести извинения. Индиго там не оказалось, а стол был накрыт на одного. Той ночью она не пришла в нашу спальню. С ней это было впервые, и я убеждал себя, что гнев пройдёт.

На следующий день было так же.

И на следующий.

И на следующий.

Я начал считать одежду в её шкафу каждое утро и вечер, пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь признак присутствия моей супруги, надеясь, что она входила в нашу комнату, а я просто не знал. Часами я бродил по дому. По ночам я ходил по садам. Расспрашивал персонал, хотя они отказывались отвечать на мои вопросы.

Я оставил нашу кровать и теперь спал в гостиной. Через день я стащил подушки и одеяла в коридор перед входной дверью, намереваясь поймать её. На восьмой день её отсутствия мне начали сниться сны.

Мне снился острый запах кедра, занозы под ногтями, и кулаки были все в крови от того, что я всё стучал и стучал в дверь, которую никто не открывал. Я знал, что мой брат на другой стороне. Может быть, и Индиго была там же, или мне снова был вынесен приговор за желания.

«Вы забыли меня! – кричал я им. – Бросили меня».

Этот страх преследовал меня всю жизнь. Родители, которые и так уже были в возрасте, когда я родился, умерли, когда я ещё учился в университете. В то время я чувствовал благодарность за их уход. Не потому, что меня не опечалила потеря, а потому что теперь я был уверен – больше меня некому бросать.

На десятый день её отсутствия я проснулся от кошмара и обнаружил, что она стоит у изножья, у смятых простыней. Я стащил их в кучу в конце коридора и ждал там.

Как только я увидел Индиго, рёбра прошило ужасающее чувство облегчения.

– Ну? – спросила она.

– Я боюсь тебя, – хрипло проговорил я.

Она улыбнулась.

После этого меж нами что-то изменилось.

Я чувствовал, что в последующие месяцы её тайны обрели невероятную силу притяжения, затягивая её в иное пространство. Целыми часами она в одиночестве бродила по берегу, сидела в нашем саду среди болиголовов, паслёнов и других ядовитых цветов, вглядывалась в разные книги, не переворачивая страниц. Иногда она вздёргивала подбородок с настороженным взглядом, словно кто-то звал её по имени. Я вспоминал истории о жёнах-селки. В конце концов море всегда призывало их обратно.

Я наблюдал за ней каждый день, выискивая знаки, что наше время вместе подходило к концу, и начал замечать мелочи: то, как быстро она проходила по Галерее Чудовищ; как гладила маленький полумесяц шрама на своей ладони, переодеваясь ко сну; как ела со скоростью дикого животного, не знающего, когда в следующий раз удастся найти пищу.

Мы играли в наши игры от отчаяния. Лишь под покровами мифа мы могли разговаривать друг с другом. Только в одолженном свете сказки я мог смотреть на Индиго сколько пожелаю.

И в последнее время я начал ненавидеть наши игры.

Моя супруга по-прежнему любила меня. Я видел это в её глазах, в том, как её пальцы задерживались на моём лице, как она прикладывала мою ладонь к своему горлу и держала меня за руку в темноте, когда я просыпался от кошмара. Но спустя три года любви было недостаточно, чтобы удержать её рядом со мной.

Одним весенним утром зазвонил телефон. Тогда я ещё не знал, но именно в тот миг всё изменилось. Я сверял планы по новому проекту, а Индиго читала письма от своих благотворительных организаций. Нам редко звонили по городскому, и Индиго выглядела удивлённой.

– Да? – Она держала трубку на расстоянии. Губы сжались в тонкую линию. Ручка выпала из пальцев. Я смотрел, как она захлопнула ставни внутри себя даже прежде, чем подняла взгляд и посмотрела на меня. – Конечно, – ответила она человеку на другом конце провода.

Индиго повесила трубку.

Я ждал.

– Тати, моя тётушка, умирает, – сказала она. – Ей нужно нас увидеть. Не знаю, сколько ей осталось.

– Когда мы уезжаем?

Индиго выглянула в окно, посмотрела на море. А когда заговорила, у меня возникло ощущение, что она обращалась к кому-то, кого в комнате не было.

– Мы уезжаем в Дом Грёз завтра.

Глава пятая

Жених

Сны всегда казались мне, как учёному, разочаровывающими, если даже не ленивыми, мотивами. Это могли быть знамения или пророчества, послания или таинства. Сны могли проходить сквозь врата из рога и быть правдивы или проскальзывать сквозь врата из слоновой кости и говорить ложь. В самой своей сути грёза – это дверь.

Иногда за этой дверью нет ничего, кроме лиц незнакомцев. Иногда за дверью оказывается целый ряд обид и унижений, сорванных и сохранённых, как фрукты вне сезона. А иногда дверь – лишь часть тебя самого, которую изгнали, отсекли по причинам, что тебя заставили забыть, и лишь в снах она смеет проявить себя.

В ту ночь прежде, чем мы отправились в Дом Грёз, ко мне приходил мой брат.

Прежде он никогда не являлся мне ни во снах, ни в кошмарах. Он существовал лишь в сумерках на границе пробуждения, когда я размышлял о невозможном и откладывал его прежде, чем это увидит солнце.

В сне брат был повёрнут ко мне спиной и полз к большому шкафу из кедра в коридоре моих родителей. Брат, которому скоро исполнится шесть, забирается внутрь. Я кричу ему. Вижу, как его розовые пальчики скрываются во мраке. Вспоминаю о куртках в шкафу, о шерстяном отцовском пальто, которое я как-то носил по всему дому, трубя в рукав, словно я – слон. В тот миг я слышу смех моего брата.

Маленькая пухлая ручка тянется из темноты шкафа. Я иду к нему, намереваясь коснуться его, когда вдруг улавливаю лёгкий аромат яблок. Индиго тоже здесь. Она проползает мимо меня, сбросив каблуки; её бронзовая рука сжимает ладонь моего брата, и тот затягивает её в шкаф.

– Подождите! – кричу я им.

Но Индиго уже вне досягаемости. Я – лишь отметка на пути, тот, кого оставили позади засвидетельствовать происходящее. Возможно, я – дверь.

Возможно я – грёза.

Я долго изучал фотографию Дома Грёз – так часто, что узнал его сразу же. Но я недооценил тот факт, как именно Дом Грёз обрёл своё название. Я думал, дело было в претенциозности, с которой богатеи планировали строительство своей усадьбы на вашингтонском острове ещё в 1901 году. Но Domus Somnia прекрасно сочетался с названием.

Дом представлял собой архитектурную жемчужину в четыре этажа, сложенных из алого кирпича. Его крутые остроконечные крыши поддерживали фигуры хмурых сатиров и кариатид с тонкими талиями. Снаружи он был украшен огромными витражными эркерами. У входа были посажены розовые кусты, казавшиеся неправильными, слишком яркими – словно помада на губах трупа. Мой взгляд остановился на тонкой башенке, на окне странной формы.

Это был глаз.

Голубой, немигающий, с идеальной золотой окружностью зрачка.

На фотографии Индиго Дом Грёз казался ностальгическим в своей красоте, величественным померкшим артефактом мёртвой эпохи. Наяву Дом Грёз казался живым. Проплывающие облака создавали иллюзию, словно кирпичная кладка раздувалась и опадала. Дышала.

Я уставился на дверь из кованого железа. Со скрипом она открылась, и этот звук отозвался внутри меня болью. Я увидел пару маленьких бледных ступней, переползающих через укрытый тенями порог. Впервые за много лет мой разум пытал меня знакомыми образами – перепачканными в варенье пальцами, срывающимся смехом, букетом одуванчиков на желание.

«У тебя никогда не было брата», – сказали мне родители.

Но я вдруг понял – он был здесь. Мой брат был здесь, и если я войду в Дом, то найду его…

В машине ладонь Индиго накрыла мою. Касание её кожи вернуло меня к себе. Я сморгнул. Тени вокруг Дома рассеялись, как звуки смеха.

Это был первый раз, когда Дом шептал мне. И не последний.

– Когда я была здесь в последний раз, Тати сказала мне, что рада быть слепой, потому что ей больше не придётся видеть меня, – сказала Индиго, глядя за окно.

Это было большее, что она произнесла с того звонка. Когда Индиго пребывала в одном из своих настроений, она была словно соткана из дыма, который я никак не мог удержать. Неделю назад я, возможно, упивался бы этой крупицей её прошлого. Сегодня предложение словно расставило ловушку.

– Мне очень жаль, – ответил я.

Индиго куталась в свою любимую соболиную шубу. Тёмные штаны, тяжёлые сапоги, кремовая блузка с высоким воротом, красные перчатки и норковая шапка, надвинутая на уши. На ком-то другом это смотрелось бы обычным, хоть и элегантным, зимним нарядом. Но на Индиго каждый кусок ткани был словно намеренно выставленным барьером, отделявшим её от остального мира.

– Не стоит, – отозвалась она с ничего не выражающим лицом. – Она любила меня. Всё ещё любит. – Индиго снова посмотрела на дверь из кованого железа, которая теперь была наполовину открыта, и стала свидетелем едва слышимого разговора – шофёр возвестил о нашем прибытии. – Она едва ли меня узнает.

Она. Ипполита Максвелл-Кастеньяда.

Если тщательно искать – а я искал, – можно найти фотографии Ипполиты и Индиго с различных мероприятий, когда Ипполита ещё была согласна быть лицом гостиничной империи Максвелл-Кастеньяда. И на каждой из этих фотографий она отворачивала Индиго от камеры. Во взгляде Ипполиты ярость, почти боль. У неё – по крайней мере, были – широко расставленные выразительные глаза мученицы, а Индиго всегда была лишь обрывком пурпурной тафты и голубых оборок, ребёнком, полускрытым в тени.

Я поднял взгляд, заслышав звук шагов по шелестящему гравию. Шофёр открыл перед нами дверь. Моё дыхание вырывалось облачками пара. Примерно в сотне футов от нас я увидел пожилую женщину, чья кожа была почти такой же белой, как её волосы – она спускалась по ступенькам крыльца и остановилась в тот же миг, когда увидела Индиго.

– Это ты, – проговорила женщина.

Поначалу я решил, что это – Ипполита, но нет, невозможно. Ипполита, кажется, ослепла – хотя я не знал об этом, пока Индиго не сказала. К тому же чёрное платье и собранные в пучок волосы женщины были слишком аккуратными, позволяя предположить, что это – форма. Её голос был полон воспоминаний. Я сжал затянутую в перчатку руку Индиго; моя супруга вздрогнула и замерла. Ей было страшно, хотя я не мог понять почему.

– Не верю, что это ты! – воскликнула женщина, распахнув объятия. – Индиго, сколько же времени уже прошло? Десять лет?

– Одиннадцать, – отозвалась Индиго, и в её голосе были нотки тепла. Она наклонилась, позволяя, чтобы её обняли, а когда отстранилась – в глазах женщины были слёзы.

– Посмотри на меня, – проговорила женщина, смахивая слезинки. – Стала старая и сентиментальная, – сложив руки, она кивнула мне. – Я – миссис Реванд, экономка. Я знала её задолго до того, как она превратилась в эту отчаянно элегантную женщину. – Миссис Реванд отступила, любуясь Индиго. – Ты очень на неё похожа, знаешь. На мать.

– Невозможно, – запротестовала Индиго, – но спасибо.

– И ты вышла замуж! – воскликнула миссис Реванд и подмигнула. – Он почти так же красив, как ты.

– Почти, – отозвался я со снисходительной скучающей улыбкой, тогда как мои мысли уже крались вверх по ступеням Дома.

Индиго всегда относилась к своему прошлому так, словно оно было мертво. И потому я планировал подойти к этому визиту как к вскрытию. Мне хотелось увидеть обыденные вещи – фрагменты домашнего задания, оставленные в ящиках, альбом с её подростковыми записями. Она дала мне так мало знаний о себе, что даже мысль о том, как она выписывала буквы, искушала святотатством.

– С тех пор, как ты была здесь в последний раз, Дом претерпел некоторые изменения, – проговорила миссис Реванд. Теплота выражения её лица охладела. – Разумеется, мы исполнили твои желания и желания твоей тёти относительно присутствия в поместье обслуживающего персонала. И всё же не могу не задаться вопросом – почему нельзя провести необходимые ремонтные работы? Например, крыша сильно повреждена влагой. Трубы следует заменить, и…

Пока миссис Реванд бубнила о необходимости обслуживания здания, я изучал фасад. Высоко надо мной нависала башенка, окно в форме глаза и стоявшая у стекла фигура в белом. Я сморгнул, а когда посмотрел ещё раз – фигура исчезла.

– Простите. – Миссис Реванд покачала головой. – Я веду себя непростительно грубо. Без сомнений, вы хотите повидаться с тётушкой, но она… боюсь, утром у неё был ещё один приступ. Нам пришлось дать ей снотворное. Нет смысла ждать, моя дорогая. Я бы вернулась завтра.

Индиго нахмурилась, коснулась моей руки.

– Ты позволишь нам минутку наедине? Может, тебе лучше вернуться в машину.

Я попрощался с миссис Реванд. Единственное, что я успел уловить, удаляясь за пределы слышимости, был дымчатый голос Индиго:

– Что она говорила обо мне?

Машина была припаркована всё там же, перед домом. На некотором расстоянии под клёном наш водитель – молодой темнокожий мужчина с материка – курил сигарету. Я потянулся было к дверце, когда от земли раздалось тихое чириканье.

Ступив на газон, я пошёл на звук, заприметив что-то маленькое и тёмное, подёргивающееся в траве. Птичка с тёмно-синим брюшком, зелёными крыльями с золотой каймой и блестящей переливающейся головкой. Скворец дёрнулся – одно крыло неподвижно замерло, другое было вывернуто под неестественным углом. Я наклонился, чтобы поднять его, и заметил крохотные точки, сновавшие по его оперению…

Муравьи. Десятки муравьёв. Они копошились у птицы в глазах, поднимали его сломанные когти, проползали в просветы его крыла.

Скворца пожирали заживо, и всё же он пел.

– Ну что за трата времени, – проговорила Индиго, пригнулась, садясь в машину, и хлопнула дверцей.

Шофёр открыл дверь с моей стороны.

– Сэр?

Погребальная песнь скворца преследовала меня. Я поймал себя на мысли о знамениях и кедровом дереве, медленных поворотах странных лиц и звуке закрывающейся дверцы. Индиго свернулась рядом со мной на заднем сиденье. Я пытался ощутить её тепло, но мог думать только о тех муравьях, о тысяче их влажных ртов, открывающихся и закрывающихся.

Полных зубов.

Когда мы прибыли в отель Кастеньяда, уже полностью стемнело. Поездка на автомобиле и последующая, на пароме до материка, нас утомила. Пока швейцар складывал наши сумки, а ночной портье с энтузиазмом приветствовал Индиго – и гораздо с меньшим энтузиазмом меня, – я узнал свой след на здании отеля.

За последние несколько лет я создал концепции и воплотил в жизнь более полудюжины произведений, посвящённых моей супруге. И здесь я заново обнаружил любовное послание в лазурите и бронзе плитки лобби, в перламутровых столиках, и жемчужных люстрах, и подоконниках из устричных ракушек.

– Мелюзина, – проговорил я.

Я рассказал Индиго историю Мелюзины, ещё когда ухаживал за ней. Мы сидели в ванной в её парижском пентхаусе, слегка пьяные, одурманенные после целого дня в постели.

– Расскажи мне историю, – начала она, забравшись ко мне на колени.

Я уловил, как в её глазах разгорается голодный блеск. Схватил её за талию, удерживая. Она извивалась, словно в ловушке.

Это было частью нашей игры.

– Когда-то давным-давно, – начал я, – жил мужчина, женившийся на духе вод по имени Мелюзина. Вот только он не знал, кто она. Прежде чем они поженились, Мелюзина заставила его пообещать, что один день в неделю он позволит ей купаться в одиночестве и не станет её тревожить.

– Он сдержал обещание?

– Он был слаб, – сказал я, проводя большим пальцем по её полной нижней губе. – Конечно же, не сдержал.

Ей понравилось, как я это сказал, и она наградила меня поцелуем. – Однажды любопытство взяло верх над мужем, и он проследил за супругой через щель в двери. И тогда осознал, что его жена – не вполне смертная. Ниже талии… – здесь я сделал паузу, чтобы продемонстрировать, и Индиго вздохнула, когда я приласкал её, – она была змеёй.

Индиго схватила меня за плечи.

– И что тогда?

– Тогда Мелюзина оставила его и вернулась в море.

– Бедная Мелюзина, – проговорила Индиго, чуть сдвинувшись, чтобы впустить меня. – Сразу видно, она его действительно любила.

– Вот как?

К тому моменту я был слишком отвлечён её пальцами в моих волосах, жаром её бёдер. И всё же я никогда не сумел забыть, что она сказала мне, когда приблизила губы к самому моему уху.

– Она сохранила ему жизнь, а ведь могла поступить куда хуже.

И сейчас голос Индиго достиг меня из воспоминаний. Её губы изогнулись в нежной усталой улыбке. Огни люстр бросали на её волосы рубиновые отблески.

– Помнишь, как ты рассказал мне эту историю?

Разве я мог забыть?

– Может быть, снова расскажешь этой ночью? – предложила Индиго, и в тот же миг по лобби разнёсся голос:

– Лазурь!

Всякая мягкость покинула взгляд Индиго: это имя, Лазурь, заставило его покрыться льдом. Молодая темнокожая женщина помахала рукой и направилась к нам через лобби. У неё были большие тёмные глаза, а волосы колыхались золотым ореолом, как венец святой.

– Лазурь! – повторила она.

Это имя. Лазурь. «Л». Как буква, вырезанная на зубе, прицепленном к браслету из волос. Я смотрел, как это имя скалится, сворачивается вокруг моей жены.

– Вы ошиблись, – сказала Индиго. – Мы вообще знакомы?

– Мы вместе учились в старшей школе! Это же у вас, ребята, была та безумная выпускная вечеринка? – Женщина замолчала. Нахмурилась. – О, господи, прошу прощения. Вы – не Лазурь… Индиго?

В том, как она произнесла это имя, сквозило отвращение. Губы женщины исказились, и я невольно задался вопросом, что за воспоминание она держала за зубами.

Улыбка Индиго сделалась хрупкой.

– Она самая.

Моя супруга жестом обвела отель. Это был знак: «Вы – в моём царстве».

Вторая женщина сумела рассмеяться.

– Господи, столько лет прошло! Я навещаю свою семью, не видела их много лет. Как вы? Вы с Лазурью ещё общаетесь?

– Нет, – ответила Индиго. – Уже много лет. Она покинула остров.

За доли мгновения Индиго вернула себе льдистую царственную ауру, словно она была создана из самоцветов, и даже тень её была слишком драгоценной, чтобы наступить на неё.

Вторая женщина почувствовала это, как запах.

– Конечно, – сказала она так же прохладно. – Очень жаль. Кажется, вы обе всегда были так близки.

– Жизнь редко когда идёт по плану, – ответила Индиго. – Надеюсь, вам понравится в отеле.

– Спасибо, – проговорила женщина, коротко кивнула мне и развернулась.

У меня начала болеть голова. Когда мы остались одни в номере, я даже не помнил, как мы сюда дошли. Во рту стоял привкус соли.

Я не мог перестать думать о боли, отразившейся на лице Индиго. Все эти годы она несла в себе потаённую рану. Я знал, что эта рана есть, хотя жена запретила мне задавать вопросы. И всё это время между нами ширилась бездна. Теперь я знал её имя.

– Кто такая Лазурь?

Индиго напряглась. Я больше ни разу не нарушал её правила, но не мог проигнорировать это. Не теперь, когда это смело было брошено мне в лицо. Индиго села у изножья кровати, впившись пальцами в своды покрасневших ступней.

– Она была моей лучшей подругой, – ответила моя супруга, не глядя на меня, не повторяя имя. – Мы поссорились. Она сбежала после выпускного. – Индиго осторожно вздохнула, словно воздух был растревожен её признанием. – Когда мы росли, она была мне как сестра. Говорить о ней тяжело.

Много месяцев мне снилась вырезанная «Л» и холод переплетённых в косу тёмных волос. Я говорил себе сотни разных вещей… странный сувенир от потерянного возлюбленного, колдовской оберег от злых сил, амулет на память о матери. Но «Л» означало «Лазурь».

Индиго скрылась в ванной, а когда вернулась, была облачена в длинную белую ночную сорочку, которой я прежде у неё не видел. Это напомнило мне о фигуре в окне.

– Идёшь спать?

– Скоро.

Набрав ванну, я уставился на воду. Задумался о супруге Мелюзины, нарушившем своё обещание. Фольклор относил Мелюзину к русалкам, но никогда не пояснял, что конкретно увидел её муж. Я задумался, представив тот миг, когда он увидел мускулистый изгиб её хвоста, чешую, алую, словно кровь, то, как она, должно быть, стиснула свою потусторонность, чтобы уместиться в глупой ванне с водой. И когда он нарушил своё обещание, он увидел русалку, деву или чудовище?

И если я нарушу обещание, данное Индиго, что увижу я?

Глава шестая

Жених

На следующее утро синяя горечь имени Лазури осталась на моих губах, свернувшись кольцами.

– Ты проснулся.

Индиго села в кровати, глядя на меня.

– Не хотелось бы, – ответил я.

Я повернулся на том месте, где стоял, опираясь на большие окна, выходившие на сморщенное ветром море. Мне никогда не нравилось плавать в открытых водах. Я ненавидел холодную пустоту океана, тревожную невесомость конечностей. Глаза Индиго были холодными и бездонными, и я поймал себя на том же ощущении: галечное дно уходит у меня из-под ног.

– Плохие сны? – спросила она.

– Я всё думаю о Лазури.

Индиго поднялась с кровати, нагая, потянулась за халатом, висевшим на выложенной лазурной и бронзовой плиткой стене.

– Вполне ожидаемо, – легко согласилась она. – Это имя ты услышал последним перед тем, как уснуть.

– Индиго…

– Мне нужно подготовиться, – сказала она, завязывая пояс халата. – Тати будет ждать нас. Надеюсь, на этот раз она будет в ясном сознании.

Тати. Я и забыл, что сегодня она наконец примет нас.

Если Индиго и Лазурь были подругами детства, значит, Тати знала и её тоже. Индиго и Лазурь. Оба этих имени вызывали в воображении синеву – море и небеса, багровые синяки, газовое пламя и богатые ткани. Эти оттенки были так близки, что их в самом деле можно было счесть сестринскими.

Когда Индиго вышла из душа, она выглядела беспечной. Остановилась перед моим креслом у окна. Капли брызнули мне на штаны, когда она наклонилась ко мне и обхватила моё лицо ладонями, целуя. Потом, отстранившись, прижалась лбом к моему, и я видел только её губы, когда она заговорила.

– Это место ядовито для самой моей души. Прости за то, как сильно оно изменило меня. Но скоро мы отправимся домой, – шептала она. – Просто знай, неважно, какая я, я не забыла, что ты – всё, что у меня есть в этом мире.

Когда она отстранилась, лучи солнца пробились сквозь облака за мной, отбрасывая радугу на её обнажённую кожу. Вычищенная, нагая, Индиго казалась не вполне человеком, и это напомнило мне об обещании, которое она взяла с меня.

«Не смотри. Не спрашивай. Не суй свой нос».

Я давно представлял себе, что моя супруга проклята и что моё молчание однажды может разрушить проклятие. Но сегодня, когда свет сделал её прекрасной и чуждой, внутри родилась мысль, и мой взор сделался сапфировым, лазурным. И с языка слетел вопрос, подсвеченный синим:

«А что, если нарушение обещания как раз и разрушит проклятие?»

Эта мысль была святотатственной, и всё же на вкус как снег и редкий сахар. Мой рот наполнился слюной.

– Люблю тебя, – сказала Индиго, и внутри что-то сжалось от стыда.

Что, если это было каким-то испытанием? Если я удержусь от соблазна любопытства, тогда, возможно, она больше не будет чувствовать себя такой затравленной, а отчуждение меж нами исчезнет.

Я потянулся и взял её за руку, поцеловал её запястье, карту вен и кожу, словно сбрызнутую росой.

– И я тоже люблю тебя.

Плечи Индиго расслабились, хотя она и не улыбнулась. А когда она коснулась моей щеки, её руки были ледяными, а ногти – острыми.

– Не дай мне повода усомниться в этом.

Я бы не назвал Дом Грёз домом для жизни.

В нём было нечто неуловимое, что-то такое в самой структуре его теней, словно он не всегда находился в едином пространстве. Словно, если прибыть без предупреждения, дома здесь не окажется вовсе. В этом смысле имя было дано ему очень удачно, хотя я не был уверен, связано ли происхождение названия с обычными сновидениями или с кошмарами… или с чем-то совсем иным. Например, с самой сутью сказок.

Я потерял счёт известным мне историям о гламоре фейри. В некоторых сказаниях Дивный Народ мог превратить горсть листьев в монеты. Их жилища при одном освещении могли показаться богато обставленными, а при другом оказаться не более чем кучей веток и мокрой соломы. Гламор был ложью, и потому опасен.

В тот миг, когда мы с Индиго вышли из её машины на усыпанную гравием дорожку, я ощутил, как Дом изучает меня.

«Я вижу то, что ты узреть не можешь», – шептал он.

Я постарался сосредоточиться на Индиго. Но близость к Дому словно вытащила на поверхность сверхъестественную, звериную часть её сущности. Когда она улыбалась, её зубы казались острее.

– Должна предупредить тебя насчёт Тати, – проговорила Индиго. – Она теперь не вполне присутствует в настоящем. Это после травмы несколько лет назад.

Я коротко глянул на башню. Вспомнил бледную фигуру перед стеклом.

– А кто-то ещё здесь есть, кроме миссис Реванд?

Индиго резко посмотрела на меня.

– Нет. А что такое?

Машина остановилась, и я указал на башенку с необычным окном.

– Мне показалось, вчера я там кого-то увидел.

Индиго проследила за моим жестом и поджала губы.

– Никто не пользуется той комнатой, – ответила она. – Уже нет.

Я должен был понимать, что случится, когда мы пересечём порог Дома Грёз. Я ведь знал сказки. Понимал структуру чар.

Но я позабыл, что некоторые места могут быть настолько древними, что уже становятся живыми. Настолько живыми, что они не просто испытывают голод; они учатся охотиться. Если вы следуете за белым оленем в заколдованную лощину, или отпираете золотую дверь в заброшенной аллее, или обнаруживаете, что поверхность зеркала под вашими пальцами становится жидкой, – это никогда не происходит случайно. Происходит так потому, что нечто нуждается в вас. Нечто уже разложило осенние листья в определённом порядке, выманило дым из трубы, прорезало свет сквозь ветви так, что всё это нашёптывает приглашение.

Моя осторожность испарилась, как только мы вошли. Напротив, я был благодарен миссис Реванд и Индиго за то, что они говорили совсем тихо и я мог изучить это место, вылепившее мою невесту. Я словно держал в ладонях таинство.

Внутреннее убранство было прекрасным. Полы из полированной каштановой доски, вырезанные в виде сцепленных звёзд. Богатый выцветший синий ковёр, тянувшийся от самого входа к гостиной, обставленной резной венецианской мебелью и бронзовыми статуями отдыхающих богинь. В центре высокого посеребрённого потолка висела люстра. Узкие высокие окна с кремовыми занавесями, подвязанными золотым шнуром, намекали на воду за ними.

Я пытался представить себе, как Индиго росла здесь – юная, слишком худощавая. Пытался представить, как она шлёпает босыми ногами по ковру, забежав в дом после купания, оставляя на дорогих шёлковых диванах лужицы воды. Пытался представить её, склонившуюся, мягкую, на эбеновых ступенях с книгой на бронзовых коленях.

Пытался – и не мог. Не осталось ни намёка на девочку, которой когда-то была Индиго. С тем же успехом она могла быть соткана из пылинок и теней, а обугленные чёрные глаза получили свой цвет от каштановых полов.

Я не осознал, что, пока я жадно вглядывался в Дом, Дом жадно вглядывался в меня.

– Он совсем не изменился, – проговорила Индиго.

Миссис Реванд скрылась в коридоре, на верхних ступенях лестницы.

– Пошла сообщить ей, что мы пришли, – сказала Индиго, а когда посмотрела на меня, в её глазах мелькнула тень опасения. – Ты должен знать, что она…

Зазвонил её телефон, и Индиго застонала.

До недавнего времени нас не волновали телефоны. Они были некрасивые и тяжёлые. Адвокаты посоветовали Индиго купить один, учитывая состояние здоровья Ипполиты. Они даже напряглись и послали ей новейшую модель, которую носили с собой все подростки на материке: красную, как насекомое, «Нокиа» с короткой антенной. Индиго сверкнула глазами, глядя на телефон.

– Видимо, придётся ответить, – проговорила она. – Минутку.

Обычно Индиго двигалась грациозно, но сейчас её удаляющаяся походка была почти воинственной. Она словно готовилась к бою.

Миссис Реванд с верхних ступеней подала мне знак, проговорила одними губами:

«Пойдёмте».

Я оглянулся туда, где скрылась Индиго, и сказал себе, что мы просто встретимся там. Когда я поднимался по лестнице, за высокими окнами простиралось море. Вода изгибалась, словно огромный мускулистый хвост в солнечных лучах. Я подумал о Мелюзине, купающейся в темноте, прикованной к своему дикому телу в надежде, что супруг позволит ей уединиться хотя бы на день и, возможно, даже разрушит проклятие.

Если бы только он вспомнил, что смотреть нельзя.

Стены наверху были тусклого цвета красного мяса, а в воздухе витал кислый, затхлый запах нечищеного рта. В настенных бра застыли погасшие лампочки. Это показалось мне странным, но какая разница для слепой?

– Мисс Ипполита? – позвала экономка, постучавшись в бледно-золотую дверь прямо у лестницы.

Изнутри в ответ раздался скрип кровати.

– Он здесь, один, – проговорила миссис Реванд, бросив на меня виноватый взгляд. Слишком поздно я понял, что Индиго это не понравится, но не смог заставить себя развернуться и уйти. – Как вы и просили.

Я зашёл. Окна были закрыты тонкими занавесями, а высокий потолок комнаты был едва подсвечен. На стенах висели странные картины в золочёных рамах – деревья и завитушки, сердца, кресты, чёрно-белые розы. С десяток ваз, полных цветов из неизвестного мне материала, были задвинуты в угол. В центре комнаты располагалась огромная круглая кровать с алыми, как кирпич на фасаде, простынями.

– Ты красивый? – раздался хриплый голос, оборвавшийся резким смехом. – Она всегда коллекционировала изысканные вещи.

Мои глаза всё ещё привыкали к свету, потому Ипполита показалась мне не больше чем маленькой извивающейся фигурой на кровати. Повернув голову, она заговорила с чем-то невидимым рядом:

– Нет, тише-тише, я знаю. Времени совсем мало. – Она принюхалась в моём направлении. – Подойди, подойди. Ближе.

Я подошёл к постели, и Ипполита предстала передо мной.

Она была миниатюрной, лысой, тёмной, как каштан. Ночная рубашка с оборками кукольно-розового цвета обвисла на её теле, словно тряпьё. Тонкую шею и ещё более тонкие запястья украшали плетёные бусы и браслеты. Её лицо не было красивым, но привлекало внимание. Эти широко расставленные глаза мученицы, которые я видел в публикациях, теперь стали молочно-голубыми с крапинками. Рот представлял собой кривую щель в обрамлении морщин. Из-за толстых выпуклых шрамов кожа казалась странно сложенной, а когда она открыла рот, чтобы заговорить, я почувствовал зловоние её дыхания.

Ипполита склонила голову набок.

– Ну и как?

– Простите?

– Ты красивый?

Я задумался над этим – вопрос меня слегка позабавил. Я знал, как смотрели на меня мужчины и женщины, как смотрела на меня Индиго в вечер нашей встречи и в ночь после.

– Да.

Серый язык Ипполиты, словно змея, проскользнул по её губам.

– Говорят, тебе хорошо удаётся находить разные вещи, – проговорила она. – Безделушки, сказки… тайны.

– Стараюсь, – ответил я, полагая, что она имеет в виду мою работу историка.

– Видишь ли, я потеряла тайну… очень скверно с моей стороны – Ипполита покачала головой. – Терять такую тайну мне было нельзя. Может, это и вовсе не тайна, а скорее идея, выросшая в темноте, подпитанная закатами и сумерками. Что думаешь?

Вопрос был адресован не мне, а невидимому нечто рядом с ней. Мне показалось, что Дом играл со мной, и стены изогнулись под углом. И снова я подумал, что Индиго это совсем не понравится, и эта мысль заставила меня распрямиться, посмотреть через плечо на дверь.

Та была закрыта. Я не припоминал, чтобы закрывал её.

– Не думаю, что могу помочь вам, мэм, – ответил я, отступая назад.

Рука Ипполиты метнулась вперёд с необычайной скоростью и схватила меня. Браслет соскользнул с её тонкого запястья, ударившись о мою кожу. Материал казался каким-то неправильным. Тёплым. Слишком мягким. Не похоже на нитки или шёлк. В горле защекотало.

– Ты ошибаешься, красавчик, – сказала она. – Скажи, насколько хорошо ты знаешь свою невесту?

Я облизнул губы, силясь сглотнуть что-то, застрявшее в горле, сдвинуть ближе к зубам. Может, это была шерстинка с шарфа.

– Она любит тебя? – спросила Ипполита, и её молочные глаза нашли мои. – Индиго любит тебя?

– Да, – сумел выговорить я.

Ипполита рассмеялась.

Я больше не мог выносить этого. Потянувшись к губам, я нащупал то, что застряло на языке. А когда вытянул, увидел прядь длинных чёрных волос.

И осознал, что видел их прежде.

Прядь волос, свёрнутых в браслет, и зуб, свисающий на конце, с вырезанной на нём буквой «Л».

Лазурь.

Глава седьмая

Лазурь

Прежде всего вы должны понять, что я любила её.

Я полюбила Индиго с того момента, как только увидела её у Дома Грёз. В руках она держала хрустальную чашу пунша с молоком и кровью; её тень и ритм её шагов призывали магию.

Мы с матерью переехали в городок Хок Харбор две недели назад. Наш дом в штате Орегон был маленьким, красным, окружённый полями подсолнухов. Может, мы бы так там и жили, если бы Юпитер не явился однажды в закусочную, где моя мать работала официанткой по выходным.

Юпитер, похоже, обладал своей собственной магией, потому что хватило одного его взгляда на алый рот моей матери и пустые глаза, как он втиснулся в эти впадины, и всё, что я видела, был только он.

При нашей с Юпитером первой встрече он пытался вручить мне пакет конфет. Я очень хотела конфеты, но не приблизилась к нему. Мне стало отвратительно от того, как его взгляд следил за мной и как он улыбался закрытым ртом. Словно пытался спрятать зубы. Через месяц моя мать вернулась домой, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, и показала тусклый камешек на руке.

Несколько недель мы планировали переезд в тощий квадратный дом Юпитера. Я видела его только на фотографиях. Он скрывался за затопленной дорожкой, а окна выглядывали поверх травы, словно полуприкрытые глаза хищника.

Я не ожидала от этого городка ничего особенного в день, когда Юпитер встречал нас на пароме. В том месте, где я провела раннее детство, тоже не было ничего особенного. Хозяйственный магазин, церковь, белая решётчатая вывеска с объявлением о школьной игре, лодочный причал, верфи.

И потому, когда мы свернули за угол и показался Дом Грёз, я подумала, что он просто нереальный. Втянула воздух, прилипнув к окну машины.

– Это, – проговорил Юпитер, замедляя ход машины, – фамильный дом семьи Кастеньяда. Они его назвали как-то вычурно на латыни. Ну, вы же знаете, какие они, эти богатеи.

Моя мать приоткрыла окно и недобро глянула на дом.

В тот самый миг, когда я увидела Дом, я поняла, что в нём заключена магия. Под дверными половицами дремлют драконы, в саду растут деревья с фруктами, исполняющими желания, а в самой высокой башенке живёт королева, и когда она расчёсывает волосы, на землю осыпаются драгоценности. Впервые я поняла, какой была моя жизнь в сравнении с этим. Грязная дешёвая картонная конструкция рядом с этим чудом, выложенным из алых кирпичей. Если бы я только знала, как всё обернётся, – закрыла бы глаза и никогда больше не посмотрела на Дом. Но я не могла отвести взгляд.

– И всё это для одной семьи? – Моя мать сморщила нос.

– Даже не для семьи, – ответил Юпитер. – Родители напились и разбились на частном самолёте. – Он со смехом покачал головой. – И теперь всё это принадлежит десятилетней девчонке и её полоумной грёбаной тётушке… ой. – Юпитер замолчал, словно только вспомнил, что я ехала на заднем сиденье. – Извини, принцесса.

– Я думаю, он безвкусный, – заявила моя мать, закрывая окно.

Юпитер посмотрел в зеркало заднего вида, встречаясь со мной взглядом.

– А ты что думаешь про дом, принцесса? Девочка, которая там живёт, примерно твоего возраста. Ты только представь, если бы мы жили в этом месте? Можно было бы играть в прятки часами напролёт. – Он улыбнулся, сверкнув своими слишком белыми зубами.

Моя мать промолчала. Помада в её руке замерла на полпути.

– Она ненавидит эту игру, Ю, – сказала мама. Я не понимала, почему в её голосе было раздражение, словно меня откуда-то исключили. – Она скорее спрячется под кровать, чтобы почитать очередную книжку. И ты её будешь искать целыми днями.

– Я не против подождать, – сказал Юпитер, постучав себя по носу.

Машина продолжала движение.

При каждом удобном случае я проезжала на велосипеде мимо Дома Грёз. От дома Юпитера было не больше пятнадцати минут пешком, но даже воздух здесь казался совсем иным. Всё казалось ярче, лучше, когда я оказывалась у Дома. Я могла себе только представить, каково было бы жить там, читать у огромного камина, находить в чашке с чаем золотые монеты, выманивать ручного леопарда на послеполуденную прогулку.

Я решила провести небольшой эксперимент, испробовать магию Дома. Взяла две одинаковые ягоды клубники, обе блестящие, жирные, алые как рубины. Одну съела в доме Юпитера, и на вкус она оказалась кислой. А одну держала в руке, крутя педали по пути к Дому Грёз. Потом поднесла ягоду к солнечным лучам, отражавшимся от кованых железных наконечников ограды. Укусила. Сладкий ароматный сок брызнул мне на губы.

И тогда я впервые поняла, что у красоты есть своя особая власть. Красота преображала. Её присутствие могло выманить амброзию из кислых ягод или захватить обычный, залитый дождевой водой тротуар, оросив его бриллиантами. Я хотела, чтобы красота коснулась и меня, изменила меня, провозгласила достойной того, чтобы быть замеченной ею.

В тот миг входная дверь распахнулась. Я подпрыгнула, выронив наполовину съеденную ягоду, и подхватила велосипед. Подумала, что кто-то взрослый сейчас накричит на меня и велит уходить. Но вместо этого появилась девочка моего возраста.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять – однажды она станет красавицей. Она была долговязой, как жеребёнок, с длинными конечностями, а суставы её плеч были такими загорелыми и блестящими, что казалось, кости светятся. На ней было платье, казавшееся ей слишком большим, а ноги были босыми и запылёнными.

Хрустальная чаша в её руках отразила свет. Под мышкой у неё был пакет молока. Я заглушила звонок велосипеда и постаралась стать совсем маленькой, спрятавшись за кирпичным столбиком ворот.

Я смотрела, как она поставила хрустальную чашу на ступени крыльца и налила туда молока. А потом сунула руку в передний карман платья и достала нож. Немедля она рассекла себе ладонь и выдавила кровь на поверхность молока. А когда закончила, то вылила чашу молока и крови под куст гортензии, отступила назад и закрыла глаза.

Я знала, что случится дальше. Читала о таком. Она принесла жертву. Воздух пойдёт рябью, усыпанная звёздами рука схватит её за запястье и утянет в новое место, куда я не смогу отправиться за ней. В место, полное волшебства. Там она станет королевой.

– Подожди! – воскликнула я, забыв даже про велосипед. – Возьми меня с собой!

Девочка подняла взгляд, стоя там же, у гортензий. Чуть склонила голову, но так и не пошевелилась.

От её молчания моё лицо вспыхнуло со стыда. Я указала на чашу с молоком и кровью.

– Я подумала, ты… куда-то направляешься.

Она распахнула глаза.

– Куда? Куда, ты думаешь, я направлюсь?

Голос у неё был чуть хриплым, каждое слово изящно артикулировано. Никогда не слышала, чтобы кто-то говорил, как она. Если бы только и я могла так разговаривать.

Невольно я задумалась, какой она видела меня. Солнечный свет октября лаком заливал её кожу и волосы. Наряды деревьев в саду уже отливали золотом, словно облачились так только ради неё, ради того мига, когда она выйдет.

Я хотела рассказать ей про книги, которые читала – те самые, которые, как моя мать сказала, мы не можем взять сюда с собой при переезде. Книги об ацтекских жертвах, о богах с двумя головами. Сказки, в которых один шаг в тень яблочного дерева мог выдернуть тебя из этого мира насовсем. Но я не могла вместить всё это в свой ответ.

– Куда-то в другое место, – ответила я.

Девочка выглядела разочарованной. Посмотрела мне за спину. Она собиралась уйти, и я не могла этого допустить.

– Я где-то читала, что феям нравятся чаши сладкого молока… что они выйдут, если оставить им что-то в таком духе.

– Знаю, – скучающе ответила она. – Однажды они должны за мной прийти. Я ведь их родственница. – Она отбросила густые волосы с плеча. – Я подумала, что кровь с молоком ускорит процесс.

Больше она ничего не добавила, и я провела ладонью по рулю велосипеда, уверенная, что через пару секунд она велит мне уходить.

Девочка изучающе смотрела на меня.

– Ты правда хочешь пойти со мной?

Я не доверяла себе и своим словам, потому кивнула.

Девочка приподняла загорелое плечо.

– Уверена, у них хватит для нас места. У них там наверняка целый дворец.

Пройдя вперёд, она отперла ворота, разделявшие нас. Те со скрипом открылись. Она взяла меня за руку и подвела к кусту гортензии, где предложила мне нож.

– Ты достаточно храбрая, чтобы отправиться со мной к фейри?

Я так думала. У меня даже стикер был в доказательство. Я абсурдно гордилась тем стикером – размером с четверть доллара, неоновый смайлик в солнечных очках – и изо всех сил старалась сохранить его, даже когда клей сошёл, а смайлик начал сползать с моего свитера. С тех пор он занял почётное место в кармане, в маленьком прозрачном держателе, который я носила с собой в школу. Стикер мне подарила медсестра, когда мне делали прививки перед школой в холодном кабинете, провонявшем спиртом.

– Ты самая храбрая из всех! – сказала она тогда. Я не издала ни звука, когда она делала мне укол, а потом наклеила пластырь с нарисованными на нём арбузами. – Дети обычно орут как резаные, но не ты. – Медсестра просияла, глядя на мою мать. – Вы должны гордиться вашей дочкой.

Мама, сидевшая в кресле в приёмной, вяло листая журнал, глянула сперва на медсестру, потом на меня. Закатила глаза, изогнула бровь. Это был тайный знак, сообщавший: «Конечно же, горжусь».

Лукавый взгляд моей матери в тот миг выкристаллизовался для меня. Если бы его можно было превратить в кулон и носить на шее, я бы так и сделала. В те дни я бы превратила все редкие взгляды, которые мама бросала на меня, в драгоценности и относилась бы к ним соответствующе. Я вспомнила про стикер в прозрачном пластиковом держателе и протянула девочке руку, заявив:

– Да, я достаточно храбрая. – И взяла нож.

Поднеся его к основанию ладони, я вонзила кончик в кожу. Девочка протянула чашу. Моя кровь алой лентой окрасила поверхность.

После она поставила чашу обратно под куст гортензии, а когда вернулась, улыбнулась.

– Я – Индиго.

Внутри той чаши, полной молока и сахара, наша кровь смешалась.

Может быть, голубой лепесток гортензии коснулся молочной поверхности, пока наше заклинание напитывалось силой в лунном свете – но так связь меж нами оказалась запечатана. Пусть я не понимала, что именно произошло, но понимала сам факт этого, потому что на следующий день почувствовала, что Индиго ждёт меня. Я чувствовала её так же явственно, как собственный пульс.

Было воскресенье, и моя мать с Юпитером пошли в кино, поэтому я поехала на велосипеде к Дому Грёз. Она была там – сидела на крыльце с книгой в руке, а рядом стояли два стакана апельсинового сока. Меня не просто ожидали – меня были рады видеть. И осознание этого сияло во мне.

Через день мы с Индиго пошли в школу, держась за руки. Во время ланча сидели вместе, а позже тем же днём искали фей в ручье у Дома. Так и потекли наши дни. Когда чаши с молоком и кровью не выманили к нам фей, мы пробовали добавлять мёд, а потом и кленовый сироп. Я даже украла одну из маминых серёжек, чтобы бросить в чашу, надеясь, что украшения придадут сделке привлекательности.

Каждые выходные я проводила в доме Индиго, носила платья не по размеру и браслеты, соскальзывавшие с запястий. По ночам мы посыпали солью подоконники и просыпались в полночь, чтобы съесть сахар из хрустальной чаши. Я пила из её чашки, а она засыпала у меня на коленях, а когда мы заплетали друг другу волосы, то вплетали в пряди подвески.

Время расплавило нашу первую осень в стеклянную зиму, а к весне волшебство нехотя открылось перед нами. Теперь мы видели, что узловатый корень рядом с её домом был заброшенным обеденным столом садового гнома. Тоненький ручеёк за школой был домом русалки с волосами пёстрыми, как грудка воробья.

В то время я всегда искала подходящую валюту для входа в магические миры – особую монету, камешек с идеально круглым отверстием в центре, крыло бабочки с переливающейся пыльцой. Вещи, которые можно было очертить кончиком пальца.

Позже я поняла, что проход в иной мир жаждет того, что отследить и очертить невозможно. Вес громкого прозвища, которое больше не произносится, мягкое горло снов, тихо навещающих из года в год. Чтобы принадлежать Иному Миру, ты должен больше не принадлежать себе самому.

Я знаю это, потому что именно это даровало мне вход. Это не было залитое солнечным светом королевство, где лунный свет можно было черпать ложкой, если дотянуться. Это было пространство, сотканное между мной и Индиго, спектр синего, где мир вокруг нас ткался заново, словно мы были ходячей раной, прожигающей дыру сквозь его чары.

Прошёл год с тех пор, как я протянула руку за ножом Индиго. На наших ладонях были одинаковые шрамы, маленькие бледные ямочки, похожие на шлепки двух одинаковых рыбьих хвостов. Сегодня солнечный свет толстым слоем ложился на деревья. Воздух искрился, тяжело дыша от жары.

Мы с Индиго сидели за обеденным столом, нерешительно собирая головоломку, которая, по её словам, должна стать дверью в королевство русалок, если мы закончим к полуночи. Я взглянула на часы. Пока был даже не полдень – до полуночи ещё далеко.

Вокруг нас сонно гудел Дом. Даже спустя год я так и не сумела привыкнуть к этому месту. Оно восхищало меня, ослепляя сиянием сквозь витражные окна. Каждая комната казалась слишком драгоценной, чтобы находиться в ней, и уж тем более – чтобы похищать её воздух. Я обожала тяжёлые бархатные занавеси, шкафчики, полные хрусталя, бесценные вазы и ложки, выложенные на парадном обеденном столе. Один из десятка человек прислуги полировал их, пока они не начинали сиять, как лунный свет.

– Дому ты нравишься, – сказала Индиго, когда я впервые ступила сюда.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, втайне очень довольная.

Она указала на входную дверь с искусной резьбой.

– Видишь? Она закрылась полностью с первой попытки. А она так не делает, если ты ей не нравишься настолько, чтобы удержать тебя внутри.

В тот день мы застряли внутри, хоть и не по собственной воле. Я зевала, глядя на задний двор в окне, на ручеёк, впадавший в реку. Раньше мы попробовали поплавать в этой воде. Она оказалась такой холодной, что пальцы ног у меня тут же свело судорогой. Персонал, должно быть, знал это, потому что на полпути к садовой дорожке кто-то выложил пару толстых полотенец. Я всё ещё куталась в своё.

– Девочки, что вы делаете в доме в такой денёк?

Я подняла взгляд, увидев Тати, стоявшую в дверном проёме кухни. Иногда Индиго мяукала, как котёнок, и обвивала Тати руками, и называла Мамой-кошкой. Тати обожала, когда Индиго её так называла. Она целовала Индиго в лоб, и в такие моменты они правда выглядели как мама с дочкой.

И в такие моменты я старалась на них не смотреть. Моя мать никогда меня так не обнимала. Может быть, и хотела, но каждый раз, когда возвращалась с работы в кассе парома, Юпитер всегда захватывал всё её внимание, и для меня ничего не оставалось.

Тати приблизилась к нам, и Индиго села на стуле ровнее. Когда она замирала так напряжённо и называла Тати «опекуншей», лицо Тати словно закрывалось изнутри. Но в этот момент Тати не видела лица Индиго.

– Весь солнечный свет растеряете, – сказала она, прижавшись подбородком к макушке Индиго и подмигнув мне.

Если не считать разреза глаз и цвета волос, Тати и Индиго были не похожи, хоть Тати и приходилась старшей сестрой маме Индиго. Черты её лица были крупными, мягкими, дружелюбными. Черты Индиго были нарисованы более сдержанной изящной рукой.

– Она далеко не такая красивая, как моя мама, – как-то сказала мне Индиго. – Но я всё равно её люблю.

Мне не нужно было, чтобы Тати была красивой, для того чтобы любить её. Я полюбила её с самого первого момента, когда только вошла в Дом, а Тати притворно охнула: «Индиго! Это твоя давно потерявшаяся сестра, или ты наконец оживила одну из своих теней?»

На этих словах я просияла. Здесь было моё место. И я совсем не возражала, что ко мне относились как к чьей-то тени.

Большую часть дней Тати носила на голове яркие платки, а когда обнимала меня, казалось, она использует для объятия все свои силы. Тати была ведьмой – то есть своего рода художницей. По её словам, она работала «со средой памяти» и пахла горячим клеем и сухими розами.

– Снаружи противно, – ответила Индиго, изучая головоломку, игнорируя руки Тати, обнимавшие её.

– Мы попытались поплавать в ручье, – добавила я.

– Слишком холодно, – сказала Индиго.

– Ах вот оно что! – воскликнула Тати. – Почему бы мне не устроить для вас бассейн, девочки? Можно на заднем дворе…

– Я не хочу бассейн в моём заднем дворе, – заявила Индиго, выделяя каждое слово.

– Ты уверена, дорогая? Думаю, вы, девочки, будете в восторге…

Индиго откинула волосы за спину и выбрала именно этот момент, чтобы вскинуть голову, ударив Тати в лицо. Тати поморщилась, её рука взметнулась к губам, а в глазах от боли выступили слёзы. Индиго обернулась, чтобы посмотреть на неё. Я подумала, что она извинится, но Индиго не стала.

– Я не желаю бассейн на своей территории, – раздражённо заявила Индиго. – Конец.

Я соскользнула со своего стула.

– Тебе больно, Тати?

– Всё хорошо, – сквозь зубы ответила она. А когда опустила руку, я увидела на её пальцах кровь, которую она быстро отёрла о свою тёмную юбку.

– Тогда почему бы вам, девочки, не отправиться в местный бассейн? – предложила она. Попыталась улыбнуться, но тепло в её голосе растворилось, сменившись чем-то мягким, уступчивым. Это напомнило мне о том, как моя мать разговаривала с Юпитером. – Я напишу записку, чтобы вас впустили.

Несколько часов спустя мы сидели в тени от шезлонга спасателя, болтая ногами в воде. Общественный бассейн был переполнен, пах кремом от загара и потом. Я то и дело бросала взгляды на Индиго, задаваясь вопросом, скажет ли она что-нибудь о Тати. Я чувствовала себя виноватой за то, что приняла объятия Тати перед тем, как мы ушли. Индиго оттолкнула её, поэтому я позволила Тати крепко прижать меня к себе, так же, как она обнимала Индиго.

Индиго посмотрела на воду.

– А ты знаешь, что, если обладаешь чьим-то истинным именем, этот человек будет принадлежать тебе вечно?

– Что такое истинное имя?

– Тайное имя, – торжественно ответила Индиго. – У каждого есть истинное имя. У деревьев и чудовищ… даже у людей. Какое у тебя?

– Лазурь, – ответила я.

Индиго пожала плечами.

– Не могу поверить, что ты сказала это вслух.

– А что такого?

Я старалась говорить беспечно, но на самом деле беспокоилась, не отказалась ли я от чего-то бесценного.

– Иногда истинное имя – это то, которым тебя называют другие. Но это важно только тогда, когда кто-то знает, что оно тайное, – сказала Индиго, пристально глядя на меня. – А как только они узнают, что имя тайное, – то получают над тобой власть, и ты никогда не сможешь обрести свободу, пока тебе не вернут имя.

Я задумалась об этом.

– Ты – единственная, кто его слышал, так что верни его. – Я попыталась сказать это шутливо, но на самом деле хотела расплакаться.

Индиго посмотрела на меня, и уголок её губ дёрнулся. Изогнув бровь, она сказала:

– Теперь оно моё!

Я попыталась схватить её. Взвизгнув, она нырнула в бассейн. После мы играли часами. Стояли в воде, широко расставив ноги, и по очереди извивались, словно скользкие русалки. Иногда мы делали вид, что ловим друг друга. А потом делали стойку на руках, открывали глаза и смотрели на солнце сквозь холодную синеву.

И только когда я возвращалась домой тем вечером, я поняла вдруг, что Индиго так и не вернула мне моё истинное имя. Но это было простой формальностью. Ведь с момента нашей первой встречи я всегда принадлежала Индиго.

Глава восьмая

Жених

«Насколько хорошо ты знаешь свою невесту?»

Я не сдвинулся с места, так и стоял у постели Ипполиты, а её голос накладывался на стишок, настолько старый, что в его суставах уже нарос мох:

«Осмотрись-ка ты, невеста,

Не в разбойном ли ты месте?»

Я читал те слова, но никогда не слышал их так явственно, как сейчас. Сюжет был довольно знакомым; его костяк можно было найти в любых сказках, от Гримма и Перро до аккуратного вскрытия в фольклорной классификации индекса Аарне-Томпсона-Утера.

Юная дева посещает дом своего суженого и обнаруживает там старуху, которая велит ей спрятаться за печью. Девушка выжидает. Вскоре дверь распахивается, входит её возлюбленный, затаскивает в дом за волосы мёртвую девушку и водружает на стол. Он сообщает старухе, что этим вечером намеревается как следует полакомиться, и срезает с мёртвой лучшие кусочки. Героиня, прячущаяся за печкой, видит сокровища своего возлюбленного. В углу он держит кучу белоснежных грудей. Богатые ковры мерцают прядями иссиня-чёрных, имбирно-рыжих и золотых волос. Его дорогой фарфор сделан из глазированных тазовых костей, а многочисленные драгоценные камни – это зубы в золотой оправе. Её суженый так торопился срезать мясо, что мизинец мёртвой девушки отлетает и приземляется прямо на колени прячущейся героини, которая к тому моменту уже понимает, что её любимый – не тот, кем кажется. И всё это время старуха напевает:

«Осмотрись-ка ты, невеста,

Не в разбойном ли ты месте?»

Ипполита, очевидно, не в здравом уме. Её словам нельзя было доверять. Но почему же я не мог перестать слушать?

– Давай я расскажу тебе сказку, красавчик, – сказала она. – Однажды был прекрасный праздник, и небеса цвета лазури и цвета индиго рука об руку вошли в Иной Мир, но лишь одни из них вернулись. Понимаешь меня? Только одна вернулась.

Я услышал скрип ступеней.

– Мисс Ипполита? – позвала экономка из-за двери.

– Ты должен найти Лазурь, – сказала Ипполита. – О, Дом так сильно по ней скучает, что его боль чувствуется даже в досках пола! Только Индиго знает, куда она отправилась, но моя Индиго – скользкая девочка. Так всегда было. Она хранила Лазурь в тайне. Ты себе даже не представляешь, как сильно они любили друг друга.

– Отпустите меня… – проговорил я, но Ипполита держала крепко.

– Иному Миру ведомы тайны девочек; может, ты сумеешь спросить, куда отправилась Лазурь? Почему никогда не навещает нас? – Ипполита нахмурилась, надула губы, как ребёнок. – Но кто может отправиться в Иной Мир без пары крыльев?

– Я не могу помочь вам.

Костлявые пальцы Ипполиты обхватили моё лицо, притянули ближе, оставляя глубокие болезненные следы на коже. Я замер.

– Я слышу твою тоску в ритме сердца, – сказала Ипполита. – Если найдёшь Лазурь, Дом вознаградит тебя. Дом знает твои самые потаённые желания. Он всегда исполняет чаяния.

Миссис Реванд постучалась.

– Мисс Ипполита?

Ипполита выпустила меня, и я отшатнулся, как только дверь открылась.

– Надеюсь, визит был удачным? – осведомилась миссис Реванд с преувеличенной жизнерадостностью. – Сюда, сэр.

Миссис Реванд позволила нам минуту наедине. Я обернулся через плечо, видя, как Ипполита медленно погружается в свои простыни.

– Говоришь, она любит тебя, но что она такое? – проговорила Ипполита и, закрыв глаза, запела: «Моя небесная девочка для правды слишком хороша. Цвета небесной синевы, ах как она хитра».

Ипполита рассмеялась, когда я притворил за собой дверь и едва отметил, что миссис Реванд попросила меня подождать, чтобы уточнить с Индиго, чем та желала заняться. Я сел на лестницу.

Индиго будет в ярости из-за того, что я встретился с Ипполитой без неё. И неважно будет, что я сдержал обещание и не совал нос не в своё дело. Возможно, она знала, что Ипполита хотела раздразнить меня. Если бы я мог, то сказал бы старой карге, что это не имеет значения. То, что я знал об Индиго, я любил, и этого было достаточно.

«Всё ещё достаточно?»

Я не узнал этот голос в своей голове – высокий, детский, с придыханием. Этот звук был словно ледяной палец, очертивший мою шею.

– Да, – ответил я, хоть и не знал, с кем говорю. – Да, этого достаточно.

Я точно знал тот момент, когда решил, что предложенного моей невестой было достаточно. Мы с Индиго были в Париже, упиваясь первыми свежими месяцами познания друг друга. Весна была слишком ранней, чтобы казаться красивой, и город выглядел унылым и вялым, словно стареющая женщина, лишившаяся своих зимних бриллиантов.

Как-то вечером мы наслаждались аперитивом у неё на террасе. На маленьком столике из кованого железа расположилась тарелка с сыром, ломтиками мраморного мяса и странный стеклянный террариум в фут высотой, наполненный дымом.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала Индиго, снимая стеклянный колпак.

Дым развернулся в воздухе, обнажая многоуровневое золотое блюдо. По трём его уровням были разбросаны сливы с золотистой кожурой.

– Фейские плоды? – предложила Индиго.

Сквозь серые тучи пробился робкий солнечный луч, осветив её лицо. Ветер раздражённо трепал её волосы, когда она подняла руку. На миг я подумал, что сейчас она толкнёт воздух ладонью, швы мира разойдутся, и нас унесёт далеко-далеко. И кажется, я слышал голос брата на ветру:

«Пойдём со мной. Найди меня».

«Как?» – подумал я.

Но ответ смотрел прямо на меня. Индиго села на один из небольших железных стульев и потянулась к сливе. Золотая фольга оставила на её губах блёстки, и я почувствовал запах марципановой пасты, из которой были вылеплены фрукты.

– Ну? – спросила она. – Не хочешь укусить?

– Они не настоящие.

Я говорил как обиженный ребёнок. Индиго только рассмеялась.

– Откуда тебе знать?

– В каком смысле?

– Настоящие фейские плоды имеют вкус порога, – сказала Индиго, повторяя слова из моих собственных исследований, – алхимические свойства которого могут преобразить всё, чем мы являемся. Это может позволить нам перемещаться сквозь пространства, не созданные для людей. Может давать нам силы. Позволяет нам прозревать сквозь чары. Кто сумеет сказать, как это выглядит на самом деле?

Индиго протянула мне плод. Тогда я понял, что она предлагала мне не дверь к побегу, а средство для жизни.

– Плоды фейри особенно опасны, – сказал я. – На вид они прекрасны, но говорят, смерть привносит в них аромат амброзии.

Полные спелые губы Индиго обрели золотой цвет языческого божества. Мне нравилось, как она сидела сейчас, поджав под себя длинные ноги, нравилась искусная небрежность её рук, словно она совсем недолго пребывала в этой форме.

– На мой взгляд, звучит слишком обманчиво, – сказал я, наклоняясь к ней, проводя большим пальцем по её нижней губе.

– Не волнуйся, – улыбнулась Индиго. – Если будешь хорошо себя вести, я сумею тебя защитить.

– Обещаешь? – спросил я.

– Конечно, – ответила она. – А теперь закрой глаза.

Я сделал, как было велено, и Индиго поместила сливу меж моих зубов. На вкус та была как золото и мёд, с отголосками металла и соли. Таков был вкус пересекаемого порога, заключённой сделки. И всё это время я держал глаза закрытыми, а Индиго защищала меня.

Я знал, что слова Ипполиты – всего лишь слова, и всё же они вызывали в сознании образы. Прислонившись к двери, затаив дыхание, я думал о девушке из сказки «Жених-разбойник», о том, как мёртвый мизинец приземлился ей на колени. Как она, должно быть, считала все поцелуи своего возлюбленного и вспоминала сладость его дыхания, пока по другую сторону печи он высасывал костный мозг из девичьей бедренной кости.

Позже я пойму, что именно в этот миг Дом Грёз нанёс удар. Такова была природа разумных мест. Я полагал, Дом не мог соблазнить меня никакими знаниями и убедить исполнить его волю. Но я ошибался.

В один миг я смотрел на свои ступни. В следующий я снова услышал тот же детский вздох:

«Ты лжёшь. Этого недостаточно».

Внезапно меня буквально втолкнуло в образ, имевший форму и вес памяти. Я увидел маму – такой, какой она была, когда мне было семь. У неё была слишком крепкая челюсть, чтобы считаться красавицей, но её глаза цвета лесной зелени были нежнейшими, как у лани.

Мы стоим в кухне, и кто-то тянет меня за руку. Это мой брат, пухленький, перемазанный в варенье, извивается и смеётся, когда я кручу его на месте. В руке у мамы сигарета. Мы замираем, когда раздаются тяжёлые шаги отца в гараже. Мама ухмыляется и сбрасывает пепел в раковину.

«Готовы поиграть, мальчики?»

Я сморгнул. Понял, что по-прежнему сидел под дверью Ипполиты. Звук шагов моего отца растворился, превращаясь в сдержанное постукивание каблучков миссис Реванд, поднимавшейся по лестнице. Образ полностью растворился. Я проследил за ним на границах сознания, поразившись тому, как аккуратно эта ложь пристроилась внутри. Как такое вообще было возможно?

В ответ солнечный свет пробился сквозь витражи. А когда я опустил взгляд, мои руки были погружены в синеву.

«Если найдёшь Лазурь, Дом вознаградит тебя. Дом знает твои самые потаённые желания. Он всегда исполняет чаяния».

Глава девятая

Лазурь

Волосы были единственным, что у меня было лучше, чем у Индиго, и я дорожила ими так сильно, словно они были обнажённой частью моей души. Каждая прядь хранила ту версию моей жизни, какой она когда-то была, и я верила, что, если буду заботиться о них, эта версия вернётся.

Ещё в детстве мама втирала в мои волосы сладкое миндальное масло, расчёсывала их, пока они не заструились по моей спине, словно беззвёздное ночное небо. В те дни она рассказывала мне сказку о Рудабе, персидской принцессе, чьи волосы были словно река ночи, которой она позволяла разливаться по крепостной стене, чтобы её возлюбленный, король Зал, взбирался по ним в её покои.

– Ты моя драгоценная сказочная девочка, – как-то сказала мама.

Это было до того, как она стала работать дополнительные смены, а под глазами залегли тени. Когда мы переехали в Хок Харбор, я всё ещё держалась за мечту, что однажды всё станет как раньше. И первую неделю в новом доме я хранила свои надежды в каждом узелке, в каждом колтуне своих немытых нерасчёсанных волос.

Я хотела, чтобы мама поругала меня, вздохнула, посадила перед собой, упершись коленями мне в спину. Хотела, чтобы она расчёсывала мне волосы и напевала вполголоса, держа в зубах шпильки. Но привлекла я не её внимание – его. В конце той первой недели я сидела за столом во время завтрака, и Юпитер присвистнул.

– И откуда только взялось это маленькое дикое создание? – Он рассмеялся, дразняще улыбнувшись моей маме, но, когда посмотрел на меня, его улыбка не соответствовала его взгляду.

Воздух в уголке для завтрака стал влажным и спёртым. И хотя мне было жарко в моей толстовке и пижамных штанах, я хотела, чтобы мои волосы были достаточно длинными и смогли поглотить меня целиком.

Юпитер облизнул губы ярко-розовым языком.

– У тебя такие длинные волосы, что я могу завязать ими глаза и всё равно тебя не найти.

Моя мать сидела в кресле, притянув к груди костлявые колени, на которых балансировала её кружка с кофе. Когда Юпитер заговорил, она хлопнула ладонью по столу и поднялась так резко, что я вздрогнула.

– Почему ты всегда позоришь меня, Лазурь? – Схватив меня за руку, она потащила меня через коридор в ванную и прорычала: – Ты выставляешь меня в дурном свете. Посмотри на себя. Твои волосы… отвратительные. Я урабатываюсь до смерти, чтобы о тебе позаботиться, а ты не в состоянии позаботиться о себе самой?

Она выпустила мою руку, тяжело дыша, и втолкнула меня в ванную.

– Либо заплети их в косу, либо отрежь, – заявила она, хлопнув дверью.

С тех пор я никогда не распускала их дома. Но в Доме Грёз Индиго настаивала на этом. Только тогда я позволяла их ароматной тяжести укрыть мои плечи.

– Это похоже на магию, – говорила она, касаясь тёплыми пальцами моей головы. В её голосе были тоска и напряжение. – Уверена, это и есть магия…

Я всегда хотела, чтобы в моей жизни была магия, но тем субботним утром, зимой моего тринадцатого дня рождения, я больше не хотела волшебства. В тот день я оделась как обычно, чтобы отправиться в Дом Грёз. Я не спрашивала у матери разрешения. И вообще старалась не упоминать при ней Индиго, потому что в те моменты её лицо искажалось, а голос становился шёлковым и ядовитым: «Снова бежишь в дом мисс Кастеньяды? Милая, она будет считать, что ты слишком прилипчивая. Никому не нравятся прилипчивые девочки».

И как бы моя мать ни морщилась, произнося имя Индиго, я знала – она тайком благодарна за мою подругу. Ведь без Индиго я бы оставалась дома.

С ней. С Юпитером.

В такие дни я чувствовала, как тень Юпитера, прожорливая и липкая, цепляется к моей коже, неважно, куда я шла. Когда я открывала дверь в ванную, он был там, улыбающийся, удивлённый, с полотенцем, обёрнутым вокруг пояса. И тогда я вынуждена была смотреть на него, втискиваясь в узкое пространство, бóльшая часть которого была занята им.

Я ненавидела смотреть на него.

Юпитер был высоким, худощавым, с узкими плечами и тугим затвердевшим мешком плоти вокруг пупка, напоминавшим мне яйцо. Он был цвета зуба. Вот каким я его считала. Длинный человек-клык, и моя мать была нацеплена на него, как кусок застрявшего мяса.

Но его лицо было иным.

– Лицо суперзвезды, – говорила моя мать, подаваясь вперёд, чтобы погладить его по щеке.

У Юпитера были прямые белые зубы, квадратная челюсть, жёлтые волосы до плеч и серые глаза с тяжёлыми веками, придававшие ему неизменно сонный вид. В доме Индиго были картины с лицами ангелов, на которые я не могла смотреть, потому что эти лица слишком напоминали мне его.

В то утро, пакуя сумку, я не слышала, как он зашёл ко мне в комнату.

Я никогда не проводила особо много времени в этой комнате, которая была вроде как моей. Никогда не украшала её, не развешивала плакаты, хотя Юпитер приносил мне их целую кучу. Я не хотела претендовать ни на один уголок этого места.

– Я купил подарок твоей маме, принцесса.

Когда я обернулась, нас с ним разделял один фут. С его пальцев свешивалась золотая цепочка.

– Хочешь примерить? – спросил он, притворяя за собой дверь. Я сразу же вспомнила, насколько маленькой была эта комната. – Это может быть нашим секретом.

– Нет, спасибо. Не надо, – проговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я уже научилась вести себя спокойно в его присутствии. Если я была слишком нервной или голос звучал слишком тонко, Юпитер обнимал меня и успокаивал, а я терпеть не могла, когда он меня обнимал.

– Тише, тише, – успокоил он. – Посмотри, ты такая милая, не желаешь примерить мамин подарок, хоть и очень хочется? Ты моя хорошая девочка, а хороших девочек нужно награждать.

Я замерла, когда он приблизился.

– Повернись-ка, – велел он.

Я сказала себе, что, если сделаю, как он хочет, он уйдёт. И потому повернулась. Его дыхание было приторным и прогорклым. Он повесил золотую цепочку мне на шею. Холодный кулон ударился о мои ключицы. Юпитер развернул меня. Мы оба смотрели в зеркало. Я наблюдала, как он убрал косу с моего плеча, наклонился так, что мы теперь стояли вровень, и его лицо поднималось над моим плечом, словно ужасная луна.

– Прекрасно, – сказал он. – Я бы хотел, чтобы ты чаще носила волосы распущенными, Лазурь. Ты тогда так похожа на молодую версию своей матери.

Видимо, он почувствовал, что я хотела отстраниться, потому что его пальцы крепче сжали мои плечи.

– Знаешь, принцесса… – начал он, когда дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать.

Юпитер тотчас же выпустил меня, порвав цепочку, когда сорвал её с моей шеи. Я была так счастлива увидеть мать, что на глазах выступили слёзы. И сама не осознавала, что вся дрожу, пока не схватила куртку с кровати и не попыталась застегнуть молнию – пальцы никак не слушались.

– Лазурь, почему бы тебе не пойти к Индиго? – предложила моя мать.

В её голосе было пламя. Я выскользнула из комнаты, глядя на неё, чувствуя, как в рёбрах что-то расширяется. Стиснула конец косы. Моя мать выглядела огромной и дикой, заслоняя дверной проём, а лицо у Юпитера побледнело настолько, что я различала паутину вен у него на лбу.

– Милая… – Он поднял руки. Кулон мигнул, отразив свет.

– Почему ты был с ней наедине?

– Это не так!

– Дверь была закрыта.

Юпитер выставил вперёд квадратный подбородок, и его лицо стало мужественнее.

– Дверь, наверное, закрылась случайно! Милая, я показывал ей сюрприз, который купил для тебя…

– Ты всегда пытаешься провести с ней время, и, честно говоря, мне это не нравится.

Я замешкалась, держась вне поля их зрения. Индиго ждала меня, но, может быть… может быть, я была нужна маме.

Я представила, как мы сидим на диване. Как я кладу голову ей на колени, а она гладит меня по волосам. И я стиснула косу так крепко, что заболела рука.

Плечи матери поникли, а голос сорвался во всхлипывание.

– Почему ты всегда ищешь её? Как же я?

Я выпустила волосы и ушла.

Воздух снаружи приземистого оштукатуренного дома Юпитера был холодным и металлическим. Стоило вдохнуть его, как в носу защипало. На ресницах застыли слёзы.

Но как только я открыла ворота Дома Грёз, реальность преобразилась. Сам воздух изменился. Ветер проносился по моим костям, словно они были деревянными ветряными колокольчиками и меня можно было переложить в песню. А когда Индиго открыла дверь, я стала вдохом, который наконец выпустили.

Индиго хватило одного взгляда на меня.

– Что такое?

Входя, я коснулась кончика своей косы. Обычно я чувствовала, как небольшой разряд электричества проходит по каждому волоску, пробуждая магию в присутствии дома. Но слова матери застыли во мне, и сейчас магия казалась не силой, а скорее ядом.

«Как же я? Почему ты всегда ищешь её, а не меня?»

Я трепала конец влажной холодной косы.

– Хочу её срезать. Пожертвовать. Пожалуйста, попроси Тати.

Индиго распахнула глаза.

– Чего ты хочешь добиться?

Я была рада, что она не пыталась остановить меня. Вспомнила жар, исходивший от тела Юпитера, и холод кулона на своей коже.

– Хочу стать невидимой, – ответила я.

Индиго замолчала, потом кивнула. Посмотрела на лестницу, поднесла палец к своим губам.

– Нам придётся попросить Тати. Но ступай тихо. Мне кажется, Дом дремлет.

Когда я скинула обувь, то заметила, что Дом действительно казался тише, чем обычно. Весь персонал уже ушёл на ночь. Тати предпочитала, чтобы все они, даже экономка, жили вдали от её территории. Интересно, предпочитал ли это и Дом?

Видите ли, Дом был большим, чем просто здание. Он был телом. Тёмные дубовые полы гладкие, как кожа. Запах молотых специй доносился в ритме дыхания. В двойных каминах по обе стороны огромной гостиной лениво кружились искры, словно череда снов.

Тихонько мы поднялись по лестнице.

Я провела ладонью по перилам из красного дерева. Покрытые ковром ступени мурлыкали под моими босыми ногами. Я любила Тати, но мне никогда не нравилось её крыло Дома. Стены здесь были выкрашены в алый, а багряные ковры пронизывали золотые нити. Причудливо вырезанные светильники мерцали в узком коридоре, словно тот был пульсирующей артерией. Здесь даже пахло кровью – соль и густой привкус железа.

Дверь в мастерскую Тати была красной, изящной, с маленькой дверной ручкой в середине, в форме детской ладони, отлитой из золота. Индиго толкнула дверь и провозгласила:

– Лазурь хочет, чтобы ты срезала ей волосы.

Когда я вошла в мастерскую Тати, сердце заколотилось. Семь небольших окон в форме звёзд впускали поздний свет. По левой стене шёл ряд из семи белых колонн, и на каждой стояла чёрная гагатовая ваза с букетами. Стена справа была покрыта золотыми овальными оправами, на которых было изображено всё, от абстрактных завитушек на белом фоне и иллюстраций с трёхногим конём до причудливых чёрных кружев и кораблей, рассекающих волнистое море. Все они были сделаны из человеческих волос. Тати называла их траурными украшениями.

– Ты ведь знаешь, зачем она это делает, да? – прошептала мне Индиго однажды ночью. Я не видела её лица, но знала, что она улыбается. – Когда-то Тати была замужем, но её муж сбежал, когда их ребёнок умер. И ей пришлось похоронить дитя в одиночку, так что она сбрила его волосы и превратила их в розу. Эту розу она иногда носит.

В те редкие моменты, когда я оказывалась в мастерской Тати, я избегала слишком пристально смотреть на предметы её коллекции, особенно те, где для создания цветка использовались самые тонкие клочки волос. Мне было неуютно при мысли, что венок был сделан из свитых седых прядей мёртвой женщины.

– Иногда я думала, что стоило бы вместо этого называть их украшениями памяти, – как-то сказала нам Тати. – Прядь волос – это дань воспоминаниям… она служит свидетелем нашей радости и боли. Бояться её не стоит.

Тати подняла взгляд от своей работы. Перед ней располагался высокий чёрный табурет с дырой в центре. С табурета свисали пряди волос, прижатые стальными коклюшками. Сегодня на Тати был чёрный шёлковый платок. Я не уверена, были ли у неё собственные волосы.

– Лазури нужно, чтобы ты обрезала ей волосы, – повторила Индиго.

Тати нахмурилась, отложила пинцет и широкую щётку из кабаньей щетины, которой всегда пользовалась.

– Довольно радикально для субботы, не находите?

– Ей нужно принести жертву, чтобы стать невидимой, – будто между прочим пояснила Индиго.

– И почему же такая красивая девочка, как ты, вдруг захотела быть невидимой?

Я открыла было рот и тут же закрыла. Если произнесу вслух, то причина, по которой мне нужна эта сила, станет реальной. Я знала: в том, чтобы давать вещам имя, крылась опасность. Я относилась к правде как к чудовищу, которое можно призвать просто с помощью слов.

– Вы же знаете, чем я занимаюсь каждый день? – улыбнулась Тати.

– Колдовством, – сказала Индиго, и в её голосе зазвучали нотки тоски.

– Своего рода, да, пожалуй, – согласилась Тати. – Я сохраняю память.

– С помощью волос, – добавила я, испытывая облегчение, что не придётся объяснять, почему я так отчаянно нуждалась в магии.

– С помощью волос, – повторила Тати, кивая. – В волосах заключена сила. Они помогают нам сообщить внешнему миру, какими мы хотим, чтобы нас видели – или не видели. Это язык нашей сущности.

Тати поднялась из-за стола и подошла к нам.

– Послушай, милая… – Она положила руки мне на плечи и повернула меня к стене. Там висело небольшое зеркало, рамка которого была украшена изысканными завитками из обработанных волос. – Если я срежу твои прекрасные волосы, ты принесёшь огромную жертву, но это жертва тебя самой, – сказала она. – Ты отсечёшь часть себя.

У меня меж рёбер словно открылось холодное отверстие, но я проигнорировала это ощущение. Может, это было правдой, но я не желала эту часть себя. Я уставилась прямо в лицо Тати, чувствуя давление пальцев Юпитера на своём голом плече.

– Пожалуйста.

Тати вздохнула.

– Я ничего не сделаю, пока не получу разрешение у твоей матери. Почему бы тебе не спросить у неё? А потом мы поговорим.

Но поговорить с матерью означало, что мне придётся вернуться домой. Я сбежала так быстро, что даже не взяла никакие вещи для школы, но после того, как весь день мне пришлось прятаться, у меня не оставалось выбора. Я позволила Дому отправить меня обратно на холод. Чувствовала, что он не хочет меня отпускать. Я зацепилась ступнёй за лозу плюща, торчащую из-под земли, а железный наконечник у ворот зацепил мой шарф, когда я уходила.

– Я скоро вернусь, – пообещала я.

Словно выражая неудовольствие, меня ударил сильный порыв ветра, больше не похожий на музыку. Небо по дороге домой было серым, сняв все свои бриллианты, и с каждым шагом конец косы глухо шлёпал меня по спине.

Я ненавидела проходить через парадную дверь Юпитера. Даже когда все окна были открыты, воздух в доме казался затхлым. Сырой запах, похожий на грибы и грязь, пронизывал ковры, смешивался с приторным ароматом свечей, которые моя мать зажигала по вечерам.

Идя через прихожую, я оставила куртку застёгнутой до самой шеи. Хотела скрыться в своей комнате, но услышала, как моя мать напевает. Я чувствовала запах жарящегося в масле лука и знала, что она делает мою любимую пасту. Внутри стало больно. На миг я вспомнила, как она напевала, втирая масло в мои волосы.

Ключница у двери пустовала – Юпитера дома не было.

– Мам?

Она высунула голову в проём. Иногда я забывала, какая же она была красивая – высокая, с тёмной кожей. Её волосы вились кольцами, касаясь ключиц. Сейчас на ней было красное платье, и она пахла своими духами с ароматом ландыша.

– О… – Её плечи поникли. – Я думала, это Ю. Он вышел захватить вина. У нас сегодня домашнее свидание.

Я прошла в кухню. Обеденный стол был накрыт на двоих, и в центре горела длинная белая свеча.

– Я принесу еду тебе в комнату, – сказала моя мать, и её голос звучал преувеличенно жизнерадостно, словно она пыталась мне что-то продать. – И два куска торта.

Она честно старалась, но не ради меня.

Я потянулась, чтобы коснуться волос, и обнаружила, что коса расплелась от ветра, а мои волосы теперь окутывали меня, как защищающий плащ. Её слова всё равно пронзали меня прямо сквозь этот плащ.

– Что думаешь? – спросила она, разглаживая платье. – Как я выгляжу?

– Прекрасно.

Она почти улыбнулась, и на этом я должна была закончить. Но меня озарил странный проблеск понимания. Как когда тянешься за ножом, просто чтобы почувствовать его вес.

– Юпитер говорит, я на тебя похожа, – сказала я. – Когда ты была моложе.

Её улыбка стала такой хрупкой, словно вот-вот расколет её лицо. Взгляд метнулся к моим растрёпанным волосам.

– С распущенными волосами ты похожа на шлюху, – сказала она. – Убирайся с глаз моих.

Я запихала школьные вещи в сумку, взяла дополнительный комплект одежды, заперла дверь комнаты и выбралась через окно. Час спустя я уже сидела на краю медной ванны Индиго. На коленях у меня лежали кухонные ножницы. Я протянула ей свои волосы, и мои ладони были обращены вверх, как в молитве. При свете свечей Индиго была похожа на жрицу.

– Забери их у меня.

Я не почувствовала ничего, кроме потери веса, когда каждая прядь падала в её ванну. С каждым щелчком ножниц моя спина распрямлялась. Индиго работала в тихом сосредоточении, прижимая горячие пальцы к моей шее, защищая от лезвий. А когда всё закончилось, она обхватила моё лицо ладонями.

– Ну вот, – сказала она. – Сделано.

Я закрыла глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Каждая пожертвованная прядь обратилась в часть доспеха. Да, он был невидимым, но я чувствовала, как он сверкает, облекая меня. Я согнула пальцы, повернула голову из стороны в сторону, поражаясь её лёгкости.

– В безопасности, – ответила я, открывая глаза. Коснулась отсечённых концов волос. – Я чувствую себя в безопасности.

– Мы преподнесём их феям, – сказала Индиго.

Я не была уверена, что феи смогут получить что-то от моих волос – может быть, сплетут воспоминания из прядей. А может, матрасы на их постелях были набиты девичьими волосами.

В ту ночь мы натянули на себя меховые шубы Тати и кожаные сапоги. Я гладила бока Дома, когда мы спускались по лестнице, и лунный свет изгибался на полу, словно смех, выкованный из серебра.

Снаружи мы бросали горсти волос на газон, и я знала: что бы ни случилось, с Индиго я всегда буду в безопасности.

Глава десятая

Жених

Может, мне стоило сидеть в гостиной и дожидаться Индиго, но я не хотел больше ни минуты оставаться в Доме. Большим пальцем я потёр латунную ручку входной двери. Металл сиял, отполированный десятками рук. Обычно такое повторяющееся упражнение возвращало меня в настоящее. Но я не сумел сбросить образ, захвативший мой разум.

Ложное воспоминание привело в действие другое, и когда я сморгнул, то увидел старый холщовый рюкзак, набитый солёными крекерами, две банки сардин и пару носков. Стояла полночь, и я помогал брату забраться в кедровый шкаф, говоря ему: «Иди. Я пойду за тобой в царство фейри».

Но всё это не было настоящим. У меня никогда не было брата. Просто Дом искушал меня нарушить обещание, не более того – убеждал меня сунуть нос в дела, куда мне соваться не следовало.

Я снова посмотрел на лестницу. Дверь в спальню Ипполиты была закрыта, хотя оставалось второе крыло, которое я не исследовал. Я бросил в его сторону короткий взгляд, когда только вошёл, но даже этого хватило, чтобы вывести меня из равновесия.

В конце того коридора поднималась спиралью кованая железная лестница, ведущая в неизведанное пространство. И когда я заметил её, до меня донёсся странный аромат. Яблоки и мёд. Странный двойник духов, которые Индиго наносила на свою шею и запястья каждое утро. Я представил себе внешний вид дома. Эта лестница могла вести только в одно место.

В башенку.

«Никто не пользуется той комнатой. Уже нет».

Так чья же это была комната?

Недолго думая я снова поднялся по лестнице и повернул в другую сторону коридора. Здесь время застыло. Даже золотистые пылинки зависли в воздухе. Моё внимание привлекла небольшая ниша. Три каштановых полки там пустовали, только на верхней остался тюбик губной помады. Я открыл его. Оттенок был тёмно-сливовым, и на нём остался полумесяц – след чьих-то губ.

Индиго? Или Лазури?

Вернув помаду на полку, я заметил болтающуюся ленточку. Легонько потянул, и что-то высвободилось. Должно быть, оно застряло между полкой и стеной…

Маска.

Она была изготовлена из синего атласа, покрытая оспинами, в которых раньше, должно быть, располагались стразы. Так небрежно и беспечно, и мне стало отвратительно. За все годы наших с Индиго игр она никогда не тянулась за маской. Это было бы лишним. Но вот доказательство того, что когда-то она была самой собой настолько, что нуждалась в маскировке.

– Осторожнее с этим.

Миссис Реванд показалась на главной лестнице, сжимая серой рукой перила. Индиго с ней не оказалось. Я испытывал одновременно и облегчение, и разочарование.

– Прошу прощения, – проговорил я, кладя маску обратно.

Миссис Реванд напряжённо улыбнулась.

– Она очень внимательно следит за тем, как ухаживают за территорией и за этой стороной Дома. Сюда нельзя даже уборщицам и обслуживающему персоналу, – сказала она, бросив взгляд на лестницу.

Я кивнул.

– Ну, Ипполита, кажется…

– О господи, не мисс Ипполита, – ответила миссис Реванд. – Правила устанавливает Индиго.

Лёгкий ветерок пронёсся по Дому, и тот застонал, словно от брошенности. Миссис Реванд рассмеялась:

– Очевидно, Дом питает такую же ностальгию, как и Индиго. Прошу прощения, мисс Индиго. Старая привычка, я ведь знала её совсем юной.

Я подумал о ямочке, оставшейся на губной помаде, об атласной маске, касавшейся её лица. На задворках разума возник образ брата, исчезающего в шкафу, и я спросил с кажущейся беспечностью, хоть и понимал, что пробую границы своего обещания…

– Какими они были? Индиго и… Лазурь?

Миссис Реванд вздохнула, складывая бледные руки на животе.

– Прекрасными, – ответила она. – Сердцеедками во плоти. Но обе озорные, милые, всегда сбегали наружу в свой собственный мир. Всегда играли со своими волосами, пробовали новое… Помню, как-то Лазурь срезала свои волосы без предупреждений! Мисс Ипполита была очень опечалена. Она обожала длинные волосы, знаете.

– А почему Лазурь уехала из города? – спросил я.

Миссис Реванд покачала головой.

– Не имею представления. В один день они были словно две половины одной души. А на следующий… врозь. Кажется, в последний раз я видела Лазурь на девичнике в честь выпускного. – Миссис Реванд облизала губы. – Иногда с дружбой такое случается. Особенно у юных девушек.

Я внимательнее присмотрелся к экономке. Седые вьющиеся волосы. Обвисшие щёки, смягчающие лицо. Губы в морщинах прожитых лет. Но её глаза имели невероятно яркий голубой цвет. Я не мог представить время, когда она была красавицей, но, возможно, была. Возможно, когда-то она тоже была половиной чьей-то души.

– Вы с мисс Ипполитой никогда не пытались с ней связаться?

– Господи, нет. Это ведь был её выбор, уехать, и её выбор – связаться с нами, – ответила миссис Реванд. Посмотрела мне за спину, на запылённый ковёр и железную лестницу. – К тому же некоторые девушки просто не созданы для того, чтобы их нашли. Воспоминания создают свои собственные дома, ещё более волшебные, чем этот. Там-то и живут девушки из прошлого. – Она дотронулась до деревянных перил. – В тех домах пыль не может их коснуться. А время никогда не окрашивает их волосы серебром, и морщины не сминают их лица. Они могут остаться нетронутыми, совершенными – навсегда. Вот такое положение вещей мне нравится. – Она улыбнулась, и я невольно задался вопросом, сколько раз она обдумывала то, что сейчас проговорила вслух. – В моих воспоминаниях Индиго и Лазурь всегда счастливы. Всегда танцуют.

Глава одиннадцатая

Лазурь

Вы ведь можете представить себе, правда? Тот миг, когда время нагнало нас и угол света стал таким, что знакомое делалось странным. Я изучала наши лица рядом и ощущала нехватку себя самой, когда первый мороз прокрался в наше вечное лето.

Я никогда не замечала течения времени, но это безразличие было односторонним. Время наблюдало, как мы сплёвывали молочные зубы себе в ладонь, вытаскивали расшитые блёстками платья из шкафов Тати и делали вид, что мы – чудовища. Время следовало за нами в школу каждое утро и вечер. Сидело у нас на плечах, пока мы грезили о феях, вслушивалось в наши вздохи, когда мы засыпали, убаюканные, отслеживало, где наши колени соприкасались на зелёной кровати Индиго, принюхивалось к нашим костям, удлинявшимся каждый день, и следило, как годы стираются и смягчаются. Как и мы сами.

В свои четырнадцать Индиго уже была так красива, что людям становилось неуютно. Дело было не в её теле. Не только в нём. Уверенность её взгляда, воля, с которой она держалась, вздёрнув подбородок.

Иногда, когда мы плавали в ручье у неё за домом, Индиго снимала купальник, поднимала руки и приподнималась с земли.

– Посмотри. Я начинаю меняться, и у меня теперь волосы. Видишь?

Я могла только кивать. Пахнуть она тоже начала иначе, в аромате её кожи появились нотки соли. Даже её пот пах фруктами, словно она созревала под лунным светом.

Ну а я меж тем была полностью невидимой. Я просила об этой силе, когда пожертвовала волосами, но даже не представляла себе, как методично эта сила будет окутывать меня. Моя мать скривила губы от отвращения, увидев мою остриженную голову. Взгляд Юпитера стал расфокусированным, потеряв всякий интерес, и если я крепко держалась за свою силу, то могла оставаться незамеченной им целыми днями. Невидимость покрывала мою кожу, тело и кости.

Я старалась не пялиться на Индиго во время этих купаний, но ничего не могла с собой поделать. Я хотела, чтобы вода омывала новые, тайные части меня тоже. Хотела выйти из воды, пахнув чем-то иным, не водорослями пруда. Но я была лишена и запаха, и волос, голая, как скала.

Каждый раз, когда мы сохли, лёжа в траве, я искала признаки нашего отдаления друг от друга. Ожидала, как её пальцы дёрнутся в сторону от моих, как она переведёт взгляд, подавляя зевок, пока я говорила. Но всё было по-прежнему.

До дня перед осенними каникулами.

В ту пятницу я проснулась рядом с Индиго. Её глаза ярко сверкали, а волосы – недавно остриженные, соответствующие длине моих, до ключиц – были всё ещё влажными, оставляя лужицы у меня на подушке.

– Пора в школу, – сказала она.

– Но ты же не оделась?

– Я не пойду, – ответила Индиго. – А вот ты пойдёшь.

Она рывком посадила меня, и я почувствовала привкус паники.

– Пойду в школу без тебя?

Индиго просияла, кивая. Я уставилась на неё. Мы никогда не разделялись по своей воле, и я просто не понимала. А когда натягивала одежду, та словно оставляла синяки.

Украдкой я изучала Индиго, пытаясь понять, что же сделала не так. Сказала что-то во сне? Обидела её, и теперь она меня изгоняла?

Индиго расчесала свои влажные волосы пальцами, сидя на кровати, поджав под себя ноги. Она сменила свою пижаму с изображением ночного неба на тонкую сорочку, прозрачную, как осенний свет. Деревья за окнами её спальни горели алым. Я почувствовала, как этот свет прожигает меня, словно адское пламя, поглощая всё, что я успела узнать и полюбить.

– Давай, Лазурь. – Она улыбнулась и кивнула в сторону двери.

Я направилась туда.

– Погоди! – Голос Индиго был тёплым, игривым. Спрыгнув с кровати, она подбежала ко мне и поцеловала в щёку. – Вот теперь иди. Давай-давай.

Я едва сумела шагнуть на ступени. Таким было её прощание? Нежный поцелуй? Я касалась стен Дома. Он был прохладным, безмолвным – слишком рано для пробуждения, и потому он казался таким же немым, как любое обычное здание. Вокруг суетился персонал, а я старалась не расплакаться. Что, если я никогда не вернусь?

Над люстрой в главном фойе был закреплён венок из ягод и ветвей из золотистой фольги. По Дому витал запах карамели и кардамона, а я не могла пошевелиться. Что, если Дом мог превратить меня в статую? Тогда мне не пришлось бы уходить.

Откуда-то из глубины донёсся грохот. Я замерла, опираясь на перила, а миссис Реванд прищёлкнула языком.

– Не обращай внимания, милая. – Она широко улыбнулась. – Это не для твоих глаз.

Эти слова были словно пощёчина. Я была гостьей, которая слишком задержалась. Уставилась на миссис Реванд – тёплую, пухленькую, с волосами, выкрашенными хной, и кожей, похожей на гофрированную бумагу. Она всегда хвалила мои манеры, но теперь все те похвалы казались просто выражением жалости.

Я сбежала.

Без Индиго день был размытым. Я бродила по коридорам школы потерянным стриженым созданием. С каждым часом мои страхи становились всё весомее и острее, преследуя меня всю дорогу до дома. Без Индиго деревья кровоточили, теряя цвет. Я вдыхала и чувствовала на губах лишь бензин и печной дым, когда раньше ветер пах яблоками и морозом.

Когда я дошла до дома Юпитера, то придумала план. Сменю одежду и вернусь в Дом Грёз. Попрошу у Индиго прощения за то, где была неправа – что бы это ни было…

– Звонила Индиго, – объявила моя мать, как только я вошла.

Индиго никогда не звонила. Она никогда не бывала в доме Юпитера. Я раньше просила её, ещё до того, как наша десятина магии даровала мне силу переживать эти вечера в одиночестве. Я даже не знала, что у неё есть городской телефон. Лицо моей матери было пустым, скучающим, ничего не выражая. Что ж, по крайней мере, это было знакомо.

– Ну, строго говоря, звонила Ипполита Максвелл-Кастеньяда… – на этих словах моя мать театрально понизила голос, – от имени Индиго. – Она замолчала, приподняв брови. – Они просили передать, чтобы ты не утруждала себя приходом в эти выходные, и вы увидитесь в понедельник.

– Что? – переспросила я.

– Их слова. – Моя мать дёрнула плечом. Её ухмылка была дикой. – Что тут скажешь? Эта семейка прожигает насквозь. А теперь, когда ты стала старше, ей, должно быть, наскучило… – Моя мать сделала паузу.

Не знаю, что она увидела на моём лице, но её ухмылка исчезла. Мать покачала головой, словно вспоминая, где находится, и шагнула ко мне. На миг приподняла ладонь, но снова уронила.

– Сейчас тебе, возможно, так не кажется, но это к лучшему, Лазурь. – Она встретилась со мной взглядом. Я не могла даже припомнить, когда в последний раз моя мать смотрела на меня вот так прямо. Это казалось почти касанием, и я невольно вздрогнула.

– Если бы она так и держала тебя рядом, то разбила бы на мелкие осколки. И ты бы никогда не сумела собрать себя заново. Поверь, я уже встречала таких, как она.

Но у меня оставалась только вера, и принадлежала она не моей матери. Подробности тех выходных ускользали от меня – безвкусные горстки риса, напёрстки воды, часы в ду́ше в ожидании, пока пальцы сморщатся. Те дни без Индиго были для меня как задержка дыхания, и выдохнуть я сумела лишь по дороге в Дом Грёз утром в понедельник.

Я отрепетировала свои извинения и сжимала кулаки. Пятнадцатиминутная прогулка от усыпанной гравием дорожки перед домом Юпитера до усаженных дубами и ольхой тенистых аллей усадьбы Индиго тянулись как целый век. Но вскоре она была передо мной – Индиго. Преобразившийся силуэт, и мир вокруг неё, полный мягких теней. На ней были зелёные крокодиловые сапоги до колена и чёрное кружевное платье под шёлковым, небрежно подпоясанным халатом.

– У Тати для нас сюрприз! – сказала Индиго, и её улыбку я почувствовала самими своими костями. – Я не хотела, чтобы мы подсматривали на выходных. Ну, ты же знаешь, мы бы обязательно подсмотрели. Но теперь увидим! Лазурь… Лазурь, ты почему плачешь?

Индиго подошла ко мне. Я подняла руки, чтобы обнять её, но она оттолкнула меня. Её хватка была суровой.

– Прекрати плакать, – раздражённо сказала она. – Ты же знаешь, мы не плачем. Знаешь же, Они могут наблюдать.

Они. Фейри. Те, кого мы иногда пытались выманить к нам. Те, кто позволял нам видеть их магию, хоть никогда и не показывался нам на глаза.

– Слёзы – кусочки твоей души, – сказала Индиго. Её лицо было всего в паре дюймов от моего. – Нельзя рисковать и дать им упасть на землю.

Я протянула руку, чтобы вытереть слёзы, а Индиго подалась вперёд.

– Нельзя растрачивать.

Её язык был горячим и гладким, очертив изгиб моей скулы. А потом она причмокнула губами и отстранилась.

– Пойдём! – велела она, разворачиваясь на каблуках.

Я последовала за ней, и мой восторг от того, что я всё же не изгнана, был так силён, что я даже не остановилась и не подумала, почему она забрала себе мои слёзы. В сказках, которые мы читали, слёзы были не менее драгоценны, чем золотая кровь богов. Я должна была сказать Индиго, что они ей не принадлежат.

Но я готова была отдать ей что угодно и последовать за ней куда угодно.

Иной Мир.

Вот как мы назвали наш подарок от Тати, хотя никогда не считали его чем-то настолько обыденным, как «подарок». Это было предназначено нам.

Всегда предназначено нам.

Судьба изменилась в тот миг, когда мы спустились по ступеням заднего балкона и оказались на огромной территории усадьбы Индиго. Сады были созданы по образцу французского дворца, о котором я никогда не слышала. А от лужайки море казалось лишь серебристым отблеском в сотнях футах отсюда, отгороженное густыми зарослями лип, отмечавших границу между водой и медленно тающей землёй.

Сегодня здесь было пусто. Садовники не обрезали заросли роз на решётках вдоль каменистой дорожки со ступенями, по которой мы часто ходили, чтобы поиграть у ручья. Никто из горничных не мчался обратно в дом с блюдами срезанных пионов и фиалок для украшения комнат. Октябрьский ветерок играл нашими волосами, нежно пощипывал за уши.

– Сюда, – позвала Индиго, и её голос дрожал от возбуждения.

Какой-то перестук заставил меня повернуть голову. Тати наблюдала за нами из окон гостиной. Широко улыбнувшись, она махнула рукой, радостно отгоняя нас. Я помахала ей в ответ, и она послала мне воздушный поцелуй. Я поймала этот поцелуй и прижала к щеке.

– Тати разве не идёт? – спросила я.

– Конечно нет, – ответила Индиго, вприпрыжку идя по дорожке. Свет рябью отливал в её волосах, и когда она потянулась, чтобы взять меня за руку, моё сердце ещё никогда не билось так громко. – Это же наш подарок. Так она и сказала. Сказала, что он нам предназначен, и я заставила Тати пообещать: что бы это ни было, она не нарушит границы. – Индиго замерла, повернулась ко мне, и в её голосе зазвучали пророческие нотки: – Это не для её глаз. Другим не понять, Лазурь. Их глаза просто не сумеют принять.

Обычно мы никогда не ходили за границу ручья. Насколько я знала, там ничего не было, кроме развалин мельницы, сгоревшей в восемнадцатом веке. Те огромные камни служили нам руинами храма и алтарями для жертв, когда мы были моложе. Мельницу окружала высокая каменная стена. От Дома она была едва видна, скрытая за высокими кипарисами и елями, обрамлявшими лужайки. Но после того как какой-то рабочий сломал там лодыжку, когда расчищал камни, Тати запретила нам там играть. И мы приняли это правило в обмен на доступ ко всем её старым костюмам.

Индиго потянула меня дальше по дорожке, пока мы не оказались перед воротами мельницы. Она изменилась. Это уже не был скелет из камней, но нечто высокое, украшенное, выкованное из железа с витражными панелями всех оттенков синевы.

Солёный запах от моря, такого близкого, ужалил меня в нос. Отсюда я уже не видела Дом Грёз. Нас отпустили куда-то в дикую местность, далеко за пределами знакомого мира.

Индиго потянулась к моей руке, вложила мне в ладонь что-то тёплое, трепещущее.

– Смотри. – Её глаза сияли. – Тати заказала их для нас у кузнеца.

Я опустила взгляд и увидела пару скворцов. Каждое радужное перо было отлито из железа. У одного глаз был из рубина, у второго – из мерцающего сапфира. Я готова была поклясться, что птицы дышали и ветер взъерошивал их перья. И ещё прежде, чем я осознала, что это были ключи, я знала, что они отпирают магию, помогают сфокусировать внимание на всех тех чудесах, которые мы до этого видели лишь краем глаза.

Индиго взяла ключ с синим глазом, и из клювика скворца выскользнула тонкая серебряная цепочка.

– Сюда!

Она вставила ключ в замочную скважину новых ворот. Те со вздохом распахнулись, и впервые мы узрели наш Иной Мир. Держась за руки, мы переступили порог, и я ощутила совсем лёгкое сопротивление воздуха, словно мы прорвали тончайшую пелену. А когда я опустила взгляд, мои руки были влажными, крещённые неземной росой.

Свет был матовым, непрозрачным, словно только здесь, в этом месте, мы могли вычесать его, точно шерсть, и накинуть на себя. Моего слуха достигла нечеловеческая музыка – влажное распускание яблоневых цветов и нежная перкуссия вереницы муравьёв, ползущих по дубовым листьям. Исчез пряный осенний запах помятой осенней листвы и залитого дождём асфальта. Его заменили чем-то редким и изысканным, совершенным музыкальным аккордом, растворённым в меду и щедро разлитым над землёй.

– Ты это чувствуешь? – спросила Индиго, посмотрев на меня, и я кивнула.

Мельничные жернова исчезли, превратившись в высокую башенку цвета грозовых облаков. Рядом с башней рос старый дуб, обрамлённый серебристыми пихтами и красными ольхами, чахлыми яблонями и одинокой ивой, ветви которой лениво дрейфовали в ручье, обнимавшем часть нашего маленького королевства. Территория была размерами примерно в пол-акра, ограждённая от основных владений Индиго каменной стеной, и изобиловала оленями и мечевидным папоротником, волшебными колокольчиками[5] и розовыми водосборами, кандыком[6] и гиацинтами.

С этого мига мы перестали играть в игры, в которых искали Иной Мир, и вместо этого сразу направлялись в него. Это была наша обязанность, и мы с Индиго серьёзно относились к нашей роли стражей. Теперь, когда мы знали, где этот Мир находится, казалось неправильным использовать его. Мы оставляли блюдца с молоком для одиноких фей, бросали сырое мясо в источники для селки. Но мы больше не пытались призывать их. Не хотели принуждать волшебство. Вместо этого мы старались быть его достойны.

Мы обучались так, как, наверное, положено монархам – питались историей и поэзией, танцами и музыкой, в общем, всеми теми видами искусства, что могли послужить нам в царстве, которым нам предназначено было править. Но что нас неизменно очаровывало, порабощало, заставляя колебаться между гордыней и смирением, в зависимости от времени суток – так это мы сами. Почему Иной Мир открылся нам? Почему магия вилась у наших ног? Кем же мы были такими?

Вскоре нам исполнилось пятнадцать. В воздухе пахло печальными нарциссами, раздавленными апрельским ливнем, но было всё ещё холодно, и мы вытащили из Дома одеяла, отнесли в наш Иной Мир и лежали, завернувшись, на крыше башенки. В основном мы проводили вечера после школы именно так, и это было не просто местом, а местом искупления. В этих залах мы бродили, словно призраки, существуя лишь друг для друга. Я полагала, что мы невидимы, но вскоре мне предстояло узнать, что не только одно Время наблюдало за нами.

– Может быть, мы – изгнанницы, – размышляла Индиго.

– Вот как.

Мне не нравилась мысль, что меня могли откуда-то выкинуть, но успокаивало хотя бы, что выбросили нас вместе.

– Сверхъестественные создания, обречённые проклятием на жизнь смертных, – продолжала Индиго. – Словно эта жизнь – одно большое испытание, и если мы вырастем неправильно, то закончим, как Сьюзен Изгнанница.

Она поджала губы при этой мысли. На неделе мы с Индиго как раз закончили перечитывать «Хроники Нарнии» и снова были одержимы Сьюзен Певенси. Королева, изгнанная из королевства, которым она когда-то правила, за преступление взросления.

Сьюзен Певенси была нашим кошмаром.

– Мы не закончим, как она, – заявила Индиго, сжимая кулак под подбородком и закрывая глаза. – Я не волнуюсь.

А вот я волновалась.

Я представила, какой когда-то была моя мать – горящей и яркой, – прежде чем начала рушиться. Моя мать подарила мне немного от самой себя. Не губы, не рот, не смех, и я ужасно боялась, что из всех вещей, которые мне перейдут от неё, я унаследую эту медленную неузнанность, словно страшную болезнь, которая пожрёт меня изнутри.

– Давай заглянем в будущее, – предложила я.

Индиго открыла один глаз.

– Зачем?

– Чтобы быть уверенными.

Она посмотрела на меня, ожидая, что я продолжу, но я молчала.

Ветви скреблись в стены башенки, словно любопытные кошки.

– Ну ладно, хорошо, – согласилась Индиго.

Оказывается, была тысяча способов предсказывать будущее. Была аруспицина, аломантия, дафномантия, элеоскопия, кроуноскопия – изучение внутренностей, следов соли, божественного, сокрытого в дыме горящих лавровых листьев, намёки на будущее, прячущиеся в слоях интонаций чужого смеха, и откровения времени в рисунке грозы и молний.

Я не хотела убивать животных. Соль просто развеивалась на ветру. Мы не сумели найти лавровые листья. Я не понимала, что должна обнаружить в чужом смехе, а молнии слишком быстро исчезали.

За две недели, показавшиеся нам ужасно долгими, я испробовала всё, что только сумела придумать.

– Выварить лопатки ослов и читать трещины на их костях? – прочитала Индиго из моего блокнота с исследованиями.

И рассмеялась. Я тоже хотела посмеяться. Но скоро весна вызреет и закончится, а мы росли слишком быстро. И в некоторые дни, когда мать звала меня домой к ней с Юпитером, у меня не было иного выбора, кроме как слушать их стоны и тяжёлое дыхание через стену. Я выглянула из-за зубчатого края башенки и посмотрела на Иной Мир. Это было наше царство медового света и яблоневого цвета, место, в котором можно было посадить сонет в тени дуба, а вернувшись, обнаружить, что выросло дерево со сливами-стихами. И если съесть эти сливы, то обретёшь удивительное красноречие.

Я представила себе, каково было бы оказаться изгнанной отсюда, если невозможно будет пересечь мост, и расплакалась.

– Лазурь? – Индиго потянулась ко мне.

Я не знала, как разделить с ней свои страхи, но мне и не пришлось: Индиго знала. Конечно же, она знала.

– Не нужно беспокоиться о будущем, – сказала она. – Я его уже видела.

– Правда? И что случится дальше?

Она обняла меня.

– Это – наш дом навсегда, Лазурь. Однажды наши кости лягут в эту землю, а наша душа переберётся в Дом Грёз. И тогда мы сможем отращивать бальные залы по воскресеньям, есть тени на ужин… да всё, что только пожелаем.

Я рассмеялась. Моё сердце охватило теплом, ведь она сказала не «души», а «душа». Одна душа.

Индиго провела пальцами по моим волосам, и её голос прорезался сквозь ветер:

– Ничто, кроме нас, неважно. По другую сторону всё ненастоящее. Ты же знаешь.

Я улыбнулась.

– Мы будем здесь всегда, – сказала Индиго. – Клянусь.

Глава двенадцатая

Жених

Если прочесать достаточно сказок, расплетая их корни, встряхивая их ветви, то обнаружишь, что все они заражены обетами. Обеты – штука хрупкая, совсем как яйцо. И хотя они носят разные названия, в зависимости от мифологии – клятвы, гейсы[7], обещания, тингеды[8], – в одном они схожи: чтобы сложилась история, они должны быть нарушены. Только нарушенное обещание содержит золотой, сияющий желток сказки.

Я чувствовал, что обещание, которое я сдерживал так долго, покачивалось туда-сюда на ниточке моей уверенности. «Обещай, что не станешь совать нос. Сможешь с этим смириться?»

И мне хотелось ответить:

«Я пытаюсь. Честное слово, пытаюсь».

Но стоило сморгнуть, как я видел блестящие зубы Ипполиты, которая смеялась:

«Говоришь, она любит тебя. Но что она такое?»

Чем же была Индиго? Моей невестой и моей возлюбленной, но было в ней нечто нечеловеческое. Грация и безразличие, которые казались мне то притягательными, то чуждыми.

Два года назад, посреди перевода бретонского лая тринадцатого века – лирического стихотворения, распространённого в средневековой Франции, – я увлёкся клятвами и нарушенными обетами. Я тщательно отбирал каждое стихотворение, чтобы изучить пробелы в истории, детали, упущенные ради остальных. Ибо сказанное не так интересно, как то, о чём умалчивается.

Исследования привели меня в Уэльс, и так получилось, что это совпало со второй годовщиной нашей свадьбы. Индиго приготовила для нас сюрприз, и вот я оказался в замке, который она купила по этому случаю в городке Мертир-Тидвил, среди рыжих холмов и переплетённых деревьев, журчащих ручьёв и валунов, что помнили тяжёлую поступь римских солдат.

– Иногда мне не верится, что ты – настоящая, – сказал я.

– А кто сказал, что я настоящая? – улыбнулась Индиго.

В самой верхней комнате замка мы лежали на кровати, вырезанной из дерева такого тёмного и блестящего, что оно казалось влажным. Над нами навис тяжёлый красный балдахин. На гобеленах на стенах плясали лупоглазые кони и медведи, а за узкими окнами над сельской местностью хлестал дождь.

– И правда, – согласился я. – Как Блодьювед[9]. Я рассказывал тебе сказку о цветочной невесте?

– Нет, – с притворной обидой отозвалась Индиго. – Не рассказывал.

Я обнял её, привлекая к себе, пристроив подбородок на её прохладной шелковистой макушке.

– Однажды давным-давно жил герой, проклятый собственной матерью на то, чтобы никогда не взять в жёны человеческую женщину. Много лет он был одинок. И ранними вечерами он отправлялся на прогулки ради того, чтобы увидеть собственную тень, которая протягивалась так далеко, словно принадлежала кому-то другому. К счастью, тот мужчина был не одинок, и два великих мага нашли способ обойти проклятие. Они собрали цветы ракитника, таволги и дуба и из них создали деву необычайной красоты. Нарекли её Блодьювед, «Та, что с ликом из цветов», и отдали в невесты одинокому герою, чтобы тот наконец обрёл собственную супругу.

– Она была создана для него, – проговорила Индиго, проводя кончиками пальцев вверх-вниз по моей груди. – Создана именно такой, чтобы обойти проклятие.

Я улыбнулся.

– Проклятия существуют именно для того, чтобы их разрушать. Они не настолько статичны, как многие думают.

– Но он и не разрушил проклятие своей матери.

– Нет?

– Нет. – Улыбка Индиго была хитрой, волчьей. – Он не мог получить в жёны человеческую женщину, потому ему дали невесту из цветов. Его цветочная невеста даже не была настоящей, но ему было всё равно, ведь она была создана, чтобы приносить ему удовольствие.

У истории о Блодьювед было продолжение, и заканчивалась она плохо, как и многие подобные сказки. Но мне уже пора было идти на лекцию, и потому меня не было рядом с Индиго весь день. А когда я вернулся, то почти забыл историю.

Но Индиго не забыла. Той ночью я обнаружил, что замок холоден и пуст, но стол был накрыт – еда, столовое серебро, толстые трепещущие свечи.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвал я.

Никто не ответил.

Я поднялся по узким каменным ступеням в спальню со сводчатым потолком. Там Индиго встретила меня на ложе, щедро украшенном цветами – розовые лепестки, цветки гибискуса, таволга и ракитник. Робко она приветствовала меня – её взгляд был тёплым, а в изгибе шеи устроился цветок бархатца.

Ещё никогда Индиго не казалась мне такой прекрасной, как в тот миг. Дело было не в её чертах – они всегда были красивы, – а в том, как она изменила всю атмосферу спальни. Она была похожа на ностальгию, что селится в груди в конце истории, которую ты никогда не читал, и всё же знаешь.

В тёмной волне её волос мне виделась лесная подстилка, где волки шли по следу дев с молочной кожей. В изгибе её шеи я видел свет драгоценных камней, оберегаемых зловонными пастями дремлющих морских чудовищ. В её разомкнутых губах я различил нечто такое, что показалось мне в моём собственном неопытном небрежном благоговении священным. На миг я увидел окно, а не мою жену. И когда я подошёл к ней, мне казалось, что я вглядываюсь в нечто предвечное и отчаянное, в непостижимое пространство, рождавшее мифы и богов, возводившее дворцы из сказок, создававшее скрижали, давшие отдохновение людям от бремени их сомнений.

– Если ты – плод моего воображения, какая-нибудь дикая мечта, то, надеюсь, я никогда не очнусь, – проговорил я.

Индиго притянула меня к себе, и я позабыл обо всём, кроме жара лепестков и её кожи.

Когда я проснулся на следующее утро, то был в крови. Мы не заметили небольшие шипы, забытые в букетах прошлой ночью. Индиго была в ужасе.

– Здесь не должно было быть шипов, – проговорила она, касаясь моих ранок.

Я был поцарапан, но она – не тронута.

И я вспомнил ту ночь, те лепестки, бархатец, падающий с её шеи, когда она поднялась на колени, чтобы коснуться меня.

«Его цветочная невеста даже не была настоящей, но ему было всё равно, ведь она была создана, чтобы приносить ему удовольствие…»

Я закрыл глаза, чтобы остаться с Индиго. Такой был мой выбор – не тревожиться о мире реальном.

А теперь, дожидаясь в коридоре Индиго, которая заберёт нас из этого места, я посмотрел на свою ладонь и заметил маленький шрам, сморщенный, бесцветный – напоминание о той ночи. И в этом тоже крылось предупреждение: даже иллюзии могут ранить.

Возможно, даже больше, чем всё остальное.

Позже я буду вспоминать этот миг, когда некая часть меня знала: я нарушу обет. Позже это знание будет острым, ярким, как огонь спички, вспыхнувший в темноте.

Но даже тогда я не мог предсказать, как всё закончится.

– Не желаете чаю, пока дожидаетесь мисс Индиго? – спросила мисс Реванд.

Я простоял у парадного входа добрых полчаса; некая животная часть меня жаждала убраться подальше от хватки Дома. Но я не мог уехать без Индиго.

– Боюсь, адвокаты её задерживают, – добавила экономка.

Она провела меня в гостиную на основном этаже. По всей комнате стояли величавые кресла с мягкой обивкой и витал сладкий мускусный запах неиспользования, который всегда ассоциировался у меня с аристократическим упадком. Массивный эркер выходил на живописную территорию и водную гладь. Но мой взгляд зацепился за нечто совсем иное.

У стен цвета морской пены расположился огромный шкаф – тусклый, громоздкий, цвета пропитанного кровью дерева. Рядом крутил лопастями уродливый промышленный вентилятор. И чем дольше я смотрел на шкаф, тем больше у меня пересыхало во рту. Я закашлялся.

– Сэр? – с тревогой позвала экономка. – Вы в порядке?

Кашель прервался так же неожиданно, как начался.

– Чаю, да? – уточнила миссис Реванд, подходя к полуоткрытой эбеновой двери.

Я не видел, что было на другой стороне. Кивнул.

– Прошу прощения за этот неприглядный вентилятор, – сказала она, бросив взгляд на жужжащие лопасти. – В помещении должна поддерживаться определённая температура, а система охлаждения на ремонте.

– Всё хорошо.

Экономка оставила меня в гостиной одного. Я был рад, что Индиго занята. Она захочет знать, что сказала Тати, а я не знал, что ей ответить.

«Небеса цвета лазури и цвета индиго рука об руку вошли в Иной Мир, но лишь одни из них вернулись…»

Я подошёл к окну, выходящему на обширную территорию Дома Грёз. Лабиринт каменных дорожек скрывался под скульптурными арками из виноградной лозы и проходами из переплетённых жимолости и плюща. Ряд серебристых лип обозначал тропу к воде.

Я предполагал, что у семьи Максвелл-Кастеньяда была личная гавань. Возможно, даже яхта, названная в честь какой-нибудь речной богини. Но когда присмотрелся, увидел строение, рассекавшее воздух над деревьями – тонкое, стройное, тень той чёрной башенки, которую я заметил, когда мы только приехали.

Я глубоко вздохнул. Ощущение недобрых предзнаменований исчезло. Не осталось ничего, кроме жужжания вентилятора. Что бы я ни почуял в коридоре наверху, здесь оно не могло играть с моими ощущениями, и я разглядел Дом таким, каким он был – старая скрипучая груда древесины. Не более того. Я изогнул бровь, довольный собой и этим знанием.

Я полагал, что, если в этом Доме будет что расшифровывать, это сделаю именно я. У меня ведь было много практики. Ещё в детстве я восхищался тем, как древние интерпретировали мир. Поворачивая в костре бледные коряги, я представлял, что поджариваю лопатки убитых козлов. Поедая спагетти руками, думал о римском гаруспике[10], преклоняющем колени перед алтарём, пропускающим меж пальцев плотные неровные ленты внутренностей животных.

Даже сейчас я предпочитал думать, что вселенная выбирала общаться с помощью молний и теней. Смотрел на воды, погружённый в грёзы – это ведь совершенно точно не могло быть воспоминаниями – о брате, который редко пользовался голосом. Если мы оказывались в разных комнатах или на разных этажах дома, то предпочитали общаться на своём собственном языке. Он стучал по полу или смежной стене, и я приходил к нему.

За этим последовала череда образов, которые, как я знал, были правдой – игривость отца, пение матери, запах сигаретного дыма и фиолетовых леденцов; колючее твидовое пальто без одной пуговицы; моя книга со сказками с мятым корешком и отпечатком большого пальца отца на первой странице, так похожим на кровь – хотя, кажется, это всё же были чернила. Наша семья когда-то играла в бесконечные прятки. Я больше всего любил прятаться под клетчатой скатертью обеденного стола. И иллюзия брата идеально вписывалась в эти воспоминания – то, как мы вместе скрючивались под столом, поджав под себя ноги, и как его дыхание пахло молоком, пока мы ждали, что нас найдут.

Я погрузился в эти образы, когда вдруг услышал стук. В тот миг я был уверен, что мне показалось. Но звук раздался снова – тихий, потом более громкий, уверенный стук.

И доносился он из шкафа.

Глава тринадцатая

Лазурь

На шестнадцатый день рождения Индиго Тати запланировала маскарад, и пригласили всю школу. Выпускной класс Хок Харбора насчитывал почти сотню человек, и Дом легко мог бы их вместить. Но Индиго не хотела приглашать их внутрь, и от этого я испытывала эгоистичную радость.

– Пора показать лицо, – сказала Тати в день, когда приглашения были разосланы. – Это не только ради острова, Индиго. Инвесторы приедут из-за границы, акционеры, которые захотят посмотреть на девушку, занявшую место родителей. Люди хотят знать, кто ты.

Я подумала – и понадеялась – что Индиго будет спорить с Тати, как всегда, но даже если ей не нравилось властное поведение Тати, ей нравилось быть частью традиции семьи Кастеньяда. Её отец был официально представлен партнёрам деда в день своего шестнадцатилетия, как и его дед – до того.

– Только представь всех этих людей, платья, торты… – говорила Тати. Мы стояли в кухне, и она проверяла последнюю стопку приглашений – голубые карточки с серебряным фольгированием и тёмно-синими шёлковыми лентами. – Тебе понравится, Лазурь.

Я знала, что не понравится. Когда Тати настояла на том, чтобы пригласить всех, я была в ужасе, что сюда заявятся моя мать с Юпитером. И немного успокоилась только тогда, когда мать вскинула голову и заявила, что они будут слишком заняты в отпуске, чтобы «поздравить бедную богатенькую девочку». Но даже без матери и Юпитера эта вечеринка станет настоящей катастрофой.

Я уже представляла: Индиго с одной стороны зала, я с другой, между нами – море людей, и Дом становится странным прямо под ногами. Я чувствовала, как люди будут пялиться на огромные окна и сверкающие люстры, на простирающиеся вокруг сады и галерею портретов. Ничто из этого мне не принадлежало, и я это понимала. Но дело не во владении. Я была частью Дома уже так долго, что сейчас в нём были частички меня, и в конце вечеринки я буду чувствовать себя такой же обшаренной, как сам Дом, запятнанной всеми, кто сюда входил.

До приглашений Индиго я считала, что наши одноклассники нас не замечают. Мы были парочкой молчаливых темноволосых кукушат, сидевших в гнезде кремовых вьюрков. Никогда не стояли в очереди на паром, чтобы отправиться по магазинам на материк, не ходили на пляжные вечеринки у костров, попивая пиво из банок. Мы даже редко разговаривали с кем-то, кроме друг друга. Но в понедельник после того, как все приглашения были отправлены, я поняла: то, что я считала апатией, на самом деле было восхищением.

Я почувствовала перемену в тот же миг, когда зашла в класс – словно электрические разряды в самом черепе. Тем утром мы с Индиго вошли в здание, как обычно, но директор отвёл её в сторону перемолвиться парой слов и нахмурился, когда я попыталась пойти с ними, так что в класс я вошла одна.

Классная комната казалась чёткой, с ярко очерченными границами – доска, украшенная мятым раскрашенным картоном, шестнадцать синих пластиковых стульев, расставленных квадратом, запах нагретого солнцем мела, перемешанный с потом одноклассников. И под всем этим – кислый, незрелый запах юности.

Учительница ещё не пришла, и я стояла одна под взглядами двенадцати пар глаз, которые ещё никогда не изучали меня так внимательно. Я отступила, словно хотела слиться со стеной за спиной, когда один из них – мальчишка по имени Баррет, с мягким голосом и неизменно красным лицом – спросил:

– А как там внутри?

Другие одиннадцать учеников ёрзали на своих местах, только на миг сморгнув, прежде чем снова начали пялиться.

– Что?

– В Доме, – уточнил Баррет, облизнув губы. – Ты же всегда в доме Кастеньяда.

– Там правда водятся привидения? – спросила девочка. Запоздало я вспомнила её имя – Анна.

У неё были прямые светлые волосы и маленькие полуприкрытые глаза, которые сейчас изучали мой наряд – вельветовые брюки и кружевной чёрный джемпер с высоким воротом и обтягивающими манжетами. Кожу обожгло медленным яростным жаром. Эта одежда принадлежала Индиго, и Анна знала это. Она ухмыльнулась.

– Нам всем нужно носить маски? – спросил Эммануэль. Кожа у него была цвета чёрного мрамора, и даже в пятнадцать у него были ладони взрослого мужчины. – Типа как на Хэллоуин?

Сердце бешено колотилось. Мне не нравилось их внимание. Не нравилось, что их взгляды буквально пришпиливали меня на месте. Я вспомнила, как Юпитер иногда пялился на меня через всю комнату; его взгляд, словно яд, парализовал мои мышцы, и я никак не могла вздохнуть.

– Вы родственницы, да? – спросил кто-то ещё.

Я открыла было рот, но промолчала. Как объяснить, что мы были двумя половинками одной души? Но объяснять мне и не пришлось – на пороге стояла Индиго. Она посмотрела на девочку, задавшую вопрос, и усмехнулась краешком губ.

– Вроде того, – проговорила Индиго своим тихим медовым голосом.

Я выдохнула, она взяла меня за руку, и мы преобразились. Не могу сказать, откуда взялась эта магия, была ли это некая невидимая стихия, проникавшая в наши атомы, или я служила зеркалом и луной, отражающими сияние Индиго. Я знала лишь, что вместе мы блистали.

Класс замер. Я почувствовала лёгкое радостное волнение, заметив, как у них приоткрылись рты, а взгляды расфокусировались. Но потом вошла учительница, и наши чары растаяли.

Я полагала, Дом будет счастлив в эти дни, предшествовавшие вечеринке Индиго. Обычно ему нравились украшения. Он всегда казался более величественным и нарядным в цветах и венках, гирляндах и огнях. К тому же в ходе подготовки над ним все суетились. Миссис Реванд приходила рано, а уходила позже обычного, отдавая распоряжения служанкам, чтобы скребли и полировали каждый дюйм обстановки. С лестницы я наблюдала, как она велела разместить глыбы льда в подвале, огрызнулась на мальчишек, тащивших гирлянды волшебных огней, чтобы натянуть в саду, расписалась за доставку тележек с орхидеями и фиалками.

Но Дом был угрюм. В лес пробралась кислинка, и сколько бы свечей ни жёг персонал, все морщили носы, как только переступали порог. Свежеразглаженные ковры то и дело загибались, цепляясь за чьи-нибудь ступни буквально каждый час. Занавеси срывались с крючков, набрасывая тени на стены, делая комнаты тесными и маленькими.

– Скоро всё закончится, – сказала я Дому, поглаживая верхнюю ступеньку. – Всего лишь одна вечеринка.

Но Дом не был так уверен.

За неделю до мероприятия мы с Индиго прятались в Ином Мире так долго, как только могли, выбираясь лишь за тем, чтобы поесть, поспать и сходить в школу. Всё дело было в Тати, хотя мне было жаль её. Тати нужны были наши идеи по поводу украшений, а ещё она хотела снять с нас мерки для платьев. Она заставила нас попробовать образцы торта, а Индиго – подписать заранее карточки с благодарностями. Она хотела, чтобы мы – как я успела подслушать как-то вечером, когда должна была быть в ванной, – «относились к этому серьёзно».

– Ненавижу её, – сказала Индиго, и её слова падали тяжело, как камни.

До вечеринки оставалось два дня, и Дом всё ещё отмахивался от любых попыток устроить праздник. Сегодня он сбросил целую нить гирлянд с двух своих столбов.

– Ты же не всерьёз, – ответила я, вспоминая полную надежды улыбку Тати и то, как обидно ей было каждый раз, когда Индиго отказывалась что-то сделать.

Пару дней назад Тати показала мне набросок маски, которую она заказывала именно для меня. Маска была из синего атласа, украшенная маленькими стразами. Лёгкая, игривая. Я коснулась рисунка, представляя водную гладкость атласа на коже, и улыбнулась Тати.

– Я так рада, что тебе нравится, дорогая, – сказала она.

Она раскрыла мне объятия, и я крепко обняла её в ответ. Я чувствовала по тому, как Тати обнимает меня, что она представляла себе Индиго, милую и уступчивую, и постаралась не возражать. Всё это тепло я сохранила для себя и мечтала об украшенной драгоценностями маске.

Эта маска понравилась мне так сильно, что у меня аж зубы сводило от чувства вины. Я желала быть больше, как Индиго. Желала не замечать каждый блестящий камушек в мозаиках в ванных комнатах, всё полированное столовое серебро, разложенное на столе из красного дерева, каждую мраморную поверхность, украшенную золотыми пиалами с редкими фруктами и изысканными трюфелями. Мы в самом деле делили одну душу на двоих, но это мне приходилось возвращаться в дом Юпитера, мне приходилось брести между светом и тьмой, и моим глазам требовалось время, чтобы привыкнуть.

Накануне мероприятия изморозь между Индиго и Тати стала льдом и лопнула. Поскольку все столы были украшены, нам пришлось ужинать в официальной столовой, носившей название Camera Secretum. Это было самым любимым местом в Доме у Индиго, и самым нелюбимым – у меня. Название переводилось как «Комната Тайн», хотя у меня от неё были только кошмары.

По одной стене она была украшена черепами животных, по другой – чучелами голов зверей; дед Индиго выставил здесь свои охотничьи трофеи. Индиго говорила, что здесь лучше всего мечтать. Пока я читала в библиотеке, Индиго пряталась в Комнате Тайн, рисуя наброски того, как мы будем выглядеть, когда обнажится наша истинная фейская природа. Она никогда не давала мне посмотреть, что рисует.

– Пока я не закончу, это – тайна даже для меня, – сказала она. Вот, наверное, почему ей изначально так понравилась Комната Тайн. Тати как-то рассказала нам, что дедушка Индиго настаивал на проведении всех своих деловых встреч именно здесь.

– Только мёртвые умеют хранить тайны, – сказала нам тогда Тати и драматично подмигнула.

Я снова вспомнила об этом, когда Тати остановилась в арке на пороге столовой. Её лицо окаменело, а руки были сжаты в кулаки.

– Индиго, – позвала она, коротко и напряжённо улыбнувшись мне. – Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас же.

Индиго выглядела безмятежной. Через паузу она отодвинула стул от стола и поднялась. Я отложила свою салфетку, чтобы последовать за ней, но Тати покачала головой, глядя на меня.

– Скоро вернусь, – сказала Индиго. – Подожди здесь.

Пока Индиго не было рядом, челюсти звериных черепов удлинились и ухмыльнулись. Спину мне покалывало от взгляда рыси, застывшей в оскале. Я катала еду по тарелке, кажется, целую вечность, но, наверное, прошло всего несколько минут. А потом я выбежала из столовой.

Свет камина мерцал в гостиной дальше по коридору от кухни. Я собиралась пройти прямо по лестнице и подняться в спальню Индиго, но резкий звериный всхлип заставил меня вернуться. Я никогда не слышала, чтобы Индиго плакала, и этот звук – хрупкий, как хрустальный колокольчик, – пронзил меня. Я прокралась к гостиной, держась у самой стены, заглянула и увидела Тати, скорчившуюся на полу. Огонь камина подсвечивал её, и всё её лицо опухло от слёз.

Индиго возвышалась над ней, и свет пробивался сквозь её тонкую ночную сорочку. Она была похожа на древнюю икону, облачённая в огонь и лён, с бесстрастно сложенными перед собой руками.

– Как ты можешь такое говорить? – всхлипывала Тати.

Её рука метнулась к брошке, приколотой к её длинной чёрной ночной сорочке, – роза, сплетённая из тонких волос младенца. Пальцы дрогнули. Она подняла взгляд на Индиго.

– Я стала твоей опекуншей не из-за денег. Я осталась, потому что люблю тебя, Индиго. Я – человек, и делаю ошибки, но изо всех сил стараюсь вырастить тебя, подготовить к этому миру, а это означает показать им, кто ты… племянница, которую я люблю.

Тати потянулась к краю сорочки Индиго. Та не отступила прочь, хотя выражение её лица не смягчилось.

– Мне неважно урегулирование сделки, – сказала Тати. – Мне важна ты. Ты – всё, что у меня осталось в этом мире.

Женщина поползла, словно животное, и когда Индиго так и не шелохнулась, подползла ближе, дрожа, прижалась лбом к её колену, пока наконец сияющая рука Индиго не легла на её голову.

Я перестала смотреть, а потом пошла спать. Это был уже не первый раз, когда я видела, как Тати умоляет Индиго, хотя впервые видела её корчащейся на полу. И попыталась представить себе, каково быть на месте Индиго, когда тот, кого любишь, стоит на коленях у твоих ног, и ты знаешь, что одно твоё слово может заставить его подняться или пасть.

И перед тем, как уснуть, я увидела свою мать, стоящую на коленях в свете камина, умоляющую не о руке Индиго – о моей.

За час до начала вечеринки мы с Индиго ждали в её комнате, глядя, как к Дому подъезжают машины. Никогда в жизни я не видела столько элегантных людей – женщин в сверкающих платьях, мужчин в шикарных костюмах, маски, украшенные жемчугом и шёлковыми лентами. Наши одноклассники в изумлении проходили по дорожке, пялясь на машины, на Дом, на собственные отражения, словно шокированные тем, что видели. Я ощутила, как грудь наполнилась заимствованной гордостью.

Мы с Индиго уже переоделись. Тати купила мне короткое чёрное бархатное платье с короткими рукавами и завышенной талией, украшенной крохотными голубыми драгоценными камнями, в тон маске. Индиго была одета в длинное синее вечернее платье с открытыми плечами и причудливым шлейфом. Её маска была простым отрезом чёрного тюля, а волосы – теперь уже отросшие ниже груди – струились по спине тяжёлой волной. Мои волосы отросли до той же длины. Я думала, что с каждым отрастающим дюймом я буду терять магию невидимости, но моя сила, похоже, росла вместе со мной, облекая меня, как вторая кожа.

– Тати говорит, я должна показать миру, кто я, – сказала Индиго, проводя пальцами по моим волосам. – Что ж, давай им покажем.

– Ты о чём?

– Давай покажем им, кто мы, – сказала Индиго. – Что мы такое. – Я закрыла глаза, позволила её словам проникнуть в меня. – Что мы – две половинки одной души, Лазурь. Что, когда мы вместе, мы ткём волшебство. Уверена, Иной Мир заметит и дарует нам больше силы. Будет нами гордиться.

Я открыла глаза. Кровь пульсировала в ложбинке между ключиц.

– Мы не выглядим похоже.

Нам всегда говорили, что мы как родственницы, но это только потому, что мы обе были темноволосыми, с золотистой кожей. Моя мать иногда называла себя персиянкой; а в другие моменты говорила, что её семья родом с острова у побережья Индии. Индиго как-то рассказала мне, что её мать удочерили, забрав из племени бедуинов. Мы не знали наверняка, но всегда догадывались, что в нас было нечто иное, что-то такое, что, по словам Индиго, заметили даже фейри. И что фейри так же одержимы нами, как мы – ими.

Если не считать этих широких мазков, сходства между нами не было. Мой нос был крупным, а у Индиго – изящным, чуть вздёрнутым. Рот у меня был большим, как у лягушки, а губы Индиго – сладкими, спелыми. Глаза у меня были карими, а ресницы – редкими. Глаза Индиго были глубокого цвета красного дерева, с веером ресниц цвета сажи. Наши волосы были почти одного оттенка. Но если её были цвета обожжённого дерева, то мои – более тусклыми… более чёрными. Летом её волосы были тёплыми и пахли сеном и сиропом. Мои всегда казались на пару градусов прохладнее. Индиго говорила, они пахли снегом.

– «Сходство» тут совсем ни при чём, – заявила Индиго. Её глаза лихорадочно блестели от пришедшей идеи. – Пойдём, у нас едва есть час.

– Но Индиго…

– Разве не желаешь получить магию? – спросила она, схватив меня за запястье.

Индиго расстегнула молнию на моём платье. Её пальцы пробежались по моему позвоночнику, забирая тепло, а потом она стянула собственное платье и передала мне. Потом расплела аккуратные локоны моих волос, расчесала и втёрла в кончики что-то, пахнущее фиалками. Когда она закончила, я посмотрела вниз. Я носила одежду Индиго, как шкуру животного, а её аромат – как талисман.

– Иди, – сказала Индиго, примеряя мою маску и ухмыляясь. – Иди, и насладись нашей вечеринкой.

– А где же будешь ты?

– Прямо рядом с тобой, – сказала она, сжав мою руку.

Я покинула спальню Индиго и вошла в залы, наполненные музыкой. Нити огоньков плескались под потолком, фрезии и пионы свисали густыми ароматными вуалями. Я спустилась по лестнице, ведя пальцами по стене Дома, и почувствовала, как он мурлычет от удовольствия.

В вестибюле собралась толпа, и официанты торопливо обходили всех с подносами шипучих напитков и изящных корзиночек с ложечками тартара. Интересно, так ли чувствовала себя Индиго, когда спускалась по ступеням? Словно она ступала не в мир, а на него.

Незнакомые люди тепло улыбались мне. Обнимали меня. Восклицали.

– С каждым годом ты всё краше, – шепнула женщина, чья лебединая шея была украшена жемчугом. С улыбкой она коснулась моей щеки и растворилась в толпе. Индиго шла за мной – холодная хитрая тень.

– С днём рождения, дорогая, – проговорил высокий темнокожий мужчина – красивый, с большими глазами и кривыми зубами – и грациозно склонился над моим запястьем.

Говорил он с акцентом. Раньше я такого не слышала и не могла понять, откуда он.

– Вы непременно должны посетить парижский флагман, non? Вам там понравится.

Я почувствовала, как Индиго за моей спиной отшатнулась. Хотела покачать головой или сказать «нет», но его слова уже пробудили в сознании соблазнительные образы – бульвары и бугенвиллии, трели языка, разливающиеся в воздухе, и краткое, внезапное крушение стен моей жизни, где вдалеке мерцали другие города.

– Индиго?

Я подняла взгляд – рядом с мужчиной стояла Тати. Её лицо было скрыто маской-домино и платком в цвет.

– Ипполита, – проговорил элегантный мужчина. – Я лишь рассказывал мадемуазель Кастеньяде, чтó она непременно должна посетить, прежде чем вырастет и унаследует весь мир. – Он рассмеялся тёплым низким смехом. Повернулся к Индиго и учтиво кивнул. – И она может взять с собой подругу.

За несколько секунд я превратилась из великанши в мошку. Я ведь даже мечтать не смела о жизни за пределами Хок Харбор, а Индиго могла по щелчку пальцев оказаться в любом новом городе. Единственное, на что я могла надеяться, – это что она возьмёт меня с собой.

– Какое щедрое предложение, – проговорила Тати, всё ещё пристально глядя на меня.

Разрезали торт. Играла музыка. Мы с Индиго бегали вверх и вниз по лестнице, наши платья помялись от переодеваний, и наши половинки душ слились в одну. Наши ступни болели от многочасовых танцев и беготни. А когда наступила полночь и Дом начал зевать, раздражённый задержавшимися гостями, Тати нашла меня в коридоре, где мы с Индиго украли кусок торта и ели его руками в темноте.

– Вы хорошо провели время, – сказала она.

Я кивнула. Индиго свернулась калачиком у меня на коленях, уснув. Я отвела волосы с её лица, поправила маску, съехавшую ей на щёку.

– Всё это могло кончиться очень плохо, Лазурь, – сказала Тати. Её голос был тихим, но острым, как стекло.

Меня переполняла сила, и потому я молча вскинула голову. Мы с Индиго делили одну душу на двоих. Её смелость могла быть и моей.

– Не запутайся, дитя. Ты и я – мы совсем не такие, как все Индиго этого мира, – проговорила Тати. – Люди вроде неё могут менять реальность, как им угодно, тогда как мы вынуждены жить в землях, которые они оставляют позади.

Тати ошибалась. Эта сила отвечала мне так же, как и Индиго. Мне просто никогда не доводилось опробовать её.

На следующий день я вернулась в дом Юпитера. Он ждал меня в коридоре, и на этот раз я не замерла. Слишком долго я полагалась на невидимые доспехи моих волос, но лишь для того, чтобы проскользнуть мимо него. Чтобы не показать ему, что меня можно поймать – ни сейчас, ни когда-либо ещё.

– Смотрите, кто пришёл! – проговорил он. – Наша давно потерянная принцесса.

Он подошёл, чтобы взъерошить мне волосы. На запястье он носил золотые часы, в которых было сломано одно звено. Иногда его часы путались у меня в волосах, и он говорил: «Попалась, принцесса. Не волнуйся, сейчас освобожу».

Раньше я чувствовала сами контуры этих минут. Считала каждую секунду, пока он высвобождал руку, и даже после несколько часов ощущала призрачное эхо его касаний. Плоть Юпитера была почти горячей, неестественно мягкой и мясистой – бледная, как очищенный раздавленный фрукт.

На этот раз, когда он потянулся ко мне, его пальцы соскользнули с моих волос. Часы не зацепились, и когда он открыл рот, чтобы сказать: «Попалась, принцесса», – я улыбнулась во все зубы, потому что он ошибался. Он не поймал ни единой частички меня.

Моя сила была скользкой. Я была окутана ею, как маслом. Могла проскальзывать в разные места, облачённая в доспех, невидимая. Мои волосы отражали взгляды. И когда я принимала душ, то аккуратно лепила эту скользкую силу поверх своих грудей и стояла в воде, зная, что никто не в силах меня коснуться.

– Такими мы мне нравимся, – сказала Индиго.

Прошло уже несколько недель, и мы снова оказались в нашем Ином Мире.

– Какими? – уточнила я.

Я знала, что она скажет, но всё равно хотела услышать. В последнее время мышцы моих ног стали гладкими, словно до боли хотели превратиться в плавники или загнуться, обращаясь когтями. Рельефы моего тела изогнулись, высвобождая место, – как сосуд опустошается, чтобы оставить больше пространства для чуда. Это было не трансформацией, а скорее раскопками, и я знала – то, чем я должна была стать, медленно прокладывало себе путь на поверхность.

Индиго улыбнулась, глядя вверх, в небо.

– Могущественными.

Дубовые ветви над нами стонали, льнули к каменной башенке Иного Мира, словно пытаясь прижать нас к могучему твёрдому стволу. Индиго рассмеялась, и серебристые украшения, висевшие на ветвях ивы, зазвенели, запели. Если бы в тот миг она сказала, что весь мир – это сон, созданный для того, чтобы радовать нас, я бы даже не усомнилась.

– Видишь, – она повернулась ко мне. – Он знает.

Глава четырнадцатая

Жених

Никогда нельзя смотреть одними глазами. Вещи трансформируются легко и без предупреждения. В одной из сказок умершая мать превращается в ясень и вместо цветов и листьев создаёт для своей единственной дочери платья из серебра и золота. В другой изуродованные тела мальчиков превращаются в голубей и воркуют, оплакивая своё убийство. Зримая, осязаемая форма может быть любой, но каждая сказка полагается на умение отличать фантастическое от ложного.

Я солгал бы, если бы сказал, что никогда не искал брата. В те дни, когда логика истончалась, я позволял себе рассматривать его существование, воображал его среди силуэтов деревьев или в крутом наклоне головы ворона. Он ведь уже не выглядел бы прежним. Я ожидал, что его смертное тело преобразилось в стройного оленя, в раздувающуюся лягушку, в холодный ветер. Но я был бы рад ему вне зависимости от его формы, ведь я знал секрет подобных историй: ты должен уметь закрывать глаза и всё ещё смотреть. И сейчас я смотрел.

Я не видел ничего, кроме шкафа, огромного, нависшего посреди гостиной, словно планета. С каждым настойчивым оглушительным стуком я сокращал расстояние между собой и невозможным. Перед шкафом жужжал вентилятор. Я думал о своей тайной невысказанной насмешке над Домом.

«Ну, что же ты можешь мне предложить?»

«Вот это, – ответил Дом. – Смотри».

Я потянулся к ручке; стук вентилятора напомнил мне звуки сердцебиения. Быстро вздохнув, я сомкнул пальцы на грубо вырезанной деревянной ручке, а потом резко потянул. Дверцы распахнулись с дуновением воздуха; и сначала была непроглядная темнота, а потом – ошибки быть не могло – тихий детский возглас.

Он налетел на меня трепетом крыльев и вспышкой серебра. Вскрикнул ещё раз, и в этом крике я узнал своего брата. Это не имело смысла. Я знал, что брата у меня нет, и всё же вскинул руки, чтобы поймать его.

В тот же миг распахнулась дверь в кухню, и миссис Реванд вскрикнула. На краткий мир я повернул голову. В тот миг лопасти вентилятора захлебнулись. В воздух хлынул запах железа, а миссис Реванд вцепилась в спинку дивана. В её руке дрожал поднос с чаем.

– Боги, только не это, опять, – проговорила она, устремившись вперёд, чтобы вынуть вилку вентилятора из розетки. – Прошу прощения, сэр. Не имею понятия, как сюда попала эта птица. Разрешите прибраться.

Чёрное пёрышко медленно опустилось на мой ботинок. Мельком я увидел свои брюки.

На них брызнула кровь.

Прямо передо мной лопасти вентилятора зажали тело скворца; его крылья изогнулись, а шейка явно сломалась. Меня потряс даже не вид трупика, а безошибочная уверенность, что мой брат снова исчез. Я никогда прежде не чувствовал подобного, не испытывал такой веры, что брат у меня в самом деле был. И всё же сейчас эта уверенность была крепкой – неотъемлемая часть меня, как мои собственные кости.

Я помнил сказки. Зримым формам нельзя доверять.

Тела могли быть обитаемыми или покинутыми, накинутыми, словно одежда. Некоторые формы созданы, чтобы ублажать, другие – чтобы обманывать. Вот волк лежит в постели, и его мех прикрыт ночной сорочкой старухи. А там некое создание кладёт себе в рот бархатцы и заплетает в волосы лепестки, и превращает себя в жену с помощью цветов. Теперь брат показался мне, и его снова забрали, а Дом Грёз улыбается, потому что знает – я попал в ловушку.

Миссис Реванд коснулась моей руки.

– Сюда, сэр, прошу. Скоро приедет шофёр, и я просила его забрать вас из столовой.

– Что?

Миссис Реванд сморгнула, и в её глазах мелькнула жалость.

– Мисс Индиго ушла несколько минут назад. У неё ещё одна встреча с адвокатами. Она просила сказать, чтобы вы ждали её в отеле. Машина скоро приедет.

– Она оставила меня здесь? – повторил я. – Разве Индиго не хотела повидаться с Ипполитой?

Миссис Реванд молчала. Я вспомнил чувство вины, мелькнувшее на её лице, когда она позвала меня, и тот извиняющийся взгляд, с которым она закрывала двери.

– Ипполита не хотела с ней встречаться, – догадался я.

Индиго, должно быть, знала, что я виделся с её тётушкой. Интересно, слышала ли она, как Дом нашёптывал мне, чувствовала ли, как наши свадебные обеты скользят меж моих пальцев.

Теперь меж нами протянулась нить – между моим братом, моей невестой и Лазурью. Я думал об обещаниях, данных и нарушенных, о тёмных кругах под глазами Индиго и о зубе с резьбой. Что, если мой обет был ещё одним испытанием?

В нашу первую ночь мы с Индиго играли в Эроса и Психею. И лишь нарушив обещание, Психея доказала свою любовь. Иначе Эрос мог бы устать от неё во тьме. Возможно, мне был дарован шанс освободить свою невесту от некоего колдовства, что удерживало её от меня.

Миссис Реванд привела меня в столовую подождать, пока персонал отчищал кровь скворца, и там я почуял любопытное эхо. На стене над входом висела золотая табличка: CAMERA SECRETUM. Комната тайн.

Потолок столовой был куполообразным, открытым, как обсерватория планетария. Под стеклом вилась золотая лепнина. Обеденным столом служила длинная неровная плита оникса с белыми прожилками, на которой не было ничего, кроме запылённого канделябра в центре.

На одной стене висело несколько чучел голов – орикс с мечевидными рогами, три горных козла, ибекс, фазаны, серна и овцебык, а также сияющее оперение павлиньего хвоста, сквозь которое на меня почти кокетливо смотрела косуля. Я узнал лишь некоторых из этих созданий, но среди них были аллигаторы и крокодилы, величественные бизоны с полированными рогами, кабаньи черепа и длинные зловещие овалы морды бабуина, лишённого плоти.

В нашем собственном доме из стекла у Индиго была Галерея Чудовищ. Все её чудовища были из камня, хотя выглядели не менее зловещими. Там я нашёл ключ к тайне Индиго. И даже сейчас я помнил прохладу волос Лазури, гладкость гравированного зуба. Какие же тайны хранила эта комната?

Пуговица моей рубашки со стуком упала на пол. Я наклонился, чтобы подобрать её, и взглянул на нижнюю часть ониксового стола. Дом Грёз выжидал, а образы моего брата, которые я прежде считал ложными, выкристаллизовывались в памяти.

Мы с братом частенько играли под нашим столом из вишнёвого дерева. Однажды отец вернулся домой, когда мы представляли себя дикими волками. Отец бросил немного хлеба на пол, и я подобрал его с ковра.

«Раз уж хотите вести себя как звери, – сказал отец, наклоняясь к нам и подмигивая, – то и есть придётся, как звери».

Мы ели под столом целую неделю, издавая звериные звуки. Иногда родители присоединялись к нам. Отец гавкал и выл. Я никогда так сильно не смеялся.

Но сейчас воспоминание расползалось, закручиваясь по краям, как горелая бумага. Дом желал наказать меня за то, что я так медлил с выполнением его задания, и добавил яда в детали. Теперь отец показал зубы, и под обеденным столом мы с братом смотрели на ступни наших родителей и скулили от голода.

«Открой глаза», – велел Дом.

Я распрямился. Кровь ударила в голову, и комната обрела очертания. Я бы закричал на Дом за его нетерпение, но именно в тот момент в дверях показалась миссис Реванд, улыбнулась.

– Шофёр ждёт вас, – сказала она. Её взгляд метнулся от полированного стола к плоским впадинам черепа бабуина. – Знаете, Индиго обожала эту комнату, когда была маленькой. Здесь было её любимое место. Ну, второе любимое место.

Я сморгнул, и на миг показалось, что я увидел девочку, скрючившуюся под столом. Но это была не моя Индиго. У той девочки были длинные чёрные волосы, волнами ниспадавшие на худые измождённые плечи, и огромные лазурные глаза. Рот у неё был приоткрыт, а подбородок блестел от слюны. Девочке-призраку явно требовалась пища.

– А каким было её первое любимое место?

– Иной Мир, конечно же. Ох, господи, они могли находиться там часами. – Миссис Реванд рассмеялась. – Можно было в самом деле подумать, что они отрастили настоящие корни!

Вот оно. Обнажённый намёк, на этот раз озвученный гниющим хриплым голосом Ипполиты:

«Иной Мир ведает все их тайны».

Глава пятнадцатая

Лазурь

Силу замечаешь. Все замечают. Она притягивает взгляд, наполняет рот слюной. Маскарад Индиго привлёк к нам внимание одноклассников, и сила, которую мы обнаружили впоследствии, удерживала нас. Они заметили нас впервые на вечеринке не потому, что мы были прекрасны. Они заметили нас, потому что мы напугали их. Их взгляды пытались разделить нас на кусочки, которые они могли удержать в руках, – карие глаза, тёмные волосы, угрюмые рты. Когда они улыбались, то представляли нас в своих зубах, каковы мы окажемся на вкус, когда они прожуют эту блестящую кожуру, пока всё таинственное в нас не уступит место обычному костному мозгу.

Как обычно по утрам, перед школой я зашла в Дом, сбросила блеклую одежду, купленную матерью, и позволила Индиго бережно подобрать нам наряды. Если она надевала ободок с жемчужинами, то я носила жемчуг на шее. Если на ней было чёрное платье с белыми сапожками, то на мне – белое платье с чёрными. Мы сливались воедино, пока шли по коридорам, наши длинные волосы таяли друг в друге, и мы были похожи уже не на двух отдельных существ, а на расколотое отражение.

Если моя сила заключалась в том, чтобы мир никогда не подобрался слишком близко, то сила Индиго заключалась в том, что мир жаждал, но не мог подобраться. Для неё это было игрой – видеть, сколько усилий кто-то прилагает, просто чтобы оказаться у нас в поле зрения.

Был мальчик, который писал нам стихи каждый день в течение месяца. Девочка, застенчиво предлагавшая нам кексы, которые её мама испекла тем же утром. Старшеклассники, которые пригласили нас на вечеринку, а потом обзывали «грёбаными чудачками», когда мы отказались, хоть и прожигали взглядами наши спины. Всякий раз, когда кто-то осмеливался приблизиться к нам, я застывала, задаваясь вопросом, исчезнут ли они, если я так и буду молчать. Индиго развлекалась их интересом к нам, пока все они неизбежно не разочаровывали её.

Ей не нравились стихи, написанные тем мальчиком, кексы казались несвежими, а вечеринка ведь не была балом. На краткий момент её внимание привлекла пара близняшек, поступивших в середине года. Невысокие, с бледной кожей, с золотыми волосами, которые они носили заплетёнными в косу.

– Может быть, они – как мы, – говорила Индиго.

Это был единственный раз, когда она предложила кому-то сесть с нами. Мне близняшки понравились. Понравились их розовые вздёрнутые носы и похожие на корицу веснушки, водянистые голубые глаза и длинные бесцветные ресницы.

Но вскоре и они наскучили Индиго.

Одна из них постоянно шмыгала носом, а вторая болтала без умолку. Уже через несколько минут болтушка оплакивала их старый дом в Огайо и общественный бассейн рядом, где всего несколько недель назад какой-то мальчик со скучным именем сунул руку одной из них под рубашку. Больше Индиго с ними не разговаривала.

А потом появилась Пак[11].

Пак была на год младше нас, и когда-то у неё было другое имя. Неважно какое, потому что рядом с нами она звалась Пак. Невысокая, светлокожая, с плоским телом. У неё был большой нос и большие, слишком близко посаженные глаза.

Больше всего мне нравился её рот – маленькие, как розовый бутон, губы и крохотные кукольные зубы. Индиго очень понравились её волосы – рыжие, как растушёванное пламя, длиной до подбородка. В тот день, когда она подошла к нам, на ней был чёрный свитер и красные штаны. Она напоминала капельку крови.

– Я знаю, что вы такое, – заявила она.

Индиго изогнула бровь. Она была одета в белую ночную сорочку под длинной чёрной шубой. На мне был белый кожаный плащ и чёрное бархатное платье с длинными рукавами, которое принадлежало матери Индиго. Мы поделили между собой яблоко, которым я с удовольствием хрустела, читая книгу сказок Шарля Перро. Индиго рядом со мной потянулась. Я знала, что на её рисунки лучше не смотреть. Даже одна душа хранит в себе потайные пещеры, и для нас это были её рисунки и мои книги.

– Ты знаешь, что мы такое? – переспросила Индиго, не поднимая взгляд. – И что же?

Я с интересом изучала Пак. Она не была похожа на тех, кто мог бы остановиться у нашего столика и пробормотать что-то недоброе просто ради веселья.

– Ведьмы, – тихо сказала она. – Или… не знаю, фейри. Я знаю, что вы – не люди.

Мою кожу покалывало. Индиго отложила карандаш. Уголок её рта дёрнулся в улыбке.

Никто никогда не говорил нам такого. Конечно, ходили слухи, и многие дразнились, что мы не люди, но никто не верил.

Пак отличалась.

Пак верила.

– Я хочу быть как вы, – сказала она тихо, чуть ли не шёпотом.

Через стол я почувствовала, как от кожи Индиго поднимается волна жара. Я почти схватила Пак за руку. Почти велела ей бежать. Но хватило одного взгляда на лицо Пак, и я знала – это ничего бы не изменило.

Пак на самом деле не видела нас. Она видела лишь марево силы, сияние, которое, возможно, показалось ей сродни декабрьскому солнечному свету на коже.

– Садись с нами, – властно проговорила Индиго.

Пак села, полезла в сумку за упакованным ланчем, но Индиго покачала головой:

– Мы здесь не едим.

– Извините. – Кажется, Пак стало стыдно. Она сложила руки на коленях и посмотрела вниз. – Больше не буду.

В её голосе была такая почтительность, что у меня внутри что-то сжалось. Но если мне было стыдно за неё, то Индиго выглядела заинтригованной. Потянувшись через стол, она коснулась кончиков волос Пак.

– Отныне твоё имя Пак, и ты одна из нас. Хорошо?

– Хорошо, – повторила Пак.

– В обычных обстоятельствах тебе бы пришлось написать имя кровью, чтобы связь стала истинной, – сказала Индиго. Я бросила на неё предупреждающий взгляд, но на меня Индиго не смотрела. – У тебя есть с собой что-нибудь острое?

Пак снова покраснела и покачала головой.

– Ничего страшного, – мило ответила Индиго. – Приходи в Дом после школы, сможешь сделать это там. Ты же знаешь, где он, правда?

– Все знают, где он, – восхищённо сказала Пак.

Индиго снова улыбнулась, и я поняла, что ей просто хочется услышать это.

– Увидимся там.

Пак отпустили, разрешив идти; она собрала вещи и поднялась. Когда она уходила, меня охватило облегчение. Может быть, теперь я смогу поговорить с Индиго о том, что она задумала. Но Индиго ещё не закончила.

– Стать как мы – значит приносить жертвы, – сказала она. – Если ты серьёзна в своих намерениях, то не должна до конца дня говорить ни с одним человеческим существом, Пак.

Пак замерла.

– У меня… у меня презентация на пятом уроке… но обещаю, больше я ничего не скажу. Если только ко мне не обратятся или что-то ещё?

Индиго сурово посмотрела на неё.

– Создания Иного Мира любят лазейки. Любят хитрость. Если не можешь принести эту жертву, то попросту тратишь наше время.

Пак помедлила. Индиго вздохнула, привалилась ко мне, устроив тяжёлую тёплую голову в изгибе моей шеи. Она пахла яблоками. Обычно, когда она так делала, то казалась бескостной, сонной, как котёнок. Но сейчас я чувствовала напряжённую энергию в её теле, то, как аккуратно она устроилась рядом со мной. И я увидела то же, что видела Пак: элегантную загадку с блестящими волосами, красный фрукт, разделённый между нами. Индиго сделала так, что мы выглядели как икона, как таинство – не столько сёстры, сколько две прекрасные половины.

Пак приоткрыла рот.

– Я справлюсь.

Когда она ушла, Индиго подняла голову с моего плеча. Мне стало холодно без неё рядом.

– Что мы делаем? – спросила я.

Индиго пожала плечами.

– Играем. Мне нравятся её волосы.

Пак встретила нас после школы у кованых ворот Дома. Я заметила, что она переоделась. Сейчас на ней был чёрный бушлат не по размеру, белая блуза и чёрные резиновые сапоги. Пародия наряда Индиго.

Индиго сделала так, чтобы мы ждали по другую сторону забора, осторожно сохраняя дистанцию. Когда Пак завидела нас, то ускорила шаг, почти перешла на бег, сжимая в потной ладони карманный нож.

– Я принесла кое-что острое, – выдохнула Пак. Её глаза ярко сияли.

Индиго едва улыбнулась. На меня Пак не смотрела. Я была необходимым безмолвным фоном, ожидаемым и вместе с тем ничем не примечательным, как облако в небе.

– Порежь себя, – велела Индиго.

– Мм, где? – спросила Пак, поворачивая ладонь.

У неё были пухлые запястья и короткие пальцы; на запястье она носила браслет с бусинами из фальшивого нефрита. Тот был ей слишком велик и то и дело скатывался к костяшкам пальцев, хоть она и поправляла его.

– Кровь есть кровь, – равнодушно ответила Индиго.

Пак сморщила нос, зажмурилась и провела ножом по ладони. Резко вздохнула и протянула окровавленную руку.

– Прижми ладонь к земле, – сказала Индиго, – и скажи земле своё истинное имя.

Пак огляделась. В окрестностях Дома Грёз земля была покрыта острой мульчей, но Пак послушно присела и прижала ладонь.

– М-моё имя…

– Забыла, тебе нужно прижаться лбом к земле, – сказала Индиго. – Это называется «раболепие». Можешь потом почитать в книгах по истории. Так положено приветствовать могучих созданий, а земля – невероятно могущественная.

– Ой, точно, – отозвалась Пак.

Преклонив колени, она прижалась лбом к грязи. Её бушлат расстегнулся, растекаясь вокруг. Рыжие волосы разметались. Индиго беззвучно рассмеялась. Я сверкнула на неё глазами, но она подмигнула мне.

– Моё имя – Пак, – сказала девочка. Из такого положения её голос звучал гнусаво.

Закончив, Пак поднялась, моргая и шмыгая носом.

– Проходи внутрь, Пак, – сказала Индиго, открывая ворота. – Проходи в Дом Грёз.

Пак мне не нравилась.

Поначалу мне было её жаль. Было не по себе от того, как она повторяла за нами, как пыталась изящно притягивать колени к груди, садясь в кресло – как делала Индиго. Или тянула себя за волосы, словно пытаясь их заставить расти быстрее, чтобы те стали, как у нас.

– Настоящие феи питаются росой и лесными фруктами, и лучшими медовыми сотами, – однажды сказала ей Индиго, слизывая капельку мёда с большого пальца. – Тебе нужно очистить своё тело с помощью нашей диеты, прежде чем ты станешь одной из нас.

После этого Пак отказалась от еды из кафетерия и грызла яблоки, даже выпила из птичьей ванночки, когда Индиго сказала, что это считается деликатесом у Дивного Народа. Я должна была остановить Индиго, пока всё не зашло слишком далеко, но к тому моменту я перестала жалеть Пак.

Я ненавидела то, как она дышала ртом, как цеплялась за каждую крупицу внимания Индиго. Несколько раз мы вынуждали её ждать снаружи у Дома, наблюдая за ней из-за деревьев, просто чтобы посмотреть, как долго она выдержит. Она казалась такой слабой – плечи поникли, ноги сжались вместе, пока она покачивалась на пятках. Даже её скучающее напевание напомнило мне о раненом создании, мяукающем в темноте. Глядя на неё, мне было стыдно.

Через две недели после того, как Пак присоединилась к нам, Индиго пригласила её в Дом во второй раз.

– Ты серьёзно? – спросила я.

– Конечно же нет, – ответила Индиго, расчёсывая волосы. – Мы же не собираемся брать её с нами в Иной Мир. Просто немного повеселимся, Лазурь.

В тот день она приветствовала Пак, облачившись в изумрудный бархатный плащ до пола – мне выдали такой же, но серый. Индиго взяла Пак под руку, и взгляд девочки сделался рабским, обожающим. Она неотрывно смотрела в лицо Индиго, пока та вела нас по залитым солнечным светом коридорам. И когда мы оказались в Комнате Тайн, Пак даже не заметила головы животных и черепа на стенах.

– У меня для тебя кое-что есть. – Индиго жестом указала на длинный чёрный стол. Там стояла дюжина чёрных свечей и двенадцать изящных хрустальных бокалов с водой.

Индиго жестом подозвала меня, оставив Пак по другую сторону от нас.

– Это – последнее испытание, после которого ты поистине станешь одной из нас, – проговорила Индиго. – Один бокал дарит бессмертие, три наполнены ядом, один сделает тебя уродливой, другой – прекрасной. Четыре наполнены обычной водой, один сделает тебя легко управляемой, а от другого ты потеряешь память.

– Я… – начала Пак, растерянно потянувшись к бокалам. – Можно мне минутку, чтобы выбрать…

– Нет, – ответила Индиго. – Твои инстинкты откроют тебе, права ты или нет.

Пак с усилием сглотнула, потянулась и схватила случайный бокал. Собравшись с силами, она откинула голову и выпила одним глотком, а потом расширившимися глазами посмотрела на Индиго.

На миг я задалась вопросом, что же Индиго налила в бокалы. Иногда было трудно сказать, когда она играет, а когда – нет; это по-настоящему знала только она сама. Индиго поморщилась, зашипела и обменялась со мной знающим взглядом.

– Ох, Пак, – вздохнула она. – Ты выбрала тот, что делает тебя легко управляемой.

– Да? – переспросила Пак. – Но я… я не чувствую никаких перемен.

– Нет? – уточнила Индиго. – Смотри. – Она подняла руку, и её голос стал более низким, властным. – Дай себе пощёчину.

Я уставилась на Пак и поняла, что она уставилась на меня в ответ, словно только сейчас увидела меня. Её взгляд удерживал мой.

– Я сказала… дай себе пощёчину, – повторила Индиго.

Если бы я только увидела своё лицо в тот миг, увидела то, что увидела Пак. Но она зажмурилась, подняла руку и ударила себя по лицу.

– Ещё раз, – сказала Индиго.

И Пак ударила себя снова. Снова и снова. Она громко всхлипывала, по щекам бежали слёзы. Её лицо с одной стороны покраснело, и всё же ладонь была поднята, наготове.

– Я же сказала, ты выбрала не тот бокал, – сказала Индиго. – Но ничего страшного, ведь ты прошла испытание. Настоящим испытанием было понять, работает ли на тебя магия.

Пак со всхлипом кивнула. Из её груди вырвался странный смешок.

– Магия на меня работает, – повторила она.

Я посмотрела на Индиго. Она улыбнулась, и эта улыбка едва казалась человеческой – на миг сверкнули призрачные клыки. Может, она хотела, чтобы это было неким незримым уговором между нами, но у меня по рукам побежали мурашки. Индиго думала, что вся ситуация – не более чем игра, что, конечно же, в этом мгновении не было никакой магии. Она ошибалась.

Магия не была осязаемой, как хрустальный бокал или произнесённое заклинание. Она заключалась в том, как Дом проливал свет, в аристократических линиях теней на полу. Магия была во вспышке в её карих глазах, придавшей им звериный янтарный блеск. Магия была такова: податливость чар в словах Индиго обращала твою руку в клинок, который ты сам горячо принимал.

Прошло несколько месяцев, как Пак ходила за нами по пятам, по-обезьяньи повторяя всю ту чушь, которую придумывала Индиго, и однажды даже украла помолвочное кольцо своей матери, чтобы мы могли преподнести его в подарок феям. Индиго всё это начало наскучивать.

У неё закончились приказы и истории. Она больше не пыталась восхищать. Может, она надеялась, что Пак мы тоже наскучим, но та лишь унижалась ещё больше, липла со своими благодарностями.

Однажды Индиго позвала Пак к воде за Домом Грёз. Вода была для нас особенной – место, где наши миры соединялись: далёкие огни города, леденящая тень тисов и ив, каменный мост, перекинутый через ручей, по которому мы обычно добирались в Иной Мир.

Вот как я поняла, что Индиго никогда не относилась к Пак серьёзно. Сколько раз она позволяла той приходить в Дом, а иногда даже в лавандовые тени спальни – но никогда мы не брали Пак с собой в Иной Мир.

– Последнее испытание – смыть с тебя эту смертную слизь, – проговорила Индиго, касаясь лица Пак, несколько мгновений изучая её, а потом искренне улыбнулась. – Ты и правда прелестна, Пак.

Пак просияла, даже дрожа в одной из старых ночных сорочек Индиго. Пламя рыжих волос прижималось к шее. Ресницы казались флуоресцентными.

– Спасибо, – сказала Пак.

– Не благодари меня, – отозвалась Индиго. – Небо не благодарит никого за то, что его красоту отмечают.

Щёки Пак заалели. В голосе Индиго не было жестокости, и я знала – она говорила искренне. Возможно, Индиго хотела сделать Пак комплимент за то, что девочка так далеко зашла в этой игре. В конце концов, фейри пытали только тех, кто изначально привлёк их внимание.

– Значит, это последнее испытание? – спросила Пак, дрожа от холода.

Индиго коротко кивнула.

– Ты должна оставаться под водой. Нельзя выходить, даже если будет казаться, что твои лёгкие вот-вот разорвутся…

Я нахмурилась, потянулась к руке Индиго. Но она ловко избежала касания, скрестив руки на груди.

Пак – добрая, честная, полная надежд, глупая – молча спустилась по каменным ступеням, ведущим прямо к воде. Она молчала, даже когда пенистая волна захлестнула её узкие бёдра. Резко втянула воздух и одним слитным движением скрылась под водой. В тот миг, когда я не увидела её рыжих волос, я начала нервничать. Вода стала спокойной. На поверхность поднялся поток пузырьков, кружащихся, как разорванные жемчужные бусы. Один раз маленькие белые пальцы Пак показались на поверхности и снова скрылись во тьме.

– Что, если она утонет? – спросила я.

– Не утонет, – скучающе ответила Индиго, уже поглядывая через плечо на Дом вдали.

Мы наблюдали. Вода застыла, как чернила, пролитые на зеркало. Пузырьки исчезли.

– Уже слишком долго, Индиго, – сказала я.

Я вошла в поток как раз в тот миг, когда Пак вынырнула, хватая ртом воздух, отплёвываясь, хватаясь за каменные ступени. Подавив рыдания, она сморгнула, глядя на нас. Конечно же, сейчас она закричит на нас, что мы с ума сошли, что она могла погибнуть. Но вместо этого она вся сжалась, протягивая нам бледные пустые ладони; ночная сорочка раздувалась вокруг неё.

– Я… я сделала всё, как ты сказала, – всхлипывала Пак. – Всё сделала правильно! Почему не сработало?

Я посмотрела на Индиго, одетую в длинную косматую шубу – часть костюма, который Тати надевала несколько лет назад. Я уже и забыла, в кого тогда переодевалась Тати, но вспомнила когти из папье-маше, которые она хранила в глубине шкафа вместе с расшитыми блёстками сумочками, которые больше не использовала. На Тати это смотрелось как костюм. На Индиго – как вторая кожа. Индиго вздохнула; ветер поднял шерсть на её шубе, словно та встала дыбом.

– Мне очень жаль, Пак, – сказала она. – Ты принадлежишь другой стороне мира.

Пак поникла и разрыдалась. Индиго сняла шубу и передала девочке.

– Будет тебе как сувенир, – сказала она и добавила с убийственной нежностью: – Возвращайся домой, Пак. Ты старалась изо всех сил.

Слёзы бежали по щекам Пак, и она всё шептала:

– Но я же всё сделала правильно.

Индиго больше нечего было сказать. Она приподняла плечо и даже не посмотрела, как ушла Пак.

– Мы ведь могли ей навредить, – заметила я.

Индиго закатила глаза.

– Ничто на этой стороне Иного Мира всё равно не является настоящим. Ты же знаешь. Пойдём. Приготовим чаю.

Но я отказывалась двигаться, так и стояла в ручье. Ключ в форме скворца трепетал у меня на груди. Я чувствовала притяжение Иного Мира за спиной.

– Лазурь, пойдём, – резче повторила Индиго.

Повернувшись, я последовала за ней, всё ещё придерживая свой ключ в виде скворца с рубиновыми глазами. Я смотрела, как Пак снова растворяется в мире – теперь она была лишь далёким росчерком пламени, скользящим среди деревьев.

Я знала – та часть мира смертная, обыденная, задыхающаяся в шуме строек и выхлопных газов, начисто лишённая магии. Но она была так обширна. Я увидела краешек этого мира на маскараде Индиго – взрослых с их экзотическим акцентом, ткань их историй, сотканных из далёких мест. И когда я стояла в ручье, вода стала ртутной границей, разделяющей мир, а я задавалась вопросом – каково там, на другой стороне.

Больше мы никогда не видели Пак.

Видели девочку, похожую на неё по форме, в коридорах школы, в очереди в кафетерии, но это уже не была Пак. То и дело я ловила на себе её взгляд. Однажды я увидела её на другой стороне парковки – она ждала, что её заберут. Индиго побежала обратно в здание за забытым учебником, и я осталась одна. Пак подошла ко мне, остановилась в нескольких футах от меня, и с жалостью улыбнулась.

– В мире есть гораздо больше, чем только Индиго. Если не поумнеешь, будешь несчастной и одинокой, – сказала она.

Её слова коснулись моей шеи липким влажным холодком.

Я никогда так и не рассказала Индиго, что Пак говорила со мной. Убеждала себя, что ей будет неинтересно. Но на самом деле слова Пак были точно клинок, и я не хотела, чтобы Индиго видела, какую этот клинок оставил рану. Я старалась выкинуть слова из головы. Приказывала им оставить меня, оставить меня жить вечно на серебристой стороне Иного Мира. Но к тому моменту вопрос, таившийся внутри, уже слишком пообвыкся в моём присутствии.

И вопрос этот был: «А ты уверена?»

Глава шестнадцатая

Жених

В сказках от тебя часто требуется молчание. Твои губы должны оставаться сомкнутыми, даже если стоишь на костре, дошивая последнюю рубашку из крапивы, чтобы разрушить проклятие, превратившее близких в лебедей. Даже если ты слаба после родов, а служанка подменяет твоего ребёнка – уже нескольких с тех пор, как ты стала королевой, – крысой. Даже если заключаешь сделку с дьяволом, что отдашь ему первое, на что упадёт твой взгляд по возвращении домой, а это оказывается твоё единственное дитя.

Мы слышим такие сказки, и они становятся нам отвратительны. Мы указываем на лазейки и отсутствие логики, презрительно усмехаемся персонажам и их пассивности, зеваем, когда некая неизбежная беда обрушивается на добрую девушку, на последнего сына, на прекрасноликих дураков, на месте которых мы никогда не окажемся. Возможно, дело как раз в нашем разочаровании. Двигателем этих историй является неиссякаемая вера, а что есть вера, как не клубок непостижимого? Знать и верить – в этом, кажется, и есть разница между фактом и фантазией, и возможно, так оно и оставалось бы для меня всегда, если бы я не разглядел своего брата в вихре серебра и промельке крыльев. До этого мига моя жизнь была связана со сбором знаний. Но теперь Дом Грёз искушал меня другой концовкой, если я только исполню его задание. И эта новая концовка обещала, что я не останусь один. Обещала наполнить мои закрома золотом и серебром, облачить в одеяния короля и подарить мне руку несравненной принцессы.

И потому, подобно всем прекрасноликим дуракам до меня, я отверг своё знание и уверовал.

Когда Индиго открыла дверь нашего гостиничного номера, я поцеловал её сомкнутыми губами, чтобы тайна не выскользнула у меня из-за зубов. «Я освобожу тебя, – подумал я. – И найду его».

Но вопрос о Лазури тоже грыз меня. Я был уверен – Индиго знала, куда та делась, но добиваться от моей супруги ответов означало бросить ей в лицо мой обет. И хотя я был уверен, что однажды нарушу его, я намеревался сделать это тайком.

Я полагал, единственной ценой будет ярость Индиго. И был уверен, ярость продлится недолго, когда она увидит, что я освободил её и люблю её.

Индиго отстранилась, прерывая наш поцелуй, и принюхалась. Возможно, она почуяла след моей сделки с Домом.

– Что с тобой случилось? – спросила она. Её взгляд остановился на брызгах крови у меня на брюках.

– Птица залетела в вентилятор.

– Скворец? – уточнила она, и я кивнул.

– Вот это знамение. – Она отступила, впуская меня в номер.

Переодеться Индиго так и не успела – пальто всё ещё было застёгнуто, и она не сняла перчатки.

– Римляне верили, что скворцы говорят от имени богов, – сказал я.

– Будущее открывалось в мурмурации[12] скворцов. – Индиго вскинула голову. – Это я уже знаю.

Около года назад мы увидели такую мурмурацию у пирса Аберистуит в Кередигионе, в Уэльсе. Сотни и сотни скворцов захватили небо, словно крик, облечённый в зримую форму, изгибаясь и растягиваясь, рисуя странные впадины и пики, возвышавшиеся над морем. Я был настолько потрясён этим зрелищем, что, лишь когда стаи рассеялись, понял, что Индиго плачет. Но я не мог спросить её ни тогда, ни сейчас, и всё же этот вопрос жил во мне:

Что ты увидела?

– Наберу тебе ванну, – сказала она, направляясь в ванную комнату. – У меня нет особого желания идти в ресторан, так что я сделала заказ на наших кухнях.

– Почему ты ушла без меня?

Слова повисли в воздухе. Мы редко говорили друг с другом настолько прямо. Индиго остановилась ко мне спиной.

– Очевидно, ты хотел побыть один, – ответила она. – Иначе зачем отправился к ней в комнату без меня? Я лишь дала тебе то, чего ты и так желал.

Ах вот значит как.

– Откуда тебе знать, чего я желаю?

Индиго повернулась, хищно оскалилась, обнажая зубы. Не сразу, но я понял, что она пыталась улыбнуться.

– Может быть, так я трактовала знамение.

Я указал на свою одежду в брызгах крови.

– И какое знамение ты трактуешь на мне сейчас?

Улыбка Индиго чуть дрогнула.

– Безусловно, опасность. Возможно, даже смерть, если будешь действовать глупо.

Свет из окон слева от меня падал ей на лицо, набрасывая тень пророчества на её слова.

– Тати осталось всего несколько дней. – Голос Индиго снова был лёгким. – Хотя, если ты действительно хочешь быть уверен в будущем, мог бы принести птицу. Мы бы разобрали её печень и сердце, как истинные провидцы.

– У тебя так много опыта заглядывать в будущее?

Индиго остановилась у большой ванны на ножках, повернула кран. Её слова сложно было разобрать сквозь шум льющейся воды.

– Раньше да. Я даже думала, что знаю будущее. Но ошибалась. – Она подняла на меня взгляд, и её улыбка стала надменной, почти сочувствующей. – Три года брака, и оказалось достаточно всего одного дня в этом Доме, чтобы ты смотрел на меня как на незнакомку. Словно ты меня совсем не знаешь.

– То, что ты позволила узнать о себе, я полюбил, – сказал я. – И люблю до сих пор.

Индиго закрыла кран, коснулась поверхности воды затянутой в перчатку рукой.

– Твоя ванна готова.

Я разделся и остановился рядом с ней. На лодыжках у меня остались пятна цвета ржавчины. Когда я распрямил ногу, кровавая корка треснула. Вода была такой горячей, что я вздрогнул, но всё равно погрузился в неё.

Индиго поставила табурет рядом с ванной и передала мне тюбик с пеной для бритья. Моя бритва лениво болталась в её пальцах в паре дюймов от моего левого запястья. Ей нравилось помогать мне бриться – она говорила, ей нравится этот тихий царапающий звук. Мы оба знали, что это ложь. На самом деле ей нравилось, как подёргивалась моя гортань, когда лезвие касалось кожи. Она любила, когда я сдавался её власти.

– Странный обычай, тебе не кажется? – спросила она, легонько стукнув по моему обручальному кольцу концом лезвия – по ребристому кольцу из сплава железа и вольфрама.

– В смысле?

– Всё, что с этим связано… – Она повела кончиком лезвия по кольцу к моей костяшке и выше, к запястью. – Некоторые верят, что оно соединяет вену любви, vena amoris, ту, что ведёт прямо к твоему сердцу. Но ты никогда не удивлялся – почему именно кольцо? Почему не ожерелье или татуировка? – Индиго повернула запястье. – Круг – это зафиксированная бесконечность. Даже то, как он выглядит, если держать его на свету, любопытно – словно портал в некое место таинств, и твой выбор надеть кольцо означает, что ты позволил твоему браку стать порогом в неведомое. И всё же даже в неведомом есть потребность в обоюдном доверии.

Я потянулся к ней.

– Индиго…

– Я знаю, что она тебе сказала, – проговорила Индиго, встречаясь со мной взглядом. – Дай угадаю. Дом исполнит некое твоё тайное желание, если ты узнаешь, куда она делась?

Она. Лазурь. Я знал, что лучше не лгать, и кивнул.

– Без сомнений, она принижала меня и подала всё так, словно это я виновата в её уходе… и без сомнений, тебя это затронуло.

«Говоришь, она любит тебя. Но что она такое?»

Я чуть сжал подбородок Индиго, удерживая, хотя она попыталась отстраниться.

– Ты позволила мне войти во мрак, Индиго, и оставила меня там. Ты не можешь винить меня за то, что я не вижу ясно.

И не можешь винить меня, что я желаю освободить тебя.

Изгиб её подбородка смягчился. Она медленно выдохнула. Я ослабил хватку, и она прильнула щекой к моей ладони, нежная, как голубка. Пар, поднимавшийся над ванной, тянулся к её волосам.

– Когда-то Тати любила нас, как своих собственных дочерей, – осторожно проговорила Индиго, и это, без сомнений, было мирным подношением. Имя Лазури осталось невысказанным – предмет, который она старалась обходить. – Она была мне сестрой во всех аспектах, кроме крови; а потом кое-что изменилось. Тати этого не видела. Это было после несчастного случая, и она уже не была прежней. Тати начала видеть вещи, которых не было. И слышать. А когда дело коснулось…

И снова хрупкое касание к имени, цвет которого был лазурным.

– Я любила её так сильно, что почти желала не любить снова вовсе, пока не встретила тебя. – Её взгляд стал умоляющим. – Я готова была оставаться рядом с ней многие дни. Ради неё я бы убила. Она была половиной моей души. Тати должна была понимать, что я бы никогда не причинила ей вреда. Но и искать её я не стану. – Индиго опустила взгляд к воде, и её пышные ресницы бросали острые тени на её щёки. – Есть такие вещи, из которых уже никогда не вернуться. Никогда.

Лицо Индиго было мягким, без морщин, но, когда она подняла взгляд, её глаза казались древними. Вот откуда я узнал, что скорбь отметила её. Только скорбь может так ускорить бег времени, растянуть мгновения в века, когда лишь наши глаза отмечают расстояние.

– Ты мне веришь?

Я аккуратно обошёл расставленную ловушку.

– Я верю.

Индиго погладила меня по щеке. На её губах заиграла смущённая улыбка.

– Тебе хорошо бы побриться.

Я откинул голову на бортик ванны, обнажив горло перед моей супругой.

– Давай ты, – проговорил я, и она улыбнулась.

У каждого брака есть свой собственный язык.

Свой лексикон, скрытый в пространстве меж недосказанных фраз. Поэзия, которую слышишь в шелесте простыней, когда сдвигаешься, чтобы обнять собой партнёра в безмолвном извинении. Таким образом я говорил со своей женой. Медленно очертил большим пальцем изгиб её подбородка, и этот жест сказал то, чего я не мог проговорить вслух:

«Я должен сделать это ради тебя, любовь моя. Брат оставил меня и, возможно, никогда не вернётся. Как же мне жить, если и ты оставишь меня?»

Мы уснули посреди фразы.

В ту ночь мне снова снился мой брат.

На этот раз мы в Доме Грёз. Шкаф, в котором исчез мой брат, теперь стоит под ухмыляющимся черепом бабуина у стены в столовой. Ипполита и Индиго сидят по одну сторону стола, мои мать и отец – по другую.

«Садись, любимый, – говорит Индиго. – Почему ты стоишь?»

«Я жду», – отвечаю я, указывая на закрытый шкаф.

Изнутри его доносится тихий стук. Он становится всё громче, когда я тянусь к ручке. В этом стуке – медленный пульс чего-то оживающего, и когда я распахиваю дверь, то слышу биение чужого сердца поверх своего.

Мой брат внутри. Фиолетовая шаль нашей матери свисает ему на голову. Он сидит, скрестив ноги, положив пухлые ручки на колени. А когда поднимает голову, копна его чёрных кудрей уступает место заострённому лицу в перьях и крапинках. У него лицо скворца, и при виде меня он склоняет голову набок и издаёт громкий клёкот.

Сев в кровати, я включил свет. Почуяв запах железа, увидел кровь на своих ладонях. Дотронулся до носа, но тот был сухим. На Индиго крови тоже не было. Она спала, и её лицо во сне мило морщилось.

Откинув одеяла, я проверил свои руки и ноги.

Ничего.

Я не знал, чья кровь была на моих руках.

Глава семнадцатая

Лазурь

К шестнадцатому лету я уже привыкла к нашему обычному маршруту. Индиго устраивала изысканные пикники на лужайке, и мы наряжались соответственно. Спускались в подвал и рылись в сундуках с камфорой и набитыми лавандой саше, доставали старые наряды её матери – объёмные бархатные платья, расшитые золотой нитью, тюлевые блузки, пышные, как облака, и расшитые блёстками шали, струившиеся по нашим ладоням, как вода. Мы смеялись, насколько эти наряды были нам не по размеру, хихикали, когда платья собирались лужицами у наших ног.

Но сегодня одежда сидела плотнее, а подол, раньше волочившийся по полу, мягко ударялся о мои лодыжки.

– Что такое? – спросила Индиго, примеряя шляпу с широкими полями.

– По размеру, – сказала я, одёргивая вечернее платье цвета морской пены. – Оно никогда раньше не было по размеру.

– Ну и что?

Не знаю, почему это было важно, но таким было незыблемое правило: костюмы не должны быть по размеру. Снаружи на лужайке чай был крепким, кексы – чудесно украшены глазурью, а я силилась сосредоточиться на нашей игре в шахматы.

В последнее время я пребывала в уверенности, что Индиго каким-то образом изменяла время. Может, она притягивала каждый час к своему телу, и эта магия искажала мой взор. Небо казалось слишком близким, а Дом – меньше. Ночи пролетали в мгновение ока, а дни едва хромали.

Тати наняла на сезон основной персонал, и Дом был тихим, вялым, опьянённым солнцем – слишком сонным, чтобы делать ещё хоть что-то, кроме как вздыхать под ногами. Иной Мир остался прежним. Я могла часами наблюдать, как листья кружатся в воздухе. Ручей бормотал всё ту же песню, снова и снова. Пыльца отказывалась осыпаться на землю.

Одним июньским днём я увидела, как миссис Реванд стоит у парадной двери, глядя сквозь стекло. Летом она работала неполный день, и мы не были уверены, когда она приедет в следующий раз. Я читала в гостиной – книгу о картинах Караваджо, которую нашла в гостиной, – пока Тати работала у себя в кабинете, а Индиго рисовала наброски в Camera Secretum. Иногда она проводила там целые часы, зарывшись в свои бумаги и пастели, и её глаза лихорадочно блестели. Индиго никому не показывала свои наброски, но они всегда что-то у неё забирали. Каждый раз, когда она заканчивала рисунок, могла проспать целый день, оставляя розовые и голубые пятна на простынях.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала миссис Реванд.

Я поднялась, чтобы ответить, и дверь распахнулась. Миссис Реванд была не одна. Рядом с ней стояла девушка, высокая, раскрасневшаяся от солнца, одетая в белый рубчатый топик и обрезанные шорты. Её волосы были коротко острижены и выкрашены в серебристый. На носу подмигивал бриллиант.

– Ты, должно быть, Индиго, – улыбнулась девушка.

– Это – Лазурь, – сказала миссис Реванд, заходя внутрь, и погладила меня по щеке. – Более милая тень Индиго. – Она подмигнула мне. – Я заглянула только забрать кое-что для пожертвований – мисс Ипполита оставила у двери своего кабинета. Пригляди за ней. – Экономка изогнула бровь, кивнув на девушку, которая, как я поняла, была её ребёнком, и с улыбкой добавила: – Озорство у моей дочки в крови.

Мне всегда казалось, что миссис Реванд перестаёт существовать, как только покидает Дом. Очевидно, это было неправдой. Доказательство этого стояло прямо передо мной – с загорелыми плечами, с татуировками, обвивающими запястья, и смешливыми морщинками вокруг глаз, сообщая, что она позволила миру отметить себя. С Индиго же меня мир никогда не коснётся.

– Мм… так ты здесь живёшь, Лазурь? – спросила она.

– Нет. – Я скрестила руки на груди.

Я не хотела смотреть на эту девушку. Всё в ней резко контрастировало с моей жизнью в Доме.

– Никогда раньше не бывала в старом доме Кастеньяда, – сказала она, оглядевшись, и присвистнула. – Он великолепен. – Девушка глянула на книгу у меня в руках: – Караваджо? – восхищённо уточнила она. – Знаешь, я работала в отеле в Италии несколько месяцев назад и ходила на выставку его картин в Уффици[13]. Картина с Медузой – просто отпад. Кажется, я на неё целый час пялилась.

Я знала, что это за картина, но сама мысль о том, что кто-то может стоять перед ней, отмечать текстуру краски на холсте, тереться плечами с незнакомцами…

Время сделалось неровным, и на долю секунды Дом превратился в стекло, и сквозь его лучи проступил свет жизни снаружи.

– Любишь мороженое? – спросила она, и я кивнула.

– Знаешь, ты, считай, никогда не ела мороженое, если не пробовала gelato[14] в вафельном рожке, заблудившись на улицах Флоренции. – Она поднесла пальцы к губам и поцеловала их. – Поверь, ангелы с радостью попáдают с небес ради этого gelato.

– Что ты там рассказываешь бедному ребёнку? – спросила миссис Реванд с вершины лестницы. Она несла огромную коробку, и девушка поспешила перехватить ношу.

– Угощала её сказками о запретном плоде… gelato. – Она подмигнула мне.

Миссис Реванд улыбнулась. Наверное, после я сделала что-то нормальное – кивнула и помахала, посмеялась или попрощалась, – но я помню лишь миг, когда дверь за ними закрылась. Солнечный свет коснулся стриженых серебристых волос гостьи, а ветер трепал нити на обрезанных джинсовых шортах, и я поняла, что ей Время не подчинялось. Здесь Индиго держала Время в плену, замершим, и потому мы снова и снова могли посещать наши любимые часы. Но эта девушка не пленяла Время, а тратила. Тратила минуты на солнце, бросалась мгновениями на ветреных тротуарах, преподносила часы картинам, мороженому и движению и позволяла себе меняться.

В тот вечер, когда мы сели за ужин на закрытой террасе, сумерки ложились на землю густым слоем теней, а фиолетово-голубые облака замерли так, что ими можно было любоваться.

– Какой чудесный вечер, девочки, – проговорила Тати, вздыхая в своём кресле.

Индиго была не голодна. Она вообще редко бывала голодна после того, как проводила за набросками целый день. И всё же она потянулась за ломтиком персика, макнула его в мёд и передала мне. Я съела ломтик у неё из рук и передала ей стакан воды. Когда она пила, я больше не чувствовала жажды, а когда я ела, она больше не чувствовала голода. Этот ритм успокаивал меня, и я могла бы и вовсе забыть о гостье, но Тати сделала большой глоток из бокала с вином, прежде чем взболтать его в воздухе.

– А чем займёмся нашим летом, дорогие мои? Прокатимся на гондоле по каналам Венеции? Укроемся во Флорида-Кис[15]?

Я не собиралась отвечать. Но то, как Тати держала свой бокал, как с акцентом выделяла слова, напомнило мне об элегантном мужчине с маскарада Индиго. Руку мне покалывало, когда я вспомнила, как он склонился над моим запястьем и рассказывал о городе, где горизонты изобилуют жизнью…

– Мы могли бы отправиться в путешествие, – предложила я, и собственный голос показался мне чужим. – Может быть, в Париж.

Индиго подняла взгляд от своей пустой тарелки. На лице у неё остались росчерки фиолетового и красного, на руках – пятна жёлтого и зелёного. Последний проект поглотил её полностью. Она говорила о нём лишь как о «нашем подарке», и всякий раз, когда она садилась рядом со мной, выглядя так, словно весь день боролась с радугой, в груди у меня болело, потому что я знала – она любит меня.

– Зачем нам уезжать? – спросила Индиго, то и дело бросая взгляд к Иному Миру.

– Не знаю, – ответила я, покрутила ключ в виде скворца, висевший у меня на шее. – Я просто подумала…

– Прекрасная идея, девочки! – Тати захлопала. – Индиго, тебе ведь всё равно нужно посетить Париж! Помнишь Гийома? Он приезжал на твой день рождения…

Тати замолчала, а я затаила дыхание, задаваясь вопросом, упомянет ли она, как мы с Индиго показали себя в тот вечер. После той стычки Тати в основном вспоминала об этом с юмором, но в некоторые моменты её лицо становилось серьёзным, она касалась моей руки и умоляла больше никогда не делать ничего подобного.

Тати улыбнулась.

– Мы с удовольствием покажем тебе землю там. Моя любимая! О, и Лазурь! Ты ведь можешь получить паспорт! Как же будет здорово.

Индиго поймала меня за руку под столом. Я чувствовала пульс на её запястье под своими пальцами. Ждала, что она заговорит, что полностью отвергнет эту идею. Её взгляд был встревоженным, сосредоточенным. Облака над нами разошлись, заскользили по темнеющему небу.

Тати поднялась из-за стола, буквально сияя от радостного возбуждения.

– Когда вы хотели бы поехать? – спросила она. – Знаете что, дайте-ка я сделаю пару звонков. Будет просто чудесно! Я знаю!

Тати чуть ли не вприпрыжку вернулась в дом, оставив нас с Индиго одних снаружи.

– Зачем нам уезжать? – повторила Индиго, не размыкая ладоней. Голос у неё был ровным. Прохладный ветерок коснулся моей шеи. – Нам предназначено быть здесь. Если мы уедем, Иной Мир может разозлиться. Что, если мы станем Сьюзен Изгнанницами?

Каждый раз, когда я представляла себе такую судьбу, я чувствовала, что дверь грозит закрыться передо мной навсегда. Но потом я представляла себе бесконечную череду застывших летних полдней, воздух, ставший таким густым и влажным, что я не могла дышать.

– Мы и есть изгнанницы, Индиго, – ответила я. – Значит, мы уже сделали что-то не так. Возможно, нам нужно научиться чему-то и принести наше знание на иную сторону.

Это должно было быть правдой. А иначе что ещё мы могли предложить после всего времени, проведённого здесь? Я представляла себе эти истории, скапливающиеся в наших ладонях, словно горсти монет – яркие подарки для будущего.

Индиго нахмурилась, закусила нижнюю губу. Я почувствовала губами её боль и сдержалась, чтобы не поморщиться.

– У нас слишком мало опыта бытия смертными. – Теперь она говорила задумчиво, приподняла брови. – И если мы будем делать только то, что хотим, возможно, нас накажут ещё сильнее.

Я кивнула, сильнее сжав её руку.

– Да.

Индиго подняла на меня взгляд.

– Я никогда не позволю нам стать Сьюзен Изгнанницами.

Я поймала маму в единственные полчаса до возвращения Юпитера домой. Когда я вошла в кухоньку, то едва заметила её. Она была почти неразличима на фоне пресных стен и потёртой мебели. Её тусклая оранжевая толстовка сочеталась со скатертью, накрывавшей стол, чтобы не были видны пятна. А её волосы были того же оттенка, что и коричневые, будто обожжённые шкафы. Жилище Юпитера никогда не было домом; оно было пастью – местом, которое пережёвывало и проглатывало, и питалось ею так хорошо, что она сама даже не видела, как глубоко в его утробе оказалась похоронена.

– Лазурь? – Она растерянно заморгала. – Ты дома. Что-то случилось?

Я ненавидела то, как тихо, нежно она это произнесла. Когда я была маленькой, она была ходячим пламенем, но огонь нужно подпитывать, а моя мать то ли уже не знала, как поддерживать себя, то ли перестала над этим работать. За годы она изголодалась и уменьшилась, пока не стала лишь огоньком спички, короткой вспышкой, быстро сжиравшей деревянную палочку и не дающей тепла.

– Лазурь? – позвала мама. – Почему ты здесь?

Она произнесла это не жестоко, просто с любопытством. Я приходила домой где-то раз в неделю, но прикладывала все усилия, чтобы оставаться незамеченной. И она это знала.

– Индиго и Тати… извини, мисс Ипполита… хотят взять меня в поездку за границу. – Я сунула ей в руки официальный бланк, который Тати дала мне утром. – Тебе нужно это подписать, чтобы я могла получить паспорт и поехать с ними. Я ведь могу поехать, правда?

Плечи матери поникли. Брови нахмурились.

– Лазурь, я… я хочу, чтобы ты поехала. Хочу, чтобы ты увидела мир. Я так сильно этого хочу, что… – Она замолчала, взяла себя в руки, развернулась, поискала в ящике ручку и быстро подписала форму.

Я посмотрела на часы. Юпитер мог явиться домой в любой момент. И все крохи нежности, которые я улавливала в её голосе, тогда растворятся. Я услышала, что она тихо позвала меня по имени, но не откликнулась.

– Спасибо, – сказала я, забирая бланк.

Как только бумаги были подписаны, я не задерживалась, а моя мать не пыталась меня остановить. А может, просто не могла. Может, она слишком уж слилась с домом Юпитера, стала его частью и уже не могла протянуть в мою сторону даже палец.

В дни, предшествовавшие поездке, я едва виделась с Индиго, хотя и чувствовала её присутствие в Доме. Её искусство, её дар поглотили её. Я видела, как она выходила из Camera Secretum только затем, чтобы шепнуть что-то миссис Реванд. А за ужинами её взгляд казался затуманенным. И неважно, сколько еды поглощала я. Я голодала, пока она не бралась за вилку.

В течение дня я читала, чтобы скоротать время. Но в темноте, когда наши колени соприкасались под её тяжёлыми одеялами, я рассказывала Индиго, как каждая история из тех, что мы соберём, превратится в блестящую монетку. А когда чувствовала, как она улыбается, то снова могла дышать.

Так должно было быть. Если иногда я прокрадывалась в кабинет Тати, чтобы прикоснуться к синему краю своего паспорта – поражаясь собственному имени, и фотографии, и пустым страницам, – это ничего не значило. Если я грезила о гальке, напитанной медовым светом, о воздухе неких иных мест… это было лишь мысленным составлением списка будущих сокровищ.

За день до того, как мы уезжали, Тати поймала меня у себя в кабинете с паспортом в руке.

– Прости… – сказала я, выронив паспорт обратно к ней в сумку.

– Не нужно извиняться. – Тати подошла ко мне, погладила по волосам. – Никогда не извиняйся за то, что желаешь поглотить это мир целиком, дитя. На сердце у меня так радостно, когда я вижу вас такими. Пусть у нас будет ещё много-много приключений после этого. Вам, девочки, ведь уже почти семнадцать! Пора посмотреть на то, что ожидает вас там, за порогом.

Я кивнула и прильнула к ней, вдыхая аромат горячего клея и сухих роз. А когда закрывала глаза, мой взгляд привлекла тень на другой стороне комнаты. Я подняла взгляд, но дверной проём был пуст. И улыбнулась – просто у Дома было игривое настроение.

Возможно, он не хотел, чтобы мы уезжали.

В день нашего отъезда я не спала, не моргала. Я не могла даже вспомнить, когда в последний раз покидала остров. Миссис Реванд собрала нам завтрак в поездку на машине до частного самолёта Индиго, но я так и не смогла поесть. Руки у меня дрожали, когда Индиго одевала нас к путешествию – белую хлопковую сорочку для меня и чёрную для неё, и поверх – сочетающиеся чёрное и белое тюлевые платья с узорами из цветов.

– В этом не будет неудобно в самолёте? – спросила я, щупая тюль.

– Поездка не будет долгой, – ответила Индиго, собирая волосы в хвост. – А тебе очень идёт.

Было рано, и море казалось расплавленной сталью. Когда я смотрела на воду, мне показалось, что я увидела, как волны рассекает чешуйчатый хвост русалки. Тати провела нас от парома к элегантному чёрному автомобилю, в котором пахло клеем, герметиком и искусственными цветами.

Через час поездки на машине мы прибыли ко входу в авиационный ангар, где нас ждала ещё одна гладкая машина.

– Ждите здесь, – сказала Тати, похлопала себя по сумочке и улыбнулась. Её головной платок был цвета небесной синевы и гармонировал с шарфом, накинутым на шею поверх плаща. – Я просто отдам им документы, и мы отправимся в путь.

Я сжала руку Индиго, и она улыбнулась мне в ответ.

– Знаешь, всё не так, как ты себе представляешь, – сказала Индиго, прислонившись ко мне. – Париж скучный. Совсем не как здесь. Я была там кучу раз в детстве. – Она поморщила нос. – И там плохо пахнет.

Я кивнула, не вполне слушая. Наблюдала, как Тати роется в сумке, стоя перед двумя мужчинами, одетыми в тёмно-синюю форму. Пилот стоял рядом с ними и хмурился, переводя взгляд с машины на самолёт. Глаза Тати распахнулись. Я не слышала, что она говорила, указывая на сумку и на машину, а потом подняла руку и быстро вернулась к нам.

Тати открыла дверцу с напряжённой улыбкой…

– Простите, девочки, – быстро проговорила она. – Я знаю, что прошлой ночью проверила всё трижды, но паспорт Лазури, видимо, выпал у меня из сумки. – Тати покачала головой, и словно холодная рука сжала моё сердце. – Мы вернёмся и поищем его, ладно? Не волнуйтесь.

Но я видела напряжённые морщинки, собравшиеся вокруг её глаз. Мы сели в машину. Индиго зевнула и устроила голову у меня на коленях. Я поморщилась. Её череп казался свинцовым, отягощённым всей её силой. Мне казалось, что у меня треснут кости.

Пока мы ехали, Тати продолжала болтать.

– Ты точно не могла случайно переложить паспорт? – аккуратно спросила она. – Я не буду сердиться. Знаю, как он тебе нравился. Может, ты случайно взяла его с собой?

Я покачала головой. Голова Индиго у меня на коленях была настолько неподвижной, что я прислушивалась, дышит ли она вообще. Тати вздохнула и развернулась на своём сиденье. Я коснулась плеча Индиго, но она не шелохнулась. Может быть, она уснула, но изгиб её шеи казался чрезмерно напряжённым, а моё колено она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я не могла сказать, пыталась ли она удержать на месте своё тело или моё.

Когда в поле зрения показался Дом Грёз, к горлу у меня подкатил комок.

Индиго пошевелилась, зевнула, глядя в окно ясным взглядом.

– Дома, – вздохнула она. – Пойдём, Лазурь. Всё будет хорошо, обещаю.

Я потрясённо последовала за ней. Эта магия Индиго, связывающая время, играла с моими ощущениями. Дом казался таким маленьким, что мог бы уместиться у меня в ладони. Гортензии на лужайке были словно вылеплены из сахарной пасты. Солнечный свет казался фальшивым – небрежным мазком дешёвой кисти. Тати шла за нами, всё так же сжимая сумочку.

– Я пойду посмотрю наверху, – сказала она. – Мы ещё успеем вовремя вернуться в ангар…

– У меня есть кое-что получше, – сказала Индиго, схватив меня за руку.

Мы с Тати последовали за ней по коридору, мимо кухни в Комнату Тайн. Внутри патефон играл тихую музыку аккордеона. Головы животных были обвиты розовой бугенвиллеей, и плющ тянулся по костям с другой стороны стены. Стол был накрыт мясными и сырными нарезками, макаронами[16] цвета пастели и петифурами[17].

– Voilà, – сказала Индиго, садясь. – Гораздо лучше, чем то, что вы найдёте во Франции.

Я уставилась на челюсти крокодила, подпёртые розовыми цветами. Воздух казался приторно-сладким, и сыр покрылся капельками влаги. Тати рядом со мной выронила сумочку.

– Индиго, что это? – спросила она чуть слышно.

– Я подумала, что раз уж мы не можем поехать в Париж, мы можем привезти Париж сюда, – жизнерадостно сказала она. – Видите? Так гораздо лучше.

Я рухнула на стул, который Индиго выдвинула передо мной. Комната поплыла, стала полупрозрачной, и в бреду мне показалось, будто я вижу край Иного Мира, будто он не растворяется в светлячках и бесконечных сумерках, но спотыкаясь исчезает в конце дорожки перед домом Индиго.

Тати была глубоко поражена.

– Но как…

– Я попросила капитана парома послать весточку, – сказала Индиго, глядя на меня. – Не хотела, чтобы ты грустила, Лазурь. – Её голос упал до шёпота. – Не беспокойся, мы всё ещё сумеем собрать все эти истории, как монетки. И я обещаю, я не позволю нам стать Сьюзен Изгнанницами. – Она подняла взгляд на Тати, и в её глазах загорелся огонёк. – Давай, Мама-Кошка. Садись. Ешь.

Тати выдвинула стул. Она не разговаривала, просто неотрывно смотрела на тарелки.

Тати сказала, что поищет мой паспорт, но если и нашла его, то мне об этом так и не сказала. Машину отослали, багаж быстро распаковали, и мы больше не говорили о поездке.

Глава восемнадцатая

Жених

Чары опираются на правила этикета. Всегда есть некий способ, которым нужно что-либо сделать. Если видишь старушку на дороге – предложи ей свою последнюю краюху хлеба и глоток воды из фляги. Если она в благодарность расскажет тебе о редком сокровище, сокрытом в тенях леса, нужно слушать во все уши. Если она велит тебе отправиться в пещеру, где ты обнаружишь трёх собак с глазами, как блюдца, охраняющих сундук из золота, сундук из серебра и сундук из дерева, ты должен отправиться немедленно, глядя себе под ноги и не поднимая взгляд, пока преодолеваешь расстояние между собой и собственной судьбой.

Но где-то внутри этой пещеры правила этикета ослабляют свою хватку. Твой взгляд мечется, подмечая в пещере разнообразные чудеса. Здесь мечты зажаты меж стёкол, арфа с натянутыми вместо струн человеческими волосами, хрустальные птицы, мигающие обсидиановыми глазами, поющие песни настолько скорбные, что ты плачешь там же, где стоишь.

Потом ты видишь трёх собак с глазами, как блюдца, стоящих перед сундуком из золота, сундуком из серебра и сундуком из дерева. И хотя старушка умоляла тебя коснуться только сундука из дерева, зачем её слушать? Глаза у неё слезились, руки были скрючены, а сундук из дерева слишком скромный. Ведь ты проделал такой долгий путь и уж точно заслуживаешь чего-то большего.

Я помнил этот древний этикет и намеревался не забывать о нём, но мои знания, похоже, покинули меня в тот же миг, когда я переступил порог Дома Грёз.

Проснулся я от мотылькового трепета ресниц Индиго у моей шеи, где пульсировала венка. Её лицо было горячим и липким ото сна, и она прижималась к моей груди. Было всё ещё темно, и наши лица оставались непроницаемыми друг для друга. Индиго переместила мои пальцы на хрупкий бархат её шеи, и в этой разделённой на двоих слепоте я считал удары её сердца, пока солнечный свет не разделил нас на двух отдельных существ.

Индиго была одета в бархатное платье до лодыжек с длинными рукавами. Перчатки она сняла, и её кожа была тёплой, когда пальцы вскользь коснулись моих.

– Скоро всё закончится, – пообещала она, поцеловав меня в щёку, когда мы приехали. – Может, час или около того, не больше. Встретимся в отеле?

– Отлично, – согласился я, с улыбкой наблюдая, как она удаляется по коридору.

В гостиной раздавалась скучная болтовня адвокатов, а аромат кофе доносился к выходу. Индиго оставила входную дверь открытой, и солнечный свет заливал каштановый пол. Снаружи всё ещё работал двигатель машины, дожидавшейся меня, чтобы отвезти в библиотеку на материке, – я сказал Индиго, что некоторое время поработаю там. Я дождался, пока она окажется вне пределов слышимости, а потом закрыл дверь и начал подниматься по большой лестнице.

Мне ужасно не хотелось снова говорить с Ипполитой. Не хотелось искать корни её загадок или снова оказаться в её костлявой хватке. Но мне нужны были ответы, если я надеялся получить от Дома своё сокровище. Вечером накануне Индиго, казалось, была убита горем. Лазурь, кажется, украла часть её, и единственным источником ответа была старуха с разлагающимся разумом, настаивавшая, что мне нужны крылья, чтобы войти в Иной Мир.

С лестницы я услышал приглушённые голоса, доносившиеся из комнаты Ипполиты. Коридор разделялся. Справа лежали алые затхлые покои Ипполиты. Слева – альков с винтовой лестницей и потайной башней. Золотые пылинки просеивались вниз по лестнице, придавая ей вид чего-то редкого, священного.

Раньше я не замечал, но стены слева были покрыты розовым дамастом[18]. Теперь это показалось мне аляповатым. Вульгарным. Оттенок был не цвета розы или рассвета, а ближе к потайному розовому, скрывающемуся меж женских бёдер.

Я услышал голос Индиго, знойный, дразнящий, как когда она звала меня, обернувшись через плечо, прежде чем пройти в нашу спальню.

«Ты идёшьили нет?» – спрашивала она.

«Ты идёшь или нет?» – шептал коридор.

Дом манил меня к комнате Ипполиты, предостерегая от того, чтобы направиться в ту сторону, что вела к башенке. Индиго напряглась, когда я упомянул о башне, а миссис Реванд сухо сообщила мне, что туда никому нельзя подниматься. Но если здесь и стоило искать ответы, то едва ли я найду их в спутанном разуме Ипполиты. Мне придётся искать их самостоятельно.

Не далее чем в пятидесяти футах я услышал, как врач говорила в комнате Ипполиты своим тёплым материнским голосом:

– Вряд ли она продержится хоть ночь…

Сиделка рядом с ней грустно закудахтала. Я снял ботинки, чтобы меня никто не услышал, и прошёл к кованой лестнице. Она спиралью поднималась вверх, расколотая квадратами церковного света. Ближе к вершине я почуял запах яблок и мёда, как от мягкой шеи Индиго.

На вершине лестницы была большая синяя дверь. Она казалась древней – восемнадцатый век, если я не ошибался. Неровная текстура напоминала дуб. Дверь украшала декоративная ковка – куполообразные шпильки и гвозди поменьше, а также две большие кольцевые ручки посередине.

Это был вход в детскую спальню Индиго.

Когда мы только поженились, я грезил о том, что могло таиться за этой дверью. Книги с помятыми корешками и потрёпанными страницами, одежда, больше не подходящая по размеру, заметки в личном дневнике, наполненные крючочками девичьего почерка, имена бывших возлюбленных, теснящиеся на странице сверху донизу. Я хотел увидеть эту скрытую утробу, породившую тайну моей невесты, но это место оказалось не утробой. Это была дикая пустошь, запертая в железе.

Я заколебался на пороге, задаваясь вопросом, не подводят ли меня глаза.

У меня всегда были проблемы со зрением. Ещё в раннем подростковом возрасте мне выдали мою первую пару очков с толстыми линзами. И я проучился в магистратуре почти год, прежде чем смог позволить себе контактные линзы. В те дни меня отравляла мысль, что я не мог разглядеть что-то ясно. Что мои испорченные глаза – как мне говорили, наследие по отцовской линии – всегда меня обманывали.

Моя давняя девушка из магистратуры говорила, что именно это любит во мне больше всего. Мы вернулись ко мне в квартиру после праздничной вечеринки у профессора. Профессор был невероятно богат и добр, хотя его явно огорчало такое количество людей у него в доме.

Я был поглощён его библиотекой, очарован праздничным столом, уставленным ветками сосны и остролиста, жареным мясом и разнообразными золотистыми пирогами. Компания тоже оказалась очаровательной, смягчённая праздничными гирляндами, украшавшими перила и поперечные балки на потолке.

– И ты не обратил внимания на жену профессора? – спросила моя девушка, когда мы вернулись.

Она была невысокой брюнеткой с густыми тёмными волосами и высоким голосом, который переходил в восторженный писк, когда я укладывал её в постель. Я её не любил, но она мне весьма нравилась.

– Эта женщина была вся буквально покрыта синяками. Ей-богу, макияж у неё был дерьмовым, едва прикрывал – или же это было криком о помощи. Она то и дело морщилась, когда он говорил. И ты не заметил, как он то и дело забирал у неё нож? Словно думал, что она его этим ножом и зарежет?

– Нет, – сказал я, хмурясь, припоминая картины минувшего вечера.

Я подумал, что она отругает меня за то, что я ничего не заметил. Вместо этого она обхватила моё лицо ладонями.

– Ты видишь только красоту, правда? – сказала она. – Вот что я люблю в тебе больше всего. Ты не видишь мрачные тени.

В то время эта мысль меня беспокоила. Вскоре мы с той девушкой расстались, но её слова по-прежнему тревожили меня. Она ошибалась. Я посвятил всю свою жизнь внимательным наблюдениям. Вчера Дом испытывал моё зрение, и я проявил себя. Если что-то скрывалось здесь, в комнате Индиго, – я увижу это.

Спальня Индиго оказалась огромной, тускло освещённая. Огарки свечей в хрустальных блюдцах были расставлены тут и там по всем поверхностям. Окно в форме глаза занимало всю дальнюю стену.

Моей шеи коснулся порыв холодного воздуха. Когда я обернулся, это оказался лишь охлаждающий блок, со вздохом возвращающийся к жизни.

За дверью висел халат с рукавами, расшитыми плющом и жасмином. Кровать была величественная, викторианская, имитация алого балдахина Ипполиты в зелёном. В книжном шкафу стояли знакомые книги: «Сказки Братьев Гримм», «Рамаяна», «Хроники Нарнии», «Дюна». На стенах не оказалось фотографий самой Индиго в юности. Ни дневников, ни ленточек, ни корешков билетов в кино. Никаких доказательств тех потрёпанных нитей, которые мы обрезаем или завязываем в узелки, когда становимся взрослыми.

Напротив кровати Индиго стояло огромное старинное зеркало, опиравшееся о стену под углом. На полу рядом расположился небольшой сосуд, размером с мою ладонь. Внутри что-то загремело, когда я поднял его, и на дне я увидел зуб. Я вспомнил тяжёлую лапу сфинкса в нашей Галерее Чудовищ, браслет, сплетённый из волос, букву «Л», выгравированную на эмали. За языком я ощутил странное щекотание. Откашлялся, но ощущение осталось.

У двери стоял искусно сделанный комод цвета кости, с жемчужными ручками. По дереву растянулась давно выцветшая картина с двумя птицами, у которых было радужное оперение и самоцветы вместо глаз, у одной – рубин, у второй – сапфир. И чем дольше я вглядывался в картину, тем сильнее было узнавание: пара скворцов.

В ящиках я нашёл колпачки от ручек, шпильки, резинки для волос, осколок зеркала и непарный носок. Но было там ещё кое-что, маленький чёрный прямоугольник. Кассета.

Я вынул её. Чернила выцвели до оттенка сепии. Почерк был наклонным, неряшливым, мужским.

«Ты – мой любимый синий.

С любовью, Лирик».

Снаружи раздался какой-то звук. Я задвинул ящик и оглядел комнату Индиго. Всё ещё удерживая ботинки в руках, я присел с другой стороны кровати.

Я узнал этот звук. Ошибки быть не могло – это каблуки Индиго цокали по железной винтовой лестнице.

Я мечтал о том моменте, когда раскрою её тайны, но никогда не представлял себе кошмар, в котором меня поймают с поличным. Индиго как-то сказала мне: она знала, что любит меня, потому что боится меня. И я тоже знал, что люблю её, потому что, когда дверь распахнулась и деревянные половицы заскрипели под её шагами, по мне прокатилась волна чего-то острого, изысканного.

Страха.

Глава девятнадцатая

Лазурь

Когда Индиго поцеловала меня, она пустила мне кровь.

– Ну вот, – сказала она, отстраняясь и проводя большим пальцем по моей нижней губе. Она пососала палец, а я ощутила медный привкус во рту. – Первый поцелуй готов. Теперь, кто бы ни пришёл после, он не сможет нас присвоить.

Мы сидели у неё в ванной, придвинув два стула к золочёному косметическому зеркалу, и делали вечерний макияж. За окнами осень расшила мир золотым и алым, и наш Иной Мир сладко пах дымом и опавшими яблоками.

– Скоро всё закончится, – заявила Индиго, вскинув голову, словно бросая вызов неведомому врагу.

По словам Индиго, нам оставалось меньше года на этой стороне мира. Ради Тати она согласилась окончить школу, в чём мы видели завершение нашего смертного покаяния. После выпускного мне исполнится восемнадцать. Индиго сказала, что когда мы обе станем совершеннолетними, лунный свет потечёт по нашим венам, а из наших лопаток развернутся крылья, и мы вступим в земли, которыми нам всегда было предназначено править. Но до тех пор нам нужно было собрать определённый смертный опыт.

После той поездки, которую мы так и не совершили, мы с Индиго делили лето между Иным Миром и морским берегом. По утрам мы вырезали звёздочки и расклеивали их по телу, чтобы к вечеру снять наклейки и увидеть, как солнце выпекало на нашей коже целые созвездия. Мы смотрели, как наши одноклассники бросались в ледяные волны, и задавались вопросом, кого из них – если придётся – мы соблаговолим поцеловать.

Мы понимали, что поцелуй мог стать ключом. Прикосновение губ могло пробудить принцессу ото сна, что сродни смерти, или стряхнуть ощетинившийся мех с чудовища, чтобы освободить сокрытого внутри принца. Но тот, кто поцелует тебя, может и присвоить тебя себе, а поскольку мы отказывались принадлежать кому бы то ни было, кроме нас самих, это первое священное прикосновение мы тоже доверили только друг другу.

На берегу, мы слышали, одноклассники обсуждали складские пристани и осенние концерты, и решили, что один из них и будет нашей точкой отсчёта. Местом, где мы поцелуем и поцелуют нас, где мы будем прижиматься к чужим конечностям и позволим музыке прокатываться по нашим костям. Мы соберём каждое мгновение, чтобы оплатить наш проход в Иной Мир.

Рука у меня задрожала при одной мысли об этом, и Индиго перехватила мою ладонь, улыбнулась.

– Всё хорошо, Лазурь, – сказала она. – Бояться нечего.

Но то, что я чувствовала, было не совсем страхом. Я не вполне могла дать этому чувству имя. Причмокнула губами, думая о поцелуе Индиго. Её губы были холодными и гладкими, как у змеи. Когда она разомкнула мои губы языком, я ощутила сладость, прежде чем она укусила, и вспышка боли озарила мой разум.

Индиго рассеянно покусывала нижнюю губу. Я заметила, что её зубы тревожили то самое место, где она укусила меня. Она пошарила у себя в ящике.

– Какого цвета помаду возьмём? Коралловый? Алый?

– Алый.

Как боевая раскраска.

– Отличный выбор, – сказала Индиго, открывая тюбик.

Она нанесла блёстки на наши веки и скулы, втёрла подводку из сурьмы в основания наших ресниц и добавила немного туши. Мы расчёсывали наши волосы до тех пор, пока они не заструились по нашим спинам, словно одинаковые чёрные покрывала. В ту ночь на нас были одинаковые сапоги до колена, кружевные колготки, лакированные кожаные юбки и блузки, открывавшиеся у шеи.

Когда мы спустились по лестнице и направились к двери, я заметила в гостиной Тати. Она сидела, поджав под себя ноги, расчёсывая пряди тёмных волос, струившихся по полу. После нашей провалившейся поездки за границу Тати стала тихой. Иногда я ловила на себе её пристальный взгляд. Не знаю, что она искала в моём лице. Я подумала, она поднимет глаза, когда мы прощались, но она продолжала расчёсывать пряди.

Причалы пахли солью и мёртвыми тушами. И хотя было слишком темно, я знала, что вода мелкая и едва солоноватая, полная окурков и крышек от бутылок. Над головой кричали чайки, а толпа – в основном ученики нашего возраста или студенты с материка – образовали рваный круг вокруг гофрированных стен склада. Индиго сморщила нос, когда кто-то сплюнул на землю рядом с нами. Скрестила руки на груди и нахмурилась, когда её взгляд остановился на лице одного из наших одноклассников.

– Не выбирай кого-то из знакомых, – чуть слышно сказала она. – Не выбирай кого-то, кто постарается нас удержать. – Индиго вздрогнула. – Я уже ненавижу это место. Ты тоже?

От необходимости отвечать меня избавил скрежет открывающихся металлических ворот. Толпа хлынула, и нас понесло вперёд. Я никогда не оказывалась в таком большом скоплении людей. Мы держались подальше от всех так долго, что я улыбнулась, когда молния чьей-то кожаной куртки зацепилась за мои волосы, а чей-то локоть пихнул меня под рёбра. Каждый раз, когда кто-то смотрел на меня, я ощущала это как чью-то ладонь, нежно касающуюся моей щеки, и в животе разливался жар.

Я понимала, почему Индиго возненавидела это место – грубое и лишённое какой бы то ни было элегантности, жаркое, громкое, – но даже прежде, чем мы вместе с толпой хлынули на массивную, залитую бетоном танцевальную площадку, я ощутила там магию. Магия была в медленной пульсации, собиравшей толпу, в блеске глаз, чёрных и диких в неверном флуоресцентном свете.

Потом зазвучала музыка, и я осознала тончайшие слои этой магии тоже, вплетённые в волнение толпы, дневной свет, прокрадывающийся по краям ночи, звуки бас-гитары, отдающиеся дрожью в ногах и в зубах, косые лучи света, омывающие наши тела в благословении. Я покачивалась, поражённая сиянием всего этого. Мы с Индиго смешались с массой людей. Я чувствовала синяки, формирующиеся на теле – толчки в спину, удары чужих коленей о мои, спиртное, брызгающее мне на волосы, – и вдруг поняла, что полюбила этот склад так сильно, что меня даже разозлило, что другие знали о его существовании.

Я не знала ни группу, ни слова песни, но всё равно открывала рот, и текст оставлял сочный вкус на языке. Когда я откинула голову, песня поймала меня за горло и вышвырнула за рифлёные металлические стены и сумрачные воды пристани, пока я не стала такой огромной, что могла обернуть собой целую вселенную.

Индиго прижала меня к себе, крикнув, чтобы её голос был слышен: «Пойдём, я вижу, кого хочу поцеловать».

Я пошла за ней, пока она двигалась сквозь толпу к бару в глубине. Необъятный ритм музыки всё ещё околдовывал меня, отвлекая, отвечал на что-то во мне, о чём я не смела спросить, и пока я двигалась сквозь толпу, мои ноги не касались земли.

Индиго подошла к одному из мужчин, до этого бывших на сцене. У него было прекрасное точёное лицо и полные губы, изогнувшиеся от восторга, когда она заговорила с ним. Я отвела взгляд, глядя, как вышла играть следующая группа, когда вдруг ощутила на языке вкус сигаретного дыма. Поморщив нос, я повернулась к Индиго и увидела, что она обняла мужчину, а его руки зарылись в её волосы. Она прервала поцелуй и рассмеялась ему в лицо, когда он подался вперёд, пытаясь поймать её.

– Одного раза для нас достаточно.

Мужчина, казалось, был убит горем. Он смотрел на Индиго с ужасающей жаждой, и жар отпечатался в моей крови. Если Индиго и заметила, каким у него было лицо, она никак этого не показала, схватила меня за запястье.

– Твой черёд.

Я едва успела сделать шаг, когда руки мужчины подхватили меня. Его губы, такие мягкие, что мне захотелось ахнуть, нашли мои. Он разомкнул мои губы, как делала Индиго, но не укусил, лишь застонал, словно я вызывала у него слабость. Спустя несколько мгновений я чуть отстранилась, восхищённо глядя, как его глаза заволокло дымкой. Зубы у меня заострились. Я что-то выиграла, и, хотя было слишком темно, чтобы разглядеть, я чувствовала, как моя тень задушила его тень во мраке.

Подавшись вперёд, я снова поцеловала его. Мне нравилось погружаться в поцелуй, почти теряя себя. Нравилось, как жар окрашивал мои внутренности. Нравилось слышать, как Индиго смеётся в темноте.

Склад стал нашим ритуалом по выходным – местом, где музыка и мужчины, а иногда и женщины, оставляли на нас свой след. На складских концертах Индиго вела себя так, словно отбывала покаяние – так для неё и было, унижение смертной жизни. Целовалась она с энтузиазмом, но после всегда содрогалась от омерзения.

– Скоро всё закончится, – говорила она мне, точно успокаивая.

И я никогда на это не отвечала. Музыка делала меня огромной, но возможно, она же сделала меня и слабее. Потому что каждая ночь, которую мы проводили, танцуя в неверном свете огней, не казалась мне отбыванием покаяния. Я ощущала это как молитву.

И не ведала, о чём именно молюсь.

Однажды тем летом мы решали поплавать в ручье рядом с Иным Миром. Там было холодно, и тело ныло после вечеринки прошлой ночи, а губы распухли и саднили. Один из парней, с которым я целовалась, – тёмный как ночь, с золотыми нитями, вплетёнными в косички, – припал губами к моей шее и оставил засос. Я почти забыла об этом до утра, когда Индиго перевернулась в постели и я увидела круг потемневшей кожи у неё над ключицей.

Мне не хотелось выходить из воды, потому что придётся идти домой к Юпитеру. Обычно я ходила туда раз в неделю, когда мать начинала звонить и злиться. И каждый раз в ходе этих визитов я высиживала весь застывший ужин на кухоньке, потом делала вид, что отправляюсь спать, а на самом деле выбиралась через окно и спешила обратно в Дом.

Индиго всегда считала моё возвращение какой-то игрой. Каждый раз, когда мне удавалось прошмыгнуть мимо великана-людоеда, я доказывала ей, что я – сказочная принцесса. Она говорила, это как в сказке «Кошачья Шкурка»[19], в которой отец возжелал собственную дочь и попытался запереть её в спальне.

– Он мне не отец, – заявила я.

– Он думает иначе, – смеялась Индиго.

Для неё Юпитер был лишь далёкой тенью, которую можно раз за разом обхитрить.

– Моя храбрая, бесстрашная Лазурь, – говорила Индиго, но никогда не спрашивала меня, хотела ли я быть такой.

В тот день, когда мы выбрались из ручья, нашей одежды нигде не оказалось. Может, ветром унесло, а может, украли длиннопалые фейри, влюбившиеся в нас.

– Просто возьми что-нибудь из моего, – дрожа, предложила Индиго.

– Ты же знаешь, моей матери это не понравится.

– Сможешь переодеться, когда доберёшься туда, – сказала она. – Её, может, и дома не будет. Давай, Кошачья Шкурка, пойдём внутрь, пока я не превратилась в Снегурочку.

Я тоже вздрогнула, но не от холода, а от этого прозвища. От него у меня по венам протянулись ледяные щупальца. В доме Индиго одела меня в одно из своих платьев. Никогда его на ней не видела – с глубоким декольте и длинными шёлковыми рукавами. Даже не застёгнутое, оно охватывало моё тело.

– Хорошо на тебе смотрится, – одобрила Индиго. – На мне оно не так хорошо.

Я посмотрела в высокое золочёное зеркало, прислонённое к стене, и поняла, что она имела в виду. Хотя наши лица стали похожи – как песня и её эхо, – наши тела были вылеплены разными скульпторами. Годы выстругивали и растягивали Индиго, тогда как меня сглаживали и скругляли. Мы могли носить почти одинаковую одежду, но та, которую не могли, отличалась.

Индиго шагнула ко мне за спину и потянула молнию.

– Я подумала, что нам нужно собрать в коллекцию следующим, – медленно, растягивая, проговорила она, словно взвешивая каждое слово на весах, и встретилась взглядом с моим отражением. – Думаю, нам нужен секс.

К моему лицу хлынул жар, когда я посмотрела на Индиго.

– Что?

– Пока мы смертны, мы должны делать то, что надлежит делать прочим смертным, разве нет? Это ведь была твоя идея, – сказала она так беспечно, что я почти не различала шипов в её интонациях. – Может, это тоже станет историей, которую мы сможем рассказывать всем в Ином Мире, когда закончим здесь.

– Но с кем?

– С парнями, – с некоторым отвращением ответила Индиго. – Или с девчонками. С кем захочешь.

– Да я не уверена даже, что хочу секса.

– Правда? – спросила Индиго, застёгивая платье. – Я думала, тебе понравилось целоваться.

– Поцелуи – это другое.

Индиго вздохнула.

– Нет, неправда. Просто больше частей тела соприкасаются. Не волнуйся, у меня есть план.

Она смахнула невидимые пылинки с рукавов и положила подбородок мне на плечо. Вода капала с её волос на деревянный пол, на её лифчик и трусики, и она была похожа на новорождённую нимфу, плод любви осеннего ветерка и стремительного потока. И даже если у меня в груди начала зарождаться паника, она истаяла, сменившись непоколебимой уверенностью: с Индиго я всегда буду в безопасности.

– Я тебе верю.

Индиго ухмыльнулась.

– Отлично. А теперь отправляйся на свою миссию и возвращайся поскорее.

Не нужно мне было появляться дома в этом платье, никогда.

Когда я открыла дверь, то увидела Юпитера, сидевшего на диване, положив ладонь на вздутый живот. Отблески телевизора сделали его флуоресцентным. Обычно моя мать была в кухне или сидела рядом с ним, но сейчас я её не видела.

– О, вижу, принцесса решила удостоить нас своим присутствием… – начал он и вдруг посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел на меня. – Откуда у тебя такое платье?

– Индиго одолжила, – быстро ответила я. – Мама дома?

– Отбежала в магазин за продуктами. – Его голос звучал странно ровно. – Почему бы тебе не присесть?

– Нет, спасибо.

Я дышала слишком быстро, потянулась к своей магии – к вуали, которую обычно могла набросить на себя, – но сосредоточенность Юпитера удержала меня на месте.

– Мне нужно переодеться.

Юпитер разжал пальцы.

– Похоже, тебе нужна помощь с молнией.

– Нет, я справлюсь, спасибо.

– Да мне нетрудно, иди сюда, принцесса, – сказал он, поднимаясь с дивана.

В воздухе запахло металлом. Я уже не слышала звук телевизора. «Не смотри на меня». Я снова попыталась призвать свою старую силу, рождённую из ещё более старой жертвы. Но внимание Юпитера было слишком пристальным, и я не могла ускользнуть. Он подходил всё ближе – шесть шагов, четыре, два. Мне хотелось, чтобы воздух разобрал меня на части. Земля ушла из-под ног.

За моей спиной звякнул ключ в замке, и заскрипела дверь. Я её не видела, но ощутила, как воздух принял форму моей матери, входящей в дом. Не сказав никому из них больше ни слова, я со всех ног сбежала к себе в комнату.

В ту ночь мать заставила меня остаться дома. Она оставила дверь к себе в спальню распахнутой, и всю ночь я слушала, как они утробно урчат, словно звери, пока не выскользнула из окна.

Вот и всё, что я знала о сексе – напоминание, что тело состояло из мяса и зловония, и даже божественное унижало себя этим. Боги становились быками, лебедями и волками и перепихивались именно так.

К счастью, прежде чем Индиго решила, что мы должны сами попробовать секс, она сказала, что мы должны понять, что значит терять контроль. Как древние греки в своих вакханалиях. Идея мне не понравилась, но она настаивала.

– Если мы этого не испытаем, вдруг нас снова изгонят? – сказала Индиго. – Тебе разве не надоели эти тела?

Мы пошли в барную комнату, которой никто не пользовался, сняли с полки графины из резного хрусталя, полные алкоголя медового цвета, упаковали тонкие, обёрнутые бархатом графины с мадерой и хересом Мансанилья, и унесли всё это в Иной Мир.

– Будем поднимать какой-нибудь тост? – спросила я.

– Можем поднять тост за богов? – уточнила Индиго, задумчиво крутя бокал в руке, как те люди, которых она видела в кино. – Думаю… чтоб они знали, что мы готовы их узреть? Во всех древних ритуалах говорится, что нужно дойти до состояния, когда твоя душа хочет ослабить хватку на костях, и ты… идёшь по грани между безумием и божественностью. Только тогда ты можешь узреть богов.

Мы выпили.

Сначала я не возражала против вкуса. На языке оставалась жжёная сиропная сладость. Снаружи было холодно, и мне нравилось, как напиток согревал меня.

Индиго подлила ещё. Она налила так много, что над головой закружились звёзды. И я слышала, как селки в ручье смеялись над тем, как глупо мы выглядели, пока танцевали. Мы оделись в наши наряды из старых времён, чтобы быть знакомыми в глазах древних богов. Индиго вплела яблоневые цветы себе в волосы и повязала нам драпированные простыни. С наступлением ночи они развязались и упали, забирая вместе с собой и нашу человеческую природу.

Не это ли имелось в виду в древних историях? Сбросить то, что делало нас людьми? Вырастут ли у меня теперь жвала? Или может быть, кожа на спине разойдётся, обнажая пару влажных чёрных крыльев, тесно свёрнутых вдоль позвоночника? Всю ночь я то и дело касалась спины, но мои пальцы тщетно пытались отыскать мягкую выпуклость перьев под лопатками.

Последним, что я видела, была Индиго, стоявшая на крыше нашей башенки. Я лежала на спине, и бока у меня болели от смеха. Плечи у Индиго тряслись, а голова была склонена – она всхлипывала. Веточки в её волосах торчали в разные стороны, и она казалась рогатой.

Не знаю, с кем она говорила – с божеством? С луной?

Той ночью для нас не было никакой разницы.

– Вы неправы. Это не должно закончиться вот так, – сказала Индиго, глубоко вздохнув. – Я никогда этого не сделаю. Никогда не причиню ей вреда…

Нечто – не уверена, что именно – снова заставило её рассмеяться. Я всё смеялась и смеялась, пока мир, наконец, не погрузился в темноту.

На следующий день я проснулась в постели Индиго и не могла говорить. Мы так устали, что не сумели подняться в школу. Я даже не помню, как мы перебрались из башенки в Дом. Когда Тати заглянула проверить нас, то фыркнула. Я бы порадовалась этому звуку. В последнее время она была так молчалива, и я даже не могла вспомнить, когда она в последний раз смеялась. Но сейчас тембр её голоса заставил тысячу жуков корчиться в моём черепе, и я сжалась под одеялами.

– Тяжёлая ночка? – спросила Тати. Я слышала усмешку в её голосе.

– Не сейчас, – простонала Индиго, сворачиваясь рядом со мной.

Тати подошла к постели и положила ладонь на мои всклокоченные волосы, в которых запутались ветки. Я собралась, прежде чем наконец посмотреть на неё. Я думала, она на нас накричит. Вместо этого я увидела у неё в глазах слёзы.

– Я не сержусь, дорогая. Вам же нужно когда-нибудь вырасти, правда?

Индиго отбросила простыню и сверкнула глазами на Тати.

– Я же сказала – не сейчас!

Тати убрала руку от моих волос, словно её обожгло. Плечи у неё поникли. Она повернулась к двери и обиженно сказала:

– Попрошу миссис Реванд принести аспирина и воды.

Когда мы остались одни, я повернулась к Индиго. Во рту стоял кислый привкус, а язык казался шершавым.

– С кем ты говорила прошлой ночью?

Взгляд у меня был затуманен, и, наверное, воображение сыграло со мной злую шутку, но на миг мне показалось, что глаза Индиго побелели от ужаса.

– Ни с кем, – ответила она. – Ничего такого.

– Но я же слышала, ты с кем-то говорила. Ты была очень расстроена.

– Нет, – холодно заявила Индиго, поворачиваясь ко мне. – Ты ничего не слышала, потому что ничего не случилось. Чего бы это ни стоило, думаю, мы удовлетворились этим экспериментом. Нет нужды повторять.

Это был первый раз, когда она солгала мне, и я хотела разозлиться, но как я могла? Ведь я ей тоже лгала.

Глава двадцатая

Жених

Морда каждой сказки перепачкана кровью. Иногда кровь слизывается до начала истории – королева медленно истекает кровью на родильном ложе, чума опустошает землю, прежде чем «Однажды давным-давно» выползает из темноты. Но время от времени можно увидеть густой поток крови, сочащийся со страниц.

Я изучал это, переводил это, а теперь проживал это. Точку, когда излишне любопытная дева открывает запретную красную дверь крохотным ключом – а ключ важен как свидетельство, нечто, отмечающее момент, где вы нарушили правила и должны быть наказаны в назидание.

Но сначала, сначала всегда нужно переступить порог. Нужно перевернуть страницу – и неважно, что каждая косточка в вашем теле жаждет остаться на месте, прежде чем бумага против вашей воли поднимется – вернуться вы уже не можете.

Я не мог вернуться.

Из-под кровати я уставился на угол своего отражения в старинном комоде, приставленном к стене спальни Индиго. Смотрел на себя, делающего тихие быстрые вдохи. Мой взгляд метался по её комнате, большой и на удивление аскетичной.

Десятилетний слой пыли покрывал пол, и в отражении в зеркале я видел новые пустоты там, где мои следы тревожили её покой.

У меня была какая-то детская уверенность, что если я не увижу себя, то и никто другой не увидит. Мои ладони были полны сокровищ – сосуд, в котором гремел зуб, и кассета… «Ты – мой любимый синий. С любовью, Лирик».

Моё лицо было наполовину скрыто кроватным подзором, когда туфли Индиго зашуршали по дереву. Я поборол короткий дикий порыв ухмыльнуться и подмигнуть своему отражению в зеркале. Так я играл со своим братом. Если моё лицо оставалось непроницаемым, это означало «Не двигайся». А если я улыбался, это значило «Беги».

Воспоминание о грубом жёстком ковре заменило холодные деревянные половицы подо мной. Призрачный сигаретный дым пробивался сквозь пылинки. Я оказался под кроватью моих родителей – семейная реликвия из полированного ореха. Рядом тяжело дышал брат. Я посмотрел на свои руки – ладони были пусты. Мои пальцы казались посиневшими, изогнутыми под неестественным углом.

– Где вы прячетесь? – смеялся отец.

Он обожал присоединяться к нашей игре в прятки. И едва заслышав его тяжёлые шаги, мы жались друг к другу, словно щенки. Мы с братом лежали лицом друг к другу. Я опустился, выставив ноги. Я хотел быть найденным.

– Ага-а! – воскликнул отец.

Я посмотрел на брата и улыбнулся. Беги.

Меня резко выдернуло из воспоминания – голос отца всё ещё звенел в голове. Индиго проговорила:

– Ты же не можешь прятаться вечно, правда?

Я не слышал, как она подошла ближе – должно быть, она сбросила туфли. Её светло-коричневые ступни были почти целиком скрыты подолом чёрного бархатного платья.

Я ждал, когда она наклонится, изогнёт шею, чтобы посмотреть на меня. Но она не шелохнулась. Её ступни были направлены к зеркалу.

Индиго отступила, повернулась к комоду. Сквозь прорезь в кроватном подзоре я увидел, как она уронила руку, прижала другую ладонь к нарисованному скворцу. Один за другим она открывала ящики, что-то ища. Я глянул на кассету в своей руке. «С любовью, Лирик».

Разочарованно вздохнув, она с грохотом задвинула ящик. Я видел лишь заднюю часть её голеней, гладких, бронзовых, всё ещё поблёскивающих от абрикосового масла, которое я втирал ей в кожу прошлой ночью.

– Никто не знает, – сказала она. – Ты принадлежишь мне. Я владею тобой – и телом, и душой. Пусть даже я вижу крохотные частички тебя повсюду, Кошачья Шкурка. – Индиго вздохнула и дёрнула себя за волосы. – Я вижу тебя в этой комнате в тенях, но в этом нет никакого смысла, ведь я убила тебя.

Голос Индиго был нежным, убаюкивающим – голос сирены. Таким голосом она говорила со мной несколько месяцев назад, когда я пролежал несколько дней в постели с температурой.

– Ах, Кошачья Шкурка, – пропела она, и её голос стал ровным. – Почему же ты до сих пор не мертва?

Глава двадцать первая

Лазурь

В спальне Индиго я уставилась на своё отражение в её массивном серебряном зеркале, украшенном листьями аканта и миниатюрными нимфами. Я старалась сосредоточиться на деталях – на полуприкрытых глазах металлического сатира, на изящной арфе, затерянной в сплетении сияющих радужек, – но не могла избежать собственного взгляда. И это зрелище нашёптывало, оживляло мои сомнения:

«Что, если Индиго ошибается? Что, если мы – не одна душа, аккуратно разделённая между двумя телами?»

Я не сомневалась, что мы – сёстры или даже, возможно, близнецы родом из некоего магического места. Когда ей было больно, я плакала. Когда у меня были кошмары, за меня кричала Индиго. Но между нами также был неровный шов, где наши мысли спотыкались в сходстве. Я касалась его вспухшего края больше года, силясь разглядеть, – то есть пока огни складского танцпола не высветили его целиком.

Индиго говорила, как ей отвратительно в том месте… но я, честно говоря, его обожала.

В последнее время я стала замечать объявления из колледжей, приколотые на доску в школе. Я задерживалась рядом, выискивая имена своих одноклассников. Мы с Индиго не подавали заявки на поступление. В этом не было смысла, ведь уже скоро мы трансформируемся.

Поступление в колледж у нас на острове было редкостью, и администрация с гордостью выставила список с горсткой студентов на старинной пробковой доске, украшенной золотыми бумажными звёздочками. Когда никто не смотрел, я отмечала канцелярской кнопкой все штаты, которые знала: Нью-Йорк, Джорджия, Нью-Гэмпшир. Озвучивать их даже в уме казалось кощунством. А ещё большим кощунством были идеи, следовавшие за этим: как дождь будто засахаривается на окнах нового города, какая текстура у ветерка, овевающего незнакомые улицы, и мирные объятия моря, которое знало лишь прикосновения знойных солнечных дней.

До встречи с Юпитером моя мать как-то сказала мне, что женщины нашей семьи прокляты. Она никогда не поясняла, в чём именно заключалось проклятие. И всё же я задавалась вопросом, вдруг проклятие нашло меня и наполнило мой разум этими ядовитыми сомнениями. Я пыталась избавиться от них. В доме Юпитера я рассыпала круги соли у своих ног. Преподнесла золотой браслет моей матери водным нимфам у ручья. Даже умоляла Иной Мир исцелить меня. Когда ничто не сработало, я убеждала себя, что всё это пройдёт. Весной будет выпускной, мне исполнится восемнадцать, Индиго, став совершеннолетней, унаследует семейный траст, и мы трансформируемся. Я стану созданием воздуха.

Этот миг всегда виделся мне в причудливом свете. Но теперь, когда я представляла, как врата закроются за нами, обилие света стало обжигающим. Я поняла, что принимать сокрытую часть мира означало отвергать его другую часть.

Выбор должен быть прост. Разве мог мир из металла сравниться с миром волшебства? Я знала это, и всё равно было больно.

Ведь это были мысли Сьюзен Изгнанницы.

Я бы навсегда спряталась от позора, если бы одним декабрьским днём Иной Мир не заставил меня признаться.

– Не понимаю, почему ты не можешь поехать с нами, – сказала Индиго, когда мы направлялись к кованым воротам. – Ну и что, что пропустишь пару дней школы? Не то чтобы скоро это имело какое-то значение.

В последние несколько дней Тати брала Индиго с собой в город. Там нужно было подписывать какие-то бланки, сидеть на конференциях. Иногда я сопровождала их.

– Это из-за города? – спросила Индиго, поморщив нос. – Столько железа. Знаю. Я тоже ненавижу там бывать.

Это было из-за города. Но не потому что я ненавидела его. Пока Индиго ждала на своих совещаниях, я смотрела в панорамные окна, наблюдала за незнакомцами, сидевшими на скамейках, восхищалась тайной близостью в пространстве между их телами. Я бы считала утекающие секунды, которые люди тратили на пешеходном переходе, зная, что они нужны где-то ещё. И по мере того как часы отсчитывали время до появления машины Тати, я представляла себе, как круг внутри меня становится всё теснее и теснее.

– Ага, – ответила я. – Это из-за города.

Мы стояли у ворот в наш Иной Мир. Мороз провёл серебряным пальцем по железным узорам. Позади нас куски льда цеплялись за изгибы ручья.

– Готова? – спросила Индиго. – Скоро будет последний раз, когда мы это делаем.

Мой разум зацепился за эти слова. Воздух, металлический привкус которого обещал снег, теперь хранил и оттенок привкуса крови. Я отбросила эту мысль, когда мы взяли наши ключи в форме скворцов, и ворота распахнулись… но это был не наш Иной Мир.

Зима должна была посеребрить его – развесить жемчужины льда по ветвям дубов, облачить яблони в стекло, нежно свернуть папоротники, как кулачки младенца. Наша башенка раньше светилась, обещая тепло своего очага, кашемировые покрывала, аккуратно сложенные в кедровые сундуки, и самовары, ожидающие чаепития.

Это было нечто иное – словно вывернутый наизнанку карман. Я отшатнулась.

– Что с ним не так? – спросила я.

– Что случилось? – Индиго нахмурилась. – Что такое?

– Да ты посмотри! – воскликнула я, указывая. – Дерево всё неправильное. И башенка… неправильная.

– Я ничего не вижу. – Индиго прищурилась.

Я уставилась на неё расширившимися глазами. Разве она не видела, каким тусклым стал свет? Как жёстко стоял дуб? Какой обыкновенной казалась башенка, словно не была ничем большим, чем грудой камней? И вдалеке раздался звук моторной лодки, рассекающей воду. Этот звук прежде никогда не вторгался в Иной Мир.

– Тебе всё разве не кажется иным? – спросила я и услышала, как в мой голос прокрадываются дикие нотки.

Индиго рассмеялась.

– Нет. Всё по-прежнему, Лазурь. Нет ничего неправильного…

Кроме меня. Это я была неправильной. И таким, как я вдруг осознала, было моё наказание. Иной Мир отказал мне в своей магии.

Я упала на колени, и Индиго опустилась на колени рядом со мной; её тёплая ладонь легла мне на плечо.

– Со мной что-то не так, – призналась я и подняла взгляд, встречаясь с ней глазами. – Что, если я – слабое звено? Я больше не вижу Иной Мир. Думаю, он меня наказывает. Я чувствую себя неправильно, Индиго. Думаю о вещах, о которых не должна. Желаю того, чего не должна желать. Иногда я даже задаюсь вопросом, не ошибаешься ли ты на наш счёт. Что, если мы – не одна душа? Что, если я – другая, созданная неправильной, и может быть, во мне есть некое пустое пространство…

Индиго зажала мне рот ладонью. Её холодные пальцы так сильно прижали мои губы, что я почувствовала контуры собственных зубов. Она поморщилась вместо меня, но руку не убрала.

– Нет с тобой ничего неправильного, – яростно, горячо сказала она. – Это называется испытанием. Способ разделить нас, не позволить объединиться, оставить нас этими слабыми смертными созданиями. – Она буквально сплюнула последние слова, прежде чем убрала руку и погладила меня по щеке. – Не бойся, Лазурь. – Её голос надломился. – Нам нужно лишь ещё немного подождать, и ты сама увидишь. Мы будем связаны, и не останется прорех. Обещаю.

После этого дня Индиго уехала в трёхнедельный тур по Северной Америке, осматривать владения своей семьи.

В ту пятницу, когда она уезжала, Индиго стояла перед зеркалом и расчёсывала волосы долгими задумчивыми движениями. Всякий раз, когда она это делала, мой взгляд то и дело падал на пол – я буквально ожидала, что рубины цвета рассечённого горла будут сыпаться с её прядей, постукивая по дубовым полам. Когда я подняла голову, наши взгляды встретились в зеркальном отражении. Взгляд Индиго был проницательным, оценивающим, словно она составляла список всех моих чёрточек, пока я не смотрела.

И от этого хотелось спрятаться.

Мне всегда казалось, что магией Индиго был этот её флёр чуда, очарование, которое она ткала – девушка, жившая в доме, полном волшебства, вычёсывающая драгоценности из своих волос и знавшая, как заплетать в косы лунный свет. Теперь я задавалась вопросом, не было ли это лишь отвлекающим манёвром – как если бы в одной руке она держала блестящий предмет, покачивая им, тогда как другая рука двигалась незамеченной.

– Ты продолжишь кого-то искать, да?

Моё лицо вспыхнуло. Хотя я всё ещё надеялась, что она откажется от этой идеи, Индиго твёрдо решила, что кто-то из нас должен заняться сексом до выпускного. Она могла получить кого только пожелает, но в таких вещах она соблюдала церемониал и отказывалась тратить наше время на кого-нибудь, кого просто прельстит близость к нам. Она предпочитала отыскать жемчужину в пещере сокровищ.

Мы уже целовали кандидата за кандидатом во время наших вечеринок по выходным, но так и не нашли нужного. Но несмотря на это, с каждым поцелуем часть меня становилась смелее. Я дольше, сильнее прижимала к себе их тела, и некая часть меня старалась расшифровать язык, на котором я пока не умела говорить. И после я всю ночь не могла уснуть, мысленно заново очерчивая их контуры по своему телу, позволяя своим рукам исследовать пути, которых не пробовала пока исследовать с кем-то ещё.

– Этот «кто-то» должен быть красив, – заявила Индиго, собирая волосы. – С аурой необычного, словно мир отметил его. Свет должен относиться к этому человеку иначе. – Индиго замерла, нанося тёмную помаду. – Голос его должен быть таким соблазнительным, чтобы выманивать из вод русалок. А самое главное… – она встретилась со мной взглядом, – ему нельзя задерживаться рядом с нами.

– Знаю, – ответила я.

Тати дала мне ключи от Дома Грёз, чтобы я могла оставаться там ночевать во время их поездки. Дом был в восторге, что не останется один, а я была в восторге, что остаюсь наедине с Домом. Огонь в камине потрескивал с искорками смеха, коврики оставались вежливыми и послушными – ни одна кисточка не пыталась зацепить меня за лодыжку. А вечерами я сворачивалась в кресле в гостиной и читала, пока зимний ветер пел сквозь стёкла.

В те выходные я оделась на концерт у верфей – кожаная куртка, бархатная юбка, расшитые блёстками колготки от какого-то костюма Тати, чёрные сапоги. Я надела свой ключ в форме скворца и надеялась, что где бы сейчас ни была Индиго, она услышит музыку. Без Индиго я не ожидала, что кто-то вообще увидит меня. Я была видимой только рядом с ней – тень, открывающаяся, когда свет сияет рядом. И потому я удивлённо замерла, когда шагнула в очередь у причала и услышала, как кто-то зовёт Индиго по имени.

Я оглянулась и увидела парня моих лет, взлохмаченного, со светло-каштановыми волосами и широкой ухмылкой. На нём была красная фланелевая рубашка с закатанными рукавами, а на его бледных жилистых руках я видела кляксы слов, написанных шариковой ручкой.

– Индиго, да? – уточнил он, шагая ко мне.

– Ты принял меня не за ту девушку, – ответила я, призывая лукавую улыбку Индиго. – Я тебя не знаю.

Я постаралась проскользнуть мимо него, но он схватил меня за руку.

– Но я знаю, – проговорил он. – Прости, что неверно назвал твоё имя, но я тебя знаю. – Он чуть запинался, торопливо пытаясь дотянуться до меня. – Ты всегда приходишь по выходным со своей сестрой. И ты – та, кто танцует. Ты закрываешь глаза, когда слышишь песню. А после сета ты облизываешь зубы, словно съела саму музыку. – Он покраснел. – Я знаю, потому что замечал. Замечал тебя.

Его имя, как я узнала, было Лирик. Его слишком длинные руки были покрыты нотами песен, и он желал лишь всю свою жизнь связать с музыкой. Я изучала эльфийский изгиб его подбородка, медовую неловкость его улыбки. Прекраснее он уже не станет, но всё это он предлагал мне.

Я всегда удивлялась, почему моряки в легендах не могут противостоять зову сирен. Почему они готовы даже утонуть, лишь бы оказаться ближе. Индиго говорила, песнь сирен настолько прекрасна, что ей невозможно противостоять, но думаю, в этом было нечто большее. Лирик показал мне, что песнь сирены была чем-то большим, чем просто музыкой; это был косой свет, и в его сиянии я оказалась в ослепительном фокусе.

– Я – Лазурь, – с улыбкой представилась я.

Следующие две недели я утешала себя знанием, что то, что испытывала я, должна чувствовать и Индиго. После вечера нашей встречи Лирик повёл меня смотреть какой-то громкий боевик. Там я пила приторную шипучку, мои пальцы были липкими от масла и попкорна, а когда он целовал меня, то на вкус был как соль и карамель. От его поцелуев я чувствовала себя сонной и хрупкой, как лента, которую держали над открытым пламенем. Через несколько дней я пошла послушать его концерт, и его взгляд был прикован к моему.

«Ты – мой любимый синий», – пел он, и я знала, что он поёт для меня. Только для меня. Для меня одной. Мысль, которую прежде я считала предательской, была смягчена, приручена умиротворяющими прикосновениями мягких губ Лирика, его нежными поцелуями.

– Я хочу тебя, Лазурь, – прошептал он однажды ночью, и внутри меня пробудилась жажда.

Может быть, ему не стоило произносить моё имя. Может быть, звучание этого имени в чужих устах пробудило мой ключ в форме скворца, и он полетел предупредить Индиго, пока я спала. Может быть, поэтому она и вернулась раньше, потому что, когда я проснулась на следующее утро, я почувствовала, как чья-то тень проходит по мне, сморгнула и увидела Индиго, стоявшую у изножья кровати. Её волосы были сальными у корней, пряди распушились и липли к её шерстяному пальто в ёлочку, которое было на два размера больше. Она улыбнулась, обнажая все зубы, и наши взгляды встретились.

– Ты уже дома? – проговорила я.

Я ожидала, что моё сердце остановится от облегчения, но вместо этого ощутила укол раздражения. Я оплакивала часы в одиночестве, и даже больше – часы, проведённые вместе с Лириком.

– Мне было ненавистно находиться вдали от тебя, – сказала Индиго, обнимая меня, прижимаясь тёплым лицом к моей шее, превращая моё раздражение в стыд. Я была дурой. – Давай пойдём в Иной Мир. Я едва могу дышать вдали от него. Знаю, для тебя это тоже было трудно – я чувствовала.

Но в этом она ошибалась, и правда оказалась лезвием, рассекающим все мои сомнения. Индиго как-то сказала, что мои страхи были неким испытанием. Но что, если и тогда она ошибалась?

Индиго напевала, а я плелась за ней по холоду. Я постаралась не чувствовать хлёсткие удары ледяного ветра, убеждала себя, что, если зубы у меня стучали, я заслужила эту боль. У ворот мы достали наши ключи, и я затаила дыхание, когда двери открылись.

Мой взгляд скользнул по величественной башне, по суровым очертаниям дубовых ветвей, по венам льда и серебра, тянущимся по яблоням. Иной Мир, который я знала, преобразился, но он уже не был совсем незнакомым.

– Он не уничтожен, – проговорила я.

Во всяком случае, он казался перефокусированным, изменённым светом истины, которую я наконец осознала и сияние которой теперь обнажало кусочки, которых я прежде не замечала – снежинки, блестевшие, как слёзы, бледные, как луна, зимние анютины глазки, теснившиеся на валуне, ягоды падуба, яркие, как брызги крови. В этом месте царила торжественность. Зима соткала гимн, а я была слишком отвлечена, чтобы услышать его.

Индиго рассмеялась.

– Почему же Иной Мир должен быть уничтожен?

– Потому что… потому что я думаю, ты ошибаешься на наш счёт, – ответила я. И с каждым словом, срывавшимся с моих уст, я чувствовала облегчение. – В последний раз, когда мы были здесь, я думала, что со мной что-то не так, раз уж я думаю, что мы – не одна душа. Но теперь я знаю, что это – правда, и Иной Мир не рухнул. Он всё ещё здесь. Всё ещё прекрасен.

Индиго не шелохнулась. Облако заслонило солнце, высосав золото из её кожи. Она была словно статуя, выточенная из гранита, а когда заговорила, её голос был хриплым, как шорох гальки.

– Что ты такое говоришь, Лазурь?

Я потянулась и взяла её за руку, стараясь не вздрогнуть от того, какой она была холодной.

– Возможно, мы – изгнанные сёстры-фейри. Возможно, мы сотканы из одного и того же лунного света. Но мы не делим одну душу на двоих, Индиго…

– Ну конечно же, делим, – ответила она.

– Но ты ведь не чувствовала этого всю неделю, да?

– О чём ты? Чего не чувствовала?

– Его. – Моя ладонь коснулась сердца. На этом жесте глаза Индиго сузились. – Лирика. Я встретила того, кто желает меня.

– Нас, – поправила Индиго.

Я покачала головой.

– Нет, Индиго. Он заметил меня. Он даже песню написал для меня. Всю неделю я была с ним. Ты этого не чувствовала?

В тот миг Индиго была мне незнакома, и это вызывало у меня радостное возбуждение. Кем мы были, когда не лепились друг к другу? Если Иной Мир был чудом, можно было только представить, какие чудеса мы найдём внутри нас самих – необработанные мечты, выстраивающиеся созвездиями на задворках нашего разума, атласные артерии, заставляющие приливать кровь к пока не задействованным мышцам. Сама идея была головокружительна – что я пока не была воплощена в жизнь целиком.

– Ты уверена, что он хочет именно тебя? – спросила Индиго.

– Да. – Я глубоко вздохнула, вдыхая аромат снежинок, кровавый привкус зимы и обещание весенних крокусов. – И я тоже хочу его.

Индиго бросилась на меня. Я едва не вскинула руки, чтобы… что? Я даже не была уверена, но неважно. Она не бросилась, скорее подалась вперёд и совершенно внезапно поцеловала меня в губы. Её губы были сухими, холодными от воздуха, а касание – резким, коротким.

Я заставила себя улыбнуться.

– Это сейчас было для чего?

– Ради любви, – тихо сказала она. – Я сделаю ради нас всё, что угодно, Кошачья Шкурка.

На несколько мгновений она замолчала, потом протянула руку и коснулась моего лица. Если она и заметила, что я вздрогнула от этого прозвища – для неё это не имело значения. Для неё эта кличка значила, что я родом из сказки и потому ценна. И неважно, что это была сказка, которую я ненавидела.

– Почему бы тебе не пригласить Лирика в Дом? Покажи мне, как он хочет тебя и только тебя.

Когда она говорила, я заворожённо смотрела, как снежинки укрывают очертания башни мягчайшим бархатом.

Позже я поняла, что это было ошибкой.

Нужно было смотреть ей в глаза.

В тот день, когда я пригласила Лирика в Дом Грёз, небо было цвета яичной скорлупы. Я запомнила, потому что оно казалось странно лишённым всех оттенков синего. В ту ночь я тщательно готовилась. Индиго сказала, что у них с Тати встреча в городе и что я должна прибыть к десяти вечера. Я расчесала волосы до блеска. Надела чёрное длинное атласное платье – рождественский подарок Тати с прошлого года. Ночь казалась благословенной. Даже матери с Юпитером не оказалось дома, и я выскользнула незамеченной.

Я думала, Лирик будет ждать меня у ворот. Когда его там не оказалось, я улыбнулась. Он уже был внутри? Покусывал ногти и взъерошивал себе волосы в ожидании, или писал песни на своих руках?

Когда я вошла в Дом, то услышала звуки виолончели и поняла, что Тати у себя в кабинете.

– Индиго? – позвала я. – Лирик?

Никто не ответил.

В тот миг я ощутила приятное тепло, прокатывающееся по моему телу. Посмотрела на лестницу и начала подниматься. Дышать было тяжело – может быть, из-за нервов.

В конце пролёта я увидела чёрные кованые ступени, что вели к башенке Индиго. И услышала другую музыку – знакомую, но слишком тихую, чтобы разобрать. Тревога поползла по моим венам, а грудь сдавило тяжестью. Может, Индиго пошла помочь Тати, чтобы дать нам немного уединения. Когда я добралась до вершины ступеней, то почувствовала, как меж бёдер всё сжалось, и согнулась, хватая ртом воздух от неожиданного ощущения.

Дверь в комнату Индиго была приоткрыта. Я узнала музыку – песню, которую Лирик записал со своим братом. Он играл её мне почти десяток раз.

Я открыла дверь.

По всему подоконнику и перед зеркалом Индиго были расставлены свечи, и хотя света было немного, его оказалось достаточно, чтобы разглядеть их. Руки Лирика скользили по её волосам, по её обнажённой талии, и она двигалась, оседлав его, откинув голову. А когда вскрикнула, то вскрикнула и я. Я прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови, и знала – то же самое почувствовала и она.

Я наблюдала, как медленно они осознают моё присутствие. Смотрела, как прекрасное лицо Лирика исказилось от шока. А когда Индиго посмотрела на меня, её лицо ничего не выражало.

– Лазурь? – позвал он, изумлённо уставившись на меня, а потом посмотрел на Индиго, всё ещё сидевшую на нём. – Чёрт возьми…

Лирик оттолкнул её, вскочил с кровати и потянулся за штанами, отброшенными на пол.

– Прости. Я пришёл сюда в восемь, как ты и сказала, а когда тебя не оказалось, мы с Индиго немного выпили, и клянусь, это она начала…

Моё лицо было влажным от слёз. Мысль снизошла на меня издалека.

Я посмотрела мимо Лирика, всё ещё бормотавшего извинения, красневшего, на Индиго. Она поднялась с постели. Её лицо было красивым и безмятежным, но безразличным, как у статуи.

– Лазурь, пожалуйста… – Лирик попытался взять меня за запястье, но я отскочила от него.

– Убирайся.

– Что? – шокированно переспросил он. – Мы можем это обсудить? Знаю, я облажался, но клянусь, я не хотел…

– Ты послужил своей цели, – холодно сказала Индиго. – А теперь убирайся. Тебе не понравится, что случится, если задержишься.

Лирик бросился к своим ботинкам. Миг он ещё был здесь, а в следующий уже скрылся. Индиго стояла передо мной, обнажённая, залитая светом свечей.

– Я знаю, что тебе больно, но так должно было случиться. Разве не видишь? Иной Мир всё это время испытывал нас, Лазурь, – сказала она. – Он никогда не желал лишь тебя, потому что есть только мы. Я знала, ты не поверишь мне, потому нужно было тебе доказать.

Соскользнув с постели, она подошла ко мне. Она пахла им, щепками и потом. Очертания комнаты размывались.

– Теперь понимаешь? – спросила Индиго. Её голос казался далёким, натянутым, словно преодолевал огромное расстояние, чтобы достичь меня.

На другой стороне комнаты металлические нимфы и седые сатиры танцевали по зеркалу Индиго. Я посмотрела в него и увидела освещённое лицо, улыбающееся в надежде. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать – отражение было не моим, а её.

Глава двадцать вторая

Жених

Я замер, сидя на корточках у запылённой кровати Индиго.

«Ах, Кошачья Шкурка. Почему же ты до сих пор не мертва?»

Слово «мертва» не столько висело в воздухе, сколько расцарапывало его когтями. Но смерть, которую я оплакивал, была не смертью Лазури. Я оплакивал свою мечту, потому что в тот миг каким-то далёким уголком своего сердца осознал, что, если и есть заклинание, которое надлежит разрушить, – это чары, наложенные на меня самого. Я женился на существе, созданном из цветов; на иллюзии в форме женщины. Но мои глаза должны открыться.

В сказках всегда есть своеобразная дистанция. Они очищены от срочности, омыты от истинного ужаса, даже когда слова окунуты в кровь. Любовь представляется перед нами шире, чем горизонт, и настолько же недосягаемой. Но пока я считал свои вдохи, прячась под кроватью, граница страницы поднялась, и я в полной мере ощутил, как себя чувствовала дева в логове жениха-разбойника. Как она прикусывала язык, чтобы не закричать, когда поняла, что может уже не сбежать из дома живой.

Босые ступни Индиго были уже в десяти шагах от меня, по-прежнему направленные к зеркалу. Она всегда двигалась грациозно, но сейчас, когда она покидала комнату, её ноги издавали сосущие, шлёпающие звуки морского чудовища. Я подумал, что такие звуки производила Мелюзина, когда сворачивала свой чешуйчатый хвост в ванной.

Прошли минуты, когда я наконец поднялся. Вернул сосуд с зубом и кассету в их тайники. Голубая краска покрывала мои ладони, как растекающийся яд – я не понимал, откуда она взялась. Тщетно я отирал пыль с рубашки и брюк. Я думал, руки у меня будут дрожать, но они были неподвижны, и сила, вытолкнувшая моё тело в дверь, мне не принадлежала.

На полпути по лестнице я услышал голоса поднимавшихся врача и медсестры, гул, который предшествует чрезвычайной ситуации. Я слышал Индиго где-то на нижних этажах дома – её слова были неразборчивыми, удаляющимися. Наверное, она пошла искать помощи. Я остался один в коридоре, и дверь в комнату Ипполиты была чуть приоткрыта.

Ипполита внутри казалась погребённой в своих шелках и украшениях из переплетённых человеческих волос. Светящиеся проводки пересекали её тело. Её дыхание было неглубоким, одна рука сжимала кислородную маску, крепившуюся к носу.

Женщина дёрнулась, когда я закрыл дверь. Взгляд невидящих глаз блуждал во тьме. От пота её кожа поблёскивала, и в воздухе пахло затхлостью и кисловатыми человеческими нечистотами.

– Кто здесь? – спросила она, напрягая шею, садясь.

– Кто такая Кошачья Шкурка? – спросил я, приближаясь к её постели.

Издалека, за границами комнаты, голоса становились всё громче. Я осознавал каждую ускользающую из рук секунду. Ипполита чуть улыбнулась, облизнула губы.

– Я же тебе говорила! – Она снова обращалась к воздуху. – Говорила, что он будет искать! – Она подняла свой хрупкий кулак, утыканный иголками, и стукнула себя в грудь. – Я чувствую рваные края того места, где жила тайна, но оно устало от меня и ушло… жестоко, не находишь? Ты нашёл его? Нашёл то, что я потеряла?

– Пожалуйста… – Я изо всех сил старался, чтобы мой голос звучал ровно. – Кто такая Кошачья Шкурка?

Я чувствовал ответ, частицы которого собирались в дымку, которую я больше не мог игнорировать. Чары, наложенные на меня Индиго, начинали трескаться. Но крохотная, последняя часть меня всё ещё желала – или испытывала необходимость – верить, что всё это было просто неким недопониманием.

– Так Индиго звала Лазурь, – срывающимся голосом ответила Ипполита. – Индиго бывает так жестока… но ты ведь уже знаешь сам, не так ли? – Она пропела: – Я видела, но не должна была видеть. А ты должен увидеть, но не можешь.

В тот миг, когда было произнесено имя Лазури, Дом превратился в руку, залез ко мне в череп и размешал мои воспоминания синим пальцем. Глубоко внутри, тесно сжатый, похожий на бутон, жил образ, которому отчаянно не хватало света. И сейчас он расцветал.

Мне девять. Я стою на коленях в саду возле родительского дома, а рядом – пластиковый пакет. Сейчас весна, и я чувствую сладковатый запах цветущих брэдфордских груш у нас на заднем дворе. Я расцарапываю ногтями грунт, и мои пальцы смыкаются вокруг пары кроссовок и книги, которые я здесь закопал. Сокровища, которые, как я думал, вырастут в атлета и сказочника – в группу друзей, с которыми мы с братом будем играть. Я сунул всё, кроме свистка, в пакет и перешёл улицу, где выбросил свои сокровища в соседскую мусорку. А потом ушёл не оборачиваясь.

Слишком часто истина памяти живёт не в разуме, но в сердце, в той тайной священной организации, что составляет нашу личность. Но этого хрупкого места тяжело достичь, и касаясь его, я чувствую, что ранен.

Образ был правдив, хотя края его были рваными, едва обозначенными. Я не мог составить воедино то, что уже знал. Но чем бы это ни было – его у меня забрали.

Дом снова замолчал. Ему было безразлично, что моё сердце разбито. Мы заключили сделку, и мне ещё только предстояло исполнить свою часть этой сделки.

– Куда ушла Лазурь? – спросил я. – Когда она в последний раз была в Доме?

– Ах, дитя. Кто говорил, что она ушла?

Я слышал ножи в голосе Индиго. Представлял, как она опускается на колени в грязь, раскапывает грунт и червей над телом, чью форму я не узнал. Комната мерцала.

– Где… – попытался сказать я.

– Чш-ш! – оборвала меня Ипполита. – Я уже сказала ему! – Взгляд её незрячих глаз сфокусировался где-то у моего лица. – Иной Мир сокрыл от меня всё, а чтобы увидеть, нужен ключ. Синеглазый скворец – для Индиго, красноглазый скворец – для Лазури. Не перестань я однажды искать – никто никогда бы не умер.

Иной Мир. Тёмная башня вдали.

– Она там? В Ином Мире? – Я подошёл уже так близко к постели Ипполиты, что чувствовал запах её дыхания. – Как мне добыть ключ от Иного Мира?

Её тело содрогнулось в конвульсиях. Откинув голову, она рассмеялась. Аппаратура, к которой она была подключена проводами, завыла тревогу.

Дверь в комнату Ипполиты распахнулась. Небольшая группа врачей, медсестёр и сиделок ворвалась внутрь.

– Отойдите в сторону, сэр, – велел резкий голос.

– Нет, она должна рассказать больше, я…

Врач оттолкнул меня плечом, проходя к Ипполите. Моя рука ударилась о прикроватную тумбочку, и пальцы сомкнулись на бутыли успокоительного. Аппараты, привязанные к венам и лёгким Ипполиты, визжали.

– Сэр, уходите, сейчас же!

Я отшатнулся, в голове звенело.

Снаружи у комнаты Индиго меня встретил тёмный силуэт Индиго, её запах яблок и мёда. Медсестра со светлой кожей в бледно-зелёном халате тихо говорила с ней:

– … Скорее всего, не переживёт эту ночь. Может быть, вам и вашему мужу лучше остаться здесь, чтобы вы успели попрощаться? – Улыбка медсестры была сочувственной. – Оставлю вас двоих поговорить.

Когда я посмотрел на Индиго, я всё ещё слышал внутри её убаюкивающий голос.

«Ах, Кошачья Шкурка. Почему же ты до сих пор не мертва?»

И всё же моя Индиго обладала непреодолимым притяжением, умением превращать что-то в цельное и видимое с одного взгляда. Я никогда не пытался казаться храбрым и потому позволил всему, что было во мне слабого, пожелать, что лучше бы я никогда не слышал этих слов. Чтобы мы могли вернуться к мигу два дня назад. Если бы я обладал магией, то использовал бы её именно для этого.

Но я был простым смертным.

Сначала Индиго при виде меня улыбнулась. А потом её взгляд опустился к моим запылённым штанам, к ботинкам. Метнулся к моим волосам. Она выглядела так, словно её вставили в стекло. А когда улыбнулась, я разглядел, что её клыки немного испачкались в помаде и казались окровавленными.

– Где ты бродил, дорогой?

Глава двадцать третья

Лазурь

Вам знакомо ощущение шатающегося зуба? То, как ваш язык ищет трупный привкус во рту, и то ощущение отвращения и вместе с тем – чуда, что часть вас ломается, и в один прекрасный день в руке у вас окажется осколок вас самих… вот чем я стала.

Ещё в детстве мы с Индиго узнали, что зубы – могущественная вещь и что зубная фея была немногим лучше обыкновенного вора.

Нам было одиннадцать, ясным летним днём мы сидели на кухне и ели прямо из банки мороженое с изюмом – любимая добавка Тати, а поскольку в морозилке осталось только такое, оно стало и нашим любимым. Тати вышла из своего кабинета. Я поднялась на пятках, чтобы поприветствовать её, открыла рот и пошатала перед ней свой клык.

– Думаю, он выпадет сегодня! – заявила я. – И я оставлю его под подушкой для зубной феи!

– Мы сегодня его целый день тянули, – добавила Индиго.

– Зубная фея ужасно дешевит, – фыркнула Тати.

Это был не первый мой шатающийся зуб, но, когда я оставляла предыдущие под подушкой, за ними никто не пришёл. Их никто не хотел. И я опустила взгляд, чувствуя, как кровь прилила к лицу.

Тати взяла меня за подбородок. Мне нравилось, как от неё всегда пахло чем-то жжённым. И мне хотелось согреться её улыбкой.

– Зубы – это память, и потому они драгоценны и стоят гораздо больше доллара, – заявила она, постукивая по своему собственному клыку. – Знаете, что когда-то викинги платили детям за их зубы? Говорили, что зубы приносят удачу в битве. А другие люди сжигали собственные молочные зубы, веря, что это защитит их от жизненных сложностей.

Индиго поморщилась.

– А почему именно молочные зубы?

– Потому что это твои молочные зубы, – ответила Тати. – Они запечатлели тебя прежде, чем мир оставил на тебе свою метку, и более всего прочего, они помнят.

Когда Тати сказала это, во рту у меня заболело от скорби.

– Я храню все молочные зубы Индиго в сосуде, – сказала Тати.

– Правда? – в один голос переспросили мы.

Тати с улыбкой кивнула.

– Из молочных зубов получаются произведения искусства. Королева Виктория носила изумрудный кулон в форме чертополоха, в который были вставлены зубы одного из её детей. И то же самое она сделала с парой аметистовых серёжек. Однажды я сделаю что-нибудь для вас обеих.

– И для меня? – спросила я, складывая руки на коленях, чтобы не выглядеть слишком жадной.

– Если ты позволишь мне, – ответила Тати, и теплота в её голосе обожгла мою кожу, словно горн.

Когда мой зуб выпал через несколько дней, я отдала его Тати. Она поцеловала меня в лоб и устроила целое шоу, положив его в крохотный бархатный мешочек, а затем – в украшенную золотой филигранью шкатулку, которая жила на самой высокой полке в её кабинете. Я почти забыла этот момент. Интересно, помнил ли это о себе сам зуб.

В ту ночь, когда я обнаружила Индиго и Лирика вместе, я кричала на неё. Заперлась в ванной комнате, на ходу стащив с кровати покрывало и сунув его в медную ванну. Индиго купалась час назад, может даже меньше, и маленькие лужицы просачивались сквозь покрывало. Я представляла, как она мокнет в ванне, трёт мочалкой свои бронзовые руки и ноги, втирает розовое масло в шею, пока Лирик поднимается по лестнице. Интересно, сливались ли наши лица воедино, когда он был внутри её, и звал ли он её Лазурью.

Утром я вышла из медной ванны и узрела себя в зеркале. Веки у меня были блестящими и опухшими, кожа потрескалась от плача. Я забыла снять свой кулон со скворцом, и теперь он был зажат у меня в руке так крепко, что я чувствовала, как прохладные резные края крыльев впиваются мне в ладонь.

Дело было не в парне. Дело было в краже – в краже мечты, предназначенной для меня одной.

Я знала, что Индиго – по ту сторону двери, и медлила открывать. Я прекрасно понимала, как мало вещей могу назвать своими. У меня не было ни дома, ни траста, ни Тати. Но Лирик был моим. Или, по крайней мере, хотел быть моим, а это больше, чем у меня когда-либо было. На один вздох я была уверена, что мы – не одна и та же душа. Мы были сёстрами, странствовавшими в снах друг друга, деливших между собой магию так же, как некоторые девочки делили одежду. Но прошлая ночь изменила меня. Я боялась, что в любой момент мои руки резко выпростаются из окон, а голова пробьёт крышу, и Дом не сумеет удержать меня. Мне нужно было пространство.

Я открыла дверь.

Индиго сидела на полу, обнажённая; волосы облекали её фигуру. Свечи прогорели, оставив неровные лужицы застывшего воска. Она была окружена ножами: полированным ножом для стейков, латунным ножом для писем в форме журавля, ножом для чистки овощей, охотничьим ножом её отца.

Я узнала рукоять из слоновой кости. Индиго как-то говорила, что отец дал этому ножу имя É'leos.

Милосердие.

– Что ты делаешь? – спросила я, сделав к ней шаг.

Она вздрогнула, съёжилась, притягивая колени к груди.

– Всё кончено, – тихо сказала она, покачиваясь на пятках. – Я пыталась. Ты же знаешь, я пыталась. Но потерпела крах.

Стены комнаты Индиго, казалось, сгибались вокруг неё, словно Дом пытался защитить её… от меня.

– Ты накричала на меня за то, что я пыталась спасти нас, – сказала она. По её щеке побежала слеза. Она подняла взгляд – глаза у неё были огромными и влажными. – Ты хочешь уйти, да? Скажешь, что тебе нужно пространство… а потом никогда больше не вернёшься. Обещай, что ты так не скажешь? Что тебе нужно уйти?

Если прежде я чувствовала себя великаншей, теперь моё тело снова втянулось само в себя.

– Индиго… – начала я.

– Не надо, – прервала она. Она казалась такой хрупкой, такой нежной, словно даже лунный свет мог обжечь её кожу. – Я чувствую правду… Нам нужно было ещё совсем немного времени, прежде чем мы могли бы воссоединиться, стать всемогущими. Трансформироваться. – Она громко судорожно вздохнула, закусив нижнюю губу. – Может, в том и проблема. Может, вместе мы бы стали слишком могущественными. Может быть, Сьюзен Изгнанница на самом деле счастлива и некоторые могут жить, зная, что никогда не станут целостными.

Индиго провела пальцем по рукоятке из слоновой кости. Зимний солнечный свет разливался по комнате, и я видела свою ярость во всей её холодной яркости: я обвинила Индиго в краже. Индиго. Единственного человека, который желал разделить со мной всё, что ей было дано. Человека, который отдаст мне всё. Даже – как я поняла, когда она подняла нож с пола – собственную жизнь.

– Я не так сильна, как ты, – тихо сказала Индиго. – Я не могу остаться такой… каким-то полусозданием. И теперь, когда я знаю, что ты собираешься уходить, в чём смысл? Может, в следующий раз мы всё сделаем правильно. Прости, что подвела нас.

Я бросилась вперёд, выбив клинок из её руки, и рухнула на пол. Попыталась обнять её, но она оттолкнула меня, качая головой.

– Мы тебе больше не нужны, – сказала Индиго. – Тебе больше не нужен Иной Мир. Ты хочешь быть снаружи. С ним. С… – Я зажала ей рот ладонью. Задрожала от яркой вспышки света, созданной её словами. Если я уйду – кем я стану? Лишь девчонкой, осиротевшей, потерявшей свои мечты.

Я представила свою мать, сидящую за пластиковым кухонным столом, из которой всё важное, что составляло её суть, постепенно высасывалось хищными созданиями, жившими во внешнем мире. Вот и всё, что ждало меня, и я почти поддалась.

– Я тебе верю, – сказала я. – Прости меня. Я подожду, хорошо? Я могу быть терпелива. Прости.

Индиго напряглась в моих объятиях, а потом, наконец, её ладонь легла на мою голову.

– Я тебя прощаю.

В последующие недели мы были бережными друг с другом, хотя слабость в иные моменты всё ещё отравляла меня. По ночам мне снились Индиго и Лирик, побелевшие костяшки её рук, цепляющихся за изголовье кровати, и то, как он вонзался в неё. Мне снились складские клубы и прогорклая морская вода с причалов, наслаждение, которое я чувствовала, когда поднимала взмокшие от пота волосы, чтобы прохладный воздух мог поцеловать меня в шею.

Индиго сказала, нам больше нет смысла возвращаться. Она утешала меня. Говорила, что если мне грустно – я оплакивала потерю той музыки так, словно потеряла конечность, – то это лишь доказательство того, как близко я подошла к черте, за которой потеряла бы всё. И разве не хорошо, что боль служила мне напоминанием о том, как ярко всё будет впереди?

Иной Мир не даровал мне утешения. Воздух, казалось, стиснул зубы. Лозы обвивались вокруг моих ступней. Я не ощущала тепла дровяной печи в башне или запаха коричных палочек, которые Индиго бросала в огонь.

– Не грусти, – сказала Индиго, погладив меня по волосам. – Может быть, Иной Мир немного обижен и потому не пускает тебя… это пройдёт. Я – половинка тебя, и я тебя простила. Всё будет хорошо.

Но если Иной Мир был холоден со мной, Дом был добр. Часто он убаюкивал меня перед сном. Я подумала, не пытается ли он помочь мне пережить эти дни побыстрее. Но казалось, на Индиго это имело ровно противоположное воздействие. Её сон стал беспокойным, она яростно рисовала в Комнате Тайн, хотя я не видела у неё в руках ни единого листа бумаги.

– Это будет чудесный дар, – говорила она мне.

И я ей верила. Ничего я не хотела больше, чем снова стать счастливой.

Но почему-то я всё равно всё портила.

Как-то вечером мы сидели на крыше, укутавшись в одеяла. Иной Мир соответствовал нам, вялый и сонливый – своего рода оцепенение, когда тебе и холодно, и лень что-либо с этим делать. День в школе был странным. Я услышала, как наша одноклассница, прелестная чёрная девчонка с щербатой усмешкой, которую я частенько видела на складе, обсуждала грядущую поездку со своей кузиной. Они собирались упаковать один рюкзак и повидать столько мира, сколько только сумеют вместить в одно лето. Она удивила меня, повернувшись на стуле, улыбнувшись. Её звали Алия.

– А ты что будешь делать после выпускного?

Я была благодарна, что в тот момент вошёл учитель и мне не пришлось отвечать. Сейчас я вспоминала это, ощупывая раны, вскрытые моей слабостью. Мне хотелось сделать что-нибудь.

Индиго рядом со мной вдруг замерла. Я подняла взгляд. Она уставилась на меня, хмурясь, а её губы были сжаты. В глазах стояли слёзы.

– Что случилось? – спросила я.

– Ты напевала.

– Что?

– Ты напевала, – повторила Индиго, и из её груди вырвался всхлип. – Напевала одну из этих глупых песен со склада, и я… я не понимаю, что делаю не так. Я думала, ты понимаешь!

Она резко встала, и кисточки, которые она чистила у себя на коленях, со стуком рассыпались по камню.

– Я хочу лишь защитить тебя, Лазурь. Всё, что я делала, – это любила тебя, а ты даже не пытаешься всё исправить…

Пространство Иного Мира вокруг нас пошло рябью, отзываясь тихим звуком, похожим на скулёж. Началась паника. Я посмотрела вверх и увидела, как дубовые листья бьют небо на части. «Расскажи мне, как всё это исправить», – умоляла я, поднявшись и сжав руку Индиго.

Она сбросила мою ладонь, и я пошатнулась, поскользнувшись на кисточке. Услышала, как она ахнула, почувствовала, как её пальцы потянулись к моему запястью, но слишком поздно. Я ударилась подбородком о камень, и рот наполнился кровью. Перекатилась на спину, а когда открыла рот, чтобы закричать, воздух застыл у меня на зубах. Подняв руку, я осторожно коснулась губ. Нащупала острые края.

Что-то ударилось о мой язык, и я сплюнула. В моей ладони лежали два предмета, сложенные в один: окровавленный осколок зуба и, наконец, ответ.

По пути от дантиста я была как в тумане от анестезии. За окном машины мир вымок в дожде, и очертания домов сливались с деревьями. Тати гладила меня по волосам. Я посмотрела на сиденье рядом, снова удивившись, что Индиго с нами не поехала.

– Я должна исцелиться от загрязнений внешнего мира, – заявила она ясным холодным голосом. – Одна из нас обязана сохранять чистоту.

У меня не было времени сообщить ей, что я нашла решение, способ вернуться к тому, какими мы были прежде, напомнить Иному Миру, что я была частью ткани его пространства, и наконец избавиться от слабости.

Я подняла взгляд на Тати. В эти дни она казалась старше. Время очертило линии вокруг её глаз, замкнуло её рот. Она перестала носить яркие шёлковые платки и теперь надевала на голову только однотонные хлопковые повязки.

– Тати, мне снова нужны наши молочные зубы.

Тати рассмеялась.

– Что они тебе там давали в кабинете, дитя?

– Мне снова нужны наши зубы, – повторила я.

Тати нахмурилась.

– Я всегда думала, что сделаю из них что-то особенное для вас, девочки, может быть, на ваш двадцатый день рождения…

– Нет смысла, – ответила я, прислонившись головой к окну. – Мы скоро трансформируемся. Индиго работает над нашим даром. – Сонливость отягощала мои веки, ослабляла челюсть. Я знала, что в этот самый миг Индиго сидела в Комнате Тайн и её волосы испачкались в краске. – Она всегда работает над нашим даром.

Тати молчала. Я не смотрела ей в лицо – слишком занята была, разглядывая, как деревья запутывались в облаках.

– Тогда зачем тебе нужны зубы? – осторожно спросила она.

– Ты говорила, что зубы хранят наши воспоминания – о том, кем мы были до того, как мир коснулся нас, – ответила я. – Мне нужно вспомнить.

– Зачем вызывать к жизни прошлое, Лазурь? – спросила она. – Молочные зубы не позволяют поглощать этот мир, вот зачем потом нам даются зубы крупнее, лучше. Маленькие зубки означают, что ты всё ещё слишком нежен и не можешь есть. Ты ведь такого не хочешь, правда?

Но я хотела именно этого: не поедать, а быть поглощённой Иным Миром целиком. Я хотела стать слишком нежной, чтобы есть, чтобы Иной Мир высосал мою жалкую половинку души из костей и я могла бы навсегда воссоединиться с Индиго.

Но я зашла слишком далеко. Мои зубы болели от всего того, что я поглотила, – концертная музыка, неестественная приторность огней кинотеатра, уязвимый стон парня, рваный край брошюры колледжа с фальшивой осенью.

Мне нужно было забыть.

Нужно было вернуться.

И когда я засыпала, мне показалось, что я почувствовала, как Тати кладёт ладонь мне на плечо и с болью спрашивает:

«Куда Индиго забирает тебя?»

Когда мы вернулись в Дом, Тати привела меня к себе в кабинет. Она гладила стены, и Дом счастливо забормотал.

В её мастерской расположился незавершённый проект. Прядь волос лежала на верстаке рядом с парой синих перчаток и бутылью отбеливателя. Тати склонялась к своим ящикам, пока наконец не вытащила ту же золотую шкатулку, которую я помнила.

– Знаешь, – сказала она, – перемены – величайшее благословение смертных. Создания Иного Мира всегда ограничены некими условиями – лунным светом, железом, текущей водой. Но единственное, что воздействует на людей, – это время. Мы не прелестны и не статичны. Мы постоянно меняемся, как времена года. Нам суждено меняться. Ты понимаешь, Лазурь?

Слова Тати достигали меня осторожно – так лапка рыси пробует замёрзший пруд, прежде чем прыгнуть на лёд. Но я видела, что скрывается в той воде: пустые глаза моей матери, помехи экрана телевизора, мир, лишённый яблоневого цвета.

Да, я прекрасно понимала.

Индиго очень понравилась моя идея.

Она держала в руке сосуд с зубами, осторожно гремя ими, пока, наконец, не открутила крышку и не заглянула внутрь. Я думала, у зубов будет запах – эхо аромата мяса и костного мозга, как лежалые собачьи лакомства, но никакого запаха не было. Индиго высыпала несколько себе на ладонь. Зубы были молочного цвета окаменевшей памяти.

– В них столько силы, – проговорила Индиго. – Мы похороним их вокруг Иного Мира, чтобы воспоминания вернулись в землю, и тогда он больше не будет злиться на тебя. Начнём всё с начала.

Она очертила круг под моими ключицами.

– Закрыть все прорехи, чтобы ничто уже не могло проникнуть внутрь, – тихо добавила она. – Никто больше не сумеет приблизиться к нам, а если подойдёт – мы сделаем так, чтобы они больше никогда не заглянули в наш мир.

Мы посадили наши зубы в полнолуние, и наши кулоны-скворцы покачивались у нас на шеях. Мы впивались в холодную землю пальцами, пока под ногтями не остались полумесяцы грязи. Над каждым зубом мы шептали наши имена, и они были словно голубые булавки, привязывающие нас к этой земле…

Индиго и Лазурь. Индиго и Лазурь. Индиго и Лазурь.

Мы повторяли наши имена, и наши голоса поднимались в крещендо, а каждый слог становился синей спиралью. Я понимала, как пара слов может обернуться молитвой, мольбой или пророчеством. Но я не могла сказать, чем именно они стали.

Я знала лишь, что вместе мы были чем-то большим, чем каждая из нас по отдельности. Вместе мы были безграничны, как океан. Вместе в нашем распоряжении была масса целой планеты.

И нас невозможно было обогнать.

В последующие недели иная магия укоренялась во мне. Иной Мир больше не огрызался зимними грозами, лозы не хватали меня за лодыжки, а зимние анютины глазки вернулись к жизни. В эти дни я могла игнорировать песнь сирены из внешнего мира. Я знала, что если пробуду здесь достаточно долго, то этот беспокойный дискомфорт шатающегося зуба уймётся сам.

Как-то вечером Тати обнаружила нас в гостиной – мы лежали на животе, связывая длинную верёвку из бархатцев и гвоздик, чтобы сделать весенний полог для нашего ложа. Я то и дело колола ладони, и Индиго морщилась от боли.

– Индиго, – сказала Тати, появляясь в дверном проёме. Она туго обернула шаль вокруг плеч. И я никогда не слышала, чтобы её голос был таким – настойчивым и тихим, кипящим. – Мне нужно с тобой поговорить.

Тати сжимала в кулаке смятый лист бумаги. За несколько мгновений до того, как Индиго обернулась, я была поражена её невероятной красотой: гибкая и золотистая, с кожей, подсвеченной огнём камина, и такой нежной, что казалось, её можно поцарапать одной мыслью.

А потом она обернулась.

И мягкость обратилась в камень. Я видела, как в её глазах блестел совершённый выбор. Что она выбрала, я не знала.

– Минутку, – сказала Индиго.

Я смотрела, как она стряхивает лепестки роз со своей длинной ночной сорочки, а потом они с Тати оставили меня у камина одну. Я повернулась, продолжив плести гирлянду из цветов. Пол был тёплым, а желудок был полон домашней пастой миссис Реванд. Мир вокруг меня был наполнен теплом и хрупким атласом лепестков, и вскоре мои веки сомкнулись.

Но ненадолго.

Меня разбудил крик – громкий, глубокий. Древний. Я поднялась, и цветы посыпались с моего лица. Огонь потух, и в гостиной повисла холодная серебристая дымка.

– Тати? – позвала я. – Индиго?

Я побежала по коридору, чувствуя, как Дом паникует и вибрирует, как удлиняются его залы, чтобы увеличить расстояние между мной и тем ужасным звуком. Я остановилась у основания ступеней. Там корчилось и извивалось какое-то существо. Лунный свет очерчивал его полосами, обнажая горбинку бедра, локтевой сгиб бледной откинутой руки. Я прокралась по ступеням и увидела чёрную вуаль, наброшенную на лицо фигуры. Костлявая рука вытянулась, а другая скребла лицо…

– Помогите…

Дом узнал голос и осветил тело. Это оказалась Тати, и страх истаял. Вуаль оказалась всего лишь её развязавшимся платком. В нос ударил резкий аммиачный запах. Тати застонала, медленно стягивая чёрную ткань с лица. Я потянулась к ней. Под моими касаниями она отпрянула, как перепуганное животное. И мне совсем не понравилось, что я тоже отшатнулась от неё.

– Это я, – проговорила я.

Ткань облепила её лицо, когда она втянула воздух. Вдох, выдох, вдох, выдох. Словно она не до конца поверила мне.

– Я увидела всё неправильно, – проговорила она, и её голос казался расколотым, высоким.

– Где Индиго? – спросила я. Мой взгляд блуждал по пустым коридорам. Показалось, что я увидела вспышку белого у комнаты Тати, но когда я сморгнула – всё исчезло.

Тати заскулила, когда длинный отрез чёрной ткани соскользнул на пол. Я увидела осколки кости, налившуюся кровью багровую кожу, пряди волос, упавшие на обнажившиеся мышцы щеки. И некогда карие глаза Тати стали молочными, вращаясь в красных глазницах. Она открыла рот, но на этот раз вместо неё закричала я.

И Дом закричал вместе со мной.

Глава двадцать четвёртая

Жених

Вот почему сказки опасны: их слова проникают в твои вены, проходят в залы твоего сердца и нашёптывают тебе о твоей исключительности. Они говорят: «О, ты помнишь того мальчика, что вошёл в лес, а вышел королём? О, а ту девушку, которую все обижали, и она спала в золе? Помнишь мужчину, который просто был добрым, и жизнь изгибалась по форме его улыбки?»

Но мы не исключительны.

Когда Индиго поймала меня у комнаты Ипполиты, я вспомнил обо всех жёнах, что были до известной Шахерезады, – обо всех тех женщинах, что выходили замуж за кровожадного султана, знаменитого тем, что он убивал своих невест. Вот как сказки калечат тебя. Ты начинаешь считать, что смерть не коснётся тебя так, как касалась других. Ты ложишься в эту пропитанную кровью постель и забываешь, что на рассвете петля будет ласкать уже твою шею. Ты смотришь в глаза собственной жене и знаешь, что она тебе чужая, что к настоящему моменту она уже догадалась, как ты копался в её тайнах. Но когда она кладёт руку тебе на щёку, ты поворачиваешь голову, чтобы поцеловать её ладонь.

«Где ты бродил, дорогой?»

За моей спиной аппаратура в комнате Ипполиты всё так же визжала. Улыбка Индиго даже не дрогнула.

– Я заблудился.

Индиго спрятала зубы за губами, хотя усмешка осталась.

– Ну, хорошо, что ты не поранился, – сказала она. Её рука соскользнула с моей щеки и торжественно очертила моё лицо – ресницы, изгиб подбородка, узелки костяшек, которые она целовала днём. Меня запечатлевали в памяти.

Плотность, которую Индиго когда-то придавала моему существованию, растворялась. Я чувствовал, как перестаю для неё что-то значить, как моя кожа мерцает, делаясь полупрозрачной, а её взгляд едва замечает мой.

– Я очень не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, любимый, – проговорила она.

Я начинал понимать, как опасно было перестать что-то значить для Индиго Максвелл-Кастеньяды, а за моим страхом таилось унизительное осознание, что она была для меня гораздо важнее, чем я для неё.

– Я тебе верю, – солгал я.

Миг мы молчали, и я готовился к её вопросам. Я сказал ей, что буду в библиотеке на материке, а стоял перед ней. Но Индиго не спрашивала. Может быть, она больше не видела в этом смысла.

– У тётушки есть последняя просьба, – сказала Индиго. – Она бы хотела, чтобы мы в последний раз поели под этой крышей, пока Дом всё ещё принадлежит ей. Мы организуем пир в честь её жизни – в столовой для торжеств.

Я заметил, что она не использовала правильное название – Camera Secretum. На миг в её взгляде промелькнула вспышка. Как голод.

Или скорбь. Я не мог различить.

– Последняя трапеза, последнее прощание, – сказала Индиго, и её пальцы скользнули по моей руке.

Когда она коснулась меня, это напоминало мне обо всех тех разах, когда она прижимала пальцы, нащупывая мой пульс, или дежурила надо мной по ночам. Я не всегда мог видеть её в темноте, но какую бы форму она ни принимала – девы или чудовища, – тогда это не имело для меня значения.

Но сейчас под её касанием я осознал две вещи. Во-первых, что бы она ни сделала с Лазурью, она собиралась сделать то же самое со мной. Я был уверен, что, когда она упомянула последнее прощание, это касалось не Ипполиты. И потому мне оставалось лишь несколько часов, чтобы исполнить свою часть сделки.

Во-вторых, я осознал, что, хоть я не ведал, кем или чем была Индиго на самом деле, я всё равно любил её.

Возможно, на этом самом месте в нашей истории я должен был бегом спускаться по лестнице Дома Грёз. Но как и все прекрасноликие дураки до меня, я не сбежал. Иногда тебя соблазняет не обещание безопасности, а осознание, что здесь определённо что-то есть.

Вот – путь, в конце которого ты можешь найти как богатства и чудеса, так и верную смерть. Тебе никогда не придётся возвращаться на ту сторону, скупую на чудеса, где богатства так редки. Там смерть сокрыта, но здесь у смерти лицо, которое ты любишь. Здесь можно быть уверенным, что смерть тоже любит тебя, просто по-своему.

Я улыбнулся Индиго.

– Назови время.

После Индиго обещала послать за моим костюмом и сказала, что ей нужно сделать ещё несколько звонков.

– Скоро увидимся. – Она поцеловала меня.

Этот поцелуй был неприличным и яростным, и когда она отстранилась, была в её взгляде некая окончательность.

Теперь я понимал, почему все те греческие юноши расправляли плечи, прежде чем встретиться с Минотавром в лабиринте. Таким было последнее испытание – увидеть, соответствует ли твоя мечта о себе самом твоей судьбе. Если окажется, что ты – настолько же обыкновенный, насколько боялся, по крайней мере твоя эпитафия будет краткой.

Миссис Реванд провела меня через фойе, заранее украшенное каллами и букетами соболезнований, мимо гудящей, кисло пахнущей гостиной, где полдюжины поверенных оставляли кофейные кольца на древнем дереве, и мимо входа в винный погреб, где повар, как я предполагал, вместе со своим помощником изучал запылившуюся бутыль вина. Здесь были люди, но они не оставили после себя никаких впечатлений. Я чувствовал лишь Индиго. Мою Индиго, неумолимую и непознанную, как сама судьба. С каждым шагом я был уверен, что этим она и являлась – завершением, собранным из молока звёзд задолго до того, как я посмел сделать первый вздох.

Наконец миссис Реванд открыла дверь в гостевую комнату, оклеенную выцветшими обоями, с щелями в стене вместо окон. В воздухе пахло запущенностью и пылью. На кроватях не было белья, матрасы – все в пятнах. В ванной комнате расположилась бронзовая ванна в форме половинки яйца.

– Прошу прощения, – проговорила миссис Реванд. – Если бы меня уведомили заранее, я бы успела проветрить комнаты, но мисс Индиго сказала, вам они нужны, только чтобы переодеться. Я подготовлю главную гостевую комнату вам для ночлега.

Мой взгляд привлёк столик между двумя кроватями, с золотыми ножками и круглой столешницей из зелёного мрамора. На нём стояли три черепа врановых, рядом со стеклянной вазой с сухими цветами и вороньими перьями.

– Знаете, вы никогда отсюда не уедете, – с улыбкой сказала миссис Реванд. – Я чувствую, что Дому вы понравились. А когда Дому кто-то нравится, он оставляет их себе навсегда.

– Дому нравилась Лазурь?

– О да, – ответила миссис Реванд, взбивая какую-то заблудшую подушку. – Он любил её даже больше, чем любил Индиго, хотя ей я этого никогда не скажу. Индиго родилась в этом величии. Но Дом выбрал Лазурь.

– И Дом оставил её себе навсегда? – уточнил я.

«Она спит под полом в пластиковом мешке? Или в очаге, разбитая на тысячу осколков?»

Миссис Реванд рассмеялась.

– О, даже не знаю. Никогда не приглядывалась. Дом и меня любит, знаете ли, поэтому я никогда не остаюсь здесь ночевать, чтобы не подавать ему ненужных идей.

Она погладила изножье кровати, словно то было неуправляемым псом, и с последней нежной улыбкой прикрыла за собой дверь.

Я остался наедине с тенями и уходящими часами, размышляя о том, что мне было сказано. Ипполита сказала, что у каждой девочки был ключ к Иному Миру. Я мог бы с лёгкостью попытаться перебраться через ворота, но что, если ключ открывал что-то ещё? Что, если там содержалось послание?

– Куда же она спрятала его?

Мой взгляд то и дело возвращался к черепам врановых, к их зияющим овалам и пожелтевшим гребням. И чем дольше я смотрел, тем больше уверялся в том, где могли быть сокрыты ключи. Я вспомнил второе любимое место Индиго – стены, украшенные непроницаемыми ликами созданий, которые ничего не могли рассказать о том, что увидели. Комната Тайн. Свет скользнул к моим ногам, словно в ответ. Лишь Индиго знала наверняка, и хотя она тщательно скрывала свои тайны, было кое-что, чему, как я знал, она не могла противиться: игра.

Дом, кажется, замурлыкал в ответ, и комната исчезла. Я не мог сказать, пытался ли он вознаградить меня. Если так – его доброта и жестокость были на одно лицо.

«Смотри внимательнее, – настаивал он. – Смотри сейчас же».

Ещё одна истина, спелёнатая так туго, что она вытянулась и приняла форму всплесков и пятен.

Это было за день до того, как мы с братом вошли в кедровый шкаф, чтобы искать фейри.

Царила осень, и мир был весь соткан из золота и дыма.

Мама ещё не приготовила ужин, и мы с братом играли в пиратов в долгом морском путешествии, вынужденные заглушать урчание в животе солёными крекерами. Я сказал брату, что они очень дорогие. Задержавшись в этом воспоминании, я собрал то, что знал. Мама была милая и игривая; она, кажется, слишком отвлеклась или была занята приготовлением ужина, чтобы играть в глубоководного левиафана, преследующего нас из-за диванов.

«Нет, – сказал Дом Грёз. – Смотри ещё».

Мать сгорбилась над кухонным столом, а в чашке тлела зажжённая сигарета. Женщина накричала на нас, когда мы её разбудили. Она была левиафаном из глубины, вокруг которого нужно было маневрировать.

Отец вернулся домой раньше. Мы с братом смеялись, потому что он расчихался, как слон. Отец хотел присоединиться к нашему веселью. Он притворился ещё одним пиратом и побежал на нас.

– Что смешного? – прогремел он. Высокий золотой смех, чёрные глаза, как у оленя, ноги, запутавшиеся в…

«Смотри ещё», – велел Дом.

Я лежал на полу, с коленом, приставленным к груди. Мой брат плакал и раскашлялся, лицо у него побледнело. Мать поднялась из-за стола, раздражённая, схватила ингалятор моего брата из ящика в одном из тёмно-коричневых шкафчиков и бросила к его ногам. На меня она даже не смотрела, скрывшись в темноте.

«Почему ты смеёшься надо мной? – спросил отец. – Думаешь, это смешно, что я весь день работаю, чтобы только нас обеспечить…»

Мы шутливо боролись – лев и его детёныш. Фойе представляло собой огромное Серенгети[20]…

«Нет», – сказал Дом.

Я открыл глаза. Стена с тысячей шипов окружала тайну внутри меня. Тонкая кисея, которую я натянул над своим детством, надорвалась, и в прорехах я разглядел то, что не забыл, но умышленно переложил не в то место. Я знал, почему мы должны бежать.

Но куда бежать?

Можно подумать, это знание опустошило бы меня. Но у меня были годы практики избегать того, что мне было известно, и потому я отдалил знание от себя, чтобы прочувствовать его позже. На время, которое могло никогда и не наступить, если я не сыграю в эту игру как надо.

Глава двадцать пятая

Лазурь

В дни после травмы Тати я силилась осознать правду, назвать это трагической случайностью, хотя на сердце всё равно было неспокойно. Я поняла, что повторяю всё, что говорили врачи, – в ту ночь она работала допоздна, и к тому же она старела и могла растеряться.

Она, должно быть, поскользнулась и упала у себя в кабинете, а упавшая бутылка с отбеливателем брызнула ей в лицо, ослепляя. А тот перелом черепа, должно быть, случился потому, что она ударилась головой. Должно быть… потому что сейчас она была в шоке и настолько не в себе, что уже никогда не станет прежней.

Индиго оставалось несколько недель до официального вступления во владение трастом, но она взяла на себя обязанности по дому, когда Тати вернулась из больницы. В первую неделю нигде нельзя было насладиться тишиной. Рабочие двигались по Дому, передвигая мебель, обивая мягкими тканями углы. Кабинет Тати запечатали, инструменты убрали, а заказы доставили в том виде, в котором она их оставила.

По утрам мы с Индиго ходили в спальню к Тати. Мы надевали ей на запястья плетёные браслеты, а на шею ей вешали кулоны, сплетённые из светлых и тёмных волос. Окутывали её память в надежде, что она вернётся.

Но я не была уверена, имеет ли это значение теперь. Во время наших посещений Тати, казалось, пребывала в коме. Однажды, когда Индиго убежала в кухню, чтобы принести ей пиалу с тепловатым бульоном, я внимательно рассматривала лицо Тати. Её веки были плотно закрыты. Мы с Индиго закрывали глаза так, когда притворялись, что спим.

– Тати? – прошептала я, положив ладонь ей на запястье. – Ты не спишь?

Теперь она выглядела иначе. Яркий свет выпил коричное тепло из её кожи. Её тело было слишком тонким, высушенное потерей зрения и разума. Стриженая голова была перевязана и покрыта пятнами старости, которых я прежде не замечала под её прекрасными платками. Я провела пальцами по бархатистой коже, задаваясь вопросом, сумею ли нащупать жёсткие очертания тайны, которую она хранила у себя в черепе. Последние слова Тати вырезали во мне пустоту, и в этой новой тьме расцветало нечто, на что я не могла заставить себя взглянуть: «Я всё увидела неправильно».

Я сама была не уверена, чтó увидела той ночью. Мельком заметила белую ночную сорочку Индиго в коридоре сразу после того, как обнаружила Тати, но ведь не могло быть всё так. В тот миг, когда я закричала, Индиго показалась внизу лестницы, одетая в чёрное. Я была в отключке до того, как нашла Тати – спала и видела сны на груде лепестков. Наверное, я была сбита с толку.

– Тати, – я склонилась к ней и прошептала, – что ты увидела?

Её глаза распахнулись. Моё лицо было всего в нескольких дюймах от её. Губы Тати влажно причмокнули, взгляд молочно-белых глаз устремился в никуда. А потом она открыла рот и закричала.

Миссис Реванд распахнула двери, поспешила внутрь. Индиго стояла за порогом, и её лицо странным образом ничего не выражало.

– Дайте ей время, – сказала миссис Реванд, потянувшись за шприцем, и схватила мечущуюся руку Тати.

– Я ничего не видела! – выла женщина. – Я ничего не хочу видеть!

– Тшш, мисс Ипполита, нечего тут видеть, – пробормотала миссис Реванд и посмотрела на нас через плечо. – Идите поиграйте, девочки. Я позабочусь об этом.

За дверью я встретилась с Индиго, чувствуя, как волнуется Дом – половицы вибрировали, занавеси срывались с крючков, стены оседали. Я провела ладонью по перилам, пытаясь успокоить его.

Индиго рядом со мной молчала. Мы долго не оказывались наедине. В ту ночь Индиго погрузилась в измученный сон без сновидений, а утром поверенные и агенты требовали её внимания. Две недели с несчастного случая мы не ходили в школу, и хотя были приняты меры, чтобы мои оценки не пострадали, эти две недели слились в единую ужасную ночь без привычного ритма уроков. Даже моя мать не пыталась звать меня домой. Когда она услышала о трагедии, приключившейся с Тати, то лишь прикрыла глаза и сказала:

«Побудь с ней столько, сколько нужно».

Я всегда думала, что почувствую облегчение, даже триумф, в тот день, когда увижу вину во взгляде матери, но когда это наконец случилось, я ощущала лишь изнеможение. «Как мы вообще дошли до такого?» – хотелось спросить мне, когда мы стояли в противоположных концах грязной кухоньки. Но Тати – та, кто целовала мои расцарапанные коленки с тех пор, как мне исполнилось десять, – нуждалась во мне, и я ушла.

– Знаешь, Тати сама виновата, – заявила Индиго, заваривая нам чай из гибискуса.

Это я нашла Тати, кричащую, царапающую себе лицо. Я не видела никаких признаков вины, только боль.

– Ты же слышала, что она сказала. – Индиго бросила взгляд наверх, на лестницу, словно могла разглядеть сквозь потолок кухни спальню Тати. – Она увидела то, что не должна была. Может быть, попыталась проникнуть в Иной Мир, когда нас там не было, и фейри наказали её. Божественные создания не любят быть выставленными напоказ. Ей повезло, что там не оказалось богини, наславшей на неё стаю диких псов, или бога, мечущего молнии. – Индиго содрогнулась, и лишь тогда холод в её голосе истаял. – Но именно так мы можем понять, что Иной Мир любит нас. Он сохранил ей жизнь, хотя мог поступить куда хуже.

Индиго любила Тати. Плакала, когда мы поехали в больницу. Каждый раз пробовала чай и бульон поутру, чтобы убедиться, не слишком ли горячо, а когда мы уходили из спальни Тати, то всегда целовала ту в щёку. Я знала, что она не скорбит, как остальные. Даже когда её собственные родители погибли, она сказала мне, что почти не плакала.

– У священного мира свои счёты, – сказала она.

Не было никаких причин приглядываться к изгибу её губ, к развороту её плеч, и всё же я присмотрелась.

– Где ты была, когда Тати упала?

– А что такое? – Индиго нахмурилась.

– У меня так и не выдалось шанса спросить, – осторожно сказала я, но мой взгляд, должно быть, выдал меня.

Сейчас Индиго была в той же чёрной льняной сорочке, как и в ночь несчастного случая, и я уставилась на неё, уверенная, что раньше в тот вечер на ней было надето что-то другое.

– Кажется, ты была в белом в ту ночь, – сказала я.

– А, это… – Индиго теребила ткань. – Я испачкала белую сорочку краской, поэтому пошла переодеться в прачечную, когда услышала твой крик.

Я кивнула. Мне хотелось, чтобы тёмное пространство внутри меня исчезло… но когда я поискала в прачечной, там не осталось ни следа белого платья.

– Пойдём в Иной Мир. – Индиго схватила меня за руку. – Хочу уже начать готовиться к своему дню рождения.

Весна касалась тёплым пальцем ветвей грозовой сливы и павловнии, хотя бутоны яблонь всё ещё были тесно закрыты, как надутые губы. Нарциссы вокруг большого дуба оставались твёрдыми и зелёными. И глубоко в груди, в том месте, где мне больше всего хотелось доверять Индиго, ледяной узел сомнений отказывался расплетаться.

Я старалась игнорировать его, хотя чувствовала, как он растёт, распуская морозные нити, преследовавшие в каждом движении. Может быть, я выпустила его из-под контроля. Может, нити переплелись с моими венами, и вот как за несколько дней до дня рождения Индиго я оказалась в одиночестве у неё в спальне.

Дом дремал, убаюканный послеобеденными огнями в камине гостиной. Индиго была на встрече в Camera Secretum, а миссис Реванд вместе с сиделкой, которую они недавно наняли, купала Тати. Я должна была навёрстывать школьные занятия, но вместо этого провела ладонью по комоду Индиго. Я и сама не знала, что именно искала – знала лишь, что там было что-то, что она не желала мне показывать. В первом ящике оказались шёлковые сорочки и чёрные трусики, смятые резинки для волос и любимая шаль Тати в горошек. Индиго когда-то жаловалась, что Тати носит её слишком часто. Во втором ящике пахло тошнотворной сладостью – как перезрелые фрукты. Там ничего не оказалось, кроме листов для рисования и аккуратных кедровых шкатулок, в которых Индиго хранила свою пастель.

Но в конце ящика лежало что-то смятое. Я подняла. Оно пахло странно, грибами. Аккуратно я развернула клочок бумаги. Это оказался оторванный край листа для рисования, где аккуратным наклонным почерком Индиго было написано: «… весь из стекла».

Я перевернула лист.

Но больше там ничего не оказалось. Я снова скомкала его и спрятала во второй ящик. Третий оказался темнее, глубже. Я сунула руки в заднюю часть ящика, пытаясь найти ткань, но мою ладонь кольнул какой-то острый предмет. Это оказалась затупившаяся синяя бритва.

Такая обыденная… В любом магазине можно купить. Я подняла бритву, разглядев клочки волос, застрявшие между лезвий. Я знала, это не моя. Моя бритва была розовой и обитала в косметичке, где я хранила все свои принадлежности.

Индиго смеялась надо мной за то, что я брею ноги. Называла это скользкой привычкой смертных, которой мы не должны потакать, ведь мы были фейри, а у фейри кожа гладкая, как мрамор, или же сделана из коры и нежных сердцевин ив. Она говорила, что это её никогда не беспокоило, но её ноги всегда были гладкими, полированными, бронзовыми.

– Если бы ты мне верила, у тебя бы тоже были такие ноги, – с удовольствием говорила она.

Раньше я позволяла себе чувствовать стыд от этих её слов, но вот передо мной была её собственная скользкая привычка смертных, спрятанная глубоко в ящик, чтобы никто не видел. Я провела большим пальцем по лезвиям бритвы. Моя рука заболела, но не там, где я порезалась.

Я смотрела на бритву так долго, что едва услышала приближающиеся шаги по лестнице, пока не стало слишком поздно. Бросив её в ящик, я задвинула его. Сердце колотилось.

Что случится, если я покажу бритву ей? Если потребую ответов, было ли у неё столько же смертных привычек, как и у меня?

Я взяла себя в руки. Дверь открылась. Миссис Реванд запыхалась, пряди седых волос растрепались, обрамляя лицо.

– Лазурь. Твоя мать звонила. Ты нужна дома. Немедленно.

Всю дорогу я была в ужасе, что на пороге меня встретит тень Юпитера, но, как оказалось, Юпитер уехал. У него заболела мать. Больше всего меня шокировало, что Юпитер когда-то был ребёнком. Не выскользнул влажным из какой-то прорехи в мире. Его родили. Выкормили.

Возможно, даже любили.

– Ты… ты останешься? – тихо, нежно спросила мать. – Только на одну ночь? Пожалуйста. Ты знаешь, я не очень хорошо сплю одна.

Когда я пришла, она сидела за обеденным столом, сложив руки на коленях. Заколка едва удерживала её кудри. Я различила боль в её голосе, и это лишило меня равновесия.

– Ладно.

Я не хотела, но вспомнила, как мы устроили лагерь в гостиной, натянув простыни над стульями, как палатки. Мы лежали на горе подушек и вместе смотрели фильмы. Никогда мне не спалось так сладко, даже в Доме Грёз.

– Когда он вернётся? – спросила я.

– Его не будет по крайней мере два месяца, – ответила мать. – А после посмотрим.

Я осталась на ночь, проспала сладко и без сновидений. А когда проснулась, моя мать уже успела приготовить завтрак – яичницу, подгоревший тост, водянистый кофе. Я не хотела садиться за стол, поэтому забрала тарелку и отнесла к себе в комнату. Когда она ушла на свою субботнюю смену, я бродила по дому, поражаясь, как тишина ложится вокруг меня, словно снег. Индиго проведёт с адвокатами весь вечер, и день казался случайно обретённым сокровищем.

Я шла через лес, где воздух искрился на моей коже, и вдоль шоссе, к заправке, где Лирик когда-то покупал сигареты. Думать о нём было грустно и немного даже стыдно. Не из-за того, что я чувствовала, а из-за того, чего не чувствовала. Я думала, он обладал силой, которой не было даже у Индиго. Думала, он переводил каждую мою клеточку на язык пламени. Думала, я была для него воздухом. Думала, что никто не знает, каково это, какое это чудо, что мы просто не могли быть всего лишь людьми. Часть меня скорбела, что я ошибалась, но другая часть – та, у которой отрастали клыки и были огромные влажные глаза, – испытывала облегчение. Головокружительное облегчение.

Потому что раз уж я могла ошибиться в чём-то настолько чётком и обширном, в чём ещё я могла ошибаться?

Празднование восемнадцатого дня рождения Индиго было скромным. Мы пошли в Иной Мир, взяв с собой коврики и подушки, одеяла и свечи. Индиго взяла маленькую тележку, всю обвязанную верёвками. Я полагала, что там были различные чаи из тех, что мы всегда хранили в башенке, но когда она развязала верёвки, глаза мои расширились.

Внутри оказались бесценные сокровища, предметы завоевания рода Кастеньяда, которые прежде я видела разве что по другую сторону стекла в сервантах, где они хранились: розовый с голубым императорский фарфор династии Мин; ожерелье из колумбийских изумрудов, где каждая подвеска была размером с яйцо; стеклянная палетка монет древнего Понтийского царства; и прекрасная нефритовая чаша, которую Тати выиграла на аукционе в прошлом году.

Мне безумно нравилась эта чаша. Говорили, что когда-то её использовали монгольские ханы, ценившие нефрит за его способность нейтрализовать яд. Я слишком боялась дотронуться до неё, когда Тати принесла её и показала нам. Теперь я смотрела, как Индиго расставляет цветы в вазу, надевает изумрудное ожерелье, прислоняет палетку с монетами к чайнику и сыплет малину со сливками в нефритовую чашу, размешивая пальцем, а затем отправляет сладкую ягоду себе в рот.

Это была безнадёжно декадентская демонстрация сокровищ, и если прежде её небрежность могла восхищать меня, то теперь чай обращался в кислоту прямо в желудке. Это ничего не значило для неё, когда для внешнего мира каждый артефакт был частью огромной бесконечной истории… а она надевает их себе на шею, как простой кулон.

– Что? – спросила Индиго, протягивая мне чашу. – Хочешь попробовать?

Я покачала головой.

Индиго пожала плечами, откинулась на одну из подушек.

– Теперь, когда я официально стала взрослой, я могу позаботиться о нас обеих, и тебе больше не придётся возвращаться к Юпитеру и его лачуге.

Мы с Индиго часто смеялись над домом Юпитера. Но теперь, когда его самого там не было, я думала о матери, протирающей шкафчики, подогревающей две миски бульона с лапшой, осторожно ступающей, принося их к дивану. Думала, как она бережно поставила на столе букет цветов, собранных на обочине. У нас не было вазы, и мы использовали старую бутылку из-под выпивки с сорванной этикеткой. Это не был винтажный хрусталь, как у Индиго, но всё равно притягивал внимание.

– Мне нужно возвращаться к ней, – сказала я, потом поправилась. – В смысле, к ним.

Индиго сморщила нос.

– Зачем?

Даже я сама не понимала причин и перебрала их все в поисках хоть одной, которую Индиго могла бы принять.

– Потому что она может нас проклясть, – ответила я. – Ты всегда говорила, что женщины, которые нас породили, обладали некой магией. Если я разозлю её до выпускного, она может всё испортить.

Индиго удерживала мой взгляд своим, глядя поверх чашки, потом кивнула.

– Ладно, – ответила она. – По крайней мере, скоро всё закончится. А потом мы трансформируемся и не вспомним даже, как их зовут.

На следующее утро я вернулась в дом к матери.

Без Юпитера место казалось немного шире, серый ковролин – чище, а свет – ярче. Здесь было почти… по-дружески. Моя мать сидела за погнутым квадратным обеденным столом, закинув ноги на клетчатую обивку стула.

На этот раз я заговорила первой:

– Ты говорила, мы прокляты.

Моя мать сморгнула.

– Знаю.

– А как именно?

– Почему ты спрашиваешь?

Моя мать смотрела на меня со стальной нежностью – я и забыла, что она так умеет. Когда-то этот взгляд означал, что она отменит для меня ночную смену, если я попрошу. Та старая болезненная потребность броситься к ней в объятия охватила меня, и от силы этого чувства я пошатнулась. Я так долго не чувствовала подобных порывов, что даже забыла, как от них защищаться.

Моя мать поднялась и прошла по маленькой кухне. Залезла в шкафчик у плиты, разгребла какие-то вещи, стоя на цыпочках, а потом что-то достала. Это оказался конверт, который она выложила на стол и пододвинула ко мне. Никто из нас так и не сел.

– Проклятие заключается в том, что нас легко поймать в ловушку, – ответила она, всё ещё не глядя на меня. – Наши иллюзии сплетают вокруг нас заросли из роз, а когда мы пытаемся сбежать, то наталкиваемся на шипы. Теперь я это вижу. Вижу как человек, который не может отпереть замок, но хотя бы понимает, что замок есть. – Она кивнула на конверт. – Я откладывала для тебя много лет. Знаю, я далеко не всё делала хорошо, но о проклятии никогда не забывала. Я не хочу, чтобы ты оказалась в ловушке, как я. – Пальцы моей матери на столе задрожали. – Не хочу, чтобы ты оказалась в ловушке вещей, которые считала настоящими, а на самом деле их нет… или в ловушке того, кто говорит, что лишь он один может любить тебя.

Я открыла конверт. Внутри оказалась визитка с названием и адресом банка, и номер банковского счёта. На сложенном квитке был баланс на счету, на моё имя. Для Индиго сумма была небольшой, но для меня – целое состояние.

– Когда мне исполнилось восемнадцать, я переехала к своему парню и больше никогда не общалась с родителями. – Она тихо рассмеялась, рухнула на стул. Свитер чуть съехал с её плеча. Она выглядела такой костлявой, словно износилась до хрящей. – Скоро и тебе исполнится восемнадцать, и тебе не придётся жить под моей крышей. Ты всё равно тут едва появляешься. – Её губы чуть дрогнули, и я приготовилась к удару, который так и не наступил. – Но что бы ты ни сделала, я хочу, чтобы ты делала это на своих условиях. Можешь потратить деньги на оплату обучения в колледже. Или на путешествие. Что ты собираешься делать после выпускного?

«Отращу крылья и стану королевой», – подумала я, но ничего не сказала.

Часть меня верила, что я промолчала, потому что это была уготованная нам священная судьба, о которой знали только мы с Индиго. Другая часть меня знала – я промолчала из-за сомнений и от стыда. От стыда, что, когда попыталась произнести эти слова, они больше не ложились на язык. То, что когда-то казалось истинным, стало искажённым.

А может, я больше не желала, чтобы это было правдой.

Я прижала к груди конверт матери. Её взгляд был болезненным приглашением. Я не могла заставить себя ответить напрямую, поэтому потянулась к стулу рядом с ней и, впервые за целую вечность, села.

Неделю спустя я обнаружила Тати в спальне одну. Ясность сознания в эти дни приходила к ней краткими вспышками. Она замерла, услышав, как я вхожу, принюхалась, и по коже у меня побежали мурашки. Тати всегда говорила, что может сказать кто из нас кто по одному лишь запаху, потому что Индиго пахла яблоками, а я – жимолостью.

– Индиго знает, что ты здесь?

– Я сказала, что хочу почитать.

Тати улыбнулась.

– Но не сказала, что хочешь почитать мне.

Тати ткала для меня свои собственные чары, соблазнительные, едва ощутимые, как волосок, незаметно высвобождающийся из косы.

Тати была права. Я не сказала Индиго, что собираюсь почитать для её тёти. Ей не нравилось, когда я оказывалась с Тати наедине.

– Подойди, – прохрипела женщина. Жестом подозвала меня ближе, и я подчинилась.

Я чувствовала запах еды, упавшей ей на халат, не замеченной сиделкой и теперь вонявшей. Тати разомкнула губы. Её дыхание пахло сладостью медикаментов поверх гнили.

Тати потянулась, погладила мою руку. Я наклонилась, решив, что она хочет что-то мне нашептать. Она коротко погладила меня по щеке, потом схватила за шею, притягивая ближе.

– Мои глаза могут быть бесполезны, но мы обе знаем, что слепа – не я, – яростно прошептала Тати. – Открой свои глаза!

Глава двадцать шестая

Жених

Когда-то я отдал Индиго своё сердце.

Это был наш первый День святого Валентина вместе. Я знал, что она ненавидит этот праздник, а мне было нечего предложить – она могла купить себе в десять раз больше. Но в то утро я скользнул к ней в постель, держа в руках плюшевого кролика.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал я. – Подарок. Дар, вдохновлённый самим Кащеем.

Глаза Индиго распахнулись. Она увидела игрушечного кролика, и уголок её рта чуть приподнялся.

– А кто такой Кащей? Кролик?

Я притянул её ближе к себе. Она была взъерошенная со сна, а бронзовая кожа казалась свежеотглаженным атласом.

– Нет. Он был чародеем, которого невозможно было убить. Он отделил от себя собственную душу, которую спрятал в яйцо, потом в утку, потом в зайца, потом в сундук на дереве.

Индиго на меня не смотрела – очерчивала круги по моей груди.

– Сокрытые души и сокрытые тайны.

– Именно.

Она потянулась к кролику.

– Значит, твой подарок – это твоя душа?

– Что ты, лишь моё смертное сердце. Но я спрятал его в розе, в яйце, в шкатулке и в кролике, – заявил я.

Индиго нашла шов в игрушечном кролике и открыла. Я вскрикнул, схватившись за грудь, и она рассмеялась. Внутри оказалась шкатулка, в которой была яичная скорлупка, а в ней – пачка семян помидоров «Индиго Роуз»[21].

Не так давно она рассказала мне, что мечтала о садике, где будет расти всё яркое и питательное. Я подумал, она будет в восторге, но вместо этого у неё задрожали пальцы. Не успел я спросить, понравился ли ей подарок, Индиго притянула меня к себе, и пачка семян упала на пол.

Она их так никогда и не посадила, а я теперь знал, что в тот день она лгала. Индиго всегда знала, что Кащей отделил свою душу от тела и вытянул смерть, как булавку, удерживавшую ткань. Она знала, потому что когда-то сделала то же самое.

В Комнате Тайн я разгладил галстук, посмотрел на золотые с хрусталём часы, стоявшие рядом с мёртвым оскалившимся чёрным медведем. На часах было без пятнадцати до ужина. Я ждал Индиго. И это был последний раз, когда я ждал её.

Прислуга, готовившая нам ужин, ушла, и Дом был пуст. Повар сообщил мне, что в обычное время они бы остались, чтобы прибраться после ужина, но поскольку это было последнее пиршество в честь умирающей, Индиго сказала, что тарелки могут подождать до утра. Я представил себе Ипполиту в её огромной кровати. Интересно, различала ли она хотя бы мигание огоньков аппаратуры вокруг? Хотелось верить, что она принимала их за звёзды.

Пока я ждал жену, я изучал Комнату Тайн. Она казалась сдержанной. Тени были аккуратно приколоты под сохранёнными мордами косуль и ориксов, зайцев и бизона. Свет свечей, в отличие от теней, лакировал бедренные кости, клыки и выбеленные нижние челюсти.

На столе расположился наш последний ужин – жареная оленина, тушенная в собственном соку, обложенная сливами и вишней. Сыр с голубыми прожилками и лунно-белыми корочками горками стоял рядом с мисками с фруктами. Рядом – несколько стеклянных графинов с гранатово-красным и бледно-медовым вином покрылись капельками кварца.

Скоро мы с Индиго сыграем в нашу последнюю игру.

«А что потом?» – хотел спросить я у Дома, но тот был тих – так тих, что даже скрыл шаги Индиго по ковру, пока она не оказалась чуть ли не напротив меня.

– Это неправильно, что смерть так усиливает мой аппетит? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Я умираю от голода.

Это было правдой. Я умирал от голода по завершению этой истории, хоть какому-то.

– Как ты? – спросил я, и тотчас же пожалел о пустой банальности вопроса.

Индиго изогнула бровь и одарила меня властным взглядом. На ней было чёрное платье, украшенное перьями, с высоким траурным воротом. Скорее даже не платье, а словно пара больших крыльев, сложенных вдоль её тела. Её волосы блестели, собранные назад. Если она и плакала потому, что у неё умирала тётя, на её гладких чертах не было ни следа слёз.

– Устала, – ответила она.

Мы созерцали друг друга. Я не знал Индиго и любил вопреки этому. А может быть – именно из-за этого. Во всём неведомом, сокрытом в нашем браке, я узнал сам себя, и это тоже было инкарнацией любви.

Первые полчаса мы ели в тишине. Индиго едва поднимала взгляд от тарелки. Не то чтобы она была сосредоточена на еде, но скорее старалась не сосредотачиваться на чём-то ещё.

Позади неё морда оленя повернулась в нашу сторону. Тени его рогов казались огромными и странно подвижными, растекаясь по стенам, словно густой чёрный сироп. Комната оживала. Время пришло.

Я отёр руки и подался вперёд.

– Я подумал, сегодня тебе понадобится отвлечься. Подумал, мы могли бы сыграть в игру.

– В игру? – переспросила Индиго, поднимая взгляд от тарелки. Она говорила осторожно, но голос был напряжённым от затаённого рвения. И снова я вспомнил, что Индиго шла по миру с бесконечной точностью создания, знающего, что может растоптать всё под своим каблуком. – Какую игру?

– В твою любимую. Со сказкой и небольшой долей жертвенности, где ключ к победе – не что иное, как сдержанность.

Лицо Индиго осталось непроницаемым.

– Каковы правила?

– Я расскажу тебе сказку, а ты должна слушать. Ни единого звука не должно сорваться с твоих уст. И даже тень призрачной эмоции не должна промелькнуть на твоём лице.

Уголок её губ дёрнулся немного игриво. Мы играли в подобные игры на протяжении всего нашего брака. Игры касаний, где вздох наказывался поцелуем, и даже проигравший был в восторге от поражения. Индиго всегда была искуснее в таких играх. Я всегда слишком желал дотронуться до неё, слишком желал проиграть.

– А если я это сделаю?

– Тогда ты должна будешь поведать мне, где хранишь все свои тайны.

Она могла бы уйти. Могла бы отказаться. Но вместо этого замерла, выдержав мой взгляд. Повернула своё обручальное кольцо – простой железный ободок.

– Ты солгал, – безучастно сказала она. – Ты говорил, что сумеешь прожить, не зная. Ты принёс обет.

– Это не было ложью, – ответил я. – И мой обет предназначался женщине, а не невесте из цветов, какой бы прелестной я ни находил её.

«И как бы сильно её ни любил».

Я видел, что удар пришёлся точно в цель, по тому, как напряглись губы Индиго. Но она не вздрогнула, лишь кивнула со сдержанным одобрением. Мы создали для нас целый мир, и хотя я намеревался уничтожить его, я собирался следовать его правилам.

– Что ж, давай сыграем в игру, муж, – сказала она, потянувшись за бокалом с вином. – Начинай свою сказку.

Индиго замерла. Перья вокруг её шеи подрагивали, хотя ветра не было. Она предупреждала, что, когда я узнаю её тайны, это уничтожит нас, и потому я перековал свои слова в нож и начал рассказ:

– Однажды давным-давно жил король, и он пообещал своей умирающей супруге, что не женится ни на одной женщине, если только та не будет равна ей по красоте. Прошло время, и единственной, кто соответствовал данному описанию, оказалась его собственная дочь.

Комната Тайн по-прежнему любила Индиго. Набрасывала защищающие тени на её лицо, открывая лишь подрагивание перьев. Такой я узрел её впервые, в апартаментах в Париже, когда она казалась женщиной, сотканной из квадратов света. Индиго сделала глоток вина, а я продолжал:

– Отчаявшись сдержать ухаживания своего отца, принцесса попросила у него три платья. Одно – золотое, как солнце, другое – серебряное, как луна, третье – сияющее, словно звёзды. А последним, конечно же, была мантия из пёрышек и шкурок всевозможных птиц и животных, населявших королевство. За ночь до свадьбы она накинула мантию из всевозможных мехов, обмазала лицо сажей, чтобы стать невидимой, и сбежала, пока не обрела убежище во дворце другого короля. Молодой король пожалел её за жалкий вид и согласился дать ей работу. А поскольку имени у неё не было, её называли Аллерлейраух[22].

Бокал вина задрожал в руке Индиго. Мы танцевали вокруг истины, которую оба знали, осторожно стараясь не наступить на края, но на следующих словах я открыл свои карты:

– Или, в зависимости от версии сказки, её звали Кошачья Шкурка.

Глава двадцать седьмая

Лазурь

Мне хотелось верить, что Тати прокляла меня.

До нашей трансформации в новых нас оставалось меньше месяца, а тёмное пространство внутри меня росло. То и дело я заглядывала за край и разглядывала все те вещи, которые забросила туда, – конверт и информацию по банковскому счёту от матери, брошюру из колледжа, которую спрятала под бугристым матрацем в доме Юпитера, вкус чая, что теперь был мне отвратителен.

Я знала, что скажет Индиго. Это было поведение Сьюзен Изгнанницы, и его нужно прекратить. Я не хотела оказаться по другую сторону двери, наполненной светом, и знать, что та навсегда для меня закрыта. Я почти боялась входить с ней в Иной Мир – с ужасом ждала, что стоит переступить порог, и я загорюсь, – и потому я испытала настоящее облегчение, когда Индиго провозгласила, что больше мы не должны туда ступать.

Мы только вернулись из школы. В Доме было тихо, значит, Тати спала под действием сильных успокоительных, которые она хранила на прикроватной тумбочке. Теперь, когда Домом заправляла Индиго, здесь все казалось более пустым. Она сохранила лишь половину персонала, и больше в вазах не было свежих цветов. Заострённые кремовые свечи, которые так любила Тати, больше не зажигались на ужин, и никто больше не пополнял хрустальные вазы в гостиных, полные трюфелей в разноцветных обёртках.

– Иной Мир? – спросила я, глядя дальше по коридору, но Индиго поймала меня за руку.

– Не сегодня.

В тот день Индиго облачила нас в волшебство – чёрные платья с высоким воротом и длинные шали с серебристыми блёстками, отражавшие свет, когда мы двигались. Мы втёрли глиттер в наши веки и скулы. В школе это выглядело глупо. Мы блестели под флуоресцентными лампами, а в моих волосах запутались блёстки. Но в Доме Грёз она выглядела провидицей, и я чувствовала, как воздух вокруг нас меняется, когда она произносила слова, обретавшие вес пророчества:

– Мы должны дать ему время подготовиться для нас.

Пару часов спустя я собрала вещи в рюкзак, чтобы переночевать в доме матери. Индиго привалилась к стене. Выражение её лица скрывали тени, отбрасываемые огнём в камине.

– Тебе как будто хочется вернуться туда, Кошачья Шкурка.

– Нет, – ответила я, ощетинившись, когда она снова использовала это прозвище.

– Снаружи холодно. – Индиго поднялась с дивана и направилась к настенной вешалке, сняла оттуда одну из серебристых норковых шуб Тати. – Вот, возьми.

– Да всё нормально.

– Знаешь, если наденешь шубу, в самом деле будешь как Кошачья Шкурка, – заметила она.

Это прозвище было клинком, направленным точно в цель, но всё же, когда я посмотрела на Индиго, то не увидела в ней злобы.

– Ты же знаешь, я не хочу ничего общего иметь с Кошачьей Шкуркой.

Она сморгнула, слишком сонная, чтобы сверкнуть глазами.

– Не знаю почему. Это ведь доказывает, что ты родом из сказки. А значит, наверное, и Юпитер родом из сказки.

И хотя я не видела его несколько недель, его имя вернуло маслянистые воспоминания. В прошлый раз, когда мы виделись, я уронила вилку после обязательного ужина в присутствии матери.

А когда потянулась подобрать её, то почувствовала, что Юпитер прижался к моей спине.

– Извини, принцесса, – сказал он, и каждое слово липло к моей шее. – Врезался прямо в тебя. – Его руки поползли к моим бёдрам, а голос проник туда, где ему было совсем не место. – Ты такая неуклюжая малышка.

Я призналась во всём этом Индиго вскоре после того, как мы закопали наши зубы в землю. Мы лежали в её постели, и моя боль лежала между нами, а я тряслась от усилий, пытаясь вытянуть эту боль из себя. Я хотела, чтобы Индиго пережила это вместе со мной, но она не понимала.

– Ну и что с того, что он думает о тебе как о женщине? – со смехом заявила она. – У царей и богов всегда появляется неестественная тяга к своим дочерям. Может, он проклят. А может, стрела любви сбилась с пути. А может, твоя мама тайно умирает и сказала ему, что он может быть лишь с той, кто сравнится красотой с ней самой – а это ты.

После этого я расплакалась, а Индиго, сбитая с толку, притянула меня к себе и втирала мои слёзы мне в волосы, пока мы не уснули. Может, она решила, что я оплакивала Юпитера. Нет. Я плакала, потому что магия была несправедлива. Мы с Индиго могли разделять одну душу на двоих, но не одну и ту же боль.

Я хотела иметь возможность схватить её за руку и затянуть в тёмные пространства меж моих костей. Чтобы то, что там обитало, укусило её за пальцы. Может быть, тогда она бы понимала тяжесть рук моей матери на моих волосах в последний раз или запах перечного одеколона, которым Юпитер брызгал себе на грудь.

Но никто не мог укусить Индиго.

Она пожала плечами и повесила шубу Тати обратно на вешалку.

– Я просто не понимаю, – сказала она, надув губы. – Раз ты его настолько ненавидишь, зачем вообще идти домой? Он будет там, ждать тебя.

Но в этом она ошибалась.

– Ты знаешь почему, – ответила я, не глядя на неё. – Я пообещала моей маме, и я не хочу нарушать обещание… не сейчас, когда мы так близки к задуманному.

Индиго вздохнула, кивая.

– Будь здесь завтра на закате.

– Буду.

Моя ложь извивалась на языке, флиртуя с кончиками зубов. Я послала Индиго воздушный поцелуй, закрыла за собой дверь и сжала губы. Сказала себе, что моя ложь – это отбывание покаяния, способ удержать эту тьму внутри, пока я не пойму, что с ней делать. И то, что я действительно радовалась времени, проведённому с мамой, я тоже бросила в растущую зияющую пропасть внутри.

Всю дорогу домой я представляла, как мы войдём в Иной Мир. Представляла покрытую льдом башню, толстый слой снега на земле, яблоневые ветви, обломанные холодом, и Индиго, воющую, что это я, я одна убила его.

Завтра ждала расплата, а я не была готова.

К тому времени как я добралась до дома матери, небо начало темнеть. Она сидела за обеденным столом. За последние полтора месяца она очень изменилась. Её волосы были чистыми, ниспадая аккуратными кудрями на плечи. В её одежде и на её щеках добавилось света, а глаза сияли ярко, по-новому. Она приветствовала меня с улыбкой, прежде чем быстро её спрятала. Это тепло меж нами было чем-то новым, и его так легко было спугнуть.

– Я не была уверена, придёшь ли ты сюда сегодня, – сказала она, осторожно не используя слово «домой», потому что мы обе знали – домом это место для меня не было.

Я пожала плечами, ожидая.

Медленно она подвинула что-то ко мне через стол. Её ключи от машины.

Мама посмотрела на меня сквозь полуопущенные ресницы.

– Готова?

– Ага, – ответила я, и когда улыбка коснулась моих губ, я позволила ей задержаться.

Этого обо мне Индиго не знала, и даже я сама не знала, пока моя мать не спросила, не хочу ли я научиться: мне нравилось водить машину.

Нравилось увеличивать расстояние между мной и остальным миром. Нравилось, как грохотал подо мной асфальт, как упрямо не сразу поддавалось переключение коробки передач, как я могла вдыхать аромат жимолости сквозь опущенное окно. Когда над головой расплывались звёзды или солнечный свет пронзал лобовое стекло, я превращалась в крылатое гладкое создание, карабкающееся по небу, – создание, которому не было места на земле.

– Ты быстро учишься, – сказала мама после первого урока. И испустила вздох, который мог бы быть затаившимся у неё в груди смехом. – В следующий раз мне пригодится шлем, да?

Мы старательно обходили то, чего на самом деле хотели, но в этом я различила ещё один вопрос:

«Давай повторим?»

И мы повторили.

Наш остров был невелик, но дороги были длинными и пустыми, распахнутые над мостами, перекинутыми через ручьи, петляющие между елями и соснами, высокими, как гиганты, цеплявшиеся за тайные бухты, которых я раньше не видела.

Во время вождения всё казалось большим и доступным, и когда я садилась в старенький мамин седан и слышала рёв двигателя, ощущала полуденное тепло на руках, я представляла, что это я везу солнце по горизонту. Потому что с каждой поездкой мир, которого я не знала прежде, озарялся.

Моя мать садилась на переднее сиденье рядом, и весь оставшийся вечер я возила нас по извилистым дорогам. Мама мало говорила во время этих поездок, но воздух, бьющийся в окна, собирал пространство меж нами, затирал острые края, и потому сидеть рядом было небольно.

Когда в тот день я села в машину, то притянула с собой ночь. И в этой тени моя мать заговорила:

– Не так уж долго до твоего выпускного, – сказала она и добавила: – И до твоего дня рождения.

Я различила в её голосе робкую улыбку. Услышала вопрос, скрытый меж слов, произнесённых вслух: «Ты уже решила, что будешь делать? Заберёшь все деньги, которые я для тебя скопила, и отправишься куда-нибудь?»

– Знаю, – ответила я.

И я понимала, что она услышала мой невысказанный ответ: «Пока не знаю».

– Время ещё есть, – тихо добавила она.

Когда мы вернулись к дому и я попыталась отдать ей ключи, она накрыла мою ладонь своей.

– Завтра друг заберёт меня со смены. Почему бы тебе не забрать машину на весь день?

– А это разрешено? – Глаза у меня распахнулись, хотя внутри кольнуло болью.

У моей матери был друг – друг, с которым она смеялась, делила пищу. Когда это успело произойти?

Она пожала плечами.

– Я никому не расскажу, если ты сама не расскажешь.

Ранним утром следующего дня я сидела в машине одна. День был дорог, и он принадлежал мне. Индиго не ждала меня раньше заката, когда мы попрощаемся с Иным Миром и поздороваемся с нашими новыми жизнями.

В тот день я была безрассудна. Отправилась на заправку и купила конфет, которые Индиго категорически запрещала. Если мы ели сладкое, это были медовые соты, обмакнутые в шоколад и завёрнутые в сусальное золото, или густой мексиканский горячий шоколад в голубых фарфоровых чашках. Индиго обожала прекрасные вещи, но ничто не привлекало меня больше, чем яркая упаковка маленьких красных карамелек. Они пахли пластиком и корицей, а на вкус были экзотичны. Пока я ела их на парковке, у меня побежали мурашки, и я прижала ладонь ко рту, чтобы не выронить ни одной карамельки.

Потом я вернулась, купила бутылку газировки и ещё конфет. Поехала к кинотеатру и пробралась в зал. Прошлась по магазину и примерила солнечные очки, представляя себя в местах, где они могли бы мне пригодиться. Я узнавала людей из школы, улыбалась им, и они неуверенно отвечали. Я съела горячую булочку с корицей, выпила смузи, купила в автомате чипсов и поиграла в аркаде на оставшиеся со сдачи двадцатипятицентовики. А потом села обратно в машину, чувствуя, как объелась всем, что попробовала. Я была огромна, словно горизонт, сложенный в человека, и терялась в этой шири, и едва не забыла о назначенном сроке.

У меня не было времени принять душ или переодеться до того, как я отправилась в Дом Грёз. Запах предательски выдавал меня – попкорновое масло в волосах, корица в моём дыхании. Индиго ждала меня у ворот, завернувшись в шубу, которую предлагала мне днём ранее.

– Ты чуть не опоздала, – сказала она, теребя свой кулон со скворцом.

– Извини, – пробормотала я.

Индиго принюхалась. В сумерках я не видела белков её глаз. Она облизала губы и протянула мне руку.

– Пора нам сказать прощальные слова.

Держась за руки, мы вошли в Иной Мир. С каждым шагом еда у меня в животе застывала. Я думала, что меня вышвырнут прочь, что я натолкнусь на стену воздуха, но с каждым шагом кулон-скворец трепетал на моей коже – тёплый, дышащий. И вскоре моя рука легла на ворота, наши ключи провернулись в замках, двери распахнулись, и нас затопил аромат яблоневых цветов.

– Идеально, – вздохнула Индиго.

Да, это было идеально. И я стояла там, нетронутая. Иной Мир узрел меня в моей грязи, в моём грехе, и всё же любил меня.

– Ох, – выдохнула я, чувствуя, как моя душа расслабляется от облегчения.

– Знаю. – Индиго обняла меня. – Но скоро мы вернёмся.

Я не ответила, потерявшись в объятиях чего-то гораздо большего. В тот миг, когда я переступила порог, Иной Мир потянулся ко мне. Дуб застонал, а ива потянула ветви, лилии согласно кивали, а цветки пели в ветвях яблонь. Я была готова к тому, что осиротею без этого мира. Но напротив, он приветствовал меня, и в тот миг я осознала движение священных вещей.

Святая земля не всегда была зафиксированным физическим местом. Некоторые святые места были невидимыми. Их принятие было бесконечным общением, пожиравшим твою плоть, пьющим твою кровь, и эта ужасная алхимия сливалась с самой твоей душой. И вне зависимости от того, где был ты сам, ты больше никогда уже не оказывался один.

Мы с Индиго были Иным Миром, а Иной Мир был нами, и пока мы жили, он тоже жил.

Я знала, что Иной Мир обнажит меня – так и случилось. Он извлёк на свет каждую частичку из тех, что я сокрыла в тёмной пропасти внутри, разложил их веером карт – запах асфальта, края брошюры из колледжа, дороги, протянувшиеся как вены, по которым пульсировала бесконечность. И он спросил меня вот о чём:

«Если Иной Мир всегда будет здесь, то почему же скоро мы должны в нём исчезнуть?»

Этот вопрос выжег во мне новую прореху, и Индиго почувствовала его запах на моей коже. В последующие недели она стала мечтательной. Обматывала мне плечи проволокой, вешала на них тончайшие ткани, словно примеряя крылья. А по утрам она собирала росу и давала её мне в крохотных кварцевых бокалах, чтобы я могла быть очищена. Вслух она размышляла обо всём, что мы сделаем, когда обретём нашу силу.

– Когда окажемся в Ином Мире, может, мы сумеем вернуть Тати зрение, – говорила она. – Бедная глупенькая Мама Кошка.

А за две недели до дня рождения я проснулась, почувствовав на груди тяжесть.

– Просыпайся, Кошачья Шкурка, – прошептала Индиго. – Посмотри, что случилось.

Я приподнялась на локтях, поморщилась, почувствовав боль в коже головы. Подняв одну руку, я провела ладонью по десяткам тонких косичек, перехлёстнутых, завязанных по изголовью кровати Индиго.

– Эльфийские узелки, – захихикала она. – Наверное, они всю ночь трудились. Я же говорила тебе оставить мисочку сметаны с кровью снаружи! Но ты забыла. Они так хорошо крадутся незамеченными. Наверное, стояли на коленях на твоей подушке и переплетали каждую прядь своими крохотными коричневыми пальчиками – в наказание. Ты что-то почувствовала?

– Нет, – ответила я.

Но я солгала.

Я чувствовала, как Индиго заплетала каждую прядь, связывая вокруг металлических прутьев изголовья. Чувствовала, как она нежно убирает волосы с моего лица и как меняется вес на матрасе, когда она поднималась на колени и осторожно садилась на меня сверху. Чувствовала, как царапают её голые ноги, покрытые пупырышками с последнего бритья, хотя она по-прежнему прятала свою бритву.

– Я бы сильно не волновалась, – беспечно сказала Индиго. – Через пару недель мы станем одними из них.

Я закрыла глаза, пытаясь представить, как это будет. Видела, как наши дни сливаются воедино в солнечные часы под цветущими яблонями. Как Индиго вплетает фиалки мне в волосы. Иной Мир медленно вытянет из нас наши смертные недостатки, пока наши кости не превратятся в стекло, наши волосы не растворятся в тенях, наши зубы не заострятся по-звериному, а наши человеческие жизни не обратятся в дым – смутное эхо потухшего костра.

Индиго наблюдала за мной с кровати, пока я одевалась для похода в дом матери.

– Фу. – Она откинулась обратно на подушки. – Как же тебе, наверное, отвратительно.

Я провела щёткой по своим длинным чёрным волосам. Теперь они были до пояса, и мне уже было неприятно, что они постоянно лезут в лицо, а по ночам я на них то и дело ложусь.

– Ага, – сказала я, уставившись на свои волосы. – Отвратительно.

Дом Грёз заволновался, когда я уходила. Лестница удлинилась, коридоры стали темнее. Он знал, что я спешила уйти.

– Тише, – успокаивала я, гладя его стены, покалывавшие мне ладони.

Затаив дыхание, я вышла через парадную дверь, когда услышала за спиной…

– Теперь твои глаза открыты – не так ли, дитя? – спросил голос.

Я резко развернулась, но за спиной никого не оказалось. Тогда я подняла взгляд.

Тати опиралась на перила. Я не привыкла, чтобы она так рано просыпалась. Её успокоительные были такими сильными, что иногда удерживали её в постели по несколько дней.

Невидящий взгляд Тати был устремлён в другом направлении – туда, где меня не было. Миссис Реванд повязала ей на голову её любимый платок в горошек, а её ночная сорочка была застёгнута на пуговицы неправильно, обнажая сморщенную коричневую кожу и часть груди. Я не ответила – открыла дверь и выбежала на солнечный свет ранней весны.

Тати была права. Мои глаза открылись, и с каждым днём я всё больше разочаровывалась. Моя сила невидимости подводила. Я смотрела на мир всё с большим облегчением. Даже моя тень стала плотнее. Хотела бы я сказать, что в этом виновата Тати. Она велела мне открыть глаза, и теперь, чем больше я смотрела на мир за пределами Дома Грёз, тем больше мир смотрел на меня.

…И мне это нравилось.

Я подумала, может, стоит дождаться, когда снизойдёт правильный ответ, но меня поторопили.

В тот день я вошла в дом матери. Она не сидела за обеденным столом с ключами от машины в одной руке и тарелкой закусок для нас. Вместо этого она стояла в дверях, взволнованно дёргая себя за волосы. Её плечи поникли, одежда обвисла.

– Он возвращается, – сказала мама, не глядя на меня.

Я была рада, что она не назвала его по имени. Воздух между нами был хрупким, как стекло, и мы прилагали все усилия, чтобы не сломать его. Я больше не могла избегать прямого разговора.

– Чего ты хочешь?

Моя мать потрясённо посмотрела на меня. Когда в последний раз кто-то задавал ей такой вопрос? Пару раз моргнув, она с усилием сглотнула.

– Хочу продать дом. Хочу… – Мама взяла себя в руки. – Хочу бросить его. Сейчас я могу это сделать. Я знаю. Если ты не захочешь со мной видеться, я пойму… но Лазурь, если ты хочешь быть со мной… – Она удержала мой взгляд. – Если хочешь, я могу остаться. Мы могли бы… могли бы попытаться снова.

Мамины слова наполнили меня светом. Я уже знала, что ответить. Я улыбнулась, и она улыбнулась в ответ. И я стала Гелиосом в колеснице, тянущим за собой солнце, чтобы сегодня превратилось в завтра.

Но я забыла другую часть истории – ту, где Фаэтон, сын солнца, запряг пламенных коней своего отца и врезался в созвездия, выжигая Землю, пока сам Зевс не прекратил его пылающий путь, метнув молнию ему в голову.

Возможно, Фаэтон не знал, что ослепительная вспышка была его смертью.

Возможно, не сумел различить этот свет во всём его великолепии.

Глава двадцать восьмая

Жених

Моя история почти закончилась.

Завершающие слова пронеслись сквозь меня, словно гимн. Свет изменился. Еда остыла, а лицо Индиго выглядело чудовищно в своей неподвижности.

– В конце концов король узнал, что прекрасная женщина, которую он встречал на балу, была не кем иным, как служанкой, носившей плащ из множества мехов, – проговорил я. – А когда она попыталась сбежать, король сорвал с неё плащ, открыв сияющее платье из звёздного света, в которое она облачалась прошлой ночью. Преисполненные радости, король и Кошачья Шкурка поженились в тот же день, и она жила долго и…

Индиго напротив меня покачнулась. Её глаза сузились. До этого мига её самообладание было, словно медленно подогреваемое стекло, не выдававшее ничего, кроме ряби полупрозрачности. Она всегда была хороша в такой игре. Всегда знала, как скрыть свои чувства. Но эти последние слова поразили её, как порыв ледяного ветра.

Она смахнула свою тарелку и бокал с вином с обеденного стола на пол.

Долго и счастливо.

Слова разбились на кусочки вместе с фарфоровыми тарелками.

Кто может сказать наверняка, что случалось в те ночи наедине после завершения сказки? Может быть, принцесса отворачивалась от своего новоиспечённого супруга в их общей постели и тосковала по своему плащу и маскировке? Может быть, король, удовлетворившись завершением своей погони, позволил себе любоваться какой-нибудь деревенской девушкой?

Сказки требуют от нас верить во многое – в собак с глазами размером с блюдца, в дев, поражённых веретёнами, в королев, которые не снимали с себя раскалённые железные башмаки и танцевали в них до смерти. Но сложнее всего было поверить в это: что счастью нужно так мало, чтобы задержаться. Что счастье будет сворачиваться между двумя телами каждую ночь, обвиваться вокруг головок их детей, укореняться в земле королевства, и крестьяне будут молотить радость по осени и собирать улыбки зимой, а по весне та расцветёт снова.

– Ты неправильно всё рассказываешь, – заявила Индиго, поднимаясь. Я отшатнулся. – И ты проиграл.

Она тяжело дышала. Сверкнула зубами в оскале. Украшенное перьями платье развевалось вокруг неё.

– Всё так, любимый, – продолжала она. – А какова была ставка? Что я должна рассказать тебе, где храню все свои тайны? Но какой в этом толк, если с тобой покончено?

Я потянулся за своим бокалом и глотнул.

– Что ж, сделай милость.

Индиго затаилась, покрытая перьями, похожая на чудовище. Целиком и полностью она была созданием Иного Мира, и хотя я знал, что она собирается мне навредить, знал я и то, что сначала она сдержит слово. Даже чудовища были ограничены правилами своего мира.

– Что ж, посмотрим. – Индиго задумчиво постукивала кончиком пальца по губам. Её взгляд заметался по комнате. Губы сложились в неровную решительную ухмылку. – Я скрыла свои тайны в яйце, в ларце, внутри зверя, что стоит противоположно взгляду, устремлённому вперёд.

Её рука метнулась к какой-то скрытой складке в покрытом перьями кармане. За её спиной ухмылялся череп бабуина, а выбеленный крокодилий череп раскрыл челюсти.

– Я говорила, ты не должен совать нос не в своё дело. – Она шагнула ко мне, но я не шелохнулся. – Я умоляла тебя не пытаться ничего вызнать. – И на миг боль в её голосе стала удавкой на моём сердце. – Но ты…

Индиго покачнулась, схватилась за край стола…

И промахнулась. Канделябр рухнул на пол, свечи брызнули каплями воска и пламени. Индиго содрогнулась. Её тело согнулось, и чёрные перья её одеяния поднялись и опали, прежде чем она посмотрела на меня.

– Вино, – дрожащим голосом проговорила она. – Ты положил что-то в вино.

– Нет, любимая, я положил кое-что в твоё вино.

Индиго пошатнулась, и я резко подскочил со стула, успев поймать её прежде, чем она упала. Её голова откинулась, обнажая горло. Лоб блестел от пота, и что-то металлическое со звоном выпало на пол.

Я посмотрел через плечо Индиго и увидел причину, по которой раздавил три пилюли Ипполиты в её вино. Изогнутый охотничий нож выскользнул у неё из кармана. Он выглядел грубым, как кривая буква. На стенах за нами звери и их кости содрогнулись.

Индиго цеплялась за меня. Её губы были перепачканы животным жиром, глаза наполнены слезами, и моё сердце готово было разорваться. Голос её был тихим и жалобным, как у загнанного в угол ребёнка.

– Разве наша жизнь была такой ужасной, что тебе пришлось её уничтожить?

– Я не пытаюсь ничего уничтожить. Я лишь пытаюсь выжить с тобой.

Индиго слабо заскребла пальцами по моему блейзеру, а потом её веки дрогнули и сомкнулись.

Бережно я опустил её на пол, подальше от осколков стекла, чтоб она не поранилась, когда придёт в себя. Поднялся и встал над ней. Моя цветочная жена, моё лукавое синее небо. До этого мига я даже полностью не осознавал, что в ту ночь мне было предначертано что-то проиграть. Дом сделал свою ставку, будь то моя жизнь, моя любовь или моя память.

Я стоял лицом к стене с головами животных. Орикс и дикая кошка ухмыльнулись. Альпийские козлы усмехались своими квадратными зрачками. Серны и овцебыки смотрели скучающе. Косуля глядела сквозь полусомкнутые ресницы.

«Я скрыла свои тайны в яйце, в ларце, внутри зверя, что стоит противоположно взгляду, устремлённому вперёд».

Противоположностью взгляда, устремлённого вперёд, был взгляд, устремлённый назад. Я улыбнулся ясной разгадке. Взгляд, устремлённый назад. За моей спиной, противоположной от черепов, стояла самка оленя, единственная в комнате.

Подхватив охотничий нож, я вонзил его в горло оленихи, под пушистым подбородком, и потянул. Пыль взметнулась в воздух, и сухие розовые лепестки рассыпались по полу. Моё лезвие упёрлось во что-то твёрдое.

Маленькая золотая шкатулка.

Внутри оказался рваный билет на автобус. Имя владельца было сорвано, а бумагу покрывали тёмно-коричневые пятна. Я отодвинул бумажку, чтобы посмотреть, что под ней.

И там, на квадратике алого бархата, лежал ржавый ключ в виде скворца на золотой цепочке.

Глава двадцать девятая

Лазурь

Можно знать человека во всей полноте – как он открывается под определённым углом света, бьющего в глаза, в поэзии фотонов и частиц, в конкретных длинах волн, приспособленных к вашему росту, к контурам ваших ноздрей, к потаённому ландшафту ваших нейронных связей. Ваш разум создаёт карту этого человека, и даже если вы ступаете босыми ногами, с завязанными глазами, эта местность будет истинной.

И она – истинна.

Но лишь под определённым углом.

За неделю до дня рождения я решила сообщить Индиго о своём решении. Я была не готова присоединиться к Иному Миру прямо сейчас, но я и не стану Сьюзен Изгнанницей. Об этом сообщил мне сам Иной Мир, и его красота была обещанием: он никогда не покинет меня.

Я пыталась рассказать об этом Индиго с тех самых пор, как приняла предложение матери, но каждый раз, когда расправляла плечи и репетировала, что скажу, моя решимость угасала, пронзённая железными воротами Дома Грёз. Каждый раз я медлила. А однажды после полудня у Тати случился приступ с криком, и она ударила Индиго по лицу так сильно, что та полчаса плакала. А в другой раз Индиго пребывала в мрачном настроении, разбросала все свои краски по лужайке, потому что что-то в нашем «даре» пошло не так.

Но сегодня было иначе. Сегодня я скучала по Индиго.

Пару дней назад она позвонила в дом моей матери, объяснив, что на территории велись какие-то работы, слишком громкие для нас обеих. Я была рада остаться – испытала облегчение, что она не попросилась прийти ко мне, – и лишь когда я снова оказалась перед Домом Грёз, то осознала, как сильно скучала по своей подруге.

Впервые за время, показавшееся вечностью, я скучала по нашим чаепитиям в башне, по тому, как она вплетала драгоценности мне в волосы и позволяла лежать у неё на коленях, а сама читала мне вслух истории, где умные мужья ловили своих жён-селки, и целые королевства вырастали по другую сторону старинных часов.

Я скучала по тому лёгкому чуду, которым была жизнь рядом с Индиго. Когда я примерила её серьги с рубинами цвета голубиной крови, то видела, откуда они, видела очертания дворцов со шпилями, сокрытых в туманах роскошных зелёных гор. Когда я спала на наволочке из шёлка-сырца, то мне снились разноцветные шатры, и конский мускус, и запылённые дороги.

В доме моей матери ничего этого не было. Были походы в библиотеки, отправка документов факсом, исследования цен на учебные программы в колледже и бесконечная распечатка заявлений для подачи, напечатанных мелким шрифтом. На этой стороне не было рубинов цвета голубиной крови и подушек из шёлка-сырца, не было золочёных книг и комода, купленного и привезённого из дворца казнённого на гильотине виконта.

Разница была очевидна: в Ином Мире я ничего не буду желать, тогда как в этом мире не было ничего такого, чего бы я, напротив, не хотела. Даже при этом, в тот же миг, когда я оказалась в Доме Грёз, мне хотелось плакать. Мама уже начала подыскивать для нас квартиру на материке. Грязные тесные комнатки без люстр, без средневековых гобеленов на полированных деревянных стенах, без волшебства, пропитавшего каждую половицу.

Я замерла на пороге, привалилась к двери. Дом пожалел меня.

«Не грусти, – сказал он. – Я подожду».

Дом окутал воскресный дневной свет сонливой беспечностью и развесил в воздухе бриллианты и пылинки. Притянул ароматы гортензий и лилий и окутал мою шею сладостным нежным напевом вполголоса, доносившимся сверху. Я знала этот напев – знак того, что Тати очнулась и пребывает в ясном сознании. Возможно, даже счастлива.

Индиго вышла из гостиной и рассмеялась при виде того, как я хваталась за дверной косяк.

– Ты чего там так стоишь? Заходи!

Она была одета в изумрудный атласный халат, под которым были только футболка и боксеры. Волосы были спутаны и разлохмачены от косичек, которые она, должно быть, заплетала ранее. Её кожа сияла, и я была поражена её красотой.

Всё это время я думала о том, каково это будет, уехать, о том, что я буду делать и какие места смогу посетить. Часть меня предполагала, что Индиго тоже поедет, но чем дольше я смотрела на неё, тем больше понимала, что всё от неё, что я сумею взять с собой, – это изгиб её улыбки, обилие пылинок и эхо цветочного аромата.

Так часто мы мечтали об одном и том же, и казалось, эти мечты скользили между нашими черепами, передаваясь туда-сюда как дыхание. Но как далеко и как быстро сможет мечта перенестись от одного разума к следующему? Что, если наша заблудится где-то над морем, нас разделяющим?

– Лазурь? – Индиго приподняла брови. – Ты в порядке?

Я крепко обняла её.

– Соскучилась.

Она замерла, потом расслабилась. Её пальцы перебирали мои волосы. Она пахла так сладко – яблоками, что вот-вот поспеют.

– Мне тоже от этого больно, – проговорила она.

Тот день был похож на самые ранние наши приключения. Вскоре пошёл дождь, и Дом предлагал все свои сокровища для нашего развлечения. Мы пили чай у камина, ставя чашки на маленькие башенки драгоценных книг с раскрашенными потрескавшимися корешками. Индиго нашла ещё одну шкатулку с драгоценностями её матери, и мы украсили наши руки жемчугами и ели торт пальцами. Было так легко, что я почти не ощущала ключ в форме скворца, висевший у меня на шее. Я представила себе, что он улетел и вернётся ко мне на грудь, когда захочется спать. И лишь когда дождь перестал, а небо за окном окрасилось в красновато-синий, я вспомнила, что должна была ей кое о чём рассказать.

Я откинулась на один из парчовых диванов, а Индиго лежала у меня на коленях, переплетая наши волосы.

– Идеальный день.

– Все дни скоро станут идеальными. – Индиго вскинула голову, усмехнувшись мне. – Мы станем навсегда цельными, как полная луна.

Я удержала этот образ в сознании. Даже луна жила фазами – полумесяцы то убывали, то нарастали, а иногда и вовсе исчезали. Если бы она всегда была полной, не о чем было бы мечтать.

– Пока нет, – ответила я.

Индиго села, и я поморщилась, когда кожа на голове натянулась – так тесно были переплетены между собой наши волосы.

– Ты о чём?

Теперь, когда первые слова были сказаны, за ними быстро последовали остальные.

– Я не… не готова оказаться в Ином Мире. Не готова трансформироваться, – сказала я. – Да, я хочу стать его частью, с тобой, конечно же, но не прямо сейчас. В последний раз, когда мы видели Иной Мир, я почувствовала, что он не злится на меня за мои желания. Что он трансформирует меня, когда я буду готова, а сейчас я не готова, Индиго. – Она переплела наши волосы таким образом, что я вынуждена была держать голову полуопущенной, и потому, когда подняла на неё взгляд, почувствовала, словно глупо кланяюсь. – Я чувствую себя… незавершённой.

– Незавершённой, – повторила она, несколько секунд помолчала. – И что же ты собираешься делать?

– Ну, мы с мамой… – начала я, но Индиго не дала мне закончить и резко рассмеялась.

– Извини, ты правда считаешь, что, проводя время с женщиной, которая даже не хотела находиться с тобой в одной и той же комнате, ты почувствуешь себя «завершённой»? – уточнила Индиго. – Что она вообще для тебя сделала?

В тени этой фразы я разглядела настоящие слова: «Посмотри, сколько я сделала для тебя». И я не смогла ответить ничего, кроме правды.

– Сейчас она другая. По крайней мере, хочет стать другой.

Я не сумела скрыть надежду в голосе, и Индиго почуяла её, как акула чует кровь в воде. Её глаза сузились. Я отстранилась, и наша общая коса ослабилась.

– И что же это значит?

– Она изменилась, – ответила я. – Хочет, чтобы мы вместе переехали на материк, где она найдёт себе новую работу, а я смогу поступить в колледж на следующий год. Она даже хочет избавиться от Юпитера. – Я почти рассмеялась, представив, как он просачивается в дверной проём, только чтобы быть изгнанным. – Я больше не буду Кошачьей Шкуркой.

Я подумала, Индиго улыбнётся. Подумала, она хотя бы поймёт меня. Но она нахмурилась.

– Нет, история должна развиваться не так.

Я расплела свои волосы из её и только тогда сумела посмотреть ей в глаза, вровень.

– Возможно, моя сказка – иная.

Индиго уставилась на меня. Её взгляд метнулся к моим губам, к носу, к голове, словно она изучала подделку.

– И ты этого хочешь? – спросила она. – Чего-то… иного. Прямо как Сью…

– Хватит, – прервала я. Я впервые обратилась к ней с такой сталью в голосе, и Индиго вздрогнула. – Это – не то, что я есть, и не то, чем я стану. Я знаю.

Я подумала о Сьюзен Певенси, о том, как она стареет и её помада размазывается. Кто сказал, что она не размяла шею, не повесила свои капроновые чулки в гардероб, не прижала ладонь к шкафу и не сказала: «Теперь я пойду?»

И кто сказал, что она не знала точно, где её ждал фонарь посреди снега? Что каждый раз, когда она открывала шкаф, она не видела путь, освещённый светлячками, и просто выбирала потянуться за шалью, а не за тайной дверной ручкой?

– Всё изменится, – прошептала Индиго.

– Это необязательно плохо, – ответила я, взяв её за руку. – Я люблю тебя.

Я так хотела, чтобы она увидела все мои мечты, разложила их на столе, словно карты. «Вот я брожу по базару, где люди говорят на языке, пахнущем розовой водой и пряностями. Посмотри, а вот мы, собираем яблоневые цветы и обсуждаем наши приключения. И мы снова держимся за руки. А теперь наши чашки подрагивают, и Время покусывает нас за пятки. Поверни карту…

Мы.

Мы – два оттенка синего, аккуратный шов меж закатом и рассветом.

Мы разделяем небо, но не душу, и всё же мы созданы из одних и тех же теней».

Индиго не плакала и не кричала. Во всяком случае, казалось, она сдалась.

На следующей неделе я всё так же провела в Доме Грёз несколько ночей. Но Индиго сохраняла дистанцию. Всё чаще и чаще её руки были покрыты пятнами краски. А по ночам она сжимала свой ключ в форме скворца так крепко, что я чувствовала, как моя цепочка стягивает мне шею, словно удавка. Иногда, просыпаясь, я едва могла дышать, а когда поворачивалась – Индиго пристально смотрела на меня. И я задавалась вопросом, как долго она наблюдала за тем, как я силюсь сделать вдох.

За несколько ночей до выпускного в дверь позвонили.

Я собирала вещи, чтобы переночевать у Индиго. Она сердилась на меня, я знала, но мы обе продолжали жить как всегда. В прошлом я бы разволновалась, но в эти дни была ослеплена счастьем.

В ту ночь мать работала в ночную смену. Её не будет дома до утра, когда прибудет самолёт Юпитера, и она сказала мне, что закончит всё с ним в тот же час. Я не хотела оказаться в доме, когда он приедет. Хотела вернуться, зная точно, что он больше не переступит этот порог.

Когда в дверь позвонили, я думала, это доставка, но порог переступила Индиго. За все годы она никогда сюда не приходила. Несколько раз, когда мы были маленькими, я умоляла её остаться со мной, чтобы мне не приходилось быть одной в доме Юпитера, но она отказывалась. «Не могу, просто не могу», – настаивала она, качая блестящими волосами. А через некоторое время я перестала просить. Я даже забыла об этом, пока не увидела её здесь, стоящей передо мной. Я никогда не хотела быть здесь, так зачем ей это? Но потом я увидела выражение её лица, и меня захлестнул гнев – безупречный и резкий, как молния.

Когда она шагнула внутрь, дешёвые лампочки высветили изгиб её губ и морщинку меж бровей. Обнажили её разочарование.

Индиго нравилось представлять себе, что я живу в каменной усадьбе с наклонными стенами, с одиноким камином и постелью из золы. Хотела, чтобы Юпитер был великаном-людоедом, а моя мать – стройной, хрупкой и прозрачной. Она хотела сказку, а правда всё испортила.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я суровее, чем собиралась.

Индиго посмотрела на меня в смятении. Разгладила шифоновое платье и серебристую норковую шубку, смущённо заправила волосы за ухо. Возможно, в Доме она бы смотрелась прелестно, интригующе. Здесь же она выглядела нелепо.

Какую бы ярость я ни ощущала, та быстро свернулась. В её глазах было разочарование, но была там и тоска. По мне.

– Я, мм… подумала, что мы могли бы вместе пойти домой и отпраздновать всё то новое, что ждёт впереди.

Она подняла бутылку шампанского и два бокала. Шампанское уже было открыто, и даже оттуда, где я стояла, я ощутила аромат: нектарины и камень, омытый дождём.

– Но мы же не пьём?

– Это же особый случай, глупенькая, – усмехнулась Индиго. – Мы пересекаем порог. Скоро ты будешь того же возраста, что и Сьюзен Изгнанница. – Эта последняя фраза была колючей. Она подмигнула. – Шучу.

Индиго налила немного шампанского в свой бокал, потом в мой. В последний раз, когда мы вместе напились, я помнила, что она стояла на крыше башни, её плечи дрожали и она кричала на силуэт, окутанный в дым и лунный свет. Я посмотрела на неё, она ухмыльнулась, и эта ухмылка развеяла мои сомнения.

Когда я сморгнула, то увидела карты-мечты, разложенные передо мной, – наши соединённые ладони, наши жизни, пускающие корни, всегда связанные. Увидела, как мы с мамой выбираем новый ковёр. Увидела, как подрагивают ветви ив, и услышала вздох Иного Мира. Мы чокнулись, и я залпом осушила свой бокал.

Я помнила, как смотрела на Индиго сквозь призму бокала шампанского. Она не пила. Медлила. И её лицо искажалось сквозь хрусталь, словно крик, рождённый в человеческой форме. Белый осадок пленил пузырьки, и Индиго прошептала:

– Я же говорила, я всегда буду беречь тебя.

Что случилось после – я уже не помнила.

Глава тридцатая

Жених

Я двигался к некоему завершению. Оно тихо пело во мне подобно тому, как закат подводил яркую алую черту в конце дня, завершая его. Я нашёл дорогу в Иной Мир в темноте, держа в руке фонарь. В другой руке гудел и трепетал крыльями ржавый ключ-скворец.

Я спустился по каменным ступеням, прошёл мимо лип по тропе, заросшей плющом и рододендронами, пока не оказался у ручья, впадавшего в воды поблизости. На противоположном берегу виднелась высокая каменная стена. Я посветил фонариком на камни, и свет выхватил узорные ворота. В центре располагался замок, похожий на птичью клетку.

Ручей оказался узким, но на удивление глубоким. Когда я выбрался на другой стороне, брюки у меня вымокли насквозь. Зажав фонарик в зубах, я сунул ключ в запертые врата. Свет отразился в драгоценном глазе скворца. Камни покрывали грязь и пыль. Мне хотелось рассмотреть получше, но в тот миг врата распахнулись, и меня затянуло в абсолютно другой мир.

Я всегда думал, что Иной Мир жаждал оставаться сокрытым, что лишь изобретательность или невинность заставляют его двери распахнуться. Если врата распахивались так легко, то, что ждало тебя на противоположной стороне, заманило тебя не для удовольствия, а для того, чтобы сожрать.

Иной Мир Индиго и Лазури не был чем-то подобным. Это было одинокое место, одержимое собственной пустотой. Когда я прошёл сквозь ворота, земля жалостливо шевельнулась, пробуждаясь – так забытое животное, уже лишившееся надежды, может инстинктивно приподнять голову на звук приближающихся шагов. Возможно, когда-то очень давно Иной Мир и был способен пожирать – как домик ведьмы, сокрытый в глубокой тёмной чаще. Когда-то у него были пряничные стены и окна из леденцов, а в глубине тяжело дышала краснобрюхая печь и искусно была спрятана за занавесями клетка для детей. Но ведьма давным-давно покинула дом, и тот потерял аппетит. Теперь он искал кого-то, кто просто может зажечь очаг и петь в его стенах.

Здесь рос огромный дуб, а рядом с его стволом примостился стол, накрытый брезентом. В центре высилась каменная башенка, покрытая плющом и дикими розами. В стороне спиралью уходила раскрошившаяся лестница, ступени которой исчезали в воздухе. За ней был ряд мёртвых деревьев. Я различал в воздухе призрак аромата яблоневого цвета. Одинокий ветер шептал в ветвях, и Иной Мир испустил тихий вздох разочарования.

Не меня он ждал. Не меня желал.

Я направил фонарик вниз. Возможно, когда-то за этой землёй ухаживали, но со временем она превратилась в пустошь. Проходя, я по щиколотку увязал в мёртвой листве.

То тут, то там лучик света выхватывал воспоминания – пожелтевшую ленточку, пузырёк с блёстками, истлевшие атласные туфельки. Я приближался к башне.

На земле лежала пара посохов, увитых пластиковым плющом, а место их соединения было отмечено железным колом, так что они сохранили свою форму. Крест отмечал некую точку – как сокровище на карте.

Позвоночником я ощутил покалывание. Направил фонарик к концу посоха и проследил по прямой, ведущей к чёрному брезенту, покрывавшему ствол. Ветер колыхал ткань, и луч отскочил от угла из стекла и металла. Это оказался не стол, а какая-то стеклянная коробка.

Я подошёл ещё ближе; мои глаза медленно привыкали к вспышкам фонарика, отражавшимся в стекле. Когда я сморгнул, мне показалось, внутри я заметил что-то серое, покрытое пятнами. По форме оно было нечётким, округлённым, словно там в ловушке оказался какой-то несчастный кролик.

Ветер приподнял край брезента, потянул – словно зубы обнажились в улыбке. Мой фонарик высветил содержимое ящика.

Вот только это оказался не стеклянный ящик. Это был гроб.

А внутри покоилось тело.

Глава тридцать первая

Лазурь

Когда мы с Индиго были маленькими, то мечтали превращаться в разных животных. Мы примеряли крылья, набрасывали на себя пятнистые шкуры, задерживали дыхание под водой так долго, как только могли. Мы оставались в воде, пока подушечки наших пальцев не сморщивались, словно они вот-вот отслоятся и обнажат новые матовые конечности. Мы знали, что справимся, но в конце концов решили не доходить до конца. Мы не были уверены, останутся ли наши мысли человеческими в зверином обличье, и мы не хотели рисковать, чтобы не оказаться в ловушке.

Я подумала, это было милосердно, что те девы, возможно, никогда не осознавали, что случалось с ними, когда они менялись. Что, если их должны были проклясть, ограбить или изнасиловать, то, по крайней мере, они ничего не вспомнят. Может быть, потому полуночная скорбная песнь девы-лебедя звучала так сладостно. В ней хранилась не память об утрате, а знание об отсутствии всякой памяти. Возможно, потому, когда селки рассекали серые воды, они всегда подплывали ближе к краснощёким рыбакам, прежде чем броситься подальше от них и скрыться в скалах. Они не помнили, что значит быть неуклюжей хрупкой девушкой, замершей под тяжело дышащим незнакомцем. Всё, что оставалось, был звериный инстинкт: Тебя не должны поймать.

Когда я открыла глаза, я была не в своей комнате. Не в своей кровати. Не в своей шкуре.

Когда я приподнялась на локтях, с моих обнажённых плеч соскользнула заплесневелая меховая шкура. Это была серебристая норковая шуба, в которой пришла Индиго. Та же, которую – как я смутно помнила – она настойчиво пыталась мне вручить.

«… В самом деле будешь как Кошачья Шкурка…»

Ледяной воздух касался кожи.

На мне не было одежды.

Моё сердцебиение было звериным. Интересно, так ли себя чувствовали заколдованные девы, когда смотрели вниз и обнаруживали у ног груду перьев или тюленью шкуру? Стоял ли у них во рту привкус рыбьей икры с последней трапезы? Чувствовали ли их тела то же самое, словно были завоёваны королевством, которое даже не попыталось выучить их родной язык?

Ощущения возвращались медленно. Края моего восприятия размывались, и лишь спустя целую минуту я осознала, что лежу в кровати матери и Юпитера. Застеленная вчера постель была смята. В воздухе висел запах пота и аммиака, и желудок у меня сжался. В десяти футах от меня дверь была приоткрыта, и в коридоре я различила три тени.

– … Ничего не сделал, – произнёс голос.

Голос был дымным и льстивым. Принадлежал Юпитеру. А рядом – всхлипывания, рыдания, словно кого-то выворачивает наизнанку от силы собственного крика. И я знала, чей это плач.

Моей матери.

А потом, ясный, серебристый, зазвучал третий голос:

– Так продолжалось почти год. Я пыталась заставить её остановиться, но вы же знаете, какая она упрямая, – проговорила Индиго. – Я заволновалась, когда вчера она не появилась у меня дома… и тогда обнаружила их здесь.

– Дорогая, это неправда. Ничего не случилось…

Я коснулась своего бедра, подъёма стопы, вен на запястье. Моё тело онемело. Я оставалась во мраке.

Позже Индиго уверяла меня, что ничего не случилось. Она восполняла недостающие детали с клинической точностью: успокоительные, которые она подсыпала мне в шампанское, подействовали; одежду с меня сняли; смяли постель; разложили мои руки и ноги на меховой шубе. Рано утром Юпитер вернулся, звал меня, а когда я не ответила, стоял у кровати и наблюдал за мной.

– Он трогал только себя, – сладким голосом заверяла Индиго, словно это помогло бы мне ощутить себя в безопасности. – Не тебя. Я бы никогда не позволила, чтобы с тобой что-то случилось, Лазурь. Я же говорила, что со мной ты всегда будешь в безопасности – и я уберегла тебя.

Индиго знала наверняка, потому что всё это время оставалась за дверью с «Полароидом» в руках. Она знала о том, как ревнива моя мать, и подумала, что фотографий в доказательство будет достаточно, что ради меня не стоит менять свою жизнь. Но фотографии, оказалось, и не были нужны.

Моей матери не понадобилось доказательство.

– Дорогая, подожди… – звал Юпитер.

Я тоже кричала ей «подожди!», но моя мать была права насчёт нас. Мы были прокляты, и мы были в ловушке. Она – в ловушке кошмара своей любви, а я – в его реальности.

Мои воспоминания о той ночи были чёрным омутом, подвижным ужасом, потому что не за что было ухватиться – и таким было истинное проклятие трансформации. Не тело, в которое ты возвращалась, а воспоминания, которых ты была лишена, новые пещеры в твоих мыслях, обретающие форму ночей, которые у тебя украли. Несколько дней спустя Индиго предложила мне посмотреть фотографии, рассчитывая, что, когда я их увижу, это исцелит меня от молчания. Я бросила их в огонь, не глядя, надеясь, что, если сожгу – это вернёт мне утерянные воспоминания.

Но кто бы ни хранил меня – темноглазые боги или рогатые фейри, безмолвные звёзды или только ветер, – они не приняли мою жертву. Когда Индиго увидела, что я сделала, то упрекнула меня.

«Нужно было посмотреть».

В последний раз я видела мать в потёртом сером седане Юпитера – она красила губы. Весь последний час я стояла, полускрытая чахлыми соснами, росшими на другой стороне дороги. Смотрела, как он вытаскивал их чемоданы, загружал их в багажник, который удерживался закрытым только с помощью верёвки. Смотрела, как он выключал свет, забирал почту и газеты, и всё это время насвистывал. Смотрела, как он садился на переднее сиденье, а потом похлопал себя по карману рубашки, пробормотал что-то матери и вбежал обратно в дом.

Он оставил ключи от машины на переднем сиденье.

Я могла открыть дверцу и сесть на прокуренную кожу сиденья. Могла положить ладони на руль, поправить зеркала заднего вида, выбросить мохнатые розовые кубики Юпитера, висевшие на зеркале, и увезти нас в утренний туман. Я знала, что могу. В конце концов, моя мать научила меня.

Но этого было недостаточно. Я хотела, чтобы она попросила.

Я подошла к окну в тот момент, когда моя мать вытирала помаду. При виде меня она задрожала и закрыла глаза. Её плечи поникли, и она уронила лицо в ладони.

В отражении в стекле я казалась водянистым, прозрачным призраком. Я смотрела, как она всхлипывает, и понимала, что именно этого она и желала – чтобы я стала привидением.

Вдалеке повернулась ручка двери дома Юпитера. Я могла бы выждать. Могла бы вытряхнуть мать из машины и заставить поговорить. Но в итоге вернулась в лес.

Раз уж я была призраком, я выбирала не преследовать её.

Дом Грёз заскулил, когда я вошла. Я ни с кем не разговаривала. Свою роль я знала. Заползала в постель рядом с Индиго. Носила одежду, которую она для меня выкладывала. Ходила в её тени. Любопытно, но именно Индиго больше всего понимала моё молчание.

– Ты в шоке, – говорила она, сочувственно похлопывая меня по спине. Это можно понять. Тебя выдернуло из одного мира в другой, Лазурь. Когда будешь готова вернуться, скажи. И если захочешь хоть что-то – что угодно, – я всё для тебя сделаю реальным.

До нашего выпускного оставалось несколько недель – и до окончания школы, и до окончания нашего смертного существования. Всего месяц, а потом моя половина души растворится в пахнущей яблоками пыльце Иного Мира. Индиго отказывалась впускать нас, пока мы не будем готовы, и я скучала по нему.

Когда мы были вместе, она ласкала меня нежными пальцами и успокаивающими словами. Расчёсывала мои длинные чёрные волосы и вплетала в них золотые нити. Скармливала мне крохотные пирожные, намазывала на крекеры мягкий сыр с травами и осторожно подносила к моему рту, словно я была зверем, которого она только-только приручила.

И хотя мы не могли войти в Иной Мир, я посещала его каждую ночь во сне. В его каменных стенах царила зима, а когда падал снег, он был словно поэзия в стекле. Снежинки украшали мои волосы, как речной жемчуг. Башня за порогом казалась замёрзшей. Рядом с ним скрипел дуб, и Иной Мир говорил со мной на языке, который я слышала лишь в своих снах…

«Прости нас, дитя. Мы не хотели любить тебя настолько сильно».

То была истина, которой я не понимала до сих пор.

Видите ли, ничего хорошего не случается, когда тебя любят древние боги. Любовь к смертным делает их небрежными и мелочными. Когда они идут, то оставляют на своём пути опустошение – крылья цикад и медвежьи следы, мешочки из паутины, эхо анемонов, конечности влюблённых, превращённых в звёзды.

Я была всего лишь тенью, жившей в запоздалой мысли о великолепии. Движущимся пятном холода. Обителью призраков.

И я могла бы остаться в таком состоянии навсегда, если бы не конверт, который однажды я получила в середине урока. Словно порыв ветра другой земли. Индиго отпросилась в туалет, когда бледный прыщавый дежурный передал его мне.

Я узнала его в тот же миг, когда коснулась, – потёртые края, синий шрифт, которым небрежно было выписано моё имя. Сердце заколотилось, когда я открывала конверт. Я знала свою мать, но всё же поняла, что желаю невозможного. Вместо этого я обнаружила надежду.

Слова «для того, чтобы избегать ловушек» были поспешно нацарапаны на листе бумаги с номером счёта, который она открывала на моё имя. Рядом было нацарапано маленькое пятнышко, размером с четверть доллара. Я уставилась на пятнышко, гадая, что же под ним. Сердце? Буква М? Из всех вещей это было вполне подходящим прощанием от матери. Уродливым празднованием пространства, в котором могло содержаться нечто большее, чем тёмное пятно.

Мечта, за которую я держалась – мы с матерью на пароме, тесная квартирка, сужающееся между нами расстояние, пока я наконец не смогла бы положить ей голову на плечо – исчезла навсегда. Но это была не вся моя мечта. Ведь я мечтала о новом городе, открывающемся моим прикосновениям. Мечтала о горизонтах.

Я не позволю одной из версий моей мечты захватить меня в ловушку. Медленно я начала строить план.

Для нашего последнего смертного опыта Индиго решила устроить шикарную выпускную вечеринку – костюмированный бал, куда была приглашена вся школа. Индиго погрузилась в приготовления, а в утро праздника была слишком занята, чтобы заметить, что я пошла навестить Тати одна.

Мне посчастливилось застать Тати в одной из фаз ясного сознания. Когда я вошла к ней в комнату, то увидела, что она вяжет крючком в темноте. Одеяло, похожее на кровоточащий закат в прорехах, сползало с её постели на пол.

Она подняла голову, принюхалась.

– Лазурь, – выдохнула Тати, расслабившись, когда почуяла мой запах. – Что случилось, дитя?

Это был уже не первый раз, когда я оказывалась с Тати наедине. Она нашла меня в гостиной в первую неделю, когда мои пожитки перевезли в Дом Грёз, и я поняла, что моя мать не собиралась возвращаться. Тати протянула руку, и кончики её пальцев коснулись моих век.

– Ты открыла глаза недостаточно быстро, – проговорила она, и её голос был полон скорби.

Теперь я подошла к её постели. Моя длинная коса постукивала по бедру с каждым шагом. Я взяла Тати за руку и положила её ладонь на свои волосы.

– Как холодная зимняя ночь, – с улыбкой проговорила Тати, а потом нахмурилась. Кажется, она догадалась, что я собиралась сделать, и её губы сложились в мрачную линию.

– Нет.

– Срежь их, Тати, – попросила я. – Мне нужно принести жертву.

В сказках всегда непременно был пир. Великолепные зрелища, устроенные для королей и королев, – золочёные столы, ломящиеся от сияющих слив и сочного мяса, охотничьи псы, тяжело дышащие в залах, жемчуг, трескающийся под ногами, нежные тайны, едва рождённые, согреваемые – пока – в пухлых щеках влюблённых девушек. По сути своей настоящее веселье было лишь великолепной задержкой дыхания, мгновением, когда Судьба кружилась в па на кончиках пальцев, и целые жизни захлопывались и вырывались наружу, когда ступни её опускались на половицы. Пиры отмечали переступаемый порог. Пиры существовали ради окончаний и начал, и этой ночью я молилась и о том, и о другом.

Я задерживала дыхание и брала Индиго за руку. Несколько прядей моих остриженных волос были заключены в небольшой медальон, который я собиралась бросить на землю в качестве жертвы. Я хотела предложить часть себя в качестве оплаты за безопасный проход. Может, тогда Дом не будет оплакивать потерю меня, ведь часть меня навсегда останется здесь. И тогда я проскользну сквозь море гостей и исчезну. Я приведу нас к концу, и таким образом мы сумеем начать сначала. Без меня хватка Иного Мира вокруг Индиго будет ослаблена. Она увидит, что мы не нуждались в свете друг друга, чтобы жить, что мы можем быть цельными сами по себе.

Можем быть свободными.

Но Дому Грёз мой план не нравился. В тот день, когда я купила билет на автобус и спрятала в Комнате Тайн, он скулил и подвывал. И неважно, сколько раз я нежно гладила перила лестницы и обещала вернуться.

Я выбрала нам костюмы в глубине гардероба Тати – два неба, висящих на бархатных вешалках, одно – насыщенно-лазурное с серебром, как кружево морской пены, другое – красноватая дымчатая синева заката, заключённая в шёлке. Я сделала нам пару тисовых посохов вроде тех, что носили менады[23] Вакха. Я увенчала наши копья сосновыми шишками и обернула лентами и плющом. Украшений мы не надели, но сбрызнули себе руки и грудь измельчённым жемчугом. Индиго сбрызнула себя духами. Я обычно не наносила духи, но сегодня открыла ладонь навстречу изящному стеклянному сосуду и атласному распылителю, окутываясь плотным ароматом зелёных яблок. Длинные вьющиеся волосы, ниспадавшие мне на грудь, я подвязала лентой цвета кости. Волосы были не мои, но Индиго не догадалась.

Я помнила, как она смотрела на меня – её взгляд был полон любви, а голос – так нежен, что я почти полностью потеряла желание уезжать.

– Ты счастлива, – сказала она.

– Конечно же, счастлива, – ответила я. Мне хотелось, чтобы она улыбнулась, и потому я добавила: – Я ведь с тобой.

Её глаза засияли.

Прежде чем отправиться на вечеринку, я в последний раз посетила Тати. Перед тем как войти, я услышала её пение – пронзительную мелодию, смешанную с мычанием и рычанием. Когда я вошла, она принюхалась, и её спина распрямилась на подушках.

– Я сохранила твою тайну, – сказала она, покачиваясь взад-вперёд, а потом запела: – Я чую запах сладкого мяса и золотой дорожки жира нежного ягнёнка… Я помню то, что не должна была узреть… медовые капли, сложенные руки и дубовый саван…

– Тати, – снова позвала я, чувствуя, как сжалось в груди. – Хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя.

Мне хотелось лишь обнять её, прижаться щекой к её костлявому плечу. Она любила нас и бросилась на эту любовь, как на клинок. Тати вдруг резко прекратила петь.

За спиной я услышала, как Индиго поднимается по ступеням. Сколько бы она ни говорила о феях и их лёгкости, у неё была тяжёлая смертная поступь. Я почти уже отшатнулась, оказалась на полпути к двери, положила ладонь на дверную ручку, когда Тати резко вскинула голову. И хотя она ослепла, я почувствовала связь между нашими взглядами, когда она прохрипела:

– Тебе нужно было сбегать быстрее.

Я не могла сказать, что ей нет нужды беспокоиться, что я уже в процессе исчезновения из Дома. Я закрыла дверь за пару мгновений до того, как Индиго увидела меня. И сквозь скрежет дерева по дереву я услышала вздох Тати:

– Я опоздала.

Гости наводнили сады Дома Грёз.

Во владениях Индиго не было вечеринок с её шестнадцатого дня рождения, и любопытство заставило весь наш остров отозваться на приглашение.

Сады были украшены гирляндами огней. Высокие столбы, словно колонны в храмовых руинах, стояли под липами. Мраморные столы были уставлены ледяными скульптурами и небольшими белыми тортиками, а целые пирамиды яблок и башни бутылок шампанского стали стеной, разделяющей сады и Иной Мир. В центре танцевальные площадки были похожи на огромный зеркальный пруд, а стробоскопы и музыка переплетались с рододендронами и сиренью.

Я не могла сказать, сколько здесь было людей. Я чувствовала, как воздух сжимается между их телами – вот и всё, чем они были для нас, собранная материя, расходившаяся, когда мы с Индиго проходили сквозь них.

Таков был мой дар ей. Этой ночью мы были божествами пиров. Мы поднимали наши тирсы[24] и касались звёзд безумием. Священная одержимость затуманивала глаза наших одноклассников, ослабляла их уста чистым чудом, окрашивала их кости в первобытные цвета, и они бросались навстречу музыке. Веселье срывало вуали и обостряло свет, и в тот миг я наконец поняла, почему магия нас так сильно любила. Мы ошибались. Дело было не в том, кем мы были, а в том, что мы были…

Юными.

С пушистыми пёрышками, с мягкой кожей, с молочными зубами – юными. Нетронутые и прозрачные, с ясным взглядом там, где взрослые видели горечь и тени, мы различали язык, который ещё возможно перевести в свет. Мы были так юны, что даже когда наши кости росли, мы по-прежнему мечтали, по-прежнему творили чудеса при свете дня. Мы могли падать и не ломаться. Могли творить алхимию музыки, давать ей плоть, позволять ей касаться беспокойных душ. Наша юность была так могущественна, что она просто не могла длиться вечно, иначе поглотила бы нас без остатка.

Вот почему магия целовала наши синяки, лелеяла наши сердца, а потом отсылала нас в путь. Магия надеялась, что мы пронесём её эхо в мир, и нам никогда не предначертано было остаться здесь.

Эта истина разбила мне сердце, хотя я и понимала её теперь. В конце концов, чудо порождает чудо, и вечно играть в его границах означало, что мы никогда не узнаем, как далеко можем зайти сами по себе. Я оказалась зажата в клыках этой истины, когда Индиго коснулась моей руки.

– У меня для тебя подарок, – проговорила она. – Я трудилась над ним целую вечность.

Подняв голову, я поняла, что мы ушли в сторону от пиршества и теперь стояли на каменистой тропе. Я была готова и к этому, и к тому, что наступит позже. Мой автобус уже скоро отправлялся, билеты ждали меня. Кулон-скворец с рубиновыми глазами у меня на шее сверкнул. Я почувствовала легчайшее касание его трепещущих крыльев, словно он собирался взлететь.

Я последовала за Индиго во мрак, в Иной Мир, в царство, которым мы некогда правили. Я последовала за ней в тени яблоневых цветов и огромного дуба, вверх на башню, где мы проводили так много залитых солнечным светом чудес. На крыше она подняла большой прожектор и осветила корявый ствол и корни дуба.

А когда я узрела то, что планировала Индиго, то поняла предупреждения Тати.

В ту ночь я последовала за Индиго в Иной Мир.

И больше оттуда не вышла.

Глава тридцать вторая

Жених

Я уставился на тело в стеклянном гробу.

Отвращение и ужас коснулись меня, но лишь как спутники чего-то гораздо более страшного – холодного, ужасающего разочарования. Я был отвратителен сам себе, но вид трупа раздражал. Потому что вот и всё, чем он был, – телом, гниющим в темноте.

Я надеялся, что тело окажется прекрасным, сохранившимся, как принцесса из какой-нибудь сказки, – с шеей белой, точно лилия, каскадом чёрных волос и твёрдой припухлостью яблока, разрывающей линию горла. Но то, что покоилось в гробу, было уродливым. Целая минута прошла, прежде чем я сумел испытать жалость.

Пряди чёрных волос налипли на череп. То, что прежде было полными губами, стало коричневой прорехой. Покрытые пятнами, изъеденные временем руки сжимали ключ в форме скворца – близнеца того, что был зажат в моих пальцах. Сквозь сгнившее платье проглядывали пожелтевшие кости.

– Ты, должно быть, Лазурь, – проговорил я. – Я о тебе наслышан.

Иной Мир застонал.

Я отодвинул оставшийся неловко прибитый брезент. Вся сцена была замаскирована с такой небрежностью, что я мог лишь поразиться самоуверенности Индиго. Она знала, что её никто не тронет, и даже не попыталась скрыть содеянное.

– Ты тоже совала нос в её тайны?

Я коснулся золочёных краёв гроба, и земля под ногами содрогнулась. Ещё один лепесток памяти в моей голове опал.

Вот что обещал мне Дом. Если я найду Лазурь, то узнаю, куда ушёл мой брат. Узнаю, как отправиться за ним. Я закрыл глаза и потянулся к образу…

…Вижу маленький деревянный гробик, пахнущий сосной. Вижу крохотный клочок искусственной травы. Наблюдаю из теней лестницы, как мать снимает фотографии, выбрасывает одежду в чёрные мешки для мусора, заявляет, что мы никогда больше не будем говорить о нём.

«Он мёртв. Мой брат мёртв».

Я напряг свои мысли, желая, чтобы какой-то иной образ поправил меня, какое-нибудь воспоминание, что я видел его лицо в глубинах другого шкафа. Но такова была единственная правда. Я должен был бы испытывать облегчение, но незавершённость преследовала меня, словно призрак. Было что-то ещё, нечто такое, что требовало засвидетельствования.

Грохот заставил меня отдёрнуть руку от гроба.

– Отойди от неё.

Я направил фонарик в сторону голоса. Индиго стояла меньше чем в десяти футах от меня. Её речь была невнятной. Она пошатывалась, всё ещё борясь с действием успокоительного. Слёзы струились по её лицу, а в руке подрагивал пистолет.

Медленно я поднял руки.

Луч фонарика скользнул по её пернатому телу. Сейчас она была больше красавицей, чем чудовищем. Дикие расширившиеся глаза. Взгляд создания, загнанного в угол. Она хватала ртом воздух, тяжело дыша, и перья её платья вздымались и опадали, словно вторая шкура.

Я заговорил было, но захлопнул рот, остановив своё инстинктивное желание рассказать ей сказку. Это была филиппинская легенда о небесной деве в крылатом платье, которая часто купалась с сёстрами в чистейшем пруду, а за ней шпионил охотник. Охотник выкрал платье небесной девы, и она, без возможности улететь домой, стала ему женой. Мне стало больно. Даже если бы я сорвал пернатое платье с кожи Индиго и спрятал его под шаткими половицами чердака, я бы не смог удержать её. И я не знал, почему даже теперь, когда я узрел её истинную форму – окровавленную морду и оскаленные клыки, – я всё ещё чувствовал нить, протянувшуюся меж нами.

Неужели так и чувствовали себя жёны Синей Бороды, когда он охватывал руками их шеи? Неужели их улыбка таяла, когда они осознавали не только, кем был он, но и кем были они сами? Простыми людьми, годными лишь для принесения в жертву.

– Индиго…

– Отойди.

Она навела пистолет, щёлкнула предохранителем. Я прыгнул в сторону, но поскользнулся на мокрой листве и врезался в стеклянный гроб. Фонарик выпал у меня из рук, покатился по стеклянной панели, высвечивая шелуху из панцирей насекомых, загнутые жёлтые косточки пальцев, прижимающие ключ в форме скворца к впалой груди Лазури.

Я приподнялся.

– Не двигайся, – приказала Индиго.

Мои руки были распластаны по стеклу. Я смотрел вниз, прямо на ключ-скворца на трупе. Ветер закричал в ветвях дуба над головой.

– Ты действительно этого хочешь, Индиго?

– Молчи.

– Это не ты.

Индиго рассмеялась.

– Но ты не знаешь меня. – И всё же её голос надломился. – Я думала, ты… – Она осеклась. – Неважно. Уже неважно.

Я не боялся смерти, но в эти последние мгновения чувствовал себя обманутым. Я нашёл Лазурь, и всё же моя собственная память осталась незавершённой. Я что-то упускал.

Луч света скользнул по трупу, выхватив кулон со скворцом, всё ещё яркий, с блестящим драгоценным камнем в глазу. Где-то в недрах Дома Грёз умирала Тати, но её песня соскользнула с её костей и достигла меня здесь:

«Синеглазый скворец – для Индиго, красноглазый скворец – для Лазури. Не перестань я однажды искать – никто никогда бы не умер…»

Скворец на груди трупа смотрел на меня синим глазом.

Я поднял ладони со стеклянной панели.

– Что ты делаешь? Я же сказала не двигайся…

Я заглянул в лицо своей жены и проговорил:

– Лазурь. – Её руки дрогнули, немного опустились. – Я вижу тебя, Лазурь.

Глава тридцать третья

Лазурь

Невозможно забыть тот миг, когда красота обращается в ужас.

Сначала я увидела красоту: гроб из стекла и серебра, а его соединения были украшены каллиграфией из завитков плюща и скворцов. Такой саркофаг можно было бы использовать для выставления останков святого. Я видела такое будущее – белое стёганое покрывало внутри, пожелтевшее от телесных выделений, кости, отделившиеся от сухожилий, проваливающиеся в щели между атласом и стеклом. Стеклянный гроб удержит всё это воедино.

Навсегда.

– Что это?

– Мой дар, – ответила Индиго, касаясь моей щеки. – Здесь наше место, Лазурь. Вот как мы покинем мир смертных навсегда. И навечно останемся в Ином Мире.

В ушах зазвенело. Много лет я мечтала о том, что Индиго ведомо нечто такое, чего я не знаю. И что когда она говорила о том, как мы трансформируемся, то не имела в виду… вот это.

Индиго шагнула ко мне, необъятная, как небо, усыпанная звёздами, бесконечная; чёрные волосы сливались с ночью. Она протянула костяную рукоять отцовского охотничьего ножа.

É'leos.

Милосердие.

Индиго считала, что стеклянный гроб был её величайшим даром. Но для меня её величайшим даром была вера в то, что я могу быть чем-то гораздо большим, чем была на самом деле. Благодаря ей я верила, что была человеком, который что-то заслуживал, человеком, для которого сама судьба создала уютный, очерченный звёздным светом карман. Вид охотничьего ножа прорезался сквозь всё это.

Иной Мир вокруг нас плакал. Небо содрогалось от молний. Вдалеке едва были различимы визгливый смех гостей и яростное хлопанье шатров. Слёзы Иного Мира обжигали мне лицо.

– Что мы друг другу сделали, Индиго?

Я редко плакала, но сейчас громкие тяжёлые всхлипывания прокатывались по груди. Я оплакивала девочку, которую мы звали Пак. Оплакивала парня, которого хотела любить. Оплакивала мою мать, Тати и себя саму. Но больше всего я оплакивала Индиго, потому что она была потеряна, и я не могла спасти её из этого мрака.

– Разве не видишь? – улыбнулась она. – Никто не пробудит нас поцелуем, когда мы уснём. Мы останемся нетронутыми, навечно, вросшими в корни. В наших артериях прорастут поганки, и муравьи устроят гнёзда в наших ртах. Из наших глазниц прорастут розы, и мы будем сшиты воедино. И я никогда не оставлю тебя, а ты не оставишь меня…

Она кинулась вперёд.

Внезапный рывок её тела ошеломил меня. Я и забыла, как быстро она могла двигаться. Когда мы бегали наперегонки ещё в детстве, она всегда выигрывала. Лезвие расплылось в её руке.

Я отступила.

В тот миг я думала о пиршествах, о Судьбе, разворачивающейся в па, пока её ступня ещё не коснулась деревянного пола. Каблук Индиго поскользнулся на луже, и она рухнула за край каменной башни. Потрясённо ахнула почти по-детски. Она выгнулась над камнями, и волосы разметались за её спиной, а стеклянная пасть гроба разверзлась далеко внизу. Лезвие со звоном ударилось о дерево, и дождь бил о металл, а я устремилась к ней, потому что любила её.

И знала, что всегда буду любить её, пусть она вредила мне. Пусть она держала нож у самого моего горла. Возможно, именно поэтому, ведь никому другому не было дела.

Я протянула ей руку, но Индиго не приняла её. А когда я попыталась остановить её падение, она потянулась к волосам, что не были моими. Индиго собиралась забрать меня за край, чтобы мы упали вместе, но в тот миг каблук Судьбы с грохотом приземлился. Скорбь Иного Мира была воем грозы, когда Индиго упала, а накладные волосы, которые я забрала у Тати, струились из её кулака.

Она не издала ни звука, и я закричала за нас обеих. Я кричала, пока не услышала стук её черепа, а потом онемела. Замерла. Зажмурилась и снова открыла глаза, снова и снова, чтобы распахнуть иную реальность, но меня замкнуло в этой.

Холодный дождь струился по моей шее. Теперь я была открыта, и рваные края остриженных волос слиплись от влаги.

– Волосы – это память, – говорила Тати. – Это – огромная жертва, но ради чего, дитя? Что ты надеешься обрести, потеряв всю ту жизнь?

Тогда я молчала. Вспоминала, как мы с Индиго играли у бассейна, охотились за русалками в ручье, паковали чемоданы для отбытия в Иной Мир и думали, как мы перенесём на край мира тяжёлый серебряный самовар Тати.

– Свободу.

Дождь наполнял рот Индиго. Распахнутые глаза смотрели перед собой. Волосы разметались лужей чернил, переливаясь через края золочёного гроба, прервавшего её падение. Её тело уже оказалось наполовину внутри.

Я знала, что ей не понравятся любые проявления неряшливости, и отказывалась оставить её вот так.

Индиго была тяжёлой, но я положила её внутрь и бережно уложила слипшиеся от крови волосы по её плечам. Хотела рассыпать по её телу розовые лепестки, но те сморщились от дождя и липли к коже, поэтому я отёрла ладони о её платье. Сложила ей руки и закрыла веки, а когда отстранилась, то нигде не могла найти маленький мешочек для жертвы, в котором остались срезанные пряди моих волос. В воздухе пахло Индиго – яблоками и солью, – и этот запах лип ко мне.

Когда всё было закончено, я смотрела, как дождь осыпает бриллиантами стеклянный гроб, а потом ушла. Споткнулась о мысль, куда же теперь идти без Индиго. Я хотела покончить с нами, но не хотела, чтобы конец был таким.

У врат в Иной Мир я сняла свой ключ в форме скворца и закрыла их, а потом ещё долгое время стояла там, удерживая ладонь на железной ручке.

Я не понимала. Словно сквозь дымчатое стекло я видела вещи, которые мне ещё предстояло ощутить, – гнев за то, что она покинула меня, тогда как это я должна была покинуть; тошнотворное чувство облегчения, что она никогда не обнаружит мой рюкзак и пару кроссовок, которые я спрятала под лестницей в подвал; боль, рассекающую сердце надвое, от осознания, что мы больше никогда не свернёмся рядом, читая книгу, – когда я удерживала корешок, а она листала страницы; мечту о горячем шоколаде и пирожных, форма которых рождалась в нашем сознании.

Сквозь железную решётку я смотрела на дуб, на башню, на небо. Иной Мир наблюдал и плакал, и ничего не делал.

– Я думала, ты любишь нас, – срывающимся голосом проговорила я. – Или может быть, я просто не понимаю твоей любви.

Скорбящий ветер поколебал деревья.

«Ты поймёшь».

Я пока не понимала, куда иду.

Меня тянуло лишь туда, где не было Иного Мира, и потому я не заметила, что пиршество и веселье окончились. Смутно я осознавала отсутствие гостей, перевёрнутые шатры. Периодически под ногами хрустело стекло. Песня, слова которой я не знала, играла для измождённой публики, среди которой были либо пьяные, либо друзья пьяных и неподвижных.

– Индиго! Эй!

Мой желудок сжался. Я обернулась и увидела Алию. Она всегда держалась со мной дружелюбно – не как другие девчонки, которые изображали дружелюбие, а потом сплетничали о нас с Индиго за спиной. Алия переезжала в Нью-Йорк, где поступила в киношколу, и сегодня выглядела так, словно ограбила школьную театральную мастерскую. В волосах у неё были рога, а тёмные руки покрывали блёстки. Она направилась ко мне, и я всё ждала, когда же она поймёт, что я – не Индиго. Но её взгляд оставался ясным.

– Просто хотела поблагодарить тебя за потрясную вечеринку! Даже жаль, что приглашение я получила только в конце выпускного, эх… О, а где Лазурь?

Я сморгнула.

– Что?

– Она что же, уже ушла домой? – спросила Алия, привставая на цыпочки и глядя мне за спину.

Я потрясённо уставилась на неё. Подруги Алии позвали её. Две из них тащили под руки парня, голова которого была безвольно откинута. Вместе они медленно шли к выходу.

– Да, не очень он хорошо выглядит. – Алия тихо рассмеялась. – В любом случае, огромное спасибо!

Она развернулась и побежала к друзьям. Я смотрела ей вслед и почти сказала: «Я – Лазурь». Но моё собственное имя, даже в мыслях, на вкус было словно кислота.

В недрах моего черепа раздалось тихое гудение, когда я вошла в Дом Грёз. Дом молчал, даже часы остановились. Впервые Дом был безмолвным и отстранённым. Я чувствовала, что он старается держать дистанцию между нами и всё же наблюдал – так кот наблюдает за чужаком.

Чувство неправильности захлестнуло меня. Волоски на шее встали дыбом, когда я поднималась по ступеням. Взгляд Алии был таким уверенным. Поднимаясь, я тянулась ко всем тем мгновениям, когда Тати говорила, что любит меня. Эти моменты жили в потайной комнате в моих костях, и сейчас, стоя перед закрытой дверью к ней в спальню, я чувствовала, как они начинают растворяться. Каждый раз, когда её ладонь задерживалась на моей голове, когда она обнимала меня за плечи или позволяла вдыхать жжёный аромат её кожи. Через несколько мгновений она узнает меня и улыбнётся, а я сознаюсь ей во всём, и её улыбка увянет. Я увижу, как её рот раскрывается, услышу её звериный вой, длящийся до тех пор, пока приедут полицейские машины, и лучи фонарей не выхватят зубы Индиго, а железные обручи не сомкнутся на моих запястьях.

Я открыла дверь.

– Тати?

Она сидела в кровати, глядя в никуда. Её глаза были уничтожены, но внимание – чётко сосредоточено, когда я вошла. Она пребывала в ясном сознании, и я готова была пасть ниц, только чтобы этот последний миг ясности, когда она узнавала меня и любила меня, продлился бы хоть на минуту дольше.

Тати принюхалась, и мускул на её щеке дёрнулся от отвращения.

– Я чую на тебе запах твоих грехов, дитя, – проговорила она. – Что же ты наделала?

Я подошла к ней, опустилась на колени у её постели и склонила голову. Голос у меня дрожал.

– Тати, мне нужно рассказать тебе кое-что. Это случилось, когда мы пошли в Иной Мир.

Тати вся сжалась на своих подушках, стиснула в кулаках покрывало. Её начало трясти, и хотя её ладонь лежала в паре дюймов от моей, я не смела дотронуться. Не хотела увидеть её отвращение.

– Песнь одного из сердец прервалась.

– Клянусь, это был несчастный случай.

Слёзы покатились по коричневой коже Тати. Она всхлипывала почти целую минуту, прежде чем крепче стиснула свои покрывала и кивнула.

– Несчастный случай, – хрипло повторила она. – Я верю тебе, дитя. Знаю, что ты не хотела. Откуда тебе было знать? Ты никогда не хотела ничего плохого.

Тати повернула ладонь вверх. Я не могла говорить. Помнила, как мать на прогулках вот так же протягивала мне руку. Предлагала себя, как живое звено, что отметит меня и даст понять, что я чья-то. Я схватила Тати за руку, вжалась лицом в её ладонь и плакала. Она вздыхала, другой рукой гладя меня по голове.

– Ах она бедное дитя, – сказала Тати. – Она этого не заслужила. Ты же знаешь, я её тоже любила, но ты – моя кровь, и я всегда буду тебя беречь.

Я разрыдалась сильнее, испытывая отвращение от собственного восторга, даже более сильного, чем чувство облегчения.

Иногда я мечтала о том, что бы случилось, если бы Индиго ушла и у Тати осталась бы только я и только меня ей оставалось любить. Мечтала, как она позволит мне прильнуть к ней, а спустя много лет тихо признается: «С самого начала я бы выбрала тебя».

– Я сохраню твои тайны, Индиго, – проговорила Тати. – Сохраню твои тайны до тех пор, пока они не отравят меня, но тебе нужно уехать. Сейчас же. Лазурь хотела сбежать – так мы и скажем миру. – Тати облизнула губы, кивая сама себе. – Никто не станет её искать, но ты никогда не должна сюда возвращаться. Никогда. Честно говоря, дитя, я благодарна своей слепоте, потому что не знаю, сумела ли бы я снова взглянуть на тебя.

Медленно я подняла голову. Попробовала снова произнести своё имя, но оно застряло. А когда я вздохнула, то ощутила лишь запах яблок. Единственный запах, который я ощущала, был её.

– Я… Я…

– Знаю, ты сожалеешь, – сказала Тати. – И мне тоже очень жаль.

Я с отвратительной отчётливостью осознавала механизмы, что заставили меня подняться и выйти из комнаты – каждый мускул, поднимающий мои кости, каждую вспыхивающую внутри нейронную связь, каждый толчок крови, танцующий в сердечных камерах. Я была машиной, брошенной на милость моих телесных частей, которые никто не сочтёт моими собственными.

Осев под дверью Тати, я притянула колени к груди. Гудение в моём черепе стало громче, и наконец я осознала любовь Иного Мира. Он пытался дать и мне, и Индиго то, чего мы больше всего желали. Закрыв глаза, я вспомнила яростный дикий взгляд распахнутых глаз Индиго: «Я никогда не оставлю тебя, а ты не оставишь меня…»

Медленно я поднесла руки к лицу. Я не помнила, всегда ли они были такими – резко очерченными, бледными, пальцы – маленькими, не пухлыми и не длинными – или они тайно принадлежали и Индиго. Её набросили на меня, словно саван? И это сделало меня достойной прощения, любви?

Тогда я ещё не знала, что этот вопрос будет преследовать меня, словно призрак. Что то и дело я буду думать, было ли отвержение самой себя – величайшим благом, которое мир мог даровать мне, ибо тогда и только тогда я могла бы получить хотя бы подобие любви.

Сидя одна в коридоре, я коснулась концов своих волос. Я обменяла их длину на все воспоминания о свободе, но была так небрежна в формулировке. Мне оставили всё и ничего. Я была свободна и вместе с тем – навсегда в ловушке. Я стала смешением множества оттенков синего.

Я была многим, но больше не была Лазурью, и возможно – никогда уже не стану.

Глава тридцать четвёртая

Жених

Разрушение заклятия – не что иное, как перемещение света. То, что прежде было невидимо, теперь можно увидеть во всём богатстве сияния. В тот миг, когда я произнёс истинное имя своей жены, я заглянул сквозь ослепительный свет разрушенного заклятия и увидел своего брата.

Он держал меня за правую руку. Левая была вывихнута, после того как отец наступил мне на запястье. Перед нами были распахнуты двери кедрового шкафа. Зимние пальто и шубы зависли, настороженные и тёмные, как декабрьские деревья.

Мы сбежим навсегда.

Я выждал до полуночи и снёс брата вниз по ступеням. Велел ему собрать его любимые сладости, запаковать лучшие его игрушки и завернуть в старое кухонное полотенце. Он тихо ухмылялся нашей новой игре. Он был слишком юн и не помнил вчерашнее. Его не били, только схватили за шкирку, словно котёнка, и швырнули в воздух, а потом он упал. Когда это случилось, он посмотрел на меня, а я заставил себя рассмеяться, и это сообщило ему, что не было причин плакать.

– Иди внутрь, – я указал в темноту шкафа. – Я найду тебя, и мы отправимся к фейри. И каждый день будем на улице.

Он обвил меня за пояс пухленькими ручками, и я обнял его в ответ.

– Мы всегда будем вместе.

Когда он оказался в безопасности в темноте, я пошёл собирать собственные вещи. Но на полпути по лестнице вспыхнул свет. Меня поймали.

Отец стащил меня вниз по лестнице. Мои колени бились о каждую ступень. Он закричал. Я увидел его поднятую руку, а после не видел уже ничего.

Уснул. И мне снился снег. Внизу, в сладкой кедровой тишине шкафа, мой брат отчаянно искал воздух и не находил. Его ингалятор был у меня в рюкзаке и молча лежал рядом, пока лицо брата синело. В ту ночь мне снилось, что я открою глаза и мы побежим под деревьями, на которых росли луны, под небесами, покрытыми радугой. Но когда я открыл глаза, его не было, а я остался, брошенный.

– УХОДИ!

Хриплый голос.

Я поднял взгляд и узрел Индиго. Лазурь. Расколотое создание. В её безвольно обвисшей руке был зажат пистолет.

– Уходи сейчас же, пока я не передумала, – устало проговорила она. – Беги.

Спотыкаясь на листве, я прошёл вперёд, и Иной Мир выпустил меня.

Я прохромал до ворот, но дальше уйти не смог. Я был словно исцелённая конечность, незнакомый с этим новым распределением воспоминаний, и не помнил, как прежде ходил по миру. Смотрел на врата, слышал шум воды, и мягкая поступь стаи завтрашних дней двигалась сквозь сумерки, чтобы найти меня.

Один я не выживу.

Когда-то я уже позволил любимому человеку отправиться во мрак без меня.

Я не думал, что сумею пережить такое ещё один раз. И потому, против правил тысячи сказок, я обернулся и посмотрел через плечо.

В конце концов, сказка – не что иное, как чувство надежды. Надежда выманивает и обманывает. Искушает сияющими тронами, изысканными нектарами и любящими объятиями. Нашёптывает нам, что мы – особенные. Исключительные. Соблазнённые таким образом, мы следуем по пути. Иногда этот путь ведёт к богатствам. Иногда мы блуждаем впотьмах. Но надежда никогда не скрывает свою форму, и ради её честности мы натягиваем её сладкие и вонючие меха до самого подбородка, потому что жить без надежды значит жить без волшебства.

Я удерживал эту истину в своих костях, пока хромал обратно к женщине, которая всё ещё была мне женой. Она не исчезла. Не растворилась, когда я коснулся её плеча и протянул ей руку.

Она вздрогнула, всё ещё стоя на коленях в темноте, удерживая смерть в руке. Её перья вымокли насквозь. И даже отсюда, где я стоял, я чувствовал её запах, истинный запах, омытый дождём. Жимолость.

– Ты вернулся, – проговорила она, и я кивнул. – Но почему?

У меня был десяток причин, ни одну из которых нельзя было озвучить так просто. Я думал о её пульсе под пальцами и о ножках моего брата, исчезающих в шкафу. О том, как безыскусно было укрыто тело, и о том, что в том была мольба быть не просто обнаруженным, но и наказанным. Я удивлялся, каким образом она придумала причинять себе боль. Возможно, она считала, что заслуживала этого. Точно так же, как я ожидал, что она покинет меня, по той простой причине, что просто не мог представить себе мир, в котором меня не стоило покидать.

– Не тебя я хочу оставить.

Когда я посмотрел на неё, то увидел тех, кем мы были друг для друга. Чудовище, дева, любовник, божество: тысяча итераций. Я протянул руку ещё ближе к ней.

Вокруг нас царили сумерки, но мы ясно видели наше единственное возможное будущее. Дикие земли, не ограниченные стенами, место, где молчание и вопросы без ответов просто не могут выжить. Мы съёжились, созерцая это будущее так открыто, но не сбежали. Я смотрел, как она берёт меня за руку, и её ладонь едва не выскальзывает.

Медленно, молча мы вышли из мрака.

Глава тридцать пятая

Лазурь

Мой супруг находит меня на крыльце Дома Грёз и протягивает мне чашку чая. Он принёс канделябр, и свечи слабо мерцают, озаряя его красивые черты, когда он ставит их между нами.

Я осматриваю его – он высокий и чуть сутулится, когда проходит через дверь. Золото его волос, пятна чернил на этих изящных руках учёного. Его ладонь, лежащая на ноге, чуть подрагивает, и я испытываю изумление, смешанное с облегчением, оттого, что он желает коснуться меня.

Когда мы касаемся друг друга, я наиболее с ним честна. Когда мы движемся вместе, я пытаюсь показать ему правду о себе. Он любит её, но когда я оказываюсь в ролях десятков разных женщин, я представляю себе, что именно в эти мгновения он видит меня сквозь все эти костюмы.

– Лазурь, – зовёт он, и я пытаюсь не вздрогнуть.

Позволяю себе встретить его взгляд и не могу вздохнуть. Когда он смотрит на меня, свет в его глазах нежный. И он – для меня.

Долгое время я ждала осуждения. Ждала, чтобы какое-нибудь божество поразило меня молнией намертво. Возможно, я просто искала богов не в тех местах. В его взгляде есть болезненное признание, и это – эта единственная истина, что я не одинока – расширяет вселенную так, как никогда не могла сделать вера.

– Лазурь, – повторяет он, и я вижу, как он пробует это имя, его форму на своих зубах. – Расскажи мне свою историю.

Лазурь. Уже много лет прошло с тех пор, как это имя было моим. Много лет с тех пор, как я в последний раз отзывалась на него. Я пыталась повторить это имя вслух для Тати, но в том теле уже ничего от неё не осталось.

Мой супруг протягивает мне руку. Наши обручальные кольца соприкасаются. Прежде я не задумывалась, что значит жить в хорошем браке. Я полагала, это означает найти интригующего привлекательного партнёра. Или может, найти того, чьё сердце – словно зеркало, и чья любовь способна помочь тебе вынести вид самой себя.

Я смотрю ему в глаза, понимая, что мы начинаем путь, который я не могла предугадать. Я не знаю, где этот путь закончится, но знаю, что мы сидим вот так не впервые, когда наши пальцы переплетаются, когда пространство меж нами жаждет восстановиться с каждым признанием из тех, что мы хранили во мраке самих себя.

Делаю глубокий вздох и начинаю:

– Прежде всего ты должен понять, что я любила её…

Эпилог

Давным-давно в Доме Грёз жили король с королевой. Они тихо ухаживали за своими призраками и знали каждую тень по имени. Дом был огромен. Иногда король или королева могли заблудиться. Но когда так случалось, они брали друг друга за руку и говорили:

«Это случилось давным-давно…»

Вот и всё. Молитва и обещание в одной фразе. Одна страница, сложенная из прошлого.

В конце концов это «однажды» смягчилось до палимпсеста[25] из потерянных слов и снегопада, крыльев скворцов и ласточек, и синих чернил. Так король и королева создали свою собственную сказку.

И в конце концов, они жили.

Благодарности

Спасибо моему редактору, Джессике Уильямс, чьё мастерство и точность помогли мне понять, какой эта книга хотела быть. Джулии Эллиот, чьи энтузиазм и проницательность сделали процесс редактуры невероятно полезным. Спасибо моему агенту, Тао Ли, который подарил этой истории дом здесь, и Андреа Кавалларо, которая подарила этой истории дом за рубежом. Сара Симпсон-Вайсс – спасибо за часы споров, благодаря которым я могу писать сказки.

Спасибо Бриттани Хиллс, Д. Дж. Десмайтер и всем в издательстве William Morrow – командам отдела рекламы, продаж, аудиокниг и маркетинга, которые помогли мне вывести эту историю на свет, даровали ей новую форму и передали её в руки читателей. Спасибо, Эми Р., за вдумчивое чуткое чтение.

Эта книга получилась в то время, когда больше всего я нуждалась в моих друзьях и семье. Ниву, Бисме, МакКензи, Каре-Джой, Кали, Нирви и Марте: ваша дружба – истинное сокровище. Рене, Лемон, ДжейДжей, Джер Сервантес, Кети Уэббер, Иви Данмор, Шеннон Чакраборти, Сабаа Тахир, Айана Грэй, Лира Селин, Санджина Сатиан, Стефани Гарбер и Холли Блэк – я бы заблудилась без вашей мудрости, доброты, отзывов и дружбы. Али, Кейтлин, МейЛин, Хэйли, Наташа и Кети – спасибо за то, что терпели мою чепуху и помогали заземлиться.

И моей семье – вы знаете, о ком я. Ваша любовь и поддержка – это свет.

И наконец, спасибо Аману, без которого этой истории бы не было. Твоя любовь позволяет мне смотреть в зеркала и улыбаться.

Об авторе

Рошани Чокши – обладательница ряда писательских наград New York Times за циклы «Звёздная королева» и «Золотые волки», а также автор книги «Ару Ша и Конец Времён», которую журнал Time включил в сотню лучших книг в жанре фэнтези всех времён. Она проживает в Атланте, штат Джорджия. Эта книга – её дебют среди произведений для взрослых.

Примечания

1

Инкунабулы – книги, изданные в Европе на заре книгопечатания. С латыни само слово incunabula переводится как «колыбель» или «начало». (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Ваше здоровье (фр.).

3

«Ключ царя Соломона» – один из самых известных гримуаров, в котором содержались сведения о демонологии и гоетии.

4

Тсуга – североамериканское хвойное дерево.

5

Растение, ещё известное как диспорум.

6

Растение из семейства лилейных.

7

Гейс – запрет или табу в ирландских мифах, налагаемые на героя в противовес его дарам.

8

Тингед – валлийский вариант гейса.

9

В валлийской мифологии – женщина, созданная из цветов ракитника, таволги и дуба. Богиня весны.

10

Этрусский или древнеримский мистик, предсказатель по внутренностям.

11

Пак – лесной дух из британского и германского фольклора, сродни античному Пану.

12

Мурмурация – скоординированный полёт огромных стай птиц, образующих динамические фигуры.

13

Уффици – галерея во Флоренции.

14

Gelato – мороженое по-итальянски.

15

Florida Keys – цепь коралловых островов на юго-востоке США.

16

Макарон – бисквитное печенье, изготовленное, как правило, из миндаля, с кремом.

17

Петифур – небольшое сдобное печенье.

18

Дамаст – узорная шёлковая ткань или полотно.

19

Английская сказка, собранная Джозефом Джейкобсом. По сюжету похожа на «Ослиную шкуру» Шарля Перро.

20

Серенгети – экорегион в Восточной Африке.

21

Индиго-Роуз – сорт чёрных помидоров.

22

Аллерлейраух – «Всевозможный мех» или «Тысяча шкур», сказка, записанная братьями Гримм, с сюжетом, близким к «Ослиной шкуре».

23

Менады – то же, что и вакханки, спутницы и почитательницы бога Диониса.

24

Тирс – посох менады/вакханки.

25

Палимпсест – в древности рукопись, написанная на пергаменте.

Content

Чокши Рошани
Последняя сказка цветочной невесты

Пролог

Глава первая Жених

Глава вторая Жених

Глава третья Жених

Глава четвёртая Жених

Глава пятая Жених

Глава шестая Жених

Глава седьмая Лазурь

Глава восьмая Жених

Глава девятая Лазурь

Глава десятая Жених

Глава одиннадцатая Лазурь

Глава двенадцатая Жених

Глава тринадцатая Лазурь

Глава четырнадцатая Жених

Глава пятнадцатая Лазурь

Глава шестнадцатая Жених

Глава семнадцатая Лазурь

Глава восемнадцатая Жених

Глава девятнадцатая Лазурь

Глава двадцатая Жених

Глава двадцать первая Лазурь

Глава двадцать вторая Жених

Глава двадцать третья Лазурь

Глава двадцать четвёртая Жених

Глава двадцать пятая Лазурь

Глава двадцать шестая Жених

Глава двадцать седьмая Лазурь

Глава двадцать восьмая Жених

Глава двадцать девятая Лазурь

Глава тридцатая Жених

Глава тридцать первая Лазурь

Глава тридцать вторая Жених

Глава тридцать третья Лазурь

Глава тридцать четвёртая Жених

Глава тридцать пятая Лазурь

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания