Зоя Ласкина, Лада Змеева

Меч в ножнах из дикой сливы

Научный редактор Сергей Дмитриев

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Зоя Ласкина, Лада Змеева, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящаю книгу брату, которого у меня никогда не было.

Зоя Ласкина

Тому, кто ни о чем не пожалел.

Лада Змеева

Пролог

Рассказывают, что некогда в мире не было ничего, кроме плоской и бесплодной земли, омываемой водами холодного сонного океана, и небо нависало над унылой равниной, безмолвное и равнодушное, незнакомое ни с золотом солнца, ни с серебром луны, ни со звездными россыпями. Так было, пока однажды не грянул гром, не раскололось небо и не явился в струях проливного дождя Водный Дракон Шуйлун. Тогда грянул гром в другой раз, разверзлась земля, и из трещины вырвалась во всполохах огня Хо Фэнхуан, пылающий Феникс. Встретились они ровно посередине между небом и землей; от радости этой встречи пришла в мир божественная энергия ци, соединившая начала инь и ян, вдохнувшая жизнь в сушу и океан. Покрылась до того бесплодная земля травой и цветами, поросла деревьями и кустарниками, зашумела голосами птиц и зверей; проснулся океан, резво побежали в него могучие реки Дацзиньхэ и Тунтяньхэ[1]; и в огне, и в земле, и в воде, и в воздухе зародились большие и малые духи, и первые люди вскоре ступили в оживленный Шуйлуном и Хо Фэнхуан мир.

У божественных владык родилось семеро сыновей: Лазурный Дракон Цан Лун, Красная Птица Чжу Цюэ, Белый Тигр Бай Ху, Черная Черепаха Сюань У, Летучая Рыба Фэй Юйфу, Жемчужный Дельфин Чжу Хайтунь и Желтый Журавль Хуансэ Хэ – и одна дочь, Голубой Феникс Луань-няо. Сыновья изучали пробужденный мир со всем рвением, учили людей читать письмена на земле и в облаках, слушать духов всех стихий и говорить с ними. Со временем наиболее одаренные и стойкие из людей обрели особые способности, позволяющие чувствовать энергию, пронизывающую мир, парить в облаках и повелевать стихиями. Называли их сянь, бессмертными, ибо срок их жизни продлевался намного по сравнению с обычными людьми[2], или заклинателями – за их необычайную силу.

Сыновья божественных владык поделили между собой пробужденную землю, и каждый увел за собой приглянувшихся ему сяней. Так возникли семь Великих кланов. Единственная же дочь Дракона и Феникса, прекрасная Луань-няо, осталась с простыми людьми, помогая им в мирной жизни, и пела так чудесно, что они забывали все невзгоды и печали.

Шли века, золотые волны омывали цветущие лотосы, а лепестки зимней сливы уплывали по красной воде[3]; сянь все так же правили своими землями, и страну их стали называть Жэньсяньго – страной стремящихся к бессмертию заклинателей.

Однако как луна, прибыв, убывает, как вода, заполнив емкость, переливается через край[4], так и миру однажды приходит конец. Может, тесно стало заклинателям в своих землях, позавидовали они собратьям на пути совершенствования – ведь кажется, что у соседа и похлебка вкуснее, и цветы в саду пышнее; может, захватило их желание большей власти и могущества; а может, и вовсе вышли из равновесия темное и светлое начала, затмила разум сяней исказившаяся ци – теперь уже не узнать, как не узнать и имен тех, кто первым обнажил клинки не ради постижения искусства, а для убийства. Известно лишь, что война была долгой и кровопролитной.

Каждый клан славился своими боевыми техниками и заклинательскими умениями, никто не желал уступать и смиряться – тщетно божественные покровители пытались усовестить своих подопечных. Так и продолжалось, пока не случилось страшное: чудовищный взрыв сотряс небо и землю, вышли из берегов реки, огненный дождь пролился с небес. То позабыл о благодарности и чести один из кланов: стремясь получить преимущество в войне, его заклинатели осмелились призвать своего божественного покровителя против воли того, заполучить его силу и могущество, пленить сына владыки Небес и сделать своим орудием.

Не стерпели этого другие кланы, не стерпели и братья плененного бога; но даже совместными усилиями не смогли сдержать всю высвободившуюся мощь. Больше всего пострадали от нее горы на границе Жэньсяньго, где сходились владения кланов Чу Юн и Цинь Сяньян, но затопило и несколько населенных долин, многие города были разрушены. Тогда уставшие от сражений и бедствий простые люди собрались и восстали против сяней, что когда-то поклялись оберегать их, но истощили земли войной; и было их так много, что устрашились заклинатели, и без того мучимые чувством вины перед людьми и богами. Верно ведь говорят: государь – что лодка, а народ – как вода: может нести, может и утопить.

Созвали главы кланов срочный совет и вынесли единогласное решение: остановить войну и впредь решать вопросы мирно. А чтобы никто в дальнейшем не осмелился нарушить договоренность, обратились они к народу с просьбой найти среди своих рядов человека, готового стать беспристрастным судьей и блюсти отныне порядок и закон между кланами. И был избран народом Чэнь Миншэн, названный мудрым, признавший главную вину за кланом Цинь Сяньян – их земля понесла наибольший урон, и их, жителей предгорий, считали более всего охочими до чужих владений, где зимой не клубятся холодные туманы, а летом не бушуют грозы.

Все кланы согласились поставить печати под договором о прекращении войны на условиях Чэнь Миншэна и признать его право судить их; все, но не Цинь Сяньян. Они настаивали на своей непричастности, не желая мириться с решением избранника народа, и обвиняли в бедствии соседний клан Чу Юн. Их словам, однако, никто не внял, и заклинатели Цинь Сяньян, не желая нести наказание, бежали в далекие западные горы. Никто не решился следовать за ними – ведь никто не знал эти неприветливые каменные громады лучше, никто больше не мог долго выдержать их суровые условия. След Цинь Сяньян затерялся среди глубоких ущелий и бурных рек.

Из семи великих кланов осталось лишь шесть.

Ослабленные бесконечной войной, напуганные страшными бедствиями, лишившиеся защиты оскорбленных божественных покровителей и измученные чувством вины перед народом, заклинатели все более вверялись Чэнь Миншэну и сами не заметили, как его власть укрепилась настолько, что из судьи он провозгласил себя императором – а народ, более не доверявший заклинателям, охотно поддержал его.

Теперь каждый вновь избранный глава клана приносил императору мофа шиянь[5] – особую клятву повиновения, нарушение которой грозило смертью и ему, и его подчиненным; с течением лет забылись и слава, и правда былых времен; жила в народе лишь память о том, как оступились некогда заклинатели. Не стало более земли Жэньсяньго, именовали ее теперь Жэньго – «Земля людей».

Глава 1. Когда смерть выпивает вино, боги замолкают

Не зря говорится: «Мудрый человек требует всего только от себя, ничтожный же человек требует всего от других». Си Сяньцзань мог по праву считать себя мудрым человеком – настолько высоких требований, что предъявлял он сам к себе, к нему не предъявлял никто. Ни покойный отец, с болезнью которого на семнадцатилетнего Сяньцзаня свалилось управление семейным делом; ни покойная же мать – от нее тогда совсем еще юноша постоянно получал лишь любовь и заботу; ни младшие братья, которым он заменил отца; ни старший брат. Впрочем, Шоуцзю утратил всякое право что-то требовать от него, когда покинул дом, следуя за призрачной мечтой стать заклинателем.

Нет, Сяньцзань уже не злился на него: глупо изводить себя обидой столько лет, да и не вытравить из души и сердца братскую привязанность к тому, с кем когда-то разделял и игры, и стремления. Однако он солгал бы, сказав, что никогда не хотел упрекнуть брата при встрече, ударить словами побольнее, закричать, чтобы передать все то, через что ему пришлось пройти без его поддержки, которой он так желал и на которую так рассчитывал. Спросить, зачем тот ушел, зачем бросил семью и его, Сяньцзаня. Сказать, что он не заслужил разбираться со всем в одиночку и никогда не должен был нести на спине этот закопченный котел[6].

Но это осталось в прошлом. С возрастом Сяньцзань научился если не контролировать свои эмоции, то подавлять их; понимал он к тому же, что и Шоуцзю пришлось несладко: непросто выбирать между мечтой и семьей, непросто жертвовать одним ради другого. Потому он и старался сдерживать свою злость и обиду, пытаясь хоть ненадолго подарить брату – любимому, несмотря ни на что – ощущение дома во время их редких встреч; показать, что своя комната, теплое одеяло и горячий чай всегда будут ждать его в доме Си. Что бы ни случилось.

И все же Сяньцзань, с юных лет взявший на себя слишком большую ответственность, не мог не терзаться мыслями, что где-то не уследил, чего-то вовремя не сделал, не сказал… Не смог что-то предотвратить или изменить. Пусть и выбор Шоуцзю – его и только его; пусть и в лавке дела идут хорошо: на днях как раз поступил большой заказ на пять свертков шелка и несколько отрезов ярко окрашенных хлопковых тканей от градоначальника на свадьбу единственной дочери; пусть и младшие братья давно пристроены и живут своей жизнью… Это чувство никогда не покидало торговца до конца, неотступно следуя за ним черной тенью.

Впрочем, Сяньцзань, привыкший все брать в свои руки, не сдавался этой тени без боя и позволял себе заслуженный отдых – когда голос разума подсказывал, что мир точно не рухнет за половину ши[7] бездействия. Вот и сейчас, оставив позади длинный трудовой день, он решил дать себе немного расслабиться за чашечкой травяного отвара.

На этот раз, однако, расслабиться не получалось. Пометавшись по комнате какое-то время, Сяньцзань все же заставил себя усилием воли примоститься у низкого столика и налить в пиалу успокаивающего настоя; но едва лишь он успел вдохнуть изысканный аромат, как снаружи раздались громкие голоса, кто-то невнятно вскрикнул, и в дверь судорожно застучали.

– Господин Си! Господин Си!

Сяньцзань чуть не выронил свою пиалу.

– В чем дело?

– Господин Си, прибыл молодой господин Си!

– Что? Насколько молодой господин Си? Ючжэнь здесь? Да открой ты уже дверь!

– Как прикажете, господин!

Едва дверь распахнулась, в комнату, практически отпихнув слугу, ворвался молодой человек в светло-зеленом ханьфу и черной шапке-мао[8]. Он раскраснелся и тяжело дышал.

– Диди[9]?! – Сяньцзань порывисто поднялся с места. – Что ты здесь делаешь? Твои выходные в этом месяце уже закончились, ты должен быть на службе!

– Эргэ[10]… – Обычно спокойного и доброжелательного Иши ощутимо трясло – с заметным трудом он взял себя в руки и, пройдя к столу, без сил опустился на подушку. – Господин Цао не знает, что я здесь, но не волнуйся, эргэ, он благоволит мне… Я успею вернуться до исхода ши Крысы[11].

– За тобой будто стая цзянши[12] гналась, диди. – Сяньцзань налил еще пиалу и пододвинул брату. – Вот, успокойся и расскажи все как есть.

– Эргэ… – Даже не притронувшись к отвару, Иши поднял на брата совершенно больные глаза. – Дагэ[13]… Он мертв.

– Что? – Все звуки словно отодвинулись, стали далекими-далекими. Сяньцзань ощутил, как горло будто сдавило железной рукой. – Что ты сказал?

– Дагэ мертв, – повторил Иши и разрыдался как ребенок.

Аромат трав теперь отчетливо отдавал горечью и пеплом.

Безотчетно поглаживая по голове уткнувшегося ему в колени Иши – тот уже не рыдал, а только всхлипывал, – Сяньцзань пытался отыскать у себя хоть одну внятную мысль – и не мог. Все заслоняло ощущение того, что его диди сейчас плохо – его А-Ши[14], которому он собственноручно расчесал и заколол волосы в день совершеннолетия, которого отпаивал укрепляющими и успокаивающими отварами накануне сдачи очередного экзамена на государственную службу, которого утешал после смерти родителей… И вот брату снова нужна его помощь – в отличие от другого, которому, кажется, уже ничего никогда не понадобится. А ему самому… О себе Сяньцзань подумает потом – как делал всегда. Ничего не изменилось.

Мелькнула глухая короткая мысль: возможно, только эта вынужденная привычка заботиться о ком-то наперед себя и спасала его все эти годы от тоски, боли, злости, просто не оставляя для них времени и сил.

Наконец Иши успокоился, отстранился неловко и смущенно, сел прямо, приглаживая растрепавшиеся волосы и поправляя шапку.

– Как ты так быстро добрался сюда из столицы? – спросил Сяньцзань, давая брату время прийти в себя.

– Хань Шэнли помог, донес на мече, – отозвался Иши. – Он хороший человек, талантливый заклинатель. Обещал меня дождаться и отвезти назад. Эргэ, я распорядился накормить и напоить его, это ничего?

– Пустое, это и твой дом тоже. Всегда был и будет. – Сяньцзань помолчал немного, потом тихо попросил: – Расскажи, что случилось.

Иши вздрогнул, быстро провел ладонью по глазам, глубоко вздохнул и заговорил – собранно, четко, будто докладывал начальству:

– Тело нашла городская стража сегодня утром в Саду Отдохновения, недалеко от городской черты. Мужчина в простой темной одежде, иных примет заклинателя, кроме меча, при нем не обнаружено. Множественные колотые раны, смерть предположительно наступила от потери крови. Тело сразу доставили в ведомство по надзору за заклинателями, где я служу. Господин Цао вызвал меня и еще нескольких служащих, включая Хань Шэнли – на этой неделе как раз его очередь дежурить. Младший дознаватель Юнь предположил, что это внутренние разборки кланов. Хань Шэнли возмутился и сказал, что впервые видит этого человека… – Иши запнулся и умоляюще взглянул на старшего брата. – Эргэ, я не понимаю… Хань Шэнли ведь из клана Хань Ин, как он мог сказать такое, ведь дагэ был с ними все это время? Но господин Цао, а он знает многих заклинателей из разных кланов, сказал то же самое! А я… я не рискнул признаться, что это мой брат, ты же понимаешь! Как я мог?!

– Успокойся, А-Ши. Я все понимаю. И давно подозревал к тому же, что с дагэ все не так просто, как кажется… Да, сразу бы он не добился высокого положения в клане, но, милостивый Шуйлун, за столько лет что-то должно было поменяться! Клан Хань Ин не бедствует, заботится и о внешних своих адептах, а дагэ даже ни разу дома в клановых цветах не появился. И сколько бы я ни расспрашивал, он все время отмалчивался и переводил разговор… Наверное, не смог добиться места в клане, вынужден был стать бродячим заклинателем. Боги, какой упрямец! – Сяньцзань стукнул кулаком по столу. – Ну почему, почему ты опять никого не послушал, дагэ?! Я знал, я чувствовал: что-то не так! Но ты же все хотел делать сам, никому не позволял себе помочь!.. Да и что бы я мог?.. – добавил он совсем тихо и продолжил уже громко и деловито: – Что дальше, диди? Что будет с телом? Вы нашли убийцу?

– Мы расследуем это дело, эргэ. Завтра господин Цао отправляет меня и Хань Шэнли во Дворец Дракона, резиденцию главы клана Хань Ин. Попробуем выяснить что-то там. Не знаю, когда смогу вырваться в следующий раз, но обязательно сообщу, как что-то узнаю. – Голос Иши дрогнул: – Эргэ, как же так? Почему в нашу семью снова пришла смерть? Неужели мы чем-то прогневали прекрасную Луань-няо и ее божественных родителей?

– Теперь сложно сказать, диди; как говорится, огонь в бумагу не завернешь. Кто мог удержать дагэ, если этого не удалось сделать никому из нашей семьи? Не будем об этом. Главное – выяснить, кто виновен в его смерти. Буду ждать от тебя вестей. Только береги себя. – Сяньцзань хотел добавить, что покойному уже не поможешь, а терять еще одного брата он не хотел бы, но так и не смог себя заставить. Губы онемели, язык стал неповоротливым и тяжелым.

– Что мне будет, эргэ? – бледно улыбнулся Иши. – Сегодня мы уже рассчитались со смертью за несчастливое число[15]. Прости, мне пора.

– Пойдем, я провожу тебя. – Торговец все же не выдержал и обнял брата на пороге. – Да пребудет с тобой благословение всех богов.

– Спасибо, эргэ. Хань Шэнли ждет во дворе, я объяснил ему свою спешку тем, что доверенный слуга прислал мне письмо о твоей внезапной тяжелой болезни. Скажи ему, пожалуйста, что ничего серьезного не произошло и слуга просто преувеличил.

– Не беспокойся, диди. Сделаю так, как попросишь.

Хань Шэнли оказался крепко сбитым молодым человеком в клановом лазурном ханьфу. Завидев братьев, он вскочил, торопливо что-то дожевывая, и поклонился, уважительно сложив руки в качестве приветствия[16].

– Господин Си, прошу простить за вторжение! Меня зовут Хань Шэнли. Рад видеть вас в добром здравии! Иши сказал, что с вами приключилась внезапная болезнь… – Он сделал паузу, и Сяньцзань, безошибочно угадав его сомнения, вежливо отмахнулся:

– Добрая встреча, господин Хань. Это вы меня простите, всего лишь съел несвежую лепешку, а старый слуга уже решил, что я на пути к предкам. Еще и Иши взволновал попусту. Тем не менее благодаря вам я смог увидеться с братом; да благословит вас Лазурный Дракон – с тех пор как саньди[17] поступил на службу, наши встречи стали редки.

Хань Шэнли расцвел:

– О, вы немало знаете о нашем клане, это честь для меня! Не стоит извиняться, мне полезно тренировать навыки. Премного счастлив нашему знакомству, но мы вынуждены поспешить – уже стемнело, а путь в столицу неблизкий. Си Иши, я с удовольствием дал бы тебе подольше насладиться встречей с господином Си, но…

– Я иду. – Молодой чиновник повернулся к брату: – Жди от меня новостей, эргэ. Да хранят тебя Небеса!

Силуэты двоих на мече уже скрылись в сумраке ночи, а Сяньцзань все стоял, глядя им вслед. Лишь через пару кэ[18] он медленно вернулся в чайную комнату.

«Видно, зря я просил Лазурного Дракона, покровителя Хань Ин, защитить тебя, – подумал он, прижимаясь лбом к закрытой двери и чувствуя, как по щекам текут так долго сдерживаемые слезы. – Он, поди, и не знал о тебе, дагэ, а может, просто глух к молитвам. Видно, и впрямь в свое время заклинатели тяжко оскорбили Небесных братьев, своих покровителей, раз те оставили их на произвол судьбы. А у меня снова нет права на слезы при всех – только наедине с собой я могу не сдерживаться… Дагэ, как же быстро оказалось выпито твое вино![19] Ты на самом деле ведь оставил меня много лет назад, не сегодня, почему же тогда так больно?..»

Сяньцзань не считал, сколько времени он так простоял; лишь когда в груди перестало жечь, отправился к себе – все слуги уже спали, никто не должен был видеть хозяина таким. Забывшись тревожным сном до рассвета, Сяньцзань в начале ши Дракона[20] позвал к себе управляющего лавкой.

– Ма Фань, я уеду на три дня. Все должно идти как обычно. На сегодня была назначена встреча с госпожой Лю; скажи ей, что мы готовы поручить ей и ее девушкам вышивку серебряной нитью для госпожи Ло Айминь, сестры градоначальника. Я видел работы ее мастерской, все будет достойно. Также не забудь отправить посыльного к дядюшке Ши, к сегодняшнему дню уже должны быть окрашены в цвет магнолии семь отрезов хлопковой ткани. Это заказ для клана Хань Ин, без меня не отсылать, я вернусь и сам займусь этим.

– Будет исполнено, господин! – почтительно поклонился управляющий. Другой бы на его месте не удержался и принялся расспрашивать, куда и зачем собрался хозяин, но Сяньцзань, сам не слишком разговорчивый, и помощников подбирал себе под стать. При необходимости лавку можно было спокойно оставить на Ма Фаня хоть на пару месяцев.

Отпустив помощника и дав всем слугам выходной на три дня, Сяньцзань оделся как можно проще, захватил соломенную шляпу и, тщательно заперев дом, отправился к западным воротам. За ними лежала дорога, ведущая к Тяньбаожэнь, монастырю Небесных покровителей, где уже несколько лет обучался целительству Ючжэнь, самый младший брат Си. Торговец хотел сам рассказать ему о смерти Шоуцзю да и – что греха таить – надеялся, что при встрече, глядя в чистые глаза брата, радуясь его светлому лицу, сможет хоть немного примириться с обрушившимся горем.

Священные рощи Тяньбаожэнь, по слухам, способны исцелить любую скорбь.

* * *

«В дни владычества Небесных покровителей были поделены все произрастающие на земле Жэньсяньго травы на шесть видов. С древности людям лучше всего известны пять из них: цзюнь, что способны вылечить любую болезнь, если целитель опытный и своевременно различит ее; чэнь – растения среднего сорта, применяемые при выздоровлении и для предупреждения болезней; цзоши – растения низшего сорта, требуемые лишь в небольших количествах как составные части сложных лекарств; ибаньцао – сорные травы, годные лишь в пищу скоту и диким животным; сянци – ароматные травы, успокаивающие душу и пробуждающие чувство прекрасного в сердце. Но наиболее примечателен и чудесен шестой вид – линцао, духовные травы, поглотившие энергию ци из природного мира и преобразовавшие ее в целебный эликсир. Способы распознать такие травы и применить их известны лишь заклинателям-сянь, которые взращивают Золотое ядро с помощью как внутреннего, так и внешнего совершенствования…»[21]

Ючжэнь со вздохом отложил свиток и потер уставшие глаза. Опять он засиделся до ши Змеи[22]… Скоро начнутся занятия с мастером-травником, опаздывать нельзя, а он мало того что схватился за трактат сразу, как проснулся, так еще и завтрак пропустил! Но как оторваться от чтения? Ведь каждый раз он надеялся, что именно в этом свитке найдет что-то об исцелении любой болезни.

Десять лет назад, когда вслед за отцом умерла и мать, маленький Ючжэнь укрепился в мысли, что должен стать даосом, монахом, способным исцелять молитвами богам и искусным врачеванием; он видел это единственным путем к счастью своей семьи – единственным залогом того, что никто больше не умрет. Сейчас, уже достигнув возраста совершеннолетия, он считался одним из лучших учеников монастыря Тяньбаожэнь, знал наизусть «Дао Дэ Цзин»[23] и еще несколько священных книг и даже получил недавно первый ранг, собственную заколку-гуань в виде пера божественного Феникса и официальное дозволение носить небесно-голубую накидку с красным кантом. Братья и наставники могли по праву гордиться Ючжэнем, однако сам юный монах не был столь доволен собой – он так и не сумел найти лекарство, способное исцелить любую болезнь.

Боги отвечали на молитвы только избранным, вроде святых отшельников, лишь раз в году выходящих из медитации и возвращающихся в монастырь поделиться мудростью с остальными, а о наиболее сильных из возможных трав, тех самых линцао, не было известно почти ничего. Заклинатели и в мирные древние дни не склонны были делиться своими знаниями с простыми людьми, а после Сошествия гор и вовсе замкнулись, не позволяя себе лишнего.

Если бы Ючжэнь только мог научиться распознавать и применять травы как они, соединять молитвы и искусство траволечения с умением изготовлять целебные эликсиры!..

Само собой, Ючжэнь не собирался сидеть у пня и ждать кролика[24], но порой сердце заходилось от осознания невозможности просто взять и совершить хоть какое-нибудь завалящее чудо и хотя бы раз одержать победу над несчастьем.

Впрочем, не беда. Ючжэнь решительно тряхнул головой, отгоняя печальные мысли. Впереди, несмотря ни на что, был чудесный весенний день, а на кухне наверняка ждала пара лепешек – пусть он и пропустил завтрак, брат Вэньхоу, хранитель трапезы, всегда привечал усердного и приветливого юношу. Ючжэнь не умел долго отчаиваться – счастливый дар Небес для того, на чью долю с рождения выпало немало испытаний.

Уже покинув кухню, по дороге к учебным комнатам молодой даос заметил необычайное, даже тревожное оживление у храма. Монахи высоких рангов, мастера боевых искусств, наставники, среди которых Ючжэнь с удивлением увидел и мастера-травника, собрались небольшими группами, что-то обсуждая вполголоса и косясь на высокие храмовые двери. Не в силах сдержать любопытство, Ючжэнь приблизился и, почтительно поклонившись, спросил:

– Уважаемый лаоши[25], могу я узнать, что случилось? И состоятся ли сегодня занятия?

– А, дицзы[26] Ючжэнь. – Мастер-травник суетливо подтянул пояс одеяния. – Пока неясно, настоятель велел всем, кроме учеников, собраться в храме. Боюсь, урок придется отложить. Ох, только бы не война…

– Понимаю, лаоши, не волнуйтесь, подожду, сколько нужно. – Ючжэнь снова поклонился и отступил за куст белой акации. Укрывшись среди цветочных гроздьев, он твердо решил дождаться новостей.

Примерно через кэ на пороге храма показался настоятель и пригласил всех внутрь. Когда ступени окончательно опустели, Ючжэнь осторожно приоткрыл дверь и проскользнул в уголок. Мысль о том, что он совершает нечто недозволенное, мелькнула и исчезла. «В Небесном ковре случайных нитей не бывает[27], если это что-то серьезное, об этом так или иначе узнают все в монастыре», – утешил он свою совесть.

Поразительно, но в центре зала, напротив замерших монахов и наставников, рядом с настоятелем, стоял один из святых отшельников, старец Ло Цзайшэн. В начале весны Ючжэнь уже видел его на празднестве в честь божественных супругов; Ло Цзайшэн посещал его каждый год, остальное время уединенно обитая в глубине священных рощ и беседуя с богами. Должно было произойти что-то воистину неслыханное, чтобы он покинул свое пристанище второй раз за столь короткий срок.

– Почтенный Ло Цзайшэн, – говорил меж тем настоятель, – прошу, поделитесь и с братьями тем, что поведали мне.

– Я не хочу никого пугать и тем более сеять сомнения, – отозвался старец, поглаживая бороду. – Как вы знаете, божественная Луань-няо, дочь Водного Дракона и Огненного Феникса, одарила меня своей милостью еще в юные годы. Я удостоен чести слышать ее несравненное пение, исцеляющее любую душевную тревогу; те мелодии, которые я сумел записать за свою жизнь, без преувеличения стали нефритовыми бусинами в ожерелье нашего собрания духовной музыки. Однако вот уже три месяца как благодать Луань-няо оставила меня. Не скрою, сначала я решил, что причина во мне – дочь божественных супругов и без того была слишком добра к этому ничтожному монаху, – но на днях меня посетил другой наш брат в уединении и поведал о том, что ему во снах более не является и сам Владыка вод Шуйлун. Брат просил передать вам его слова, не чувствуя в себе духовных сил оставить ради этого священные рощи.

Прежде перешептывавшиеся монахи потрясенно замолчали, а потом вдруг загомонили все разом, да так громко, что настоятель вынужден был подхватить жезл и ударить в маленький бронзовый гонг.

– Прошу тишины, братья! Да, вести тревожные, но впадать в панику нам не к лицу. Со времен Сошествия гор, когда покровители заклинательских кланов покинули своих подопечных, затворившись в Небесных садах, лишь монастыри оставались оплотом присутствия божеств на земле. Смею надеяться, все наши собратья в Жэньго достойно несли эту ношу прошедшие годы и ничем не оскорбили Баожэнь. Однако теперь это повод задуматься, не готовит ли будущее нам новых испытаний. Возможно, мирные времена, какими мы их знали, подошли к концу. Выслушайте мое предложение: необходимо отправить посланцев во все крупные монастыри и выяснить, не случилось ли и у них чего-то подобного; также стоит посетить двор императора – не готовится ли Его Величество Гэньцянь к войне, не угрожает ли кто границам. Обсудите все между собой, но пока тайно, завтра жду вас здесь к началу ши Собаки[28]. Да пребудет с вами благодать трех путей![29]

Все еще переговариваясь, но уже шепотом, монахи потянулись к выходу. Настоятель с отшельником ушли вглубь храма. Укрывшись за колонной, Ючжэнь пропустил всех вперед, тихо вышел следом и поспешил в учебную комнату. Голова гудела от услышанного, и юноша изо всех сил пытался избежать паники по совету настоятеля, цитируя на память раздел об усмирении духа. Это не очень помогало.

Мастер-травник вскоре пришел, но, едва они с Ючжэнем уселись за свитки, явился мальчик-прислужник.

– Лаоши, прошу прощения, к брату Ючжэню пришли.

– Кто? – порывисто поднялся молодой даос, совсем забыв о правилах, но – странное дело! – наставник даже не одернул его.

– Ваш старший брат, даочжан, господин Си Сяньцзань.

Сяньцзань здесь? Вот так, без предупреждения? Раньше брат всегда сообщал о своем визите заранее, как и Иши… Но так, нежданно… Что-то случилось!

– Лаоши… – умоляюще начал Ючжэнь. Если тот сказал бы, что сначала необходимо закончить урок и только потом идти к брату, юноша не посмел бы возразить, но внутри все сжималось от тревоги.

– Иди, дицзы Ючжэнь, – махнул рукой мастер. – Надеюсь, с твоей семьей все хорошо.

– Благодарю, лаоши!

За мальчиком Ючжэнь почти бежал, но перед гостевым павильоном замедлил шаг, оправил накидку, даже волосы пригладил: перед старшим не хотелось предстать неряхой; к тому же если и правда что-то случилось, не стоит давать брату еще больше поводов для волнений – ведь, если он поймет, что младший торопился, точно станет беспокоиться.

Сяньцзань неподвижно стоял у перил, глядя в глубину рощи. Ючжэнь сразу отметил и соломенную шляпу рядом на скамье, и неприметный ханьфу цвета весенней земли – необычно для старшего, который всегда одевался тщательно, подбирая ткани к погоде и времени года и не забывая о паре украшений. А здесь хоть растрепанным не выглядел, но и волосы скрутил небрежно и заколол лишь простой медной шпилькой. Да и цвет одежд…

– Эргэ, – тихо позвал Ючжэнь.

Сяньцзань вздрогнул, обернулся – и Ючжэнь едва не подавился воздухом. У старшего было спокойное, ничего не выражающее лицо – как и всегда, пожалуй, – но раньше в нем была жизнь. Во всем: в глазах, в строгих губах, в изломе бровей. Теперь ее словно не стало, и сердце Ючжэня сжалось от безотчетного страха.

– Здравствуй, А-Чжэнь, – проговорил Сяньцзань, делая шаг навстречу, и взял брата за плечи. Он долго смотрел на него; вблизи глаза старшего, обычно ласковые и теплые, напоминали необработанный обсидиан – тот самый, что до сих пор находят в местах, пострадавших от Сошествия гор. Мудрые говорили, что им плачет сама земля, когда-то раненная огнем из глубин и обожженная магией заклинателей.

Боги, да о чем он сейчас думает?

– Как поживаешь, А-Чжэнь? – Сяньцзань опустил руки и отступил, но наваждение не рассеялось.

– Хорошо, эргэ, спасибо. Пройдемся? Возле Пруда Созерцания недавно зацвела магнолия, ты, наверное, не видел еще такого – дерево похоже на облако, в городе таких нет…

– Пойдем куда скажешь.

Они медленно шли по мощеной дорожке; Сяньцзань задавал ожидаемые вопросы об учебе, прочитанных книгах, жизни в монастыре, но мыслями был не здесь – настолько явно, что становилось не грустно, а жутко. У пруда Ючжэнь пригласил брата присесть на резную скамейку под цветущей магнолией; солнечные лучи, проникавшие сквозь крону, бросали на лицо Сяньцзаня нежные цветочные тени, и оно будто смягчилось, казалось уже не таким пугающе неподвижным.

– А-Чжэнь, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Слушаю, эргэ.

– Наш брат Шоуцзю… умер.

– Умер? – глупо повторил Ючжэнь.

Он плохо помнил самого старшего из братьев Си: разница в пятнадцать лет – не шутка, и из дома тот ушел, не дожидаясь совершеннолетия, когда самому Ючжэню едва исполнилось пять; семью потом навещал раз в полгода, не чаще. Когда Ючжэня отдали на обучение в монастырь, встречи стали еще реже, пусть Шоуцзю и бывал в Тяньбаожэнь.

Молодой даос чувствовал сходство с Шоуцзю – пожалуй, большее, чем с остальными братьями, ведь тот тоже выбрал путь постижения мира; кто бы что ни говорил, а между заклинателями и даосами различий было не так уж много. Шоуцзю к тому же, пусть и не отличался разговорчивостью, всегда выказывал готовность выслушать, с уважением относился к мнению Ючжэня и был хорошим собеседником, когда дело касалось спорных мест в философских трактатах.

И вот теперь он мертв? В это верилось с трудом, но… Ючжэнь с болезненным, стыдливым изумлением понимал, что не чувствует в своем сердце скорби – той скорби, что сжимала его всякий раз, когда монах вспоминал о смерти матери или задумывался о гибели Сяньцзаня либо Иши. Он лихорадочно пытался найти причину: они не были близки? Виделись слишком редко? В нем все же укоренилась мысль о неизбежности, естественности смерти всякого живого существа?

И да, и нет. Горькая правда заключалась в том, что Шоуцзю был для него… чужим. Не тем, ради кого Ючжэнь посвятил себя служению богам и изучению трав. Не той необходимой частью семьи.

Да, Шоуцзю был чужим; для него, но не для Сяньцзаня.

И этому своему брату Ючжэнь обязан был помочь – не только из-за вгрызшегося вдруг в душу чувства вины.

– Сожалею, эргэ, – тихо проговорил он, взяв холодную ладонь брата в свои, и беззвучно прошептал молитву Небесным покровителям. – Все в руках высших сил. Пусть душа Шоуцзю недолго пробудет в круге перерождений и быстрее вернется в мир.

– Наш брат умер, – повторил Сяньцзань, и что-то дрогнуло в его лице, судорожно дернулись ледяные пальцы. – Ты не понимаешь, А-Чжэнь… Его убили.

Даосское спокойствие Ючжэня, и так подточенное внезапно накатившей виной, все-таки не выдержало. Эмоции нахлынули мгновенно – одной огромной волной, разбивающей волю в щепки.

– Как убили?! – Монах схватил брата уже за обе руки. – Кто? Почему? За что?

– Если бы я только знал, – горько усмехнулся Сяньцзань. – А-Ши сообщил мне вчера. Все сложно, А-Чжэнь. Тело нашли в саду столицы с множеством колотых ран… Видно, дагэ скрывал от нас многое – хотя бы то, что никогда не состоял в клане Хань Ин, как мы считали.

– То есть он обманывал тебя? Нас? – Ючжэнь все никак не мог осознать услышанное. В ушах начинало противно звенеть.

– Хотелось бы мне верить, что это не так. Прости, что ворвался к тебе с такими вестями, но А-Ши сейчас в столице, пытается выяснить хоть что-то, а мне, – он замялся, – слишком тяжело было оставаться одному.

– Эргэ… – На памяти Ючжэня Сяньцзань впервые так откровенно говорил о своих чувствах. Монах боялся даже предположить, насколько сильно тот тревожился, если не в силах был удержать маску ответственного и всезнающего старшего брата. «Действительно, как сильно он переживает! Что ты почувствовал бы сам, узнай о смерти эргэ или саньгэ[30]?» – тут же выговорил себе Ючжэнь, едва удержавшись от того, чтобы закусить губу.

– Надеюсь, мне позволят побыть здесь до завтра, – тихо закончил Сяньцзань. – Здесь даже дышится легче.

– В Тяньбаожэнь всегда рады гостям, – твердо ответил Ючжэнь, окончательно справившись с волнением. – Я прослежу, чтобы тебя разместили со всеми удобствами. И еще, эргэ… ты позволишь вернуться с тобой домой?

– Домой? – Сяньцзань недоуменно моргнул и внезапно впился взглядом в лицо брата – обсидиановые глаза заблестели, словно омытые дождем камни. – Со мной? Зачем? Ты же…

– Следовать Пути можно везде, – сказал Ючжэнь уже мягче. – А я так давно не был дома. Прости за откровенность, эргэ, но мне кажется, там я буду нужнее, чем здесь.

Сяньцзань глубоко вздохнул, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз, и вдруг обнял монаха, прижав его к себе так крепко, будто тот в любое время мог раствориться в полуденных тенях:

– Спасибо, А-Чжэнь…

И Ючжэнь уже точно знал, что скажет мастеру-травнику и самому настоятелю, чтобы те отпустили его с братом. В конце концов, облегчить боль потери близкому человеку – задача ничуть не менее достойная, чем избегание мирских соблазнов в стенах монастыря. А странности с богами, о которых он услышал сегодня, подождут. Он нужен своей семье.

* * *

Иши никогда не считал себя общительным. Да, он не был ни таким скрытным, как Шоуцзю, ни таким напоказ уверенным в себе, как Сяньцзань, ни таким доброжелательно-отстраненным, как Ючжэнь, – но искренне считал, что кому попало свои чувства и пристрастия открывать не стоит. Это не подобает благовоспитанному мужу. Быть со всеми ровным и вежливым, не терять лица и стойко встречать все, что посылают Небеса, – так его учила мать. «Беден – так не обманывай, богат – так не зазнавайся», – говорила Мэн Минчжу; ей, дочери знатного, но обедневшего рода об умении держать лицо было известно не понаслышке. Иши вырос скорее ее сыном, чем отца – и, наверное, потому его и любили больше в семье матери за эту сдержанность и прилежание в науках. Старший господин Мэн очень помог в продвижении по службе: пригодились былые связи при дворе.

Иши никогда не считал себя общительным – и, возможно, именно поэтому поладил с Хань Шэнли. Молодой заклинатель любил поесть и поболтать – последнее, пожалуй, больше всего, – а Иши хорошо умел слушать. Его не раздражала болтовня Хань Шэнли – она казалась вовсе не надоедливой, как другим служащим их ведомства, а даже уютной; Хань Шэнли же был рад молчаливому собеседнику, способному, однако, четко дать понять, когда следует остановиться. Они быстро сработались – потому господин Цао и отправил их двоих во Дворец Дракона. Полет на мече туда занимал чуть более ши; вчера Иши и Хань Шэнли успели вернуться до исхода ши Крысы, но измученный душевной болью и дорогой молодой чиновник дурно провел ночь, и сейчас ему, поднявшемуся с рассветом, приходилось прилагать все усилия, чтобы ровно держаться на мече и не слишком сильно наваливаться на стоящего впереди напарника. В иное время ведомство выделило бы повозку для служебной поездки, но тогда дорога заняла бы несколько дней, а господин Цао считал, что дело не терпит отлагательства. Иши был с ним согласен – пусть и по иной причине.

– Си Иши! Си Иши, ты слушаешь?

– Да? – очнулся от полусна-полузадумчивости молодой чиновник. – Прости, ты что-то сказал?

– Говорю, ты очень хороший брат! – почти прокричал Хань Шэнли, повернув голову. – Так заботишься о родных! Едва получил письмо о болезни господина Си и сразу сорвался домой – нет-нет, я не упрекаю, мне в радость помочь. Даже завидую.

«Ты и не представляешь, до какой степени я забочусь о родных», – мрачно подумал Иши, стискивая меч-цзянь Шоуцзю – вещественное доказательство. Последнее, что осталось от брата. Прямой меч с простой кожаной рукоятью и потрепанной кистью. Прямой меч – а путь старшего брата, как видно, прямым не был.

И кто виноват – еще только предстоит выяснить. Если бы не потребность хранить тайну от всех, Иши бы сейчас с полным правом распустил волосы[31] и был рядом с Сяньцзанем в его горе, но ему пришлось вместо этого сосредоточить сердце и направить волю[32]. Что ж, Небеса посылают испытания под стать человеку – в этом Иши убеждался всю сознательную жизнь.

Кажется, он все же задремал, уцепившись за пояс Хань Шэнли, и едва не свалился с меча от пронзительного вопля приятеля:

– Мы на месте! Си Иши, смотри, где ты еще увидишь такое!

Осторожно выглянув из-за плеча своего возницы, молодой чиновник увидел внизу и впереди Дворец Дракона – резиденцию клана Хань Ин. В зеленой долине возле реки вилась целая цепь дворцов и зданий разной высоты, складывавшихся в изображение дракона. Река и галереи по обоим ее берегам служили ему туловищем с длинным хвостом, вытянутые одно- и двухэтажные дома (очевидно, склады или жилые павильоны) – лапами, а головой – несколько соединенных между собой зданий с загнутыми крышами. Крыши отливали зеленым, будто и правда покрытые драконьей чешуей. Между домами вдоль реки розовели цветущие магнолии и темнели хвойные деревья.

Постепенно снижаясь, Хань Шэнли в нескольких чжанах[33] от земли заложил лихой вираж и подвел меч прямо к главным воротам, резко выделявшимся ярким пурпуром на фоне бледно-зеленых с голубыми вкраплениями стен. «Точно пасть дракона, готовая нас проглотить. Строители постарались на славу», – невольно подумал Иши, осторожно спускаясь с меча. О заклинателях он слышал много – в основном от матери, впоследствии кое-что рассказывал и Шоуцзю (горько теперь думать о том, сколько же правды в действительности было в его словах); сам Иши познакомился с совершенствующимися уже на службе в ведомстве, а вот бывать в клане ему еще не доводилось. Да, миссия у них сегодня важная (а для него это еще и долг перед семьей), но, если уж эта свеча зажглась, Иши обязательно воспользуется случаем[34] и рассмотрит все как следует.

От ворот к ним уже спешили двое заклинателей в лазурных ханьфу.

– Приветствую братьев! – звонко выкрикнул Хань Шэнли, складывая руки в приветствии. Иши повторил его жест. – Этот адепт[35] сопровождает служащего из столичного ведомства по надзору за заклинателями. Его глава господин Цао Сюань должен был предупредить о нас вчера.

От Иши не укрылось, как похолодели взгляды адептов, едва Хань Шэнли произнес «ведомства по надзору за заклинателями». Поклоны и приветствия, однако, были безупречно вежливы. Один тут же убежал, а другой повел гостей к воротам. За блестящими створками цвета киновари обнаружились еще одни – куда массивнее и толще, все покрытые искусной резьбой, изображавшей, судя по всему, сцены из истории клана. Наверное, не одно поколение заклинателей добавляло свои узоры на эту летописную парчу[36], бережно храня память о прошлом.

За воротами открылся просторный двор, вымощенный восьмиугольными мраморными плитами и окруженный павильонами; в дальнем конце высилось здание, опоясанное галереями на высоте каждого этажа. На коньках сидели деревянные драконы.

– Ждите здесь, – велел адепт и вернулся к воротам.

Вскоре появился представительный мужчина средних лет в таком же лазурном ханьфу, как у Хань Шэнли и стражей ворот, но с вышитым цветком магнолии.

– Я Хань Шуан, ответственный за прием новых адептов, – представился он не слишком дружелюбно, но и без открытой враждебности. – Мне передали послание господина Цао Сюаня, прошу за мной.

Он привел гостей в один из павильонов, жестом пригласил сесть и выжидательно уставился на Иши. Молодой чиновник был готов к такому. Глубоко вздохнув и постаравшись очистить разум от лишних эмоций, он коротко и сухо обрисовал положение дел. Хань Шуан внимательно осмотрел меч и проговорил:

– Работа не нашего клана. И кисть из конопляных нитей, а у нас делают из хлопковых с примесью шелка. Как, говорите, выглядит тот заклинатель?

– Не старше сорока, темная одежда без знаков отличий, медная заколка, – ответил Хань Шэнли.

– Надо посмотреть точнее, – свел брови Хань Шуан. – Иди-ка сюда, – махнул он Хань Шэнли.

Иши сразу догадался, что заклинатель собирается применить технику «чужих глаз», которая позволяла на короткое время заглянуть в сознание другого человека и увидеть то, что видел он сам. Господин Цао предупреждал его об этом, и Иши был готов – и даже почти не беспокоился о том, что будет пристрастен из-за Шоуцзю; в конце концов, отделять службу от личного его научили прежде всего. Но сейчас он все же порадовался, что выбрали Хань Шэнли, ведь, как ни очищай разум, он живой человек и сердце у него живое.

Отняв руки от головы Хань Шэнли, Хань Шуан нахмурился еще сильнее.

– Никогда раньше не видел этого человека. – И Иши с трудом подавил горестный стон. Если до этого он позволял себе надеяться, что произошла какая-то ошибка и Шоуцзю все же состоял в клане Хань Ин, как говорил домашним, то теперь надежда осыпалась мертвым холодным пеплом. Не может человек, ответственный за прием новых адептов, не знать их в лицо, ведь не так уж часто появляются люди с потенциалом совершенствующегося, готовые посвятить жизнь укрощению стихий и познанию мира.

– Может быть, кто-то пропадал у вас в последнее время? – сделал он последнюю попытку что-то прояснить.

– Нет, – покачал головой Хань Шуан. – Наш клан заботится о своих адептах; если кто из них и захочет вернуться к обычной жизни, ни к чему уходить тайно. Глава Хань Ин господин Хань Даичжи, да пошлют ему боги всех милостей, строг, но справедлив, беды всего клана как свои принимает.

– Что ж, – поклонился Иши, – благодарю, что уделили нам время, шифу[37]. Позвольте в будущем снова к вам обратиться, если возникнет необходимость.

Голос его не дрожал, и он испытал слабое чувство гордости.

– Клан Хань Ин всегда готов оказать все возможное содействие господину Цао Сюаню и его ведомству. Буду рад и впредь иметь дело с вами, господин Си. Я передам главе содержание нашей беседы – думаю, он согласится, – на этих словах голос Хань Шуана неуловимо смягчился.

Погруженный в невеселые мысли, как в темный омут, Иши шел, куда вели, и очнулся уже во внутреннем дворе – Хань Шэнли тряс его за плечо.

– Си Иши, Си Иши, да послушай! Меня вызывает глава клана, тебе придется подождать вон там, в гостевом павильоне.

– Да-да, конечно, иди, – неловко улыбнулся Иши. – Подожду сколько нужно, о чем речь.

Из павильона открывался прекрасный вид на реку, вьющуюся яркой лентой между зеленых берегов. Деревянные галереи над водой бросали на ее поверхность резные сказочные тени – будто рассказывали истории о былых временах. Мальчик в ученическом ханьфу принес чайный прибор и чайник с кипятком, быстро и ловко заварил гостю душистого чая с цветками османтуса. Иши, любуясь видом, вспомнил один давний случай, которому невольно стал свидетелем.

Шоуцзю тогда навестил братьев впервые после смерти матери; до этого он приезжал как раз накануне ее смерти – Иши до сих пор помнил те бесконечные сутки, полутемную комнату, пропахшую лекарственными травами и болезнью, себя пятнадцатилетнего, забившегося в угол вместе с малышом Ючжэнем – тот цеплялся тогда за него, как детеныш обезьяны, не отодрать, и даже не плакал, только крупно вздрагивал. Помнил бледную руку матери в руке сидевшего на ее постели Сяньцзаня, ее задыхавшийся кашель – будто на груди у нее сидел злой дух, вытягивавший жизнь; помнил высокую фигуру Шоуцзю у двери – темную, неподвижную, как страж преисподней в ожидании грешника. Когда мать перестала дышать, Сяньцзань повалился лицом на постель и заплакал, Ючжэнь заскулил тоненько потерявшимся щенком, а Шоуцзю, присев возле Сяньцзаня, долго гладил брата по спине. Старший остался с ними до самых похорон, а потом снова ушел и вернулся лишь спустя полгода с подарками: несколькими искусно выделанными шкурами и набором кистей для письма в грубо вырезанном футляре. Денег он почти не привез – в который раз, и в глазах Иши, уже многое понимавшего в семейных делах и торговле, сказочно-могучий образ брата, великого заклинателя, оседлавшего тучи, несколько померк. Значит, дела у него вовсе не так хороши, как кажется домашним? Но он промолчал из любви к Шоуцзю: понимал, что взрослые встречаются с куда большими трудностями, чем мечтающий о государственной службе подросток, а вот Сяньцзань – как уже потом понял выросший Иши – из любви же к Шоуцзю молчать не стал. Из любви, а еще из обиды: горькой, странной, смешанной с ревностью.

Сяньцзань тогда сильно похудел: после болезни, а затем и смерти отца ему и так пришлось несладко, а гибель матери почти добила его. Он стоял у ширмы, тонкий, почти прозрачный, в белых траурных одеждах, а Шоуцзю сидел у чайного стола в своем темном ханьфу (Иши и не помнил его в другом после ухода того из дома) и упрямо молчал, не сводя глаз с брата. А у Сяньцзаня дрожали губы, дрожал голос, и весь он был как тростник на ветру:

«Дагэ, скажи, почему ты ни разу не появился в клановой одежде? Ты ничего не говоришь о своей жизни, ничего не рассказываешь, неужели мы не заслужили хоть немного правды?»

«Я никогда не лгал тебе, диди».

«Ты никогда не говорил прямо, это другое! Теперь, когда отец мертв, когда матушка ушла вслед за ним, неужели ты так и продолжишь ходить дорогами ветра? Ни за что не поверю, что в твоем клане запрещают навещать родных чаще, чем раз в полгода!»

«Я не могу посвящать семью в клановые тайны». – Шоуцзю мрачнел все больше, но глаз все не отводил, и взгляды братьев скрещивались, как клинок и копье, но ни одному не удавалось проткнуть другого[38].

«Ты обещал, – почти прошипел Сяньцзань, – обещал помогать нам, говорил, что никогда не оставишь! И все, что досталось тебе в твоем клане, – это жалкие шкуры? Дагэ, дело не в деньгах, мы как-то выживали без тебя, выживем и дальше, если придется, но неужели ты не понимаешь?!..»

«Это ты не понимаешь! – взорвался Шоуцзю, вырастая над чайным столом, как готовый к прыжку леопард. – Зачем ты пытаешь меня вопросами, на которые я не могу ответить?! Чего ты хочешь, в конце концов?!»

«Я хочу перестать чувствовать себя рыбой под острым ножом, которой не сбежать с разделочной доски! – Теперь и Сяньцзань повысил голос. – Я не просил об этой ответственности, не просил! Но мне стало бы хоть немного легче, если бы я знал, что все было не зря, что ты стал свободным, исполнил свою – нашу общую – мечту! Мне стало бы легче, если бы я знал, что ты все еще любишь свою семью!»

«Ты сомневаешься в моей любви к тебе, диди?» – тихо спросил Шоуцзю, и лицо его исказилось, словно от боли.

Сяньцзань внезапно успокоился. Тщательно расправил рукава одеяния, пригладил волосы.

«Я сомневаюсь в том, способен ли ты еще любить», – отозвался он пустым, бесцветным голосом.

«Цзань-гэгэ[39], почему ты кричишь?» – раздалось от двери. Сонный Ючжэнь переминался с ноги на ногу, испуганно тараща глаза.

«А-Чжэнь? – Сяньцзань стремительно подошел к нему, присел на корточки. – Ты чего не спишь?»

«Услышал, как ты кричишь. Цзань-гэгэ, тебе больно?»

«Нет, малыш, все хорошо. – Сяньцзань подхватил младшего на руки. – Пойдем, уложу тебя».

«А сказку расскажешь?» – деловито спросил мальчик.

«Расскажу. Про художника, который нарисовал такого прекрасного дракона, что тот ожил и улетел на небо[40]».

Иши, невольный свидетель разговора, едва успел отпрянуть за угол, но Сяньцзань по сторонам не смотрел – сразу прошел в комнату Ючжэня. А Шоуцзю опустился на место, спрятав лицо в ладонях, и долго еще сидел так. Тогда Иши не осмелился подойти – как и потом.

* * *

Все кланы заклинателей бережно хранят память о прошлом: когда первые из бессмертных сяней впервые поднялись в небо и оседлали тучи, когда божественные покровители поделили пробужденную землю на уделы, когда наступило время славы каждого из кланов – спроси старейшин о чем угодно, ответят без запинки. Лишь два вопроса оставят без ответа в клане Янь Цзи: как закончилась великая кровопролитная война и как была основана Рассветная Пристань, резиденция клана. О первом говорить слишком больно до сих пор – семьдесят лет, как живет клан без милости покровителя-Дельфина, семьдесят лет заклинатели пытаются удержать минувшую благодать, как отражение лотоса в зеркале или луну в воде[41]; а о втором, напротив, ничего определенного и сказать нельзя. То ли покровитель-Дельфин, ведя за собой избранных им сяней, увидел впервые рассвет над устьем реки Дацзиньхэ и повелел построить здесь дворец, то ли у первого главы клана была невероятной красоты дочь, которая затмевала собой солнце и которую поэт сравнил с красным лотосом в тихой заводи[42], то ли сам Цинчэнь-сяньшэн, Хозяин Рассвета, благословил это место в древние времена – выбирай любое объяснение. Может быть, дворец назвали и в честь самого Дельфина – рассказывали, когда он поднимался с морского дна и выпрыгивал вверх, навстречу небу, жемчужная кожа его блистала, как утренняя заря. Легенды сменяли друг друга, и неизменна была лишь вода, над которой рождался рассвет, – как текущая в русле Великой Золотой реки или проливающаяся дождем с небес, так и набегающая на морской берег прозрачными волнами.

Янь Шуньфэн, наследник клана Янь Цзи и единственный сын нынешней главы – Янь Хайлань, не представлял свою жизнь без воды. Он вырос на стыке реки и моря, у самого устья Дацзиньхэ, и шум воды всегда сопровождал его: стуком дождя по деревянному карнизу, прибоем у скал, водопадами у моста Светлого Пути. Особенно долгими летними ночами, когда часто не до сна и тянет на берег говорить с морем, Шуньфэну казалось, что вода течет в его жилах вместо крови и если воспользоваться духовным чувством, то можно увидеть голубое сияние под кожей. Он даже думал долгое время, что и его Золотое ядро[43] голубого цвета, пока ему не объяснили, что так не бывает. Но, в конце концов, какое это имеет значение?

Вода была наставником Шуньфэна наравне с матерью и старшими членами клана, он учился летать на мече наперегонки с волнами, к воде он приходил тренироваться в игре на янцине[44], и водные духи направляли его пальцы, пока переливчатый, будто стеклянный, звук подчинял себе разлитую вокруг энергию. Это про воду писал великий Лао-цзы: «Хотя в мире нет предмета, который был бы слабее и нежнее воды, но она может разрушить самый твердый предмет. В мире нет вещи, которая победила бы воду, ибо она нежнее и слабее всех вещей. Известно, что слабое существо побеждает сильное, нежное – крепкое, но никто этого не признает»[45]. Впервые прочитав изречение мудреца, маленький Шуньфэн заявил матери и наставникам: «Я буду как вода!» – и сдержал слово. Еще одно изречение Лао-цзы: «Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина» – стало его девизом, и уже совершеннолетнего наследника Янь Цзи за глаза называли «крадущимся тигром, затаившимся драконом»[46]. Шуньфэн лишь безмятежно улыбался: с крадущимися тиграми впору сравнивать исчезнувший в горах клан Цинь Сяньян, а «затаившийся дракон» больше подойдет Хань Дацзюэ, наследнику клана Хань Ин, обладателю невероятных серебряных волос и самых неулыбчивых губ в мире. Впрочем, пусть болтают – своего сердца Шуньфэн все равно не откроет никому. Даже матери – главе клана.

Легкая улыбка мерцала на его губах, когда он медленно вытянул из-за пояса меч и встал в боевую стойку. Дорога Ветров, узкая галерея над морем, была его любимым местом для тренировок. Позади – скала, впереди – море, над головой и под ногами – просоленное морскими ветрами и покрытое пятью слоями лака дерево. Место покоя и единения со стихией…

– Молодой господин Янь, молодой господин Янь!

…но явно не сегодня.

– Я здесь, Ляо Шань, – все с той же улыбкой Шуньфэн аккуратно убрал меч в ножны и повернулся к младшему ученику. Он знал по именам всех адептов клана и немало гордился своей превосходной памятью. Важное умение для будущего главы.

– Прошу простить, что прервал вашу тренировку, но вас зовет глава клана! Приехала молодая госпожа Чу!

– Сейчас буду.

«Чу Чжунай здесь? Впрочем, неудивительно, матушка открыто благоволит ей. Интересно, зачем я понадобился? Надеюсь, речь пойдет не о браке? Чу Чжунай, конечно, стройна и гибка, настоящий бамбук[47], но вряд ли затмит луну и посрамит цветы»[48].

По дороге к любимой чайной комнате матушки Шуньфэн повторял про себя свой девиз: спокойствие при встрече с возможной наследницей клана Чу Юн было необходимо как вода или воздух. Говорили, что У Иньлин, молодой глава клана У Минъюэ, отправлял свата к Чу Чжунай, но та отказала ему. Характер у девушки был далеко не сахар, не то что у ее младшего брата Чу Хэпина, которого прозвали Сунь – Ирис. Пусть некоторые и склонны были трактовать это прозвище как «молодой побег бамбука» или шли еще дальше и намекали на значение «государь», проча мальчишку в будущие главы, Шуньфэн считал, что Ирис – ирис и есть. В ядовитом болоте Чу Юн, где все грызутся за теплое место (и это если не вспоминать мутную историю с Сошествием гор), Чу Хэпин, похоже, единственный умудрился остаться нежным цветком. Судьба у нежных цветов, увы, незавидная: либо пропитаться ядовитыми болотными испарениями и уподобиться другим растениям, либо погибнуть от нехватки свежего воздуха. Чу Чжунай в силу молодости ядом пока не истекала, но язык имела острей болотной осоки.

Усердный ученик, однако, использует для обучения любую возможность. Если рассматривать визит Чу Чжунай как еще один урок, можно извлечь немало полезного.

Янь Шуньфэн оправил ханьфу цвета морской волны, разгладил плотный пояс-дай, повернул серебряной пряжкой по центру (Янь Хайлань строго следила за опрятностью своих подчиненных, и сын не был исключением) и поднялся по ступеням чайной комнаты. Шагнув под воздушный занавес, сложил руки в безупречном приветствии.

– Глава клана желала видеть этого адепта.

Янь Хайлань была великолепна в своем длинном коралловом ханьфу и с забранными в сложную прическу волосами. Шуньфэн посмеялся про себя: матушка, когда хотела, умела здорово пускать пыль в глаза. В обычные дни ничего роскошнее мантии-чаошэна с узкими рукавами поверх рубашки и штанов она не надевала, предпочитая удобство и свободу движений, но к гостям выходила исключительно при параде. Чу Чжунай, напротив, выглядела подчеркнуто скромно в цветах своего клана: темно-красном ханьфу с узкими «рукавами лучника», из-под которого виднелся ярко-зеленый ворот нижнего одеяния. При ближайшем рассмотрении, однако, были заметны и дорогая плотная ткань с блестящей нитью, и серебряная тесьма на вороте.

Насколько помнил Шуньфэн, эта девушка никогда не хвалилась богатствами клана (еще бы, после Сошествия гор южная часть Сяньян с ее железными и серебряными рудниками отошла именно Юн), но и забыть о своем положении не давала. А взгляд… Если бы заклинателям и впрямь передавались способности божественных покровителей в полном объеме, наследница Красной Птицы уже спалила бы наследника Жемчужного Дельфина дотла.

Янь Хайлань чарующе улыбнулась:

– Я всегда рада видеть первого ученика и единственного сына, однако, боюсь, младший ученик Ляо Шань неверно меня понял. Сейчас у меня гостья, прошу обождать в приемной.

Так, значит, сегодня будем играть в любимую матушкину игру: «Послушай, что происходит, и скажи, что думаешь об этом».

Это был их условный знак: «Прошу обождать в приемной» значило, что Шуньфэн устраивался снаружи у открытого окна и внимательно слушал разговоры матушки с гостями, а потом они вместе разбирали услышанное, и Янь Хайлань учила сына определять, кто лжет, кто ищет выгоды, кто играет словами, как морская волна – галькой, но на деле пуст внутри. Еще один церемонный поклон, и Шуньфэн, покинув комнату, занял привычное место.

Звякнула посуда, зажурчала льющаяся из чайника вода.

– Госпожа Янь, а вы не делаете разницы между своим сыном и остальными адептами, – подала голос Чу Чжунай.

– Мой сын – такой же адепт, как и прочие, – отозвалась Янь Хайлань. – Если он не будет знать их жизнь изнутри, как же сможет в будущем управлять кланом и вникать в нужды каждого?

– Великое благо – разумный глава, – вздохнула гостья. – Ах, если бы все разделяли вашу точку зрения.

– Разве почтенный Чу Мидянь не готовит себе смену?

Чу Чжунай усмехнулась:

– Отец и старейшины живут прошлым. А прошлое для них – это безграничная власть, интриги и попытки утопить противника. Я не застала эпоху до Сошествия гор, но, судя по тому, что все воевали со всеми, вряд ли можно говорить о превосходстве прошлого над настоящим. Если только не считать войну привычным делом. Но пока они у власти в клане, мои возможные права под угрозой, как утренняя роса[49].

– А ваш младший брат, Хэпин, что думает об этом?

– Моего младшего брата интересуют лишь каллиграфия, рисование и науки, – фыркнула девушка. – Его мечта – должность хранителя архива или философа, и будь моя воля ее исполнить… Но управление кланом прочат ему, невзирая ни на его желания, ни на мои способности, – потому лишь, что я не родилась мужчиной!

Янь Хайлань мягко – о, Шуньфэн прекрасно знал цену этой мягкости! – заметила:

– Увы, предрассудки искоренить чрезвычайно непросто. Но верно говорят: «Бывает только неправильный путь, но не бывает безвыходного положения». Молодая госпожа Чу, с вашими умом и упорством вы можете добиться многого.

– Надеюсь, что выбрала правильный путь, госпожа Янь. Сейчас мне удалось договориться с Лю Вэньмином, приближенным императора и наставником принца Чэнь Шэньсиня. Лю Вэньмин имеет вес при дворе и обещал мне поддержку в моих притязаниях на пост главы клана.

– Будьте осторожны, милость придворных бывает недолговечна, а их слова подобны дыму от костра. Быть может, выгодный брак быстрее поправил бы ваши дела? Поддержка супруга бывает не менее важна, чем поиск сторонников. Я слышала, к вам сватался молодой глава клана У…

Шуньфэн мысленно рукоплескал матери: так выводить собеседника на откровенность надо уметь!..

– Сватался, – пренебрежительно ответила Чу Чжунай. – Меня это не интересует. Да и что У Иньлин может мне дать? Мальчишка, за которого правят советники! Прислал мне дар со сватом – парчу с вышитым любовным стихотворением, представляете?[50]

– Подобный дар говорит о возвышенной и чуткой натуре господина У. – Шуньфэн ясно представил себе тонкую улыбку матери, так похожую на его собственную. – Внимание к чувствам будущей супруги исключительно важно для счастливого брака.

– Госпожа Янь, простите за откровенность, а ваш брак был счастливым? – прямо спросила Чу Чжунай. – Как ваш муж смирился с тем, что вы стали главой клана?

Янь Хайлань какое-то время молчала.

– Мой брак был очень счастливым, это не тайна, – наконец ответила она тихо. – Я осталась последним поздним ребенком у отца, двое старших братьев погибли в той самой войне всех со всеми, о которой вы уже упоминали сегодня, так что у главы клана не было выбора, кому передать управление. А мужа мне подарило море. Однажды к Рассветной Пристани вынесло потрепанную бурей лодку с потерявшим сознание заклинателем. Мне случилось обнаружить его первой. Когда он очнулся, не помнил ничего: ни своего имени, ни откуда он. Так и остался с нами, его прозвали Лиу – «Дар». Море подарило мне его – море и забрало несколько лет назад. Лиу повел торговый корабль на юг, в порт не дошел и домой не вернулся. Но я не жалею ни о едином дне, проведенном с ним. Когда рядом есть тот, кто всегда тебя поддержит, можно взлететь в небеса даже без меча.

После слов матери озерная гладь спокойствия Шуньфэна на короткое время взволновалась. Он любил отца, тяжело переживал его уход и, пусть уже не надеялся на его возвращение, порой думал о том, что Лиу, должно быть, вовсе и не человек, а морской дух, и срок его пребывания на земле просто подошел к концу.

Чу Чжунай молчала какое-то время.

– Я понимаю, о чем вы говорите, госпожа Янь, – сказала она наконец. – Однако, боюсь, это не мой путь.

– Путь у каждого свой, и белый олень к каждому приходит в свой срок[51]. – Снова звякнула посуда и зажурчала вода. – Вы еще молоды, и да пребудет с вами благословение Небес.

Серьезный разговор на этом закончился; хозяйка и гостья еще немного поговорили о пустяках, но Чу Чжунай отвечала все более односложно и наконец стала прощаться.

– Благодарю за беседу и наставления, госпожа Янь. Прошу позволения вновь посетить вас с новостями.

– В клане Янь Цзи всегда рады следующим праведному пути и упорным в достижении цели. Счастливого пути, молодая госпожа Чу.

Теперь можно было уже не скрываться. Шуньфэн прогулочным шагом вышел из-за угла – и наткнулся прямо на Чу Чжунай, которая почему-то еще не ушла, а стояла на крыльце в раздумьях. При виде Шуньфэна ее большие черные глаза яростно сверкнули.

– Молодой господин Янь, ваша мать не учила вас, что нельзя подслушивать под дверью?

«Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина».

– Моя мать учила меня выполнять распоряжения главы клана, которой она и является, – невозмутимо парировал Шуньфэн. – Она поручила мне ждать в приемной, я выполнил ее поручение.

– Если вы такой исполнительный, хватит ли вам самостоятельности управлять кланом, когда придет время? – Она очевидно злилась и очевидно не на него.

Шуньфэн благоразумно промолчал. Какой толк спорить с дерзкой девицей? Он отвесил безупречный поклон и замер, глядя в сторону. Не прошло и фэня, как он ощутил всплеск духовной энергии и, повернувшись, увидел лишь стремительно исчезающий в небе силуэт.

– Ты все слышал. Что скажешь? – встретила его вопросом мать, безмятежно попивая чай. И не скажешь, что она только что откровенничала с гостьей; впрочем, все ее откровения могли быть лишь частью плана – даже Шуньфэн, знающий главу как никто, не осмелился бы судить наверняка.

– Что У Иньлин либо безнадежно влюблен, либо столь же безнадежно слеп, – отозвался Шуньфэн, наливая чай и себе. – А еще – что смена главы определенно пойдет на пользу клану Чу Юн.

– Старик Чу Мидянь так просто не уступит власть, – хмыкнула Янь Хайлань. – Меня больше интересует малыш Хэпин – так ли он прост, как считает его сестра?

– Опасения вызывает не Чу Хэпин, а этот советник Лю Вэньмин, – заметил Шуньфэн. – То, что он начал налаживать связи с заклинателями, о чем-то да говорит.

– Десять лет назад молодой глава Хань вместе со стариком Чжао уже влезли куда не следовало. – Янь Хайлань поставила пиалу ровно в центр стола. – И что теперь? Один – на Небесах, вместе с супругой, другой затаился, как сурок в ожидании ястреба. Если что-то и менять, то не грубой силой. Что ж, может, у девчонки Чу что-то и выйдет.

– Вода течет вниз, а человек стремится вверх, – философски заметил Шуньфэн.

Глава 2. Пять добродетелей не помогут против сильного ветра

– Господин Цао, прошу прощения, но достоин ли этот скромный служащий такой чести? – Иши держал спину безупречно ровной в поклоне и столь же безупречно ровным – голос, добавив в него точно отмеренного удивления. Знало бы начальство, какая буря бушует у него внутри…

– Разумеется, Си Иши! – начальник ведомства по надзору за заклинателями пробежался пальцами по поясным подвескам-пэй из резного коралла[52] и махнул рукой, дав Иши знак выпрямиться: – Я знаю, ты не склонен к тщеславию, потому скажу прямо: подобное дело, пусть оно и кажется простым, другому служащему я не доверю. После ухода в отставку господина Цзяо Его Высочество особо подчеркнул, что желает видеть на его месте кого-то молодого и расторопного, а поскольку Его Высочество крайне редко выражает личную просьбу, уважить ее – наша святая обязанность. Помочь я тебе, к сожалению, не смогу, так как вынужден сопровождать господина советника Лю во время визита в клан Вэй Далян, но уверен, что ты справишься. Рекомендации господина Мэн, конечно, дорогого стоят, ну так и цзиньши[53] в двадцать семь не каждый становится.

Иши позволил себе улыбку – с таким же тщательно отмеренным смущением. Господин Цао ясно дал понять, что рекомендация дядюшки по материнской линии сыграла свою роль, но не умалял заслуг и самого Иши в продвижении по службе. Так быстро получить должность во дворце – мог ли он когда-то мечтать о подобном, просиживая за книгами день и ночь? Сяньцзань тогда ругался, что он испортит не только глаза, но и здоровье, силой отбирая у него лампу и прогоняя спать.

Эргэ… Похвала начальства и важное поручение не вытеснили мыслей о главной задаче.

– Благодарю за высокую оценку, господин Цао, – вновь поклонился Иши, – однако дозволено ли будет этому служащему узнать, как быть с расследованием? Причина смерти неизвестного до сих пор не установлена. Осмелится ли этот служащий надеяться, что сможет вернуться к делу после выполнения поручения господина?

– Что ж, Небеса любят трудолюбивых. Пусть будет по-твоему. Что собираешься предпринять в дальнейшем по этому делу?

– Поскольку визит в клан Хань Ин ощутимой пользы не принес, этот служащий считает целесообразным подробнее изучить характер оставленных на теле ран. Младшим служащим можно поручить работу с Палатой правосудия для определения оружия, которым эти раны были нанесены. Это, вероятно, даст больше сведений для дальнейших действий.

– Разумно, Си Иши. – Господин Цао поднялся – легко, несмотря на некоторую присущую возрасту грузность, – и покровительственно похлопал подчиненного по плечу. – Вернусь через пять дней и жду подробный отчет о том, что удалось узнать, подкрепленный твоими собственными выводами.

– Благодарю, господин Цао, все будет сделано.

Лишь когда начальник покинул комнату, молодой человек позволил себе выпрямиться и неслышно выдохнуть с облегчением.

Его Высочество наследный принц Чэнь Шэньсинь, в отличие от своего отца-императора, был наделен широтой взглядов, обаянием и терпимостью, а потому благоволил заклинателям, к которым Его Величество не питал и тени доверия, нередко выражаясь в духе: «Лучше поверить ядовитому скорпиону, чем одному из этих бешеных псов». Принц же раз в два месяца либо ездил в клан Вэй Далян, к родне по матери, либо принимал у себя кого-то из молодых глав или – чаще всего – наследника клана Хань Ин, своего друга детства; когда такое случалось, подготовка встречи ложилась прежде всего на ведомство по надзору за заклинателями, а не только и не столько на плечи личной охраны принца или слуг. Господин Цао одобрял действия Его Высочества и уж точно не стал бы подозревать того в государственной измене, но подчинялся во избежание недовольства императора, который готов был смотреть сквозь пальцы на причуды наследника только при условии полного контроля.

В обязанности Иши – а прежде господина Цао – входило отправить наследнику Хань Ин деловое письмо с приглашением, встретить его, проводить в обычное место – озерный павильон Спокойствия в дворцовом парке, выставить везде охрану, проследить, чтобы принц и его гость ни в чем не нуждались до заката, устроить гостя на отдых и утром удостовериться, что тот отбыл. Придется потратить на это сутки – даже больше с учетом подготовки, и только потом удастся вернуться к расследованию. Впрочем, убить двух ястребов одной стрелой – не самая сложная задача, которую Иши приходилось решать в своей жизни. Искать убийцу брата, не выдавая при этом своего с ним родства, было куда сложнее.

Вызвав младшего дознавателя Юня и еще парочку помощников, Иши передал им свой отчет о визите в клан Хань Ин и поручил составить подробный перечень всех фактов по делу с комментариями, а также наведаться в Палату правосудия и пригласить судебного врача для определения орудия убийства. Перед тем как удалиться, молодой чиновник под предлогом проверки талисманов заморозки прошел в особую камеру, где хранились тела до выяснения всех обстоятельств, и позволил себе провести кэ возле старшего брата. Талисманы были изготовлены на совесть: Шоуцзю лежал перед ним как живой, и, если бы не изорванная, залитая кровью одежда да чересчур бледное лицо, могло показаться, что он просто спит. Вот только от такого сна не пробудят ни поцелуй истинной любви, ни снадобье с волшебной горы, ни молитвы богам.

– Прости, дагэ, что оставляю тебя здесь, – беззвучно шепнул Иши, радуясь царящему в камере холоду, не дающему рухнуть его не такому уж безупречному самоконтролю. – Можешь не сомневаться: я выясню, кто стоит за твоей гибелью. Они не уйдут безнаказанными.

Он едва удержался от того, чтобы провести по спутанным волосам Шоуцзю рукой, и вышел.

Составление письма наследнику Хань Ин не заняло много времени, доставить его вызвался Хань Шэнли, чье дежурство еще не закончилось, и уже к вечеру привез ответ: на дорогой бумаге с шелковой нитью, с печатью в виде цветка магнолии. Хань Дацзюэ в весьма изысканных выражениях благодарил за приглашение и извещал, что прибудет к концу ши Дракона. Письмо было составлено по всем правилам хорошего тона, не придраться, но Иши показалось, что от листа веет холодом.

Встречаться лично с наследником Хань Ин Иши не доводилось, но младшие служащие – да и старшие тоже – частенько сплетничали о вышестоящих и молодого заклинателя иначе как «ледяной статуей» не называли. Иши сплетен не любил и считал их распространение недостойным занятием не только для благородных мужей, но и для любых уважающих себя людей, однако иногда размышлял о том, как может принц Чэнь Шэньсинь, подлинно обладающий всеми пятью добродетелями[54], водить дружбу с таким человеком: если допустить, что сплетни правдивы, то Хань Дацзюэ представлялся безразличным, холодным и в высшей мере неприятным.

Однако Иши не любил судить о ком-то, не имея на руках всех сведений, – эта его черта помогала не только в общении с другими, но и в работе. Хань Дацзюэ оставался для него загадкой, и молодой дознаватель надеялся исправить это в ближайшее время.

Наследник Хань Ин оказался точен: за кэ до конца ши Дракона у внутренних ворот – особая привилегия, дарованная принцем и позволяющая избежать утомительного церемониала приема гостей и попасть сразу на территорию дворца, – с опустившегося с неба меча грациозно сошел высокий молодой человек. Иши, встречавшему гостя вместе с частью охраны принца, сразу стало ясно, почему того сравнивали с ледяной статуей, но у самого дознавателя, человека, не лишенного любви к искусству и прекрасному, в голове возник образ зимнего рассвета, когда высокое холодное небо лишь слегка розовеет с близостью утра, но остается таким же недосягаемым. Хань Дацзюэ был весь сияние и серебро: поблескивали пластинчатый доспех, поножи и наручи с вычеканенными драконьими силуэтами, мерцали грани хрусталя в заколке-гуане на непокрытой голове, серебрились длинные волосы, забранные в причудливые косы у висков, белело нижнее одеяние, и лишь верхнее, по-воински укороченное, напоминало о принадлежности к клану Хань Ин – такой насыщенный и в то же время нежный окрас бывает именно у цветущей магнолии[55].

Будь Иши поэтом или художником – наверняка пожелал бы увековечить образ наследника в искусстве. Его призвание, однако, заключалось в ином – и он лишь сделал в голове пометку о том, что, несмотря на юные годы, Хань Дацзюэ весьма силен, раз способен преодолеть путь до столицы по воздуху, не снимая доспехов, ощутимо утяжеляющих владельца и осложняющих перелет.

– Этот служащий приветствует молодого господина Хань. – Иши поклонился со всей изысканностью, на которую был способен. – Добро пожаловать во Дворец Благоденствия.

Заклинатель молча ответил на приветственный поклон и замер, словно и впрямь обратившись в высеченное изо льда изваяние. Однако Иши вдруг совершенно отчетливо понял, что высокомерие здесь ни при чем: глаза Хань Дацзюэ не отрывались от жезла с хрустальным шариком на конце в руках одного из стражников – Посоха Безопасности.

Подобные жезлы ввели в обиход еще при Первом императоре: они были призваны отслеживать использование заклинателями духовных сил и появление в пределах городов и поселений заряженных талисманов и артефактов. «Это необходимо, чтобы защитить наших подданных», – объявил император. «Это сделано, чтобы унизить и ограничить нас еще больше. Что ж, мы сами показали себя недостойными доверия», – считали заклинатели. С тех пор Посохи Безопасности имели при себе и городская стража, и охрана императорской семьи и знатных сановников. Его Величество Чэнь Гэньцянь, нынешний правитель, пошел еще дальше: он и вовсе запретил любое использование духовных сил в пределах дворца – послабление делалось лишь для монахов. Иши видел несколько раз порядок досмотра прибывающих по делам заклинателей: ничего смущающего или тем более болезненного, но безусловное недоверие к каждому носящему меч-цзянь само по себе должно было выглядеть достаточно оскорбительным.

– Этот служащий просит прощения. Досмотр является служебной необходимостью, не более, – сказал он твердо, позволив себе посмотреть прямо в холодные светлые глаза, – он выполняет приказ, – и забрал Посох Безопасности прямо из рук изрядно удивленного этим стражника.

Недрогнувшей рукой приводя жезл в действие, молодой чиновник очень надеялся, чтобы гость расценил все правильно, – и, кажется, так и вышло. Хань Дацзюэ опустил ресницы, и его пальцы, крепко сжимавшие рукоять меча, расслабились, совсем чуть-чуть, но Иши хватило и этого, чтобы понять: его внезапная задумка увенчалась успехом. Он поступил так не только из уважения к заклинателям, и без того вынужденным унижаться перед светской властью, но и с целью вполне прагматичной: завоевать хотя бы толику благосклонности того, с кем теперь часто придется иметь дело по долгу службы. Иши не желал и не собирался лебезить, однако считал полезным наладить отношения – от него не убудет и при провале, а работе в будущем помочь сможет.

В молчании они проследовали в парк, где в павильоне Спокойствия, напоминавшем поднявшийся прямо из озера резной каменный корабль, Его Высочество наследный принц уже в нетерпении мерил шагами мраморный пол.

– Хань-сюн[56]! – Завидев гостя, принц расцвел и едва не побежал навстречу, но, вовремя вспомнив о достоинстве, замер у балюстрады. Его улыбка так и норовила сбежать с лица и расплескаться по всему павильону яркими искрами.

– Ваше Высочество, рад видеть вас в добром здравии. – Наследник клана подарил принцу укоризненный взгляд, но теплота в голосе прозвучала совершенно отчетливо даже для постороннего человека, будь он хоть сколько-нибудь внимателен.

– Благодарю за помощь. – Сияющий принц нетерпеливо кивнул Иши. – Прикажите принести завтрак, и более я вас не задерживаю.

– Этот служащий повинуется Его Высочеству.

Покинув павильон, Иши отдал распоряжения слугам. Список блюд он составил заранее, обсудив с поварами, что обычно заказывает Его Высочество, принимая гостей: суп из акульих плавников, лапша с имбирем и креветками, свинина в кисло-сладком соусе, два вида овощных салатов, рисовые пирожки, травяное желе, фрукты и обязательно пять видов чая – весьма скромно для трапезы наследника престола, учитывая, что пиршества у императора включали не менее трех перемен блюд в каждой подаче. О скромности и вежливости принца Иши раньше только слышал, а теперь сумел в этом убедиться и сам. Чэнь Шэньсинь не приказывал, не повелевал, не требовал – пожалуй, скорее, просил, но тем приятнее было выполнить его просьбу.

Наказав страже бдительно за всем следить и чуть что – послать за ним, Иши вернулся в свои покои. В ожидании сведений от помощников неплохо будет самому составить перечень всего, что удалось выяснить по делу об убийстве, и потом сравнить результаты. Иши чувствовал настоятельную необходимость чем-то занять свой ум, иначе рисковал утонуть в глухой тоске.

* * *

– Наконец-то! – Его Высочество облегченно выдохнул, опускаясь на подушки. Хань Дацзюэ устроился напротив, бережно вытянув из-за спины гуцинь в тканевом чехле. – Хань-сюн, ты как восточный ветер, появился – и день сразу удался![57]

– Не преувеличивайте, Ваше Высочество. – Хань Дацзюэ улыбнулся уголками губ. И как эти узколобые сплетники смеют сравнивать его с ледяной статуей? Он же настоящий, живой, а что не любезничает со всеми подряд – и вовсе несомненное достоинство! К тому же имя обязывает[58].

– К чему эти церемонии? Каждый раз мы с тобой с этого начинаем, будто не знакомы тысячу лет!

– Вежливость – украшение мужчины, Чэнь-сюн, а мой уровень совершенствования пока не позволяет прожить тысячу лет, – откликнулся Хань Дацзюэ, без лишних слов выполнив просьбу. Эта его черта тоже всегда нравилась принцу. – Хочу, кстати, отметить нового служащего из ведомства по надзору, который меня встретил. Предыдущий тоже был неплох, но всегда смотрел свысока.

– Да, господин Цзяо ушел в отставку, и я попросил главу ведомства прислать кого-то помоложе.

– Несмотря на молодость, он прекрасно держится. И он единственный, кто понимает, что обыск по прибытии довольно унизителен. Присмотрись к нему, Чэнь-сюн, тебе нужны свои люди во дворце. Не исключено, конечно, что у него есть свои мотивы так себя вести, но одинаково плохо как верить всем, так и не верить никому.

– Предлагаешь завести собственную тайную службу? – хмыкнул принц. – Умоляю, Хань-сюн, давай поговорим о делах позже. Ты только что приехал!

– В тигрином логове друг никогда не помешает. Я рад, что мы отныне встречаемся в этом павильоне. Он нравится мне, в нем легко дышится.

– Подарок матушке от главы клана У Минъюэ на именины. – Принц с нежностью погладил мраморные перила. – Он тогда лично приезжал с мастерами, павильон собрали за сутки с помощью талисманов. Глава У еще сказал: раз уж в столице не увидеть настоящих кораблей, пусть будет хотя бы такой.

– У главы У щедрая душа и доброе сердце, что неудивительно для потомка Летучей Рыбы. На побережье ветра свободнее, особенно в устье Тунтяньхэ, на границе наших кланов. Я хотел бы как-нибудь показать тебе Золотой треугольник[59], где Тунтяньхэ встречается с морем Дунхай[60], а приливная волна поднимается порой на два человеческих роста. Древние мосты висят над рекой, будто парят безо всякой опоры…

– Боюсь, пока я не стану императором, свободно перемещаться по стране мне не дадут, – вздохнул принц. – У моего отца обязанностей больше, но больше и власти, в его силах издать любой приказ, если он захочет. А стану ли я императором – одним богам ведомо.

– О чем ты? – Светлые глаза Хань Дацзюэ сузились. – Что сделал твой отец?

– В очередной раз прилюдно посетовал, что я его разочаровал и горазд привечать подозрительных личностей, которых нельзя считать благонадежными подданными. Наставник Лю вступился за меня, но отец никого не слушает. Он злится еще с прошлого месяца, когда младший дядя навещал матушку, и запретил мне покидать дворец. Сейчас наставник поехал в клан Вэй Далян, все уладить для вида. Но младший дядя не сделал ничего, что могло бы бросить тень на матушку или на его клан; ты же знаешь, все главы принесли императору клятву! Хань-сюн… – Принц даже привстал. – Ты же когда-нибудь сменишь своего дядю на посту главы клана, и тебе придется тоже присягать на верность императору, то есть мне. А это значит, что твоя жизнь станет залогом твоей верности!

– Станет – таково условие клятвы, – спокойно кивнул Хань Дацзюэ. – Ты будешь хорошим императором, Чэнь-сюн, я убежден, что ты не потребуешь ни от меня, ни от других кланов ничего недостойного. Так что там с твоим отцом?

Принц какое-то время молчал: на него с сокрушительной силой обрушилось осознание того, насколько жизни его близких людей: матери, обоих дядюшек, лучшего друга – зависят от воли или, вернее, прихоти императора. Чэнь Шэньсинь прекрасно знал, что его отец не собирался жениться на матушке, дочери правящей ветви клана Вэй Далян, урожденной заклинательнице: у Чэнь Гэньцяня, тогда еще наследного принца, уже были жена из богатого рода Чжунчэн и маленький сын. Однако ребенок умер, не дожив и до двух лет, других детей императрица подарить супругу не смогла, и он развелся с ней, женившись второй раз на знатной девушке с севера, но и здесь судьба посмеялась над ним: молодая жена умерла при родах, ребенок также не выжил. И тогда Чэнь Сяолун, правящий император и племянник того самого Чэнь Миншэна, прозванного Первым императором и подчинившего кланы, заставил сына взять в жены заклинательницу для укрепления рода. Чэнь Сяолун держал бразды правления железной рукой, пусть и не притеснял кланы чрезмерно, и Вэй Далян не оставалось ничего другого, как подчиниться. Вэй Юншэн и Вэй Юнмэй были тогда слишком малы. Повзрослев, ни словом, ни вздохом не выдали они своих мыслей, связанные клятвой мофа шиянь и страхом за двоюродную сестру, но принц, с юных лет приучившийся видеть больше, чем ему показывали, замечал и тоску в их глазах, и то, как они дольше положенного удерживали руки императрицы в своих, и то, как грустил эрху[61], рассказывая о степях вокруг Даляна, когда кто-то из близнецов доставал инструмент. А однажды маленький А-Синь даже видел, как матушка плакала, обнимая Юнмэя.

Принц не знал, есть ли у него дар заклинательства, – под страхом смерти никто не взялся бы его учить, но у матушки он был: мальчик чувствовал прикосновения духов воздуха, когда она пела ему колыбельные, видел в покоях талисманы чистоты и тишины, а в тайнике под полом императрица хранила свой меч. Без должной тренировки она вряд ли бы уже смогла им воспользоваться, но заклинатель расстается с мечом только вместе с жизнью, ведь это не простое оружие, у него есть душа и имя. Принц до сих пор верил, что с душой меча можно разговаривать – как в сказках матери. Да в сказках ли?

– Чэнь-сюн! Чэнь-сюн! – Хань Дацзюэ с тревогой заглядывал ему в лицо. – В какие дали ты ушел? Нам принесли завтрак!

– Прости, задумался. – Принц сразу потянулся к деревянной шкатулке. – Я приготовил для тебя нечто особенное. – Он достал из шкатулки связанные кольцом травы, бросил в стеклянный чайник с кипятком, и в воде медленно распустился изысканный букет.

– Юй Лун Тао?[62] – Хань Дацзюэ потянул носом воздух и призрачно улыбнулся. – Чэнь-сюн, ты гостеприимный и внимательный хозяин. Ее Величество может по праву гордиться таким сыном.

– Слышал бы тебя мой отец, – неловко усмехнулся принц. – Я ведь самое большое разочарование в его жизни.

– Чэнь-сюн, послушай меня: я понимаю, ты считаешь, что Его Величество ищет кость в яйце[63] – вечная беда отцов и детей. Я никого не оправдываю и никого не осуждаю, но помни, что слова – ветер и лишь кисть оставляет след. Каким будет твой след, зависит от тебя одного.

– У вас в клане все такие философы? – попытался пошутить принц.

– Самодисциплина и умение направлять волю – основа тренировки любого заклинателя. Иначе ты не удержишь силу, тебя настигнет искажение ци[64] или убьет призванная тобой стихия, с которой ты не справишься. И вот тебе мой заклинательский совет: перестань себя мучить и поешь. Издевательство над плотью еще никому и никогда не помогало.

Принц рассмеялся, и обстановка разрядилась. Отдав должное салатам, пирожкам и разным видам чая, молодые люди умиротворенно следили, как сверкает под утренними лучами поверхность озера – словно супруга Небесного хозяина рассыпала драгоценности по ковру.

– Хань-сюн, ты же сыграешь мне? – нарушил молчание принц. – Хочу послушать про горные вершины и текущие воды. Ваши мелодии Дракона созданы для того, чтобы успокоить самый мятежный дух.

– Ты же помнишь, Чэнь-сюн, что я не могу использовать духовную силу во время игры, когда нахожусь во дворце, – напомнил Хань Дацзюэ, и его строгое лицо смягчилось. – Таково условие, поставленное Его Величеством моему дяде в день его вступления в должность главы клана.

– Тебе не нужна духовная сила, когда ты играешь. Твой гуцинь и так говорит с человеческими сердцами.

– Я сыграю тебе, но прошу, не сравнивай больше мою музыку с горными вершинами и текущими водами. Не хочу, чтобы наша история окончилась так же, как у поэта Ю и дровосека Чжуна[65]. – Хань Дацзюэ достал из чехла светлый гуцинь, бережно устроил его на коленях, положил руки на струны и замер, прикрыв глаза. Принц не отводил взгляда от его рук, но все равно пропустил миг, когда заклинатель тронул струны, – так естественно музыка вплелась в щебет птиц, отозвалась плеску воды и шепоту ветра и подхватила их голоса, повела мелодию, в которой было все звучание окружающего мира и одновременно не было ничего, кроме рассыпавшегося вечного серебра.

– Это прекрасно… – прошептал принц, едва Хань Дацзюэ прижал струны и мелодия растворилась в наступившей тишине. – О чем ты играл, Хань-сюн?

– Я назвал эту мелодию «Одна радость»[66]. – Изящная рука заклинателя провела по вышитому драконами покрывалу. – Я сочинил ее давно для дяди, потому что дождь в его глазах все никак не кончался. Подумал, что сегодня она поможет и тебе, хотя и сомневался, что без духовной силы подействует как надо. Рад, что ошибся.

– Хань-сюн, прошу тебя, сыграй это и моей матушке! – загорелся принц, вскакивая и протягивая руку другу. – Пусть ей тоже станет легче!

– Почту за честь доставить удовольствие Ее Величеству. – Молодой заклинатель неторопливо убрал гуцинь в чехол и поднялся. – Если игра этого подданного поможет развеять печаль императрицы, он будет вознагражден сполна.

* * *

Иши устало потер глаза, откладывая лист с пометками. Полноценно сесть за работу удалось только ближе к вечеру: сначала его вызвали, когда принц зачем-то повел гостя навестить императрицу, потом надо было проследить за накрытием ужина, и лишь к концу ши Собаки, когда молодой господин Хань удалился для отдыха в отведенные ему покои, Иши смог вернуться к записям. Помощники оказались расторопными, и перечень фактов вместе с выводами судебного врача Се Цзюэдина уже лежали на столе у молодого чиновника. Прежде чем переходить к ним, Иши снова пробежал глазами свои записи.

Итак, что известно о жизни его старшего брата? С детства мечтал стать заклинателем, сбежал из дома незадолго до совершеннолетия, несколько лет не появлялся, ограничиваясь короткими редкими письмами. Стал приезжать чаще после смерти отца, примерно раз в полгода. Денег почти не привозил, из подарков главным образом были выделанные шкуры и какие-то хозяйственные мелочи. Носил одну и ту же темную одежду без знаков отличия, на прямые вопросы о клане отвечал уклончиво, переводил тему, при попытках выяснить больше либо отмалчивался, либо огрызался. Вряд ли бы Шоуцзю так себя вел, прими его клан Хань Ин в свои ряды, – скорее, всячески бы это подчеркивал, Иши хорошо знал, каким гордым был старший брат. По зрелом размышлении молодой чиновник осознал, что Шоуцзю не обманывал домашних – он просто не говорил правды, и они с братьями сами решили, что он должен состоять в Хань Ин. Где же еще, если они жили на землях именно этого клана?

Однако в Хань Ин никто не знал о Шоуцзю; значит ли это, что старший, не сумев поступить туда, вынужден был стать бродячим заклинателем? Это бы объяснило и редкие визиты, и простую одежду, и отсутствие полноценного жалованья. Разумный вывод, но Иши все словно что-то царапало, мешая принять его, и он взял бумагу с печатью судебного врача.

«Многочисленные раны в верхней части туловища, одинаковые с обеих сторон по расположению и силе проникновения, нанесены, предположительно, колюще-рубящим оружием. Этим скромным врачом были обнаружены зацепы по краям некоторых ран, напоминающие следы от крюка, на который подвешивают туши мясники. Таким образом, все разновидности мечей отпадают. Своеобразный характер ранений позволяет сделать вывод, что нанесены они были не шуанфу[67]: слишком аккуратные разрезы от легких лезвий; не фэйгоу[68]: раны сделаны одновременно с двух сторон, а фэйгоу – непарное оружие; яньюэдао[69] и цзи[70] не подходят по причине меньшей маневренности. Этот скромный врач полагает, не боясь упреков в отсутствии мастерства, что единственное возможное орудие убийства – шуангоу[71]».

Иши, книжник и ученый, об оружии имел весьма смутное представление, но по записям врача понял одно: то, чем убили Шоуцзю, не является чем-то общеизвестным и доступным. И очевидно, что самая важная часть выводов врача в отчет не попала, поэтому стоит поговорить с ним лично. Интересно, начало ши Свиньи[72] – уже слишком неприличное время для визита или государственная важность дела оправдает любую неучтивость? Помаявшись около кэ, Иши все же оделся подобающе, захватил записи и отправился в судебное крыло. Большинство окон еще озаряли отблески светильников: чиновники рано спать не ложатся.

Се Цзюэдин открыл дверь почти сразу, вежливо поклонился и выжидательно уставился на позднего гостя.

– Господин Се, прошу меня простить за визит в столь неурочное время, – вернул поклон Иши. – Я помощник господина Цао Сюаня из ведомства по надзору за заклинателями, меня зовут Си Иши.

– Добрая встреча, господин Си, ваши служащие уже были у меня сегодня. Случилось что-то еще, требующее моего внимания? Прошу, входите.

– Молодой господин Си, если позволите. Благодарю.

Се Цзюэдин провел посетителя в чайную комнату. Усевшись у низкого столика и приняв пиалу с чаем, Иши вновь извинился за поздний визит и достал отчет.

– Господин Се, меня кое-что заинтересовало в ваших словах, не могли бы вы пояснить?

Чиновник прищурился, не сводя с Иши внимательного взгляда.

– Молодой господин Си, вы, судя по всему, человек усердный и честный. Позволите говорить прямо?

– Почту за честь, шифу.

– Как я понял, вы хотите услышать мое собственное мнение в дополнение к написанному в отчете. Что ж. Убили найденного вами человека со знанием дела, не каждый стражник или военный способен на такое. Ни одного лишнего пореза. Удивительно, что покойный умер не сразу – обычно от подобных ран истекают кровью за пару кэ, а он продержался почти половину ши. Вряд ли его смерть – результат уличной драки или стычки с лихими людьми, больше похоже на заказное убийство или убийство при попытке побега. Я неслучайно упомянул шуангоу: слишком нетипичные раны; и другой чиновник на моем месте, скорее всего, выбрал бы другой вид оружия или попросту не смог сделать выводы. Но я уже сталкивался с парными крюками головы тигра[73]. Это довольно дорогое и редкое оружие, им пользуются некоторые школы боевых искусств в отдаленных горных монастырях, лучшие среди наемных убийц и телохранители чиновников не ниже второго ранга, членов императорской семьи или вельмож вроде гунов или хоу[74].

С каждым словом Се Цзюэдина ледяная рука все сильнее сжимала сердце Иши. «Святые Небеса, дагэ, во что же ты ввязался?»

– Господин Се, правильно ли я понимаю, что вы исключаете разборки заклинательских кланов?

– Пока убийца не найден, исключать нельзя ничего, но участие заклинателей маловероятно, если только убитый не служил какому-либо клану тайно. Явных знаков принадлежности при нем не обнаружено, а заклинатели, напротив, всегда носят цвета своего клана. Большего я вам, к сожалению, сказать не могу.

Иши сдержанно поблагодарил судебного чиновника, еще раз извинился и на негнущихся ногах отправился к себе. Плотно закрыв дверь, он позволил себе сползти по ней вниз и долго сидел на полу, бессильно уронив руки. Даже его выдержка и спокойствие порой подводили.

«Дагэ, в клане Хань Ин, как и в других кланах, ты не состоял, но и бродячим заклинателем, судя по всему, не был. Кому ты перешел дорогу? Что узнал или увидел такого? Почему не открылся нам, своей семье? Дагэ, что же ты сделал? И что теперь делать мне?»

Ночью Иши поспать толком не удалось: он ворочался с боку на бок, пытаясь усилием воли отогнать невеселые мысли и глухое отчаяние. Открывшиеся подробности смерти старшего брата не вселяли уверенности в благополучном исходе расследования, а грозили лишь большим увязанием в трясине интриг. Тот случай, когда и отступить нельзя, и вперед идти опасно. Подремав немного уже на рассвете, Иши долго умывался ледяной водой, пока пальцы не заныли, а лицо не онемело, и в конце концов решил действовать постепенно. Для начала надо было закончить с визитом наследника Хань Ин, а потом уже продолжать расследование – там к тому же и господин Цао вернется.

В делах, как на войне, где военный лагерь ставится шаг за шагом, – торопиться не стоит.

Поймав себя на таком сравнении, Иши усмехнулся: еще неделю назад он привел бы в пример учебу, когда упорным трудом можно добиться хороших результатов, а сегодня в мыслях оказались одни сражения.

Хань Дацзюэ и принц вновь позавтракали в павильоне Спокойствия, затем молодой заклинатель очень тепло попрощался с Его Высочеством, кивнул Иши и улетел. Слуги споро начали уборку в павильоне, стражники большей частью разошлись вокруг пруда, поблизости осталось лишь пятеро. Отдавая распоряжения слугам, Иши украдкой наблюдал за принцем: тот сидел на перилах, словно простолюдин, весь уйдя в себя; лишь пальцы теребили нефритовую подвеску на гладком поясе из желтого сэдина[75]. Его Высочество в целом никогда не отличался склонностью наряжаться, а с прошлого месяца, когда император запретил ему покидать дворец, и вовсе ходил по грани приличий, не надевая даже шапки-мяньгуань[76]. Все это Иши услышал от слуг и нехотя признал, что недостойность сплетен не отменяет их полезности. И если уж ему довелось выполнять распоряжения Его Высочества, – а опыт и здравый смысл подсказывали, что этот раз далеко не последний, – надо изучить все как следует.

Отвлекшись, молодой чиновник вздрогнул, когда ближайший к нему слуга вдруг выронил поднос и повалился лицом в пол. «Император, император, Его Величество здесь!» – зашептались другие слуги и стражники, низко кланяясь. Иши обернулся к берегу и, заметив краем глаза ярко-желтый лунпао[77], тоже поспешно замер в церемониальном поклоне.

– Приветствую царственного отца, – раздался голос принца.

– Что здесь происходит? – Иши раньше не то что не видел – даже не слышал императора, и голос его молодому чиновнику не понравился. Слишком холодный, слишком надменный. Да, едва ли Иши мог судить об императоре – он выше самого Иши, выше всех прочих людей, выше даже заклинателей, но в народе о нем чаще всего отзывались уважительно (впрочем, вряд ли кто-то осмелился бы выражать недовольство открыто, и ему стоило бы это учитывать), и сейчас его интонации разочаровывали. Разочаровали бы, имей Иши право на такие мысли в адрес самого императора.

– Пусть царственный отец не утруждает себя беспокойством, всего лишь небольшой завтрак в парке.

– А я отчетливо вижу, что мой царственный сын лжет. Ему должно быть прекрасно известно, что совместный завтрак императорской семьи – одна из незыблемых дворцовых традиций. И если отсутствие твоей матери еще можно оправдать состоянием здоровья, то твое отсутствие, да еще и второй день подряд, выглядит уже подозрительно. Судя по всему, ты не болен, так в чем причина?

Едва-едва повернув и приподняв голову, Иши смог лучше рассмотреть происходящее. Император Чэнь Гэньцянь – высокий грузный мужчина, уже перешагнувший рубеж старости, – стоял на берегу в окружении десятка сановников и стражников. Желтый халат-лунпао поблескивал золотыми драконьими узорами в лучах утреннего солнца, подрагивали подвески на мяньгуане; напротив замер принц в темно-фиолетовом. «Ирис у желтого источника[78]», – с усмешкой подумал Иши. Ему бы надавать себе пощечин за сравнение правителя с преисподней да на коленях молить Дракона и Феникса о прощении, но… Видно, разочарование все же оказалось явственнее, чем ему хотелось бы. Иши был преданным чиновником, способным мыслить здраво и усердно выполнять свою работу, однако при всех своих достоинствах оставался всего лишь человеком – человеком, не лишенным эмоций.

– Царственный отец изволит допрашивать наследного принца? – Его Высочество не склонил головы, глядя прямо в лицо отцу. – Или наследному принцу уже запрещено не только покидать дворец, но и свободно по нему перемещаться? Или слово наследного принца уже не имеет никакого веса?

«Почему Его Высочество не может просто ответить на вопрос? – Иши не вполне понимал, что происходит. – Ведь не было прямого запрета на визит наследника Хань Ин, почему принц Чэнь упорно уходит от ответа?» Внутри кольнуло предчувствием неприятностей.

– Пока что император я, и только мое слово имеет значение. – Его Величество не повысил голоса, но весеннее утро словно выстыло под порывом зимнего ветра. – Я задал тебе простой вопрос, но простого ответа, очевидно, не дождусь. – Он резко повернулся, плеснув рукавами и зазвенев подвесками на шапке, почти грубым жестом подозвал одного из охраны принца. – Отвечай, чем вы здесь занимались до моего прихода?

– Да простит этого ничтожного слугу Его Величество, но он подчиняется напрямую приказам Его Высочества, – ответил стражник вежливо, но твердо.

– Ты с ума сошел, Лян-сюн?! – прошипел его товарищ и, выйдя вперед, поклонился так низко, что подмел перьевым султанчиком плиты дорожки. – Ваше Величество, эти ничтожные слуги провожали наследника клана Хань Ин по окончании его визита!

– Что?! Заклинатель был здесь, во дворце?! Да как вы посмели?! – Лицо императора свело судорогой.

– Его Высочество приказал, и эти ничтожные слуги не осмелились… – разговорчивый стражник мелко задрожал и закланялся как заведенный.

– Пин-сюн, прекрати! – вполголоса вмешался первый стражник. – Мы выполняли приказ Его Высочества, это наш долг! Вины за нами нет!

– Вины, говоришь? – процедил император, находя взглядом сына, выпрямившегося еще сильнее. Иши было хорошо видно, как у того подрагивают пальцы рук, сжатых в кулаки под длинными рукавами. – Вина здесь лежит целиком и полностью на моем сыне, который забыл повеления отца!

– Значит, виноват я? – голос принца звенел. – Виноват в том, что люблю свою мать, что люблю своих друзей? Вы император, фуцинь[79], вы можете запретить мне что угодно, но не любить!

– Замолчи! – тяжело дыша, император вздернул подбородок. – Так ты повинуешься моим приказам?!

– Если приказы жестоки и бессмысленны, много ли чести в повиновении?

– Убирайтесь! – Его Величество повернулся к свите, и тех словно метлой вымело с дорожки до самых дальних кустов. На берегу у павильона кроме отца с сыном остались только стражники, слуги так и лежали лицом в пол; у Иши уже заныли сложенные руки и затекла шея, но он не смел пошевелиться лишний раз и привлечь к себе высочайшее внимание.

– Чего еще ждать от юнца, путающегося с заклинателями? – император невероятным усилием воли понизил голос. – Впрочем, ты воистину сын своей матери! Тот день, когда я подчинился своему отцу и заключил этот брак, был днем величайшего несчастья моей жизни. Мало мне было того мальчишки Вэя, теперь и ты мне прекословишь? Берегись, еще немного – и я начну подозревать тебя в заговоре против меня и императорской власти!

– Ни единого мига я не думал о свержении власти, фуцинь! – Принц застыл нефритовой статуей, его глаза на бледном лице с пылающими румянцем щеками горели как два костра. – Но разве младший дядя сказал неправду о том, что матушка серьезно больна?

– Лучшие целители во дворце к ее услугам, о чем тут говорить?! Ты смеешь упрекать меня, мальчишка?

– Вы прекрасно знаете, фуцинь, что обычные целители ей не помогут, нужна помощь заклина…

– Молчать! – Лицо императора побагровело, он пошатнулся, но устоял. – Когда я запретил тебе встречаться с кем-либо из заклинателей, я выразился предельно ясно! Дабы пресечь нежелательные слухи, я не стал отдавать приказ по дворцу, рассчитывая на твое благоразумие, но ты мало того что ослушался меня, так еще и привлек слуг и стражу, сделав их соучастниками! Что ж, прекрасно.

«Вот уж правда, если дерево решит выстоять, ветер не прекратится. – Будь Иши больше похож на младшего брата, ему стало бы уже отчаянно жаль принца, который держался из последних сил. – К чему упорствовать и еще больше злить Его Величество? Лучше согласиться со всем и потом все равно поступить по-своему».

– Эй, ты! – император тем временем снова обратился к тому стражнику, что сказал правду о визите наследника Хань Ин. – Смотрю, ты больше почитаешь власть, чем мой собственный сын, так что ответь: кто руководил вами во время визита заклинателя?

– П-помощник господина Цао Сюаня из ведомства по надзору за заклинателями, господин Си Иши. – Стражник Пин снова поклонился и указал на Иши. Тому ничего не оставалось, кроме как выйти вперед.

– Отвечай, сказал ли тебе наследный принц о том, что я лично запретил ему принимать заклинателей во дворце? – Глаза императора вблизи казались блеклыми и холодными, как у мраморных статуй, и Иши совсем некстати вспомнил светлые глаза Хань Дацзюэ. При прощании они вовсе не выглядели ледяными – скорее, прозрачными, как родниковая вода, пронизанная солнечными лучами. «Не того прозвали статуей», – мельком подумал молодой чиновник. Он не хотел выдавать принца – и дураку ясно, что тот пошел против воли отца, стремясь увидеться с другом детства, но солгать значило подставить под удар невиновных стражников и слуг, которые перед правителем и вовсе бессильны.

– Ваше Величество, этого служащего назначили ответственным за сопровождение наследника Хань Ин во время его пребывания во дворце. Это все, что этому служащему известно.

– Я так и думал. Отрадно видеть такую исполнительность в подчиненных, но прискорбно, что их усердие явилось результатом неподчинения моего сына. Таким образом, виновны оказались все. А виновных необходимо наказывать. Ты и ты, – император махнул двум стражникам, – ступайте и принесите бамбуковые палки. Не будем откладывать.

– Кого вы собрались наказывать, фуцинь? – голос принца дрогнул. Его Величество смерил сына равнодушным взглядом.

– Не скрою, более всего наказания здесь заслуживаешь ты, однако наследник престола слишком ценен, чтобы поднимать на него руку; чужая боль к тому же всегда воспринимается острее. Слуг и стражу сечь бессмысленно, они и так подневольные и привыкли терпеть. Поэтому наказан будет тот, кого ты подвел тем, что нарушил мой приказ. Тот, кто, будучи твоим подчиненным, все же знаком с ответственностью и знает, что слово императора – закон.

И унизанная кольцами рука указала на Иши.

Тот сначала даже не осознал услышанного, стоя в полупоклоне. Принц захлебнулся воздухом, почти неслышно ахнули слуги, кто-то из стражи уронил меч. А потом до Иши наконец дошло, и он рывком выпрямился, будто уже ударенный в спину.

В детстве Иши никогда не секли: сдержанный и усердный мальчик не доставлял хлопот; потом отец умер, мать заболела и всё свое внимание уделяла маленькому Ючжэню – будто знала, что тоже скоро сойдет в могилу, – и хотела подарить младшему ребенку как можно больше любви и тепла; тогда уже подросток Иши оказался предоставлен самому себе и книгам. После же смерти матери Сяньцзань трясся над младшими братьями и никогда не поднял бы на них руку. А вот соседские ребята частенько показывали исхлестанные бока и ноги, так что Иши хорошо себе представлял, что такое порка. Но представлять – одно, а пережить самому?

– Фуцинь, вы не можете!.. – голос принца сорвался.

– Только я и могу, – император не удостоил сына и взглядом.

Его Высочество стремительно встал между Иши и отцом и… опустился на колени.

– Прошу милосердия, Ваше Величество! Слуга не может отвечать за проступки господина, в этом нет справедливости! Накажите меня, если на то ваша воля!

– Уйди с дороги, мальчишка! Кто ближе к огню, тот первым и сгорает, пора тебе это усвоить. Может, палки на чужой спине вколотят немного ума и в твою голову.

– Фуцинь, и вы еще называете себя мудрым правителем? Может, снаружи у вас и золото с яшмой, но внутри – только гнилая вата![80] Неужели божественные Дракон и Феникс учили людей такому?

Император побагровел, и Иши, ощущая странное спокойствие, осознал, что пора вмешаться. Обойдя принца, он вежливо поклонился ему и сказал как мог мягко:

– Ваше Высочество, не нужно, будьте благоразумны. Его Величество в своем праве судить. Если наказание этого служащего послужит разрешению ваших разногласий, он не будет противиться. – И, развернувшись к императору, добавил: – Если владыка захочет, чтобы слуга умер, слуга умрет. Повиновение воле Его Величества.

Само собой, Чэнь Гэньцянь ничего не ответил, но поза его стала чуть менее напряженной, и молодой чиновник понадеялся, что причиной тому его слова. Принц не сводил с Иши блестящих глаз, готовых пролиться слезами, но больше возражать не пытался.

Бегом вернулись посланные за бамбуковыми палками стражники. Повисла неловкая тишина, которую нарушил резкий голос императора:

– Что стоите? Начинайте! Пятнадцать ударов, и не вздумайте хитрить!

Стражник Пин и еще один из свиты принца неуверенно двинулись в сторону Иши, двое с палками последовали за ними.

– Не волнуйтесь, господа, – Иши держал спину прямой, а голос – ровным, – я все сделаю сам.

Быстро, но все с той же безупречной осанкой, без лишней суеты он снял шапку-мао, за ней – верхнее одеяние и рубашку-шань (порадовавшись мимолетно, что всегда следит за своей одеждой и людям показаться не стыдно), тщательно сложил их на скамье; оставшись в нательной рубахе, подвязал волосы повыше и, отойдя немного в сторону, опустился на колени.

Пин и другой стражник крепко взяли его за локти, зажав между собой. Иши подавил детское желание зажмуриться – без толку, опасность все равно никуда не денется – и постарался расслабить спину.

И все равно первый удар застал его врасплох.

От резкой боли перехватило дыхание, он невольно дернулся, но стражники держали крепко. Руки Пина слегка дрожали.

– Вы ковер выбиваете, что ли? – раздался гневный окрик императора.

Новый удар обрушился так, что Иши мотнуло и кости, кажется, хрустнули. После пятого удара постепенно нараставшая боль стала почти невыносимой. Били, правда, не по самой спине, в основном по бокам и бедрам, но Иши казалось, что позвоночник превратился в раскаленный столб, к которому, по поверью, в преисподней привязывают клятвопреступников и лжесвидетелей. Все силы уходили на то, чтобы сдержать слезы и дрожь в теле, – после унижения поркой Иши не мог позволить себе еще больше потерять лицо. «Это всего лишь очередное испытание, как во время государственных экзаменов, – твердил он про себя, – это всего лишь раны тела, душе бывает куда больнее, раны в душе так просто не заживают, а телесная боль пройдет. Эргэ страдал сильнее после смерти родителей и ухода дагэ, значит, я должен выдержать. Только бы он и сяоди[81] об этом не узнали!»

Борясь с болью и слабостью, Иши даже не осознал мгновения, когда удары прекратились. Ощутил только, как исчезло давление на локти, и едва не повалился лицом вперед, но чьи-то руки поддержали его.

– Господин Си, это я, Лян Мэнь, – раздался шепот, и Иши, с трудом сосредоточившись, узнал того стражника, что отказался отвечать императору. – Все уже закончилось, давайте я помогу вам встать. Я знаю, как это бывает, отец меня часто бил.

Иши потянули вверх, он попытался выпрямиться, но ноги подкосились, и он почти повис на Лян Мэне. Бока и бедра горели, как после сильного ожога, все тело ломило. Он попытался вздохнуть, и справа все зашлось болью.

– А-Фань, захвати одежду господина Си, – бросил стражник в сторону. – Пойдемте, господин, вам надо лечь. Мы позовем целителя, все будет хорошо.

Сильная рука поддерживала и направляла, Иши переставлял ноги чудовищным усилием воли, не замечая ничего вокруг, но все же не мог не обратить внимания на почти похоронную тишину: будто более двух десятков человек растворились в воздухе или упали замертво.

Дорогу до своих покоев Иши почти не осознал, придя в себя лишь в постели, лежа на животе. Голова даже в этом положении сильно кружилась, руки и ноги ощущались чужими, малейшее движение вызывало боль в избитом теле – уже не острую, а тупую, тягучую.

– Осторожно, господин, дайте мне обработать вашу спину, – раздался над головой мягкий голос, и в поле зрения появилось доброе морщинистое лицо. – Разрешите представиться – Шу Ань, целитель. Эк вас отделали-то, душа болит глядеть. Всегда у них так: съела мясо кошка, а наказывают пса. Ну ничего, ничего, полегчает… Вот, выпейте, это успокаивающий отвар, и отдыхайте.

С трудом приподнявшись на локтях, Иши проглотил темную, сладко пахнущую жидкость, упал в подушки и под успокаивающее бормотание старичка-целителя забылся сном.

Вновь открыв глаза, по слабым бликам светильника на стене он понял, что уже стемнело. Попытался пошевелиться и застонал, тело не слушалось. Чья-то рука приложила к спине холод, боль словно отдалилась, ослабела; на лбу Иши тоже ощутил холодную тряпицу, хотел было что-то спросить, но провалился обратно в сон.

Придя в себя в очередной раз, он даже не понял, открыл глаза или нет: так вокруг было темно. Отвернувшись от стены, Иши увидел тусклый свет, льющийся в окно с улицы, – наверное, луна или дальний фонарь. Скрипнула половица, неясная фигура проскользнула от двери и опустилась на край постели.

– Си-сюн, это я. – На ладони пришельца зажегся огонек, озаривший лицо Хань Шэнли. – Как ты? Хочешь пить?

Иши слабо кивнул; Хань Шэнли налил в пиалу воды из кувшина, стоявшего на низком столике возле, и подал ему.

– Я не смог прийти раньше, здесь было слишком много народу, да и стража вряд ли бы обрадовалась еще одному заклинателю поблизости, – обычно разговорчивый приятель давил слова глухо и медленно. – Сожалею, что тебе досталось ни за что. – Забрав пиалу, он погасил огонек и с силой растер ладони. Между ними вспыхнуло слабое голубоватое свечение. – Сейчас тебе станет легче, потерпи.

Хань Шэнли приложил ладони к бокам Иши, и тот едва не задохнулся от непривычных ощущений. Тупую боль от ударов, тлеющую углями в глубине тела, словно смывал приятный теплый и одновременно прохладный поток. Молодой человек потерялся в этом облегчении, но внезапное осознание почти подбросило его на постели:

– Хань Шэнли, что ты творишь?! Во дворце ведь запрещено использовать духовные силы! Что будет, если тебя поймают за таким?

– Предлагаешь мне смотреть, как ты мучаешься? – яростный шепот заклинателя обжег ухо. – Сам-то знаешь, что у тебя множество внутренних ушибов и трещина в ребре? Если лечить как обычно, ты по меньшей мере неделю проваляешься, а так встанешь уже через пару дней! Глухая ночь, никто не следит! А если следят, то император еще более склонен ловить луну в воде, чем я думал!

Иши счел за лучшее не спорить и просто покориться обстоятельствам. Прошло около пары кэ, прежде чем Хань Шэнли отнял руки и тяжело выдохнул:

– Пока все, завтра ночью продолжу. Я все же не так силен, как наш глава, к примеру. Но рубцов не останется, заживет, будто не было ничего. Погоди-ка… – Он подхватил Иши под мышки, помог перевернуться и осторожно усадил в подушки. – Живой?

Иши прислушался к себе и удивленно признался:

– Более чем.

– Слава Лазурному Дракону. – Приятель залпом выпил пару пиал воды и устало сгорбился: – Ты не думай, я, конечно, и сам бы пришел, но мне еще приказал Его Высочество.

– Что?

– Именно. Новости быстро разлетаются, свидетелей-то было предостаточно, к тому же все знают, что ты просто под горячую руку попал. Дело уже к вечеру шло, как в ведомство заявился Его Высочество – белый весь, считай, что не в себе, – и приказал мне вылечить тебя поскорее. Приказывает, а у самого голос дрожит и губы – тоже. Не любит его император, да разве Его Высочество виноват?

– Я не держу на Его Высочество зла, – мягко проговорил Иши, – передай ему, когда отчитаешься о выполнении приказа. Горькое иссякнет, сладкое придет. Лучше скажи, правда то, что я слышал о болезни Ее Величества императрицы?

– Правда. – Хань Шэнли вздохнул. – Ее Величество ведь из клана Вэй Далян, двоюродная сестра нынешних глав, урожденная заклинательница. Пусть ее и выдали за императора в семнадцать, к этому времени уже и Золотое ядро обычно сформировано, и практикуемся мы постоянно… Опасно заклинательство забрасывать на этой ступени. Первое время после замужества было еще ничего, а потом, когда принцу уже десять исполнилось, мой клан ввязался в заговор против императора. Да что я тебе рассказываю, ты же по части ведомства и так все это знаешь. – Он искоса посмотрел на Иши, тот согласно кивнул. Господин Цао, беря его на службу, подробнейшим образом пересказал всю историю заклинателей, особенно с поры установления императорской власти. – Ну и вот, тогдашнего главу нашего, господина Хань Дацзиншэня, казнили вместе с женой, а за его младшего брата и сына Ее Величество и вступилась. Господин Хань Даичжи тогда едва совершеннолетие справил, а Хань Дацзюэ одиннадцать было. Не знаю, как Ее Величеству удалось убедить императора и совет, что она им обещала, чем поручилась, но жизнью ей, по сути, весь наш клан обязан. Главу и его племянника пощадили, но надзор за кланами усилился еще больше, теперь во дворце духовные силы использовать запрещено. А как иначе совершенствоваться? Ее Величество как та свеча – других освещает, саму себя сжигая. Если ей не помочь, долго она не проживет, искажение ци убьет ее.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Один из глав Вэй Далян уже попытался, теперь его с братом ко дворцу и на ли[82] не подпустят. Его Высочество из-за этого и не выпускают за ворота. Потому, считай, и тебе досталось… Ладно, не будем о грустном. – Осторожно хлопнув Иши по плечу, Хань Шэнли поднялся. – Отдыхай, Си-сюн, завтра ночью я снова приду. Больше не выйдет, через два дня мое дежурство заканчивается, мне придется вернуться в клан. Но я что-нибудь придумаю, поменяюсь с кем-то из ребят, они не очень-то рвутся во дворце дежурить. Жди меня в следующем месяце.

– Спасибо… Хань-сюн.

Приятель – или уже друг? – широко улыбнулся от двери и кивнул.

В ближайшие два дня скромные тихие покои Си Иши превратились в весьма оживленное место. Помимо парнишки А-Фаня, помогавшего в тот день довести молодого чиновника до комнат, приходили и младшие дознаватели, и стражник Лян Мэнь, и даже Пин, полное имя которого оказалось Му Пин; последний, пряча глаза, долго просил прощения. «Молодой господин Си, не держите на меня зла! – все повторял он. – Как я мог прекословить Его Величеству императору?» Иши едва успокоил его: он не был как Ючжэнь, не помнящий обид, однако понимал, что с большой вероятностью поступил бы на месте стражника точно так же. Теперь же он более всего беспокоился о том, чтобы ничего не узнали братья, и, само собой, о расследовании, которое пока что встало. Помощь Хань Шэнли, пришедшего на другую ночь, была неоценима: утром третьего дня Иши уже почти без боли мог подниматься и ходить – пусть и небыстро. Он и не представлял раньше, какое это наслаждение – самому одеваться, заплетать волосы, самому совершать омовение. Иши редко болел, а такого, чтобы не мог встать, и вовсе не помнил. Еще в постели, как только к нему вернулись силы размышлять о чем-то помимо головокружения и онемевшего тела, молодой человек вновь открыл свои записи по делу Шоуцзю и надолго замер над описанием орудия убийства.

Значит, шуангоу… Дорогое и редкое оружие, мало кому доступное. Вряд ли убийцу следует искать в горных монастырях (хотя не стоит исключать и такой возможности, мало ли с кем пересекался старший брат за свою жизнь), скорее, в пределах столицы. Тело нашли в Саду Отдохновения, недалеко от внешней стены; видимо, Шоуцзю пытался выбраться из города, но смерть настигла его раньше. Значит, надо как-то выяснить, в каких богатых домах у телохранителей есть шуангоу. Наемных убийц Иши отмел сразу: насколько он знал, те обычно не оставляли ни следов, ни свидетелей, услуги лучших из них стоили недешево, да и мысль о Шоуцзю как о том, по чью душу могли отправить убийцу именно с шуангоу, выглядела дико. Предстань перед Иши сам Небесный Дракон Шуйлун, молодой чиновник и ему бы заявил, что не верит, будто судьбой его старшего брата – гордого, целеустремленного и несгибаемого – было умереть от ран под кустом в саду.

К вечеру третьего дня – Иши в это время сидел у столика, разложив на нем свои заметки, и как раз думал о возвращении в постель, так как спина слегка ныла, – к нему пришел сам господин Цао Сюань. Иши не знал о его возвращении, хотя мог бы и догадаться, ведь поставленный тем срок в пять дней истек. Собрался было встать и поклониться как подобает, но начальник ведомства пресек его неуклюжую попытку взмахом ладони:

– Не вставай, Си Иши, не труди спину, – и сам по-простому уселся напротив. – Я все знаю от Его Высочества и других придворных, бывших свидетелями, но хочу услышать и твой рассказ.

Тщательно подбирая слова, Иши объяснил всю ситуацию так, как сам понял. Он до сих пор не знал больше того, что император в частной беседе запретил принцу встречаться с кем-либо из заклинателей, а тот нарушил его приказ, разрешив Хань Дацзюэ прибыть во дворец. А еще знал – от вездесущего А-Фаня, – что никого из слуг и стражи более не наказали за оплошность принца, и это грело душу: значит, он вынес все не зря.

– Выходит, я невольно оказал тебе дурную услугу, – подытожил господин Цао. – Ну что ж, слово сказано, четверку коней запрягать уже бессмысленно[83]. В свете этих событий вопрос о наследовании престола может встать как никогда остро… Впрочем, мы сейчас не о том, – перебил он сам себя. – Понимаю, что тебе вряд ли было до того, но есть ли новости по расследованию?

– Господин Цао, этот служащий даром времени не терял, – склонил голову Иши и передал начальнику свои заметки. Тот быстро пробежал их глазами и прищурился:

– Си Иши, твоя исполнительность и самостоятельность заслуживают всяческих похвал. Вижу, что не ошибся, когда принес тебе это. – И он выложил на стол поясную подвеску – воздушный шарик из резного золота со светло-зеленой кистью на длинном витом шнуре[84].

Сомнениям не было места.

– Господин Цао, но за какие заслуги… – попытался возразить Иши, но начальник вновь отмахнулся:

– Даже осла не учат только кнутом, морковка тоже должна быть, что уж говорить о человеке. И если кнута ты очевидно не заслужил, то эта подвеска твоя по праву. Надеюсь и в новом ранге на твою достойную и усердную службу.

Иши, не находя слов, вновь склонился к самому столу, почти уткнувшись лбом в сложенные ладони. Повышение в ранге означало не только ощутимую прибавку к жалованью, но и более широкий доступ к документам. Может быть, это поможет ему продвинуться в расследовании.

– Эти дни считай выходными помимо твоих обязательных в будущем месяце. – Шурша пурпурным халатом, господин Цао поднялся и направился к двери. – Через три дня будешь готов приступить к работе?

– Да, господин Цао, не сомневайтесь.

– Отлично. Отдыхай, Си Иши.

Не успел начальник ведомства открыть дверь в коридор, как та распахнулась сама, и в ноги опешившему чиновнику повалился худенький парнишка в простом коричневом ханьфу. Иши узнал А-Фаня.

– Господин начальник ведомства, прошу, выслушайте этого презренного слугу! Он уповает на ваше милосердие!

– Господин Цао, это А-Фань из дворцовой прислуги, простите его за дерзость, – вмешался Иши, с трудом поднимаясь.

– Прислуги, значит? Ну, А-Фань, говори, что тебе нужно и при чем тут мое милосердие?

– Господин начальник ведомства, – парнишка не отрывал лба от пола, – прошу позволить этому ничтожному остаться прислуживать молодому господину Си! Он принял наказание за всех нас, отплатить ему верной службой – долг для этого презренного и большая честь!

– Смотрю, у тебя появились поклонники, Си Иши. – Глаза Цао Сюаня смеялись. – Искренность и преданность стоят нескольких городов, так? Юноша, – обратился он к А-Фаню, – почему ты просишь об этом меня?

– Потому что младший управитель[85] не отпустит меня просто так, – поведал слуга половице. – А вот если ему скажете вы…

Господин Цао расхохотался в голос.

– Парнишка смышлен, знает, кого просить об услуге! Си Иши, ты сам-то как, принимаешь его службу?

Иши помедлил. Все происходило слишком быстро, но, может, это хорошая возможность? За минувшие дни, начиная с визита Хань Дацзюэ, А-Фань неоднократно попадался ему на глаза: расторопный, усердный мальчик (ему только недавно сравнялось тринадцать) охотно и с улыбкой выполнял любое поручение, руки у него были ловкие – Иши убедился в этом, когда тот помогал целителю с его исхлестанной спиной, а широко распахнутые глаза и сильные чувства в голосе не оставляли сомнений в его искренности. Если А-Фань станет тут прислуживать, ему можно будет осторожно поручить что-то, связанное с расследованием… Или нет. Если мальчишка все же проболтается, то это здорово навредит репутации Иши; если же и на деле окажется настолько преданным, насколько хочет выглядеть, то может и пострадать за его тайну.

Иши поразмыслил еще около фэня[86]. Он не хотел, чтобы из-за него мучились невинные; однако еще больше он не хотел, чтобы расследование осталось незакрытым, а А-Фань действительно мог пригодиться.

– Этот служащий принимает, господин Цао, – наконец твердо сказал молодой человек.

– Тогда и спорить не о чем. – Вернувшись к столику, начальник ведомства взял чистый лист бумаги и быстро что-то написал, после чего вручил лист Иши. – Отдашь младшему управителю. Это, конечно, не официальное назначение, но мы хорошо знакомы, он возражать не будет.

– Благодарю, господин начальник ведомства! – А-Фань снова стукнулся лбом о половицы.

– Ну все, все, хватит в пол стучать, а то из кладовой мыши прибегут, – усмехнулся господин Цао, кивнул Иши и удалился.

А-Фань сразу вскочил и сияющими глазами уставился на нового хозяина.

– И что же мне с тобой делать? – вздохнул Иши, невольно потирая спину: долго стоять ему было еще тяжело.

– Не надо со мной ничего делать, я все сделаю сам! – бойко возразил А-Фань, подбежал к Иши и, подхватив того под руку, довел до постели. – Садитесь, молодой господин Си! Помочь вам раздеться, нагреть воды для омовения?

– Погоди, не суетись. – Молодой чиновник с улыбкой наблюдал за развившим бурную деятельность слугой. – Давай для начала определимся, как ты будешь меня называть. «Молодой господин Си» – слишком официально, я ведь у себя в покоях, не на службе. Пусть будет, скажем, лао[87] Си.

– Договорились, лао Си! – блеснул зубами А-Фань, и Иши подавил вздох. Кажется, его спокойная жизнь закончилась. С другой стороны, он слишком долго пробыл вдали от семьи, и ощутить рядом живого человека все же было приятно.

К тому же человека, способного принести пользу.

Утро нового дня Иши начал с работы: отправил А-Фаня в свое ведомство, к младшему дознавателю Юню, с поручением тому составить список всех сановников, имеющих резиденции в столице и постоянно бывающих при дворе, а сам задумался о том, как именно проверять наличие у этих сановников телохранителей с шуангоу. Прямо ведь не подойдешь, не спросишь, а обыск устраивать ему никто не позволит – самого господина Цао без связей и знакомств пустили бы, наверное, не в каждый богатый дом.

Дверь бесшумно открылась. Иши вздрогнул, вынырнув из задумчивости, и увидел богато одетого мужчину средних лет. Пурпурный халат с вышитым на груди изображением журавля, нефритовый пояс, тревожно горящие алые рубины на поясных подвесках – чиновник высшего, первого, ранга. Лицо оказалось незнакомым. Что такой важный человек делает в его покоях?

– Этот скромный служащий приветствует почтенного господина, – медленно поднявшись, Иши поклонился безупречно учтиво. – Чем этот скромный служащий может быть полезен?

– Уже не такой скромный, судя по всему, – проговорил чиновник, оглядывая Иши с ног до головы, и молодому человеку вдруг стало стыдно за свой домашний вид, пусть он и волосы заколол с утра как подобает, и ханьфу был чистым и выглаженным. – Я Лю Вэньмин, советник Его Величества императора Чэнь Гэньцяня и наставник Его Высочества наследного принца Чэнь Шэньсиня. Вернувшись из деловой поездки, в которой меня сопровождал ваш непосредственный начальник, господин Цао Сюань, я с прискорбием обнаружил, что вы подверглись тяжелому и незаслуженному наказанию, в том числе и по вине моего подопечного.

Он сделал паузу, видимо, ожидая от Иши какого-то ответа, не дождался и продолжил:

– Могу ли я что-то сделать для облегчения вашего состояния, молодой господин Си?

Ни заискивания, ни попытки таким образом извиниться за промах, ни снисхождения в этом вопросе не прозвучало. Лю Вэньмин словно предлагал некую сделку или услугу – и, очевидно, в случае согласия Иши будет обязан оказать услугу в ответ. Молодой человек вновь поклонился:

– Этот скромный служащий вполне доволен всем и не испытывает никаких неудобств или притязаний.

Лю Вэньмин снова окинул взглядом всю его фигуру.

– Не испытываете никаких неудобств или притязаний, значит, – заметил он словно про себя и внезапно спросил: – Господин Мэн Минсинь – ваш родственник?

– Да, господин Лю, он дядя по матери этого служащего.

– И в каких вы отношениях?

«Да что за допрос? – настороженно подумал Иши. – Разве следует спрашивать такое при первой встрече?» Однако ответил так, как того требовала вежливость:

– Этот служащий любит и почитает его как второго отца и смеет надеяться, что и господин Мэн видит в этом служащем достойного племянника.

– Понятно, понятно… Скажите, молодой господин Си, какой вы видите свою дальнейшую службу при дворе?

Все самообладание Иши ушло на приличествующий ответ:

– Исключительно на благо своей родины, государя и семьи.

Он хотел бы поставить семью на первое место, но и так прошел по грани приличий, назвав первым не государя. Дело было даже не в том, что уважительное, но ровное отношение Иши к императору после недавнего инцидента стало отдавать неприязнью – не из-за того, что его высекли (император имел на то право и причину), а из-за проявленных в разговоре с принцем качеств; Иши в целом полагал, что его труд, как и труд любого чиновника, направлен в первую очередь на помощь стране.

– Отрадно видеть такие усердие и преданность в молодом поколении. – Лицо Лю Вэньмина ничего не выражало, но взгляд был холодным, цепким. – Поздравляю с продвижением по службе, молодой господин Си, надеюсь вскоре услышать о ваших успехах на деловом поприще.

Не то кивнул, не то повел головой – лишь тихо звякнули пять подвесок на церемониальной шапке-мяньгуане – и вышел, а Иши опустился на место, чувствуя, как дрожат у него против воли руки, будто он не просто поговорил с вельможей, а выдержал изнуряющий поединок.

Если бы не желание помочь семье положением и деньгами, он, пожалуй, и не ушел бы в учебу с головой, чтобы успешно сдать экзамены и получить должность при дворе. Стал бы ученым или каллиграфом, а может, нашел бы себе дело в архиве и никогда не столкнулся с придворными интригами. Однако, с другой стороны, именно его должность сейчас могла помочь с выяснением причин гибели старшего брата, и Иши придется продолжать игру. Ведь пути назад уже нет.

Неприятный осадок после утреннего посещения еще оставался, когда вечером Иши внимательно изучал составленный для него список придворных. Выходило около ста человек – не так много для императорского окружения, многие сановники имели загородные резиденции и в столице появлялись только по необходимости, здесь лишь те, кого можно встретить на территории дворца почти каждый день, – но достаточно, чтобы не справиться в одиночку. Иши задумался. Как поступить? Он, конечно, имеет право привлечь к расследованию столько служащих ведомства, сколько необходимо, но выяснение подробностей о телохранителях этих господ может быть расценено как грубое вмешательство в частную жизнь или, того хуже, намек на порочащую императора деятельность.

В дверь осторожно постучали. «Малая приемная им здесь, что ли» – устало, но уже без раздражения подумал Иши. А-Фань, поймав его кивок, побежал открывать.

– Доброго вечера вам, молодой господин Си, – на пороге стоял стражник Лян Мэнь.

– И вам, господин Лян. Проходите, садитесь. Чаю, ужин?

– Опять вы за свое, ну какой я вам господин? – добродушно усмехнулся стражник, но с готовностью сел. – Я был бы рад провести у вас побольше времени, молодой господин Си, но я к вам с посланием от Его Высочества. И ответа Его Высочество ждет в течение половины ши. – Он протянул сложенное письмо. На желтоватой бумаге золотились иероглифы «бай» и «хэ» – «белый журавль», личная печать наследника.

Усмирив вновь появившуюся откуда-то дрожь в пальцах, Иши взял письмо и осторожно развернул. Он ожидал чего угодно: многословных извинений, эмоций, характерных для порывистой юности, спрятанных за поэтическими метафорами обещаний, – но был приятно удивлен. Принц писал коротко, по-деловому, но с пронзительной честностью.

«Молодой господин Си, – значилось в письме, – уповаю на милость Небесных покровителей, что ваше самочувствие достаточно улучшилось, чтобы не вспоминать более необходимого о недавнем печальном происшествии. Ваши стойкость и милосердие могут служить примером многим из тех, кто стоит выше вас. Вашу порядочность отметил не только я, но и мой гость, чей визит прошел на высшем уровне именно благодаря вам. В связи с этим рискну обратиться к вам с просьбой как к человеку, успевшему проявить себя со всех достойных уважения сторон.

Вы уже знаете, что моя царственная мать, Ее Величество императрица, тяжело больна. Ее недуг необычной природы, и помощь могут оказать только совершенствующиеся, которым отныне закрыт путь во дворец. Клан Вэй Далян, из которого она родом, готов прислать снадобье, способное облегчить ее состояние и, возможно, отвести угрозу для жизни, но необходимо встретить посланца и тайно доставить снадобье во дворец. Такое ответственное дело я не могу поручить простому стражнику. Разумеется, у вас есть возможность отказаться, и никто не осудит вас за это; однако, если вы все же сочтете приемлемым для себя согласиться, я буду готов исполнить любую вашу просьбу или оказать ответную услугу, когда она вам понадобится. Как видите, я не требую от вас ничего недостойного или не отвечающего вашим благородным убеждениям, и если, вдруг все раскроется, император не узнает о вашей роли в этом деле, всю ответственность я возьму на себя. Прошу передать мне ответ через Лян Мэня как можно скорее. С благодарностью, что бы ни случилось, Чэнь Шэньсинь».

Прочитав письмо, Иши уронил его на колени и задумался, не замечая тревожного взгляда Лян Мэня и любопытного – А-Фаня. Просьба принца оказалась сродни грому среди ясного неба, и уши молодой человек зажать не успел. Он уже понял, что Его Высочество не станет прятать нож внутри улыбки[88] – не таков, но Иши в прямом смысле на собственной шкуре уже ощутил, что бывает, если попасть между противоборствующими силами в лице императора и его сына, и не сказать, чтобы жаждал испытывать это снова. Если он теперь не случайно, а сознательно нарушит запрет о встрече с заклинателями, наказание будет отнюдь не таким мягким. Однако выполнить просьбу Его Высочества означало иметь его у себя в должниках, что однозначно может пригодиться.

– Господин Лян, передайте Его Высочеству, что я готов помочь всем, чем смогу, – твердо сказал Иши.

Согласно указаниям, Иши надлежало встретиться с заклинателем из клана Вэй Далян в небольшой харчевне при постоялом дворе «Милость Дракона» на севере столицы. На другой день, к концу ши Свиньи, Иши и А-Фань отправились в путь. Выскользнуть из дворца удалось без затруднений: им передали ключ от потайной двери, а через пару кварталов в подворотне их ждал Лян Мэнь, загодя получивший у принца выходной и покинувший дворец еще утром («Провожу вас, молодой господин Си, даже не спорьте. Ночью в глухих кварталах всякое бывает, случись с вами что – меня Его Высочество лично казнит»).

Постоялый двор «Милость Дракона» оказался двухэтажным зданием, протянувшимся вдоль улицы на целый инь[89]. Вдоль деревянной наружной галереи горела всего пара фонарей, скудно освещавших узорчатые деревянные столбы и ало-голубое резное изображение дракона у входа. Изучив вопрос заранее, Иши знал, что этот постоялый двор построен заклинателем для заклинателей – один из адептов Хань Ин, серьезно пострадавший на божественной охоте[90] и утративший возможность продолжать совершенствование, открыл его более десяти лет назад. Именно здесь преимущественно останавливались приезжавшие в столицу по делам адепты других кланов и молодежь, рискнувшая пробовать силы на вступительных испытаниях в Хань Ин. Здесь же, видимо, передавали и тайные послания.

Иши и его спутников уже ожидал адепт клана Вэй Далян – он почти сразу вышел на условный стук. Невысокий худощавый мужчина лет тридцати с небольшим в охряном ханьфу с оторочкой персикового цвета[91] внимательно оглядел А-Фаня и Лян Мэня и в упор уставился на Иши. Изучал его долго, будто пронзая тысячью стрел, хотя его лук и колчан спокойно висели за плечами. Иши знал, что читать мысли на расстоянии не умеет никто из совершенствующихся, но ему все равно стало немного не по себе.

– Мне поручились за вас, – наконец сказал адепт, доставая из рукава мешочек с вышитой парой танцующих журавлей и передавая его Иши. – Надеюсь, нет необходимости уточнять, что все сказанное и сделанное сегодня останется между нами?

– Вряд ли господину Цао Сюаню неизвестно об этом месте, – спокойно ответил Иши, – но сейчас я не на службе, и кто запретит мне прогуляться весенней ночью по городу?

Адепт хмыкнул, но во взгляде его мелькнуло что-то вроде уважения. Он коротко поклонился и ушел в дом. Иши со спутниками не стали мешкать и вернулись во дворец еще до исхода ши Крысы. С принцем они встретились в одном из закрытых внутренних садов, куда не было доступа никому, кроме членов императорской семьи и немногих особо доверенных слуг. Иши мельком удивился, как быстро старый дворец смогли привести в надлежащий вид и обустроить: столица вернулась в земли Ин после более чем шестидесяти лет в землях других кланов, и почти заброшенные здания снова поражали великолепием. Традицию смены столицы каждые десять лет, чтобы без внимания не оставался ни один уголок Жэньго, заложил еще Первый император.

Вряд ли в столь позднее время кто-то взялся бы следить за принцем, однако Его Высочество оделся как мог неприметно и даже набросил длинный плащ с глубоким капюшоном. Он сидел на скамье молча и неподвижно, но порывисто поднялся навстречу, едва завидев Иши.

– Молодой господин Си! Все ли прошло благополучно?

– Его Высочеству нет нужды волноваться. – Иши с поклоном протянул мешочек. Принц схватил его, на миг соприкоснувшись пальцами с Иши – те ощутимо дрожали – и внезапно коротко склонил голову.

– Ваше Высочество!.. – Иши оторопел.

– Я не смел и надеяться на вашу помощь, молодой господин Си, – сказал принц Чэнь таким тоном, словно и не нарушил только что все правила приличия. – Я обещал оказать вам ответную услугу. Есть ли что-то, что я могу сделать для вас?

– Да, Ваше Высочество, – у Иши было достаточно времени обдумать просьбу, и он не колебался. – Несколько дней назад в городе было найдено тело заклинателя, по виду не принадлежащего ни к одному из кланов и убитого, согласно выводам судебного врача, с помощью шуангоу. Это редкое оружие, и в пределах столицы его можно встретить разве что у телохранителей императорской семьи и знатных сановников. Мое ведомство не может оставить столь загадочную смерть без внимания, и я прошу вас о содействии. Мне нужен перечень всех, у кого телохранители пользуются подобным оружием, а также заверенное вашей печатью разрешение допросить их от имени моего ведомства.

Принц выглядел изрядно удивленным, однако без колебаний кивнул:

– Я понял вас, молодой господин Си. Список и разрешение будут у вас завтра же. Могу ли рассчитывать на то, что итогами расследования вы поделитесь также и со мной?

– Непременно, Ваше Высочество.

«Пути назад нет», – напомнил себе Иши. Отступать уже поздно. Да он и не станет.

Глава 3. Старый сад оживает, темная ночь приносит вести

С тех пор как умерла мать, сад в доме Си изрядно зарос. Сначала братьям просто было не до того, потом Иши просиживал дни и ночи за книгами, а Сяньцзань пропадал в лавке. Ючжэня же к тому времени уже отдали на обучение в монастырь, и некогда тщательно отобранными и лелеемыми госпожой Мэн деревьями занимался лишь приходящий раз в пару месяцев садовник: подрезал чересчур разросшиеся кусты, убирал засохшую траву, осенью сгребал опавшие листья, зимой расчищал дорожки.

Одними из самых ярких детских воспоминаний Ючжэня были прогулки с матерью в саду весной: персик уже отцветал, и нежные лепестки ковром ложились на густую траву, на клумбах золотились поздние камелии, яблоня раскрывала первые робкие бутоны, и казалось, что сад окутан волшебной вуалью. Мать тоже любила вуали, за пределами дома вокруг нее всегда вились и колыхались полупрозрачные шарфы и накидки – маленький Ючжэнь даже долгое время считал, что его мама – садовая фея, которая выходит только днем, а ночью спит в чашечке цветка или в траве у каменной стены. Мама долго смеялась, когда об этом услышала, а потом рассказала сказку о Персиковой долине, где живут счастливые люди, не знающие войн и болезней[92]. «Будь я феей, А-Чжэнь, – говорила мама, – обязательно устроила бы в саду дверцу в эту чудесную долину, чтобы мы все могли жить там и никогда не расставаться».

Счастливы люди, не знающие своего будущего. Ючжэнь часто думал: будь у него пророческий дар, как у легендарных мудрецов, он бы сошел с ума или покончил с собой, не в силах отвести беду от семьи. Поссорился с отцом и покинул дом Шоуцзю, слег и вскоре скончался не переживший этого удара отец, а за ним – и мать, не перенесшая выпавших семье тягот, и Ючжэнь помнил отчетливее уже не ее руки и тихие колыбельные, не длинные отцовские усы, за которые было так весело дергать, не его раскатистый смех, а срывающийся юношеский голос Сяньцзаня, который, пересказав все известные сказки, придумывал новые, чтобы успокоить младшего брата и хоть как-то отвлечься от забот. Золотистую дымку цветения в саду вытеснили золотистые отблески лампы, при свете которой готовился к экзаменам Иши, а Ючжэнь, пугаясь темноты и тишины, – Сяньцзань часто ночевал в лавке и не мог сам уложить его спать, – приходил к нему в учебную комнату, сворачивался клубочком на циновке и засыпал под шелест свитков и книжных страниц или под звуки голоса саньгэ, который шепотом заучивал отрывки из трактатов и стихи. А потом уже были деревянные стены монастыря Тяньбаожэнь; расписанные сценами из древних книг ширмы и зеленые рощи надвинулись, обняли теплом и тишиной, прижались к сердцу голосами птиц и шелком травы, заставив прежнюю жизнь осыпаться персиковыми лепестками, испариться каплями росы.

Ючжэнь почти не бывал дома после начала обучения – чаще братья приезжали его навестить – и теперь стоял на пороге старого сада, вдыхал полной грудью напоенный зеленью воздух – оглушенный, ослепленный обрушившимися воспоминаниями, и сердце колотилось так, что наставник отправил бы его на неделю в глубокую медитацию, усмирять дух.

Самонадеянно, конечно, считать, что дао можно постичь в одно мгновение, но Ючжэнь ощущал себя тем самым просветленным избранным, сердце которого бьется вместе с ритмом мироздания. Пусть его мир в этой точке пока ограничен родительским домом и заброшенным садом, задача Ючжэня – вернуть в мировую гармонию старшего брата, быть с ним рядом в тяжелое время. И первым шагом к возвращению гармонии может стать возрожденный сад. Первым шагом на пути в тысячу ли[93], но ведь главное – этот шаг сделать.

Заодно пригодятся навыки, приобретенные в монастыре.

Сяньцзань изрядно удивился просьбе брата, но ключи от кладовой с садовым инвентарем выдал, лишь уточнил, нужна ли помощь и стоит ли позвать слуг. Ючжэнь только улыбнулся.

В свою старую комнату молодой даос входил с трепетом едва ли не большим, чем в сад. Все осталось по-прежнему, разве что игрушки были убраны в сундук, а кровать – задернута плотным пологом от пыли. Ючжэнь развесил на деревянной вешалке церемониальное облачение, тщательно расправил складки на накидке и пристроил рядом запасную одежду. Посидел немного на сундуке, потом откинул крышку. Сверху на бережно сложенных бумажных змеях и ярко раскрашенных глиняных фигурках лежала подушка в виде головы дракона – обтянутая небесно-синей хлопковой тканью, с вышитыми глазами и длинными усами из толстых ниток. Эту собственноручно сшитую подушку мать подарила ему на четвертый день рождения – отгонять плохие сны и злых духов. После ее смерти Ючжэнь несколько лет с подушкой не расставался, отчего она несколько поистрепалась, но потом уехал в монастырь, куда не пробраться ни одному злому духу, и мамин оберег пришлось оставить дома.

Эти воспоминания уже не вызывали боли – лишь светлую грусть, и Ючжэнь, погладив дракона по мягким ушам, достал его из сундука и посадил в изголовье постели: пусть добрые чувства и материнское благословение помогут ему исцелить душевные раны брата и вернуть мир и покой в дом.

В первый же вечер, когда они сели ужинать, Ючжэнь засыпал старшего брата вопросами о его жизни. Его, конечно, интересовало, как тот жил все это время, но цель была не только и не столько в утолении любопытства: хотелось, чтобы Сяньцзань ненадолго вышел из того отрешенного состояния, в которое его повергла смерть Шоуцзю. Разумеется, когда опрокинулось небо и перевернулась земля[94], глупо ждать, что все быстро наладится, но Ючжэнь упорно напоминал себе о первом шаге. За разговором он не забывал подкладывать старшему вкусные кусочки и вполне успешно скормил ему целую пиалу супа из свиных ребрышек с лапшой. Удивление на лице Сяньцзаня при виде пустой посуды стоило всех потраченных усилий.

Разговаривать с ним было все еще непросто: привыкнув к роли отца для младшего брата, Сяньцзань открывался с трудом. «Не о чем волноваться», «Не бери в голову», – слышал от него Ючжэнь первые несколько дней. Но терпение, как говорится, и железный столб до толщины иглы сотрет, так что молодой даос не отчаивался. Монашеское облачение осталось на вешалке, а сам Ючжэнь, высоко подвязав волосы, в одних штанах и белоснежной рубашке-шань отправился в сад и прилежно обрезал засохшие ветки, выпалывал сорняки на клумбах, расчищал заросшие мхом мощеные дорожки… Пару раз он видел краем глаза Сяньцзаня: тот стоял у калитки, но внутрь не заходил; а потом Ючжэнь уже не замечал ничего вокруг, потому как добрался до каменных табличек.

Отполированные до блеска плитки разноцветного мрамора находились в самых неожиданных местах: на валуне у склонившейся к пруду ивы, в корнях старой развесистой яблони, на бортике клумбы, на стене, на изящной полуколонне в зарослях можжевельника… Ючжэнь понимал, что его мать, будучи родом из знатной семьи и получив превосходное домашнее образование, вполне могла бы расположить таблички по сторонам света, с учетом направления стихий или иных философских понятий, как это делалось порой в монастыре Тяньбаожэнь, но предпочла спрятать их так, чтобы появление каждой перед глазами казалось неожиданностью, чудом. На табличках темнели изящные надписи – строки поэтов о жизни, природе, любви:

Если в сердце закралась печаль,

Лучше выйти и встретить зарю[95], –

прочитал Ючжэнь, раздвинув нежно-лиловые цветы рододендрона.

Сосновый ветер

Я приму как милость,

Луну и лютню.

Вот и все пока[96], –

сообщала табличка, укрытая зеленым сумраком у дальней стены. По этим табличкам маленький Ючжэнь когда-то учился читать; мать, водя пальцем по иероглифам, разъясняла значение каждого, а потом они учили стихи наизусть, и мальчик старательно переписывал их в тетрадь. Как же случилось так, что он совсем об этом забыл?

«Я верну жизнь в этот сад, ведь весной должны распускаться цветы», – пообещал он то ли Небесам, то ли покойной матери, а вернее всего, себе самому.

На закате уставший Ючжэнь, попросив слуг нагреть воды для вечернего омовения, направился сразу в комнату – ему сообщили, что хозяин вернулся недавно и уже ушел отдыхать, – и обнаружил поднос с ужином, а рядом – тщательно сложенное одеяние того же покроя, что и его монашеское облачение, только немаркого коричневого цвета. Не стоило и гадать, чьих это рук дело.

К брату он зашел утром, в начале ши Кролика[97]: в монастыре приучили вставать рано. Сяньцзань сидел возле открытого окна в накинутом на плечи ханьфу и с распущенными волосами, бездумно глядя во двор.

– Приветствую, эргэ.

– А-Чжэнь! – вскинулся Сяньцзань. – Проходи. Ты рано. Плохо спал?

– Все в порядке, эргэ, я выспался. Как прошла твоя ночь?

– Все хорошо, не стоит беспокоиться. – Однако круги под глазами и бледность говорили сами за себя. Ючжэнь укоризненно покачал головой и мягко попросил:

– Позволь расчесать тебе волосы, эргэ.

– Конечно, как хочешь, сяоди[98], – устало отозвался Сяньцзань. Как будто Ючжэнь снова малыш, выпрашивающий сладости или просящий поиграть с ним. «Эргэ совсем не изменился», – с печальной улыбкой подумал юноша, пристраиваясь за его спиной и бережно разбирая спутанные пряди. Причесывая брата, он про себя молил Небесных покровителей даровать душевный покой одному близкому человеку и защитить другого – от Иши пока вестей не было.

– Спасибо за подарок, эргэ, – тихо сказал он, закалывая собранный узел нарядной шпилькой с нефритовым цветком. Успокоившийся под его ласковыми прикосновениями Сяньцзань вздрогнул:

– Какой подарок? Ты о чем, А-Чжэнь?

– Эргэ, не притворяйся, что не понял. – Ючжэнь мягко развернул брата за плечи; ошарашенный Сяньцзань позволил ему, лишь плотнее запахнув ханьфу, словно мерз в разгар весны. – Благодарю тебя за твою заботу. Теперь позволь помочь тебе, ведь именно за этим я здесь. Прошу, не закрывайся от меня. Я не всесилен, как Небесный Дракон или его божественная супруга, но в моих силах облегчить твою – нашу – боль. Да, я не могу вернуть к жизни того, кто погиб, но могу спасти жизнь того, кто еще не умер[99]. Ты жив, эргэ, как жив и наш сад. Поверь мне, если себе не веришь.

– Что тебе нужно, чтобы вернуть сад к жизни? – Сяньцзань говорил медленно, словно нащупывая тропинку в темноте, но взгляда не отводил.

Ючжэнь улыбнулся.

– Лишь время и помощь Небесных покровителей, эргэ. Вот увидишь, сад вновь расцветет и зазеленеет, встречая летнее солнце. Только с прудом понадобится помощь. Найдутся в округе толковые работники?

Обсуждение очистки пруда внезапно расшевелило Сяньцзаня: откровеннее он не стал, но смотрел уже не так отрешенно, и Ючжэнь счел утреннюю беседу успешной. Старший брат никогда не умел говорить о своих чувствах, предпочитая словам поступки; новая одежда и желание помочь с прудом – прямое доказательство. После завтрака вызвали управляющего Ма Фаня, и тот с готовностью предложил свои услуги по поиску работников. Затем обсудили текущие дела: Сяньцзань поначалу порывался спровадить Ючжэня, но тот отговорился тем, что ему, мол, очень интересно послушать.

– У тебя дела идут на лад, эргэ, – сказал он под конец.

– Не жалуюсь, слава богам, – хмыкнул Сяньцзань почти весело. – Не только местные чиновники ткани заказывают, но и из клана Хань Ин приезжали. Даже из дворца господин Лан посылал за сэдином цвета рассветных облаков – а ведь он советник третьего ранга.

Соседи быстро проведали, что у торговца Си гостит брат-монах, и уже несколько человек приходили за талисманами защиты и благополучия. Старик портной попросил провести ритуал привлечения благодати Небесных покровителей – Ючжэнь впервые в жизни самостоятельно зажег две свечи в честь Дракона и Феникса вне монастыря, – а господин Бао с соседней улицы пожаловался на зловредного духа, мешающего спокойно спать. По его словам, с наступлением ночи начинались шуршание и топот, будто стая крыс носилась по дому и саду, а еще раздавался странный лай. «Даочжан, это непохоже на наших собак! – Щеки господина Бао тряслись от страха. – Не иначе как к нам забрался гуй[100] или цзянши!» Изо всех сил сдерживая смех, Ючжэнь успокоил мужчину тем, что цзянши точно не лают, а если же это и вправду гуй, то очень слабый, почти безвредный, раз никто до сих пор не пострадал. Однако взял свою метелку-фучэнь[101], курильницу с изгоняющими злых духов травами и честно прошелся по всему поместью Бао несколько раз, оставляя по пути палочки благовоний. Через какое-то время в дальнем уголке сада под ноги Ючжэню с жалобным писком вывалилось странное создание, похожее на крысу с головой черепахи. Всего лишь безобидный маньмань[102]. «Как же тебя занесло сюда, дружок?» – Ючжэнь поднял существо и почесал ему спинку.

Маньманя он выпустил в реку на окраине города – эти существа живут на мелководье, и заблудившемуся проще будет отыскать сородичей, а осчастливленный господин Бао осыпал молодого даоса благодарностями и сунул в руки сверток шелка. Шелк Ючжэнь принес домой и отдал брату со словами: «Тебе лучше знать, что с этим делать, эргэ». Сяньцзань хитро прищурился и забрал ткань, а через пару дней Ючжэнь нашел у себя в комнате гладкую и приятную на ощупь нижнюю сорочку из того самого шелка – нежно-зеленое поле стрелами прорезали молодые побеги бамбука. Ючжэнь, конечно, мог попенять брату, что из такого шелка впору шить верхнюю одежду – какой смысл в узоре, если его никто не увидит; или напомнить об умеренности, приличествующей даосам, однако не сделал ни того, ни другого. Это был дар от чистого сердца – как посмел бы Ючжэнь отвергнуть его?

Юноша напросился с братом и в лавку на пару дней, и число посетительниц резко возросло. Девушки и молодые женщины и раньше частенько захаживали в лавку Си – за редкими тканями и всевозможными расцветками, – но теперь приходили по нескольку раз, хихикали, закрываясь веерами, краснели, украдкой разглядывая Ючжэня. Юноша улыбался всем одинаково приветливо, про себя рассуждая: «Недаром жизнь вне монастыря считается высшей формой подвижничества: оказывается, соблюдать все обряды и правила среди людей ужасно трудно! Мне не следует выказывать предпочтение ни одной из них – без искреннего чувства это противоречит Пути, но и обижать равнодушием не следует ни одну из них – это противоречит поведению добропорядочного человека». Сяньцзань только посмеивался.

Помощь Ма Фаня в поиске работников оказалась очень кстати. К концу недели они уже прошлись неводом по дну пруда, выловив комья земли и камни, убрали буйно разросшиеся водоросли и укрепили берега; потом Ючжэнь приладил к сетке с камнями несколько очистительных талисманов и оставил ее в пруду на сутки. В ставшую прозрачной воду он высадил несколько видов водорослей и выпустил желтых и оранжевых карпов-лиюй, купленных на городском рынке. Рыбы яркими пятнами разбежались по пруду, словно золотые слитки или мандарины, просыпанные нерадивым торговцем, и Ючжэнь, взирая на дело рук своих, устало, но умиротворенно вздохнул.

– Ты все же сделал это, – сказал позади Сяньцзань. Ючжэнь обернулся. Брат стоял, завороженно глядя на снующих рыб, на ветви ивы, купавшей в пруду похожие на росчерки пера листья, и ему на плечи почти ложились душистые гроздья глицинии, словно обнимали, заслоняя от забот. За эту неделю Сяньцзань заметно ожил, снова стал тщательно причесываться, а новый лиловый ханьфу и вовсе делал его похожим на духа дерева, вышедшего прямо из ветвей глицинии с цветами всего на тон светлее его одежды.

– Верно говорят: смотреть на цветы легко, вышивать их трудно, – вздохнул Ючжэнь, улыбаясь чуть нерешительно. – Чистить пруды мне еще не доводилось, зато теперь, случись странствовать, смогу заработать не только молитвами да ритуалами.

Вечером они долго сидели за чаем. Расходиться не хотелось, оттаявший Сяньцзань вспоминал забавные случаи из детства младших братьев, Ючжэнь готовил новые талисманы – на продажу и взамен использованных. Потом Сяньцзань положил вдруг на стол потрепанную тетрадь.

– Узнаешь? – тихо спросил он.

Осторожно раскрыв тетрадь, Ючжэнь замер: грубые светло-коричневые листы были покрыты неровными иероглифами.

– Это же я писал! – выдохнул он пораженно. – Эргэ, откуда она у тебя?

Сяньцзань почему-то смутился.

– Я сохранил кое-что с тех времен, когда матушка учила нас читать и писать. А когда увидел таблички в саду, вспомнил, как учился ты, и решил поискать твои тетради. Ты писал туда стихи, верно?

– Верно… – перелистнув несколько страниц, Ючжэнь негромко прочитал:

В пути и в пути,

И снова в пути и в пути…

Так мы, господин,

Расстались, когда мы в живых.

Меж нами лежат

Бессчетные тысячи ли,

И каждый из нас

У самого края небес.

Дорога твоя

Опасна, да и далека.

Увидеться вновь,

Кто знает, придется ли нам?[103]

– Увидеться вновь, кто знает, придется ли нам? – повторил Сяньцзань. – Сяоди, когда ты возвращаешься в монастырь?

«Когда ты уйдешь? Мне тяжело быть одному, я должен к этому подготовиться», – прозвучало пусть и не вслух, но явственно. Ючжэнь мимолетно пожалел, что с ними нет Иши – вот уж кто учился красноречию, – но ответил как мог мягко:

– Пока я нужен здесь, эргэ. Если Путь поведет меня в иное место, я последую его зову, но сейчас зов Пути и мое сердце велят мне остаться.

Сяньцзань глубоко вздохнул, собрался что-то сказать… но его прервал стук в дверь:

– Господин Си! Молодой господин Си!

– Что случилось, А-Юй?[104] – Братья тревожно переглянулись: все домашние уже ушли отдыхать, и старый слуга не стал бы тревожить хозяев без серьезной причины.

– Господин Си, здесь девушка, желает вас видеть!

– Какая еще девушка? – Сяньцзань порывисто поднялся, плеснули полы ханьфу.

– По виду не местная, с мечом. Говорит, у нее новости о вашем брате.

– Пусть войдет!

Ючжэню не понравились вмиг вернувшийся беспокойный блеск в глазах брата, его побледневшее лицо: милостивый Дракон, все так хорошо шло, а теперь эргэ снова вздрагивает от внезапного стука и ждет плохих вестей! Что ж, значит, самому Ючжэню придется быть еще уравновешеннее, ведь тот, кто может подчинить порядку одно чувство, может обрести естественную силу бытия[105]. А сила бытия сейчас нужна ему как никогда.

Однако все его самообладание дрогнуло и осыпалось нефритовыми бусинами, едва открылась дверь и он увидел эти глаза.

Собственно, первым, что он увидел, и были глаза: большие, черные, в которых горели пламя Диюя[106], ночные костры и все небесные звезды разом. Потом уже рассмотрел и темно-серый потрепанный ханьфу, и запыленный теплый плащ цвета ночного сумрака, и украшения из перьев на поясе рядом с бамбуковой флейтой-ди, и черную с серебром ленту в простой прическе, заколотой костяной шпилькой… Но сначала были глаза. И прямой меч-цзянь в тонкой руке.

– Мне сказали, что здесь дом братьев Си, – ломкий, чуть задыхающийся голос, низкий для женщины. – Вы же братья Си, правда? – Она не поклонилась, не поприветствовала, как положено, лишь смотрела на хозяев своими невозможными глазами, и у Ючжэня защемило сердце: от этого ли взгляда или от ожидания плохих вестей – он не понимал.

– Все верно, я Си Сяньцзань, это мой младший брат Си Ючжэнь. – Несмотря на очевидное замешательство Сяньцзаня, поклон его был безупречен. – Приветствую, молодая госпожа. Могу ли я узнать, кто вы и зачем искали нас?

– Мое имя Сюхуа… Цю Сюхуа. – Девушка неловко задвинула обнаженный меч в ножны и оперлась на него, ее рука подрагивала. – Я пришла сообщить, что вашего брата Си Шоуцзю убили, и я знаю, кто это сделал!..

Тут ее ноги подкосились, и она упала бы, не подхвати ее Ючжэнь. Голова девушки мотнулась по его плечу: темные волосы пахли холодом и ветром. Кажется, она потеряла сознание.

Цю Сюхуа… Осенний отдыхающий цветок… Какое удивительно подходящее ей имя: с приходом нежданной гостьи в их тихий, по-весеннему теплый дом с просыпающимся садом словно ворвался холодный осенний ветер, принеся с собой аромат горных цветов и едва заметное, но стойкое ощущение потери и увядания. Ючжэнь пытался зацепиться хоть за одну внятную мысль, но в голове отчего-то было пусто, как в покинутом доме, а его руки тем временем жили своей жизнью: укладывали девушку на циновку среди подушек, осторожно вынимали из бессильной руки меч, бросали в курильницу успокаивающие и очищающие разум травы, обтирали лицо и руки Цю Сюхуа влажной тряпицей.

Сяньцзань, едва слуга принес все необходимое, сразу запер дверь и приказал их не беспокоить. Ючжэнь заваривал укрепляющий настой, раздувая огонь в почти погасшей жаровне, а Сяньцзань не отрываясь следил за его руками, будто тот готовил по меньшей мере эликсир бессмертия. Впрочем, возможно, он просто не решался рассматривать гостью.

– Она из заклинателей, – сказал Сяньцзань вполголоса. Его лицо ничего не выражало.

– Я заметил, – также вполголоса отозвался Ючжэнь.

– И она не носит цвета или знаки одного из шести известных кланов.

– Это я тоже заметил.

– Ты же помнишь, что и дагэ… – Сяньцзань запнулся.

– Конечно, помню, эргэ, – не прекращая помешивать отвар, Ючжэнь дотянулся и сжал холодные пальцы брата. – Не волнуйся, сейчас наша гостья придет в себя и, надеюсь, приоткроет нам завесу тайны.

– Что с ней?

– Переутомление, истощение, сильное душевное напряжение. Судя по всему, она летела на мече, и летела долго. Пока что могу точно сказать, что движение ци в теле не нарушено. Есть небольшое отклонение в сторону энергии ян, отсюда легкий жар, но милость Небесных покровителей велика, они не допустят развития болезни.

– Ты все еще веришь в милость Небесных покровителей? – горько спросил Сяньцзань, кривя губы.

– Кто-то же должен верить в них, эргэ. Представь, каково придется божеству, которое оставят последователи. Разве захочет оно явить свою милость, не получая от людей ничего в ответ? Если то малое, что я могу отдать ему, – это моя вера, то пусть так и будет.

– Я так рад, что ты здесь, А-Чжэнь, – прошептал Сяньцзань и сжал плечо брата крепко, почти до боли. – Если уж Небесные покровители и впрямь оставили заклинателей на произвол судьбы, пусть хоть твоя вера сделает мир немного лучше.

И тут Цю Сюхуа открыла глаза. Вздрогнула всем телом, приподнялась на локтях, пытаясь встать, но руки подломились, и она со стоном повалилась обратно в подушки.

– Осторожно, дева Цю. – Ючжэнь придержал ее за плечи, помогая сесть, и поднес к губам пиалу с отваром. – Прошу, выпейте. Я, конечно, не заклинатель, а всего лишь скромный монах, но это придаст вам сил.

– Благодарю, даочжан, – в ее голосе слышались хрипы, как после долгого плача или разговоров на холодном ветру. – Шисюн[107] говорил, что его младший брат обучается в монастыре, но не упоминал, что он так красив и добр.

После двух дней в лавке Ючжэнь уже думал, что привык к нежным взглядам и взмахам ресниц, но к такой обезоруживающей прямоте оказался не готов: вспыхнул до корней волос как пион и пропустил остальное мимо ушей. А вот Сяньцзань оказался внимательнее и сразу спросил:

– Дева Цю, вы с дагэ учились у одного наставника? Как долго и где именно?

– Я не могу разглашать тайны следования пути совершенствования, да этого вам и не нужно знать. – Допив отвар, девушка откинулась на подушки, переводя внезапно ставший беспокойным и прожигающим взгляд с брата на брата. – Достаточно того, что я сказала.

– Пока что вы не сказали ничего нового. – Глаза Сяньцзаня сузились. Ючжэнь видел, что издергавшийся до того старший брат уже на взводе и начинает ощутимо злиться, и поспешил вмешаться:

– Дева Цю, нам уже известно о смерти дагэ.

Вот тут вся холодность и надменность слетели с гостьи как покрывало с веревки. Она подалась вперед, хватая Ючжэня за руку.

– Как?! Когда вы узнали?! Прошу, заклинаю всеми богами, скажите!

Ее пальцы все еще оставались холодными – в противовес блестящему от пота лицу, но их прикосновение не было неприятно Ючжэню. Он успокаивающе накрыл ее ладони своей:

– Дева Цю, еще один наш брат, Си Иши, служит во дворце, в ведомстве по надзору за заклинателями. Городская стража нашла тело дагэ неделю назад в парке со множеством колотых ран, теперь ведомство занимается расследованием его гибели. Вы знали об убийстве и сказали, что вам известно, кто убийца. Поделитесь с нами?

Цю Сюхуа побледнела еще сильнее, закусила губу. Рук она так и не отняла.

– Моя госпожа получила известие о смерти шисюна и сразу отправила меня на поиски его семьи, чтобы сообщить об этом. Мы не могли выяснить подробнее, но вам, судя по всему, известно больше.

– Мы пока не получали известий из столицы от брата, – Ючжэнь изо всех сил старался держать голос спокойным. – Прошло слишком мало времени, вряд ли ему удалось…

– Да что тут рассуждать! – взорвался Сяньцзань, вскакивая. – Надо послать за саньди[108] и не ходить вокруг да около! Опять тайны, сплошные тайны, сколько же можно?! Дева Цю, – его глаза сверкали, тонкие ноздри раздувались, – если вам есть что сказать, говорите, а если нет – хватит недомолвок! Дагэ за все эти годы так ничего и не открыл нам, и дело не в тайнах клана! Я уже знал, что он не состоял ни в одном из известных кланов, но тут вы говорите, что он был вашим шисюном, что ваша госпожа тоже в этом замешана… Боги, довольно, я не выдержу больше! – Он схватился за голову.

Бережно, но быстро отпустив руки Цю Сюхуа, Ючжэнь бросился к нему.

– Эргэ, эргэ, успокойся. – Он гладил сведенные судорогой плечи. – Тобой правят боль и гнев, я понимаю, я все понимаю, но прошу, успокойся! Медленно идти – лучше, чем стоять, нам уже известно чуть больше, нежели вчера. Уверен, с саньгэ все в порядке, просто ему пока нечего нам сообщить. Может быть, с тем, что расскажет дева Цю, дело пойдет быстрее.

– Я точно знаю, что убийца – Снежный Беркут и я его покараю! – выкрикнула Цю Сюхуа, нашаривая меч. – Мы с госпожой очень любили шисюна, мы не оставим его смерть неотомщенной, большего вам знать не надо! И чиновники нам тут не нужны!

– То есть вы с госпожой – близкие люди, а мы с братьями – так, соседи? – Сяньцзань вырвался из рук Ючжэня и сжал кулаки. – Не слишком ли много вы на себя берете? Вам не кажется, что мы тоже заслужили знать правду?

– Хватит! – Ючжэнь совсем немного повысил голос, но и брат, и заклинательница резко замолчали. – Никого нельзя осуждать, не поставив себя на его место. У дагэ были причины не говорить нам всей правды, возможно, от его слов зависело не только его благополучие. У тебя, эргэ, есть право злиться, но гнев делу не поможет. Уверен, у вас, дева Цю, тоже есть повод кое-что скрывать, но, прошу вас, – подойдя к ней, он опустился на колени и заглянул в лихорадочно блестящие глаза, – скажите, что повод достоин этого.

Она какое-то время смотрела на него: пристально, изучающе, – даже приподняла руку, будто хотела прикоснуться к щеке молодого даоса, но отдернула, зарывая в полы ханьфу.

– Достоин, – ее голос не дрожал. – Это не моя тайна, но моя клятва хранить ее. Моя госпожа и шисюн собирались пожениться, они любили друг друга. Я бы не стала лгать о таком и играть чувствами – ни моей госпожи, ни вашей семьи.

– Благодарю, дева Цю. Сейчас время позднее, вам стоит отдохнуть, ваше состояние пока внушает опасения. Здесь вам ничто не грозит, можете остаться в этой комнате. Завтра мы обсудим все спокойно, на свежую голову. Идем, эргэ, – он потянул за рукав все еще молчащего Сяньцзаня, – оставим нашу гостью.

Проводив брата в его комнату и проследив, чтобы тот лег в постель, Ючжэнь ушел к себе, но уснуть, как ни старался, не мог. Из головы не шли слова Цю Сюхуа о загадочной госпоже – невесте старшего брата, о не менее загадочном Снежном Беркуте, который, по словам гостьи, и убил Шоуцзю. «Вряд ли это его настоящее имя, больше похоже на хао[109], – размышлял Ючжэнь. – Снежным Беркутом просто так не назовут, да и водятся эти птицы в горах далеко на западе. Но на западе безлюдные земли, после Сошествия гор там не рискуют селиться, откуда же взялось такое прозвание?»

Промучившись с ши или около того, Ючжэнь, видимо, все же задремал, потому что вздрогнул и подскочил от звука, с которым металл ударяется о камень. Накинув верхнее одеяние, он прокрался к двери во двор и осторожно выглянул. Убывающая луна почти не давала света, но белые мощеные дорожки выделялись в темноте, и по той, что вела к внешним воротам, кто-то медленно шел. По длинным волосам и силуэту меча у пояса Ючжэнь узнал Цю Сюхуа. «Вот ведь упрямая девчонка! – невольно восхитился он. – Искажение ци заработать хочет? Куда же она собралась?» И тут же возникла еще одна мысль: раз она уходит сейчас, значит, не хочет или не может говорить с братьями утром. Значит, они не узнают больше о жизни старшего, которую тот так тщательно скрывал от них. Не знали толком о жизни и теперь не узнают и о смерти, ведь этой заклинательнице явно известно больше, чем сможет выяснить тот же Иши. Неужели все, что останется в память о Шоуцзю, – это нераскрытые тайны и страдание в глазах Сяньцзаня?

Справедливо рассудив, что в таком состоянии на меч девушка вряд ли встанет, Ючжэнь проследил за ней до самой улицы и, убедившись, что Цю Сюхуа направилась к западным воротам города, бегом вернулся к себе. «Прости, эргэ, но у меня нет выбора», – думал он, пока быстро и тщательно собирал котомку. Подаренная братом одежда и новая сорочка заняли свое место рядом со стопкой талисманов и свитками с молитвами; заколов волосы гуанем и заткнув за пояс фучэнь, Ючжэнь заправил постель, прокрался на кухню за лепешками и фруктами, наполнил водой тыкву-горлянку и уже на пороге замер, услышав за спиной:

– Ты все-таки уходишь?

Ючжэнь медленно обернулся. Сяньцзань в накинутом на плечи светлом ханьфу смотрел на него встревоженно и грустно.

– Прости, эргэ. Я должен узнать правду. – Ючжэнь подошел ближе и положил руку брату на плечо. – Цю Сюхуа ушла не более кэ назад, она явно не хочет говорить с нами. Если мы упустим ее сейчас, тайна смерти дагэ рискует остаться нераскрытой. Ты можешь приказать мне остаться, у тебя есть на это право как у старшего, ты заменил мне отца, и я послушаюсь тебя… Но прошу, не удерживай меня.

– Сяоди… – Сяньцзань внезапно обнял его, и Ючжэнь ощутил под щекой прерывистое биение его сердца, – как я смею держать тебя? Я не знаю, что ждет нас впереди: персиковый сад или гора клинков с морем огня[110], – и не хочу этого знать, чтобы не изводиться от тревоги… Но я прошу, нет, умоляю тебя, А-Чжэнь: берегись дурных людей, берегись черных мыслей и злых речей! Я не могу молиться богам, никто из них так и не ответил мне за все эти годы, так пусть меня утешит хотя бы знание того, что ты будешь осторожен!

Отрывистые слова брата словно рвали что-то в душе Ючжэня, и слезы подступили к глазам – едва ли не впервые со смерти матери.

– Эргэ, клянусь, клянусь тебе, что приложу все усилия, что вернусь! Только не грусти, не надо. – И сам обнял, прижался крепче, как в детстве, когда родные объятия защищали и охраняли от плохих снов и всех тревог.

– Не клянись, А-Чжэнь, просто береги себя. – Сяньцзань отстранился, взял руки брата в свои и вдруг опустился на колени. – Благослови меня, даочжан, за всех богов, что не отвечают на молитвы.

– Благословляю. – Все силы Ючжэня уходили на то, чтобы сдержать дрожь в голосе. Он сглотнул и повторил громче: – Благословляю тебя, Си Сяньцзань. Небесное дао всегда на стороне добрых[111], просто будь верен себе. Да пребудет с тобой благодать трех путей!

Бережно подняв брата на ноги, он низко поклонился, сложив руки как подобает, быстро пересек двор и вышел за ворота. Притворив их за собой, постоял, бездумно гладя пальцами отполированное дерево, и устремился по улице в ту сторону, куда незадолго до этого ушла Цю Сюхуа.

Несмотря на очевидную усталость, Цю Сюхуа не останавливалась до тех пор, пока не покинула город и не углубилась по нахоженной дороге в лес. Ючжэнь следовал за ней в некотором отдалении, сначала прячась в тени домов, потом – деревьев, но заклинательница не ожидала погони и не оборачивалась. Ближе к утру, когда небо слегка порозовело, Цю Сюхуа все же свернула с дороги на небольшую полянку, расстелила плащ у корней старой сосны и со вздохом облегчения, перешедшим в стон, почти упала на него. Ючжэнь устроился в нескольких чжанах, за поваленным стволом, обдумывая, когда лучше обнаружить свое присутствие и как убедить Цю Сюхуа в необходимости взять его с собой. Он глубоко ушел в свои мысли и вздрогнул, когда горла коснулся обнаженный меч. Заклинательница стояла над ним, сурово сдвинув брови.

– Зачем ты шел за мной? – спросила она прямо.

– Поговорить. – Ючжэнь миролюбиво поднял ладони, аккуратно отводя меч. – Я уважаю твои тайны, дева Цю, но мне кажется, мы не все обсудили, ведь ты ушла так поспешно.

– Я сказала все, что должна была. – Она позволила отвести меч, но в ножны убирать не спешила. – Что тебе нужно? На шпиона ты не похож. Или в монастырях уже и этому учат?

Опершись о поваленное дерево, Ючжэнь легко поднялся. Стоя они оказались почти одного роста; Цю Сюхуа не опускала глаз, в которых под дымкой усталости и болезни все еще сверкало пламя, так поразившее молодого даоса при первой встрече.

– В монастырях учат оказывать помощь тем, кто в ней нуждается, – словом ли, делом ли. Моему самому старшему брату уже не поможешь, он ушел в круг перерождений, да будут милосердны к нему Дракон и Феникс; но второму брату помощь нужна, иначе рана в его сердце никогда не заживет. А заживить ее способна только правда. Прости меня за эти слова, дева Цю, но, думается, помощь не помешала бы и тебе.

– Я и сама справлюсь! – Она гордо вскинула подбородок.

– Я в этом не сомневаюсь, – мягко заметил Ючжэнь, словно обращался к непослушному ребенку. – Но вместе нам под силу больше, чем в одиночку. Я не прошу сразу довериться мне, незнакомцу, я прошу лишь поверить в то, что мне, как и тебе, небезразлична справедливость. Ну и к тому же, – он улыбнулся, и девушка нахмурилась еще сильнее, – я могу помочь сократить твой путь. Лететь на мече тебе пока нельзя, так что остается найти лошадей. Я знаю эти края, здесь неподалеку как раз деревня, жители не откажут в содействии монаху и заклинательнице, а деньги у меня есть.

– Лететь нельзя, говоришь? – прищурилась Цю Сюхуа и внезапно бросилась на него с поднятым мечом.

Ючжэня готовили в целители, а не в воины, и владеть мечом как следует не учили, но кое-что он, безусловно, знал – к тому же у него была метелка-фучэнь. Мало кто в самом деле воспринимал ее, необходимый в ритуалах предмет, как оружие, а она была и им тоже. В пути даосов могло ждать всякое, и Ючжэнь, не чувствуя склонности к мечу, усердно осваивал приемы сражения фучэнь. Выхватив ее из-за пояса, он перепрыгнул ствол, оставив его между собой и Цю Сюхуа. Какое-то время они перемещались вдоль дерева: девушка нападала, Ючжэнь уклонялся, потом, улучив мгновение, махнул метелкой по ногам противницы, отвлекая, и перескочил ей за спину. Цю Сюхуа чуть слышно охнула, но не замедлилась, стремительно разворачиваясь, и Ючжэнь принял удар клинка на рукоять фучэнь. Заклинательница сражалась хорошо, несмотря на усталость, ее «мягкий» меч[112] был почти безупречен, но и Ючжэнь просто так сдаваться не собирался. Закрутив метелку так, что пучок волоса превратился в сплошной круг, он поднырнул под меч, выйдя с другой стороны и вынуждая Цю Сюхуа повернуться следом за ним, и еще раз, и еще… и внезапно подался вперед, скрещивая фучэнь с мечом. Конский волос обвился вокруг клинка, тот дернулся пару раз, замедляя движение, и остановился. Противники замерли лицом к лицу; Цю Сюхуа тяжело дышала, ощутимо вздрагивая, Ючжэнь безмятежно улыбался, глядя прямо в черные огненные глаза – так близко от его собственных. Девушка моргнула и отстранилась первой:

– Хорошо, Си Ючжэнь, пока что ты меня убедил, что не будешь обузой в пути, – и независимо повела плечом, вкладывая меч в ножны.

– Если сделаешь что-то хорошее, никогда не жалей об этом. Жалей только о том, что плохо, – ответил Ючжэнь пословицей и уважительно поклонился. – Благодарю за поединок, дева Цю.

Цю Сюхуа фыркнула – совсем как норовистая лошадка, – но выглядеть стала куда более дружелюбной.

В деревне, о которой говорил Ючжэнь, лошадей удалось купить без труда, что удивительно: крестьяне обычно держали волов и мулов. Мирная кобылка забрела в деревню пару лет назад: сбежала то ли от хозяев, то ли от разбойников, что этих хозяев ограбили, – недалеко пролегал наезженный тракт, и случалось там всякое. Жеребец тоже попал сюда случайно: захромал, отстал от военного обоза, и за ним никто так и не вернулся. Настоящий красавец, стройный, редкой масти – вишнево-гнедой, не давал себя ни оседлать, ни запрячь, и пожилой крестьянин, что взялся присматривать за обоими животными, долго извинялся перед Ючжэнем и еще не хотел брать с путников полную стоимость – дескать, идущим Путем надо помогать. Ючжэнь, однако, уговорил его принять деньги и заверил, что попробует поладить со строптивым конем.

Ючжэнь собрал на поле свежей травы и предложил ее коню, ласково с ним разговаривая. Это было нетрудно: при взгляде на красавца хотелось то ли молиться, то ли читать стихи – обычных слов явно не хватало. Конь, вытянув шею, настороженно обнюхал угощение, несколько раз обошел незнакомца, кося светло-карим глазом, а потом хмыкнул совершенно по-человечески и бережно взял из рук Ючжэня всю охапку травы. Прожевал, проглотил и умиротворенно опустил голову юноше на плечо.

– Молодец, умница, – Ючжэнь продолжал с ним разговаривать, наглаживая мягкую гриву. – У него есть имя?

– Да кто же его знает, даочжан, – отозвался хозяин, благоговейно глядя на молодого даоса. – Прежнее поди угадай, новое придумать было недосуг.

– Тогда будешь Огонек, идет?

Конь согласно фыркнул. Седлая его, Ючжэнь поймал мягкий, задумчивый взгляд Цю Сюхуа, уже сидевшей на своей лошадке по кличке Скромница. Встретившись глазами с Ючжэнем, она поспешно отвернулась и дернула поводья.

Несмотря на гордый и независимый нрав, Цю Сюхуа оказалась спутницей вполне приятной и неприхотливой. Правда, поначалу пыталась увильнуть от укрепляющего отвара, который предложил ей Ючжэнь под вечер, но потом смирилась: ей все еще нездоровилось. Проверяя запасы лечебных трав и попутно осматриваясь в поисках новых, Ючжэнь не переставал думать о том, что вот она, прекрасная возможность из первых рук узнать о тех самых волшебных заклинательских травах-линцао, которыми он грезил не один год. Однако вряд ли такими сведениями поделятся с почти незнакомцем; к тому же он сам до сих пор не знает, куда они идут, – благоразумнее подождать удобного случая.

Удобный случай представился скорее, чем он предполагал.

Через несколько дней после того, как они покинули деревню, до того густой лес стал постепенно редеть, и к вечеру путники почти достигли опушки. Выход из леса решили отложить на утро, и в поисках удобного места для ночлега Ючжэнь обнаружил неподалеку полуразрушенную каменную ограду. За ней оказались руины некогда роскошного поместья: по остаткам фундамента насчитывалось не менее восьми построек. Лучше всего сохранился «хвост тигра» – пристройка с северной стороны бывшего главного дома, на месте была даже крыша, пусть окна и зияли провалами в сгнивших рамах. С виду вполне мирное место, хоть и печальное в своей покинутости, однако Ючжэню резко стало не по себе.

– Что тут? – спросила подошедшая Цю Сюхуа.

– Чувствую нарушение баланса инь и ян. Странно, поместье заброшено уже давно, даже если кто-то умер здесь насильственной смертью, равновесие должно было восстановиться.

– Необязательно, – заклинательница хмуро осмотрела двор. – Много темной энергии. Это плохо. Здесь наверняка завелась какая-то нечисть… Я бы предложила вернуться к лошадям и обнести место ночлега талисманами и печатями, но, если тут и правда что-то есть, в покое нас не оставят. Проще разобраться с ним на месте. Ты когда-нибудь встречался с нечистью?

– Разве что с мелкой.

– Тогда не путайся под ногами. Сначала запрем ее тут, чтобы не сбежала. Солнце почти село, времени мало.

Цю Сюхуа обошла поместье вдоль ограды и прикрепила по четырем сторонам света талисманы, между ними начертила ограничительные печати – они испускали мягкое серебристое сияние. Не желавший быть обузой Ючжэнь зажег лотосовые благовония и прошелся по следам заклинательницы, оставляя по палочке через каждые два чжана. Лотос издавна отпугивал нечисть, может, подействует и теперь.

Тем временем солнце село, и двор погрузился в почти полную темноту, разгоняемую лишь светом печатей.

– Разведи огонь, – бросила Цю Сюхуа, вынимая из ножен меч и обшаривая взглядом молчаливые руины. – Мы заперли нечисть внутри круга, прятаться бесполезно. Чем раньше ее выманим, тем лучше.

Ючжэнь повиновался. Вскоре в центре двора заплясало пламя небольшого костерка; юноша скрутил факел из палки и сухой травы и встал возле, держа наготове и метелку. По ощущениям, прошло не больше пары кэ, когда из дальнего конца двора, как раз со стороны «хвоста тигра», послышался равномерный стук, словно в землю вбивали сваи или просто колотили по ней дубинкой.

– Цзянши, ну и мерзость! – выплюнула Цю Сюхуа, поудобнее перехватывая меч. – Не дай ему ранить себя, когти этих тварей отравлены трупной ци!

В дрожащем круге света от костра появилась высокая фигура в рваном лазурном ханьфу. Передвигалась она прыжками – окоченевшие ноги трупа не гнулись, это и производило те самые глухие звуки ударов. Руки цзянши вытянул перед собой, в свете костра блестели черные когти на скрюченных пальцах. Кожа ожившего трупа была зеленовато-белой, сморщенной, волосы нечесаными патлами торчали в разные стороны. Ючжэня передернуло: одно дело – читать о таких существах, совсем другое – видеть своими глазами.

Еще он никак не мог отделаться от мысли, что цзянши просто так не становятся. Они получаются в результате темных ритуалов, насильственной смерти, отсутствия погребения, самоубийства или захвата тела злым духом; и, как бы то ни было, человек не выбирает стать таким после смерти. Пусть даже изначальной души в этой искаженной оболочке уже нет, никто не заслуживает подобной участи.

Цю Сюхуа удалось подобраться к трупу и полоснуть его мечом, но рана, плеснувшая белесой жидкостью, затянулась прямо на глазах. Выругавшись, девушка отскочила и схватилась за меч уже обеими руками, вливая в него духовную энергию. Клинок серебристо засветился, заклинательница сделала новый выпад, достала цзянши – на сей раз по ноге, – но с тем же успехом. Раны затягивались почти сразу, словно их и не было.

– В чем дело? – крикнул Ючжэнь.

– Все мои удары для него что укусы! – прокричала в ответ Цю Сюхуа. – Я никогда не видела таких сильных цзянши, с ним что-то не так!

– Кажется, я знаю, что именно! – Ючжэнь сначала сомневался, но оживший мертвец приблизился, и сомнений не осталось. – При жизни этот человек был заклинателем, посмотри: на нем цвета клана Хань Ин!

– Демоны Диюя! – девушка зарычала, безуспешно пытаясь отвлечь цзянши, но тот продолжал целеустремленно двигаться прямо к костру. Ючжэнь решил проверить свою догадку, отбежал в сторону – и мертвец повернулся следом за ним, сменив направление, будто его белые глаза и правда что-то видели. – Си Ючжэнь, берегись, он преследует именно тебя!

– Зачем я ему сдался? – недоуменно спросил Ючжэнь, медленно отступая. Цзянши не ускорялся, но двигался в его сторону с неотвратимостью судьбы.

– Наверное, в тебе много энергии ян или потому что ты монах, не знаю, какая разница?! Не иди по прямой, петляй, это собьет его с толку! – Вложив в ножны пока бесполезный меч, Цю Сюхуа рылась в поясной сумке. – Проклятие, у меня кончились талисманы обездвиживания! Если мы его остановим, может, справимся!

– У меня есть один! – Ючжэнь задумался, как быть. Обе руки у него заняты факелом и метелкой, Цю Сюхуа далеко, бросить ей талисман не выйдет. Отвлекшись, он вовремя не оглянулся и со всей силы приложился спиной об ограду. От боли потемнело в глазах, а цзянши был уже почти рядом. На раздумья не осталось времени. С трудом распрямившись, Ючжэнь ткнул факелом прямо в грудь мертвецу.

Хрипло взревев, тот остановился и слепо замахал в воздухе руками: те не гнулись, и цзянши не мог сорвать с себя горящий ханьфу, но Ючжэнь уже видел, что огонь почти не причиняет вреда телу нечисти. Когда одежда догорит, задержать цзянши будет невозможно. Торопливо нашарив в котомке нужный талисман, Ючжэнь хлестнул метелкой по лицу цзянши, отвлекая его, поднырнул под вытянутые руки и с короткой молитвой впечатал талисман тому в лоб. Мертвец тут же застыл, и подлетевшая сзади Цю Сюхуа одним точным ударом снесла ему голову.

– Получи, тварь! – задорно выкрикнула она и принялась деловито обтирать меч тряпицей. Блестящее лезвие поймало блики костра, и у Ючжэня в голове будто провернули раскаленный гвоздь. Он со стоном зажмурился и тут же ощутил слабость: колени подогнулись, и он упал, ощупывая рукой землю под собой.

– Эй, что с тобой, Си Ючжэнь? – услышал он как сквозь толстую ткань. От плеча по телу полз ледяной холод.

«Я в порядке», – хотел ответить он, но губы и голос не слушались. Его обхватили теплые руки, ощупали плечо. Ючжэнь с трудом разлепил налившиеся тяжестью веки и совсем близко увидел лицо Цю Сюхуа, ее огромные блестящие глаза и черную ленту в волосах, серебряное шитье которой переливалось в отсветах пламени. «Ты похожа на звездное небо», – сказал бы он ей, если бы мог. Затрещала ткань, плеча коснулся прохладный воздух, а следом кожу обожгло холодом и одновременно жаром. Ючжэнь выгнулся, едва удерживая крик, но боль быстро прошла – ушел и ползущий по телу лед. На краю зрения что-то продолжало серебристо мерцать, потом надвинулась темнота, и все исчезло.

Придя в себя, вместо лица Цю Сюхуа над собой Ючжэнь увидел темное ночное небо, перечеркнутое ветвями деревьев. Ничего не болело, под спиной ощущалось живое тепло. Справа фыркнули, толкнули в бок, в поле зрения появилась темно-рыжая лошадиная морда.

– Огонек? – Ючжэнь не узнал свой голос, таким слабым он был. Пошевелившись и чуть сдвинув голову, понял, что полулежит, опираясь на бок подогнувшего ноги коня. Слева впереди горел костер, у которого Цю Сюхуа рисовала талисманы. Неподалеку паслась Скромница.

– Дева Цю? – позвал Ючжэнь чуть громче. – Что случилось?

Заклинательница облегченно выдохнула, отложив талисманы, поднялась и, обойдя костер, присела возле.

– Понравился ты ему, – она кивнула на коня. – Когда мы завалили эту тварь, примчался, ржал как сумасшедший, вокруг скакал. Охраняет теперь, собака, да и только! – она весело хмыкнула. – Тебя когтями зацепило – я ведь предупреждала, что они отравлены. Ничего, у меня с собой травы были, с их помощью да с духовной энергией удалось остановить распространение трупной ци по телу, рана теперь быстро заживет.

– Благодарю, дева Цю, – Ючжэнь говорил тихо, но четко. – Расскажешь, что за травы ты применила?

– Об этом ты думаешь? – Ее глаза сузились. – А не хочешь мне объяснить, откуда у тебя знаки клана Чу Юн?

– Ты о чем?

– Ты еще спрашиваешь?! – вспыхнула Цю Сюхуа, бесцеремонно запустила руку ему под ханьфу и вытащила край сорочки – той самой, со стеблями бамбука, подаренной ему Сяньцзанем. – А это что, разве не знаки предателей?

Ючжэнь тихо рассмеялся, а девушка покраснела от гнева.

– Я ничего не знаю о клане Чу Юн, кроме названия и того, что в их владениях действительно много бамбуковых лесов, – спокойно пояснил он. – Но ведь бамбук растет не только там, а носить узор из его стеблей – не преступление. Эту ткань подарил мне наш сосед господин Бао в благодарность за помощь, а сорочку заказал сшить для меня мой старший брат Си Сяньцзань, которого ты уже знаешь. Это полезная вещь и добрая память; не знаю, в чем я перед тобой провинился.

– Неважно. Все время забываю, что ты монах, а не заклинатель, тебе нет дела до наших трудностей и забот, – буркнула Цю Сюхуа, отодвигаясь, но он поймал ее за руку. – Что еще?

– Ты не ответила на мой вопрос о травах, дева Цю, – мягко напомнил Ючжэнь.

– Тебе зачем? Тайны бессмертных вызнать хочешь?

– Травы без иных умений и знаний бесполезны, я это знаю, мне просто хотелось убедиться, что волшебные линцао и впрямь существуют не только на страницах книг. Клянусь не выспрашивать больше того, что ты сама захочешь рассказать. – Он приложил свободную руку к сердцу, другой все еще удерживая запястье Цю Сюхуа. Та опустила взгляд и высвободилась, но осталась сидеть.

– Эту траву у нас называют иньсе – «серебряный лист». – Она вытащила из поясной сумки конопляный мешочек, из которого достала стебелек с единственным листом, по форме напоминающим наконечник стрелы или копья. – По легенде, она выросла из крови заклинателей во время одной из войн: те мирно шли своим путем, но попали в засаду и были предательски убиты. Говорят, потому листья и напоминают наконечники копий, которыми пронзили тех заклинателей, и лечат потому лучше всего раны от любого оружия и острых предметов. Когти цзянши – чем не оружие?

– Красивая и печальная история. – Ючжэнь протянул руку, и Цю Сюхуа вложила в нее стебелек. – Я чувствую тепло, невероятно! Но ведь траву сорвали точно не вчера!

– Все линцао впитывают и преобразуют энергию ци, пока растут, – пояснила Цю Сюхуа. – Они уже больше, чем просто лечебные травы. А теперь я спрошу: зачем тебе все-таки это знать? У вас, монахов, свой путь.

– Судя по всему, не так уж наши пути и различаются, – медленно проговорил Ючжэнь, возвращая девушке траву. – Один великий мудрец сказал: «На прочные доспехи непременно найдется острое оружие: так ломается твердое. На острый нож непременно найдется твердый предмет: так тупится острое»[113]. Моя мечта – найти такое острое оружие, такой твердый предмет, чтобы победить любую болезнь, чтобы люди не умирали раньше срока. Шисюн рассказывал тебе о наших родителях?

– Расскажи ты, – тихо попросила Цю Сюхуа, не отрывая от него внимательного взгляда.

Глава 4. Человек равно беззащитен перед любовью и перед неведомым

Сяньцзань думал, что привык к одиночеству: постепенно заключил себя в клетку из ответственности, отстраненности, невозможности открываться кому-либо и давать слабину, – сначала оставшись после ухода Шоуцзю старшим сыном в семье, после смерти родителей взяв на себя воспитание младших братьев, потом став полновластным хозяином в доме и лавке… Ючжэнь не жил дома больше десяти лет, Иши два года как был занят на государственной службе, и тишина старого дома и заросшего сада – одиночество уже физическое – сопровождала Сяньцзаня почти постоянно, за исключением посещения лавки и поездок по делам. Похоронив родителей, вырастив младших братьев и почти смирившись с отсутствием старшего, торговец думал, что эти тишина и умиротворение – своего рода награда за пережитое. Пока не пришли вести о смерти Шоуцзю, пока не вернулся Ючжэнь.

Сяньцзань думал, что привык к одиночеству, но, после того как Ючжэнь наполнил дом теплом и дыханием небесных рощ, вернул к жизни заброшенный сад и разбудил в душе старшего брата какую-то по-детски светлую веру и надежду на чудо, тишина вокруг стала восприниматься не даром, а проклятием. Без Ючжэня дом казался пустым и гулким, как заброшенный храм, Сяньцзаню отчаянно не хватало мудрой сдержанности Иши, яркой энергии Шоуцзю… «Размяк, расчувствовался! – ругал он себя. – Привык к обществу, будто до этого столько лет не жил один!» Но уговоры не помогали. Зайдя в комнату Ючжэня, которую тот не успел прибрать перед своим поспешным уходом, Сяньцзань увидел на кровати подушку в виде головы дракона и помрачнел еще больше. Чтобы окончательно растравить душу, пошел в покои родителей, в которые уже много лет заходили только слуги – прибраться, и долго стоял перед единственной картиной, украшавшей простую побеленную стену.

На желтоватой бумаге черными росчерками изгибались ветви зимней сливы, к ее алым цветам тянулись стройные побеги бамбука, а у подножия дерева поднимали изящные головки орхидеи и качали пышными венчиками хризантемы. Матушка написала эту картину в год рождения Ючжэня и потом часто говорила, что Небесные покровители одарили ее четырьмя сыновьями, которые, как и четыре благородных растения[114], принесут в этот мир благородство и красоту. Даже после ухода Шоуцзю она не сняла картину, продолжая любить всех своих детей. Сейчас из братьев Си осталось только трое, и Сяньцзаню подумалось, что уже не с четырьмя благородными растениями их стоит сравнивать, а с «тремя зимними друзьями»[115], которым надо выдержать новые испытания и дожить до весны. И какая разница, что весна уже за окном? Себя Сяньцзань ощущал сосной, умудренной опытом, мужественно встречающей удары судьбы, с тяжелыми годами за плечами. Иши – несомненно, бамбук – почтительный сын, любящий брат, стойкий к невзгодам. А Ючжэнь – совсем как мэйхуа: спокойный, чистый помыслами, несущий гармонию повсюду; истинный дух цветущего дерева, каждый шаг которого сопровождается благоуханием.

Мысли о братьях не приносили умиротворения. Да, им не грозит стать соседями в разлуке[116]: слишком крепка связь, – но оба подвергаются опасности, и еще неизвестно, кто – большей. Дворцовые интриги едва ли не страшнее нехоженых троп в глуши.

Пару дней после ухода Ючжэня Сяньцзань не покидал дома, проводя почти все время в саду: кормил карпов в пруду, поливал цветник и подолгу стоял у табличек со стихотворными строками; будто начертанные искусной рукой иероглифы, подобно заклинаниям бессмертных, могли изменить действительность и повернуть время вспять, туда, где вся семья еще вместе, не разделенная непониманием, сожалениями и смертью. А на третий день собрался с раннего утра, надел новый лиловый ханьфу, заколол волосы шпилькой с нефритовым цветком, которую выбрал для него Ючжэнь, и отправился в лавку. Дела не могли дольше ждать, да и привычные заботы – лучшее лекарство.

Сяньцзань сидел за прилавком с книгой учета, когда появился Цзю Цзяньи, главный местный модник и сплетник. Младший сын владельца половины винных лавок города, поздний ребенок, избалованный матерью и домочадцами, он с детства спал на высокой подушке[117] и привык ни в чем себе не отказывать. Неограниченное свободное время позволяло Цзю Цзяньи собирать на дорогах всевозможные слухи и сплетни и нести их на все окрестные тропинки[118]. В лавке Си он появлялся неизменно раз в пару недель за новыми тканями – всегда выбирал их сам, не доверяя слугам, – и неизменно в новом наряде, причем в отличие от большинства горожан его круга, в повседневной жизни ограничивавшихся двумя-тремя слоями, каждый раз одевался как на прием в императорский дворец. Сяньцзань, обычно вежливый с посетителями, но не выносивший сплетен и пересудов, в свое время раз и навсегда запретил Цзю Цзяньи приносить все это в лавку Си, и избалованный молодой человек, как ни странно, послушался. Вот и сегодня он вплыл в лавку в облаке цветочных ароматов, уважительно поклонился, завидев самого хозяина, звякнул шпильками в сложной, почти женской прическе и, осведомившись о новых поступлениях, занялся осмотром тканей. Цзю Цзяньи честно держал слово не сплетничать, но весь его вид – от блестящих возбужденно глаз до подергивающихся пальцев и закушенной нижней губы – говорил о том, что гостя просто распирает какая-то новость. Бросив на него взгляд раз, другой, Сяньцзань решился, со вздохом отложил книгу и проговорил:

– Молодой господин Цзю, вижу, вам не терпится поделиться чем-то в высшей степени примечательным. Я помню наш с вами разговор, но так совпало, что именно сегодня меня одолела скука. Не расскажете, что вас так воодушевило?

– Господин Си, со всем моим удовольствием! – Подвижное миловидное лицо Цзю Цзяньи расцвело очаровательной улыбкой, и Сяньцзань мимоходом отметил, что тот, должно быть, пользуется успехом у девушек. – Не извольте беспокоиться, новость и правда из ряда вон. Один из помощников отца вчера вернулся из столицы, куда возил на продажу наше лучшее рисовое вино – осмелюсь рекомендовать его вам, господин Си, это напиток богов, из-за которого в древности можно было и царства лишиться![119] – Так вот, он вернулся и рассказал, о чем сейчас только и разговоров в столице. Представляете, император приказал ни с того ни с сего высечь одного из чиновников! Говорят, несчастный просто попался под горячую руку.

– Вы шутите, молодой господин Цзю? – нахмурился Сяньцзань. – Разве будет наш справедливый владыка наказывать без причины? Вероятно, тот чиновник провинился в чем-то, вот и получил по заслугам.

Молодой человек аж подпрыгнул от возмущения.

– Да что вы, господин Си?! Истинная правда, что без причины! Бедняга получил двадцать ударов палками! К сожалению, не знаю, из какого он ведомства, но слышал, будто он совсем молод, а еще о том, что в этом как-то замешан сам Его Высочество наследный принц!

– Молодой господин Цзю, это вредные слухи. – Сяньцзань поднял ладонь, пресекая новый поток слов. – Даже если что-то подобное и вправду имело место, обсуждение не сделает чести ни вам, ни мне. А за распространение порочащих Его Величество и Его Высочество сплетен пострадать можем мы оба – и уже по вполне заслуженной причине.

Цзю Цзяньи надулся, как обиженный ребенок, но, неохотно кивнув, замолчал, и дальше они говорили только по делу. Отпустив посетителя, Сяньцзань какое-то время сидел, бездумно уставившись в стену. Молодой чиновник, навлекший на себя гнев императора и получивший наказание… Какова вероятность, что этим чиновником мог оказаться Иши? Почти ничтожная, ведь саньди осторожен и рассудителен, ему благоволит начальник ведомства по надзору за заклинателями. Но это дело с загадочной смертью дагэ… Иши может оказаться в опасности, если не будет достаточно осмотрительным.

Сяньцзань попросил принести ему письменный прибор, сам растер тушь, отмахнувшись от сунувшегося было помощника, и здесь же, на прилавке, составил письмо Иши. От младшего не было вестей уже больше недели; ничего такого, если он напишет ему сам. Справившись о здоровье и пожелав благополучия на службе, Сяньцзань осторожно намекнул на «известное дело» и выразил надежду на скорую встречу. Поручив помощнику отнести письмо на ближайшую почтовую станцию, Сяньцзань, лишь отчасти успокоенный, быстро закончил оставшиеся дела и отправился домой.

Вечером за чаем торговец вновь глубоко задумался. За дверью мелодично перестукивались на ветру бамбуковые колокольчики – один из последних подарков Шоуцзю, – и Сяньцзань с отчетливой грустью ощутил себя потерявшей оперение стрелой[120]. Вынужденное одиночество навалилось, легло на плечи непосильной тяжестью, и вспомнился давний разговор с господином Мэн Минсинем, старшим братом матери. Тогда дядя уговаривал племянника наконец подумать и о себе – жениться, к примеру, – но Сяньцзань только отмахнулся: не до того было.

Так, может, время все же пришло?

Проведя с этими мыслями ночь, поутру Сяньцзань собрался с духом и сел за письмо дяде. Следовало тщательно обдумывать каждое слово: дядя сам в минувшем году выгодно женился на знатной девушке, принесшей изрядное приданое, смог выкупить родовой дом в столице, заложенный дедом для покрытия долгов, восстановил старые связи и стал появляться при дворе – и в итоге стремился осчастливить и всех родственников, не исключая сыновей любимой покойной сестры. Поэтому свою просьбу о содействии в поиске невесты Сяньцзань старался выразить так, чтобы более опытный в подобных делах дядюшка был польщен оказанным доверием и взялся за дело, но при этом оставил племяннику свободу принять окончательное решение. Все-таки Сяньцзань уже далеко не мальчик, глава семьи, и о договорном браке в обход его самого речь идти не может.

Господин Мэн Минсинь не ответил на письмо, а явился в гости сам через пару дней: в простом паланкине с двумя слугами, как частное лицо. Обнял племянника с большой сердечностью и сразу же спросил, есть ли пожелания к будущей жене. У Сяньцзаня было время поразмыслить над этим, и он ответил сразу:

– Внешняя красота не имеет особого значения. Девушка, безусловно, должна быть умна, образованна и готова помогать мне в делах. Я ищу не украшение дома, а человека, с которым есть о чем поговорить.

– Слышали бы тебя некоторые мои знакомые! – усмехнулся глава рода Мэн. – Они-то считают, что достоинства жены торговца должны быть в ином. Впрочем, сестра знала, за кого выходит замуж. Что ж, дорогой вайшэн[121], у меня для тебя отличная новость. Не так давно в моем загородном поместье был закончен новый сад, и в честь этого я хочу устроить небольшой прием для узкого круга друзей и ценителей прекрасного. У многих из них как раз есть в семье девицы на выданье. Как ты понимаешь, родную дочь за торговца, сколь угодно процветающего, отдаст не всякий – о, предубеждения! – но на племянниц и прочих родственниц рассчитывать вполне можно. Будь моим гостем, и я уверен, все сладится. Благодаря господину Лю, наставнику Его Высочества, род Мэн снова что-то значит в этом мире.

Одежду для приема Сяньцзань выбирал тщательно: от простого ханьфу пришлось на время отказаться, и выбор пал на чаошэн из дорогого лилового сэдина, с вышитым изображением Луань-няо на спине, рубашку-шань и юбку-чан из плотного шелка цвета глицинии, фартук-биси и пояс-дай. К слову, этот алого цвета дай сшила ему когда-то мать. С тех пор Сяньцзань надевал его всего раз или два, но сегодня материнское благословение нужно было как никогда. Некстати вспомнился Цзю Цзяньи с его роскошными нарядами, и Сяньцзань подавил улыбку. Вот уж для кого наряжаться – радость, не необходимость.

В назначенный день Сяньцзань приказал запрячь пару лошадей в изящную повозку и отправился в путь в сопровождении одного лишь слуги, исполнявшего обязанности возницы. Он не видел смысла выдавать черное за желтое[122]: не тайна, что дочь рода Мэн вышла замуж за торговца, да и дядюшка отнюдь не стыдился незнатных племянников. А если все же Сяньцзань окажется недостаточно хорош для гостей на приеме – что ж, значит, жену стоит поискать в другом месте, только и всего. Он справится и с этим, как справлялся всегда.

Новый сад в поместье Мэн оказался выше всяких похвал; воспитание матери позволило Сяньцзаню оценить и фонтан, где сплетались в объятиях струи, бьющие из пасти дракона и клюва феникса, и софоры у ограды, склонявшие кроны-пагоды[123] в ароматных гроздьях цветов к прозрачному ручью, и ступенчатые горки из разноцветных камней. Особенно изысканно смотрелись орхидеи, высаженные таким образом, что составляли иероглиф «благополучие», а окаймлявшие их ряды вечнозеленые рододендроны позволяли клумбе цвести круглый год, не нарушая контуров призывающей счастье надписи. Однако Сяньцзань, выражая вполне искреннее восхищение вкусом хозяев и мастерством садовника, все вспоминал сад в доме Си, и тот казался во сто крат милее: потому, пожалуй, что в том доме и саду прошло детство – а может, потому что перед глазами стояли фигура Ючжэня в белом, озаренная солнцем, и его руки, вернувшие жизнь и свет в заброшенный сад.

К слову, о даосах: таковые среди гостей тоже были. Два монаха, молодой и постарше, в небесно-голубых накидках с красным кантом, тихо беседовали у пруда с отчетливым беспокойством на лицах. «Видно, даже во время досуга их не оставляет тревога о мире», – сочувственно подумал Сяньцзань.

Помимо изысканных растительных композиций сад украшала дядюшкина коллекция: гу вань, «древние игрушки», они же старинные вещи из прошлого. В каменных нишах, небольших беседках и на специальных постаментах располагались лакированные коробочки для снадобий и специй, бронзовые кинжалы с выгравированными символами и целыми фразами, блюда из раковин, украшения – например, костяные шпильки. Отдельный интерес представлял набор курильниц в виде семерых божественных покровителей заклинательских кланов, к которым прилагались и благовония – для каждой курильницы свои. Судя по грубоватой отделке, курильницам было никак не меньше трех сотен лет.

– Господин Мэн, эти изделия прекрасны, но не говорит ли это об излишнем внимании к заклинателям? – спросил кто-то из гостей. – Они принесли много зла Жэньго, а вы храните память о них. Да и Его Величество император, как известно, относится к ним со вполне понятным опасением.

– Предметы искусства, кто бы их ни создал, заслуживают искреннего уважения и восхищения, – ответствовал господин Мэн, уважительно кланяясь всем присутствующим. – Мое же мнение таково: никогда не следует судить, не зная всей правды.

За любованием природой и диковинками Сяньцзань, однако, не забывал о главной цели своего прихода. Дядя представил его своим гостям, прозрачно намекнув на успешную торговлю и одиночество в родовом доме, провел по саду, и после обмена приветствиями и любезностями Сяньцзань внезапно оказался в одиночестве в дальнем конце, где на небольшом возвышении на вышитых подушках расположились женщины и слушали музыкантов.

Ее Сяньцзань заметил не сразу: девушка почти терялась среди пестро и ярко одетых подруг. Те оживленно шептались, обмахивались веерами, всплескивая широкими рукавами, как бабочки крыльями, а она просто сидела, элегантно подвернув полы ханьфу оттенка рассветных облаков, из-под которого чуть виднелось платье-чан цвета персиковых лепестков, и спокойно пила чай, изящно придерживая расписную пиалу. Несложную для женщины прическу удерживало несколько резных шпилек.

Красавицей ее нельзя было назвать ни с первого, ни со второго взгляда, однако Сяньцзань все стоял в тени кустов, отмечая и благородную простоту облика, и изящество движений. Чуть поблескивающая в закатном свете ткань ханьфу придавала ее бледной коже теплого сияния, будто где-то внутри тела занимался рассвет. А потом девушка повернулась, будто почувствовав внимание, и взглянула прямо на Сяньцзаня. Вот оно. Этот взгляд, лишенный и тени женского кокетства, умный и проницательный, что-то тронул в душе; она не отвернулась в притворном смущении, не закрылась рукавом, просто смотрела своими темными глазами, разрезом напоминающими листья ивы, с нежными, чуть вздернутыми уголками – смотрела спокойно, изучающе, а потом слегка кивнула в приветствии и снова обратила внимание на музыкантов, как раз сменивших мелодию. По саду поплыли звенящий перебор струн гучжэна[124] и пронзительные чистые звуки соны[125], а Сяньцзань отступил в тень, пытаясь собраться с мыслями.

Глаз у торговца тканями был наметан: сэдин уж очень походил на тот, несколько свертков которого он продал пару недель назад советнику третьего ранга Лану. Совпадение, учитывая то, что дядюшка снова был вхож во дворец? Маловероятно. Сяньцзань вздохнул и отправился на поиски хозяина.

Дядюшка беседовал с гостями, но, завидев растерянного племянника, извинился и отвел его в уединенную беседку.

– Что случилось, вайшэн? На тебе лица нет.

– Цзюфу[126], здесь есть девушка в ханьфу цвета рассветных облаков. Очень скромно одета, не красавица, но явно незаурядного ума. Кто она?

Дядя покивал с довольным видом.

– Тебе все же кто-то приглянулся, я очень рад. Это Чжан Сяомин, двоюродная племянница господина советника третьего ранга Лан Дэшэна. Господин Лан сейчас очень уважаем при дворе, и в ином случае нам вряд ли пришлось бы на что-то рассчитывать, но Чжан Сяомин – не слишком завидная невеста для многих. Ее мать, племянница господина Лана, против воли семьи вышла замуж за заклинателя из клана Хань Ин; способностей тот дочери не передал, лишь родовое имя, и живут они, само собой, не в поместье Лан, но господин советник Лю налаживает связи с кланами, так что я решил помочь девушке, вывести ее в свет. Она тебе понравилась?

Сяньцзань неопределенно пожал плечами и ощутил, что краснеет.

– Превосходно! – потер руки господин Мэн. – Скоро будет поэтическое состязание для всех гостей, посмотришь на свою красавицу вблизи, сможешь поговорить, узнать ее получше.

– Поэтическое? Цзюфу, вы же знаете, я не силен в этом, в отличие от саньди![127] Не хочу оскорбить слух почтенных гостей неумелыми строфами.

– Пустяки, вайшэн, никто не ждет, что все гости затмят поэтов древности! Ты наверняка знаешь на память пару стихотворений, сестра не могла оставить это без внимания. Пока есть время, подумай, соберись с мыслями. Я уверен, Чжан Сяомин будет впечатлена!

«Впечатлена, как же, – мрачно подумал Сяньцзань. – Как бы она вообще не отказалась со мной говорить после такого. Воистину, три года добродетельных поступков не искупят одного позорного. Что ж, может, Луань-няо, чей образ сегодня при мне, все же снизойдет своей милостью к бедному торговцу».

Примерно через половину ши, когда окончательно стемнело и свет фонарей из тревожно-красного смягчился до уютно-желтого, дядя пригласил всех гостей пройти к возвышению, где до того сидели женщины; там уже заменили подушки и поставили дополнительные чайные столики с приборами.

– Уважаемые гости, – обратился к присутствующим хозяин. – Как говорили древние, важно учиться находить в жизни радость – это лучший способ привлечь счастье. Великий Лао-цзы сказал еще: «Жизнь коротка, и потому не следует терять времени, нужно наслаждаться ею». А что может доставить большее наслаждение уму и сердцу образованного человека, нежели заключенные в звучные строки слова? Посему предлагаю всем поучаствовать в небольшом поэтическом состязании. Судить будут прекрасные гостьи, и, если кому-то из них иное стихотворение понравится больше прочих, они могут наградить выступавшего цветком, пиалой чая, а то и украшением. Более всего приветствуются стихотворения собственного сочинения, однако не возбраняется читать и творения великих. Да начнется состязание!

Условия дядюшка поставил и впрямь несложные, все гости охотно согласились участвовать, самые молодые кидали горящие взгляды на женщин, а те краснели, закрываясь рукавами и веерами. Сяньцзань лишь раз глянул туда – Чжан Сяомин смотрела прямо на него с едва заметной улыбкой. В горле резко пересохло. Отступать, однако, было некуда, и Сяньцзань, чувствуя, как отрезает себе путь назад, поднялся, учтиво поклонился собравшимся и обратился к изрядно удивленному этим дяде:

– С благодарностью хозяину за гостеприимство и с восхищением его учтивостью и изысканностью приема смиренно прошу позволения открыть состязание. Боги не дали мне поэтического дара, потому право стать луной в центре звезд[128] оставляю прочим достойным гостям. Надеюсь, прекрасные орхидеи, – поклон в сторону женщин, – не будут слишком строги.

Стихотворение он уже выбрал – спасибо матери и ее урокам! – и, устремив взгляд поверх украшенных фонарями ветвей, медленно прочел:

У плотины весной

Появились зеленые травы.

Верх высокой стены

Скрывается в тучах.

А в сердцах у людей

Весною мечты появились.

Если сердце мечтает,

То, значит, мечтает о друге[129].

Удостоившись вполне дружественных рукоплесканий, Сяньцзань сел, пытаясь унять дрожь в руках, и какое-то время все свое внимание уделял только чаю. Дождавшись, когда очередной участник закончит свое выступление, поднялся и, проскользнув по краю возвышения, спустился к тихому пруду. Отсюда ему было прекрасно видно гостей, а им – очевидно, его, но высаженные особым образом деревья создавали видимость уединения. Глядя на темную воду, ощущая на лице прохладный ветер, он почти успокоился, но сердце все еще взволнованно билось.

– Господин Си Сяньцзань, я правильно запомнила? – прозвучало сзади. Он вздрогнул, обернулся. Чжан Сяомин стояла на расстоянии нескольких чжанов, спрятав руки в рукава; смотрела все так же внимательно.

– Дева Чжан? – выдохнул Сяньцзань, безмерно пораженный ее смелостью: хоть они и не скрывались нарочно, все же разговор наедине незамужней девушки и неженатого мужчины мог породить ненужные кривотолки. – Да, это я, а вы… Что вы здесь делаете?

– Пришла выразить вам свою признательность. – Она вынула из прически светлую резную шпильку и протянула собеседнику. – А это ваша награда.

Ошеломленный Сяньцзань принял шпильку и глупо спросил:

– Разве я заслужил награду?

Чжан Сяомин мелодично усмехнулась:

– Хотя бы за то, что открыто и честно признали свои истинные таланты, – мало кто способен беспристрастно оценить себя. И за выбор стихотворения: у вас получилось не сказать ничего, при этом сказав очень многое.

Она явно не боялась смотреть на горы через распахнутую дверь[130] – и Сяньцзаню это, пусть его демоны заберут, нравилось.

– Что же я сказал такого, что настолько вас заинтересовало? – спросил он вслух, решив тоже не ходить вокруг да около.

– Если я не ошибаюсь, вы племянник господина Мэн Минсиня? Мне говорили, что его сестра вышла замуж за торговца тканями и подарила миру нескольких сыновей.

– Все верно, дева Чжан.

– И что ваше дело процветает благодаря вашему усердию.

– И это правда, хотя, возможно, люди и преувеличивают мои заслуги.

Девушка помолчала.

– Скажите, господин Си, вам нравится то, чем вы занимаетесь? – спросила она наконец.

– Пожалуй, да. Не скажу, что это то, о чем я мечтал, но занятие достойное. Я часто езжу по делам, и мне довелось объехать почти все земли Ин.

– О чем же вы мечтали?

«Какой странный разговор, – подумал Сяньцзань растерянно. – Она не стесняется спрашивать то, что очевидно ее интересует, и не подбирает слова, но и не кажется невежливой. Пожалуй, приятно говорить, не пытаясь угодить собеседнику».

– Стать заклинателем, – признание далось ему легко. Наверное, так же легко он мог говорить только с младшими братьями – и со старшим когда-то. – Но боги мне не дали и этого дара.

– А книги вы любите?

– Люблю, хоть и не так, как мой брат. – Он улыбнулся. – Отец с матушкой собрали немало сочинений великих мужей – он был очень к ней привязан и рад исполнять ее желания. Благодаря матушкиным просьбам у нас в поместье есть и сад – не менее красивый, чем этот.

– Книга похожа на сад в рукаве. – Чжан Сяомин тоже улыбнулась, одними уголками губ, но удивительно искренне, и Сяньцзань осознал, что ему уже не хочется отмечать, соответствует ли ее лицо канонам красоты. – У вас есть и то и другое, господин Си, вы счастливый человек.

– Вы думаете? – вырвалось у него.

– Разве нет? Вы сам себе хозяин, у вас есть дело, которое приносит вам не только доход, но и радость. Я знаю, откуда взялась ткань, из которой сшит мой наряд. – Она снова улыбнулась, и Сяньцзань вздрогнул. – Благодарю вас за труды – и тогда, и сегодня, – и сделала шаг к тропинке.

– Дева Чжан, постойте! – позвал Сяньцзань, дивясь своей смелости, хотя после Чжан Сяомин ему бояться было бы стыдно. – Позволите ли вы написать вам?

– Почему вы спрашиваете меня, а не моих родителей? – в ее голосе проскользнул смех.

– Потому что мне важно, что думаете вы.

– Если таково ваше желание… Думаю, господин Мэн скажет вам все, что вы хотите знать. – Ее поклон был безупречен и изящен. Выпрямившись, она подарила ему еще один долгий взгляд: и он, словно прозрачный ручей, прошелся по измученному тревогой за братьев сердцу, оставляя лишь покой.

* * *

– Очень странно, – сказал глава У, поигрывая боевым веером. У Иньлин, конечно, был изящен и даже, наверное, хрупок – не редкость для потомка Летучей Рыбы, – но счесть его веер женским, а самого его женщине уподобить мог только вусмерть пьяный цзянши. Шуньфэн усмехнулся про себя такому сравнению – не слишком утонченно, матушка бы не одобрила; сам же он удивлялся порой: зачем веер тому, кто вырос на побережье, где постоянно дуют ветра? Оружие капризное, зависит от направления воздушных потоков едва ли не больше стрел; таким хорошо разве что обмахиваться в жаркие дни: клан У Минъюэ, в отличие от Янь Цзи, владел жаркими влажными землями, где порой дышать было тяжело от растворенной в воздухе водяной взвеси. Хуже разве что в Чу Юн, которым побережья и вовсе не досталось. Поэтому, наверное, они такие злые.

– Что вам странно, глава клана У? – хмыкнула дочь главы Чу Юн, легка на помине, когда только подкралась? – Странно, что вообще выбрались на божественную охоту? И правда, зачем вам? В Башне Ветров[131] куда уютнее!

Говорит, что У Иньлин ей безразличен, а сама за ним по пятам ходит, все ищет повод уколоть побольнее. Хотя пытаться вывести У Иньлина из себя – это как море ковшом вычерпывать, такое же бесполезное занятие. Шуньфэн по праву гордился своим отточенным почти до совершенства умением смотреть на мир с вечной безмятежностью, но самообладание У Иньлина даже для него было чем-то запредельным. Такое ощущение, что тот не учился самоконтролю, а с ним родился. Только такой, как он, и мог выносить Чу Чжунай – вот и сейчас даже бровью не повел, а спокойно ответил:

– Странно то, что уровень здешней нечисти весьма низок, да и встретившееся нам число довольно скромное. Если же судить по жалобам местных жителей, тут по меньшей мере несколько древних захоронений взбунтовались.

– Что же тут странного? Странно как раз ожидать, что крестьяне будут точны в своих заявлениях! Откуда им знать, как должно быть, они же не заклинатели!

– Не заклинатели, но и не дураки. Это их земля, они знают ее лучше других. И с совершенствующимися бок о бок не первое столетие живут.

– Молодая госпожа Чу, глава У прав, – не выдержал и вмешался Шуньфэн. – Я уверен, что глава Хань обратился за содействием к клану У Минъюэ вовсе не потому, что не справляется сам или не желает разбираться, а потому что доверяет суждениям главы У. Если текущие заботы не позволяют главе Хань уделять должное внимание столь отдаленным землям, долг добрых соседей – помочь ему в этом. Глава У, – Шуньфэн церемонно поклонился молодому заклинателю, – искренне благодарю за позволение присоединиться. Полагаю, молодая госпожа Чу меня поддержит.

Молодая госпожа Чу не поддержала – иного он и не ждал, – но и не возмутилась, лишь проворчала себе под нос что-то вроде «сам не справляется, так других зовет отдуваться». У Иньлин, вне всяких сомнений, разобрал ее бормотание – об этом сказала его чуть снисходительная добрая улыбка. Неужели она ему и правда нравится? Может, из матушкиных планов что и получится: если кто и способен был питать симпатию к Чу Чжунай, то только глава У.

Однако в этом случае У Иньлин, несомненно, прав: дело странное, с какой стороны ни посмотри.

Началось все с того, что жители дальних окраин Ин направили жалобу в ближайшую дозорную башню, где посменно дежурили местные заклинатели. Жаловались на падеж скота, ночные кошмары, но главное – на исчезающие с кладбищ трупы. Это никого не удивило, ведь земли изначально считались неблагополучными – понятное дело, ведь когда-то они были частью владений Цинь Сяньян, мятежного клана, по вине которого оскорбленные боги-покровители отвернулись от всех прочих кланов. Положа руку на сердце, Шуньфэн покровителей очень даже понимал: если подопечные грызутся между собой, как уличные собаки за вкусные кости, надолго ли хватит терпения в попытках их образумить? Другое дело, что, заикнись он о таком, старейшины Янь Цзи заточили бы его в холодном подземном озере на месяц-другой – обычное наказание для провинившихся, – а потом еще и подвесили бы на столбе над морем как святотатца. Но, как бы там ни было, эти земли отошли клану Хань Ин, и помимо местных кладбищ, где крестьяне и жители редких городков испокон веков хоронили своих мертвецов, появились и захоронения жертв Сошествия гор. Далеко не всех тогда удавалось опознать, вернуть родным, похоронить как подобает: слишком много их было, – и на Совете кланов постановили устроить большие общие могилы. Местным властям было поручено за отдельную плату присматривать за могилами наравне с обычными кладбищами. Теперь же, по словам жалобщиков, разрытию и осквернению подвергались и те и другие. Сначала подумали на кладбищенских воров, но чрезмерными богатствами никто здесь похвалиться не мог, да и доставалось всем могилам без разбора. Стало ясно: какая-то нечисть лютует, вот и позвали на помощь совершенствующихся.

Прибыв на место, У Иньлин, Янь Шуньфэн и Чу Чжунай (которую пригласил У Иньлин, хотя остальные явно были против) со своими адептами обнаружили несколько уныло бродящих по лесу мертвецов и стаю мелких ванлян[132]. Первых упокоили с помощью простых талисманов, вторых согнали в кучу дубовыми ветками, которых ванлян боятся пуще огня, и благополучно уничтожили. Падеж скота и ночные кошмары также не оставили без внимания, но деревенские пастухи и лекари в один голос утверждали, что скотина питается как обычно, а каких-либо недугов у людей не обнаружено. Значит, не призраки, на чимэй или ванмэй[133] тоже непохоже. Решив передохнуть и заодно обсудить дальнейшие действия, заклинатели расположились в ближайшем лесочке, и Шуньфэн уже совсем было решил, что нынешняя охота запомнится ему разве что неудавшейся ролью матушкиного соглядатая и сводника да попытками Чу Чжунай вывести из себя У Иньлина, когда что-то случилось.

Что-то, не имеющее отношения к материальному миру. Просто в один миг духовное чувство встало дыбом, а потом Шуньфэна словно накрыло штормовой волной. Он задохнулся, тело свело судорогой – сквозь все меридианы неслось огромное количество энергии, переполняя их, заставляя тело выгибаться и корчиться, неспособное ни принять, ни вытолкнуть такой поток. На самом краю слуха раздались отчаянные крики, но быстро смолкли – все вытеснил шум крови в ушах. Разумом Шуньфэн понимал, что его захлестнула не вода, но все пытался ухватить энергию и не мог – она текла сквозь пальцы, сквозь вены, и кровь следом за ней вскипала. Одна мысль билась в голове: «Нечем дышать, нечем дышать, как можно дышать под водой, если вокруг не вода?!» Тело вновь выгнуло в приступе паники, Шуньфэн не чувствовал ни верха, ни низа, как на большой глубине, когда вода из мудрого наставника превращается во врага, способного тебя убить, как будто он внезапно разучился плавать… Плавать? Плавать! Он умеет плавать, его учили с самого детства, он знает, как найти верх! «Не бойся ничего, А-Фэн, – зазвучал в голове голос отца, – если потеряешься под водой, просто выдохни немного воздуха, и пузырьки укажут тебе направление». Отец? Отец мертв, уплыл и не вернулся, утонул, или он никогда и не был живым, просто водный дух или загадочный цзяожэнь…[134] Да пускай, ведь если так, Шуньфэн тем более не может умереть, раз он наполовину дитя моря! Выдохнуть. Выдохнуть.

Шуньфэн выдохнул. И жгучий поток энергии стал постепенно стихать. Появились ощущения: твердость земли под руками и коленями (выходит, он упал?), прохлада ветра на лице и во взмокших от пота волосах; потом вернулось зрение – темнота ночи, освещенной пляшущими огнями костров, усыпанное звездами небо; потом слух… И вот тут Шуньфэн ясно понял: что-то не так.

Звенел – скорее, дребезжал – янцинь, будто несмышленый ребенок дергал за струны вразнобой; глухо звякали, дрожа в приступе, колокольчики лин[135] и до[136], которые носили с собой адепты клана У Минъюэ; кто-то кричал на одной ноте, кто-то ругался, слышался судорожный шепот молитвы, но все заглушали надрывные всхлипы совсем рядом.

Несколько раз глубоко вздохнув и проморгавшись, Шуньфэн огляделся. Поляна, где до того расположились на отдых адепты трех кланов, напоминала поле битвы, причем поражение понесли все присутствующие. Большинство сидело на земле, держась за голову или за живот – то место, где находилось Золотое ядро, – несколько человек слабо шевелились, пытаясь подняться, остальные столпились возле молодого адепта в цветах У Минъюэ, со стонами корчившегося на земле; повсюду валялись мечи, будто выпавшие из ослабевших рук или отброшенные в приступе ярости. Часть их слабо светилась, неровно, вспышками, как затухающие факелы.

Всхлипы исходили от Чу Чжунай: она полусидела, поддерживаемая У Иньлином, хваталась трясущимися руками то за голову, то за живот, то за уши и все повторяла:

– Жжется, оно жжется! Что это было?! Я ничего не понимаю!.. Жжется!..

Бледная, растрепанная, она сейчас ничуть не походила на надменную красавицу, острившую весь их поход и все пытавшуюся задеть главу клана У. А тот, тяжело дышащий, но внешне невредимый, ловил ее руки, сжимал в своих и повторял:

– Дыши, А-Най! Дыши! Слышишь меня? Все прошло, все закончилось! Дыши: вдох на четыре счета, выдох – на восемь! Дыши со мной, ну же!

Видя, что тут все более или менее под контролем, Шуньфэн решил проверить адептов Янь Цзи. Все были в порядке, разве что испуганы до крайности. Потом он подошел к лежащему юноше.

– Что с ним?

– Не можем понять, молодой господин Янь! – ответил один из заклинателей. – В себя никак не приходит, дали успокаивающий отвар – не подействовал. Будто злой дух в него вселился!

– Отойдите, я посмотрю! – послышался ровный голос У Иньлина.

Если случившееся только что можно было сравнить со штормовой волной, то молодой глава У походил на прохладный ручей. Присел возле пострадавшего – одежды растеклись вокруг нефритовым[137] водоемом – и, взяв того за руку, прикрыл глаза. Шуньфэн оглянулся на Чу Чжунай: та сидела, обхватив себя руками, уже вполне успокоенная, и удивленно разглядывала несостоявшегося жениха. Душа ее явно блуждала за пределами неба[138], но она больше не рыдала.

Открыв глаза, У Иньлин медленно обвел взглядом присутствующих.

– Я никогда такого не встречал, – просто сказал он, – и не сразу понял, но это определенно искажение ци. Самое его начало. Надеюсь, У Шаню еще можно помочь – я, увы, не целитель. Сейчас попробую его усыпить, и надо как можно быстрее доставить его в Башню Ветров. – Он поднес два пальца ко лбу адепта, и от них разошлось бледно-нефритовое свечение. У Шань коротко простонал, дернулся и обмяк. Если бы не слабо вздымающаяся грудь, его можно было принять за мертвого.

– Приводите себя в порядок – и выдвигаемся, – распорядился У Иньлин, вставая. Он слегка пошатнулся, но устоял. – Здесь случилось что-то непонятное и, как видно, опасное. Охота закончена, здоровье адептов важнее.

«А колокольчик-то не серебряный[139], а стальной оказался! – подумал Шуньфэн с невольным восхищением. – Может, матушка и права в своем желании их свести: если кому и под силу укротить Чу Чжунай, так это главе У».

Он тоже повернулся, собираясь отдать приказ своим подчиненным, и тут…

Больше всего это походило на новую волну – только не взбесившейся энергии, а звуковую. Рычание, невнятные завывания, шорох и скрежет – сначала из чащи выкатились звуки, а за ними следовали те, кто их издавал.

Спотыкаясь и слепо шаря в воздухе руками, выбрались мертвецы. Передние ряды уже вовсю шаркали по поляне, а за ними шли и шли новые, разной степени разложения, мотая головами и цепляясь лохмотьями за колючие ветки кустарника. Дезориентированные адепты сидели прямо у них на пути, продолжая сжимать головы руками.

– Отойдите, быстрее! – одновременно закричали своим Шуньфэн и У Иньлин и первыми подали пример, хватая под руки заклинателей и оттаскивая к середине поляны. Те из адептов, кто более-менее твердо стоял на ногах, бросились им помогать; сидящие постепенно приходили в себя и тоже довольно шустро спешили убраться с дороги. Чу Чжунай споткнулась пару раз, но овладела собой и уже командовала своими немногочисленными адептами.

– Видно, недобитые лезут, – поделился Ляо Чунь, помощник Шуньфэна, утирая пот со лба. – Ничего, сейчас мы их упокоим и…

Он не договорил, уставившись в чащу, откуда вперемешку с мертвецами выпрыгивали ванлян – мелкие остроухие создания с черной кожей и горящими красным глазами. Не одна стая, не две, а такое множество, словно они сидели где-то в кустах и только и ждали возможности наброситься на охотников.

– Да откуда их столько?! – взвыл один из адептов Чу Юн. – Ближайшие пару кладбищ мы очистили, эти что, по воздуху прилетели?!

– Это не все, – хладнокровно заметил У Иньлин, не отрываясь от выстраивания защитного круга. Талисманы в его руках так и мелькали, как спицы веера, и оставались висеть на уровне пояса, слабо мерцая. – Я чувствую за ними что-то еще, что-то искаженное и очень злое.

Заклинатели собрались в защитном круге спина к спине, выставив мечи. Тех, кто слишком ослаб или не приходил в себя, как У Шань, поместили в середину. Мертвецы добрели до круга и теперь пытались прорвать его: кто тупо бился в одно и то же место головой, кто пробовал драть светящийся заслон руками и даже зубами. Ванлян прыгали у самой земли, хватали мертвецов за ноги и скалились на людей. Защита прогибалась, подергивалась рябью, но пока держалась.

Хриплое рычание, до того еле слышное, прорезало воздух, как боевая стрела, и, расталкивая ванлян и неповоротливых мертвецов, из чащи вырвались два огромных кабана. Темно-коричневая жесткая щетина на их загривках стояла дыбом, глаза пылали углями, а контуры тела размывались сочащейся из пор темной энергией, ясно видимой, похожей на черный дым. Создавалось впечатление, что кто-то поджег туши кабанов изнутри и теперь они слабо тлеют.

– Всемилостивый Дельфин, что это?! – тонко вскрикнул Янь Чжу, самый молодой адепт в отряде Шуньфэна. Его взяли набраться опыта, охота казалась простой… «Как бы теперь нам всем тут не полечь», – мрачно подумал Шуньфэн, перебирая в памяти известную нечисть.

– Это яогуай[140], без сомнения, – вслух сказал он, обнажая меч. – В лоб с ним не справиться, надо ослабить.

«Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина». Здесь лес, не его стихия, воды поблизости нет, а после наплыва странной энергии сил резко убавилось, но сражаться – единственный выход, они ведь даже улететь не могут – половина не встанет на меч, а кто-то и вовсе ранен.

Кабаны тем временем расшвыряли прочую нечисть и добрались до защитного круга. Один – более осторожный или более слабый, – ткнувшись в заслон пару раз, отошел и принялся носиться кругами по поляне, но второй с завидным упорством бился клыкастой головой в светящуюся преграду, и темная энергия клубилась вокруг него, хищно облизывая стыки заслона и утоптанной земли, будто пыталась подкопаться снизу.

– Молодой господин Янь, – У Иньлин был бледен, но спокоен, – нельзя допустить тварей к ослабшим и раненым. Я могу сдвинуть защиту и держать ее вокруг оставшихся, но тогда в драке от меня не будет помощи.

– И не надо, сами справимся! – хищно оскалилась Чу Чжунай. Внешне она почти оправилась от недавнего срыва, обнаженный меч в руке подрагивал и сыпал красными искрами.

– Защищайте раненых, глава У, – церемонно поклонился Шуньфэн.

– Выполняйте приказы молодого господина Янь как мои, – приказал У Иньлин своим адептам – тем, кто твердо стоял на ногах. – Внимание, сдвигаю защиту!

Готовые к бою адепты У Минъюэ, Янь Цзи и Чу Юн встали полукругом, Шуньфэн и Чу Чжунай – впереди всех. У Иньлин глубоко вздохнул и сложил пальцы в ручную печать. Зеленоватый светящийся заслон дрогнул и сжался вполовину, выталкивая приготовившихся к бою заклинателей за свои пределы. К счастью, упорный кабан остался у заслона, продолжая биться в него головой, и временно о нем можно было забыть. Напиравшие мертвецы и ванлян не ожидали исчезновения преграды и повалились вперед друг на друга, чем заклинатели немедленно и воспользовались, порубив нечисть на мелкие кусочки. Особенно усердствовали адепты У Минъюэ, и Шуньфэн некстати вспомнил плоскую яичную лапшу и полоски свинины с зеленым перцем, которыми его угощали в Башне Ветров на приеме в честь вступления У Иньлина в должность главы клана. Похоже, разнообразие техник рубки и резки в У Минъюэ касалось не только приготовления блюд.

В остальном же все оказалось довольно печально. Почти сразу Шуньфэн осознал, что меч не слушается его так же безупречно, как обычно: посылаемая в оружие духовная энергия словно протискивалась через мелкоячеистую сеть, частично рассеиваясь по пути. Люжэнь[141] вздрагивал в руке, пытаясь направить энергию, и шелковая голубая кисть нежно обвивала запястье – меч извинялся за то, что не может служить хозяину как должно.

Бросив вокруг беглый взгляд, Шуньфэн убедился, что у других дела обстоят еще хуже. Судя по всему, внутренняя энергия, растревоженная и расшатанная странной волной, не желала слушаться адептов: в итоге мечи мерцали догорающими свечами, срабатывая через раз, и кто-то из заклинателей уже отгонял мертвецов и ванлян просто пинками и тычками, лишь потом добавляя удары мечом. Не слишком большая помощь была и от талисманов, которые через два раза на третий просто вспыхивали и сгорали без вреда для нечисти. Более-менее успешно дела шли у самого Шуньфэна, Ляо Чуня, еще у нескольких самых опытных адептов Янь Цзи и У Минъюэ и – что неожиданно – у Чу Чжунай. Шуньфэн еще не видел ее в бою и был изрядно удивлен ее стилем: «мощный меч»[142] обычно использовали мужчины, но резкие, точные выпады и силовые замахи в исполнении этой физически крепкой, но все же девушки поражали цель за целью.

Радовало то, что казавшийся непрерывным поток нечисти наконец иссяк, и оставалось лишь добить ту, что уже вылезла. Однако Шуньфэн не забывал про двух демонических кабанов и не пропустил тот миг, когда носившийся до того кругами по поляне яогуай вдруг сменил направление, словно очнувшись, и понесся прямо на Ляо Чуня и собравшихся вокруг него адептов послабее.

Времени на раздумья не оставалось. Шуньфэн не знал, сумеет ли в нынешнем состоянии использовать «Водяной хлыст», но кабана надо было удержать любой ценой. Выхватив пару талисманов усиления и налепив их прямо на лезвие Люжэня, Шуньфэн призвал на помощь весь изученный цингун[143], разбежавшись, крутанулся вокруг своей оси и завис в воздухе. Ненадолго, всего на фэнь, но этого хватило. Сияющая голубая молния ударила из меча, свилась в кольцо и окружила несущегося во весь опор яогуая. Шуньфэн дернул, молния обхватила тело демона, стреноживая его, тот споткнулся на середине движения и покатился по земле с хриплым ревом. Опустившись на землю – следовало сделать это плавно, но удалось разве что не свалиться мешком с мукой, – Шуньфэн припал на одно колено, затягивая путы.

– Есть у кого-то божественная сеть?![144] – прохрипел он, невероятным усилием оставаясь на месте. Кабан так бился и катался по земле, что легко мог утащить за собой заклинателя.

– Есть, молодой господин Янь! Сейчас! – Двое старших адептов У Минъюэ уже разворачивали мерцающую зеленым сеть. И тут опутывавший кабана «Водяной хлыст» дрогнул, заискрил и почти погас. Почуявший слабину яогуай дернулся и вдруг покатился клубком; Шуньфэн не удержался на месте, опорная нога подломилась, и его поволокло по земле, ведь меча он, конечно же, не выпустил.

– Скорее, скорее! – закричали сзади. Движение прекратилось, раздался недовольный рев. Шуньфэну помог подняться бледный до синевы Янь Чжу. Плотно спеленутый сетью яогуай слабо подергивался, но, учитывая ненадежную работу духовного оружия и талисманов, рассчитывать на то, что он не вырвется, не приходилось.

На ханьфу налипли комья развороченной земли, по подолу шли полосы от раздавленной травы и даже кровавые разводы, пояс перекрутился, пряжка погнулась; кое-как отряхнувшись и передвинув ее на место, Шуньфэн мельком подумал: «Матушка рассердится», – и невесело хмыкнул. Если бы грязная одежда была самой большой трудностью сегодня!..

Схватки в разных концах поляны постепенно затихали. Мертвецы, пусть и многочисленные, все еще оставались довольно слабой нечистью, и потрепанные заклинатели справлялись с ними относительно успешно; адепты У Минъюэ, вооружившись дубовыми ветками (которые бережно сохранили еще с дневной вылазки; клан Летучей Рыбы вообще отличался особой хозяйственностью, нельзя не признать), согнали в круг недобитых ванлян и этими же ветками преградили им путь. Те скалились, пытаясь подобраться бочком к заграждению, но сразу же отскакивали, словно обжегшись.

– Глава!.. – вдруг раздался отчаянный крик.

Проклятье, как он мог забыть про второго демона?! Шуньфэн рывком обернулся. У Иньлин стоял на одном колене, все еще удерживая защиту, но руки его ощутимо тряслись, а светящийся заслон дрожал гаснущей на ветру свечой, все больше прогибаясь под ударами чудовищных клыков яогуая. Туда уже бежали адепты Янь Цзи и У Минъюэ, но Шуньфэн отчетливо понял: не успеют.

Не успели.

С коротким досадливым возгласом У Иньлин осел на землю, едва успев выставить позади себя руку. Зеленоватое свечение мигнуло и погасло, кабан рванулся вперед, глава У Минъюэ вскинул руку с зажатым веером, словно в защитном жесте, и внезапно резко полоснул слева направо по оскаленной морде.

От рева задрожали окрестные деревья. Раненый яогуай подался назад, мотая головой, шатнулся вправо, влево и вдруг сделал резкий выпад вперед, подцепляя клыками не успевшего увернуться У Иньлина. Затрещала ткань ханьфу, бок заклинателя окрасился кровью, тело безвольно соскользнуло на землю и осталось лежать без движения.

Запыхавшиеся заклинатели набросили на спотыкающегося демона божественную сеть, и подбежавший следом Шуньфэн увидел, что поперек его морды, там, где глаза, тянется глубокая кровавая борозда развороченной плоти. Боевой веер У Иньлина хорошо выполнил свою задачу, ослепив яогуая. Теперь залитое кровью духовное оружие с погнутыми лезвиями лежало возле безвольно откинутой руки хозяина.

На глаза попалась Чу Чжунай, смотревшая на бессознательного У Иньлина с каким-то странным выражением лица.

– Все еще считаете нынешнюю охоту чесночной шелухой[145], молодая госпожа Чу? – не удержался Шуньфэн от колкости.

Да, мелко, недостойно благородного господина, наследника великого клана. Да, великий Лао-цзы говорил: «Вами управляет тот, кто вас злит». Но Шуньфэн так устал находиться в драконьей бездне[146], в которую превратилась злополучная поляна, что просто не мог отказать себе в желании поддеть дерзкую заклинательницу, когда тот, кто, возможно, единственный относился к ней по-доброму, оказался тяжело ранен.

Удивительно, но Чу Чжунай никак не отреагировала на его слова, даже не повернулась.

– Что дальше, молодой господин Янь? – деловито спросил Ляо Чунь. Он и другие адепты подтащили спеленутых сетями кабанов друг к другу. – Надо заканчивать, иначе долго сети не выдержат.

– Что дальше?! – один из адептов Чу Юн оскалился не хуже яогуая. – Поджарить – и все тут!

Выхватив из рукава пачку огненных талисманов, он швырнул их прямо в демонов. И тут же закричал от боли и ярости.

Если бы все шло своим чередом, талисманы бы активировались в нужном месте и яогуаи благополучно сгорели, как и положено порядочной нечисти на порядочной божественной охоте. Однако Шуньфэн уже принял как данность тот факт, что на этой охоте все пошло не так с самого начала, и почти не удивился, когда талисманы, вместо того чтобы рассеяться кругом и направить огонь на туши демонов, слиплись в ком и изрыгнули столб пламени. Не успевшему отскочить незадачливому владельцу обожгло руки, и теперь он остервенело тряс покрасневшими кистями, ругаясь сквозь зубы.

– Ты рехнулся?! – взвилась Чу Чжунай, хватая его за шиворот. – Ты демонов хотел спалить или всех нас? А ну сделай все как надо, быстро!

– Молодая госпожа Чу, я ни при чем! – простонал тот. – Огонь меня не слушается!

– Да охранит нас Летучая Рыба, – потрясенно прошептал кто-то из адептов У Минъюэ.

Трапезой корчившимися тушами демонов огонь не ограничился. Пробежав по голой земле, что само по себе уже казалось невероятным: чему там гореть? – он перекинулся на вопящих в круге из дубовых веток ванлян, весело проплясал по порубленным телам мертвецов и бросился на деревья.

Отпустив пострадавшего подчиненного, Чу Чжунай начертила огненную печать и резко выкрикнула заклинание. Ничего не произошло. Она попыталась снова – с тем же результатом.

– Я так понимаю, пытаться затушить огонь талисманами воды и разными печатями также бесполезно. – Шуньфэн мельком отметил собственное спокойствие и усмехнулся про себя: кажется, наконец получилось вплотную приблизиться к мудрости Лао-цзы, которую он так любил цитировать. – Все доставайте ограждающие талисманы, у кого сколько есть! Попробуем запереть огонь внутри и подождем, пока он погаснет сам.

Через несколько кэ беготни по задымленной поляне, в опасной близости от полыхавших деревьев – слава богам, только в одной стороне – весь огонь был огражден талисманами, а заклинатели спешно чертили новые, кто на чистой бумаге, кто прямо поверх ненужных сейчас старых. Чу Чжунай руководила их действиями, и Шуньфэн, убедившись, что она справляется вполне неплохо, пошел проведать У Иньлина.

Тот уже очнулся и сидел, привалившись к большому камню, пока помощник перевязывал распоротый клыками бок. Кровь еще шла, но угрозы для жизни, похоже, не было.

– Что ж, молодой господин Янь, скажу я вам, правым оказаться довольно приятно, но очень хлопотно. – У Иньлин бледно улыбнулся, тут же скривившись от боли: помощник поливал рану кровоостанавливающим зельем. – Я с самого начала знал, что дело странное, но предпочел бы ошибиться, поверьте.

– Ваши предки гордились бы вами, глава У. – Шуньфэн уважительно и совершенно искренне поклонился. – Вы сегодня показали образец храбрости и самоотверженности.

– Это немного утешает, хотя мой бок с вами не согласится. – У Иньлин закусил губу, но мучительного стона все же не удержал.

– Простите, глава, – повинился помощник, – обезболивающее зелье закончилось.

– У меня еще есть, возьмите, – прозвучало сверху. Неслышно подошедшая Чу Чжунай протягивала адепту бутылочку из зеленого стекла.

Темные глаза У Иньлина просияли.

– Ваша доброта, дева Чу, может сравниться только с вашей красотой. Пусть в озерах ваших глаз отражаются самые прекрасные цветы земель Чу Юн.

Шуньфэн ждал от заклинательницы очередной колкости, но девушка сначала побледнела, потом покраснела и удалилась почти бегом. У Иньлин опустил ресницы, и призрачная улыбка промелькнула по его измученному лицу, будто тень от крыльев бабочки.

Закончив перевязку, помощник почтительно поклонился и ушел к другим раненым. Шуньфэну тоже стоило бы оставить главу У Минъюэ отдыхать, но каменно-тяжелое тело не слушалось, навалилась усталость и боль в растянутых мышцах; к тому же рядом с У Иньлином было удивительно спокойно.

– Молодой господин Янь, – заговорил тот через какое-то время, – я прошу вас передать главе клана все случившееся сегодня в мельчайших подробностях. Не побоюсь предположить, что мы первые из совершенствующихся, кто столкнулся с таким необычайным и пугающим явлением.

– Вы о волне?

– Вы назвали это волной? Удивительно точное сравнение. Да, о ней. И передайте мое предложение собрать Совет кланов в ближайшее время. Главе Хань Ин я сообщу сам, молодая госпожа Чу передаст в свой клан, с остальными же госпожа Янь, думаю, не откажется помочь. И прошу рассмотреть возможность сбора Совета в Башне Ветров: мое состояние, увы, вряд ли позволит мне совершать дальние поездки, а выступить свидетелем самому – мой долг. О покрывале надо думать до начала дождя, вы согласны со мной?

Шуньфэн с готовностью кивнул, а про себя подумал: «Если дождь грядет огненный, никакое покрывало не спасет». Впрочем, философ и мудрец Мэн-цзы сказал однажды: «Не надо отрицать судьбу. Следуй ее выправлению»[147]. А значит, всегда остается возможность изменить все к лучшему.

Глава 5. Так рождается мелодия флейты

Ючжэнь и его спутница задержались в руинах еще на день. Трава-иньсе и правда помогла – молодой даос уже наутро встал на ноги и, хотя рукой пока было больно шевелить, собрался в дорогу и готов был двигаться дальше. Однако Цю Сюхуа неожиданно воспротивилась.

– Поскольку тебя спасла я, изволь слушаться, – заявила она, сдвинув изящные брови. – Вызвался идти со мной – значит, должен выздороветь, иначе отстанешь, я искать тебя в лесу не буду.

Ючжэнь подчинился: ссориться с ней из-за пустяка не имело смысла. К тому же в душе поселилось стойкое желание хоть раз увидеть улыбку на этом нежном лице: искреннюю улыбку, не усмешку и не гримасу боли или гнева. Ючжэнь не задумывался, пристойно ли подобное желание на избранном им пути; просто считал, что, если для этого придется посидеть денек в руинах, так тому и быть.

Тело цзянши Цю Сюхуа сожгла еще минувшей ночью, пока Ючжэнь лежал без сознания, – разумно, ведь нечисть теперь не могла вернуться ни в каком виде, однако устав монастыря и простое милосердие требовали позаботиться если не о теле, то о душе несчастного, а для этого необходимо было хотя бы попытаться разобраться в причинах его превращения в цзянши.

Справедливо рассудив, что любые сведения следует искать в лучше всего сохранившейся части дома – том самом «хвосте тигра», который часто служил хозяину рабочим кабинетом, – Ючжэнь отправился туда. Увы, в отличие от стен, внутреннее убранство находилось в весьма плачевном состоянии. Немногочисленная мебель валялась повсюду разбитая и разломанная, пола почти не было видно под осколками посуды, грязными тряпками и порванными листами бумаги.

– Небеса, ну и разгром! – скривилась Цю Сюхуа, увязавшаяся следом. – Похоже, наш мертвец при жизни не отличался аккуратностью.

– Не все таково, как кажется поначалу, – заметил Ючжэнь, стряхивая пыль и сухие ветки с небольшого полированного сундука, – однако здесь ты права. Если дом заброшен, а хозяин мертв не первый год, странно ожидать порядка и гармонии; однако взгляни: пусть всюду пыль и лесной сор, следы и ветра, и дождя, еще до них все было разбросано человеческой рукой. – Он приподнял пачку разорванных пополам листов – таких грязных, что разобрать написанное было уже невозможно. – Это вина не природы, а прежнего хозяина. Похоже, перед смертью он был в ярости или отчаянии, дело не в неаккуратности; не удивлюсь, если главной причиной его превращения в цзянши стало самоубийство.

Крышка сундука оказалась не заперта, хоть и плотно пригнана, и поддалась неожиданно легко. Плечом Ючжэнь ощутил тепло: это Цю Сюхуа, сгорая от любопытства, прижалась к нему, чтобы было удобнее смотреть.

Внутри обнаружились поясная подвеска с розовыми жемчужинами, связка медных монет, потускневший серебряный гуань и стопка листов. Бережно вытянув бумагу из-под низа, Ючжэнь развернул первый лист.

Это оказался портрет молодого мужчины, выполненный старательной, но явно не слишком умелой рукой. О сходстве с оригиналом судить было невозможно, но тщательно прорисованные детали: изысканный гуань в светлых волосах, вышивка из цветков магнолии по вороту ханьфу, даже слабый узор в виде морской волны на ткани – говорили о принадлежности к знати.

– Думаю, это заклинатель из клана Хань Ин, как и хозяин этого дома, – задумчиво проговорил Ючжэнь.

– Почему не он сам? – удивилась Цю Сюхуа.

– Мало кто станет хранить свой портрет с такой заботой. Думаю, правду мы узнаем здесь. – Он разгладил оставшиеся листы. – Похоже на дневник. Прости, неведомый друг, – поклонился пустоте Ючжэнь, – мы не по злому умыслу проникаем в твои тайны, а лишь для того, чтобы дать покой твоей душе и выполнить предсмертное желание, если то будет в наших силах.

Цю Сюхуа бросила на него странный долгий взгляд, но промолчала и слегка отодвинулась, так, чтобы не касаться собеседника, но видеть написанное.

Десятый день месяца лотоса[148]. Третий день, как погиб мой господин, третий день, как я, ничтожный трус и предатель, зачем-то еще живу.

Тринадцатый день месяца лотоса. Почему я не удержал господина от безумного шага, почему не признался младшему господину?! Он бы сумел отговорить брата! Я знал, я чувствовал, что нельзя доверять этим тварям из Чжао Ляо, что они предадут в решающий миг!..

Четырнадцатый день месяца лотоса. Последней милостью безмолвных богов ко мне было то, что я нашел это заброшенное поместье. Не знаю, кто жил здесь до меня и куда делся, но крыша над головой и возможность уйти как можно дальше от тех, кого я уже не вправе называть братьями, – последнее, на что я могу рассчитывать. Бросаюсь на стены бездомной собакой, не в силах ни есть, ни пить, и все перебираю в памяти ту ужасную ночь, все пытаюсь понять, можно ли было изменить хоть что-то. Все труднее удерживать мысли ясными, а течение ци – спокойным. Не могу медитировать и почти не могу спать, воспоминания не дают покоя.

Все было готово, все оговорено. Господин с женой и десятком адептов должны были участвовать в церемонии в главном зале, остальные наши и отряд из Чжао Ляо – ждать условного сигнала. Я сидел в засаде у восточной стены, следил за перемещениями патруля и хорошо видел черно-желтых. И сейчас вижу их лица: узкие, сухие, с затаенными ухмылками. Пустынные змеи. Черные кобры.

Помню сигнал. Как змеи, вместо того чтобы перебить охрану и ворваться вместе с нами внутрь, бросились на нас. Мои братья падали под ударами, ломались как колосья под градом, а я… Я сбежал. Сбежал, незамеченный, неузнанный. Сразу понял, что все пропало.

Должен был остаться с ними – все равно. Плевать на исход. Должен был умереть вместе с господином, если на то была воля Небес. Но сбежал. Трус. Предатель.

Я хотел жить. Я выжил. И это мое наказание.

Чем я лучше крыс из Чжао Ляо, бросивших господина и перебежавших к змее на троне?[149]

Двадцатый день месяца лотоса. Дошел до ближайшей деревни, меч и клановое облачение спрятал в доме, там же нашел простое крестьянское платье. Сундуки набиты чужим тряпьем. Местные жители рассказали, что главой Хань Ин избрали младшего господина. Значит, император пощадил его? Может быть, и сын господина избежал казни? Это знание не избавило бы меня от вины, но даровало бы утешение хоть на миг.

Хорошо, что я не знаю. Воин, предавший господина, недостоин утешения.

Второй день месяца орхидеи[150]. Нет сил вставать, ходить, смотреть, жить. Совсем бросил медитации. Третий день не сплю, не могу заставить себя закрыть глаза дольше чем на фэнь. Все вижу лицо господина – живое. Он что-то мне говорит. Я, наверное, брежу. Близок к искажению. Слышу его голос, он зовет меня.

Не знаю, зачем пишу все это. Никто не заберется в такую глушь, и никому не важна будет история какого-то предателя. Никто не похоронит мои останки, когда господин заберет меня с собой. Это правильно.

Я не оставлю здесь своего имени. Невыносимо слышать его. Знаки принадлежности к клану тронуть не посмею. Мои руки слишком грязны. Руки предателя. Труса. Клятвопреступника.

Я погружусь в это море, подобно глиняному быку[151], я недостоин спасения. Уповаю лишь на то, что однажды Небесные покровители вернутся к нам. Что в новом перерождении господину не придется жертвовать собой ради свободы совершенствующихся. Что мне удастся попросить прощения…

Нет. Я недостоин. Недостоин целовать даже пыль у его ног. Я предатель, я…

Дальше записи становились совсем путаными и в конце концов обрывались. Ючжэнь быстро проглядел оставшиеся листы: со многих на него смотрело то же лицо, что и на самом первом портрете, который, видимо, стоило считать наиболее соответствующим оригиналу. Прочие были нарисованы скорее с исступлением, нежели с мастерством, как будто рука художника дрожала или застыла в судороге. Дрожал и почерк в дневнике: иероглифы, поначалу прописанные тщательно, с каким-то болезненным, самоуничижительным упорством, ближе к концу скакали по листам в припадке или безумии, и читать написанное удавалось с большим трудом. Кроме этой отчаянной исповеди и портретов, не нашлось никаких, хотя бы косвенных, указаний на подробности случившегося.

– Дева Цю, ты не знаешь, о чем идет речь? – спросил Ючжэнь у все еще безмолвной девушки. – Как я понял, заклинатели готовили переворот, но их предали сторонники.

– Откуда мне знать? – Высокий хвост блестящих волос мотнулся по плечам.

– Ты из совершенствующихся, а вам обычно известно друг о друге больше, тем более что в описанные события был вовлечен не один клан, а по меньшей мере два.

– До нас доходили слухи о каком-то неудавшемся заговоре, но подробностей я не знаю, – неохотно призналась Цю Сюхуа. – Слишком давно мы… – Она осеклась и замолчала снова.

«До кого “до вас” доходили слухи? – мог бы спросить Ючжэнь. – Кто такие “мы”, откуда ты родом, что за тайны и недомолвки?» Но не стал. Сказано в мудрых книгах: «Лучше оберегать уже достигнутое, чем мечтать о еще не свершенном; лучше предотвратить будущую ошибку, чем сожалеть о прошлом прегрешении», и если он начнет допытываться, спутница опять закроется.

– Этот несчастный сошел с ума от чувства вины, и оно убило его, – сказал молодой даос вслух. – От чувства вины – и от любви. Он слишком любил своего господина, чтобы смириться с его смертью.

– Монах, ты всех готов пожалеть и простить? – Цю Сюхуа фыркнула, демонстративно скрестив руки на груди. – Где тут любовь? Разве предал бы он господина, если бы и вправду любил его?

– Нет леса без кривого дерева, нет человека без недостатков, – возразил Ючжэнь, бережно разглаживая израненные чужой болью листы. – Иногда посланные испытания ломают людей.

Цю Сюхуа нахмурилась.

– Он предал господина! – ее голос зазвенел.

– И расплатился за это сполна. Страшнее всего казнит себя сам человек. Я буду молиться за его душу, чтобы ее перерождение случилось в более мирные времена.

Дневник, тот самый найденный первым портрет и поясную подвеску Ючжэнь забрал с собой, решив показать их кому-то из клана Хань Ин, лучше всего – нынешнему главе – и помочь пролить свет на давние события; забрал и большую часть монет. Оставшиеся деньги, наброски и серебряный гуань уложил в сундук и вынес во двор: тела, чтобы похоронить, не осталось, так пусть хотя бы что-то из ценных для умершего вещей будет с ним за пределом жизни. В руинах Ючжэнь нашел старую ржавую мотыгу, но только попытался вонзить ее в землю, как охнул и схватился за плечо: ночная рана дала о себе знать.

– Дай сюда, – следовавшая за ним неотступной тенью Цю Сюхуа решительно отобрала у него мотыгу. – Еще не выздоровел, а туда же! Я все сделаю, скажи только, насколько глубокую нужно яму.

– Чтобы поместился сундук и не добрались лесные звери, – улыбнулся Ючжэнь. – Благодарю за помощь и милосердие к умершему, дева Цю.

Она дернула плечом, не глядя на него, и споро принялась за дело. С помощью заклинательницы забросав сундук землей, Ючжэнь зажег палочку лотосовых благовоний для умиротворения души безымянного заклинателя. Проговаривая знакомые до последнего слога и звука слова молитвы Дракону и Фениксу, он внезапно вспомнил о Шоуцзю, душе которого тоже нужен был покой. Но, пока не закончится расследование, тело его останется в ведомстве, где служит Иши; да и потом вряд ли им с братьями удастся похоронить старшего как подобает: слишком таинственной была его жизнь, слишком внезапной и жестокой – смерть. Очнулся Ючжэнь, только осознав, что повторил последние строки молитвы в несколько раз больше необходимого. Поклонился могиле и тяжело поднялся, стараясь беречь руку.

– У тебя красивый голос, – заметила откуда-то из-за спины Цю Сюхуа, и юноша вздрогнул: общаясь сначала с богами, а потом с самим собой, он как-то позабыл, что спутница все еще неподалеку. – Ты учился пению?

– Всех монахов учат. – Ючжэнь устроился в тени, возле мирно пасущегося Огонька, пристроив раненую руку на обломок ограды. – Полезно для дыхания, приводит к гармонии. Молитвы петь необязательно, но мне всегда нравилось. Мне кажется, так богам приятнее слушать.

– Откуда тебе знать, что им приятнее, а что – нет? – Она подсела к нему, пальцы беспокойно теребили поясное украшение. – Боги молчат уже больше полувека, не разделяя правых и виноватых. Или монахам повезло больше нас?

– Владыки Дракон и Феникс и дочь их, сладкоголосая Луань-няо, никогда не отворачивались от простых людей. – О том, что и они не так давно замолчали, Ючжэнь решил пока спутнице не говорить: прямых доказательств у него нет, кроме слов отшельника Цзайшэна, да и сама Цю Сюхуа скрывает не одну тайну. – Многие думают, что боги существуют лишь для того, чтобы что-то давать просящим, но немногие понимают, что внимание должно быть обоюдным. Счастлив не тот, кто получает подарок, а тот, кто подарок делает; милость богов – дар людям, но и людям следует что-то дарить в ответ. Так выражается благодарность, так рождается гармония. Мой голос, благовония, что я зажгу не по нужде, а по велению сердца, моя вера – немногое я могу дать, но пока в силах, буду делать это.

Она вскинулась, словно хотела что-то сказать, возразить, но наткнулась взглядом на его лицо и смолчала. Лишь снова посмотрела странно, пристально, и этот огненный взгляд перевернул все внутри, будто храмовый служитель разворошил ароматные листья в курильнице; вот только дым, призванный очищать разум и настраивать на медитацию, вызвал на этот раз обжигающий жар в теле, который никак нельзя было списать на рану от когтей цзянши.

Цю Сюхуа молчала весь остаток дня, а на следующее утро, когда они вновь двинулись в путь, на вопрос Ючжэня: «Куда дальше?» – лишь буркнула угрюмое «Туда», указала направление на запад и уткнулась взглядом в гриву своей лошади. Она опять закрылась, отдалилась, будто и не было того ночного разговора о семье Си, о смерти матери, будто не стояли они плечом к плечу против нечисти, не читали вместе полные отчаяния строки дневника.

Лес быстро закончился, вдаль, до самого горизонта, потянулись поросшие кустарником холмы, дорога уходила все выше, будто путь в конце концов вел прямо за облака. «Может, пришла пора подняться в горы и узнать высоту неба?»[152] – с улыбкой подумал Ючжэнь, подгоняя коня. Земля ровная, можно не беречь животных ближайший десяток ли точно, да и заскучавший Огонёк рад был пробежаться.

Цю Сюхуа не отставала сильно, но и не вырывалась вперед, и перед Ючжэнем лежала лишь лишенная малейших следов человека земля – в мире будто не осталось ничего, кроме летней золотисто-зеленой травы с вкраплениями ярких цветов, обгоняющего мысли ветра и бесконечного неба, почти звенящего от солнечных лучей. Ючжэнь сначала просто дышал полной грудью, так, как не мог позволить себе с самого ночного побега из дома, а потом неожиданно для себя стал вполголоса напевать. Эту песню он когда-то придумал сам, в монастыре, когда только познакомился с собранием духовных мелодий, и, вслушиваясь в исцеляющие звуки флейты сяо и гуциня, нашел у себя в сердце свою мелодию, на которую так естественно легла старинная сказка. Историю эту ему рассказывала мать, а потом – и Сяньцзань, уступая просьбам младшего брата (хоть и ворчал порой: «И не надоело тебе слушать одно и то же?»). Ючжэнь спел всю песню целиком, вернулся к началу, по нескольку раз повторяя отдельные места, и не сразу понял, что изменилось вокруг. Просто в его голос вплелось нежное звучание флейты ди, слабое, как дыхание спящего, но упорное, стремящееся вперед, к концу истории, плачущее, но светлое, как будто говорящее: ни одна история не заканчивается, всего лишь переходит в другую историю, и так будет, пока стоит земля и пока укрывает ее небо…

Ючжэнь все же допел песню и замолк. В горле пересохло: то ли от жажды, то ли от смущения; а флейта еще пела в одиночестве, постепенно замирая, становясь памятью в шуме ветра и перестуке копыт по сухой земле. А потом с Огоньком поравнялись тихая Скромница и ее хмурая хозяйка, беспокойно крутившая в пальцах замолкший инструмент.

– Что это за песня? – наконец спросила Цю Сюхуа, не поднимая глаз.

– Когда-то я написал ее на основе своей любимой сказки, – Ючжэнь не хвалился, просто не видел смысла в ложной скромности. – Она о том, как Дева Заката Ванься-шаонюй влюбилась в Хозяина Рассвета Цинчэнь-сяньшэна, случайно увидев его лицо в океанских волнах. Но встретиться им было не суждено, ведь рассвет и закат никогда не случаются одновременно. Появляясь утром и отворяя солнцу небесные врата, Хозяин Рассвета бодрствовал днем, а на ночь уходил в пещеру на берегу Восточного моря, где и спал беспробудным сном до следующего дня. Дева же Заката в это время только пробуждалась, уводила спать солнце и открывала путь луне. Расспросив солнце о том, где проводит сон ее возлюбленный, она стала оставлять ему письма, в которых рассказывала о своей любви и о том, как прекрасен ночной мир. Хозяин Рассвета прочитал ее письма и ответил на них. Встретиться лицом к лицу они не могли – лишь на краткий миг застать сон друг друга перед пробуждением; оставалось писать письма и слагать прекрасные стихи. А потом о печали влюбленных узнали божественные супруги Дракон и Феникс и устроили так, чтобы два раза в году Ванься-шаонюй и Цинчэнь-сяньшэн все же могли увидеться: в самый длинный и самый короткий дни[153]. Тогда рассвет и закат наступают не в свой черед, а значит, от века заведенный порядок можно нарушить.

– Я никогда не слышала эту историю, – озадаченно проговорила Цю Сюхуа. – И о чем же она, на твой взгляд: о счастье или о горе?

– О судьбе, – улыбнулся Ючжэнь. – Судьба просто есть, но в наших силах изменить ее к лучшему. А еще о том, что у каждого есть своя задача, которую надо выполнять. Подумай сама: если бы Дева Заката и Хозяин Рассвета пожелали быть вместе, несмотря ни на что, миропорядок нарушился бы, день и ночь не наступили бы в свой черед и воцарился бы хаос, пострадали бы и люди, и животные, и растения.

– Странный ты, – тихо сказала девушка. – Очень странный. Мне всегда говорили, что судьбу надо брать в свои руки и спорить с Небесами, если они несправедливы к тебе.

– Наверное, ты раньше не общалась с монахами. Нас учат слушать, не вмешиваться без нужды и встречать удары судьбы с улыбкой, как новый урок. Смею надеяться, что я достойный ученик и это путешествие станет для меня еще одним полезным уроком. Смотри, какой богатый край, – Ючжэнь повел рукой, – здесь растет и степной миндаль, и степная вишня, и шиповник… Ты любишь шиповник, дева Цю?

– Я?.. Не… не знаю, не думала об этом, – она очевидно растерялась.

– Жаль, что он уже отцвел: его аромат всегда напоминал мне о весне и красоте мира. Наверное, пару недель тому назад склоны холмов здесь пылали, как закатные облака… Мы ведь едем в Алую долину[154], я прав? – спросил он без перехода. – Я не настаиваю на подробностях, просто хочу удостовериться, что правильно помню карту.

Она нехотя кивнула.

– Значит, смогу своими глазами увидеть древний город Цзянчжоу[155] у слияния рек Цзялин[156] и Тунтяньхэ, – счастливо вздохнул даос. – Я много слышал о знаменитом Городе мертвых.

– О чем ты? – передернулась Цю Сюхуа.

– Не бойся, дева Цю, это не опасно. Это просто место памяти и скорби.

– Вот еще, чего там бояться? – тряхнула она головой и зашипела кошкой в ответ на тихий смех Ючжэня.

Цзянчжоу они увидели через несколько дней, перевалив через последнюю видимую гряду. Алая долина лежала перед ними цветным ковром, небрежно брошенным в междугорье на заре мира одним из богов. Почти под ногами путников склоны покрывал густой лес: темно-зеленый там, где густо росли сосны, более светлый и яркий в других местах; совсем внизу землю расчерчивали рисовые поля, уступами спускавшиеся к речной долине. С севера текла река Цзялин, с юга – полноводная Тунтяньхэ, и в месте их встречи по берегам Цзялин раскинулся город Цзянчжоу, самый крупный в этих землях, зародившийся когда-то на пересечении древних торговых путей. С того места, где стояли Ючжэнь со спутницей, город казался спиной гигантской черепахи, рассеченной почти пополам лентой реки: так плотно прижимались друг к другу черные и темно-серые черепичные крыши, и лишь на узком мысу у слияния рек блестела синева. Ючжэнь показал туда, привлекая внимание Цю Сюхуа:

– Смотри, дева Цю, это и есть Город мертвых.

– Никогда не видела столько синих крыш в одном месте, – она прищурилась. – Зачем это? Разве синей черепицей не покрывают храмы?

– Именно так. Это несколько храмов в честь Владыки Дракона, супруги его – Феникса и их детей, место их почитания и памяти всех погибших при Сошествии гор. Мы на границе заброшенных земель, здесь заканчиваются владения клана Хань Ин, видишь? – Он кивнул на северо-запад долины, где пестрый ковер лесов и ровные участки рисовых полей исчезали, сменяясь беспорядочным нагромождением скал и длинными черными полосами то ли выжженной земли, то ли оплавленного камня – отсюда было не разобрать. – Тогда погибло без счета людей – заклинателей, нет ли, – Алая долина сильно пострадала, Цзянчжоу был разрушен почти до основания, и это воистину чудо, что жители смогли так быстро отстроить город почти в прежнем виде.

– К чему тут храмы? – процедила Цю Сюхуа. – Кому поклоняться? Богам, что никого не защитили?

– То несчастье было общим, все пострадали, все понесли утрату. – Ючжэнь спешился и стал спускаться, ведя Огонька в поводу. – Хоронить зачастую было нечего и некому, так же сначала родные, друзья, а теперь потомки и просто неравнодушные могут прийти, побыть в тишине, поговорить с умершими и с богами. Может быть, это напоминание о страшной беде удержит тех, кто задумает подобное в угоду своей прихоти.

День закончился быстро, до города они добраться не успели, так что были вынуждены заночевать в лесочке у самой границы полей. С восходом солнца двинулись дальше. Туман над рекой Цзялин быстро развеялся, и крылатые крыши, многоярусные мосты и верхушки дозорных башен у границы гор, прежде будто нарисованные тушью на полотне неба, обрели четкость и яркость, проступили во всей полноте очертаний, сойдя с творения художника в материальный мир. Красные, зеленые и белые паруса лодок напоминали стайки птиц, неведомым образом присевших передохнуть на воду.

– Предлагаю поискать постоялый двор, – обратился Ючжэнь к Цю Сюхуа. – Куда бы мы ни двинулись отсюда, мысль о горячей еде и удобной постели хотя бы на одну ночь привлекает меня невероятно. Думаю, даже мои просветленные наставники согласились бы со мной: есть соблазны, которым человек не в силах противиться.

– Хорошо, задержимся на ночь. Но только на одну, – неохотно согласилась заклинательница.

Уличный торговец лентами и дешевыми украшениями с радостью указал дорогу, и вскоре молодые люди уже устраивались на уютной террасе небольшого постоялого двора «Чешуйка дракона», поручив конюху заботу о лошадях.

– Почтенный, – обратился Ючжэнь к хозяину, – прошу простить, если мое любопытство неуместно, но откуда взялось такое название?

– О чем вы, даочжан, с охотой расскажу! – расплылся в улыбке тот. – Владыку-Дракона у нас в городе почитают особо, и благословение его в заботах лишним не будет, но мой дед, когда завел свое дело, решил, что просить большой милости недостойно: на что ему руки и голова, сам должен справляться! А у Небесного Дракона даже чешуйка благодати преисполнена, от него не убудет подарить такую малость. Вот и вышло так, как вышло.

– Находчивый у вас предок, почтенный, – уважительно склонил голову Ючжэнь. – Уверен, милость чешуйки распространяется и на вашу стряпню. Найдется чем угостить усталых странников?

– А как же, даочжан! Такой куриной лапши и тушеной фасоли, как у меня, вы нигде в городе не найдете! – И хозяин кликнул подавальщика.

Позже, когда путники неторопливо насыщались, Ючжэнь заметил необычное оживление на улице. Нарядно одетые люди неспешно прогуливались, дети бегали наперегонки, хвастаясь игрушками, в толпе сновали лоточники, предлагая свой товар направо и налево. И непохоже, что гулянья собирались стихать, – горожан все прибывало и прибывало.

– Скажи, братец, – окликнул подавальщика даос, – у вас какой-то праздник сегодня?

– Истинно говорите, даочжан, все насквозь видите! – ухмыльнулся парень. – Уж два дня как Драконья неделя началась. Всегда в начале лета отмечаем и поминаем погибших в Сошествии гор, чтобы Великий Дракон отвел зло, от смерти уберег да послал богатый урожай к осени. После полудня в устье Цзялин состязания на лодках будут, сходите непременно поглядеть, со всей долины собираются искусники себя показать!

Поблагодарив подавальщика, Ючжэнь слегка погрустнел: надо же, вот и Драконья неделя наступила, а он совсем потерял счет времени. Казалось, будто он ушел из монастыря, а потом из поместья Си целую жизнь назад: столько событий и переживаний вместили эти дни. Не сорвись он неведомо куда следом за загадочной заклинательницей, сейчас, наверное, уже вернулся бы в обитель и совершал вместе с братьями ритуалы поклонения Шуйлуну… Что ж, видно, таков узор на ковре его жизни и вьющаяся нить привела его сюда.

– Пойдем посмотрим на праздник, дева Цю, – улыбнулся Ючжэнь, поднимаясь. – В каждом городе есть что-то свое. Интересно, как отмечают здесь.

– И что там делать? – хмуро спросила девушка.

– То же, что и на любом празднике: веселиться, есть сладости и смотреть на счастливых людей, – рассмеялся Ючжэнь, поднимая ее за руку из-за стола. От неожиданности Цю Сюхуа даже не попыталась вырваться.

Узкая улица вывела к берегу реки, где было еще оживленнее, чем в самом городе. Из окон домов свешивались яркие полотнища и цветные ленты, молодежь запускала воздушных змеев прямо с крыш и балконов, а по перилам мостов прогуливались канатоходцы, опасно балансируя прямо над водой. Цю Сюхуа ойкнула и сама схватила Ючжэня за руку, когда глотатель огня выплюнул прямо перед ней длинную струю пламени. Двери и окна всех выходивших на улицу лавочек были распахнуты настежь; торговали и с прилавков, и с лотков; а кто-то уселся и на земле, разложив товары на куске чистого полотна.

– В детстве я очень любил танхулу, – вздохнул Ючжэнь, с любопытством рассматривая целую вереницу лотков со сладостями. – А ты?

– Что за танхулу? – не поняла заклинательница.

– Лакомство такое, смотри, – Ючжэнь указал на унизанные красными, желтыми и коричневыми шариками палочки, торчавшие из бамбукового стакана, как диковинные цветы. – Красные – боярышник, мои любимые; вкус приятный, неяркий, с кислинкой. Желтые – яблоки, коричневые – водяные каштаны. Хочешь попробовать?

– Ну давай.

Первую ягоду Цю Сюхуа сняла с палочки осторожно, будто та собиралась плюнуть в нее огнем или улететь; положила в рот, покатала на языке и раскусила.

– Ну как, вкусно? – рассмеялся Ючжэнь. Девушка отвела глаза и взяла еще одну ягоду.

Они неторопливо шли вдоль деревянных перил, отделявших набережную от течения реки. Далеко впереди собирались нарядно украшенные лодки, готовясь к состязанию. Ючжэнь изо всех сил старался призвать даосское спокойствие, подобающее монаху обители Тяньбаожэнь, но в душе что-то звенело радостно, полузабытое, теплое, и он вновь ощущал себя ребенком, которого водили на праздники за руку родители, а старшие братья со смехом таскали на плечах, и он был выше всех, как сказочный великан Куа-фу.

На одном из лотков выстроились в ряд ярко раскрашенные фигурки, и Ючжэнь невольно подошел ближе. Воин с копьем и щитом, монах, ученый со свитком, чиновник в шапке-мао, танцовщица, знатная дама с веером – все не больше ладони, но искусно вылепленные, с тщательно прорисованными лицами и узорами на одежде. Видно было, что делали их с душой, не просто на продажу.

– Что здесь? – удивилась Цю Сюхуа, тенью следовавшая за ним. Остатки танхулу она завернула в платок и бережно убрала в поясную сумку.

– У меня в детстве были похожие, – тихо ответил Ючжэнь. – Из игрушек больше всего любил подушку в виде головы дракона, которую мама сшила, и вот такие фигурки. А у тебя была любимая игрушка?

– Игрушка? – растерянность на ее лице была какой-то болезненной. – А зачем они?

– В них играют дети… Постой, – он развернулся к ней, – ты же не хочешь сказать, что у тебя не было игрушек?..

Она промолчала, но покрасневшие уши и упрямо сжатые губы были красноречивее любых слов.

– Что ж, надо поправить дело. – Ючжэнь улыбнулся совершенно искренне, хотя с языка рвался вопрос: «Где же ты жила, если у тебя не было таких самых простых вещей?» – Госпожа, – обратился он к женщине средних лет за лотком, – какую из ваших фигурок посоветуете подарить моей спутнице?

Женщина, сощурившись, оглядела еще больше смутившуюся Цю Сюхуа и мягко заметила:

– Боюсь, из выставленных на продажу ей ни одна не подойдет, – и, наклонившись, достала из-под лотка еще одну фигурку: женщину-воина в простом белом ханьфу, по подолу и рукавам которого вились искусно выписанные ветви сливы мэйхуа с нежными алыми цветами. Воительница замерла в боевой стойке, вскинув меч, но явно не для нападения, а для защиты, и в ее высоко убранных волосах красовался еще один сливовый цветок. Цю Сюхуа опять ничего не сказала, но мгновенно прикипела к фигурке взглядом.

– Я закончила ее вчера, – лоточница завернула фигурку в кусок грубой ткани и протянула Ючжэню. – Как знала, что вы придете, даочжан. – Ючжэнь полез было за деньгами, но она остановила его и вложила в руку монаху палочку благовоний. – Не нужно платы, даочжан, просто помолитесь за меня.

Настаивать было бы невежливо и попросту неблагодарно, поэтому Ючжэнь бережно принял подарок и поклонился с глубокой признательностью. Цю Сюхуа чуть помедлила и последовала его примеру. Игрушку она какое-то время просто несла в руке, поглядывая то на фигурку, то на Ючжэня, мудро делавшего вид, что не замечает этих взглядов, потом убрала в сумку.

У многоярусного моста, опирающегося на берега мощными каменными ногами, но из-за бамбукового верха кажущегося почти невесомым, парящим над водой, они временно распрощались. Заклинательнице хотелось посмотреть на состязания лодок, а Ючжэнь собирался выполнить просьбу лоточницы – и заодно сделать еще кое-что, о чем пока решил не говорить спутнице. Едва он упомянул храм в Городе мертвых, как презрительная гримаса исказила лицо Цю Сюхуа, хотя она – удивительное дело! – удержалась от язвительных замечаний.

Ючжэнь уже неплохо различал, что значит то или иное выражение ее лица, и легко вычислил, что ее презрение было направлено не на него самого, а на всех богов в целом, поклонение которым она полагала бессмысленным. За время их путешествия молодой даос сделал определенные выводы: по всему выходило, что монахи столкнулись с молчанием богов совсем недавно, а вот заклинатели жили с этим грузом уже не один десяток лет. Ючжэнь, конечно, знал историю, помнил о войне кланов, о том, как прекратил свое существование клан Цинь Сяньян, виновный в призыве и пленении одного из божеств, но никак не думал, что и остальные сыновья Дракона и Феникса оставят своих подопечных.

Впрочем, неудивительно, если до того совершенствующиеся никак не желали прекращать свои распри… Но неужели Небесные покровители не разделяли правых и виноватых, когда лишали своей поддержки кланы? Ведь молодежь вроде Цю Сюхуа тут совершенно ни при чем. В его спутнице жила глубокая обида, куда большая, чем просто злость на ушедших богов, и эту обиду не исцелить было молитвами или словами утешения, она лечилась совсем другим. Делом, не словом. Слова было достаточно Сяньцзаню, потерявшему брата, но этого мало той, кто лишился одной из основ своего существования. В силах ли был простой даос как-то помочь? Или ему, как и превратившемуся в рыбу белому дракону[157], уже поздно об этом думать, остается лишь идти вперед?

Зажигая благовония перед статуей Владыки Шуйлуна в храме Города мертвых, Ючжэнь молился не только за добрую лоточницу, но и за всех погибших в этих землях, за своих братьев, живых и мертвого, и верил, что здесь, в древнем городе у слияния рек, боги услышат его, как бы далеко они ни ушли от мира. Ему было хорошо в этом строгом, почти аскетичном храме, не украшенном ни позолотой, ни лакированным деревом, лишь яркими росписями на стенах, изображавшими Небесных покровителей, да живыми цветами в вазах у мраморных стел с именами погибших в Сошествии гор.

Выйдя из храма, Ючжэнь внимательно осмотрелся, определил примерное расстояние до ближайшей дозорной башни и быстрым шагом направился к ней. Такие башни испокон веков отмечали границы между кланами, но если до Сошествия гор в них держали и большие отряды, и оружие, как в крепостях, то при Первом императоре башни стали просто наблюдательными пунктами, где посменно дежурили заклинатели из ближайшего клана. На границе обычно хватало пары-тройки башен на расстоянии нескольких ли друг от друга, но в западной части Алой долины Ючжэнь насчитал с десяток башен вдоль линии гор. Серьезная охрана.

Цзянчжоу лежал у слияния рек, башни же стояли на холмистой гряде – последней перед довольно круто возносившейся западной частью Алой долины, так что Ючжэню пришлось преодолеть около ли до вымощенной каменными плитами площадки перед башней. Та возвышалась над ним, достаточно узкая, но массивная; нижняя часть была сложена из цельных блоков, основная – облицована кирпичом, на самом верху темнела дозорная площадка с деревянными перилами. Железные ставни на немногочисленных окнах оказались плотно закрыты, как и дверь в нижнем ярусе.

Встав на краю холма, Ючжэнь вглядывался в заброшенные земли впереди: израненные, изломанные древней силой и божественной мощью. Пусть раны земли и не кровоточили на первый взгляд, кто поручится, что они затянулись – и что затянутся вообще? Он снова будто оказался на границе миров, вчерашнего дня и будущего, замерев здесь, в хрупком настоящем. Куда дальше поведет его дорога? Пойти из Алой долины можно либо назад, либо вдоль хребта на север или юг, либо дальше в горы и на запад. А что там? Земли, опустошенные войной и гневом богов? Неужели туда лежит его путь? Неужели там кто-то живет или скрывается? Ведь пришла же Цю Сюхуа однажды в их дом…

– Эй, даочжан! – окликнули его. – Какими судьбами к нам?

Ючжэнь обернулся, никого не увидел и догадался поднять голову. Через перила дозорной площадки перевесился заклинатель в цветах Хань Ин. Молодой даос учтиво поклонился.

– Приветствую друга на тропе совершенствования. Дороги иногда приводят нас в самые неожиданные места.

– Погоди, я сейчас! – дозорный махнул рукой, исчез в башне, и вскоре дверь в нижнем ярусе, заскрипев, приоткрылась. Заклинатель оказался совсем молодым, едва ли намного старше Ючжэня.

– Не поверишь, как приятно увидеть живого человека в этой глуши! – Он радостно улыбался, сияя глазами. – Мы тут всего на месяц, потом смена придет, но все равно так тоскливо бывает…

– Мы? Я вижу только одного тебя, – Ючжэнь тоже перешел на «ты», тронутый встречным дружелюбием.

– Нас тут двое, напарник в город спустился, на праздник поглядеть. – Юноша очевидно расстроился. – Я ему в кости проиграл, обидно так! Пришлось остаться. Я Инь Лун, рад встрече под небесами!

– Си Ючжэнь. Ты говоришь, бывает тоскливо? Но разве не ваша задача – отслеживать все необычное, дозорные башни для того ведь и строились?

– Так-то оно так, – махнул рукой Инь Лун, – но разве здесь что-то происходит? Глушь несусветная, сам посмотри! Я бы уже и нечисти из самого Диюя обрадовался.

– А я-то думал тут поспрашивать, не нужна ли кому помощь с мелкой нечистью или злобными духами, – напоказ огорчился Ючжэнь. Он уже прикинул, что от разговорчивого Инь Луна можно узнать побольше об окрестностях и возможном пути дальше.

– Да скорее коровы заговорят и плотины из отрубей строить начнут! – засмеялся молодой заклинатель. – А случится что – мы и сами справимся. Даочжан, не трудись!

– Зачем же здесь столько башен, если все спокойно? – неподдельно удивился Ючжэнь.

– Так башни еще в пору Сошествия гор поставили, едва все трястись перестало. Знаешь ведь, что творилось, разве можно было оставить земли мятежников без присмотра? Мне старшие рассказывали, что в первые годы тут кого только не встречали: и яогуаев, и цзянши, и гуев[158] всех мастей… А потом тихо стало, нечисти не больше обычного – иногда кто-то вылезает, конечно, но по мелочи, дозорные часто сами справляются. Тут и из Вэй Далян приходят дежурить, и из У Минъюэ, но так-то наши в основном. Глава наш, господин Хань, строго за всем следит.

– Глушь, говоришь… А так и не скажешь, Цзянчжоу – место оживленное, торговля бойко идет, смотрю.

– Для простых людей оживленное, а заклинателям тут ловить особо нечего, – вновь погрустнел Инь Лун. – Вот на севере, у этих пустынников из Ляо, или к югу, где уже Юн начинается, говорят, веселее, есть где развернуться. Но глава пока туда не пускает, велел сначала здесь опыта набраться.

– Мудрый у вас глава, – заметил Ючжэнь, – все в согласии с заветами просветленных, что говорят: «Три пути у человека, чтобы разумно поступать: первый, самый благородный, – размышление; второй, самый легкий, – подражание; третий, самый горький, – опыт». Он размышляет о том, как лучше для клана и своих адептов, потом поступает сообразно размышлениям, и вы, подражая ему, учитесь у него, и опыт становится для вас менее горек с таким наставником.

– Да ты прямо как наш Сунь-лаоши! – восхитился Инь Лун. – Расскажи, Си-лаоши, откуда такие, как ты, берутся?

– Я из монастыря Тяньбаожэнь, что на востоке, недалеко от Хофэя…[159]

Они болтали еще какое-то время, но Ючжэнь, получив неподдельное удовольствие от беседы, узнал немногое сверх того, что ему было уже известно: из Алой долины его путь, скорее всего, лежит в заброшенные земли мятежного клана Цинь Сяньян. Если бы цель путешествия находилась на юге или севере, они свернули бы туда еще до гор, идти в Цзянчжоу не было бы смысла. Удивительно только то, почему Цю Сюхуа не бросила его раньше, когда полностью оправилась: лететь на мече гораздо быстрее, чем тащиться по холмам с лошадьми, она же оставалась с ним – и не говорила ничего о том, куда они направляются. Ючжэнь прекрасно знал, что она ему не ответит, но вечером, когда они снова встретились в «Чешуйке дракона», все-таки спросил:

– Дева Цю, куда же лежит наш путь далее? Впереди только пустые земли и высокие горы.

– Не твое дело! – вскинулась она, сверкая глазами. – Если не доверяешь мне, зачем тащишься следом?

– Похоже, это ты не доверяешь мне, дева Цю, – мягко возразил Ючжэнь. – Да простят мне боги возможную самонадеянность, но я ни разу не дал тебе повода считать меня нечестным человеком. Достойным доверия я верю, и недостойным доверия я также верю: Благая Сила преисполнена доверия[160]. А достойна ты или нет, решай сама. – Цю Сюхуа открыла было рот, но он остановил ее поднятой ладонью. – Не надо. Я уже понял, что мы идем в заброшенные земли. Тогда завтра надо будет продать лошадей, взять их с собой мы, увы, не сможем. И отправиться в путь придется ночью: легче будет миновать дозорные башни и избежать ненужных расспросов.

Поднялся и ушел к себе в комнату, даже не обернувшись. Его спутнице определенно нужно время. А сам Ючжэнь, уже готовясь ко сну, раздумывал о том, почему все еще продолжает путь. Только ли ради правды о смерти старшего брата? И поймал себя на желании узнать наконец, что ярче горит в глазах Цю Сюхуа: пламя Диюя или звезды священных Небес.

Интерлюдия. Карп, прошедший Врата Дракона

[161]

Двое сыновей старого главы клана Хань Ин были несхожи меж собой, как несхожи солнце и луна. Старший, Дацзиншэнь, сильный, яркий, стремительный, ловкостью и силой выделялся среди всех молодых господ прочих кланов; как энергия ян, несся он неудержимым потоком, рожденный покорять и владеть. Младший, Даичжи, мягкий, утонченный и гибкий, наделенный поэтическим даром и острым умом, склонен был более к совершенствованию духа, а не тела, и влекла его прохлада стен библиотеки, а не поле для тренировок. Дацзиншэню от рождения достались удивительные серебристые волосы – знак милости богов и заклинательской силы, отличности от всех прочих; волосы Даичжи струились темным потоком, лишь изредка в них вспыхивали золотые искры, словно драгоценные камни, таящиеся под поверхностью глубокой реки.

Объединял братьев только заклинательский дар, текущая по меридианам энергия ци – так один иероглиф «фу» объединяет «жи», «солнце», и «юэ», «луну», превращая их в «инь» и «ян»[162]. И солнцем из них двоих, невзирая на цвет волос, был именно Дацзиншэнь. Солнцем, которое, по замыслу богов, должно было вечно светить над миром, согревая теплом всех живущих. Солнцем, которое пылало так ярко, что угасло раньше срока.

С их семьей не должно было случиться подобного: не тогда, когда на земли снизошел выстраданный в огне войны и ужасах Сошествия гор мир, в котором росло уже второе поколение заклинателей; не тогда, когда Дворец Дракона был отстроен заново, устремляясь к небу крылатыми крышами; не тогда, когда старый глава положил на восстановление клана все силы. И кому какое дело, что шепчут по углам о Третьем императоре? Кому какое дело, что этот титул не должен был появиться никогда? Даичжи рос в мирное время, когда небо, лазурное, как чешуя их покровителя-Дракона, не застилал дым пожаров, не перечеркивали вражеские силуэты на мечах. Даичжи не верил, что оскорбленные боги бросили своих подопечных на произвол судьбы. Как же это возможно, если энергия вольно течет по меридианам, если от полета и свободы его отделяет лишь тонкое лезвие меча? Меча, что легче оружия брата, но сделан точно по руке и откликается радостно на зов его силы; силы, что кажется танцем кисти над древним свитком, где описаны все чудеса мира.

С их семьей ничего не должно было случиться – но случилось.

Даичжи даже не понял, как и когда все началось. Со свадьбы Дацзиншэня и заклинательницы из пустынь Ляо? С рождения их сына Дацзюэ, младше его самого на жалкие девять лет? С болезни отца?

Брат любил супругу пылко и страстно, как только может любить мужчина в самом расцвете лет, способный покорить и луну, и звезды. В их сыне не чаял души уже сам Даичжи: юный третий наследник Хань Ин унаследовал отцовские серебристые волосы и прозрачные родниковые глаза матери, весь казался средоточием света. Чем больше проходило лет, тем больше росло осознание: в их клане зарождается второе, новое солнце, способное однажды затмить собой первое.

Отец… Да, пожалуй, началось все именно с отца.

Сначала он, болевший все чаще и дольше – сказывались старые раны, – стал передавать все больше обязанностей главы старшему сыну, а тот привлек брата для всякой бумажной работы, которую сам ненавидел. Потом отец окончательно слег и, пусть и числился еще главой клана, на советы и официальные визиты посылал всегда Дацзиншэня. В императорский дворец тоже ездил только он. Даичжи ни разу не сопровождал его и не видел императора; знал только, что тот, будучи уже в возрасте, женился на молодой заклинательнице из клана Вэй Далян и что их сын всего на год младше Дацзюэ.

Потом настало время переезда столицы: эту традицию заложил еще Первый император, и с тех пор каждые десять лет резиденция рода Чэнь меняла свое местоположение, перемещаясь по землям разных кланов. Последние десять лет императорский двор и все ведомства провели на землях Ляо, теперь настала очередь Цзи. Пока император готовился к переезду, Дацзиншэнь с женой все больше времени проводили вне Дворца Дракона, отговариваясь делами и налаживанием связей с другими кланами, а Даичжи делил свое время между медитациями, музыкальными тренировками, заботой о больном отце, племяннике и нуждами клана. На совершеннолетие брата Дацзиншэнь вернулся и остался на несколько дней; успели и отпраздновать вступление второго наследника во взрослую жизнь, и застать окончание жизни отца. Так Даичжи был вынужден снять едва надетую заколку-гуань, распуская волосы в знак траура, и сменить взрослые лазурные одеяния с вышивкой цветами магнолии на белые цвета смерти.

Знал ли он тогда, что не снимет эти одеяния еще четыре года, что его чжаньцуй[163] не ограничится скорбью по отцу?

До вступления Дацзиншэня в должность нового главы оставалась всего неделя. За два дня до назначенного срока он, проведший все это время с семьей, долго обнимал Даичжи, присоединился к нему в медитациях и ритуалах в храме предков, а под конец попросил присмотреть за племянником «в случае чего». Даичжи тогда удивился, но уточнять не стал и обещание дал, и Дацзиншэнь с женой и небольшим отрядом улетели в императорский дворец на церемонию.

Через два дня, ночью, за ним пришли.

Императорская стража и подчинявшиеся ей заклинатели из Чжао Ляо выволокли из постели и Даичжи, и Дацзюэ, ничего не объясняя, не позволяя одеться – прямо так, в нижних одеяниях, – и затащили на мечи. Сбежались слуги, старшие адепты, старейшины – никому не дали подойти, слова не промолвили, только обнажили оружие: предупреждающе, с явной угрозой. Несколько ши полета в оглушающей тишине – только Дацзюэ всхлипывал чуть слышно, – и внизу показался императорский дворец, весь освещенный факелами, горящий так, что глухая ночь становилась похожей на ясный день. Мелькнули перед глазами кое-как одетые слуги, встрепанные и испуганные, растерянные придворные, затем надвинулась сверкающая роскошь тронного зала, бросился под колени мраморный пол, обожгла острая боль в коленях и безжалостно заломленных руках. Рядом заплакал в голос Дацзюэ; хлесткий звук пощечины – и мальчик захлебнулся, привалился к боку Даичжи, крупно вздрагивая. Его бы обнять, утешить, дать отпор посмевшим ударить ребенка, но как, если руки связаны, а сердце у самого бьется заполошно птицей в силках?

– Ваше Величество, родственники казненных преступников доставлены по вашему приказу! – впервые подал голос начальник отряда.

Преступники?! Казненные?! Да что происходит?! Или он спит и видит кошмарный сон, или врата Диюя отверзлись прямо в его душе. Даичжи поднял голову, озираясь еще недоуменно, еще почти не затравленно. На троне сидел грузный мужчина в годах – должно быть, император, возле толпились придворные. Стражники у трона выстроились тремя рядами, нацелив копья на пленников.

– Ваше Величество, я ничего не понима… – попытался сказать Даичжи, но в затылок грубо врезалась рукоять чужого меча. В глазах на мгновение потемнело.

– Закрой рот, предатель!

Предатель? Да как они смеют?!

– Я никого не предавал! – вскинулся Даичжи, пытаясь выпрямиться, против воли скаля зубы. – Наш клан верен императору и никогда не злоумышлял против…

Его ударили снова; боль в голове взорвалась огненными всполохами, будто кто-то запустил в небо праздничные огни. Во рту появился металлический привкус, мир перед глазами покачнулся и заплясал.

– Шуфу[164], шуфу! – вновь зарыдал Дацзюэ. – Не бейте его! Где мои родители? Мы ничего не сделали!

– И они еще смеют возражать, когда все доказательства заговора налицо! – прогремел голос с трона. – Воистину в жилах этих черепашьих яиц течет не кровь, а яд! Яд, отравляющий все вокруг и вносящий смуту в мирную жизнь Жэньго! Зачитайте приговор, и покончим с этим!

Сквозь боль и шум в ушах Даичжи пытался расслышать, что зачитывал чиновник из судебного ведомства, но не мог осознать ни слова. Ци в теле взбунтовалась, захлестывала меридианы, как приливная волна, и все силы уходили на то, чтобы не упасть позорно в обморок. Было совершенно очевидно, что его никто не услышит – не захочет, к чему внимать словам предателя…

– Немедленно прекратите! Остановитесь!

Властный женский голос легко перекрыл и монотонное бормотание судьи, и гомон взбудораженных придворных. Упала тишина, в которой совсем близко раздались легкие шаги, прошуршало по полу длинное одеяние.

– Императрица, императрица, – зашептались позади стражники. Убедившись в том, что он может дышать и воспринимать окружающее более-менее четко, Даичжи вновь поднял голову.

Между ним и троном встала стройная фигура. Золотистое многослойное одеяние с вышитыми цветами персика перехватывал в талии усыпанный драгоценными камнями пояс; в высокой прическе дрожали подвески на шпильках, украшенных золотыми фениксами. Императрица обернулась – и Даичжи подавился воздухом. В голове его осталась одна мысль: красная нить судьбы, что крепится у всех к щиколотке, обвила его шею, позволив второму своему концу упасть в руки этой невыразимо прекрасной женщины.

Страх за брата и племянника, близкое ощущение смерти, боль – все отодвинулось, отдалилось, ушло прочь, отступило перед этим белоснежным лицом, бровями, изогнутыми словно ветви дикой сливы, нежными лепестками губ, глазами-звездами, освещавшими, казалось, весь зал – так ярко пылали в них негодование и ярость. Но на Даичжи эти глаза смотрели с состраданием, и свет их туманился будто от слез, слез жалости и злости.

– По какому праву вы вмешиваетесь в правосудие, Ваше Величество? – подался вперед император, сжимая кулаки.

– Это правосудие? – ее голос зазвенел презрением. – Ваше Величество, вы подозреваете в заговоре юношу, едва справившего совершеннолетие, и маленького мальчика?

– Вам прекрасно известно, что на церемонии вступления в должность главы старший брат этого юноши и отец этого мальчика попытался совершить государственный переворот! Если бы не вовремя остановившие предателя адепты клана Чжао Ляо, власть бы сегодня уже сменилась!

– Ваше Величество, казнь уже свершилась, довольно смертей! Не оставляйте клан Хань Ин без правящей семьи, пощадите молодого главу и ребенка, который уже лишился родителей! Ваш сын едва ли младше этого мальчика, к чему жестокость?

– Назовите более убедительную причину их пощадить! Милосердие обходится власти слишком дорого.

– Если милосердие для вас не причина, пусть причиной будет моя жизнь. Я ручаюсь за то, что они ни в чем не виноваты. Если вам этого недостаточно, назовите свои условия, – она говорила с императором на грани почтительности и почти обжигала холодом. Это не походило на разговор любящих супругов – больше на спор незнакомцев, если не врагов.

Повисла тишина.

– Отлично, – уже спокойнее произнес император. В глазах его зажегся нехороший, опасный огонь. – Я помилую их на трех условиях. Первое: брат предателя вступит в должность главы клана здесь и сейчас и принесет мне клятву повиновения. Второе: отныне и впредь я запрещаю применение духовных сил любого уровня на территории каждого из императорских дворцов на каждой из земель в пределах Жэньго. Третье: любая ваша встреча с родственниками и представителями любого из кланов будет с этого дня проходить в присутствии служащего ведомства по надзору за заклинателями.

– Я согласна.

Что? Почему?

– Развяжите их и принесите артефакт!

Дальнейшее Даичжи помнил смутно: тяжесть клановой мантии на плечах (спасибо, что не оставили в нижних одеждах – хватило с него унижений), слова клятвы в верности императору, жжение вокруг запястья левой руки – будто раскаленную полосу обернули, как при пытке преступников, печальное лицо императрицы, вновь полет на мечах сквозь ночь… А потом он уже ничего не помнил, потому что свалился в лихорадке.

Придя в себя через неделю, Даичжи оказался главой клана Хань Ин – главой, потерявшим всю семью, кроме маленького племянника. Прежний шалун и заводила, мелькавший серебристой рыбкой по всей резиденции, Дацзюэ притих, замкнулся в себе, неукоснительно соблюдал все правила и ни на шаг не отходил от дяди: даже спал в его кровати, пока тот болел, и ни у кого не хватало духу ему запретить. Левое запястье нового главы обвивала татуировкой печать мофа шиянь: иероглифы связывания, подчинения, покорности.

Ни дела клана, ни нуждавшийся в заботе и внимании племянник не позволяли отныне соблюдать глубокий траур, как того требовали приличия. Однако белые одежды Даичжи оставил – не мог не оставить, – лишь перехватил их поясом клановых цветов. Гуань тоже пришлось надеть, но он выбрал самый простой, серебряный, без резьбы и насечек.

И с тех пор не носил ни одного украшения.

В первый же день, едва Даичжи пришел в себя и смог сесть в постели, ему принесли письмо от императрицы Вэй Чуньшэн. В нем она выражала ему самые глубокие соболезнования, а также рассказывала, что произошло в ту ночь на самом деле. По ее словам, Дацзиншэнь, не дожидаясь окончания церемонии, вместе со своим отрядом попытался убить императора, но был схвачен вместе с женой и обезглавлен на месте. Подозревали, что в заговоре участвовал и клан Чжао Ляо, на чьих землях размещалась столица последние десять лет, но, поскольку присутствовавшие на церемонии его адепты почти сразу приняли сторону императора, обвинять их оснований не нашлось.

Несмотря на выверенные выражения и общий деловой тон, чувствовалось, что императрица искренна в каждом слове. Вспоминая ее глаза в тронном зале, Даичжи просто не мог думать иначе, хоть и понимал, как смехотворны его внезапные чувства и надежды. Но она справлялась о здоровье Дацзюэ…

Открытая Вэй Чуньшэн истина должна была повергнуть Даичжи в еще большее горе, но он не проронил ни слезинки. В глазах было сухо, как в полной обмана пустыне Ляо, лишь билось в голове: «За что, дагэ? За что ты так со мной? Чем провинился твой сын? Почему ты не сказал мне правду?» Но некому было задать вопрос, и некому на него ответить. Выходило, что все заговорщики до последнего погибли вместе с Дацзиншэнем. От бывшего второго наследника ждали, что он возьмет все в свои руки, взлетит драконом над всеми бедами и трудностями, а он ощущал себя карпом в сухой колее[165], которому драконом стать не суждено.

Ответить на послание требовали если не желания, то приличия, пусть внутренний голос и шептал: «Она не ждет твоего ответа; опомнись – где Ее Величество и где ты, будь ты хоть главой всех кланов сразу!» Но Даичжи составил письмо, полное благодарности за подаренную жизнь и заверений в вечной преданности, и, вдохновленный и признательный, все же приписал в конце, промаявшись с пару кэ:

Дикий гусь одинокий

Не ест и не пьет,

Лишь летает, крича,

В бесприютной печали.

Кто из стаи

Отставшего путника ждет,

Коль друг друга

Они в облаках потеряли?[166]

Письмо улетело во дворец, а через пару дней резиденцию Хань Ин посетили нежданные гости: братья Вэй, наследники и будущие главы клана Вэй Далян и, как уже было известно Даичжи, двоюродные братья императрицы. Им недавно исполнилось по тринадцать лет, оба были высокими, тонкими как стебли бамбука, с непокорными гривами иссиня-черных волос, еще не знавших гуаней, с такими же изогнутыми бровями и звездными глазами, как у двоюродной сестры. Они прибыли без сопровождения, на мечах держались вполне уверенно и, скорее всего, разрешения на визит в клан Хань Ин у тети не спросили.

Коротко поздоровавшись и представившись, братья перешли к делу прямо во дворе, еще раз поправ ногами все своды правил приличия.

– Господин Хань, – сказал старший, Вэй Юншэн, хмуря брови-луки, весь – как натянутая тетива. Даичжи едва не обернулся, чтобы позвать отца, и только потом сообразил, что он теперь и есть «господин Хань». «Второй молодой господин Хань» умер вместе со старшим братом. – Наша любимая сестра поручилась за вас жизнью, и мы слишком ее уважаем, чтобы оспаривать подобное решение, но хотим удостовериться, что она о нем не пожалеет. Поэтому мы здесь, чтобы предупредить: ее жизнь зависит от вашего благоразумия. Мертвые уже мертвы, но живые должны жить – и не пристало благородному мужу торопить их вслед за первыми.

Братья кротко поклонились – еще слишком осторожные, чтобы озвучивать до конца столь явную угрозу, – снова глянули своими странными глазами, в которых горели степные костры и взмахивали крыльями ночные птицы, и улетели, оставив не только восхищение наставниками Вэй Далян, что вложили в еще детские уста столько мудрости, не усмирив дикого нрава, но и тоску по их сестре, запертой во дворце с нелюбимым мужем.

Вскоре императрица прислала новое письмо, в котором приглашала Даичжи с племянником навестить ее и сына в землях клана Янь Цзи. Императорский двор уже переехал на новое место и теперь обживался на побережье. «Раньше А-Цзюэ был частым гостем, – писала Ее Величество, – они играли вместе с А-Синем. Понимаю, что вам сейчас не до веселья, и ни в коем случае не настаиваю, но ребенку будут полезны свежий воздух и общество сверстника». А в конце письма стояло:

Не радует лотос увядший –

В нем осени знак примечаю.

В раздумье

Одежды снимаю,

Ночь в лодке

Одна я встречаю.

Свет лунный над западной башней

И туч поредевшая стая.

Письмо мне

Не гусь ли доставит? –

Кричит он,

В ночи пролетая[167].

Конечно, Даичжи поехал.

Вэй Чуньшэн, даже став супругой императора, осталась заклинательницей из клана Вэй Далян. Императорские золотые одежды были всего на тон темнее клановых и сопровождались вышивкой персиковыми цветами или нижними одеяниями того же оттенка и незаметно оставались ее родовыми цветами. Этот тонкий вызов супругу и одновременно верность роду вызывали уважение; искренняя сердечность приема обезоруживала. Они сидели в садовой беседке за чаем, принц Чэнь Шэньсинь утащил молчаливого Дацзюэ опробовать новый – «Смотри, Хань-сюн, он стальной, как у взрослых!» – меч (простой, конечно, не заклинательский), а Даичжи молча смотрел на императрицу и ощущал себя разбитым нефритом перед незапятнанной белой яшмой[168]. Он знал, что нельзя любить жену правителя, что кара за измену будет страшной и быстрой, как удар молнии, что ему суждено сжечь свое сердце дотла, если он не откажется от этой любви… Он все это знал и скорее бы дал отрезать себе руку, чем подверг Вэй Чуньшэн опасности, но в то же время был готов скорее остаться разбитым нефритом, чем стать целой черепицей[169] и никогда не знать ни этой любви, ни этой боли.

Поблизости маячил служащий ведомства по надзору за заклинателями, входили и выходили слуги, беседку охраняла стража, Даичжи беседовал с императрицей о поэзии и воспитании детей, а в сердце цвел весенний сад, которому суждено опасть под осенним ветром, едва Даичжи шагнет за ворота.

Несколько лет промелькнули как сон. Даичжи замкнул свое сердце для всего и всех, кроме племянника и редких писем от Вэй Чуньшэн, отвечать на которые приходилось исключительно по делу, ведь каждое просматривала сотня глаз. Он продолжил дело отца по восстановлению и укреплению клана, преумножил казну рачительным ведением хозяйства, взял под особую опеку дальнюю западную часть территорий, примыкавшую к заброшенным землям Сяньян, и несколькими отрядами выбил всю расплодившуюся там мелкую нечисть; посетил все кланы, даже явных предателей Чжао Ляо, и везде наладил добрососедские отношения. Он был так занят, что не следил и не знал, что говорят о нем в клане и в окрестностях, лишь отмечал порядок и дисциплину: адепты бросались исполнять приказы по первому его слову. «Тот, кто знает людей, – благоразумен; знающий себя – просвещен; побеждающий людей – силен; побеждающий самого себя – могуществен», – повторял он про себя изречение великого Лао-цзы и был изрядно озадачен, когда уже семнадцатилетний Дацзюэ однажды спросил его:

– Шуфу, знаешь ли, как называют тебя? – услышав отрицательный ответ, не удивился и продолжил: – И адепты нашего клана, и жители земель Ин очень гордятся тем, что ими правит Клинок Магнолии.

– А чем гордишься ты? – спросил тогда Даичжи. Дацзюэ помолчал, глянул своими родниковыми глазами и тихо ответил:

– Тем, что ты мой шуфу.

Даичжи хорошо помнил день, когда император устроил прощальный прием перед отъездом двора из земель Цзи и переездом в Ин, замыкающим начатый когда-то Первым императором круг.

Как глава принимающего клана Даичжи просто обязан был присутствовать. Он давно не видел Ее Величества, и ее нежная, ставшая какой-то болезненно-хрупкой красота вновь поразила его в самое сердце. Она была истинным журавлем среди придворных куриц[170], и Даичжи, давно уже снявший траур и блиставший в церемониальных доспехах и парадном лазурном ханьфу, ловивший на себе восхищенные взгляды дам, мог думать лишь о том, что должно произойти в мире, чтобы он смог хотя бы встать рядом с любимой. Он не мечтал даже о том, чтобы взять ее за руку, не то что о поцелуе, и все же по окончании приема ему удалось ненадолго поймать ее без многочисленной свиты.

– Ваше Величество! – Голос изменил ему, он громко сглотнул. – Прошу, позвольте мне… позвольте мне писать вам иногда… Именно вам, чтобы только вы увидели эти письма. Окажите мне милость, пусть я и так обязан вам всем! – И преклонил колени, как в храме перед статуей божества. Она и была его божеством – лишь ее милостью он и выжил. Не только в тот роковой день.

– Разве сам Клинок Магнолии может быть чем-то обязан той, чей путь бессмертия вот-вот завершится? – Раздался ее мягкий голос, и склоненной головы Даичжи коснулась легкая рука. – Я буду рада поговорить с вами, ждите вестей. – И она исчезла в облаке нежного аромата персика, а глава клана Хань Ин не сразу поднялся с колен, будто не в силах вынести приоткрывшихся на краткий миг врат Небесного сада.

Через месяц двор перебрался в Ин[171], самый крупный город его земель, в котором более полувека назад был построен первый императорский дворец, сейчас быстро приведенный в порядок. Принц Чэнь Шэньсинь прибыл с дружественным визитом во Дворец Дракона и лично вручил главе богатые дары. У одной из шкатулок с вырезанным на крышке цветком магнолии не было замка; у себя в покоях Даичжи обнаружил на ней заклинательскую печать и с трепетом открыл. Внутри лежали оплетенная серебряной проволокой розовая жемчужина, шарик чая Моли Лун Чжу[172] и свернутое письмо.

«Господин Хань, – в личном письме Вэй Чуньшэн не тратила лишних слов, – я знаю, вы отдаете себе отчет в том, чем и вам, и мне грозит эта переписка. Я иду вам навстречу, поскольку сердце мое знает больше разума, и я покоряюсь ему. О том, что знает ваше сердце, известно пока только вам, но я уверена, что вы не потребуете от меня ничего противного моим чести и достоинству. Когда-то ваша судьба волей Небес оказалась в моих руках, нынче же моя – в ваших. Чай – не только приятный напиток, но и способ доставить письмо. Шкатулку сможет вскрыть только заклинатель, но и он увидит всего лишь свернутые листья. С этих пор во дворце дежурят адепты вашего клана, найдите того, кому доверяете».

Поцеловав по очереди жемчужину, чай и письмо, Даичжи, окрыленный и взволнованный, сел за ответ. Теперь он мог не таиться и написал так:

«Золотые волны несут опавшие листья, возвещая приближение зимы, золотой ветер сушит яшмовую росу[173], возвещая скорое увядание, но в моем сердце весна, ведь это время года когда-то подарило миру вас»[174].

И добавил в конце:

Осеннею ночью

В окно мое ветер подул

И полог расшитый

Приподнял над тихой постелью.

Я вверх посмотрел

И светлую вижу луну,

Я с нею послал

За тысячу ли свое чувство[175].

Доставить письмо в свите принца Даичжи выбрал молодого адепта Хань Шэнфэя. Тот был обязан главе жизнью, как и его младший брат Шэнли: на одной из ночных охот Даичжи выдернул обоих почти что из пасти огромного змея. С тех пор братья, и до того обожавшие главу клана, бросились бы на меч, прикажи он им.

О письме, однако, Даичжи Шэнфэю ничего не сказал, поручив только отдать шкатулку лично Ее Величеству. Знал, что доверил нужному человеку, знал и о благосклонности императрицы и все равно волновался как мальчишка. Получив ответ через пару дней, с трепетом развернул ароматный шарик чая, достал тонкий, почти прозрачный лист бумаги. На нем были поэтические строки – и больше ничего:

С той самой поры,

Как расстались с тобою, любимый,

Ни дня не прошло,

Чтоб не думала я о тебе.

Тревожусь всегда,

Что осенние листья опали

И впредь никогда

Не увижу зеленых ветвей[176].

Эти письма стали первыми в длинной череде подобных. Порой Даичжи думал: «За какие заслуги в минувшей жизни боги наградили меня такой любовью? За какие грехи в минувшей жизни боги так наказали меня?» Никому не дано знать своего будущего, никто не скажет, суждено ли превратиться горам в яшму, а земле – в золото, когда соединятся любящие сердца[177]. Но Даичжи точно знал, что никогда не возьмет себе иной жены. Пусть племянник продолжает род, его же удел иной.

Когда-то Даичжи думал, что ему не превзойти старшего брата в силе, яркости, таланте. Даичжи думал так и знал, что все это – правда. Но его брат был мертв, а сам он – жив. Жив благодаря милосердию сильной, невыносимо прекрасной женщины в золотистых шелках.

И он готов был сделать все, чтобы подаренная ему жизнь не оказалась напрасной.

Глава 6. Неоконченная партия, непредвиденные ходы

Принц Чэнь Шэньсинь так и не уснул до самого рассвета. Беспокойно мерил шагами покои, не решаясь выпустить из рук доставленное Си Иши снадобье, и сердце его так же металось от отчаяния и тревоги за мать к надежде. Он нарушил приказ отца, встретившись с Хань Дацзюэ, подвел под наказание невиновного человека и теперь будто жаждал отыграться, преуспев хоть в чем-то. Одергивал себя, напоминая, что здоровье и благополучие матери важнее его счетов к отцу, и снова продолжал свой путь от стены до стены.

Зная, что императрица имеет обыкновение завершать все утренние ритуалы к концу ши Дракона, принц едва дождался времени, приличествующего для визита, и направился к покоям Ее Величества, едва не переходя на бег. Снадобье он тщательно спрятал в рукав.

Подождав, пока императрице доложат о его приходе, и получив позволение войти, принц с трепетом переступил порог. Ему было откровенно плевать на то, что по этикету он давно уже вышел из того возраста, когда посещение Ее Величества в личных покоях, а не в малой приемной, предназначенной для членов семьи, считалось уместным. Пусть шпионы отца доносят ему, если хотят; сильнее уронить себя в его глазах принц Чэнь просто не мог.

Вэй Чуньшэн в персиковом одеянии с золотистой вышивкой сидела за маленьким столиком и неторопливо заваривала чай. Если бы не ее болезненная бледность и худоба некогда изящных рук, догадаться о ее недуге было бы невозможно: принц не помнил матери без подведенных бровей и красной краски на веках, но в сравнении с придворными дамами лицо она почти не белила и не румянила, лишь алели губы, изогнувшиеся в небольшой, но искренней улыбке при виде сына. Юноша иногда думал: может, у заклинательниц какие-то другие каноны красоты или истинно красивой от природы женщине ни к чему изменять подаренное богами?

– Счастливый день. – Вэй Чуньшэн бережно отставила пиалу и склонила голову. Качнулись драгоценные подвески на шпильках. – Внимание сына к матери бесценно. Садись, чай почти готов.

– Муцинь[178], как ты себя чувствуешь? – Принц в два шага преодолел расстояние от двери до столика, спохватился о приличиях и удержал себя, сумев опуститься на подушку более-менее плавно.

– Не настолько плохо, чтобы ты отказывался от сна и забывал о еде[179] в беспокойстве обо мне. – Императрица сделала знак служанкам, и те бесшумно исчезли, согнувшись в поклоне. Осталась лишь самая младшая, почти девочка; она устроилась в углу с гучжэном, казавшимся непомерно большим для ее тонких рук, тронула струны, и помещение заполнили звенящие серебристые звуки.

– Почему вдруг гучжэн? – Чэнь Шэньсинь кивнул в сторону инструмента. – Ты же всегда больше любила эрху или гуцинь.

– Потому что эрху вольно звучит лишь в степях Вэй Далян, и здесь не найдется мастеров, способных потягаться в искусстве с главами клана. – Только тот, кто хорошо знал императрицу, смог бы разглядеть тоску в безмятежной улыбке. – А лучше совершенствующихся из Хань Ин на гуцине не играет никто. Но мое сердце сжимается от боли, едва я думаю, что за доставленное мне недавно удовольствие видеть А-Цзюэ и слушать его игру поплатился другой человек.

– Ты знаешь? – вздрогнул принц.

– Трудно чего-то не знать, когда все шепчутся по углам. – Вэй Чуньшэн подняла глиняный, расписанный травами чахай[180] и стала неторопливо разливать чай по пиалам. – Не кори себя, А-Синь. Если уж во дворце не рады совершенствующимся, то найти к чему придраться несложно.

– Мне порой кажется, что со справедливостью во дворце можно встретиться разве что во время чайной церемонии[181], – невесело пошутил принц, кивнув на чахай.

– И это значит, что она все же существует. Попробуй, сегодня Моли Лун Чжу особенно вкусен. – Вэй Чуньшэн погладила сына по щеке, как в детстве. – Тот человек не держит на тебя зла?

– Нет, хотя я бы не удивился, будь это так.

– Тогда вы с ним оба настоящие воины. А настоящий воин как чай – проявляет силу в горячей воде. Помни об этом не только на чайной церемонии.

Примерно кэ Чэнь Шэньсинь наслаждался мягким вкусом и ароматом жасмина, но потом все же не выдержал:

– Муцинь, я всегда рад тебя видеть, но сегодня пришел не просто так…

Просочилось, видно, в его голос что-то такое, отчего императрица задумчиво кивнула и отослала служанку с гучжэном. Когда они остались вдвоем, принц извлек из рукава мешочек со снадобьем.

Глаза Вэй Чуньшэн расширились в изумлении:

– Откуда это у тебя, А-Синь?

– Это передали тебе твои братья, муцинь. – Он бережно вложил мешочек в ее руку. – Я надеюсь, это вылечит тебя.

Пальцы императрицы дрожали, когда она погладила вышитых на мешочке танцующих журавлей.

– Они же сильно рисковали, зачем?.. – Она не договорила.

– Потому что они любят тебя, как и я. Муцинь, прими снадобье, может, тебе станет легче.

– Красота живет вечно[182], – прошептала Вэй Чуньшэн. На ее ладонь легли бутылочка из светлого нефрита и записка. После первого же глотка щеки императрицы слабо порозовели, заблестели глаза, она глубоко вздохнула и улыбнулась так, что принц засмотрелся, даже не заметив, как начал улыбаться и сам.

– Братья пишут, что принимать снадобье надо три дня, его действия должно хватить на месяц. Что ж, месяц жизни без боли – это немало. Пусть боги будут милостивы к тебе, А-Синь, чтобы ты никогда не узнал, что значит жить с душой в оковах…

В дверь деликатно постучали.

– Нынешнее утро полно гостей. – Проворно скрыв снадобье в складках платья, императрица позвонила в колокольчик, и вышедшая словно из стены служанка поспешила к двери. В детстве маленький А-Синь порой пугался этих молчаливых женщин, перемещавшихся по комнатам будто призраки. Их было четыре, все очень похожие между собой, точно сестры; отличала их только вышивка на охряных ханьфу: у двух – цветы персика, у двух других – пионы. Этих служанок Вэй Чуньшэн привезла с собой из дома и никого, кроме них и любимых музыкантов, прислуживать себе не допускала.

– Ваше Величество, к вам советник Лю Вэньмин. – Служанка почтительно отступила в сторону, и на пороге замер в безупречном полупоклоне названный советник. Он являл собой само олицетворение иероглифа «учтивость»[183]: безукоризненно ровная спина, исполненное чистым почтением лицо, – и принцу, пусть и обучавшемуся этикету с малых лет, было до него еще далеко.

– Я полагала, что утренние ши императрицы предназначены для уединения и заботы о себе, а не для придворных и политики. – Вэй Чуньшэн даже головы не повернула к вошедшему, лишь спрятала руки в рукава.

– Я бы ни за что не осмелился прерывать уединение Вашего Величества, – советник не торопился делать шаг в покои, – если бы мне не передали, что Его Высочество находится у вас.

– Что за спешка, советник Лю? – голос императрицы был холоден. – Какой регламент нарушил мой сын, пожелав навестить мать?

– День, когда визиты детей к родителям подчинятся регламентам, будет концом земель Жэньго. – Еще более низкий поклон. – Однако дело, по которому я искал Его Высочество, требует долгой вдумчивой беседы, и я здесь, чтобы просить Его Высочество найти для нее время.

– Муцинь, разреши зайти к тебе позже, – вмешался принц. – Лю-лаоши не станет беспокоить по пустякам.

Вэй Чуньшэн посмотрела на сына, и взгляд ее смягчился.

– Я лишь напоминаю тебе об осторожности. – Она протянула руку, и принц, припав на колено подле матери, подставил лоб под нежные губы. – Государственных дел много, но сын у меня только один.

– Отдыхай, муцинь, береги себя.

Принц стремительно прошел мимо советника и повернул в сторону своих покоев; о том, что Лю Вэньмин следует за ним, свидетельствовали шорох одеяний и слабый звон подвесок на шапке.

– Что-то случилось, Лю-лаоши? – спросил принц по дороге. – Мы виделись с вами вчера, и вы не отличались многословием. Как прошла ваша поездка в клан Вэй Далян? Есть ли новости о дядюшках?

– Ваше Высочество, вы же помните, на чем в тот раз расстались младший глава Вэй и Его Величество, – вздохнул советник. – Оба беспокоятся о Ее Величестве, оба по-своему правы, но – да простят мне Небеса – Его Величество купил, конечно, драгоценную шкатулку, но пытаться вернуть жемчуг[184] – не слишком дальновидно с его стороны.

– Шкатулка – это подчинение заклинательских кланов, а жемчуг – здоровье моей матери? – прямо спросил принц, остановившись и развернувшись к советнику. – Лю-лаоши, неужели вы действительно думаете, что отцу есть до нее дело?

– Поговорим об этом не здесь, Ваше Высочество, – Лю Вэньмин остался бесстрастен.

Свои покои наследный принц обставлял сам: едва достигнув шестнадцати лет и получив возможность хоть как-то отстаивать свое мнение, он распорядился убрать все свидетельства чрезмерной роскоши, оставив только то, что легко можно было перевезти. Два года назад, когда столица из земель Цзи вернулась в Ин, эта аскетичность позволила принцу быстро обустроиться на новом месте. При входе в приемную сразу казалось, что стен нет вовсе: столько света проникало сквозь большие ажурные окна, а воздушные занавеси из дорогого золотистого шелка и затянутые бумагой ширмы еще и зрительно увеличивали пространство. Иной мебели, кроме двух чуанов[185], чайного столика, столика для игры в сянци Семи Армий[186] и большого стеллажа с книгами и свитками, в приемной не было. К столику для игры, что стоял у дальней стены, под картиной хуа-няо[187] с белыми журавлями, принц и направился, заметив:

– Лю-лаоши, что бы вы ни хотели обсудить, за игрой это делать лучше всего. Мы с вами не успели закончить партию в тот раз, вы отлучились в Далян.

– Один день порой тянется как три года, – заметил советник, усаживаясь напротив принца за доской. – За это время случилось много разных событий, многое изменилось, и лучше начать новую партию. Однако, Ваше Высочество, не забыли ли вы о том, что для сянци Семи Армий необходимы по меньшей мере три игрока?

– И правда, – по лицу принца скользнула едва уловимая тень, – тогда младший дядя играл с нами… Как я мог забыть, вы ведь всегда приглашали для игры кого-то еще, Лю-лаоши.

– Мудрый правитель должен уметь шить одежду с учетом осанки[188]. – Советник ловко расставлял разноцветные фигуры на расчерченной квадратами доске. – Полноценной партии вдвоем не получится, но всегда можно повторить основы.

– Однако можно ли назвать мудрым правителя, который сам шьет одежду, вместо того чтобы поручить это опытным портным? – Принц Чэнь покрутил в пальцах желтую фигурку Императора, не торопясь ставить ее на середину доски. – Разумно, что каждым войском командует Генерал, но разве честно, что Император ничего не делает в ходе игры? Армии у него нет, в сражении он не участвует… Он просто есть. Почему так, Лю-лаоши?

– Сянци Семи Армий – очень древняя игра, Ваше Высочество, но императорская власть укрепилась в Жэньго не так давно, и до этого на месте Императора стояла совсем другая фигура.

– Какая же?

– Считается, что игру изобрели совершенствующиеся, и семь армий на доске – это семь кланов, какими они были когда-то. Семь покровителей кланов – сыновья Водного Дракона, Владыки Небес, и именно Шуйлун стоял на этом месте, следя, чтобы сражение было достойным. Теперь эта обязанность перешла к Императору, Ваше Высочество.

– Не очень-то достойно получилось в прошлый раз, когда дядюшкам запретили переступать порог дворца. Вы были в Далян, Лю-лаоши, что говорят в клане?

– Беспокоиться не о чем, Ваше Высочество, главы Вэй не из тех, у кого на устах мед, а за пазухой меч. Они сами – мечи, и вы в этом убедитесь, когда взойдете на престол.

– Лю-лаоши, поправьте, если ошибаюсь, – вдруг заметил принц почти невпопад, проводя по краю доски кончиком указательного пальца и едва не задевая выстроившееся для боя войско белых фигур, – белая армия ведь изначально представляла клан Цинь Сяньян? Давно, когда кланов еще было семь?

– Вы не ошибаетесь, Ваше Высочество.

– При игре вшестером именно белое войско получает право взять в союзники любое другое?

– Это так, Ваше Высочество.

– После утверждения императорской власти именно белое войско символизирует силу, стоящую за Императором.

– Вы хорошо помните правила, Ваше Высочество. – советник с почтением кивнул, ожидая продолжения. От его внимания не укрылось, что Чэнь Шэньсинь, еще недавно расслабленно-спокойный, стал напряженным и острым, будто натянутая тетива.

– Еще я помню, что говорит игрок, принимая командование над союзной армией: «Если любое из войск под моим командованием будет потеряно, это случится из-за моей неосторожности». И если такое происходит, игрок платит штраф, верно? А какой штраф обязан платить Император, если ведет себя нечестно по отношению к союзникам? – О взгляд принца можно было порезаться.

– Позвольте рассказать вам притчу, Ваше Высочество. – Советник примирительным жестом сложил руки в рукава, глядя на доску. – Жил некий правитель, вознамерившийся завоевать все окрестные земли. Один мудрец посоветовал ему не использовать военную силу, а добиться своего переговорами и благожелательным отношением. На вопрос же о том, для чего ему это, правитель ответил: «Моя цель – добиться того, чего более всего желает мое сердце». Мудрец спросил: «Чего же более всего желает ваше сердце?» Правитель усмехнулся и ничего не ответил. Мудрец сказал тогда: «Ваши действия подобны попытке наловить рыбы, забравшись на дерево. Вы не достигнете своей цели. Если вы залезете на дерево и не найдете там рыбы, хуже от этого не будет никому. Но если вы попробуете силой получить господство над окрестными землями и не добьетесь своей цели, последствия ваших действий могут быть столь ужасны, что я боюсь их представить».

Видя, что Лю Вэньмин замолчал, принц спросил со сдержанным любопытством:

– И что сделал правитель?

– А что бы вы сделали на месте правителя? – ответил советник вопросом на вопрос.

– Послушал бы мудреца, – усмехнулся принц. – Мало получить власть, ее надо еще удержать. А долго ли удержишь одной силой оружия?

– Ваш двоюродный прадед, Его Величество Чэнь Миншэн, считал так же, – склонил голову советник. – Ваш царственный отец, к сожалению, не во всем согласен с великим предком.

Принц Чэнь смахнул с доски все белые фигурки и стал не глядя расставлять по местам. Его внимательный взгляд вновь остановился на собеседнике.

– Что вам известно о произошедшем во дворце в ваше отсутствие, Лю-лаоши?

– Какую версию вы хотите услышать, Ваше Высочество? Я знаю версии вашего царственного отца, некоторых приближенных и ту, которую обсуждают стража и слуги.

– Вашу собственную, Лю-лаоши. Понимаю, трудно говорить о том, чему не был свидетелем, но все же. Свою вину я знаю, хотя Его Величество со мной не согласится. – За последней фразой последовала легкая усмешка.

Советник помолчал.

– Как мне кажется, Ваше Высочество, ваша вина здесь только в том, что ваши взгляды на управление государством расходятся со взглядами вашего царственного отца. Молодость в данном случае – достоинство, а не недостаток, в эту пору многое видится четче. У вас есть все необходимое, чтобы в будущем снести горы и опрокинуть моря[189].

– Мне больше по душе зеркальные моря и прозрачные реки[190], Лю-лаоши. – Еще одна усмешка. – Что насчет необходимого… Если бы нас сегодня было трое и я снова играл за белых, кого бы вы посоветовали мне взять в союзники?[191]

Советник склонился над доской, раздумывая и прекрасно понимая, что от его слов зависит куда больше, чем кажется на первый взгляд.

– Что ж… В таком случае я бы взял себе красное войско Чу, у него есть право первого хода, так я бы мог разведать обстановку и сделать ситуацию на поле более благоприятной для вас. Глава Вэй, само собой, играл бы зелеными… Советую вам обратить внимание на войско Хань: удобная позиция на поле, надежные союзники, им можно доверить защиту угла – и на войско Янь: они рядом с вами, можно грамотно планировать совместные удары.

– А если я окажусь недостойным доверия командиром, что тогда? – Глаза принца блестели. – Ведь ходы зависят не только от дальновидности игрока, но и от удачного броска игральных костей[192].

– Ваш ум и ваш опыт остаются при вас, Ваше Высочество. Внешняя картина порождается сердцем[193], помните об этом. Над вашими мыслями и чувствами никто не властен, кроме вас. Главное – чтобы вы смогли разделить свою победу с верными союзниками.

– «Когда подстрелены все птицы, лук становится не нужен, и его убирают вместе со стрелами; когда пойманы все зайцы, охотничью собаку варят и съедают; когда враг разбит, советников убивают»[194], – процитировал Чэнь Шэньсинь чуть нараспев, вновь мимолетно улыбнулся – и проскользнуло в этой улыбке что-то хищное, несвойственное благодетельному и открытому принцу. – Вы хорошо меня учили, Лю-лаоши, и мой лук будет убран в нужное время. Счастлив правитель, имеющий на своей стороне столь мудрых и преданных помощников. Вы же мой человек, Лю-лаоши?

Эта партия в сянци, очевидно, закончилась здесь; началась другая, и ставки в ней были куда выше.

– Мои люди – ваши люди, Ваше Высочество, – тонко улыбнулся Лю Вэньмин. – И я сам – ваш человек.

– Ваши люди – мои люди, и вы сам – мой человек, – повторил принц Чэнь Шэньсинь задумчиво. – С вами интересно играть, Лю-лаоши. Не пора ли сравнить бамбук, запечатленный в наших головах?[195]

* * *

Принц Чэнь сдержал слово: список придворных, чьи телохранители используют шуангоу, и разрешение с печатью наследника на допрос были у Иши уже на следующий день, к началу ши Лошади[196]. Список оказался небольшим: всего пятнадцать человек. Удивительным это не было: знать предпочитала более проверенное оружие, да и позволить себе услуги мастеров такого уровня могли не все, даже если допустить, что эти самые мастера снизошли бы до охраны изнеженных господ. Неприятно поражало другое: в списке обнаружился человек, с которым Иши имел сомнительное удовольствие беседовать совсем недавно, – Лю Вэньмин, советник императора и наставник принца. Совпадение? Пусть вероятность этого и велика – должна быть таковой для его же безопасности, – до проверки всех версий нельзя сбрасывать советника со счетов.

Если еще несколько дней назад Иши страдал от вынужденного безделья, то теперь задач у него оказалось по горло. Нужно было продумать беседы со всеми придворными из списка (кроме советника – его Иши решил оставить напоследок), затем поручить писцам составить текст приглашения для беседы и размножить его в необходимом количестве, потом отправить младших служащих с приглашениями на поиски нужных придворных (и малодушно надеяться, что никто из них не откажется участвовать в допросе и ему не придется вновь просить принца о помощи в попытках найти рычаги давления)… Однако вовсе не внушительный перечень дел заставлял Иши снова и снова изучать рабочий стол, скользя бездумным взглядом по своим «четырем сокровищам кабинета»[197]: кистям разной толщины из заячьей шерсти с ручками из сандалового дерева, узорчатым палочкам туши, тушечнице из кристаллического камня со дна реки Инхэ[198] и стопке дорогой бумаги с шелковой нитью. Все – личные вещи Иши, подарки Сяньцзаня после успешной сдачи экзаменов на должность чиновника. Ведомый редким, но сильным приступом нежности и благодарности, Иши сохранил бумагу почти нетронутой – ее листы он брал только для особых случаев, к которым относил и письма к эргэ. Так уж вышло, что теперь именно такое письмо – вернее, необходимость написать его в ответ на весточку от Сяньцзаня – и стало причиной рассеянности молодого служащего.

Письмо от брата пришло еще утром, едва рассвело, но Иши до сих пор не мог собраться с духом и распечатать его. Оправдывался перед самим собой то большой загруженностью делами службы, то нежеланием узнавать новые тревожные вести о семье – пусть сам и договорился держать связь со старшим братом и сообщать ему о ходе расследования. Однако волею Небес его служебные дела были связаны непосредственно с семьей – тело Шоуцзю все еще лежало в камере в окружении талисманов заморозки, – и уже почти в конце ши Петуха[199], когда младшие служащие, выполнив свои основные обязанности и доставив письма придворным, стали расходиться на отдых, Иши наконец решился.

С первого взгляда письмо опасений не внушало. В своей сдержанной, но неизменно сердечной манере Сяньцзань коротко рассказал о личных делах, передал пару новостей от соседей и знакомых, выразил надежду на благополучие службы Иши… И вот тут началось самое интересное.

«Не так давно в нашем доме гостил брат Си Ючжэнь, – писал Сяньцзань, – и его пребывание следует назвать не иначе как особой милостью богов. Ты не узнаешь наш сад, диди, он снова ожил и цветет благодаря доброму сердцу и трудолюбию А-Чжэня. К сожалению, дела не позволили сяоди задержаться надолго, он отправился в путешествие вместе с монахиней из отдаленного монастыря, и я всей душой надеюсь, что он благополучно вернется и принесет мир и покой в нашу семью, немало испытавшую до этого».

Ючжэнь гостил в поместье Си? Привел в порядок сад? Ушел вместе с какой-то монахиней? Их кроткий, нежный Ючжэнь, что покидал монастырь лишь пару раз за год, их Ючжэнь, что и не помышлял о близком общении с женщинами? Возможно ли такое где-то, кроме горячечного бреда?

Иши глубоко вздохнул и растер ладонями лицо, приводя в порядок мысли. Если подумать и предположить, что обычные, не вызвавшие бы у постороннего подозрения события имели скрытый подтекст, то вырисовывалось следующее: Ючжэнь навестил родной дом – вряд ли по собственному почину, скорее всего, Сяньцзань сообщил ему о несчастье с Шоуцзю, и тот решил поддержать воспитавшего его старшего брата. Зная Ючжэня, поворот ожидаемый. Зная Сяньцзаня… Видимо, смерть Шоуцзю задела его не на шутку, и он решил выйти из своего кокона в поисках поддержки и утешения. Бескорыстный Ючжэнь, конечно, подставил плечо брату, навел порядок в доме, саду и душе Сяньцзаня заодно; а вот дальше непонятно. Что за монахиня? Вряд ли она действительно ею является; это, очевидно, иносказание, напрямую связанное с Шоуцзю. Тот был заклинателем, так что эта загадочная незнакомка вполне может быть из какого-то клана. Тогда уход Ючжэня обретает новый смысл – поиск истины, и теперь они оба оказываются заняты одним и тем же, каждый на своем месте. Это увеличивает возможность узнать правду, но и тревогу Сяньцзаня – тоже. Иши решил продолжить чтение письма и тут же замер, впившись пальцами в край стола.

«До нас дошли слухи, – писал эргэ строкой ниже, – что недавно один молодой чиновник был приговорен к двадцати ударам бамбуковыми палками по приказу Его Величества императора. Если слухи правдивы, я ни в коей мере не сомневаюсь в том, что наказание заслуженно, – но также беспокоюсь о тебе, диди, и твоем здоровье. Твоя служба на благо государства весьма почетна, но накладывает огромную ответственность; впрочем, уверен, ты несешь ее с присущим тебе благоразумием. Помни о своей семье, о том, что мы любим тебя и ждем живым и невредимым. Надеюсь, ты сможешь навестить меня в скором времени, с нетерпением жду возможности вернуться к обсуждению темы, затронутой в последний твой визит».

О Диюй и все его демоны! Иши ощутил непреодолимое желание грязно выругаться, как носильщик на рынке или грубый торговец. Воистину, хоть у слухов и нет крыльев, летают они быстрее иной птицы. Однако странно было бы полагать, что за пределами дворца никто не узнает о том, как высекли одного попавшего под горячую руку чиновника… Уже зажившая спина вдруг болезненно заныла, и Иши прижал ладони к пояснице, скривившись и усилием воли пытаясь вернуть привычное хладнокровие.

Сяньцзань ничего не знает наверняка, ему неизвестны подробности. Он просто тревожится за брата, это естественно. Но вот откуда у него в принципе взялись эти сведения?.. Сплетничать, конечно, могли и слуги, но слишком уж близким к истине было то, что он прочитал в письме брата: молодость чиновника, почти сошедшееся число ударов, приказ императора. Простые люди любили болтать и приукрашивать, и сплетня, пройдя через сотни людей, должна была добраться до Сяньцзаня в куда более чудовищном и утрированном виде. Значит ли это, что кто-то распространяет слухи намеренно, а не что они расходятся естественным путем?

Хороший повод для беседы с Его Высочеством; возможно, стоило бы доложить о своих подозрениях господину Цао, однако анализ слухов и поведения дворцовых служащих не входил в обязанности как Иши, так и их ведомства. Просить аудиенции у императора? Нет ни смысла, ни желания. Принц Чэнь же проявил себя человеком весьма внимательным и благородным; даже если подозрения Иши окажутся беспочвенными, тот не станет прибегать к телесным наказаниям за отнятое время. Быть может, даже оценит этот жест как… Впрочем, об этом можно было подумать позже. Сейчас главное – успокоить брата и выяснить, что же тот на самом деле хотел сказать в письме. Встретиться они смогут только в будущем месяце, значит, пока так…

«Пусть эргэ не тревожится и не верит ветру из пустой пещеры[200]; воображение людей – что трава под этим ветром – колышется даже от слабого дуновения[201]. Со мной все в порядке, господин Цао отметил мои заслуги и повысил мой ранг до восьмого. Знаю, ты порадуешься за меня со всей искренностью. Сожалею, что мне самому не удалось увидеться с А-Чжэнем; хотелось бы узнать подробнее о его путешествии и предполагаемом сроке возвращения, ведь тогда я смог бы присоединиться к своим братьям в родном доме».

Всю приходящую во дворец почту тщательно досматривали, о чем прекрасно знали и Сяньцзань, и Иши, так что первый не мог рассказать правду о младшем брате, а второй – поделиться результатами расследования. Однако Иши все же приписал в конце:

«Мои текущие служебные достижения понравились бы нашему брату».

Он подразумевал и Ючжэня, очевидно также ввязавшегося в расследование, но в большей степени, конечно, Шоуцзю – ради которого они все это и затеяли, – и надеялся, что Сяньцзань сможет прочитать между строк.

Аккуратно сложив бумаги и погасив лампы, Иши вышел в коридор, тут же наткнувшись взглядом на А-Фаня: тот сидел на полу и старательно вырезал фигурку птицы из деревянного брусочка. Завидев хозяина, мальчишка просиял, проворно собрал стружки в подол ханьфу, заткнул его за пояс, чтобы не просыпать, и поклонился. Заперев дверь, Иши протянул ему письмо:

– Завтра утром отнесешь на почтовую станцию.

– Слушаю, лао Си!

– Почему ты здесь? В комнате убрался? Еду принес?

– Давно уже, лао Си! А если остыло – нагрею, не волнуйтесь, я угли под жаровней заранее разложил. Пока вы тут работаете, себя не жалеете, тысячу обедов приготовить можно и сотни комнат убрать!

– А вот это уже не твое дело, – строго сказал Иши, направляясь в жилое крыло.

– Дело-то, может, и не мое, а здоровье – ваше, – не остался в долгу А-Фань, бодро следуя за хозяином. – Вовремя поесть и выспаться – самое важное. Знаю я вас, опять в ши Свиньи только уснете, а вставать уже к ши Дракона…

– Прекрати немедленно! – прикрикнул Иши, поймав себя на странном порыве рассмеяться в голос. Дожили: собственный слуга воспитывать пытается. – Будешь мне указывать?

– Не буду, лао Си! Просто волнуюсь за вас.

– Не волнуйся, сегодня лягу пораньше и без твоих советов. Завтра много работы.

Допросить четырнадцать человек за день – задача нелегкая, особенно если это представители знати, склонные опаздывать даже на допрос. Ведомство по надзору за заклинателями, несомненно, выполняло важную работу, однако в глазах многих сановников веса ему не хватало – что не удивляло, но вынуждало тратить значительно больше времени и сил. Так что Иши, пользуясь выданными ему господином Цао полномочиями, задействовал в допросах всех наиболее толковых служащих ведомства, надеясь управиться хотя бы до заката. На себя он взял гуна Чжунчэн Ли (бывшего тестя императора), хоу Чжоу Туна (кажется, проводившего при дворе больше времени, чем в любом из своих поместий и даже с собственной семьей), советника третьего ранга Лан Дэшэна (набирающего все больше влияния и отмеченного самим Лю Вэньмином) и еще двоих из наиболее склочных придворных, поручить беседу с которыми младшим служащим означало бросить их в море огня, а так издеваться над подчиненными Иши не собирался.

К вечеру он от усталости и раздражения ощущал себя мокрой тканью, выкрученной не слишком умелой прачкой. Бегло просмотрев записи подчиненных и сравнив со своими, он выяснил, что из всех допрошенных в пределах города в ночь убийства Шоуцзю находились лишь семеро: пятеро – в своих поместьях, один гостил у родственников, один – собственно, тот самый Лан Дэшэн – оставался во дворце в своих покоях. С одной стороны, это внушало надежду – проверить придется всего лишь несколько домов, с другой – семь человек все же многовато. Точнее, восемь. Иши и без допроса знал, что советник Лю Вэньмин в ту ночь тоже был во дворце.

Спал молодой чиновник плохо, но с утра вновь засел за бумаги. Если подозреваемых так много, то как-то сузить круг поиска, вероятно, поможет попытка восстановить путь Шоуцзю? Разложив на столе подробную карту города, Иши выделил необходимые точки: императорский дворец, поместья всех придворных, находившихся в городе в ту ночь, и Сад Отдохновения, где нашли тело. Шоуцзю упал с меча, когда силы окончательно оставили его; значит, до этого он летел, и его путь явно пролегал по прямой над крышами, а не по улицам. Согласно заключению судебного врача, раны были нанесены примерно за половину ши до смерти, летел раненый Шоуцзю, скорее всего, небыстро: тяжело контролировать полет и при этом не истечь кровью до конца. Следовательно, место, где его ранили, должно располагаться не слишком далеко от места смерти.

Чувствуя, что голова от непривычных расчетов уже идет кругом, Иши вызвал дежурного заклинателя из Хань Ин – хмурого мужчину средних лет, кажется, его звали Тянь Суи, – и, стараясь не обращать внимания на почти осязаемую неприязнь, попросил вычислить, какое расстояние по земле равно времени полета тяжелораненого заклинателя. Получилось около семи ли[202].

Между Садом Отдохновения и поместьем Чжунчэн – восемь ли. Между Садом Отдохновения и императорским дворцом – шесть с половиной ли… Остальные точки либо слишком близко, либо слишком далеко. Неужели смерть Шоуцзю все же связана с семьей императора или с самыми приближенными сановниками? «Дагэ, дагэ, во что же ты ввязался?»

С трудом удерживая себя в руках, Иши скопировал оба требующих внимания маршрута на другие карты, вызвал нескольких младших дознавателей с помощниками и коротко распорядился:

– Младший дознаватель Юнь, берите еще помощников, кого-то из дежурных заклинателей, три Посоха Безопасности и отправляйтесь осматривать участок между Садом Отдохновения и поместьем Чжунчэн. На территорию поместья вас обязаны пустить, нужные бумаги возьмете у секретаря. Ваша задача – изучить весь обозначенный на карте маршрут, уделяйте особое внимание крышам, вы должны постараться проследить возможный путь убитого заклинателя. – Сердце вновь кольнуло от набившей оскомину необходимости говорить о брате так обезличенно. – Ищите следы, как материальные, так и энергетические, недельной давности и чуть раньше, расспрашивайте горожан – вдруг кто-нибудь что-то видел той ночью.

– Будет исполнено, дознаватель Си!

– Остальные – со мной, осмотрим участок от дворца до Сада Отдохновения. Задание то же. Тянь Суи, идете с нами, – взяв карту со стола, Иши, проходя мимо хмурого заклинателя, даже не пытавшегося скрыть свое раздражение, замедлился и проговорил вполголоса: – Я прекрасно знаю все, что думаете вы и многие ваши товарищи о нашем ведомстве. Не могу осудить вас за это, но не могу и оправдать. Речь идет не о моей прихоти, по которой я заставляю вас прочесывать город и напрасно тратить время, а о смерти человека – такого же, как я или вы. Каждому небо дарует жизнь, каждому земля готовит смерть. Наш долг – сделать так, чтобы обстоятельства этой смерти не остались тайной. Вы согласны?

И, дождавшись все такого же хмурого кивка, вышел из кабинета.

«Дагэ, будь уверен: я сделал бы это и для любого другого заклинателя, окажись он на твоем месте. Но смогу ли я вернуть тебе доброе имя – хотя бы в глазах эргэ, которому ты разбил сердце еще много лет назад?»

Иши не мнил себя любимцем судьбы, но сегодня она определенно была на его стороне. Иначе как объяснить то, что искомые следы удалось обнаружить именно его группе?

Он решил начать с Сада Отдохновения, а не с дворца, и ему повезло на одной из близлежащих улиц. Хозяин закусочной «Божественные баоцзы» Ту Фуань припомнил, что местный метельщик с неделю тому назад рассказывал о заклинателе, которого видел в небе над садом ближе к рассвету. Однако поскольку рассвет упомянутый метельщик встречал, как правило, в обнимку не только с метлой, но и с кувшином дешевого вина, его рассказ всерьез никто не воспринял.

Разыскали метельщика. За несколько монет тот поведал об увиденном более подробно:

– Все вот этими самыми глазами видел, добрый господин! Пусть меня Феникс с дочерью заклюют, коли вру! Вышел я, значит, на улицу Соленой реки, как обычно, и метлу захватил: а как же, господин Ту завсегда отдельно просит, чтобы у него раньше всех выметено было. Сами знаете, поутру многие заглядывают к нему пропустить по глоточку…

– Короче давай! – прервал словоохотливого метельщика Тянь Суи.

– Так я же и говорю, вышел вот на улицу с кувшином и с метлой, решил взбодриться маленько перед работой, стою, небом любуюсь, оно еще, помню, тогда светлое такое было, знаете, как кожа красавиц из «Дома под вишнями»… – Тянь Суи зарычал, и болтун заторопился: – Да, стою, на небо смотрю, а тут он. Летит, значит, от земли невысоко, меч едва по крышам не чиркает. Я еще подумал: не местный, видно, то ли заблудился, дороги не знает, то ли пьян… А там и ограда уже впереди, он через нее перевалил – и все. Больше не видел я ничего.

– Что же ты страже об этом потом не рассказал? – нахмурился Иши.

– Так забыл, добрый господин! Я ж при деле был, улица не метена, да и господин Ту мне после поднес за труды, вот и запамятовал. И не помнил бы вовсе, кабы вы не спросили!

– Ты очень помог, спасибо. – Иши сунул ему еще одну монету. – Напоследок покажи, где ты стоял тогда и откуда появился заклинатель на мече.

– Мигом, господин! Какой щедрый господин, да хранят вас боги!

Если в Иши еще и жили какие-то сомнения во время рассказа метельщика, то они испарились утренней росой под лучами солнца, когда помощники, облазав ближайшие крыши, нашли несколько засохших капель крови в стыках черепицы. Погода стояла ясная, и дождь не успел смыть свидетельства чужой смерти. Нанеся на карту восстановленный по словам метельщика отрезок пути Шоуцзю и добавив расположение кровавых следов, Иши сверлил взглядом несчастный лист бумаги так долго, что любой из подчиненных мог счесть дознавателя Си слегка тронувшимся умом. Однако самого дознавателя Си это мало волновало.

Уже в своем кабинете Иши занимался чем угодно: разговаривал с младшим дознавателем Юнем и его помощниками (которые ожидаемо ничего не нашли на втором участке), сортировал показания допрошенных придворных, по сотому разу перечитывал все комментарии по делу Шоуцзю, лишь бы оттянуть опасный миг, когда придется принять очевидное: в смерти старшего брата замешана самая верхушка власти. Если не советник Лю, так советник Лан: они оба в ту ночь были во дворце. Иши, впрочем, никак не мог отделаться от мысли, что дело именно в советнике Лю – и даже не потому, что тот почти не покидает дворца. Слишком уж подозрительным казался тот его визит, когда Иши отлеживался после наказания: то ли он хотел завербовать молодого чиновника для каких-то своих дел (скорее всего, тайных), то ли он знал, что Иши – брат Шоуцзю и должен быть на глазах.

Драконья бездна[203] вокруг, куда ни погляди. И как в ней выжить – одни боги знают. Да, принц просил ознакомить его с результатами расследования, но не может же Иши прийти к нему с обвинениями в адрес его наставника, которого принц, несомненно, уважает и которому, безусловно, доверяет больше, чем простому чиновнику из маленького ведомства? Голословно обвинить такое высокопоставленное лицо – поставить печать под собственным смертоубийственным приговором… Значит, нужны доказательства. Их поиском Иши и займется.

Глава 7. Ветер в Башне Ветров предвещает опасность

Кроме родной Рассветной Пристани, Башня Ветров была единственной клановой резиденцией, которую видел Янь Шуньфэн за свою жизнь. Впервые он побывал здесь пять лет назад, на церемонии вступления У Иньлина в должность главы. Тогда еще отец был с ними, а матушка обронила вскользь, что в кои-то веки наследник становится главой мирно, без преждевременной кончины своего предшественника. «Мирно» – очень подходящее слово, которым Шуньфэн описал бы и свои ощущения от пребывания в Минъюэ.

Странно и даже, наверное, нелогично: побережье в землях Минъюэ ведь открыто всем ветрам, да и место, где сливаются воедино три стихии, когда вода пытается отвоевать себе новые владения и приходят с востока шторма, трудно назвать мирным; однако все было именно так. Море Дунхай терлось о берег прирученной дикой кошкой, а река Фэйсянь[204], в чьем устье и нашла приют Башня Ветров, лениво катила воды под воздушными арками мостов. Будто и впрямь никто, помимо птичьих стай и заклинателей на мечах[205], не тревожил ее зеркальной глади; будто шумный порт Минъюэ существовал где-то за пределами звука и покоя. Будто клан Летучей Рыбы никогда не участвовал в долгой и страшной войне, от века сменив мечи и копья на нефрит и шелк[206].

Однако война была, пусть об этом и напоминала лишь высокая каменная стела на морском берегу, покрытая убористыми столбиками иероглифов – именами всех адептов У Минъюэ, погибших за века бессмысленных и жестоких сражений. Подобные списки наверняка составляли в каждом клане, но если в родном Шуньфэну Янь Цзи они хранились в архиве в лакированной шкатулке, скрытые ото всех, кроме старших адептов и старейшин, то здесь их мог увидеть любой желающий. Увидеть и задуматься о необходимости нового кровопролития. Несомненно, на то и был расчет отца У Иньлина, прежнего главы, при котором и была установлена эта стела, приведен в порядок клан, налажены заново связи; теперь он вместе с женой тихо отошел от дел, передав все достигшему совершеннолетия сыну, и удалился на покой в отдаленное поместье где-то на побережье.

И сына этого в клане любили: несмотря на молодость и неопытность У Иньлина, адепты уже смотрели на него с большим уважением; да и многие из них не скрывали беспокойства после его ранения. Неизвестно было, правда, как в действительности относились к главе У Минъюэ другие кланы, однако приглашение на Совет приняли все. Янь Хайлань вскинула брови, услышав об этом, но промолчала, и Шуньфэн окончательно уверился: ждать от предстоящего сборища можно чего угодно.

У Иньлин сам встречал прибывающих к назначенному времени представителей кланов на широкой террасе, кольцом опоясывающей высокую круглую башню, давшую имя резиденции. В самой этой башне никто не жил, однако на нижнем этаже располагался Зал Совета, на вершине размещались приборы для наблюдения за небесными светилами, а прямо под крышей в высоких узких арках были установлены хитроумные ветряки. Изучавший историю и особенности заклинательских кланов Шуньфэн знал, что эти ветряки построили чуть ли не в эпоху основания У Минъюэ, более того – их якобы подарил клану сам покровитель – Летучая Рыба. Влажная душная погода была для этих земель обычным делом, и хитроумные устройства обеспечивали постоянный приток свежего воздуха в резиденцию.

Завидев отряд Янь Цзи, У Иньлин поднялся с кушетки и, сделав несколько скованных шагов навстречу сходящим с мечей заклинателям, поклонился, приветственно сложив руки. Все еще бледный и изрядно осунувшийся, он, однако, приветливо улыбался:

– Глава клана Янь, молодой господин Янь, добро пожаловать в Башню Ветров! Надеюсь, ваше пребывание здесь окажется не только полезным, но и приятным.

Янь Хайлань поклонилась в ответ, звякнув шпильками в высокой прическе. Прошуршал по каменным плитам длинный подол парадного чаошэна из плотного сэдина насыщенного кораллового цвета, расстелилась по ветру вуаль оттенка озаренных солнцем морских глубин… Матушка провела почти половину ши, наряжаясь и прихорашиваясь, и только Шуньфэн знал, что под роскошным одеянием скрываются тонкие доспехи. Янь Хайлань опасалась провокации – не от У Иньлина, конечно же, но от отдельных участников Совета.

«Им придется постараться, чтобы добраться до нее – и обломать себе ногти, как иным ныряльщикам за жемчугом».

– Да будет прям и светел ваш путь, глава клана У! Я очень рада выразить вам лично свою благодарность за заботу о моем сыне на недавней охоте. Ваше чуткое и умелое руководство сыграло не последнюю роль в ее успешном завершении.

Скулы У Иньлина слабо порозовели.

– Что вы, глава клана Янь, это я должен вас благодарить за то, что пошли навстречу просьбе главы Хань и отправили молодого господина Янь со мной. Его помощь оказалась воистину неоценима и своевременна! Ваш клан в будущем возглавит достойный заклинатель.

– Приятно услышать оценку непредвзятого наблюдателя. – Янь Хайлань вновь грациозно склонила голову и прошла следом за выделенным им в провожатые адептом. За ее спиной У Иньлин послал Шуньфэну смущенную улыбку, и тот вполне искренне ответил на нее. Кажется, божественная охота и правда сблизила их.

Когда-то давно, в незапамятные времена, Совет собирался раз в полгода: это был повод не только решить важные вопросы, наладить связи и заключить соглашения, но и похвалиться достижениями, красивыми невестами и достойной молодежью, провести состязания по стрельбе из лука, божественную охоту или заклинательский турнир. Потом кланы были больше заняты военными действиями и новым оружием, а не разговорами и попытками найти общий язык, но после Сошествия гор всем пришлось учиться говорить друг с другом заново. Правда, последние лет двадцать Совет проводили только по неотложным поводам – таким, например, как неудавшийся заговор клана Хань Ин против императора. Тем не менее Зал Совета был устроен в каждой резиденции – и в каждой по-своему. В Рассветной Пристани стояли кресла для глав, окрашенные в официальные цвета определенного клана; в Башне же Ветров – причудливые сиденья из распахнутых огромных раковин чэцюй[207], покрытых мягкими подушками. Все сиденья располагались по кругу на одном уровне, лишь над тем, которое, по-видимому, предназначалось главе У Минъюэ, было закреплено выложенное цветными камнями изображение летучей рыбы. Когда-то кланов было семь, как и сидений; с тех пор осталось лишь шесть, но седьмое не стали убирать, а просто накрыли белым полотном. Спинки остальных были задрапированы летящими тканями в цвет каждого клана, на низких столиках слуги расставляли кувшины с прохладительными напитками и блюда с фруктами.

– Глава У – гостеприимный и внимательный хозяин, – тихо заметила Янь Хайлань, наклоняясь к сыну и указывая на подготовленный зал. – Смотри и учись.

– Приветствую главу Янь и молодого господина, – прозвучало сзади. Повернувшись, Шуньфэн увидел адептов клана Хань Ин; впереди стоял сам глава Хань Даичжи. Испытав мимолетное разочарование, что Хань Дацзюэ не приехал, Шуньфэн вслед за матерью учтиво поклонился.

Главу Хань наследник Янь Цзи видел всего пару раз: тот редко выезжал за пределы своих земель, в основном отправляя племянника, и то, что сегодня он явился лично, означало, что происшествие на божественной охоте его изрядно встревожило. Возможно, он чувствовал вину за то, что не взялся за нее сам, а попросил о помощи соседей, и их адепты серьезно пострадали. Впрочем, на его лице не отражалось никаких эмоций; глава Хань напоминал написанный тушью портрет: бледное утонченное лицо, темные росчерки бровей над черной бездной глаз, темные же волосы ниже лопаток, слабые мазки краски на губах и скулах и ярким всплеском – лазурь кланового ханьфу, разбавленная вышитыми цветами магнолии на плечах и груди. На поясе в полированных ножнах – обманчиво легкий на вид меч, носящий одинаковое с хозяином прозвище – «Клинок Магнолии».

«Будь господин Хань Даичжи картиной взаправду, – подумалось Шуньфэну, – то обязательно с надписью наподобие: “Благородный муж знает о своем превосходстве, но избегает соперничества” или “Благородный муж превыше всего почитает долг”»[208]. Если У Иньлин родился с самообладанием, то Хань Даичжи чувства долга боги отсыпали полной мерой, и его же он успешно воспитал в племяннике. Порой Шуньфэн жалел о том, что Советы кланов и тому подобные собрания стали редкостью: казалось бы, война прекратилась, делить больше нечего, почему бы не наладить добрососедские отношения? Он бы с радостью чаще виделся и с У Иньлином, и с Хань Дацзюэ, и с другой заклинательской молодежью… Несмотря на облик и воспитание, каменной статуей Шуньфэн не был; ему оставалось лишь со смирением принимать не чуждые ему человеческие слабости, к которым относилась и жажда общения равного с равными.

Что ж, быть может, нынешние события изменят что-то в этом многолетнем застое.

– Рада, что глава Хань в добром здравии, – говорила между тем Янь Хайлань. – Признаться, не ожидала вас встретить. В последнее время все вопросы за пределами клана решает ваш племянник.

– На сей раз он замещает меня во Дворце Дракона, – качнул головой Хань Даичжи. – Наследнику полезно увидеть разные грани будущих обязанностей.

– Согласна с вами. Мудрость наставников и личный опыт неразрывно связаны, как кожа и мех[209]. Молодой господин Хань ведь уже взрослый? Насколько я помню, они почти ровесники с А-Фэном.

– Уже совершеннолетний, глава Янь. Думаю, что скоро смогу передать ему все дела и уйти на покой. – Губы Хань Даичжи слабо дрогнули в намеке на улыбку, а взгляд чуть смягчился.

Так, за светской беседой, оба главы дошли до отведенных им мест и учтиво попрощались. Усевшись и расправив одеяния, Янь Хайлань наклонилась к устроившемуся чуть ниже сыну:

– Помнишь, о чем мы говорили?

– Да, муцинь. Рядом с благородным мужем допускают три ошибки: с ним говорить, когда слова не доходят до него, – опрометчивость; не говорить, когда слова до него бы дошли, – скрытность; и говорить, не наблюдая за выражением его лица, – слепота[210]. На Совете будут благородные мужи, у которых есть чему поучиться, ведь усердный ученик использует для обучения любую возможность.

– Правильно. – Пальцы Янь Хайлань невесомо прошлись по выпущенным из прически сына прядям, убирая их за уши и разглаживая ханьфу на плечах. Мимолетная ласка, часть их общения без слов. – Наблюдай внимательно, даже если поведение некоторых благородных мужей покажется тебе не слишком… благородным.

– Да, муцинь.

До начала Совета оставалось не больше кэ, и от нечего делать Шуньфэн принялся разглядывать присутствующих. В качестве сопровождения Янь Хайлань взяла с собой всех спутников Шуньфэна на недавней охоте – свидетели лишними не бывают, – и они, расположившись за креслом главы, негромко переговаривались. Глава Хань сидел, спокойно положив руки на колени, и мысли его явно блуждали не здесь: наверное, такими же невозмутимыми были великие мастера древности, живущие отшельниками на вершинах гор и способные отправлять своего энергетического двойника-юаньин в путешествие за пределы тела. Внезапно глаза его широко распахнулись, полыхнули драконьим пламенем и вновь застыли глубоким омутом – все за каких-то несколько мгновений. Шуньфэн проследил взгляд главы Хань: на сиденье в цветах Чжао Ляо устраивался молодой человек в скромном черном ханьфу с шафрановой каймой и вышитыми ветками можжевельника у ворота. Внешность необычная, выделяющаяся не яркой красотой, а странным сочетанием тускло-песочного цвета волос – словно пылью присыпанных – и светлых глаз. Ханьфу простой, но меч дорогой, и в волосах бронзовый гуань в виде листа папоротника с костяными накладками. Рядовой заклинатель не смог бы позволить себе такую роскошь.

За креслом молодого человека стояли всего два адепта в таких же черных одеяниях, но без каймы и вышивки. Незначительная свита для представителя клана… Такой контраст путал. Кто же этот незнакомец?

– Муцинь, – тихо позвал Шуньфэн, заметив, что и она пристально разглядывает нового гостя, – кто это? Слишком молод для главы клана Чжао.

– Это наверняка его сын, Чжао Шаюй, – так же тихо ответила Янь Хайлань. – Никогда его не видела и не думала, что он уже настолько взрослый. Старик Чжао давно не напоминал о себе. Не удивлюсь, если молодой господин Чжао прибыл на Совет против воли отца, хотя… – Не договорив, она резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы – самое яркое проявление раздражения, которое глава Янь позволяла себе на людях. Шуньфэн быстро повернулся ко входу в зал. Ну разумеется.

Правящая семья клана Чу Юн явилась в полном составе. Узнав о том, что Чу Юн подтвердил участие в Совете, Шуньфэн предположил, что увидит одну Чу Чжунай, как обычно; точно не ее тихого брата и уж тем более не деспотичного отца. Однако вот они, все трое, и все настолько похожие между собой, насколько и разные. Одинаковые зеленые с красной искрой глаза потомков Красной Птицы: яркие, блестящие у Чу Чжунай, более светлые, спокойные у Чу Хэпина и по-старчески выцветшие у главы; одинакового покроя ханьфу из узорчатой ткани: темно-красные у главы и его сына, ярко-зеленый у дочери; а вот выражения лиц отличались. Чу Чжунай смотрела с вызовом, чуть скривив губы, ее брат робко озирался, а Чу Мидянь удерживал на лице высокомерную маску, из-под которой нет-нет да и проглядывал страх. Очень интересно… Чего же может бояться всесильный глава, запугавший собственного сына до полусмерти и сделавший невыносимой жизнь дочери?

Шуньфэн никогда не замечал за собой умения читать в чужих душах, но чужая издерганность приковывала взгляд не хуже алых одеяний. Он знал, что не один заметил ее – мать рядом словно подобралась, вмиг став похожей на готовую к броску пантеру.

Бегло осмотрев зал, Чу Мидянь поспешнее необходимого проследовал к своему месту и взгромоздился на сиденье. Сын встал за креслом – явно не столько из почтения, сколько из желания не привлекать к себе внимания, а Чу Чжунай уселась на ступеньках возвышения с независимым видом. Янь Хайлань, вначале обжигавшая новоприбывших раздраженным взглядом и, казалось, готовая на них броситься, словно бы расслабилась и принялась демонстративно разглядывать свои парные серебряные браслеты с ветками кораллов; лицо Хань Даичжи вновь стало ледяным и равнодушным; лишь Чжао Шаюй спокойно встретил косой взгляд Чу Мидяня и слегка кивнул в знак приветствия.

У Иньлин вошел в зал с порывом прохладного ветра и легкой улыбкой, в сопровождении двух адептов, готовых в любой миг подхватить выздоравливающего, но еще не окрепшего главу. Поднялся к своему месту и, развернувшись, вежливо поклонился.

– Уважаемые гости, назначенное время уже наступило, однако прошу вас проявить терпение. Представители клана Вэй Далян задерживаются, начинать же без них будет неразумно.

– Неразумно с их стороны опаздывать, – проскрипел Чу Мидянь и желчно добавил: – Молодое поколение совершенно не уважает правил и приличий. Впрочем, чего еще ждать от выросших в степях ветрогонов?

– Я прекрасно понимаю ваше негодование, глава Чу, – улыбка У Иньлина не дрогнула, – однако должен напомнить, что в Башне Ветров уважают всех гостей и всем готовы пойти навстречу в случае затруднений. Многие из присутствующих здесь принадлежат к молодому поколению, включая этого скромного заклинателя, – он приложил руку к груди, – и я совершенно уверен, что ваши слова продиктованы исключительно беспокойством об отсутствующих.

Чу Мидянь смерил У Иньлина взглядом, где поровну было презрения и подозрения, но промолчал. Его дочь чуть слышно хмыкнула.

Примерно кэ все было спокойно. У Иньлин переходил от гостя к гостю, негромко с ними разговаривая: Чжао Шаюй отвечал односложно, но вежливо; Чу Чжунай и ее отец ограничились парой жестов; Чу Хэпин, к которому У Иньлин обратился с сердечной улыбкой, вздрогнул, дернулся было назад, но все же очень тихо произнес что-то и неуверенно кивнул; даже Хань Даичжи сказал молодому главе несколько слов, учтиво склонив голову.

Адепты У Минъюэ у кресла главы внезапно, как по команде, вскинули головы, будто услышав что-то, затем пробежали к дверям в зал и распахнули их.

– Приветствую друзей на тропе совершенствования! – раздался веселый голос, и порог переступил высокий молодой заклинатель в сопровождении пяти или шести адептов. – Прошу прощения за задержку, но погода решила, что легкая буря куда интереснее ясного неба, – пришлось лететь кружным путем.

– Истинно совершенствующемуся никакая погода не помеха, – фыркнул Чу Мидянь, прежде чем У Иньлин успел вставить хоть слово. – Вам стоит усерднее тренироваться.

– О, глава Чу, и вы здесь! – голос вновь пришедшего был все таким же мелодичным и певучим, но Шуньфэну вдруг померещился охотничий сокол, замерший перед броском на беспечно жующего траву зайца. – Не ожидал, что мое опоздание так вас расстроит. Знай я об этом раньше, обязательно принял бы меры – ведь так приятно увидеть искреннее отношение и услышать полезный совет.

В клане Вэй Далян два главы, братья-близнецы; кто же именно прибыл в Башню Ветров и смеет столь открыто дерзить Чу Мидяню? Шуньфэн повернулся к матери, но та его опередила, прошептав:

– Это Вэй Юншэн, старший из двух братьев. Младший, как я слышала, под домашним арестом за скандал, учиненный в присутствии императора; не могу его осуждать, зная причину. Братья очень похожи и внешностью, и характером, но различить их легко: старший не носит украшений.

Шуньфэн весело хмыкнул. Под домашним арестом? Впрочем, если предположить, что младший глава хотя бы вполовину такой же, как его брат, этот факт ни капли не удивляет. Да, братья куда интереснее, чем он ожидал… А украшения Вэй Юншэну и не нужны были: настолько он ярким выглядел в своем непривычно коротком – как носят всадники – ханьфу цвета охры, мягких кожаных сапогах с тиснением, красных штанах, то и дело проглядывающих в разрезах по бокам одеяния. Непослушные черные волосы частично удерживал золотой гуань, но они все равно выбивались и клубились за плечами грозовой тучей, в которой отсветами молний поблескивали золотые же цепочки.

– Глава Вэй, добро пожаловать в Башню Ветров! – У Иньлин порывисто поднялся, но тут же чуть слышно охнул и на миг прижал ладонь к боку.

– Глава У, не нужно лишних церемоний! – Вэй Юншэн предупреждающе вскинул ладонь. – Вы и так изрядно постарались. Поблагодарим же предков, придумавших сидеть на собраниях, чтобы вы могли позаботиться о своем здоровье.

У Иньлин благодарно улыбнулся, с осторожностью усаживаясь обратно. Вэй Юншэн направился к своему месту, слева от Шуньфэна, когда Чу Мидянь в наступившей тишине бросил ему вслед:

– Воспитание определенно оставляет желать лучшего. Что за вид, что за манеры…

Шуньфэн вдруг понял, кого ему так напоминает глава Чу: старого озлобленного пса, что уже не может укусить, но и брехать прекратить не в силах. Не лучшее сравнение – уж точно не для наследника великого клана, – но опасаться Чу Мидяня не получалось; он вызывал в лучшем случае жалость… «Впрочем, – напомнил себе Шуньфэн, – матушка учила не терять бдительности с любым противником. Даже умирающий зверь способен на последний бросок; не стоит недооценивать того, кто кажется слабым. К тому же этот человек продолжает удерживать Чу Юн железной рукой, если верить слухам».

Глава Вэй замечания, казалось, не услышал: уселся с достоинством, расправив ханьфу, положил возле себя меч и лишь потом ожег старого заклинателя пристальным взглядом темных, почти черных глаз:

– О, глава Чу так потрясен моим присутствием, я польщен. Надеюсь, время, равное потраченному мной на сборы, вы провели с куда большей пользой. К примеру, вздыхали с сожалением, глядя на море[211]; в землях Минъюэ такие потрясающие виды… Не так ли, глава У? – И снова взгляд, на этот раз шальной и брошенный У Иньлину. Тот поймал его, как волан в цзянцзы[212], и отбил с очаровательной улыбкой, которая лишь неискушенному зрителю могла показаться наивной:

– Определенно, глава Вэй. Я надеюсь, те из гостей, кто не очень торопится, задержатся в Башне Ветров для прогулки по окрестностям: в это время года закаты так прекрасны, будто отворились Небесные сады.

Здесь бы главе Чу и успокоиться, но он с упорством слепца на слепой лошади продолжил:

– К чему задерживаться, если кое-кто из присутствующих занял не свое место? О каком обсуждении и принятии решений может идти речь, если в одном из кланов происходит смена власти, а остальные даже не знают об этом? – И он указал на Чжао Шаюя. Тот вскинул голову, удерживая на лице вежливое недоумение:

– Вы ко мне обращаетесь, глава Чу? Вас что-то смутило?

Чу Мидянь желчно усмехнулся:

– Я еще не настолько стар, чтобы не замечать деталей. О кончине главы Чжао не сообщали, значит, он еще на своем посту, но при этом почему-то послал тебя, хотя все прочие кланы представляют их законные главы. У вас случилась тайная смена власти? Очевидно, нет, иначе регалии главы были бы при тебе. Или вы на своем краю неба вдали от моря[213] посчитали, что подобные действия пройдут без последствий и никто ничего не заметит?

– Фуцинь, если бы ты с таким вниманием относился к делам в собственной вотчине, на нас уже давно снизошло бы благословение Небес! – вмешалась Чу Чжунай, попытавшись, видимо, не самым удачным образом прервать все больше позорящий клан спор. – Может, ты будешь больше думать о нас?

– Не дерзи мне, девчонка! – мгновенно вскипел Чу Мидянь. – Лучше возьми пример с брата, который знает, что надо молчать, когда старшие разговаривают! – Он ткнул пальцем в Хэпина, мгновенно сжавшегося еще больше и попытавшегося спрятаться за спинкой кресла целиком.

«Воистину, в клане Чу Юн только два типа поведения: либо ты на всех бросаешься, либо ты всех боишься», – вздохнул про себя Шуньфэн. Совет все больше походил на балаган.

– Глава Чу, подобные вопросы стоит решать частным порядком, зал Совета – неподходящее место для этого, – снова поднялся У Иньлин, но Чу Мидянь даже не посмотрел в его сторону. Шуньфэн украдкой оглянулся на мать: почему не вмешается она? Ладно глава Хань со своим спокойствием небожителя, но она-то никогда не терпела хаоса и безосновательных заявлений. Однако Янь Хайлань молчала, и вид ее был совершенно непроницаемым. Шуньфэну показалось, что он упускает нечто очень важное.

– Так что? – не унимался глава Чу. – Я жду объяснений от наследника клана Чжао – или все же тайного главы?

– У меня и в мыслях не было ввести кого-либо в заблуждение, а тем более оскорбить своим присутствием. – Чжао Шаюй прижал руку к груди и склонил голову. – Видимо, стоило прояснить все ранее, прошу прощения. Увы, годы никого не щадят, и, пусть мой отец достаточно крепок для управления кланом, столь дальнюю поездку он поручил мне.

– Благодарю за уточнение, молодой господин Чжао. Глава Чу, уверен, вам достаточно этого, – подал голос Вэй Юншэн, и отец Чу Чжунай, явно вознамерившийся продолжить спор, отчего-то замолчал. – Иначе нам придется подробнее говорить о доверии, и тогда вопросы возникнут не только у вас, но, быть может, и к вам. Обязательно в следующий раз захвачу зеркало, раз людей вам недостаточно для деловой беседы[214], а мы все – смею надеяться, и вы тоже – собрались здесь именно для этого. Простите за отнятое у вас время, глава У, – изящный, будто в танце, жест, – искусству беседы учатся не сразу. Прошу, переходите к делу.

Сказано тонко, но жестко. Едва ли Чу Мидянь не видит издевки; почему же позволяет так с собой обращаться? Вариант один: ему действительно есть что скрывать. Шуньфэн вновь покосился на мать, но она проигнорировала его немой вопрос.

– Благодарю, глава Вэй. Объявляю Совет кланов официально открытым. Уважаемые представители кланов, примите мою искреннюю признательность за то, что сочли повод сбора достаточно весомым. Рискну высказать пожелание, чтобы поводом для следующего Совета явились не столь непредвиденные и пугающие обстоятельства.

У Иньлин говорил емко, но подробно: напомнил о причине охоты, о жалобах местных жителей, о заброшенных землях, с которых, очевидно, и пришла нечисть, однако больше всего внимания уделил загадочному явлению, едва не погубившему отряд.

– Молодой господин Янь очень точно назвал его «волной» – едва ли можно подобрать более подходящее слово для описания как ощущений от этого явления, так и его характера. Длительность воздействия и ощущения напрямую зависели от уровня подготовки адептов и природного дара: чем выше уровень и более раскрыты тренированные меридианы, тем острее ощущалась «волна». Однако благодаря опыту я и несколько старших адептов смогли самостоятельно освободиться от воздействия «волны», пусть это и произошло ненамного раньше, чем она исчезла – так же внезапно, как и появилась, – а младшие адепты оказались практически беспомощны перед незнакомым явлением и полностью пришли в себя лишь спустя половину ши после отхода «волны». Опрос адептов клана У Минъюэ, присутствовавших на той охоте, показал, что абсолютно у всех возникли трудности с использованием духовного оружия и талисманов – это не говоря уже о трудностях с возвращением контроля над внутренней ци. Духовное оружие подчинялось с перебоями, приходилось постоянно перенаправлять потоки энергии, чтобы получить отклик. Талисманы срабатывали через раз, некоторые же вызывали не тот эффект, которого от них ожидали. У меня нет ни одного мало-мальски подходящего объяснения случившемуся.

– Каково нынешнее самочувствие ваших адептов и состояние оружия и талисманов, глава У? – уточнила Янь Хайлань.

– Поскольку духовное оружие непосредственно связано с владельцами, теперь, когда те оправились, оно тоже ведет себя как обычно. Сильнее всего пострадал адепт У Шань: сразу после отхода «волны» у него было отмечено начало искажения ци. Сейчас он все еще нездоров, но постепенно поправляется. Также напомню присутствующим, что в последней божественной охоте участвовали адепты трех кланов. За клан У Минъюэ я уже высказался, прошу также выступить в качестве свидетелей представителей кланов Янь Цзи и Чу Юн.

Шуньфэн ощутил подбадривающее прикосновение матери к плечу и с готовностью поднялся.

– Глава У описал все предельно ясно и по существу. От себя добавлю лишь, что существенного вреда здоровью адептов Янь Цзи «волна» не нанесла, больше напугала и дезориентировала. Правда и то, что уровень ее воздействия зависел от тренированности адептов: гораздо быстрее в себя пришли более старшие и опытные. Лично мной «волна» ощущалась как непрерывный поток энергии, которую меридианы в теле не могли ни впитать, ни вытолкнуть: очень походит на то, как не умеющий плавать человек захлебывается в бурной реке.

– Вам удалось самому вырваться из этого потока, молодой господин Янь? – заинтересованно осведомился Вэй Юншэн.

– Мне удалось взять себя в руки и более-менее безболезненно дождаться отхода «волны». – Возвращаться к тому безумию не хотелось даже в мыслях, но сделать это было необходимо. – Честно скажу: оказалось непросто. Помогло осознание, что это не обычная вода, а значит, утонуть я не могу. А даже если бы была обычная – я ведь хорошо плаваю, значит, мне ничто не грозило. – Немного подумав, Шуньфэн добавил: – Я вспомнил, как меня учил плавать отец, и пришел в себя.

– То есть можно сказать, что вас удержал в сознании некий якорь? Воспоминание о том, что важно для вас? – Хань Даичжи смотрел цепко, внимательно.

– Думаю, да. Осмелюсь предположить, что при встрече с подобным явлением самое главное – разграничить реальность и ложные ощущения, унять панику, вызванную настолько бурным потоком энергии.

– Молодой господин Янь, как вели себя мечи и талисманы ваших адептов? – задал вопрос и У Иньлин.

– Ровно так же, как вы только что говорили. Мой Люжэнь, – Шуньфэн коснулся гладкой рукояти, и меч тепло толкнулся в ладонь, отзываясь ласке, – слышал меня с перебоями, будто становясь ненадолго обычным оружием. Я смог связать яогуая только потому, что использовал талисманы усиления, но не знал, сработают они или нет. Это был риск, и я рад, что он оправдался.

– Яогуай? – хмыкнул Чу Мидянь. – Откуда в тех краях взяться яогуаю? Не привиделся ли он вам, юноша? Разум может породить бесчисленное множество демонов.

Шуньфэн не успел сообразить, что лучше: ответить резко, последовав примеру Вэй Юншэна, и проявить неуважение не только к старшему по возрасту, но и к главе клана, или промолчать, воздержавшись от перепалки с ворчливым стариком, – когда поднялась Янь Хайлань.

– Глава Чу, – ее голос обжигал льдами залива Лэнвань[215], – правильно ли я понимаю, что вы сомневаетесь в словах моего сына – а значит, и всех прочих участников охоты, включая главу У? Судя по вашим словам, они блуждают в потемках, и лишь вам со стороны все ясно видно[216].

– Глава Чу, – присоединился к ней У Иньлин, – это кажется невероятным, я понимаю, но вам придется поверить. Иначе следует признать, что более тридцати заклинателей сошли с ума одновременно, – однако все мы тут в здравом уме, как видите. Возможно, слова вашей дочери покажутся вам более убедительными. Молодая госпожа Чу, прошу вас, – изящным взмахом руки он пригласил ту выйти вперед, одновременно улыбнувшись Янь Хайлань, и Шуньфэн облегченно выдохнул про себя, когда матушка вновь села. «На вашем месте, глава Чу, – с усмешкой подумал молодой заклинатель, – я бы не дразнил дикого зверя. Вам ли, при вашем опыте и возрасте, не знать, как важна безопасность на охоте, как обычной, так и божественной. Матушке-то об этом прекрасно известно, а вам?»

– Молодая госпожа Чу, – вновь заговорил У Иньлин, – вы и ваши адепты проявили себя храбро и отважно после столкновения с «волной». Прошу, поделитесь своими ощущениями и наблюдениями.

«Храбро и отважно, как же!» – Шуньфэн еще не забыл, как Чу Чжунай хваталась за У Иньлина после отхода «волны», как рыдала и не могла прийти в себя; однако молодой глава ни словом, ни взглядом не напомнил ей об этом – наоборот, смотрел с искренним вниманием и участием. Ну что ж, Совет ведет глава У; кто такой Янь Шуньфэн, чтобы сомневаться в нем?

Чу Чжунай независимо вздернула подбородок, словно перед атакой, но начала спокойно:

– По моим ощущениям, «волна» казалась не простой водой, а кипящей. Меридианы словно обжигает, будто ты горишь и не сгораешь. К слову, об огне: один из адептов Чу Юн повел себя крайне глупо, воспользовавшись огненным талисманом. Тот вышел из-под контроля и кроме нечисти спалил еще часть леса.

Она замолчала, подбирая слова, и наступившей паузой вновь воспользовался Чу Мидянь, рассудивший, видно, что уж его собственных детей ему запретить попрекать не смогут:

– Следить надо за адептами и приказы излагать понятно, тогда и лес гореть не будет. Зачем тебя туда вообще понесло? Сидела бы лучше дома, как подобает послушной дочери!

Шуньфэн ощутил, что и сам начинает закипать. Старый глава словно поставил своей целью превратить весь совет в фарс.

– Тебя там не было, так и нечего встревать! – Чу Чжунай повернулась к отцу так резко, что густые волосы хлестнули плетью по спине. – Я не твоя собственность и давно уже совершеннолетняя![217]

– Где твои манеры… – затянул было Чу Мидянь в который раз, но У Иньлин прервал его:

– Постойте, глава Чу, это я пригласил вашу дочь на божественную охоту. Слава Небесам, молодая госпожа Чу не пострадала, но без ее участия исход охоты мог бы быть совсем иным. Моя благодарность безгранична, но приношу свои извинения, если мое приглашение нарушило ваши планы или внутриклановые принципы.

– Ну и зачем ты ее пригласил? – Старик усмехнулся, и лицо его вместо взбешенного мгновенно стало довольно-надменным. – Она уже отказала тебе, когда ты посватался. Будешь дальше выставлять себя дураком? Чжунай, иди сюда немедленно! – Но та его будто не слышала, буравя У Иньлина задумчивым взглядом.

– Глава Чу, это не ваше дело. – Вэй Юншэн плавно поднялся, сощурился, и из глаз его глянула черная ночь со всполохами звезд хуэйсин[218]. – Чего вы, в конце концов, добиваетесь, устраивая подобное представление? Сейчас не времена вашей молодости, когда все решала сила, и, если вы спрятали в карте кинжал[219], самое время явить его. И не думайте, что лучшие кинжалы делают в землях Юн, у других тоже найдется чем вас удивить.

– Благодарю вас, глава Вэй, – голос У Иньлина не дрожал, по-прежнему спокойный и мягкий, – дальше я сам. Не стоит нам ругаться. Верно говорят: «Тот, кто спрашивает, – дурак ненадолго, а тот, кто не спрашивает, остается дураком навсегда». Посватавшись к молодой госпоже Чу, я задал ей вопрос – и получил ответ. Вы задали мне вопрос, глава Чу, и я отвечу вам: если настанет пора, когда мое личное отношение будет мешать делам клана и правильному выбору, я сложу с себя полномочия главы. Ваша дочь и ее адепты оказали нашему отряду неоценимую помощь на охоте, а обнаружившийся у них лишний флакон обезболивающего зелья – одна из причин того, что сейчас я стою перед вами, а не корчусь от боли в павильоне целителей. Прошу дать мне закончить разговор с молодой госпожой, в противном случае ответьте: какие правила приличия я нарушил?

Чу Мидянь сверлил его взглядом не менее фэня, потом махнул рукой, напустив на лицо скучающее выражение. У Иньлин склонил голову и повернулся к Чу Чжунай:

– Молодая госпожа Чу! Молодая госпожа Чу, – повторил он, видя, что она, пусть и смотрит на него, мыслями пребывает где-то не здесь, – есть ли у вас что добавить к уже сказанному вами?

Девушка вздрогнула, взгляд ее прояснился, и она торопливо ответила:

– Нет, все уже сказали до меня.

– Тогда не смею задерживать ни вас, ни молодого господина Янь. Прошу, садитесь. Итак, уважаемые главы и представители кланов, необходимо обсудить все услышанное вами сегодня. Обращаюсь ко всем присутствующим: поделитесь своим мнением и скажите, сталкивались ли вы с чем-то подобным ранее. Может быть, кто-то читал старинные хроники и встречал похожее описание? Со своей стороны замечу, что никогда не слышал о таком. Но совершенно очевидно, что толпа напавшей на наш отряд нечисти была разбужена этой «волной» неизвестного происхождения.

– Я в таком же замешательстве, как и вы, глава У, – неторопливо поднялся Хань Даичжи. – Клянусь священной силой Лазурного Дракона, если бы я знал, какие последствия будет иметь эта божественная охота, никогда не доставил бы подобных затруднений ни вам, ни клану Янь Цзи или… другим. Думаю, всем кланам стоит просмотреть записи об охотах за последние годы, но в Хань Ин о таком точно не сообщали. Те земли перешли под нашу руку вскоре после Сошествия гор, и в те годы чимэй, цзянши или яогуаи были обычным делом, но вот уже много лет там спокойно. Было – до недавнего времени. Предлагаю отправить сборные клановые отряды на разведку по всей прежней границе Сяньян, опросить местных жителей, проверить записи в дозорных башнях – вдруг о чем-то подобном просто не успели сообщить.

После этой длинной речи Хань Даичжи слегка поклонился присутствующим и снова сел, неподвижный и далекий, как небожитель. Только вот этому небожителю, как выяснилось, были свойственны цепкий ум и внимание к деталям.

– Благодарю, глава Хань, – поднялся следом за ним Вэй Юншэн. – Вы все правильно сказали. Со своей стороны подтверждаю, что не слышал ничего подозрительного о тех землях Сяньян, что отошли под руку моего клана более полувека назад. Но, как говорят мудрые, «лучше предотвратить будущую ошибку, чем сожалеть о прошлом прегрешении»[220]. И если я и мой брат вправду пропустили какие-то тревожные новости, мы обязуемся все исправить и уделить границам самое пристальное внимание.

Он собирался сказать что-то еще, как вдруг вмешался Чу Мидянь:

– Вот уж не думал, что главы прославленных кланов уподобятся глупым куропаткам, испугавшимся звука тетивы![221] Что вы там собрались изучать? Вылезла кучка нечисти чуть большая, чем обычно, а вы уже готовы объявить новое Сошествие гор! Тренировать адептов надо лучше – и никаких трудностей не возникнет!

– Глава Чу, возможно, я вас неправильно понял. – Чистый лоб У Иньлина прорезала легкая морщинка. – При чем тут уровень подготовки адептов? На недавней охоте присутствовали заклинатели самого разного уровня и таланта и пострадали так или иначе все, включая адептов вашего собственного клана. Не так ли, молодой господин Чу? – внезапно обратился он к брату Чу Чжунай.

Чу Мидянь поперхнулся. У Вэй Юншэна брови взлетели на лоб, но он сдержал улыбку и сощурился. Чу Хэпин же побледнел, покраснел, отпустил спинку кресла, за которым прятался, и выпрямился.

– Все так, глава У, – голос его слегка дрожал, – я говорил с целителями. Записи о божественных охотах за последние годы не сообщают ни о чем подобном.

– Как предусмотрительно с вашей стороны проверить записи, молодой господин Чу, – в голосе У Иньлина не было и тени насмешки. – Благодарю за ответ.

– Не много ли вы себе позволяете, глава У? – опомнился Чу Мидянь и даже привстал в кресле. – Не слишком-то вежливо с вашей стороны обсуждать дела с моим несовершеннолетним сыном в обход отца!

– Не слишком-то вежливо с вашей стороны, глава Чу, сомневаться в храбрости других кланов! – Вэй Юншэн резко подался вперед, и теперь его и Чу Мидяня разделяло не более чжана. – Хотите сказать, что в той части ваших земель, что досталась вам от клана Цинь Сяньян, все спокойно? Или блеск серебра и стали в богатых рудниках мешает вам разглядеть красные глаза нечисти?

– Что вы там себе услышали и надумали, меня не касается! – Чу Мидянь выглядел удивительно – для него – спокойным, но Шуньфэн не отрывал от него взгляда и заметил, как тот самую малость сдвинулся вправо, отклоняясь от главы Вэй. – У кланов хватает и более важных забот, чем рисовать ноги змее![222]

– Рисовать ноги змее, говорите? О, глава Чу, можете и дальше затыкать себе уши, пытаясь украсть колокол[223], – все равно звон будет слышен! – Вэй Юншэн оглядел Чу Мидяня с головы до ног, будто скот на базаре, и, вернувшись на свое место, проговорил негромко: – Впрочем, кто я такой, чтобы учить совершенно-мудрого заклинателя, пережившего само Сошествие гор? Всего лишь степной ветер.

– Глава Чу, прошу вас не делать скоропалительных выводов, – У Иньлин был строг. – Еще высказались не все участники Совета. Молодой господин Чжао, ваша очередь.

– Слушаю, глава У. – Чжао Шаюй встал и внезапно оказался довольно высок, не ниже Вэй Юншэна, разве что мощнее в плечах. – Мой отец учил меня: «Быстро открывай глаза, медленно открывай рот». Отрадно видеть, что вы, глава У, более озабочены непредвиденными обстоятельствами и возможной угрозой жизни и здоровью совершенствующихся, чем те, чьи земли, в отличие от ваших, непосредственно граничат с землями мятежного клана. – Светлые глаза нашли Чу Мидяня. – От имени клана Чжао Ляо я поддерживаю все вышесказанное и обещаю поддержку и участие во всем.

– Как и я, – едва он сел, поднялась и Янь Хайлань. – Моя семья многие годы изучала циркуляцию энергетических потоков в теле заклинателя и разнообразное воздействие на них как извне, так и изнутри. Поэтому хочу внести предложение, которое может сработать. Если закрыть меридианы от внешнего воздействия и использовать только внутреннюю энергию – можно попытаться ограничить воздействие «волны». Проведите тренировки с вашими адептами, научите их закрываться – и, вероятно, следующее столкновение с «волной» пройдет благополучнее.

– Я понял! – Глаза Чу Мидяня засверкали. – Мои слова для вас всех – пустой звук, вы решили задавить меня большинством! Не иначе как сговорились за моей спиной! Кому, как не мне и моему клану, более всего пострадавшему от мятежа Цинь Сяньян, знать, что в действительности происходит в заброшенных землях, но нет! Вы не видите ничего дальше своего носа!

– Умерьте пыл, глава Чу, от ваших слов вера не усилится и тигр не появится[224], – уронил Хань Даичжи негромко. – Клан Хань Ин пострадал не меньше вашего, вам напомнить про Алую долину и Город мертвых?

– На память не жалуюсь, глава Хань! – выплюнул Чу Мидянь. – Что ж, раз вы все тут обещаете друг другу поддержку, я вам тоже пообещаю кое-что. Если увижу хоть кого-то из других кланов в своих землях или у себя на границе, вас ждут большие неприятности! И не смейте приглашать моих детей или моих адептов к участию в ваших бессмысленных игрищах в обход меня! Я все сказал! Хэпин, Чжунай, мы уходим!

Ухватив сына и дочь за руки, будто боясь, что они ослушаются, глава Чу с неожиданной для его возраста прытью сошел – почти скатился – с возвышения и устремился к выходу. Адепты У Минъюэ, охранявшие двери, дернулись было задержать его, но по кивку своего главы разошлись в стороны. На лице Чу Хэпина застыл откровенный ужас, Чу Чжунай же была непривычно спокойна. На пороге, вывернувшись из хватки отца, она нашла взглядом У Иньлина – только его – и склонила голову, не то прощаясь, не то выказывая уважение. Не прошло и фэня, как высокие двери закрылись за семьей Чу. У Иньлин еле слышно вздохнул и заметно поник.

Шуньфэн же едва удержался от того, чтобы потереть ладонью лоб. Поведение Чу Мидяня более чем путало; то ли все это хитрый ход и он лишь прикидывается выжившим из ума стариком, то ли и правда обезумел. Отчего-то больше верилось в последнее: слишком уж очевидными были попытки старого главы спутать прочим кланам все карты, слишком очевидными для продуманной игры. Или на это и был расчет?.. Стоит обсудить все с матушкой, когда они останутся наедине.

Повисла тишина, и Шуньфэну показалось, словно весь воздух пропитан вежливым недоумением и общим немым вопросом: «Что это было?» Потом Вэй Юншэн отчетливо фыркнул, как большой кот, и протянул:

– Когда дует ветер перемен, одни строят стены, другие – ветряные мельницы. Только неплохо бы еще помнить, что стены бывают не только у домов, но и у склепов. – Пробежав взглядом по залу, он нашел Янь Хайлань, и Шуньфэн с удивлением отметил, как его мать и молодой глава Вэй кивнули друг другу с видом заговорщиков. Все-таки подозревают, что Чу Мидянь играл? Шуньфэн ничего не понимал, и это ему не нравилось.

– Не печальтесь, глава У, время покажет, кто был прав, – успокаивающе произнес Чжао Шаюй.

– Моя печаль, молодой господин Чжао, лишь об одном: неразумно было полагать, что все распри ушли в прошлое вместе с войнами и Сошествием гор. – У Иньлин слабо улыбнулся и сел прямо. – Позиция оставшихся вполне ясна, давайте подытожим.

После ухода главы Чу решение приняли быстро. Все присутствующие кланы обязались отправить разведчиков в подозрительные земли; ходить постановили большими отрядами, включающими в себя адептов разных кланов и разного уровня, от рядовых до старших и опытных, причем более слабым запретить использование стихийных заклинаний, а всем – проявлять особую осторожность в использовании оружия, талисманов и артефактов. Договорились держать связь и собраться через месяц – отчитаться о проделанной работе. Вэй Юншэн пошутил, что младшие ученики его клана как раз жаловались, мол, заняться нечем, вот он их и отправит поднимать записи о божественных охотах за последние пять лет.

– Также очень важно следить за активностью любой нечисти не только на границах, но и внутри своих земель, – сказал напоследок У Иньлин. – В этот раз «волна» подняла всего двух яогуаев и много мелочи, а у них на пути стояли обученные адепты, и то я ощутил себя богомолом перед телегой[225]. Благодарю, уважаемые гости, что нашли время и силы посетить Башню Ветров. Если пожелаете задержаться, вам будет оказан наилучший прием. А сейчас прошу меня извинить, – он тяжело поднялся, опираясь на руку помощника, – но этому богомолу пора на отдых. Все-таки телега была непростая.

– Благодарим главу У за гостеприимство, мы задержимся, – поклонилась Янь Хайлань.

– Мы тоже, – поддержал ее Вэй Юншэн, и они вновь переглянулись.

Хань Даичжи и Чжао Шаюй предпочли откланяться, и зал постепенно опустел.

Глава 8. Пред ароматом цветов не устоять ни робкому, ни благочестивому

Несмотря на обилие эмоций и впечатлений, Сяньцзань не забыл сразу же после приема разузнать у дяди, где живет семья Чжан Сяомин. Как тот и говорил, искать их стоило не в поместье Лан, а поблизости от резиденции клана Хань Ин, на берегу Тунтяньхэ – там селились те заклинатели, что не состояли в клане, но и бродячими не считались, либо те, кто по каким-то причинам отошел от дел. Отец Чжан Сяомин, скорее всего, относился к последним. Незавидная судьба: и в клане не занят, и в городе не принимают за своего.

Дядюшка и вправду проявил удивительную чуткость, пригласив деву Чжан на прием.

Пару дней Сяньцзань не находил себе места: написать понравившейся ему девушке или нет? Да, он видел явный интерес и с ее стороны, но не к месту проснувшаяся застенчивость словно склеила рыбьим клеем и язык, и пальцы, и даже мысли. Костяная шпилька с искусно вырезанным цветком магнолии лежала перед ним и никак не способствовала поиску нужных слов.

Помогло, как ни странно, письмо Иши. Брат писал, что все благополучно и за усердную службу его повысили до восьмого ранга, спрашивал о Ючжэне и между строк рассказывал о каких-то важных новостях, касающихся расследования. Старательно задвинув подальше всколыхнувшуюся тревогу – наверняка Иши сообщил не все, решив его поберечь, пусть и достиг ровно противоположного эффекта, – Сяньцзань искренне порадовался за брата, быстро составил ответ и наконец сел и за другое письмо, напомнив себе старую пословицу: жемчуг на берегу моря не лежит, если хочешь его добыть – придется нырять.

Само собой, он понимал, что сразу письмо Чжан Сяомин не отдадут – сначала его прочитает по меньшей мере мать, – поэтому писал как можно более вежливо и держался строго в рамках приличий. Выразив надежду, что дева Чжан помнит об их встрече и подаренной шпильке, Сяньцзань неожиданно для себя стал рассказывать о своем саде. О том, с какой любовью его мать выбирала и высаживала деревья и цветы, как долгие годы сад стоял заброшенным и печальным, как его младший брат пришел вместе с весной и принес в него жизнь и радость.

«Я рад, что мы встретились впервые именно в саду, – так закончил он письмо, – ведь это место, где красота и гармония природы существуют наравне с искусностью рук и глубиной разума человека. Льщу себя надеждой увидеть вас вновь среди цветов и под луной»[226]. Замер с кистью над бумагой, едва не смалодушничал в желании переписать окончание письма – вдруг слишком откровенно? – но оставил как есть. Чжан Сяомин поймет, а что подумают другие, не столь важно. Наверняка ее родители – мудрые и понимающие люди, другие не смогли бы воспитать такую дочь.

Ответ пришел уже через два дня. Многие, Сяньцзань был уверен, сочли бы такую поспешность неприличной для девушки, но Чжан Сяомин с самого начала показала себя равнодушной к мнению окружающих, и такой скорый ответ говорил лишь о том, что и она заинтересована в общении. Приободрившись, Сяньцзань развернул письмо и воодушевился еще больше с первых же строк. Дева Чжан сообщала, что очень благодарна за письмо и прочитала его с удовольствием, а еще о том, что в дальнейшем писать ей можно без стеснения, ведь отношения с родителями у нее вполне доверительные и переписку они читать не будут. Рассказывала о саде у своего дома: «Разумеется, ему не сравниться ни с садом господина Мэна, ни с вашим – вижу его как наяву после ваших историй, – но он тоже хранит особое очарование. В семье, где один из супругов заклинатель, само течение жизни – как слияние двух миров, как встретившиеся в ночном небе звезды, сошедшие с привычного пути ради взаимного притяжения. Главное украшение нашего сада – фонтан в виде головы дракона, а дорожки посыпаны разноцветным песком, который матушка смешивает сама, добиваясь нужных оттенков; отец же выращивает здесь лекарственные травы и продает окрестным целителям. Конечно, это не линцао, их секреты надежно хранят в клане Хань Ин, но заклинатели должны делиться с простыми людьми тем, чем могут». Напоследок Чжан Сяомин попросила рассказать больше о Хофэе, родном городе Сяньцзаня. И торговец крепко задумался.

Вынужденный рано повзрослеть и взять на себя заботу о семье, он был лишен многого из жизни молодых людей своего круга. Редко получалось выбраться с братьями за город – запустить воздушного змея, поиграть в цзянцзы или цуцзюй[227], – и гораздо чаще развлечениями служили книги, вэйци[228] или сянци, привезенные матерью из родового поместья Мэн. В вэйци и сянци из братьев Си лучше всего играл Иши, Сяньцзань же был знаком с правилами лишь на уровне, достаточном, чтобы составить брату партию. И вот теперь он осознал, что очень давно не видел вокруг себя ничего, кроме дома, лавки и дороги в монастырь Тяньбаожэнь или столицу. Отчего-то стало совестно, и Сяньцзань порадовался, что дева Чжан не видит краски смущения на его лице.

На следующий же день торговец запряг лошадь в повозку и отправился в поездку по окрестностям. Он с удивлением обнаружил, как, оказывается, хорош Хофэй летом: лежащий посреди лесистых холмов, как драгоценный самоцвет в глубокой чаше, окруженный цепью небольших озер, по берегам которых яркими пятнами разбросаны сады, с притаившимися в тени легкими качелями, крошечными придорожными святилищами Дракона и Феникса, каменными сторожевыми башнями на въезде и выезде из города… Сяньцзань впервые за долгое время дышал полной грудью, подставляя лицо ветру, здесь, за городскими стенами, несущему прохладу, а не жар и запахи многочисленных мастерских и закусочных, и очень хотел жить. Прямо здесь, прямо сейчас.

В письме он описал подробнейшим образом все, что видел в ходе прогулки и помнил из рассказов родителей и знакомых, а к письму приложил найденный на берегу одного из озер красивый темно-зеленый камень с красными прожилками. Названия он не знал: в камнях, в отличие от тканей, не разбирался – и с радостным удивлением прочитал в новом письме, что ему попался сюэдиши[229]. «Есть легенда, – писала Чжан Сяомин, – что Лазурный Дракон когда-то был влюблен в смертную девушку и собирался уже забрать ее в Небесные сады и сделать своей женой, когда она погибла; безутешный бог превратил землю, где она умерла, в камень. Потому сюэдиши – зеленый как трава, на которой умерла возлюбленная дракона, а красные прожилки его – кровь девушки, застывшая под действием драконьих чар. С той поры сюэдиши считается камнем жизни, здоровья и процветания, ведь Лазурный Дракон вложил в него всю свою любовь к той девушке и память о ней. Не сомневайтесь, господин Си, я оценила ваш подарок».

Минуло две недели оживленной переписки, и Сяньцзань уверился, что ему жизненно необходимо встретиться с Чжан Сяомин. Если он хотел просить ее стать его женой (а он хотел, это желание вошло в его мысли и чувства естественно и незаметно, как воздух или цветочный аромат), он должен был обсудить это в первую очередь с ней, а потом уже обговаривать детали с ее родителями. Однако, несмотря на все вольности в письмах, просто так увидеть девушку он не мог. Нужен был повод. И этот повод подсказал господин Мэн, когда Сяньцзань выбрался к нему в поместье попросить совета в своей беде.

– Наступило самое жаркое время года, озера вокруг Хофэя вот-вот покроются цветущими лотосами. Я как раз собирался вывезти супругу на лодке полюбоваться ими, почему бы не позвать с собой дорогого племянника и чету Чжан? – по-доброму усмехнулся дядюшка.

В назначенный день Сяньцзаню в который раз за последнее время стало стыдно: лотосы цвели каждый год, а он и не помнил этого нежного бело-розового покрывала, рассыпанного по казавшейся особенно темной воде – будто всю свою прозрачность и пронизанное солнцем сияние она отдала пышным изящным цветам, неумолимо пробивающимся сквозь ил навстречу свету. Правы были братья, сетовавшие на то, что он уделяет работе чересчур много времени, ох как правы…

Богато украшенная лодка семьи Мэн медленно продвигалась по полуденному озеру; напоминавшие веера паруса были свернуты, гребцы осторожно переставляли весла, опасаясь навредить льнувшим к расписным бортам цветам. Господин Мэн с молодой супругой и чета Чжан расположились на корме, скрывшись под полотняным навесом; Сяньцзань слышал их негромкую светскую беседу и тихий звон кувшинов с напитками, едва уловимый плеск воды и мягкий шелест одежд на ветру, но все это было таким незначимым, эфемерным, неощутимым. Далеким. Внимание против его воли оказалось приковано лишь к деве Чжан: пляшущим по чистому лицу отсветам от красного бумажного зонта, лукавому взгляду из-под ресниц, белому ханьфу, одеяние под которым розовело не хуже лотосовых лепестков. В голове Сяньцзаня было легко и пусто, а сам он – заворожен. Чжан Сяомин напоминала цветочную фею, покровительницу поэтов и музыкантов, но он не был ни тем, ни другим, и на ум ему не шли даже чужие стихи… Однако оторвать взгляд он не мог – как и произнести вслух то, для чего отозвал ее в сторону.

Дева Чжан заговорила первой – как и в тот памятный раз.

– Господин Си, – ее голос шелком вплелся в шелест волн, – лотосы – удивительные цветы. Прячутся в сумерках, но распускаются с рассветом и благоухают тем сильней, чем жарче солнце. На суше много чудесных цветов, соперничающих друг с другом в красоте, но на глади озер и в речных заводях сравнится ли кто-то с лотосом?

– Насколько мне известно, лотос – не вполне цветок, – голос предательски охрип, Сяньцзань прокашлялся. – Цветы всего лишь цветут, а после увядают, лотос же полезен. Однако и злаком его назвать нельзя – до того он прекрасен.

Чжан Сяомин тихонько засмеялась.

– О, крестьяне, философы и поэты ведут этот спор веками. Зерна лотоса порой заменяют муку, корни кладут в салаты и супы, в листья заворачивают начинку для блюд, они же могут служить чашами для напитков. А еще знатные дамы кладут мешочки с чаем в живые цветы лотоса на ночь, и к утру он приобретает дивный тонкий аромат. Вы когда-нибудь пробовали лотосовый чай, господин Си?

– Жаль вас разочаровывать, но нет.

– Ну что вы, я не разочарована, напротив. Значит, жизнь вполне способна приятно вас удивить. Знаете, благородные люди – как лотосы: прекрасны снаружи, пробиваются сквозь невзгоды к свету и счастью и при этом способны быть полезными окружающим. И совсем не думают о благодарности.

– Считаете меня благородным человеком? – прямо спросил Сяньцзань.

– Неважно, что считаю я, важно, кем считаете себя вы. – Она качнула зонтиком – по ханьфу пробежал красный всполох света – и долго не отводила взгляда.

Тем же вечером, вернувшись домой, Сяньцзань отобрал самый дорогой шелк из хранившихся в лавке отрезов и засиделся допоздна, составляя описание для ювелира. Назавтра с самого утра отправил слугу с шелком к портному, наказав сделать шарф, а сам отправился в мастерскую украшений; через несколько дней у него в руках уже были дары, достойные даже самой знатной невесты: прекрасный шелковый шарф и бронзовый гребень с двумя летящими бабочками, чьи крылышки покрывала бело-розовая эмаль, так похожая по цвету на лепестки лотоса и одеяния Чжан Сяомин.

Господин Мэн, к которому Сяньцзань явился с просьбой стать его сватом, пришел в восторг и немедленно взялся за дело: отвез дары семье Чжан с первым письмом и предложением помолвки и вскоре привез положительный ответ. Чжан Сяомин написала Сяньцзаню отдельно и сердечно поблагодарила его за шарф и гребень: «Превращение совершенных природных форм в украшения – отдельный вид искусства, и вам, господин Си, это удалось». Сяньцзань уже продумывал дары для четы Чжан, когда получил от дядюшки очень странное письмо.

«Дорогой вайшэн, – писал Мэн Минсинь, – твой брак, к сожалению, состояться не может. Прими мои искренние сожаления и постарайся выбрать другую девушку. Поверь, так будет лучше для всех нас».

Сначала Сяньцзань решил, что это какая-то ошибка. Потом – что шутка, пусть и совсем не смешная. А поразмыслив еще немного, поехал в поместье Мэн сам.

Господин Мэн был взволнован и растерян.

– Я знаю все, о чем ты спросишь меня, дорогой вайшэн, – начал он, едва Сяньцзань переступил порог. – Потому, не тратя понапрасну наших с тобой усилий и времени, скажу все сам. Несмотря на благосклонное принятие первых даров, семья Лан не желает этого брака. Пусть дева Чжан и носит иную фамилию, пусть брак ее матери и был неравным и нежеланным для семьи Лан, к ней она тем не менее принадлежит, и мать ее подчиняется главе семьи, а сама дева Чжан – матери. Господин советник Лан Дэшэн лично вызвал меня и объявил свое решение. Он существенно выше меня по положению и влиянию, потому переубеждать его – напрасный труд. Все будет по его воле. Чего он сам желает для своей родственницы – мне неизвестно. Дары тебе вернут позже. В будущем месяце я устраиваю новый прием и буду рад видеть тебя своим гостем – тогда и поговорим о поиске невесты. Теперь иди, слуга проводит.

Пробыв под кровом поместья Мэн не более кэ, Сяньцзань вновь оказался на пути домой, оглушенный безрадостными новостями, ощущающий себя птицей с перебитыми крыльями. Слабо грела мысль, что сама дева Чжан не отказывала ему; но как простому торговцу тканями пойти против воли чиновника третьего ранга, приближенного ко двору? Неужели судьба еще не рассчиталась с ним и все перенесенные испытания ничего не стоили? Чувство никчемности и ненужности, почти забытое, снова вгрызлось в сердце.

А дома его ждало письмо от Чжан Сяомин.

«Минувшие встречи оставили ниточку чувства, что позволяет надеяться на встречу новую[230], – писала дочь заклинателя. – Я не знаю, что именно побудило господина Лан Дэшэна – не стану называть его родственником – вмешаться в жизнь нашей семьи; могу лишь списать все на договор, заключенный в свое время между ним и моей матерью. Он так и не принял ее брака, но согласился оставить мать и ее мужа в покое с условием, что сам устроит судьбу их детей; ни братьев, ни сестер у меня нет, так что, видно, господин Лан решил стребовать свое именно теперь. Он приказал мне вернуть вам дары, но я самонадеянно (пусть и хочу считать, что отважно) решила их оставить. Уповаю лишь на то, чтобы дерево в вашем сердце продолжало зеленеть, и моя певчая птица могла бы прилететь туда усладить ваш слух песней. Я не прощаюсь, но не жду чудес».

Несмотря на положение, которое вполне тянуло на отчаянное, Сяньцзань ощутил прилив сил: он не виноват ни в чем, он все еще может быть счастлив. Дядя ясно дал понять, что вмешиваться не будет, но еще оставался человек, находящийся во дворце, рядом с господином Ланом, и способный помочь. Да, все это – ответственность Сяньцзаня, дева Чжан надеется на него, пусть и не говорит этого прямо, но именно Иши – тот человек, кто в состоянии пролить хоть немного света на внезапный произвол Лан Дэшэна.

И Сяньцзань написал брату новое письмо.

* * *

Расставаться с Огоньком оказалось намного тяжелее, чем представлялось Ючжэню. Не помогали никакие доводы логики и разума. Цю Сюхуа без сожалений избавилась от своей лошадки – она и не воспринимала ту иначе как средство передвижения, – но конь за время пути стал Ючжэню настоящим товарищем, даже другом, и продать его значило едва ли не то же самое, что продать человека.

Промаявшись все утро, Ючжэнь нашел решение. Послав Цю Сюхуа закупать на вырученные деньги припасы в дорогу, он нарисовал с десяток талисманов, приложил к ним все монеты, какие нашел в сумке, и с конем в поводу отправился на рынок.

Ему сразу указали место, где собираются торговые обозы; найти среди них тот, что отправлялся на восток, особого труда не составило. На пути в Ин обоз проходил и через Хофэй, и с лавкой Си один из торговцев оказался знаком («Как же, даочжан, который год ткани привозим, все всегда честно у господина Си, без обмана! Так вы младший брат господина Си, даочжан, вот так удача и благословение Небес!»). За пачку талисманов и половину оставшихся у него денег Ючжэнь договорился, что торговцы возьмут Огонька с собой и вместе с письмом доставят Сяньцзаню. Брат обрадуется весточке; самого же Ючжэня будет греть мысль, что его возвращения помимо родного человека будет ждать и бессловесное, но преданное существо. Хотя насчет бессловесности молодой даос сомневался: глядя в глаза коня, карие и выразительные, легко верилось, что тот просто не желает до поры до времени раскрывать свои способности, как чудесные спутники древних героев. Предания рассказывали, что те могли проходить сквозь огонь невредимыми, бежать по воде как посуху и скакать по облакам. Сказки, конечно; но Ючжэню всегда хотелось верить, что мир куда более удивителен, чем принято считать.

Письмо для Сяньцзаня молодой монах составил теплое, хоть и короткое: волновать брата не хотелось, сообщить пока было нечего, так что он описал пройденный путь, выразил уверенность в скором раскрытии всех тайн, попросил позаботиться о коне и этим закончил. Конечно, Сяньцзань предпочел бы увидеть воочию младшего брата, живого и здорового, а Огонек будет для него подобен лишь привезенному за тысячи ли лебединому перу…[231] Однако между отсутствием новостей и возможностью хоть как-то успокоить брата стоило выбрать последнее.

Торговец же – тот, которому Ючжэнь решил доверить весточку, – поступил совершенно удивительно, наотрез отказавшись брать у него все деньги. Взамен выполнения поручения помимо жалкой горстки медяков он просил лишь одного – зажечь в храме Дракона благовония и помолиться об успехе их путешествия и сохранности обоза; и честный даос провел в храме весь день, сначала действительно молясь, а после набираясь душевных и физических сил. В обителях богов всегда было спокойно и хорошо думалось.

К вечеру он, посвежевший и отдохнувший, вернулся в «Чешуйку дракона». Цю Сюхуа встретила его настороженным взглядом, однако ничего не сказала, продолжив собирать одежду и припасы, и он так же молча к ней присоединился.

Тщательно вычищенное и сложенное белое одеяние отправилось в котомку вместе с накидкой; пока Ючжэнь надел неброское коричневое – подарок Сяньцзаня. Там, куда они идут, белое быстро запачкается и истреплется, да еще и привлечет ненужное внимание – а им ведь предстоит проскользнуть мимо дозорных башен, когда наступит ночь. Впрочем, для себя Ючжэнь решил, что будет надевать монастырское облачение хотя бы раз в несколько дней, из уважения к наставникам и Небесным владыкам. И когда придет необходимость постирать нынешнее, конечно же.

Молодой монах давно уже был морально готов, как говорится, питаться на ветру и спать на росе[232] – в конце концов, он не собирался провести в монастыре всю жизнь, да и впереди их ждали безлюдные, заброшенные земли. Больше всего он переживал о том, как они минуют ночью башни, не свернув себе шеи; однако Цю Сюхуа, вероятно, видела в темноте: шла уверенно, хоть и не быстро, и шума издавала не больше, чем горный ветер, чьи порывы, несмотря на время года, выстуживали тело даже под теплой курткой. На покупке хотя бы пары стеганых вещей настояла именно заклинательница, и Ючжэнь уже не удивлялся, откуда ей известно столь много о жизни в горах и их суровой погоде.

Они шли всю ночь, день, по настоянию Цю Сюхуа переждали между камней на склоне – отсюда их все еще могли заметить дозорные с башен, – а ночью снова отправились дальше. Лишь к следующему утру девушка облегченно выдохнула:

– Добрались, теперь нас точно не найдут! – и указала на проход между скалами, явно тронутый рукой человека: стены были обтесаны почти до зеркальной гладкости, а справа – высечено изображение тигра.

– Само собой, ведь нас защитит сам Белый Тигр, хранитель запада! – улыбнулся Ючжэнь. Заклинательница резко помрачнела и юркнула в проход, не удостоив спутника и взглядом.

В полукруглой нише были устроены каменные скамьи и подобие очага, и путники смогли даже поспать пару ши. С рассветом вновь отправились в путь.

Дорога продолжала подниматься, но древние каменщики сделали ее настолько удобной, насколько могли, и ноги уставали далеко не так сильно, как можно было ожидать. За очередным поворотом открылось ущелье, по форме напоминающее чайную пиалу. Полдень еще не наступил, и большая часть ущелья тонула в густой зеленой тени, расцвеченной, словно брызгами краски, пятнами цветов. У входа в долину на страже застыли можжевельник и шиповник; еще Ючжэнь узнал бересклет крылатый – с ядовитыми плодами, но невероятно красивыми листьями с красным отливом, – несколько видов орхидеи, среди которых фиолетовыми свечами высились соцветия шалфея. О многом говорил и запах – еще полный ночной прохлады, но разогревающийся с течением дня, собирающий, как в букет, душистые, пряные и ароматно-тонкие нотки. Так пахнет лишь в тех местах, где к природному разнообразию искусная рука добавляет не только красивые, но и полезные растения. Так пахло в садах целителей монастыря Тяньбаожэнь…

– Где мы? – вырвалось у Ючжэня.

– Неважно. – Цю Сюхуа смотрела только вперед. – Уже много лет здесь нет людей. Только травы, птицы и зверье.

Она была права, но только отчасти: в зарослях по бокам дорожки, выложенной светлым камнем и связывающей два конца ущелья, действительно шуршали мыши и ежи, а на тис, ядовитый от корней до кончиков листьев, взбиралась отважная краснобрюхая белка, однако птиц юный монах не заметил, сколько ни всматривался в кроны деревьев и высокое небо, сколько ни вслушивался в звуки раннего утра.

– Птиц тут нет, – произнес он вслух. – Удивительно. Почему бы им не жить привольно, если люди покинули эти места? Но небо мертво, как и скалы вокруг, и зверей крупнее зайца я пока не встретил.

Цю Сюхуа остановилась, прищурившись, оглядела ущелье – словно взглядом пронзила каменные стены. Пошла дальше, снова остановилась, снова огляделась…

– Духов тут тоже нет, – задумчиво бросила она, – ни зловредных, ни нейтральных. Ладно чимэй или ванмэй, но я даже следа ванлян не ощущаю. Такое впечатление, что и энергия ци здесь течет как-то не так. Странно, мне говорили, что… – Она осеклась, бросила на Ючжэня хмурый взгляд и ускорила шаг.

Ущелье путники миновали только к вечеру. Дорога уходила дальше, в очередной проход, и стены почти смыкались над головой. Цю Сюхуа шла шагах в десяти впереди, Ючжэнь же немного отстал, рассматривая сглаженную временем резьбу на скалах – помимо изображений тигра там встречались хищные птицы, травы и цветы. Внезапно словно порыв ветра пронесся навстречу: Ючжэнь невольно заслонился рукавом от пыли, но тут же опустил его – ладони не коснулось дуновение воздуха, волосы не пошевельнулись. Что за ветер такой? И тут его повело в сторону, да так, что Ючжэнь еле успел выставить руку – опереться о скалу, иначе упал бы. Мышцы загудели от толчка, в глазах потемнело, дрожь прошла по телу, как при лихорадке, и отчего-то остро заныли зубы.

Длилось это, по ощущениям, не более кэ. Проморгавшись и несколько раз глубоко вздохнув, Ючжэнь позвал спутницу, но ответа не получил. Смутно видимая в сгустившихся сумерках девушка лежала ничком на тропе без движения. Подбежав, Ючжэнь перевернул ее на спину. Лицо Цю Сюхуа было почти бескровным, сердце билось с перебоями, глаза закатились, дыхание хрипело и прерывалось. Подхватив заклинательницу на руки, молодой даос поспешил вперед в поисках места для ночлега. За проходом вверх вела лестница с широкими ступенями, закончившаяся ровной площадкой из каменных плит. Со всех сторон наступала трава, отвоевывая себе прежние владения, прорастая между плитами с неотвратимостью течения времени; над головой в темнеющем небе выгнулась арка с провалом в центральной части, а за ней смутно угадывались очертания кустов.

За аркой Ючжэнь замер и прислушался. Где-то справа в зарослях журчала вода; за живой изгородью обнаружилась поляна длиной около иня, которую пересекал быстрый ручей. Чьи-то умелые руки окружили русло каменным бортиком, вода по пути наполняла большую чашу, переливалась через край и убегала куда-то вперед, в непривычно тихую ночь. Здесь не было слышно птиц, и ветер не тревожил замерших листьев и ветвей.

Бережно уложив Цю Сюхуа на берегу ручья, Ючжэнь занялся разведением костра. Хвороста вокруг не нашлось, и юноша, шепотом попросив прощения у духов деревьев, наломал живых веток; когда костер разгорелся, поставил кипятиться в медном котелке воду для отвара. Потеплее укутав дрожащую в ознобе Цю Сюхуа, Ючжэнь тщательно проверил пульс и движение ци в ее теле.

«Озноб, нарушение сердечного ритма, бледность, отток крови от поверхности кожи… Похоже на простуду, но нельзя заболеть в один миг, если с утра был совершенно здоров. Налицо истощение энергии ян; отсюда переизбыток инь, вызывающий озноб. Что случилось – неясно, но от озноба в любом случае хорош тертый корень имбиря, еще можно добавить хвойник, он наладит работу сердца…»

Привычные рассуждения про себя успокаивали; надавив на нужные акупунктурные точки, Ючжэнь постарался упорядочить течение ци в теле, направив излишки к поверхности кожи; готовый отвар бережно остудил и влил несколько ложек в приоткрытые губы Цю Сюхуа. Постепенно ее дыхание выровнялось, обморок перешел в глубокий сон, и Ючжэнь облегченно выдохнул, вдруг осознав, насколько же напряжен был все это время.

Теперь, когда опасность миновала, ему стоило уделить внимание и себе.

За хлопотами он и думать забыл, что странный порыв воздействовал и на него; оставленное же без должной заботы тело теперь отзывалось слабостью и дрожью в мышцах. Рассудив, что вреда точно не будет, Ючжэнь выпил отвара и сам, добавив в него сушеный корень шалфея и мяту – для успокоения, – и в который раз с грустью подумал о том, как хорошо было бы разбираться в травах-линцао. Внезапный недуг Цю Сюхуа явно духовной природы, здесь лучше всего помогут именно духовные травы, но без необходимых знаний сделать ничего нельзя. Быть может, когда откроется правда о гибели Шоуцзю и в семью Си вернется покой, Ючжэню удастся найти кого-то из совершенствующихся, согласного поделиться тайнами траволечения… В любом случае путешествие в десять тысяч ли лучше прочтения десяти тысяч книг, он уже знает о траве иньсе, а раньше не было и этого. «Надеюсь, со следующей травой я познакомлюсь не после очередного ранения», – с усмешкой подумал Ючжэнь, устраиваясь на ночлег с другой стороны костра.

Проснулся он резко, будто с глаз одним рывком сдернули пелену. Судя по медленно светлеющему небу над вершинами деревьев, наступил или самый конец ши Тигра, или самое начало ши Кролика[233]. Кругом было по-прежнему тихо, лишь умиротворенно журчал ручей. Цю Сюхуа крепко спала, завернувшись в плащ с головой. Чувствуя себя отдохнувшим, Ючжэнь решил заняться своим внешним видом: монаху надлежало держать в порядке не только душу, но и тело. Захватив котомку с одеждой и опустевший котелок, он отошел в дальний конец поляны, к каменной чаше; разделся и, войдя в нее, опустился на колени.

От холодной воды кожа мгновенно покрылась мурашками, но Ючжэнь совладал с собой путем дыхательных практик и принялся отмываться. Тщательно протерев тело с мыльным корнем и прополоскав волосы, он все же уступил слабой плоти и нагрел воду в котелке – ополоснуть голову. Парой нагревательных талисманов с ним поделилась Цю Сюхуа, когда они держали путь в Алую долину: в степи с хворостом было непросто и приходилось кипятить воду по-заклинательски.

Закончив омовение, Ючжэнь насухо вытерся, накинул чистое верхнее одеяние, распустив волосы по спине, чтобы высохли быстрее, и постирал в ручье старую одежду. Ближайший куст сирени гостеприимно предоставил ветви для просушки, и молодой даос занялся волосами. «Люди каждый день приводят в порядок волосы. Почему не сердце? – старательно прочесывая густые пряди, спросил он неизвестно кого. – Насколько спокойнее и безопаснее стала бы жизнь…» И не сдержал усмешки, представив особый гребень для причесывания сердца: наверняка энергетический, заклинатели постарались бы.

– Судя по твоему поведению, надо пожелать доброго утра, – сказала сзади Цю Сюхуа. Непроизвольно вздрогнув, Ючжэнь обернулся. Девушка сидела на траве, в нескольких шагах от него, кутаясь в плащ. Смутила внезапная мысль: а давно ли она вот так сидит? И сколько успела увидеть?.. Да кто он, в конце концов, юная дева, что ли? Ючжэнь даже рассердился на себя, но ответил приветливо:

– И тебе доброго утра, дева Цю. Как себя чувствуешь?

– Как будто по мне табун лошадей проскакал, – хмыкнула она. – Но, видимо, только по мне, ты-то вполне доволен жизнью.

– Ощущения и для меня были… не слишком приятными, – уклончиво проговорил Ючжэнь. – Позволишь руку?

Она медленно переместилась ближе и безропотно протянула ее. Проверив пульс, юноша ободряюще улыбнулся:

– Что ж, течение ци восстановлено, сердце бьется ровно. Чем бы это ни было, твое здоровье вне опасности.

– Если мы снова не столкнемся с чем-то подобным, – мрачно заметила заклинательница. – Ума не приложу, что это, никогда о таком не слышала. Знаешь, словно тебя накрыло огромной волной, только не из воды, а из энергии, и она несется сквозь тебя, а ты и сделать ничего не можешь. Я думала, у меня меридианы загорятся. Сейчас еще ничего, только в даньтяне[234] печет немного, – поморщившись, она приложила руку к низу живота.

– Может, нечисть какая? – предположил Ючжэнь.

– И что же это за нечисть такая, которая даже не попыталась нас сожрать? Ни сразу, ни потом, в ночи? – фыркнула Цю Сюхуа. – Нет, оно пронеслось мимо и исчезло. Мы ему неинтересны.

– Вода спадет – камни обнажатся[235]; что толку рассуждать, не имея нужных сведений. Ты позволишь мне одеться, дева Цю? С тобой приятно беседовать, но я в несколько неподобающем виде, – мягко ответил Ючжэнь.

Он совершенно точно не намекал ни на что предосудительное, но Цю Сюхуа вздрогнула, заалела лицом и ушами и торопливо, едва не запутавшись в ногах по дороге, бросилась к погасшему костру. Добродушно посмеиваясь, Ючжэнь облачился во все положенные слои монашеского одеяния, особое внимание уделив заправленным в чулки штанинам[236], расчесал и заколол волосы, старательно не замечая собственного смущения. Он не лицемер, в конце концов, да и заклинатели всегда отличались куда более свободными нравами, и все же… странно и непривычно.

– Думаю, путь продолжим позже, – сказал он после скромного завтрака. Девушка согласно кивнула, избегая его взгляда. – Отдохни, дева Цю, а я, пожалуй, наведаюсь в то ущелье, которое мы прошли вчера. Если впереди нас поджидают еще подобные странности, неплохо бы пополнить запас лекарственных трав, а их там в изобилии.

Трав в ущелье действительно росло много, и Ючжэнь, знающий, что и где искать, управился примерно за ши. Конечно, грядок давно уже не касалась рука человека, но когда-то все было высажено именно так, как лучше для того или иного растения. Пробираясь у самой стены ущелья, на каменистом склоне, залитом солнечным светом, Ючжэнь заметил необычные соцветия – не из лепестков, а из плотных разноцветных листьев. Растения теснились группами, словно вырастали прямо из камня. «Так вот они какие, каменные розы!» – восхитился Ючжэнь. Он только читал о жоучжи[237] да видел рисунки в старинных трактатах, но сразу узнал эти удивительные порождения гор. Бережно проводя кончиками пальцев по сочным листьям, Ючжэнь вдруг подумал о Цю Сюхуа. Она ведь такая же: упрямая, местами колючая, выросшая в горах, но ранимая и яркая, тянущаяся к солнцу.

Ючжэнь решительно достал из котомки одну из пары деревянных пиал, в которых порой готовил лекарства, и, заботливо выкопав одну розу – зеленую с красноватыми разводами на листьях и нежно-розовыми бутонами, – пересадил ее вместе с землей в пиалу, а сверху завернул в чистое полотно. Кто знает, вдруг ему удастся сохранить драгоценный саженец для монастыря, и его скромный вклад украсит сад целителей.

Пора было возвращаться к спутнице, но Ючжэнь медлил, стоя на склоне и глядя на безмолвную долину. Неведомое прежде чувство одиночества надвинулось горной тенью, и безжалостная память услужливо подкинула горькие строки:

Зеленые горы лежат за северным валом,

А белые воды кружат у восточной стены.

С этого места, едва мы с тобою простимся,

Сухим тростником умчишь ты за тысячи ли.

Плывущие тучи – это путника думы.

Закатное солнце – это друга душа.

Рукой на прощанье махнешь и уйдешь отсюда,

И даже твой конь грустно-протяжно заржет[238].

– Ну что, с другом простился, с конем разлучился, все как полагается страннику в дальней дороге, – невесело пошутил Ючжэнь и, решительно прогнав ощущение потерянности, спустился со склона.

Цю Сюхуа в отсутствие спутника времени зря не теряла: на кусте сирени прибавилось и ее постиранной одежды, а по поляне плыл острый свежий запах, будто совсем недавно прошла гроза.

– Заклинательские хитрости, – пожала она плечами, встретив вопросительный взгляд Ючжэня. – Правда, с травами что-то не то, да и зелья на вкус вроде не такие должны быть. Приходится беречь, пока новые достать негде, но, если я не ошибаюсь, скоро… Впрочем, ладно. Не везет мне с полетами на мече никак, все время что-то мешает.

– Может, с этим дело пойдет быстрее? – И он выложил ей на колени душистый букет. – Это годится не только для заклинателей, смотри, здесь ветви сосны, лаванда и фиалки. Запах сосны лечит и очищает, фиалки успокаивают, причем полезны и цветы, и листья, но особенно прекрасна лаванда: умиротворяет душу, уравновешивает эмоции, унимает головную боль и тревогу.

– Ты принес мне цветы? – Цю Сюхуа осторожно прикоснулась к ароматной охапке.

– И для пользы, и для красоты. – Усевшись поблизости, Ючжэнь принялся раскладывать собранные целебные травы. – Поэт и ценитель искусства усмотрел бы в этом повод налить вина и предаться веселью[239], но я целитель и смотрю прежде всего на пользу. Важно, чтобы и дух, и тело пребывали в ладу[240], а что более благотворно для духа, нежели красота?

– Они… чудесны, спасибо, – почти прошептала Цю Сюхуа, зарывшись лицом в немудреный букет. Кончики ее ушей пылали, и монах покривил бы душой, сказав, что это совсем ему не нравится.

Остаток дня и ночь прошли спокойно. Утром за сборами Цю Сюхуа спросила, хмуря тонкие брови:

– Ты уверен, что хочешь идти дальше? Здесь становится опасно, а меч нас двоих не выдержит. Вернуться потом будет невозможно.

– Я-то уверен, а вот ты – похоже, не очень, – отозвался Ючжэнь. – Так и не скажешь, куда мы идем? – Она закусила губу, он мягко усмехнулся. – Тогда скажу я. Мы вступили на прежние земли клана Цинь Сяньян, правда ведь?

– Как ты… как ты можешь произносить всеми забытое имя вот так? – Ее губы дрожали, взгляд затравленно метался по его лицу. – Неужели тебе все равно?!

– Все равно что? – спокойно уточнил Ючжэнь. – То, что ты привела меня в считающиеся проклятыми земли? Так я пока никакого зла от них не видел, кроме того непонятного то ли ветра, то ли волны, но от него и ты пострадала. То, что клан Цинь Сяньян обвиняют в Сошествии гор? Людям свойственно искажать факты и приукрашивать действительность, так что правда о тех днях, думается мне, намного сложнее того, что рассказывали мне в монастыре или моему саньгэ на дворцовой службе. Наверное, и дагэ молчал по этой же причине. Семьдесят лет минуло, мы ничего не можем знать наверняка. Так чего ты боишься, дева Цю? Что я последую или не последую за тобой, даже теперь?

– Я ничего не боюсь! – вскинулась было девушка, но тут же осеклась и потупилась.

– Раз так, тогда и вовсе нет смысла задерживаться тут. – Ючжэнь подхватил котомку, заткнул за пояс фучэнь и первым пошел через кусты. Цю Сюхуа вскоре обогнала его, пытаясь одновременно накинуть плащ и поправить меч на боку; запуталась в завязках, выругалась сквозь зубы и быстро зашагала вперед по ровной каменной дороге.

Теперь, когда его давние догадки о цели их путешествия подтвердились, Ючжэнь смотрел по сторонам с гораздо большим вниманием и любопытством, подмечая различные особенности. Если ущелье с травами походило на клановые сады, где растения не только услаждали глаз, но и приносили пользу, то эта местность за аркой вполне тянула на гостевую или хозяйственную часть. Живая изгородь по бокам сильно разрослась без ухода, но сквозь нее можно было разглядеть павильоны и беседки из белого и темно-серого камня: иные целые, иные полуразрушенные, поросшие плющом, а какие-то строения и вовсе походили на склады или сараи. «Более полувека прошло, – раздумывал Ючжэнь, – а все мерещится, что хозяева вот-вот вернутся в покинутый дом. И какое все же отношение дева Цю имеет к Цинь Сяньян? Надеюсь, она расскажет хоть что-то, прежде чем мы доберемся до ее собратьев».

Несколько ши спустя впереди показалась очередная лестница, уводившая в проход между скалами. Цю Сюхуа устремилась по ней почти бегом, но на полпути, на небольшой площадке, остановилась и круто развернулась к Ючжэню.

– Мы дошли! – она глядела с вызовом. Ючжэнь неторопливо поднялся к ней, осматриваясь. По обеим сторонам площадки в нишах стояли искусно выполненные статуи: справа возлежал могучий тигр, подняв гордую голову, слева присел с наполовину вынутым из ножен мечом воин в легком доспехе, с непокрытой головой.

– Эта новость радует мое сердце, дева Цю. Но вряд ли нужное нам место располагается на данной лестнице, сколь бы красивой она ни была. Укажешь мне путь?

Однако Цю Сюхуа не трогалась с места, пристально вглядываясь в его лицо. Ее глаза – о, Ючжэню хорошо было это известно – таили и небесные звезды, и огни Диюя, но сейчас казались двумя черными безднами на бледном лице, затягивали в неизведанную глубину. Ючжэнь ощутил легкое головокружение, будто пропасть с частоколом на дне разверзлась под его ногами, и неясно было, упадет ли он в нее или его удержат на самом краю. Он молчал, охваченный сложным, не поддающимся описанию чувством, а девушка вдруг судорожно вздохнула, как перед прыжком в воду, и, сделав пару спотыкающихся шагов, обхватила лицо Ючжэня ладонями, прижавшись губами к его губам.

Был ли это поцелуй? Той частью своего разума, что еще способна была что-то оценивать, Ючжэнь осознавал, что в поцелуе должны участвовать двое, а он сам не мог пошевелить ни губами, ни телом, замерший в неподвижности, как очарованный или проклятый, будто губы Цю Сюхуа таили яд, лишающий даже возможности дышать. Заклинательница, очевидно, не получив отклика, не пыталась усилить напор, не двигалась, просто прижималась губами, и от них исходил жар, а от ладоней, обхвативших его лицо, – холод, и Ючжэнь терялся в новых ощущениях, в голове бились два вопроса: «За что?» и «Зачем?». Волосы девушки пахли горным ветром и горькими травами.

Спустя вечность – или все же пару фэней – Цю Сюхуа медленно отстранилась, не глядя в глаза, неловко дернулась и бросилась вверх по лестнице; уши пылали двумя кострами. А Ючжэнь остался стоять, прижав ладонь к губам.

О Дракон и Феникс, не видеть ему теперь обретения Дао! Даже до первого уровня совершенно-мудрого не добраться, ведь тот обязан следовать принципу недеяния, преодолевать страсти и в конечном итоге полностью контролировать все телесные функции своим разумным сердцем-синь[241]. Об абсолютной свободе второго уровня нечего и мечтать: какое может быть единство с Дао[242], если неразумное сердце колотится в груди как сумасшедшее и знать не знает ни о каких практиках усмирения духа?!

«Мудрец не делает своего тела рабом вещей, не нарушает гармонии страстями. Поэтому в радости не ликует, в печали не скорбит… Человек при рождении покоен – это его природное свойство. Начинает чувствовать и действовать – и тем наносит вред своей природе»[243], – повторял про себя Ючжэнь, силясь вновь обрести ту спокойную созерцательность, с которой вернулся вчера на поляну, с которой сегодня утром отправился в путь. Кое-как внушив себе обязательно спросить у Цю Сюхуа, что это на нее нашло, молодой даос поспешил вверх по лестнице. Однако, до боли честный с самим собой, вынужден был признать, что прикосновение обветренных губ девушки было приятным. Дракон и Феникс, о чем он только думает?!

Лестница закончилась высокими воротами, сейчас выломанными: одна створка висела на нижней петле, другая лежала рядом полусгнившей грудой. В проем лилось красно-золотое сияние, уходящее за горы солнце слепило глаза; сделав несколько шагов, Ючжэнь вошел в тень стены и наконец смог осмотреться.

Вперед и вниз уходила долина, раскрываясь вначале пологими, затем взлетавшими к облакам склонами – будто птица расправила крылья, по дну вилась сверкающая лента реки, а по ее берегам стоял город. Точнее, стоял когда-то; теперь это были просто живописные руины, из которых торчали то обломанные перекошенные столбы, поддерживавшие некогда кровлю, то углы крыш с еще сохранившимися фигурками зверей-защитников, – от непривычного положения казалось, что звери затаились и готовы прыгнуть из засады на непрошеных гостей. Будто землетрясение или божественный гнев когда-то прошлись по городу смертоносной косой, а учитывая известное Ючжэню о Сошествии гор, так оно и было.

Темный силуэт Цю Сюхуа виднелся далеко впереди, девушка торопливо спускалась к городу по разбитой, но все еще ровной дороге, и Ючжэнь последовал ее примеру. Лучи вечернего солнца сглаживали острые углы руин, и город выглядел спящим приютом волшебных существ, неподвластным несчастьям и смерти. Теплый воздух с нотками сумеречной прохлады нес запахи с полей: когда-то в окрестностях города их было много, на уступах выращивали рис, под горой – пшеницу и просо, как сумел рассмотреть Ючжэнь. Теперь же все росло как придется.

Расстояние до города показалось обманчиво маленьким: солнце почти село, когда Ючжэнь дошел до первых домов на окраине. Цю Сюхуа ждала его, присев на обломок наружной стены. В глаза она не смотрела.

– Это Сяньян, древняя столица земель клана, – тихо проговорила она. – Нам лучше переночевать здесь, завтра отправимся дальше.

Ючжэнь молча кивнул. Тот странный поцелуй на лестнице словно запечатал ему рот, говорить не хотелось. Они выбрали один из наиболее целых домов; прежде чем переступить порог, Ючжэнь знаком остановил спутницу и зажег палочку гранатовых благовоний. Лотос был ни к чему: нечисти тут нет, – а терпкий, но свежий и сладкий запах граната с успехом мог заменить вино из ритуала поминовения усопших. Не разжимая губ, Ючжэнь попросил у прежних хозяев дозволения провести ночь под их крышей, а у Небесных владык – милости для всех погибших жителей Сяньяна.

Пока Ючжэнь по традиции занимался костром, Цю Сюхуа исчезла и вскоре вернулась с парой больших клубней ямса и пригоршней фасолевых стручков. Бережно положила все у костра и со словами «Я за водой!» вновь умчалась с котелком.

– Там позади дома был когда-то огород, заросло все, конечно, ужасно, но кое-что есть. И в колодце на самом дне вполне чистая вода, – пояснила она, пристраивая котелок над огнем и принимаясь за чистку ямса.

Ючжэнь задумчиво кивнул. Неловкое молчание висело над ними, как пыльное облако, все время, пока готовилась еда, и лишь когда получившийся овощной суп разлили по пиалам, Цю Сюхуа негромко и до странности неуверенно спросила:

– Ты злишься на меня?

Ючжэнь, глубоко уйдя в свои мысли, не сразу ее услышал и задержался с ответом:

– Нет, не злюсь, – кашлянул, прочищая горло, и продолжил: – Но ты заставила меня почувствовать себя недобропорядочным человеком.

– Потому что ты монах?

– Потому что так неправильно. Неправильно не то, что было, неправильно, что это было… так. Я не ожидал и растерялся. Ты умеешь быть внезапной, дева Цю.

– То есть монахам можно целоваться? – в ее голосе зазвенело любопытство. – А я думала, вы даете обет безбрачия.

– Думала и все равно пошла на это? – мягко укорил он. – Нет такого закона, обеты даются по доброй воле и желанию, а не из боязни Небесной кары. Если уж на Небесах властвуют божественные супруги, Дракон и Феникс, то и людям незазорно вступать в брак, даже монахам. Но нас учат, что спутницу на тропе совершенствования надо выбирать тщательно и на всю жизнь и, раз выбрав, не отступать от принятого решения. Дева Цю, – Ючжэнь прямо встретил взгляд горящих черных глаз, – ты можешь стать ею. Не скрою, ты мне нравишься, но, если для тебя это все несерьезно, давай остановимся сейчас. Я не лицемер, но всегда думал о том, что мой первый поцелуй достанется человеку, которому я небезразличен.

– Ты мне небезразличен! – запротестовала Цю Сюхуа и тут же сникла, словно погасла: – Не знаю… Си Ючжэнь, – она впервые за долгое время в пути назвала его по имени, – вряд ли я смогу тебя чем-то утешить. Это был не первый мой поцелуй, и я никогда не относилась к этому так серьезно, как ты… Это не значит, что я стала бы целоваться с первым встречным, ты действительно нравишься мне, но…

– Что ж, тогда нам ничто не мешает быть откровенными друг с другом.

– Прости меня… – Она сгорбилась, кутаясь в плащ, хотя ночь выдалась теплой. – Я не могу сказать тебе, насколько это серьезно для меня, потому что сама не знаю. Но ты заслуживаешь той правды, которую я могу открыть. Шисюн… твой старший брат, я знаю его с детства. Он пришел к нам много лет назад, когда я только училась владеть мечом. Он был такой высокий, красивый, свободный… Нас, детей, рождалось немного, и он учился вместе с нами и учил нас. Называл меня крошкой-шимэй[244], дарил яркие перья и цветные камушки, иногда привозил из внешнего мира сладости и ленты… – Девушка коснулась черной с серебром ленты в волосах, и монах наконец-то понял, откуда она. – Смешно сказать… несколько лет назад я всерьез думала, что влюблена в него. Но шисюн всегда видел во мне лишь младшего товарища, любил он мою госпожу. На меня он никогда не смотрел так, как на нее.

– Мне жаль, что тебе было больно, дева Цю. – Ючжэнь не смог бы сейчас на нее рассердиться, даже если бы захотел.

– Пустое, все уже прошло. – Девушка усмехнулась, но как-то криво. – А потом я встретила тебя. Ты не представляешь, как похож на него! И все же совершенно другой. Там, в вашем доме, ты будто светился изнутри, твое одеяние казалось платьем небожителей[245] и небожителем – ты сам. Ты словно не рождался, как другие люди, а спустился с Небес или вышел из персикового сада… Не представляю, как описать, я не умею хорошо говорить. Си Ючжэнь, не знаю, насколько это все серьезно для меня. Я вижу, что ты и твой брат – разные люди, но видит ли это мое сердце… Единственное, что я могу твердо обещать, – как только я разберусь, ты первым узнаешь об этом.

– Птица поет не потому, что у нее есть ответ. Она поет потому, что у нее есть песня, – заметил Ючжэнь после недолгого молчания, вороша палкой угли в костре. – Я попрошу Небесных владык, чтобы твое сердце услышало предназначенную для него песню и научилось петь само. Возможно, тогда и я смогу дать тебе ответ. А теперь давай ложиться спать. Впереди еще долгий путь.

– Госпожа говорила: «Если судьба, так встретишься и за тысячу ли; а не судьба, так не увидишь и рядом», – откликнулась Цю Сюхуа. – Только вот ее судьба теперь к ней не вернется.

– Правда и время лечат любую боль, – негромко сказал Ючжэнь. – За этим мы и отправились в путь. Может быть, и свою судьбу встретим.

Глава 9. Волна уносит бесстрашного моряка

Мать приучила Шуньфэна не задавать лишних вопросов, однако, глядя на то, как она нарочито медленно собирается, по десятому разу поправляя вуаль и разглаживая складки чаошэна, он не выдержал:

– Муцинь, что означают ваши переглядывания с главой Вэй?

– Совершенствующиеся пока не выучились читать мысли на расстоянии, технику «чужих глаз» тут применить тоже не выйдет, – отозвалась она почти весело. – Что из этого следует?

– То, что госпоже Янь будет приятно поговорить о погоде и торговых путях с господином Вэем, или то, что двум главам есть что обсудить помимо сказанного на Совете, – сказал Шуньфэн нетерпеливее, чем следовало, и тут же наткнулся на чуть приподнятую матушкину бровь и насмешливый взгляд.

– Смотри, слушай, наблюдай – и все поймешь. – Янь Хайлань направилась к выходу из зала – не с неторопливостью знатной дамы, еще пару фэней назад приводившей себя в порядок, а стремительной походкой заклинательницы и воительницы.

Окон в Зале Совета не было, и Шуньфэн с удивлением обнаружил, что солнце почти село. Огненная полоса заката догорала на горизонте; океанская гладь словно впитывала ускользающий свет, и казалось, что он идет от земли, а не с неба. В Янь Цзи невозможно было такое увидеть: сумерки там были длиннее, а ночи – светлее.

– Красиво, правда? – раздался позади голос.

Вэй Юншэн стоял у ограждения – высокий стройный силуэт на фоне темнеющего неба. Янь Хайлань, сделав адептам знак оставаться на месте, подошла к нему. Шуньфэн же чуть обогнал ее и замер в восхищении.

Это напоминало бессчетное множество светлячков или спустившиеся с небес звезды: вся линия прибоя, насколько хватало глаз, мерцала крошечными голубоватыми огоньками. Мерно накатывавшие на песок волны заставляли сияющее полотно волноваться, изгибаться, меняя очертания, будто этот неземной свет жил своей особой таинственной жизнью.

– Удивительное и опасное зрелище, – продолжил Вэй Юншэн. – Местные говорят: «Когда сияет волна, берегись воды». С начала месяца граната до конца месяца орхидеи[246] рыбу здесь ловят либо только в реке Фэйсянь, либо далеко в море.

– Что это, водные духи? – не смог не уточнить Шуньфэн. – Почему они опасны?

Глава клана Вэй Далян хмыкнул неожиданно мягко.

– Нет, молодой господин Янь, это светящиеся водоросли. Они отравляют воду вокруг себя, и рыба, обитающая в ней, тоже становится ядовитой. Как вы понимаете, купаться в такой воде нельзя. Я слышал, что это явление начали замечать лишь в последние полвека, а раньше берег был вполне безопасен. Видимо, Сошествие гор везде оставило следы, и починка загона, когда овцы убежали, уже не поможет[247]. – Тряхнув головой, он развернулся и приветственно сложил руки. – Прошу прощения, глава Янь, мы заболтались с вашим сыном. Вы что-то хотели?

– Вы правы, глава Вэй. Скажу прямо. Я пришла к выводу, что вам известно о клане Чу Юн что-то такое, чем нельзя во всеуслышание поделиться на Совете.

– Вот оно что. – Его улыбка сверкнула в полумраке. – Вы не поверите, но у меня сложилось такое же впечатление о вас. У вас очень красивые, выразительные глаза, глава Янь, в них можно прочитать многое. Так что же?

– Здесь мы не в равном положении, глава Вэй. На самом деле мне известно довольно мало, но чрезвычайно, – Янь Хайлань выделила голосом последнее слово, – хотелось бы узнать больше. Дело касается моей семьи напрямую.

– Даже так? – Вэй Юншэн понизил голос. – Хорошо, глава Янь. Вы не против уединиться? Подобные разговоры могут быть опасны для неподготовленных ушей.

Дежурные адепты У Минъюэ проводили двух глав в один из гостевых павильонов, принесли чай и легкий ужин. Затворив за ними двери, Вэй Юншэн обернулся и, как видно, только тогда заметил, что Шуньфэн все еще следует за матерью.

– Глава Янь, ваш сын точно должен здесь находиться? – Его глаза сузились, не то напряженно и предостерегающе, не то с непонятной Шуньфэну хитростью.

– Определенно, глава Вэй, – спокойно откликнулась та. – Вас это смущает? Или вы сомневаетесь в том, что этот разговор подходит для него? Он не маленький мальчик; да и вы не намного старше, если смотреть правде в лицо.

– О, глава Янь, порой я ощущаю себя прожившим пару тысячелетий, вот только путь совершенствования вел меня не на Небеса, а в сам Диюй. – Молодой глава улыбнулся, его плечи расслабились. – Что ж, если уж мы решились на подобный разговор, мой черед быть путником, раз не получается стать генералом[248]. Я слушаю вас.

Изящно придерживая рукав, Янь Хайлань разлила чай. Закончив, она пригубила ароматный напиток и, лишь дождавшись, пока Вэй Юншэн сделает то же, заговорила:

– Я позвала вас поговорить, глава Вэй, так как в ходе Совета мне стало ясно, что вы не питаете особой любви к клану Чу Юн и конкретно к его главе. Также ваша реакция на его исключительно эмоциональный уход совпала с моей – по крайней мере, внешне. Я ошибусь, если скажу, что и внутренне вы не слишком к нему расположены?

– Не ошибетесь.

– А если я добавлю, что причина вашей нелюбви кроется не в событиях последних лет, а в далеком прошлом, когда случилось Сошествие гор?

– И тут вы правы.

– Глава Вэй, – Янь Хайлань опустила пиалу на стол с отчетливым стуком: признак нешуточного напряжения, – откровенность за откровенность. У вас пока нет повода полностью доверять мне, и я не смею упрекать вас в этом, но надеюсь, что сказанное мной поможет убедиться в моем желании узнать правду и в умении хранить секреты.

– Глава Янь, ваш деловой подход производит впечатление. – Вэй Юншэн медленно оглаживал пиалу пальцами, следуя контуру. – С нетерпением жду возможности увидеть тигра целиком, вместе с хвостом[249]. Моя откровенность – за вашу… Такая цена мне подходит.

Янь Хайлань глубоко вздохнула и какое-то время молчала; когда же заговорила, голос ее был глух и тих:

– О том, что я сейчас расскажу, из ныне живущих не знает никто, кроме старейшин моего клана и нескольких старших адептов. Даже моему сыну это неизвестно. – Она бросила в сторону Шуньфэна короткий взгляд, который можно было счесть извиняющимся, и молодой заклинатель подобрался, стараясь не обращать внимания на словно сжатое ледяной рукою сердце. – То, что мы все договорились называть «волной», появилось не вчера. Подобное уже имело место в конце кровопролитной войны между кланами. В то время у Янь Цзи помимо полного сил главы было два достойных наследника – моих старших брата. Когда один из кланов в попытке переломить ход войны в свою пользу совершил непоправимое, такие же «волны», но несравнимо более сильные, накрывали одна за другой все окрестные земли. Мои братья, попав под воздействие «волны», сошли с ума и скончались где-то на границе горной страны; домой они вернулись в виде праха – большего не удалось спасти в том кошмаре, в который превратилась юго-восточная часть земель Сяньян. А мой отец впоследствии, когда приходил в себя, все повторял, что и ему лучше было умереть тогда вместе с сыновьями. Он выжил, но был искалечен тяжело, непоправимо… Глава Янь, сильный совершенствующийся, талантливый заклинатель, не утратил способностей до конца – и потому искажение ци, убивающее иных за месяцы, для него растянулось на годы. Я родилась через двадцать лет после Сошествия гор и знала отца только таким: то тихо гаснущим в глубине покоев, то подверженным приступам неконтролируемой ярости, а лет с пяти мать приучила меня носить с собой снадобья и чистое полотно, чтобы унимать кровотечение из цицяо[250], которым страдал отец в последние годы жизни. На меч он встать не мог уже тогда. Я потеряла отца в пятнадцать лет, вскоре умерла и мать, и с тех пор ответственность за клан лежит на моих плечах. Теперь вы оба понимаете, почему я не осталась в стороне, услышав новости о появлении «волны»: мне невыносима сама мысль о том, что мой сын или кто-то еще из заклинателей может пострадать так же, как и члены моей семьи.

Она замолчала; молчал и Вэй Юншэн. Потом тихо произнес:

– Глава Янь, значит ли это, что ваш досточтимый отец – да исцелят Небесные сады его раны – рассказывал вам о причинах Сошествия гор не совсем то, что известно всем?

– Мне сложно судить. Либо он не хотел говорить больше, либо и сам многого не знал. Все, что я слышала от него: основная вина лежит на клане Чу Юн, который нарушил запреты и полез куда не следовало, а клан Цинь Сяньян виноват разве что в том, что пытался потушить пожар хворостом[251]. Судя по исходу войны и дальнейшим событиям, на пожар все прочие кланы смотрели с противоположного берега[252] и даже не пытались докопаться до истины. Глава Вэй, – ее взгляд потяжелел, – а что знаете о тех временах вы?

Вэй Юншэн отставил пиалу и выпрямился, сложив руки на коленях: непривычно благопристойная поза для того, кто весь – порыв ветра над степью.

– Глава Янь, – его зрачки расширились, сделав и так темные глаза совсем черными и шальными, – глава Чу Юн и некоторые старейшины – единственные живые свидетели тех дней, если только в каких-то кланах не остались еще просветленные совершенствующиеся, хранящие ужасные тайны. И они убили бы нас с братом на месте, дойди до них слухи, что нам известна вся правда.

– Кто же поведал вам эту правду? – В синих глазах Янь Хайлань плескалось штормовое море. Шуньфэн, все еще потрясенный откровением матери, ощущал разлившееся в воздухе напряжение, разреженный воздух, в котором вот-вот должны были сверкнуть молнии. Янь Хайлань была тяжелой и неотвратимой волной, Вэй Юншэн – бесстрашным до безумства моряком, решившимся выйти в море не вопреки, а благодаря ей.

– Госпожа Вэй Чаньчунь, сестра отца. После гибели наших родителей на божественной охоте она приняла клан и воспитывала нас как родных сыновей вместе со своей дочерью Чуньшэн. Когда мы достигли совершеннолетия, она передала нам власть в клане и отправилась в странствие на поиски бессмертия, перед уходом рассказав нам о том, что в действительности стало причиной Сошествия гор, и дальнейших событиях.

Он умолк, не отводя взгляда от собеседницы, и Янь Хайлань продолжила сама:

– Глава Вэй, вы ничего не делаете просто так. Если вы молчите, значит, не хотите говорить дальше или не можете?

– Не могу, – криво усмехнулся молодой глава. – Хотел бы, видят боги, но не могу. Я должен обсудить все с братом, это наша общая тайна и опасность для всей нашей семьи. Но я держу слово – откровенность за откровенность – и скажу так: клан Чу Юн виноват во всем случившемся, и у нас есть тому доказательства – как и тому, что именно он совершил непростительное. Однако всю степень его вины я пока не могу вам раскрыть.

– Значит ли это, что мы еще встретимся и продолжим разговор? – нетерпеливо подалась вперед Янь Хайлань, и Шуньфэн, оглушенный, мимоходом отметил, что впервые видит мать такой несдержанной. Похоже, пора привыкать к тому, что теперь, после бесед глав, опрокидывается небо и переворачивается земля.

– Несомненно, глава Янь. И в залог того, что разговор состоится, примите вот это. – Вэй Юншэн, потянувшись руками к прическе, ловко вынул шпильку и, выпутав гуань из густых волос, подал женщине. Та слегка побледнела при виде того, как легкомысленно молодой заклинатель обращается со знаком взрослого мужчины и символом положения в клане.

– Глава Вэй, что вы творите?! Я не могу взять…

– Можете и возьмете. Если вас волнует реакция моих адептов – не тревожьтесь, они видели и не такое. Зато вы будете уверены в том, что я вернусь за ним. И обязательно захвачу хорошего вина – раз уж мне придется уподобиться закупоренному кувшину[253], пусть хоть напиток будет достойным. – Он ярко улыбнулся, поднимаясь, словно и не стоял только что против бушующего шторма, словно и не казался готовой вспыхнуть спичкой, способной породить пожар. – Чувствую себя заговорщиком – и это занятное чувство. Спокойной ночи, глава Янь, я вскоре свяжусь с вами. Благодарю за советы об использовании внутренней энергии. Спокойной ночи и вам, молодой господин Янь. Добро пожаловать в братство хранителей ужасных тайн.

Дверь за Вэй Юншэном давно уже закрылась, а Янь Хайлань все сидела, разглядывая доверенную ей драгоценность. Отблески свечей плясали по искусно выполненным золотым крыльям, словно обнимавшим цветок персика, поперек венчика которого и вставлялась шпилька.

– Носит всего одно украшение, а цену знает лучше императорского казначея, – пробормотала она и кивнула сыну, подзывая его ближе. Пересев на место главы Вэй, Шуньфэн не сразу рискнул заговорить:

– Муцинь, все это – правда? То, что ты говорила про деда и его сыновей?.. Но, если это правда, почему ты мне ничего не рассказывала?

– А смысл? – резковато отозвалась Янь Хайлань. – Ты никогда их не видел, война осталась в прошлом, наш клан почти залечил нанесенные ею раны. Довольно и не отпускающих меня мыслей о том, что сотворившие зло и убившие отца и братьев не понесли наказания, тебе этот груз ни к чему. Мой отец был достойным главой, много сделал для клана – все, что тебе нужно было знать. Но я не слепа и понимаю, что и в море, бывает, вырастает тутовая роща[254], и надо быть готовым к переменам. А-Фэн, – она прямо взглянула ему в лицо, и Шуньфэн замер при виде дрожащих на ее ресницах слез, – теперь ты понимаешь, как я испугалась, едва ты рассказал о «волне», с которой столкнулся. Я не курица-наседка и не буду связывать тебя и запирать в Рассветной Пристани, чтобы оградить от всех опасностей, но прошу: будь очень осторожен. Глава Чу даже в нынешнем состоянии – как та акула, ему только в радость, если весь мир поглотит вода[255], но вода – наша стихия, стихия Янь Цзи, и она всегда была добра к тебе. Поклянись, что будешь осторожен, – это единственная клятва, которую я с тебя возьму. Я знаю, что такие «волны» делают с заклинателями, и не хочу увидеть это снова… – ее голос дрогнул и сломался.

И Шуньфэн внезапно ощутил себя взрослее на несколько лет – не мальчиком, который готов спрятаться в материнской юбке от страшной правды, но тем, кто сам способен стать матери опорой.

– Я клянусь, муцинь.

Он стремительно встал, взял из угла палку, на которую обычно вешали фонари, отправляясь в путь по ночам, и одним движением переломил о колено.

– Лука у меня при себе нет, но, быть может, этого хватит?[256]

– Этого вполне достаточно, эрцзы[257], – слабо улыбнулась Янь Хайлань.

* * *

«Небесная сеть огромна, она редка, но никого не пропускает»[258], – говорила маленькому Иши мать.

«Дела замышляются людьми, а их успех зависит от неба»[259], «В пути неба нет предвзятости»[260], – говорили философские трактаты и книги мудрости, которые подросший Иши изучал для сдачи государственных экзаменов.

«Тот, у кого есть воля, своего добьется», – учила жизнь уже взрослого Иши, поступившего на службу в ведомство по надзору за заклинателями.

Так почему же ему в последнее время все больше казалось, что его воля каким-то причудливым образом сплетается с волей – или капризом – Небес и обе они ведут его непостижимым путем совпадений, случайностей и – Иши уже не боялся сказать это вслух – чудес?

Суеверным он не был никогда. Все эти: «уронить палочку для еды – к беде», «подарить зонтик – к расставанию», «ночной лай собаки – к покойнику» – оставались для простых людей. Заклинатели вроде Шоуцзю, монахи вроде Ючжэня и чиновники вроде Иши знали об устройстве мира куда больше и могли не делать скидки на то, что шептали по углам старики. Сяньцзань, пусть и был к простым людям ближе всех них, в суевериях тоже замечен не был; однако именно его письмо почти выбило Иши из равновесия, с таким трудом выстроенного в ходе расследования, и заставило вспомнить все напутствия матери и философов древности.

Для начала выяснилось, что старший брат собрался жениться и с помощью дядюшки даже нашел себе невесту. По описанию Сяньцзаня, девушка вполне ему подходила; Иши ясно представлял себе его счастливое лицо и, пусть и безмерно удивленный таким внезапным решением и переменам в жизни брата, желал ему только счастья – тревог на их недолгий век хватило с лихвой. Однако имя облеченного властью родственника невесты – советника третьего ранга Лан Дэшэна – заставило сделать стойку, как гончей на охоте при виде добычи. Совпадение? Вряд ли. И дальнейшие новости о том, как уже почти слаженная помолвка была расторгнута при участии так радевшего до того за нее дядюшки и этого самого советника лишь подтвердили уже зародившиеся подозрения.

Первая – паническая – мысль была о том, что кто-то обнаружил повышенный интерес молодого чиновника к определенным сановникам, и потому с его семьей не хотят иметь ничего общего. Однако ей на смену быстро пришла вторая – разумная. Скорее всего, причина в дядюшке: господин Мэн ведь снова при дворе, снова участвует в светской жизни. Кого будет интересовать простой торговец тканями? И советник Лю, покровительствующий советнику Лану, спрашивал про Мэн Минсиня: Иши тогда решил, что проверяли его как служащего, но что, если дело не в нем, а в дяде?

Что ни говори, что ни делай, всплывали все те же имена. И как бы Иши ни пытался отмахнуться, связь Шоуцзю с дворцом и обоими советниками, Мэн Минсиня с теми же советниками и его собственные умозаключения все сильнее переплетались, словно связанные божественными нитями судьбы. Иши казалось, что он почти видит их мерцание; но это, конечно, было простым следствием перенапряжения. Последний раз он отдыхал должным образом, когда оказался прикован к постели по императорской прихоти.

Иши понимал, что эти нити – вне зависимости от того, сплели их боги, случайности или его интуиция, – могут привести его прямиком в Диюй, однако отказываться от помощи той семье, что еще у него оставалась, и терять близких в угоду чьим-то интригам он был не готов.

В конце письма Сяньцзань упоминал, что помимо отказа в женитьбе на родственнице советника Лана получил отказ и в поставках тканей во дворец, на имя этого же советника, которые до этого приносили ощутимый доход. Брат деликатно просил разузнать, не прогневал ли чем дядюшка и тем паче сам Сяньцзань господина Лан Дэшэна и можно ли как-то исправить положение. Любовь к незнакомой пока деве Чжан струилась сквозь ровные столбики иероглифов, как божественное сияние сквозь приоткрытые врата Небесного сада, и не заметил бы этого только преступно черствый и бездушный человек.

Черствым и бездушным Иши не был – во всяком случае, не тогда, когда дело касалось семьи. Однако сразу вступать в открытое противоборство с советником Лю он не собирался – по крайней мере, пока не убедится, что зайти с другой стороны не выйдет.

Послав А-Фаня к прочим слугам собирать сплетни про Лан Дэшэна, Иши осторожно переговорил с другими служащими ведомства и с парой знакомых придворных. Для особо любопытных свой интерес оправдал тем, что после наказания все осознал, раскаялся, намерен дальше действовать исключительно в согласии с императорской волей, а для этого необходимо лучше разбираться в обстановке при дворе. Молодой чиновник думал сначала поговорить с господином Цао, но быстро отбросил эту мысль: несмотря на явное расположение начальства, не стоило пока столь откровенно демонстрировать личную заинтересованность в деле.

К вечеру, после нескольких выпитых за разговором чашек чая и купленных для А-Фаня сладостей – Иши не придумал иного способа отблагодарить его за помощь, – молодой чиновник, сравнив полученные сведения и сопоставив кое-какие факты, найденные в «Перечне отмеченных Небесной благодатью и милостью императора родов», сделал следующие выводы.

Род Лан нельзя было назвать знатным по сравнению с прочими, с тем же родом Мэн. В «Перечень» его внесли чуть более тридцати лет назад, когда императорский двор размещался на землях клана Вэй Далян. Судя по всему, род Лан получил земли во времена Первого императора за какие-то заслуги, но долго оставался на задворках Жэньго, пока его не заметили или не возвысили при Третьем императоре. Уж не советник ли Лю постарался? Насколько Иши знал, тогда тот уже находился при дворе.

Тридцать лет для знатной семьи – не срок, многие вельможи исчисляли историю своих родов чуть ли не от перьев самой Луань-няо, так что не было ничего удивительного в том, что род Лан долгое время не воспринимали всерьез – пусть они и заняли место рода Мэн, к тому времени потерявшего власть и влияние. Стремительный взлет представителей Лан начался, когда подросли двое братьев, Дэмин и Дэшэн. Не одаренные ни талантом к наукам, ни иными способностями, они тем не менее прекрасно знали, с кем и как разговаривать, кому подарить дорогой подарок, а кого достаточно пригласить выпить вина за ужином, чтобы дело сладилось. Свойство скорее торговцев и послов, нежели знати, помогло им, однако, надежно закрепиться в высших кругах. Старший, Лан Дэмин, послом и стал, объездил весь север, посетил даже Дуньин[261] и Гаоли[262] и изрядно разбогател. Единственным событием, омрачившим его пусть и не самую длинную, но безбедную и довольную жизнь, стал побег единственной и любимой пуще сыновей дочери: та, едва справив совершеннолетие, пошла против воли отца и вышла замуж за заклинателя из клана Хань Ин («Откуда у таких выскочек уважение к древности рода, если древности-то и нет?!» – сплетничали потом при дворе). Их дочь Чжан Сяомин и была избранной невестой Сяньцзаня, о которой решил так «вовремя» позаботиться советник Лан.

Лан Дэшэн не метил так высоко, как брат, однако благодаря приобретенным связям смог пробиться на государственную службу («Без взятки на экзаменах не обошлось, куда ему, даже "Лунь Юй" выучить не мог!») и довольно быстро подняться до третьего ранга. Последнюю пару лет он носил звание цзяня-управителя и руководил министерством двора[263]. Еда, которая подавалась на стол всем обитателям дворца – от императорской семьи до слуг; снадобья, которыми лечили заболевших; ремонт помещений и мебели; освещение покоев; поддержание дворца в чистоте; забота о лошадях в конюшне – всем этим занималось вверенное ему ведомство. Разумеется, Лан Дэшэн не вникал во все лично, для этого у него были заместители и помощники, но утверждал все решения и ставил печати в документах именно он. Закупкой тканей и пошивом одежды он ведал тоже – фэнъюй[264] связывался от имени Лан Дэшэна с поставщиками и закупал необходимые ткани в нужном количестве. С ним и общался Сяньцзань до недавнего времени.

Несмотря на множество противоречивых высказываний, Иши пришел к выводу, что Лан Дэшэн – человек старательный и трудолюбивый. Безусловно, очевидное участие в его продвижении по службе принял старший брат со своими полезными связями, но и личные качества тут сыграли не последнюю роль. Благодаря труду господина управителя все дворцовые службы работали без накладок – Иши за время своей жизни при дворе неоднократно в этом убеждался. Подозрительным выглядело разве что внезапное вмешательство в судьбу родственницы, которую до недавних пор даже не представляли ко двору, – ясно, что своеволие дочери было для Лан Дэмина тяжелым ударом, и его младший брат, скорее всего, не слишком дружелюбно относился к племяннице. Решил поправить дела, выдав ее за кого-то из придворных? Если так, то скромный торговец тканями только мешал. Или причина совсем в другом? Род Мэн стремительно отвоевывал утерянные много лет назад позиции, Мэн Минсинь удачно женился, выкупил имение в городе, вернулся в светскую жизнь, и Лан Дэшэн не хотел усиления возможного соперника еще и за счет брака племянника главы Мэн? Звучит странно. Колодезная вода речной не помеха[265], роду Мэн и роду Лан делить нечего. Хотя, может, так дело обстоит лишь на взгляд Иши, далекого от дворцовых интриг, а для знати это – существенный повод начать строить козни.

Многое нужно было обдумать, и Иши, рассудив, что утро вечера мудренее, отправился спать. Новый же день принес еще одно письмо от Сяньцзаня и появление Хань Шэнли.

– Си-сюн! – Друг сиял, как начищенная медная тарелка. – Рад видеть тебя живым и здоровым! Как ты тут? Как твое расследование? Готовься: в ближайший месяц буду тебе надоедать!

– Да на здоровье, Хань-сюн. – Иши с некоторым удовлетворением понял, что искренне рад его видеть – а значит, действительно привязался, и круг дорогих ему людей расширился хоть немного за пределы семьи. – Не поверишь, насколько не хватало дружелюбных лиц в этой неразберихе. Я, честно признаться, не ждал тебя так быстро; был занят попытками поладить с Тянь Суи.

– О-о-о, старина Тянь! – хохотнул Хань Шэнли. – Он только рад будет вернуться во Дворец Дракона. А у меня все на редкость забавно вышло: едва молодой господин Хань узнал, что я хочу побыстрее получить назначение на дежурство во дворец, потому что тебе требуется помощь, сам попросил главу поменять списки. Видно, ты произвел на него впечатление при встрече. Не волнуйся, я никому не сказал про то, что случилось после. Остальным знать ни к чему, а молодой господин расстроится, он ведь очень правильный, соблюдает все уложения в клане. Он и подумать не мог, что Его Высочество нарушил приказ отца, чтобы провести с ним время, а тем более что из-за этого накажут кого-то. Так что если молодой господин правду и узнает, то не от меня. Ну или Его Высочество пусть сам ему расскажет.

– Спасибо, Хань-сюн. – Иши был отчасти тронут. Воспоминания о пережитом унижении уже не причиняли боли, но думать о свидетелях было неприятно.

Про расследование он рассказывать не стал, пусть поделиться и хотелось: не потому, что не доверял заклинателю, а потому что считал рискованным обсуждать высших сановников как возможных участников преступления, к тому же прямо во дворце. Он, может, и рискнет, но позже, не здесь и не сейчас – в конце концов, Хань Шэнли можно было доверять, раз он лечил его духовной силой в обход императорского указа; едва ли он выдаст его теперь. Мнительным Иши никогда не был.

В письме же обнаружилось интересное. Сяньцзань сообщал, что почти сразу за отказом в поставках тканей на имя Лан Дэшэна получил точно такое же предложение на имя некоего Бо Вэня – и, конечно же, тоже во дворец. Брат писал, что все это очень подозрительно и он прекрасно это понимает, но предложение намерен принять: вдруг это поможет разобраться в странном поведении Лан Дэшэна.

Что ж, Иши давно был готов к тому, что все братья Си увязнут в расследовании больше необходимого. Теперь оставалось продумать план действий так, чтобы все они по возможности остались невредимы, – хоть Иши и признавал с грустью, что лично ему успокаивающие снадобья точно пригодятся.

Выходило, что все крутится вокруг товаров. Сяньцзань в качестве зятя Лан Дэшэну был не нужен, но вот его услуги в качестве продавца тканей – очень даже. Быстро выяснилось, что Бо Вэнь также являлся фэнъюем, как и помощник Лан Дэшэна, ранее сотрудничавший с лавкой Си, только не из службы одеяний, а из службы покоев. Еще подозрительней: к чему фэнъюю из другой службы заниматься тканями? Выглядит подставным лицом. Под предлогом расширения полномочий и тайного поручения начальства Иши затребовал в канцелярии отчет по закупкам за последние полгода (всей душой надеясь, что господин Цао не пойдет проверять, какое зелье его чрезмерно усердный подчиненный продает в своем кувшине[266]) и выяснил, что пару месяцев назад кое-какие товары стали закупаться в количестве, превышающем необходимое, если судить по более ранним записям. Помимо различных тканей (и все почему-то плотных, вроде сукна или конопляного полотна) в списке значились ковры, корм для лошадей, вешалки для одежды, бронзовые подставки под благовония и цветочные горшки. Если верить отчету, во дворце либо резко прибавилось обитателей, либо уже имеющимся срочно понадобилось по два-три новых одеяния (разве что к зиме, летом в сукне жарко, а из конопляной ткани одежду шьют только для слуг). Число лошадей в конюшне также возросло; а если говорить о коврах, то тем количеством, что значилось в списке, можно было застелить основные коридоры слоя в три. Вездесущий А-Фань доложил, что новых слуг за это время не нанимали, новых ковров он нигде не заметил, одежды, по словам его знакомых среди вешальщиков[267] и швей, не прибавилось, да и уже имеющаяся рвалась и портилась не больше обычного. Конюхам и объездчикам о новых лошадях не было известно ничего. По всему выходило, что множество самых разных товаров просто провалилось в Диюй или, что более вероятно, осело в каких-то кладовых и подвалах.

Выяснить сроки ближайшей поставки товаров не составило труда, и через пару дней Иши, переодевшись в простой темный ханьфу и оставив в покоях шапку и верхнее одеяние с широкими чиновничьими рукавами, к ши Обезьяны[268] вместе с А-Фанем отправился наблюдать. Все повозки с досмотренным товаром попадали на территорию дворца через задние ворота, где стражи стояло едва ли не больше, чем у главных: император подозревал, что кто-то в обход самых жестких приказов и суровых кар пронесет во дворец что-то заклинательское, а следовательно, опасное. Притаившись за углом кладовой, Иши решил сосредоточиться на тканях: все-таки именно с ними он сталкивался в своей жизни, помогая в лавке отцу, а затем и брату. Повозка со свертками полотен, замотанных в дешевую бумагу от пыли и перевязанных бечевкой, проехала внутренний двор и остановилась у дверей одной из кладовых. Высокие двери распахнулись, и дюжие носильщики стали споро сгружать свертки с повозки и таскать в полутемное нутро, где смутно виднелись многоярусные открытые полки.

Наблюдая за разгрузкой, Иши вдруг отметил одну странность. Со времен работы в лавке он помнил, что вес свертка ткани, даже плотной и тяжелой, обычно не превышает ста цзиней[269]. Эти же свертки носильщики поднимали с таким трудом, словно каждый весил не менее двухсот. Иши даже засомневался, правда ли в них ткань, но убедился, увидев темное сукно, когда бумага порвалась от неосторожного движения.

Тут ему в голову пришла одна идея.

– А-Фань, – шепнул он мальчику, и тот понятливо навострил уши, – тебе надо будет сделать вот что. Когда носильщики вновь понесут свертки, пробеги мимо них, будто спешишь по своим делам, и постарайся толкнуть один сверток головой или рукой так, чтобы носильщик пошатнулся. Пусть он уронит сверток, а ты слушай внимательно, какой раздастся звук при падении: глухой или звонкий.

– Сделаю, лао Си! Но уж если мне захотят уши надрать – спасайте, не побрезгуйте!

– Тебе надерешь! Сперва догнать надо. – Иши с усмешкой покачал головой, глядя парнишке вслед.

А-Фань с блеском выполнил поручение: едва носильщики потащили новые свертки, он выбежал из-за угла и с криком «Сюнди[270], простите, сюнди, пропустите, я спешу!» помчался прямо на оторопевших здоровяков. Выбрав одного чуть в стороне, А-Фань обернулся, будто выискивая преследователей, не сбавляя хода, скакнул в сторону и, наступив на ногу незадачливому носильщику, одновременно поддал головой в сверток, который тот и так удерживал с явным трудом. Сверток рухнул прямо в пыль, мальчик замер ненадолго, бормоча извинения, и припустил дальше так, словно за ним гнались все демоны Диюя со своим князем в придачу.

Носильщики ругались ему вслед, что-то кричали, уронивший сверток потирал ушибленную ногу; А-Фань, видимо обогнув кладовую с другой стороны и совсем немного запыхавшись, возник у левого бока Иши с самодовольным видом:

– Ну как вам?

– Ох и отчаянный ты, – покачал головой Иши. – Попадет тебе после от них.

– Да разве они меня в лицо узнают? Сколько тех слуг во дворце, всех поди упомни! Вы слушать будете или меня воспитывать?

– Да слушаю, слушаю. Что там?

– Очень странно все, лао Си. Сверток плотный очень, я будто головой не в ткань, а в стену ударился, – А-Фань потер место ушиба. – Шишка наверняка будет… А когда этот неумеха сверток уронил, такой звук раздался, знаете… будто звякнуло что-то.

– Звякнуло? Ты уверен?

– Ну да! Я же не дурак, знаю, что к чему. Думаю, лао Си, в свертке что-то еще было. На монеты непохоже, у них звук более дробный, а здесь будто что-то большое и гораздо тяжелее монет, даже если они в связке. Что бы это могло быть?

– Пойдем, А-Фань, ты молодец. Не будем тут стоять, вдруг заметят. – Иши подтолкнул мальчишку, лихорадочно размышляя: «Что-то звякнуло… на монеты непохоже… Неужели… неужели оружие?!»

Эта мысль почти напугала всегда невозмутимого чиновника. Ведь если все так, то, значит, во дворце, под самым носом у императора, зреет заговор?!

У себя в покоях Иши переоделся и отправился в рабочий кабинет: там лучше думалось. Когда его размеренная жизнь и успешная служба превратились вот в это? Когда Сяньцзань захотел жениться и попросил его помочь? Когда было найдено тело Шоуцзю? Когда Иши взяли на службу во дворец? Или это было предрешено еще раньше, когда Шоуцзю пошел своим путем?

Главное – сохранять спокойствие. Если рассуждать логически, заговор может быть только против императора, но дальше вопрос: в пользу принца или еще какого-то претендента? Ясно, что императором не слишком довольны: по большей части в заклинательских кругах – о знати сложно говорить наверняка. Простой народ рассматривать не стоит: с него сталось бы скорее устроить открытое восстание, чем интриговать втихомолку. Заклинатели же лет десять назад уже пытались свергнуть императора, но потерпели поражение: тогда сил одного только Хань Ин не хватило, заговорщики были казнены на месте, а правила по применению духовной силы, талисманов и артефактов во дворце и столице ужесточились еще больше.

Но если допустить, что заговор вновь готовят заклинатели – накопившие силы и решившие в этот раз действовать сообща, – то, вероятно, престол они прочат принцу. Он благоволит совершенствующимся, его мать – сестра глав клана Вэй Далян, лучший друг – наследник Хань Ин; вполне вероятно, что и в других кланах на него возлагают определенные надежды. Да, должно быть, так и есть. Полная смена династии – дело хлопотное, и без поддержки кланов знать в одиночку не рискнула бы такое провернуть; значит, кланы точно задействованы – а их, конечно же, больше интересует «свой» император, связанный с ними узами родства и дружбы, нежели кто-то со стороны. Повторения смутных времен никто не желает, а вот от более уважительного отношения и большей свободы со стороны действующего правителя, а также посредника в межклановом взаимодействии едва ли кто-то откажется. Реакцию Хань Дацзюэ на унизительный осмотр Иши помнил слишком хорошо. И о том, что императрица, лишенная возможности совершенствоваться, серьезно больна, помнил тоже.

А ведь верно: императрица больна, так не может ли сам Его Высочество быть вдохновителем заговора? А если не он лично, так кто-то из его приближенных – например, доверенный наставник Лю Вэньмин? Опять Лю Вэньмин, опять связь с гибелью Шоуцзю… Неужели дагэ узнал что-то такое о заговоре, что, кроме убийства, не оставалось иного выхода? Но зачем в таком случае Шоуцзю изначально пробрался во дворец?

Боги! Вопросы, вопросы – и ни одного мало-мальски внятного ответа. Иши четко понимал лишь одно: со стороны ли Шоуцзю, со стороны ли Сяньцзаня, влюбившегося в родственницу Лан Дэшэна, со стороны ли родни Мэн или с его собственной, Иши, стороны как чиновника и дознавателя, но семья Си увязла в этом по уши. И если нет возможности выйти из игры, надо попробовать если не выиграть, то хотя бы удержаться на доске. Его роль сейчас подобна роли Путника в сянци Семи Армий: нельзя бить фигуры соперника, но и сопернику он не по зубам – зато может передвигаться на любое количество шагов и прямо, и по диагонали.

Для начала стоит попробовать походить прямо. Против принца, если заговор и правда плетется с целью возвести его на трон, идти не просто бессмысленно, а самоубийственно. Иши и в начале своей службы не побежал бы докладывать императору, не попытавшись разобраться и выяснить, кто в действительности прав, а после недавних событий – тем паче. К тому же принц явно будет лучшим правителем, чем его отец, – и речь здесь не только о субъективной оценке. Значит, остается одно: поговорить с Его Высочеством откровенно и, учитывая тайну, которая их связывает, рассчитывать на то, что казнить Иши сразу не будут – если будут вообще.

Вечером, уже после службы, Иши послал А-Фаня разыскать стражника Лян Мэня, чтобы тот передал принцу просьбу о встрече с глазу на глаз: мол, сам Его Высочество просил поделиться итогами расследования. Наутро пришел ответ: Иши будут ждать во внутреннем саду к началу ши Свиньи.

К назначенному времени Лян Мэнь вновь пришел к нему и проводил к Саду Гармонии. В нем Иши бывать еще не доводилось, и утопавшую в зелени беседку с расписанным журавлями и полевыми цветами куполом, маленький фонтан, где вода, поднимаясь всего на полчжана в высоту, изящной струей падала в зеленоватую нефритовую чашу, он видел раньше только из окна верхней галереи. Сад Гармонии очень любила Ее Величество императрица, многие растения в нем были высажены лично ею, и сын, видимо, унаследовал эту ее любовь.

Пройдя сквозь неприметную дверцу в сад, Иши оказался будто бы под водой. В беседке горела всего пара фонарей, их бледно-золотистое сияние выхватывало из темноты фиолетовые соцветия гортензии, белые мелкие цветки бегонии, казалось, светившиеся в сумерках, побеги вьюнка с гладкими темно-синими венчиками, оплетавшие держащие крышу столбы и резную ограду. Темно-зеленое, синее, фиолетовое, золотистое – в мире будто не осталось иных оттенков. Сквозь вечерний сумрак плыли волны аромата; Иши вроде бы узнал освежающий, прохладный запах лаванды и лимонно-фруктовый – вербены. Ючжэнь, разбиравшийся в травах как никто, наверняка смог бы сказать точно.

– Молодой господин Си, идите сюда, – позвал принц из беседки. Он расслабленно сидел на ковре, опершись на подушки, и приветливо улыбался. – Я рад нашей встрече и надеюсь, повод все же приятный? Прошу, садитесь.

– Сложно сказать, Ваше Высочество, – честно ответил Иши, поклонившись и устроившись напротив. – Для начала позвольте поблагодарить вас за содействие, о котором я просил: благодаря бумагам с вашей печатью мне удалось провести необходимые беседы с придворными. Также вы просили ознакомить вас с итогами расследования.

– Неужели все закончилось? – живо поинтересовался принц. – Впрочем, я не сомневался в ваших талантах.

– Нет, не закончилось. Ваше Высочество. – Иши не мог позволить себе смотреть прямо в глаза собеседника, чтобы оценивать реакцию, и старался держать голос безупречно ровным, а интонации – безотносительно вежливыми, – позвольте быть с вами откровенным. То, что я нашел, может быть – да что там, точно связано с вашим наставником господином Лю и дворцовым управителем господином Ланом. Прошу не гневаться, если то, что я скажу, вам не понравится.

Принц Чэнь весь подобрался и сел прямо. Изнеженный расслабленный юноша превратился в молодого правителя как по щелчку, и Иши оставалось только отметить в памяти этот факт и продолжить свое дело.

– Говорите, молодой господин Си, – спокойно сказал принц.

Стараясь как можно меньше выражать личное отношение к полученным сведениям, Иши рассказал о находившихся во дворце в ночь смерти Шоуцзю обоих советниках, о шуангоу, которым пользовались их телохранители, о пути, который проделал Шоуцзю до места своей смерти и который, опять-таки, вел во дворец, о странном интересе, проявленном советником Лю к господину Мэну, и об отказе, полученном Сяньцзанем от советника Лана. И напоследок, задушив на корню поднявшие голову сомнения, доложил о странных поставках товаров и о том, что в свертках тканей может скрываться оружие.

Принц ни разу не перебил Иши, не задал ни единого вопроса и, едва молодой чиновник замолчал, резко поднялся на ноги и отошел к перилам беседки. Встревоженный и готовый ко всему Иши встал следом.

– Молодой господин Си, – спросил принц, не оборачиваясь, – вы же мой человек?

Отчего-то простой вопрос прозвучал как приговор. Иши отчетливо понимал, что варианта всего два: отказаться – и его, скорее всего, убьют на месте, потому что он уже глубоко увяз во всем этом, а принцу стоит только позвать – и стража прибежит мгновенно; или согласиться и получить возможность больше узнать о происходящем из первых рук, но лишиться любых путей к отступлению. Иши без колебаний выбрал второй вариант, – сделав вид, что выбор действительно есть, – и мимоходом отметил внезапное странное облегчение.

– Да, Ваше Высочество, – твердо ответил он.

– Тогда вы заслуживаете знать: мне известно о том, что происходит во дворце.

Принц продолжал разглядывать засыпающий сад. Ровный голос, ровная линия плеч. Так, значит, яркий дружелюбный принц Чэнь Шэнсинь, подлинный обладатель пяти добродетелей, может быть и рассудительным, бесстрастным, даже холодным? «Конечно же может, – тут же выговорил себе Иши, – он ведь наследник престола, и любые его природные качества не отменяют воспитания».

– Ваше Высочество, я скажу прямо. Пусть кому-то улики и могут показаться недостаточными, но они указывают на причастность советника Лю или советника Лана – или их обоих сразу к убийству этого заклинателя. Прошу вас, скажите, что это не входило в ваши общие планы, – и вы получите мою верность. Если же нет… – Молодой чиновник глубоко вздохнул: с тигра ему уже не слезть[271], остается идти до конца, и, видимо, единственный способ найти истинного убийцу и призвать его к ответу – открыть принцу всю правду, пусть и рискнув жизнью, – тогда вы ставите меня перед неразрешимым противоречием.

– Какого рода противоречием, молодой господин Си? – Принц обернулся, и любопытный блеск в его глазах напомнил о том живом, приветливом юноше, которым Иши увидел его впервые.

– Мне придется выбирать между верностью вам и долгом перед семьей. Верность вам – это клятва служить и подчиняться, быть подспорьем в ваших делах, оставаться на вашей стороне, что бы ни случилось. Долг же перед семьей – обязанность покарать убийцу моего брата.

– Вашего брата? – Принц даже подался вперед в изумлении.

– Убитый заклинатель – мой старший брат Си Шоуцзю, Ваше Высочество. После смерти родителей у меня не осталось никого ближе братьев. Мой второй брат, Си Сяньцзань, заменивший мне отца, почти уничтожен смертью дагэ; вернуть покой его душе, призвав убийцу к ответу, и выяснить, кому помешала помолвка эргэ с родственницей господина Лана, – мой долг превыше прочих. Так как я могу быть вам верен, Ваше Высочество, если возможный убийца моего брата – ваш самый доверенный советник?

Иши ощутил, что его голос почти дрожит, и невероятным усилием воли взял себя в руки. Он поступал очень глупо и опрометчиво, ставя вопрос именно так; он, пожалуй, рисковал не только своей жизнью, но и жизнью Сяньцзаня, однако остановиться сейчас уже не мог. Он вдруг ощутил, насколько же сильно устал: вести это расследование, скрывать родство с Шоуцзю, жить в постоянном напряжении, беспрестанно опасаясь, что его раскроют и по меньшей мере отстранят от дела.

– Ваше Высочество, – начал он снова, когда осознание того риска, которому он подвергает еще живого старшего брата, накатило на него новой, сбивающей с ног волной и опустило на колени, – Ваше Высочество, я приношу свои извинения; тон, в котором я говорил, совершенно недопустим – как и постановка ультиматумов. Вы вправе подвергнуть меня любому наказанию, вплоть до смертной казни. Осмелюсь просить лишь об одном: какое бы решение вы ни приняли, пощадите моего эргэ. Он знает только о том, что дагэ умер здесь, во дворце; больше ни о чем из того, что я рассказал вам. Клянусь вам именем Шуйлуна, его божественной супруги и божественной дочери. В одиночку Си Сяньцзаню никогда не узнать даже тени того, что подозреваю я, он прекрасный, но простой человек.

Принц долго молчал, не глядя на него. Его красивое лицо было абсолютно непроницаемым – Иши не мог прочитать на нем ни единой эмоции. Некстати вспомнилось, что Чэнь Шэньсинь – сын и племянник совершенствующихся, что его дух и кровь достались ему от тех, кто выбрал своим путем покорение мира, власть над ним и собственным сердцем; что даже он, в сущности, был к Шоуцзю ближе – ближе, чем они, его родные братья.

– Молодой господин Си, – принц качнул головой, наконец выходя из своего холодного, пугающего оцепенения, – я выслушал и обдумал все, что вы мне сказали, и пока не вижу необходимости карать ни вас, ни вашего брата. Забота о семье похвальна, и я не стану винить вас за ваши слова и позицию; чтобы не подвергать испытанию уже данные мною клятвы, я могу твердо обещать вам следующее: имя преступника вы узнаете, в остальном же – как боги решат. Я помню, что «дела замышляются людьми, а их успех зависит от Неба».

– А я помню, что «тот, у кого есть воля, своего добьется», Ваше Высочество. – Иши поклонился со всем уважением, почти утыкаясь лицом в дощатый пол. – Располагайте мной.

Глава 10. Горный цветок и Снежный Беркут

О боли можно забыть, только когда рана закрылась[272], – Ючжэнь, избравший путь целителя, знал об этом не понаслышке. Однако земли, по которым они сейчас шли, о боли не забывали никогда. Им очевидно досталось меньше, чем южным территориям, – пусть Саньян и был разрушен, долина подле него почти не пострадала, – но печать запустения и печали, лежавшая на этих местах вместе с туманом, ощущалась необыкновенно остро. Нечисти спутники так и не встретили, но и птиц – тоже. Исчезли даже мелкие животные.

Повезло еще, что Ючжэнь был предусмотрительным, а Цю Сюхуа – опытной: еще в начале пути через горы они поймали пару сурков и закоптили впрок мяса, а после, ночуя в развалинах Сяньяна, накопали в огороде клубней ямса, нарвали зелени и бобов. Цю Сюхуа уверенно заявила, что на первое время им хватит, а потом они и до ее клана доберутся. Однако без птиц все же оказалось тяжко. Ючжэнь и не думал раньше, что тишина может быть такой неуютной; не помогало даже отсутствие явной угрозы.

– Я сама здесь ни разу не проходила, только на мече пролетала, – сказала в один из дней Цю Сюхуа и покосилась на спутника немного виновато. – Сверху все выглядело вполне обычным. Как жаль, что мы не встретим ни иволги, ни алого вьюрка, ни лазоревой птицы. Мне рассказывали, у них такое яркое оперение, что кажется, будто на ветвях сидят и поют ожившие цветы. А золотой фазан не только красивый, но и вкусный…

– Не печалься, дева Цю, – тут же откликнулся Ючжэнь, отметив, правда, что она будто хвастается перед ним своими познаниями в природе, – горы не могли умереть окончательно. Уверен, там, где живешь ты, очень красиво.

– Не настолько красиво, как в старой резиденции Цинь Сяньян. – Теперь девушка погрустнела уже по-настоящему. – Я была в ней с госпожой лишь раз. Скальный Приют[273] покинут более полувека назад, и сейчас в нем обитают одни ветра да дожди. Мы прошли севернее, потому и не видели его.

Мудрые наставники в монастыре учили: «Нужно быть готовым к переменам, если они неотвратимы, даже если неприятны», – но Ючжэнь совершенно точно знал, что Цю Сюхуа это никак не утешит. Слишком многое случилось в то время, слишком многое осталось неясным, и молодой даос все отчетливее осознавал, что правда, к которой он приближается с каждым днем, прольет свет не только на жизнь и смерть старшего брата, но и на события далекого прошлого. Хватит ли ему понимания и сострадания, чтобы эту правду вынести?

Путники покинули руины Сяньяна уже три дня назад. Местность становилась все более неприветливой и дикой, зелень почти исчезла, лишь изредка попадались искривленные непогодой кустарники, из последних сил цепляющиеся за скалы. Пару раз Ючжэнь и Цю Сюхуа попадали под дождь – необычайно сильный и холодный, – однажды случилась и гроза, которую пришлось пережидать под нависшим скальным уступом.

– Это началось после Сошествия гор? – рискнул спросить Ючжэнь. Непривычно было беседовать с девушкой столь откровенно: пусть теперь заклинательница и старалась отвечать на вопросы, разговор сама она начинала редко.

– Нет, что ты, так всегда было. Испокон веку земли Сяньян называли «Царством гроз», а еще «Колыбелью растений». Растения ты и сам видел – многие росли здесь и так, семена остальных принесли основатели и их потомки. А грозы летом часты.

На четвертый день Цю Сюхуа долго осматривалась, даже на мече поднималась в воздух и проверяла направление ветра. Ючжэнь успел не на шутку разволноваться, но когда он уже готов был спросить, не заблудились ли они, девушка наконец выдавила смущенное:

– Думаю, к вечеру выйдем к первому дозорному посту. Тебя не тронут, ты ведь со мной, но мои товарищи по клану нередко бывают… грубы с теми, кто приходит извне. Не бери в голову, ладно?

Ючжэнь молча улыбнулся, полностью успокоившись. Наставники учили смотреть его не на лицо, а в сердце, и он был уверен: те, с кем выросла его спутница, не могут оказаться ужасными людьми.

Однако все произошло совсем не так, как она предполагала. Примерно ши спустя, когда молодой даос и заклинательница пробирались очередным ущельем, то и дело оскальзываясь на беспокойных осыпях, сверху раздался слабый шум, а после прямо перед путниками на мечах опустились два высоких плечистых заклинателя в темно-сером. Едва коснувшись ногами земли, они молниеносно перехватили рукояти мечей, наставив их на незваных гостей.

– Назовитесь! – потребовал один из них.

Цю Сюхуа схватилась было за свой клинок, готовясь вытащить его из ножен, но присмотрелась к стражам и выдохнула с облегчением:

– Чунь-шисюн, это я! Не узнал, что ли?

– Цю-шимэй? – нахмурился тот, опуская оружие. – Что ты тут делаешь? И кто это с тобой?

– Выполняла поручение госпожи Мисюин. Это Си Ючжэнь, он со мной. Госпожа ждет нас.

– Нам не сообщали, что ты должна вернуться, – названный Чунем все еще хмурился, а его товарищ меча так и не опустил.

– Ну так что ж? Думаешь, это не я, а злой горный дух в моем обличье? – подбоченилась Цю Сюхуа. – А мне вот не сообщали, что первый дозорный пост перенесли почти на несколько ли от прежнего места. Что это значит, кстати?

– Распоряжение главы, сейчас внизу неспокойно. Ты по дороге не встречала ничего подозрительного?

– Встречала, а как же! На старой тропе после Долины тысячи трав[274] меня так накрыло чем-то – думала, искажение ци на месте хватит! А вот он, – она указала на Ючжэня, – меня спас, так что будьте с ним повежливее. И проводите уже до места, что ли! Госпожа Мисюин ждет!

Стражи шепотом посовещались, потом один встал на меч и поднялся куда-то наверх – вероятно, на свой пост, а Чунь вскочил на свой клинок, зависший в паре чи[275] от земли, и протянул руку Ючжэню:

– Запрыгивай, парень. Цю-шимэй и сама доберется, но ведь ты так не умеешь, да? – Несмотря на явное превосходство в голосе, враждебности он не проявлял, так что монах решил ему довериться.

– Благодарю за помощь, господин Чунь. – Ючжэнь принял руку и осторожно примостился позади заклинателя. – Ваша правда: святости во мне пока маловато, летать еще не выучился.

– Шутки понимаешь, уважаю! – хмыкнул тот. – Первый раз на мече, да? Держись за пояс, а то свалишься, никакое просветление не спасет! – И, едва Ючжэнь выполнил приказ, повел меч по плавной дуге.

«Как ни поднимайся вверх, а выше неба не будешь», – учили в монастыре, однако подняться выше гор оказалось вполне реально. Осознание того, что между его ногами и воздушной бездной внизу есть лишь тонкое лезвие меча, заставляло кровь быстрее бежать по жилам. Похожее Ючжэнь испытывал, стоя на краю Алой долины, но сейчас ощущение было куда ярче. Ущелье, по которому они шли недавно, рассекало горную гряду, как серая река, слева и справа змеилось еще несколько, а впереди торчали неровные темные пики, лишь кое-где присыпанные вечными снегами. Заклинатель выпустил из рукава ослепительно-белую вспышку, и со склона одного из пиков ему ответили, потом впереди сверкнула еще одна, за ней – другая, третья… «Наверное, так обмениваются сигналами дозорные на посту», – подумал Ючжэнь, осторожно выглядывая из-за плеча своего провожатого. Ветер сразу ударил в лицо, растрепал волосы, взвихряя за плечами накидку, и молодой даос порадовался, что не носил шляпы-доули, как многие его собратья, отправлявшиеся в путь из обители, – точно улетела бы, лови ее потом. Цю Сюхуа, очевидно красуясь, пару раз облетела вокруг них, подмигнула Ючжэню и пристроилась правее.

Путь вдоль цепочки сигнальных вспышек занял около половины ши, и вот показалась горная гряда, расцвеченная темными пятнами зелени. Страж направил меч к ней, постепенно снижаясь, привычно нырнул в проход между двумя отрогами, и Ючжэнь увидел небольшую долину, на дне которой лежало озеро: прозрачное, как бывает только в горах, и такое спокойное, что казалось бы зеркалом, если бы не пара легких лодок, качавшихся на волнах у дальнего конца. Озерное зеркало, как оправа, окружала деревня, протянувшаяся вдоль всего берега чередой невысоких домишек, многие из которых стояли прямо в воде на сваях.

Ючжэнь никогда не был ни в одной из клановых резиденций, но из книг и отчасти от Шоуцзю знал, что там все примерно так же, как в монастыре: есть и жилые помещения, и гостевые, места для тренировок тела и духа, склады, библиотека, трапезная, зал собраний, оружейная – разве что храма не хватает. И каждое здание должно отличаться от остальных, чтобы сразу было понятно, где и что. А здесь? Вон тот двухэтажный дом – это жилище главы или зал собраний? А вот этот, длинный, без окон, – склад или оружейная? Неужели в Цинь Сяньян всегда так было? Или обвиненным во всех грехах и изгнанным с исконных земель заклинателям было не до роскоши, лишь бы выжить? И как они вообще живут здесь, в этих суровых местах? Земля в долине, конечно, плодороднее, и озеро рядом, но с богатыми угодьями предгорий и окрестностей Сяньяна все равно не сравнится…

Какие странные мысли. Похоже, он уже начинал жалеть и оправдывать этих заклинателей, хотя знал о них всего ничего: кое-что – от наставников, остальное – от Цю Сюхуа. Первым вряд ли было известно много, а девушка в надежные свидетели не годилась из-за очевидной предвзятости. Так, может, сейчас у него как раз есть возможность выяснить правду?

Мечи опустились на утоптанной дороге, ведущей от гор к поселению, у большого, поставленного на торец камня с высеченной грубыми, резкими чертами надписью «Тайный Приют». Отдыхавший в тени камня молодой мужчина в таком же темно-сером ханьфу, что и у дозорных, спешно поднялся навстречу новоприбывшим.

– Шу-шисюн, добрая встреча! – окликнула его Цю Сюхуа, проворно убирая меч в ножны.

– Шу-шиди[276], отведешь к молодой госпоже Цинь, – распорядился страж, пока Ючжэнь осторожно спускался с меча и отходил в сторону, будто заново знакомясь с руками и ногами: после первого в жизни полета те слегка дрожали. – Мне пора назад. Надеюсь, ты никуда не влипла, малявка, – бросил он Цю Сюхуа, разворачивая меч обратно.

– Это кто тут малявка, Чунь-шисюн?! – возмутилась девушка, сжимая кулаки.

– Пока будешь водиться с кем попало, останешься малявкой. – Он уже оторвался от земли. – Ну да это не мое дело, пусть молодая госпожа с тобой разбирается.

Немного виновато покосившись на Ючжэня, стражник Шу махнул рукой, приглашая следовать за ним.

– Дева Цю, здесь всегда так малолюдно? – спросил Ючжэнь, поравнявшись с девушкой.

– Днем да, все при деле, кто на занятиях, кто на тренировке. Основные помещения вон там, – она кивнула на ближний склон долины, – сюда спускаются в основном ночевать да по хозяйству работать. Слуг у нас нет, поэтому все дежурят по очереди на кухне или на охоту ходят.

– Какая охота, Цю-шимэй? – усмехнулся стражник. – Уж не знаю, где тебя носило, молодой госпоже Цинь, конечно, виднее, да только за последний месяц горы словно вымерли. Рыба в озере еще есть, а за дичью наши аж в Долину тысячи трав и окрестности наведывались, а путь туда неблизкий, каждый раз не пошлешь отряд. Приходится ведь с занятий снимать ребят, молодой господин Цинь ругался ужас как…

– Что ж теперь, одного молодого господина и слушать? – сузила глаза Цю Сюхуа. – А глава клана так, украшение?

– Язык придержи, глупая! – шикнул заклинатель, быстро оглядевшись по сторонам. – Я-то ладно, не выдам, а ну услышит кто из «беркутов»?

– Делать им больше нечего, за углом подслушивать, боялась я их! – фыркнула девушка, но все же замолчала.

Вблизи дома оказались добротными, но бедными, некоторые ощутимо покосились, столбы покрывала облупившаяся краска, черепица на крышах местами раскрошилась, и проплешины закрыли обычной соломой. Видя, с каким вниманием Ючжэнь рассматривает поселение, его спутники то и дело косились на него с вызовом, явно готовые резко ответить на любое замечание, но юноша молчал. Да и что тут скажешь? Бедно жить – не преступление, но каково переносить бедность тем, кто в свое время владел богатствами, сравнимыми с императорской казной? Ючжэнь помнил из истории, что Цинь Сяньян пусть и не считался самым богатым кланом, в отличие от Хань Ин или У Минъюэ, вечно соперничающих за первое место, но многое черпал из горных недр, щедрых к совершенствующимся; представление же о природных богатствах можно было получить и сейчас, стоило вспомнить разнообразие растений по пути и заброшенные поля вокруг Сяньяна.

Однако от одного вопроса он все же не удержался:

– Скажите, а главный храм уцелел?

– Какой главный храм? – удивилась Цю Сюхуа, а дозорный просто плечами пожал.

Теперь уже удивился Ючжэнь:

– В землях каждого клана ведь есть главный храм, посвященный покровителю клана и его родителям, божественным Дракону и Фениксу. Я слышал, что туда может прийти любой человек – неважно, совершенствующийся или нет, – и помолиться любому из божеств, а еще в алтаре храма спрятан предмет, к которому когда-то прикоснулся покровитель клана.

– А, ты об этом… – протянула девушка. – Ну вроде был такой, когда нас еще не выгнали с исконных земель, но он, скорее всего, разрушен. В Тайном Приюте храмов нет, кому тут молиться, если боги все равно не слышат?

– Пришли. – Стражник явно был рад прервать разговор о богах и махнул рукой в сторону домика на сваях чуть в стороне от остальных. На открытой террасе стояли большие горшки с цветущими растениями, между столбов развевались на легком ветерке привязанные к бечевкам перья и ленты. – Цю-шимэй, молодой госпоже точно ничто не угрожает?

– Шу-шисюн, ты совсем глупый, с меча навернулся? Чтобы я – и подвергла госпожу опасности?!

– Все-все, я просто спросил, ухожу.

Дождавшись, пока провожатый скроется, Цю Сюхуа поманила Ючжэня за собой к дому. На террасе приятно пахло лавандой и орхидеями – ими было занято большинство горшков; девушка осторожно потянула в сторону раздвижную дверь. В нежный цветочный аромат ворвались мощные горькие ноты полыни, а ступив в небольшую прихожую, Ючжэнь учуял еще и свежий камфорный запах. Полынь и камфора… Так пахнет у постели тяжелобольных, когда целители жгут ароматные листья и благовония, стремясь выгнать болезнь; так пахнет на похоронах, ведь горечь и смерть идут рука об руку.

Из прихожей они вступили в большую светлую комнату – похоже, единственную в доме. Простые побеленные стены, плетенные из травы и нитей циновки на дощатом полу; одна стена полностью занята полками с книгами и свитками, в углу – ткацкий станок, за грубой деревянной ширмой угадывается кровать, на широком низком столе у дальнего окна начатая картина: над водой склонилась печальная ива, у ее корней пышно цветут белые колокольчики[277]. Разлука и траур… Видно, жизнь была не слишком добра к той, что живет здесь.

Сама хозяйка дома, сидевшая у стола, обернулась на шум. Ахнула, прижав ладонь к губам, стремительно поднялась и сделала было несколько шагов к гостям, но замерла – не испуганно, потрясенно.

Она была красива, но не яркой, привлекающей взгляды красотой молодости, не нежной прелестью едва расцветающей юности, а красотой далекого пейзажа в туманной дымке утра, когда рассвет лишь слегка трогает розовой краской лепестки губ, в глазах стынут золотая луна и холод ночи, и пыльно-черное[278] покрывало длинных, небрежно заколотых волос еще хранит отголоски сна: счастливого ли, печального ли, но мимолетного, как все сны. Снежно-белый ханьфу с вышитыми на широких рукавах и подоле темными силуэтами гор и вовсе превращал молодую женщину в призрака.

– Госпожа Мисюин! – Цю Сюхуа упала на колени, коснулась лбом пола. – Я вернулась, госпожа! Не гневайся, что так надолго оставила тебя!

– Не может быть… – прошептала Цинь Мисюин, верно ведь? Ючжэнь быстро сопоставил услышанное. – Неужели я сплю и вижу сон? А-Цзю, дуйсян…[279]

– Госпожа. – Ючжэнь отступил на шаг и поклонился со всем возможным уважением. – Вы приняли этого скромного даоса за его старшего брата. Жаль причинять вам боль, но богам было угодно наградить его подобной внешностью при иной сути. Этого ничтожного зовут Си Ючжэнь.

Молодая женщина долго и молча всматривалась в его лицо, больше не делая, однако, попыток приблизиться. Потом проронила тихо в сторону все еще коленопреклоненной Цю Сюхуа:

– Встань, А-Хуа. Так больно… Я уже подумала было, что ты побывала в Небесных садах или в Диюе и привела его душу назад. Но это невозможно, разбитое зеркало целым не станет…[280] – Она отвернулась к окну, глубоко вздохнула и замерла, а когда вновь повернулась, лицо ее стало приветливо-спокойным, как и подобает встречающей гостей хозяйке. Это сделало ее менее открытой, но, как ни странно, и более человечной, уже непохожей на призрака или утренний сон. – Не нужно церемоний, даочжан. Я наслышана о вас и других братьях Си, и вы, как понимаю, уже знаете, где находитесь и с кем говорите.

– Госпожа, – вновь поклонился Ючжэнь, – дагэ был очень закрытым человеком, и мы с братьями, как оказалось, почти ничего не знали о той жизни, что он вел вдали от нас. Несмотря на это, я рад, что кто-то знал его с другой стороны, что с кем-то он мог не таиться. Причина нашего знакомства очень печальна, хотя могла стать счастливейшей из возможных, и все же я благодарю Небеса за то, что вижу вас и говорю с вами. Не держите зла на деву Цю, если она привела сюда чужака в обход ваших правил. Я уже понял, что нахожусь в месте, которое объявленный мятежным клан Цинь Сяньян назвал своим новым домом, а вы – очевидно, дочь нынешнего главы клана, госпожа Цинь Мисюин.

Дочь главы еле заметно усмехнулась.

– По рассказам А-Цзю я представляла его братьев очень живо, но вы превзошли все мои ожидания, даочжан. Ваше сходство с братом, ваши красота, острый ум и доброта разрывают мне сердце, но и исцеляют его, как те из трав, что и яд и лекарство одновременно. Но в вас нет яда, в вас я вижу свет. Скажите мне, даочжан, неужели вам еще есть за что благодарить Небеса, которые отняли у вас брата, а у меня – счастье и возможность назвать вас сяошуцзы[281] и стать частью вашей семьи?

Она все еще была спокойна, но, встретившись с ней взглядом, Ючжэнь вспомнил глаза Сяньцзаня, говорившего о смерти Шоуцзю в монастыре, и глаза Цю Сюхуа в ночь ее появления в доме братьев Си. Однако вся тоска Сяньцзаня и весь гнев Цю Сюхуа меркли перед той бездной боли, что смотрела на него из глаз этой хрупкой женщины. И если то, что он скажет сейчас, – главное, возможно, для чего он проделал весь этот путь, – принесет ей утешение, то утешить удастся и братьев.

– Госпожа, – Ючжэнь протянул руку, приблизившись к ней, и Цинь Мисюин, поколебавшись, вложила в его ладонь свои прохладные тонкие пальцы, – Небесные владыки когда-то пробудили мир, вдохнув в него жизнь, но они не следят за судьбой каждого, лишь указывают путь; понять, какие из велений Небес правильные, – уже наша задача. Наставники говорили мне: «Небо следует желанию человека», а еще – что судьбу не нужно отрицать, но можно выправить. То, к чему мы приходим, зависит от множества причин, и странно винить богов в последствиях наших решений. Иногда наших сил недостаточно, чтобы противостоять судьбе. Я был бы счастлив назвать вас саоцзы[282], госпожа, и нисколько не сомневаюсь в том, что дагэ любил вас. Только тот, чье сердце исполнено любви, может действовать с мужеством истинного воина[283], а дагэ был именно таким. Я сожалею только об одном: что дагэ не доверился своим братьям из желания защитить нас, из самонадеянности или согласно принесенной клятве… Но его любовь и к нам, и к вам неоспорима, а значит, милосердные Небесные владыки подарят всем нам новую встречу в цикле перерождений.

Цинь Мисюин молча плакала. Прозрачные слезы катились из ее глаз, она не утирала их, и влажные следы на белоснежных рукавах множились, множились и множились. Ючжэнь бережно подвел ее к столу и помог усесться на подушки; она продолжала крепко сжимать его руку, потянув за собой, и он поневоле устроился рядом. Бесшумно возникшая с другой стороны Цю Сюхуа подала госпоже вышитый платок и принялась размешивать в пиале с водой какие-то порошки. Закончив, подвинула пиалу Цинь Мисюин, и та в пару глотков осушила ее. Плач постепенно стихал.

– Если хотите, можете звать меня сяошуцзы, госпожа, – мягко сказал Ючжэнь.

– Тогда и ты зови меня саоцзы, – призрачно улыбнулась дочь главы. – В моей душе царила непроглядная зима, но твои слова способны вернуть весну[284] и напомнить, что стоит жить дальше.

– Благодарю за честь и доверие, саоцзы.

– Я не хотела, чтобы ты возвращалась, А-Хуа. – Цинь Мисюин оправила рукава, все же выпустив ладонь Ючжэня. – Теперь, когда А-Цзю нет, и мне, и тебе здесь стало опасно. Я думала, ты найдешь его родных, расскажешь им все и останешься там, подальше от этой бесконечной войны.

– Госпожа! – оскорбленно вскинулась заклинательница. – Как ты могла подумать, что я тебя оставлю! Шисюн был мне так же дорог, как и тебе, разве могу я не отомстить за его смерть?!

Цинь Мисюин оставила этот выпад без внимания, обратившись к Ючжэню:

– Сяошуцзы, не скрою, я безмерно удивлена, что ты пришел сюда вместе с А-Хуа. Неужели ты не опасался нас, зная, каким наш клан рисуют во внешних землях?

– Саоцзы, дева Цю доблестно хранила ваши секреты почти до самого Сяньяна, так что у меня не было выбора, – добродушно усмехнулся Ючжэнь, а Цю Сюхуа надулась. – Я пошел за ней, чтобы успокоить эргэ, разбитого новостями о смерти дагэ, ведь вылечить его от тоски способна только правда. Я ничего не знал, кроме названного девой Цю Снежного Беркута – она обвинила его в смерти дагэ. Я со вниманием выслушаю тебя, только скажи: откуда тебе стало известно о смерти твоего жениха?

Цинь Мисюин приподняла правый рукав. Показалось запястье, схваченное серебряным браслетом: по гладкой поверхности вились, переплетаясь, две цепочки иероглифов. Ровно посередине блестящий металл почернел, словно от времени или сильного жара.

– Это артефакт «Связь душ», – пояснила молодая женщина. – Техника изготовления хранится в нашем клане испокон веков. Когда двое наденут парные браслеты, то всегда будут знать друг о друге. Если браслет нагреется, значит, другой болен или в опасности, если же почернеет… – Она не договорила. Ючжэнь мягко погладил ее по плечу.

– А кто такой Снежный Беркут и почему дева Цю считает его виновным?

– Тут мне надо пояснить, что происходит в клане и как мы живем уже более полувека, – горько улыбнулась Цинь Мисюин. – Я не буду ни осуждать, ни оправдывать моего отца, который был главой еще до Сошествия гор. Я родилась значительно позже того, как это все случилось, и не знаю, смогла бы что-то изменить или нет. – Сделав знак Цю Сюхуа заварить чай, она продолжила: – Мы с А-Хуа выросли не на сборниках стихов или рассказах о любви, а на военных и философских трактатах. И я хорошо помню, что тот, кто не знает ни себя, ни врага, всегда будет проигрывать[285]. Мой отец думал, что отказ от явного участия в войне поможет ему остаться в стороне, что горы всегда укроют своих детей, что тайные тропы не покорятся противнику. Но Чу Юн, отчаявшись получить преимущество и желая власти, решился на непростительное: призвать своего божественного покровителя, пленить его и с помощью его силы одержать верх над прочими кланами. Ты представляешь, сяошуцзы, что должно твориться в голове у человека, чтобы посягнуть на бога, на того, чьей силой и благодатью жил клан, на того, кто пытался образумить ввязавшихся в войну, но не смог достучаться до неразумных и алчущих? Глава Чу Юн сделал это – и мощь Красной Птицы подчинилась. Я не рискну предположить, чем и как похитители удерживали бога, какой ущерб нанесли своим духовным силам, какие заклятья использовали. Отец узнал об этом и самонадеянно решил, что в Цинь Сяньян воины достаточно искусны, чтобы рискнуть освободить пленника. Если бы он хоть намекнул о совершенном злодействе прочим кланам, уверена, там нашлись бы благоразумные и готовые прислушаться… Хотя, возможно, просто было бы больше жертв, вот и все.

Она замолчала, бездумно проводя пальцем по краю глиняной пиалы; причудливые завитки поднимавшегося от чая ароматного пара постепенно таяли в воздухе, как нарисованная тушью картина под каплями дождя. Как события далекого прошлого.

– Ему не удалось задуманное, саоцзы? – осторожно поинтересовался Ючжэнь.

Цинь Мисюин горестно усмехнулась:

– И да, и нет. Те немногие, кто выжил и вернулся, рассказывали, как обезумел от ярости и унижения плененный бог – обезумел настолько, что не различал уже врагов и союзников; и когда его путы все же пали под заклятиями наших людей, он всей силой своей ударил не только по пленителям, но и по спасителям. Ради поимки одной рыбы Чу Юн осушил целый пруд, но позабыл, что без пруда лишится и воды[286]. Ярость бога была ужасна, и последствия этой ярости назвали Сошествием гор. Что было дальше, ты и так знаешь. Земли Сяньян пострадали более всего, и вину за случившееся возложили на нас. Оправдываться было бессмысленно: все устали от войны, доказательств пленения бога именно кланом Чу Юн не было, и новоизбранный судья, будущий император, повернул все так, чтобы оставить вину лишь за одним из кланов, таким образом обезопасив остальные и укрепив свою власть. Мы бежали в горы, за границу наших земель, чтобы выжить и не отвечать за чужие грехи, а они выставили все так, будто бы новый правитель милостиво отпустил нас, не желая проливать еще больше крови. Мы не были виновны в Сошествии гор, как, в общем-то, и другие кланы, кроме Чу Юн, но божественные покровители наказали всех молчанием одинаково. Скажи мне, сяошуцзы: ты ведь даочжан, ты говоришь со своими богами? Или они и тебе не отвечают больше?

– Отвечали, саоцзы, но с недавних пор замолчали и они. – Ючжэнь не видел смысла скрывать правду. – Я покинул монастырь, чтобы помочь брату, и не знаю подробностей, но слышал, что и Водный дракон, и супруга его Феникс, и дочь их Луань-няо, которая всегда прогоняла своим пением все печали, не отвечают на молитвы даже наиболее просветленных своих служителей.

– Видно, Небеса опять испытывают нас, – тяжело вздохнула Цинь Мисюин. – Я слышала, молодой наследник престола не склонен делить все на черное и белое, и, если власть перейдет к нему, появится возможность что-то изменить. Но доказательств по-прежнему нет, и здесь лишь наше слово против слова подлецов из Чу Юн… Но что-то я отвлеклась. Я ведь обещала рассказать тебе про брата и Снежного Беркута… – Она нежно погладила по руке Ючжэня. – А-Цзю появился здесь более десяти лет назад – пришел вместе с одним из наших лазутчиков, которые тайно путешествовали по стране, разыскивая молодых заклинателей и предлагая им вступить в наши ряды. Неразговорчивый, даже нелюдимый, он редко говорил о своем прошлом, о семье, о себе, но учился с жадностью и вскоре обогнал многих, несмотря на то что развивал Золотое ядро не с самого детства. Он был как горный поток или зимний ветер: неукротимый, неудержимый и такой же одинокий. Но видно было, что одиночество это ему не в тягость – пусть он и не наслаждался им, но принимал как должное. Все, что мы знали о нем, – это то, что семья не приняла его желания стать заклинателем и он вынужден был оставить ее. Мой отец быстро стал выделять А-Цзю среди прочих, допустил в свой ближний круг – так я и познакомилась с ним. Ты должен знать, сяошуцзы, что в Цинь Сяньян нет единства. Часть нас желает вернуть себе доброе имя силой, покарать истинных преступников и уничтожить императорскую власть; другие же хотят решить все миром – довольно войн, из-за которых все в прошлом и обернулось так, как обернулось. Я и мой отец – из вторых, а первых возглавляет мой старший брат Цинь Чжицзыю по прозвищу Снежный Беркут.

– Снежный Беркут?! – Ючжэнь не сдержал удивленного возгласа. – Но как же…

– Как старший сын он с самого начала считался наследником и не скрывал своих намерений вернуться в исконные земли с боем, едва сменит отца. Но отец все медлил, а потом появился А-Цзю… Его жизнь тоже нельзя назвать простой: уйдя от семьи, он сделал многое, чтобы добиться своего и исполнить мечту стать заклинателем, но его это закалило, как хорошую сталь, а вот брата – сломило. Ты сам видишь, как мы живем: сейчас, конечно, лучше, но так было не всегда; а брат значительно старше меня и перенес многое: и холод, и голод – о роскоши же здесь и вовсе можно забыть. Он родился гораздо позже Сошествия гор, когда Цинь Сяньян уже бежали на запад, и другой жизни не знал, но мой отец в то время, думаю, был несколько… несдержан в разговорах, и брат впитал все его сожаления, уязвленное самолюбие и ненависть к предателям Чу Юн и коварному судье, ставшему императором. Со временем отец стал мягче, в лице А-Цзю нашел поддержку и союзника, а когда мы объявили, что любим друг друга… – Цинь Мисюин резко замолчала, будто задохнувшись, но потом продолжила нарочито ровным голосом: – Боюсь, отец вновь забыл о сдержанности, объявив, что после нашей свадьбы А-Цзю станет его официальным преемником, и Снежный Беркут понял, что власть ускользает от него. Кто еще стал бы желать смерти моему жениху?

– Саоцзы, мне жаль, что твой родственник оказался столь завистлив и охоч до власти, – но все же есть ли доказательства его участия в гибели дагэ?

– Я проснулась на рассвете от боли, – молодая женщина словно не слышала, – браслет раскалился, резко вспыхнул, а потом почернел. Я сразу поняла, что это значит. А-Цзю обещал, что это последнее большое задание, что потом он останется со мной… Снежный Беркут тоже отсутствовал тогда, что я должна была подумать?! Я знала, что он ненавидит моего жениха… – Ее голос сорвался, она закрыла лицо руками.

Цю Сюхуа, все это время сидевшая на удивление тихо, снова занялась успокаивающим отваром. Ючжэнь молчал, обдумывая все услышанное. Да, многое оказалось внезапным и даже ошеломляющим, но он заранее был готов услышать то, после чего его жизнь больше не станет прежней. Он узнал о жизни старшего брата чуть подробнее, но вопросы все еще оставались. Цинь Мисюин уверена в виновности брата, но у нее нет доказательств, и в таком случае обвинять его – значит уподобиться Первому императору, который объявил преступниками клан Цинь Сяньян просто потому, что это было наиболее очевидно.

«Небесные владыки, я ведь не судья и не безгрешный праведник! – про себя взмолился Ючжэнь, пусть уже и в его сердце закрались сомнения в том, что его услышат. – Как я могу решать, кто прав, кто виноват, ведь этому спору почти сотня лет! Но и оставить саоцзы без помощи не в моих силах… Что мне делать?»

Внезапный грохот заставил всех троих подпрыгнуть на месте. Судя по характерному звуку, разбился один из горшков на террасе. Стукнула раздвижная дверь, тяжелые быстрые шаги посыпались валунами во время камнепада, и в проеме показался мощный широкоплечий человек в тяжелом темно-сером плаще и кожаном доспехе с бронзовыми накладками. Часть волос была забрана в высокий хвост, остальные свободно разметались по плечам пыльно-черной волной; из-под густых нависших бровей глаза сверкали опасным золотом, как у хищной птицы.

– Так вот оно что, – процедил он рокочуще, остановившись у косяка. – Моя дорогая младшая сестра и вправду привечает чужаков и шпионов. И мелкая надоеда тут, – острый взгляд в сторону Цю Сюхуа, – наверняка ты и протащила сюда чужака, прикрываясь именем нашего клана! И вы думали, я ничего не узнаю?

– Молодой господин Цинь, – Цинь Мисюин даже не посмотрела на вошедшего, наливая себе чай, – я хоть и ваша родственница, но это не дает вам права врываться в мои покои как в свои собственные. Вы проявили неучтивость и прервали беседу, прошу вас уйти.

Цинь Чжицзыю, или Снежный Беркут – а это, несомненно, был он, – только фыркнул, сложив руки на груди.

– Как тот, кто вскоре станет главой клана, я имею право ходить где захочу. И не тебе скрывать что-то от меня, когда мы на пороге войны. Парень, – хищные золотые глаза уперлись в Ючжэня, – кто ты такой и что тебе надо? Отвечай быстро!

– Ты еще не глава клана и вряд ли им будешь! – вспыхнула Цинь Мисюин, порывисто поднимаясь. – И войны здесь хочешь только ты!

– Это я не буду? Неужели? – Снежный Беркут сузил глаза и в два скользящих шага почти пересек комнату. – Да после того, как твой дражайший жених отправился к предкам, здесь не осталось никого, кто осмелился бы мне помешать!

– Конечно! Ведь ты сам его туда отправил, не так ли! – В голосе молодой женщины звенели с трудом сдерживаемые рыдания. Было очевидно, что она давно уже находится на грани истерики.

– Нет, но об этом очень сожалею! На редкость удачное стечение обстоятельств, я должен благодарить того, кто прервал жизнь этого ублюдка!

– Не надо, саоцзы, – тихо сказал Ючжэнь, придержав дрожащую Цинь Мисюин за плечо. – Я отвечу ему. – И, сделав шаг в сторону, поклонился со всей учтивостью: – Этот скромный даос приветствует молодого господина Цинь и готов назвать свое имя – Си Ючжэнь. Известный вам Си Шоуцзю – старший брат этого скромного даоса.

– О, все демоны Диюя, еще один из вашей семейки! – Лицо Беркута покраснело от гнева. – Никак от вас не избавиться! И что ты здесь вынюхиваешь, позволь спросить?

– Ничего он не вынюхивает! – взвилась Цю Сюхуа, до этого очевидно сдерживавшаяся из последних сил. – Ты сам убил жениха госпожи, а теперь и к брату его примериваешься?

– Да ты, надоеда, совсем страх потеряла?! – Беркут потащил из ножен меч. – Думаешь, раз младшая сестра тебе благоволит, так ты неуязвимой стала? Я тебя сейчас проучу!

– Давай, попробуй! – Цю Сюхуа тоже выхватила меч и приняла боевую стойку. Цинь Мисюин, бледнее своих одеяний, без сил откинулась на подушки.

– Стойте! – Ючжэнь встал между ними, раскинув руки. – Уберите мечи! Дева Цю, – он обратился к ней, не будучи уверен, что Беркут прислушается к незнакомцу, – оружие – недоброго знамения вестник. Поэтому все существа оружие и брань всем сердцем ненавидят[287]. Смертоубийством ничего не исправить, я уверен, мы в общей беседе найдем решение… – И тут Цю Сюхуа с силой оттолкнула молодого даоса прочь, и на то место, где он только что стоял, обрушился удар темного меча Снежного Беркута, который девушка приняла на свой клинок. Однако Ючжэнь, вытащив из-за пояса фучэнь, вновь вмешался и резким движением отвел клинок Цю Сюхуа прочь, оказавшись лицом к лицу с горящими глазами Беркута.

– Молодой господин Цинь, остановитесь! Оружие не пристало благородному мужу. И только если нет иного выбора, его возможно применить[288].

Беркут давил, руки Ючжэня начинали дрожать, но он взгляда не отводил и рук не опускал. Фучэнь выдержит, и он – тоже. Внезапно противник хмыкнул почти спокойно, направляя меч в пол:

– Меня вздумал поучать юнец, который молится глухим божкам? Воистину этот мир сошел с ума, и его необходимо исправить! Да ты знаешь ли, парень, как унизительно идущим по пути бессмертия скрываться в горных норах, подобно крысам и падальщикам? Каково жить тем, у кого отобрали все, и прежде всего – доброе имя, в то время как мерзавцы и предатели Чу Юн наслаждаются жизнью?!

– Ты чего к нему привязался, откуда ему об этом знать? Мы и не пытались ничего вернуть! – Цю Сюхуа все еще ощутимо злилась.

– Если бы вы все слушались меня, уже могли бы все вернуть, но вы же не хотите! – не остался в долгу Снежный Беркут. – Сидите тут и страдаете, как лягушки на дне колодца[289], даже не пытаетесь ничего изменить!

«Воистину, если ветер не стихает, дереву трудно найти покой, – с горечью подумал Ючжэнь, все еще держа наготове фучэнь. – Судя по рассказу саоцзы, им правда пришлось несладко, и ее брат во многом прав, но ведь зла злом не исправить, этот путь ведет лишь к саморазрушению и отчаянию. Он не услышит меня сейчас, никого не услышит, слишком много обиды носит в своем сердце…»

Он уже открыл было рот, чтобы все же попытаться уговорить противника умерить ярость, как в прихожей снова затопали, в оставленную открытой дверь вбежали несколько адептов Цинь Сяньян, тут же выстроившись полукругом.

– Глава клана приказал молодому господину и молодой госпоже немедленно явиться к нему вместе с чужаком, прибывшим извне, – доложил самый старший.

– О, неужели сам глава заинтересовался происходящим? – протянул Снежный Беркут, нехорошо сощурившись. – В таком случае зачем ему этот презренный сын? До этого он прекрасно справлялся и без меня.

– Прошу прощения, молодой господин, – адепт почтительно поклонился, но голос его был тверд, – в случае вашего отказа идти добровольно нам приказано привести вас силой.

– К чему так утруждаться? Я и сам пойду. – С громким стуком вбросив меч в ножны, сын главы первым вышел на улицу. Цинь Мисюин дрожащими руками попыталась прибрать растрепавшиеся волосы, но шпильки выскальзывали из пальцев, и с удрученным вздохом она сдалась. Набросила на голову белую вуаль и поднялась, опираясь на руку Цю Сюхуа.

Снаружи их сразу повели прочь от прибрежного поселка, по той самой дороге, где стоял камень с названием. Местность постепенно повышалась, несмотря на голые, почти лишенные растительности склоны, признаки жилья попадались все чаще: отмечавшие границы тропы ряды камней; ровные грядки, засеянные ямсом и разными овощами; вывешенные для просушки циновки и одеяла. Ючжэнь заметил и несколько тренировочных площадок: с мишенями для лучников, с соломенными и тряпичными чучелами для мечников; одна располагалась на плоском уступе, и с края совсем молодые адепты отрабатывали полеты на мечах. Под уступом были разложены охапки сена и старые подранные матрасы – смягчить падение, и несколько парней уже барахтались там под дружеские насмешки товарищей. Да, нынешний Цинь Сяньян очевидно небогат, зато прекрасно организован – и дисциплина заслуживает пристального внимания. Ючжэнь все еще был настроен на мирный разговор, но не мог не задуматься о том, что будет, если изгнанники все же решат вернуть утерянное силой и напасть на земли других кланов? А ведь основная мощь Цинь Сяньян наверняка скрыта от посторонних глаз, и не ему, простому даосу, трезво оценивать силы возможного противника. Его ведь не готовили к войне.

Да и никого из его братьев не готовили, кроме Шоуцзю; но Шоуцзю мертв, а сама война, кажется, вот-вот встанет с пожелтевших страниц старинных хроник и шагнет из-за гор, оставляя за собой только пожар и черный дым.

Занятый невеселыми мыслями Ючжэнь так ушел в себя, что вздрогнул от неожиданности, когда свет угасающего дня заслонила серая скальная стена. Несколько проходов, природных и проделанных человеческими руками, вели внутрь горы, почти все были закрыты деревянными щитами с натянутой мешковиной. Маскировка отличная: если не присматриваться, сразу и не заметишь, что склон не монолитный. Открытым оставался всего один вход, высотой около чжана, а шириной – как раз троим в ряд пройти. Возле него дежурили два рослых адепта с мечами наготове.

– Молодые господа и чужак из-за гор по приказу главы прибыли в зал собраний. – Старший из сопровождавших их адептов поклонился и отступил в сторону, стражники быстро обыскали Ючжэня и расступились, открывая проход в сумрачный коридор, где на стенах горели багровым пламенем грубо скрученные из тряпок и деревянных палок факелы.

Коридор привел в просторный пещерный зал. Здесь было значительно светлее: не только за счет двух прорубленных в камне наклонных шахт, но и благодаря нескольким бронзовым светильникам. Самый большой из них, с подставкой в виде шествующего тигра, стоял в дальнем конце у массивного деревянного кресла. В кресле сидел худой старик в темной мантии с богатой белой вышивкой на подоле и рукавах – судя по всему, глава клана Цинь Сяньян, Цинь Шаньин. Его имя Ючжэнь знал из истории, Цю Сюхуа по дороге тоже рассказала кое-что, а услышав от Цинь Мисюин, что ее отец все еще у власти, сделать выводы было нетрудно. Почтенный возраст главы не слишком удивил Ючжэня: для сильных совершенствующихся лишняя сотня лет – не в счет, даже если учесть, что Цинь Шаньин до Сошествия гор уже был зрелым мужчиной.

Однако глава выглядел не просто старым, а откровенно дряхлым; он не встал навстречу прибывшим, даже не пошевелился, только повернул голову, и из-под ресниц плеснула та же хищная желтизна, что в полной степени унаследовал сын и в чуть меньшей – дочь.

– Оставьте нас, – глава говорил негромко, с заметным усилием, но четко. Адепты низко поклонились и бесшумно исчезли в коридоре. Ючжэнь остался наедине с Цю Сюхуа и правящей семьей Цинь.

– Мне доложили о шуме, который ты, Чжи-эр[290], устроил в доме своей сестры. Я хочу знать, почему ты позволяешь себе подобное. – Глава клана ронял слова веско, как человек, привыкший к повиновению, но Ючжэню подумалось, что с родным сыном можно было бы разговаривать и помягче. Пусть его и не рассматривали как преемника, когда был жив Шоуцзю, но все же сын, родная кровь…

Очередная мысль о старшем брате обожгла горечью, как ритуальное вино с лепестками хризантемы[291], которым в храме угощали прихожан на Празднике середины осени[292]. Ючжэнь пробовал его всего раз, куда больше он любил «лунные пряники». Наверняка, когда мама была жива, она готовила их сама, и вся семья собиралась дома в этот день, но юноша уже не помнил ни вида их, ни вкуса. После смерти родителей старая кухарка, тетушка Бинь, пекла пряники ровно по числу домашних – лишних семья Си тогда не могла себе позволить – и на растительном масле вместо жира, с начинкой из молотых семян, иногда из бобовой пасты. В те годы это был праздник троих младших братьев да доверенных слуг, не оставивших семью Си в трудные времена. Пряники пекли и в монастыре: на топленом жире, в качестве начинки клали пасту из орехов или красных фиников, а самых почтенных монахов и лучших учеников угощали пряниками с лотосовой пастой. Несколько раз такие доставались и Ючжэню, но самыми памятными все равно были те, испеченные тетушкой Бинь. На каждом был написан иероглиф имени одного из братьев и сидел вырезанный из яблока лунный кролик.

Домой на Праздник середины осени Шоуцзю приезжал лишь раз, до отъезда Ючжэня в монастырь на обучение, все прочие братья встречали без него, и сейчас Ючжэнь не мог отделаться от совершенно глупой ревности к клану Цинь Сяньян, к юной Цинь Мисюин, к маленькой Цю Сюхуа, которым в этот день наверняка перепадали и редкие улыбки дагэ, и самые вкусные кусочки…

Невеселые мысли и воспоминания о прошлом ударом кнута разрезал голос Снежного Беркута:

– А мой досточтимый отец и глава не желает прежде узнать причину шума? Быть может, его в таком случае можно счесть вполне оправданным! Мало того, что служанка моей младшей сестры шаталась неизвестно где весь сезон, так еще и притащила с собой какого-то проходимца монаха! Кто поручится, что он не лазутчик, который выдаст нас тварям из Чу Юн или ничтожеству на троне?

Возмущенные возгласы Цю Сюхуа «Я не служанка!» и Цинь Мисюин «Он не проходимец!» прозвучали одновременно. Глава поморщился и кивнул дочери, дозволяя говорить.

– Фуцинь, этот юноша – младший брат моего покойного жениха, даочжан Си Ючжэнь. – Цинь Мисюин уважительно поклонилась. – Узнав о смерти А-Цзю, я отправила А-Хуа к его семье сообщить им печальную весть. То, что она вернулась вместе с братом А-Цзю, для меня явилось такой же неожиданностью, как и для вас. – Она строго взглянула на Цю Сюхуа, и та потупилась, но упрямо сжатые губы говорили отнюдь не о раскаянии и смирении. – Я обязательно проведу с ней беседу о послушании и самоуправстве, но вашего внимания ждет куда более важное дело. И Си Ючжэнь – часть этого дела, потому что я не допущу и его гибели по вине вот этого! – Теперь гневный взгляд достался Снежному Беркуту.

Прежде чем мгновенно вскипевший брат произнес хоть слово, веско упали слова Цинь Шаньина:

– Это очень серьезное обвинение, Ми-эр. Но прежде всего ответь мне: откуда такие выводы? Как твой брат мог убить твоего жениха?

– Он всегда его ненавидел! – вспылила Цинь Мисюин. Раскрасневшаяся, она утратила болезненный облик и куда больше походила на истинную дочь главы клана. – Ни слезинки не пролил после его гибели, он слишком хочет власти, он все сделал, чтобы стать следующим главой! Посмотри на него, фуцинь: это же тигр, способный нести лишь бедствия и разрушения![293]

– Кто станет следующим главой – решу только я. – Цинь Шаньин на мгновение прикрыл глаза, как от сильной головной боли. – А от ваших свар ни курам, ни собакам покоя нет[294]. Чжи-эр, тебе есть что ответить сестре? Как так получилось, что она винит тебя в смерти жениха?

– Да что вы привязались ко мне с этим выскочкой?! – Снежный Беркут сжал кулаки. – Он даже не из заклинательской семьи, сын какого-то торговца! И его ты прочил в свои преемники, фуцинь? Когда я успел так разочаровать тебя? Когда высказал все, что думал, о Первом императоре, который, не потрудившись разобраться, изгнал невиновных и посадил все кланы на поводок? Когда нашел достаточно сторонников, которые готовы хоть сейчас вместе со мной пойти и взять свое, а не тратить ненужные слова на переговоры? Как же ты не понимаешь, что нам, чья сила была дарована самими богами, унизительно подчиняться обычному человеку?! Я все знаю, глава Цинь, и то, что ты хочешь посадить на трон мальчишку с оскверненной кровью, знаю тоже! Я тебя разочаровал, сестра – так вообще сплошные три беды, восемь несчастий[295], вот ты и решил подобрать какого-то простолюдина и отдать ему все, что мы сумели спасти и преумножить за эти годы?!

Слушая все это, Ючжэнь словно раздвоился. Одна его часть отстраненно подмечала все детали и прикидывала, что из услышанного можно рассказать братьям и выберется ли он сам отсюда живым, чтобы увидеться с ними. Другая же вопреки всем усвоенным в монастыре принципам следования Пути дрожала от унижения и ярости, когда сын главы Цинь Сяньян отзывался о Шоуцзю так, будто он и вся его семья – мусор, недостойный даже беглого взгляда истинного заклинателя. Он изо всех сил держал лицо, пытаясь не позволить проявиться лишним эмоциям, и все же каждое обидное слово о старшем брате будто оставляло незаживающую рану на сердце[296]. Однако Цю Сюхуа, видимо, все же что-то заметила: когда сын главы заговорил, она не сводила взгляда с Ючжэня, и стоило наступить тишине, как раздался ее звонкий злой голос:

– Снежный Беркут, неужели ты совсем забыл о достоинстве благородного мужа? Неужели в нашем клане учат оскорблять непричастных и дерзить родителям? Ты назвал меня служанкой – пускай, я ничего не смогу поделать с тем, что своих соучеников ты держишь за слуг; но не смей оскорблять моего друга и его брата, жениха госпожи! Они лучшие из людей, кого я встречала, смерть Си-шисюна – уже большое несчастье, а ты, отказывая ему в таланте и достоинстве, унижаешь и госпожу Мисюин, потерявшую жениха, и Си Ючжэня, лишившегося брата! Чем они заслужили такие слова?!

– Замолчи, Цю-ваньбэй[297]. Вы тоже молчите, – тяжело уронил Цинь Шаньин, и замолчали действительно все: и Цю Сюхуа, и порывавшаяся что-то сказать Цинь Мисюин, и скрипящий зубами Снежный Беркут. – Никому из вас неизвестно случившееся на самом деле. Цзю-янцзы[298] погиб, выполняя мое задание, и эту вину нести мне одному, не вам.

– Нет, фуцинь! – воскликнула Цинь Мисюин, судорожно комкая край вуали. – Это Беркут убил моего жениха, его не было в Тайном Приюте одновременно с ним, только он мог желать ему смерти!

– Ми-эр, уймись! – теперь сталь в голосе старого главы стала вполне осязаемой. – Да, Чжи-эр, возможно, не тот сын, которого я хотел, но до убийства он бы не опустился! Цзю-янцзы был во дворце и потерпел неудачу. Истинные виновники его смерти там; ни твой брат, ни его сторонники туда не добрались бы.

Глава 11. Потомок Желтого Журавля

Письмо из Далян пришло через пару дней, когда Шуньфэн с матерью и адептами, вернувшись с Совета, едва успели созвать старейшин и согласовать состав разведывательных отрядов: один предполагалось отправить в помощь Ин, другой – в Ляо, а третий – как раз таки в Далян. Вэй Юншэн сообщал, что получил известие из дозорных башен о подозрительной активности на бывших землях Сяньян, отошедших его клану, и собирается возглавить вылазку на них. «Предлагаю закончить наш приятный разговор за полезным делом, – писал он, – ведь дела на божественной охоте с древних времен решаются быстрее и проще, чем в залах собраний. Надеюсь увидеть лично вас, глава Янь, или вашего сына, поскольку то, что я готов рассказать, пока не стоит выносить на всеобщий суд».

– Еду я, и это не обсуждается.

Янь Хайлань едва дочитала письмо, когда Шуньфэн посчитал нужным четко обозначить свою позицию. Не то чтобы мать протестовала, хотя и не дала добро сразу же, как бывало у них в иных делах: она задумчиво рассматривала сына, крутя в пальцах свиток с посланием.

– Уверен? – ее голос был нарочито спокойным.

– Да, муцинь.

– Даже после того, что ты узнал о прошлом своей семьи?

– Теперь еще больше, чем раньше.

– Даже под угрозой нового столкновения с «волной»?

– Да, муцинь, да. Именно потому, что я уже сталкивался с ней и остался невредим, я уверен, что смогу справиться и тут. К тому же глава Вэй ясно дал понять, что ни с кем, кроме тебя или меня, говорить не будет. А нам нужны эти сведения.

– Тогда иди.

Шуньфэн недоверчиво уставился на мать.

– Что? – хмыкнула она почти весело. – Я обещала, что не буду запирать тебя в Рассветной Пристани. Ты принес мне клятву, что будешь осторожен. Кажется, все логично и очевидно… У меня только одно условие. В этот раз на божественную охоту ты пойдешь как официальный представитель Янь Цзи, со всеми полагающимися правами и полномочиями, в том числе с правом заключать союзы от имени клана. Те времена, когда ты как наследник мог позволить себе просто погонять нечисть в компании прочей молодежи, закончились. Надеюсь, ты это понимаешь.

Шуньфэн помедлил. Почти безграничная свобода – и огромная ответственность. Он всегда знал, что когда-нибудь займет место матери, но одно дело – знать и смутно представлять себе отдаленное будущее, а другое – прыгать в омут самому, пусть и с привязанной к поясу веревкой. Впрочем, в реальный омут Шуньфэн уже прыгал – такая тренировка входила в перечень обязательных для адептов старше тринадцати лет – и успешно справлялся; значит, был в состоянии справиться и здесь. В конце концов, Вэй Юншэн с братом и У Иньлин возглавили свои кланы примерно в том же возрасте, и никто не осмелился бы назвать их беспомощными или никчемными; ему же даже главенство не предлагают – и есть на кого равняться.

– Понимаю и готов, глава Янь, – поклонился Шуньфэн.

В отряд вошло пятнадцать человек помимо его самого: три старших адепта, которых отобрала лично Янь Хайлань (они единственные из старших не выразили неудовольствия при известии о том, что отряд возглавит Шуньфэн как полномочный представитель клана), пятеро из уже столкнувшихся с «волной» на последней охоте и сопровождавших главу на совет (из них Ляо Чуня Шуньфэн позвал сам, а Янь Чжу настоял, чтобы его взяли тоже, клятвенно пообещав не уронить чести клана) и семь рядовых адептов, достаточно опытных, чтобы не растеряться, и достаточно молодых, чтобы при необходимости рискнуть. Запаслись простыми ловушками наряду с божественными сетями; талисманы и духовные мечи, само собой, взяли тоже; а клановый целитель из старших отобрал для охоты преимущественно настои и порошки, приготовленные без применения линцао или с наименьшим воздействием духовной силы: если с приходом «волны» привычные средства не сработают, недопустимо остаться вовсе без снадобий.

Встретиться со смешанным отрядом кланов Вэй Далян и Хань Ин договорились на берегу Лазурного озера – одного из некогда прославленной Многоцветной цепочки озер. На нагорье Цинцзан, в верховьях реки Дацзиньхэ, на расстоянии нескольких ли друг от друга лежали озера с удивительной водой: желтой, зеленой, лазурной или цвета бурой земли. Наставник объяснял это наличием в почве различных веществ, но местные, само собой, рассказывали то о горных духах, утопивших здесь свои сокровища, то о божественных сыновьях Дракона и Феникса, игравших там на заре мира, – потому-де вода в озерах непростая, лечит любые болезни и придает эликсирам невероятные свойства. Правда или нет, но клан Цинь Сяньян когда-то широко использовал разноцветную воду; в хрониках говорилось, что растения, которые поливали такой водой, росли в два раза быстрее, а ткани, окрашенные выжимкой из озерных водорослей, не теряли цвета многие годы.

В Сошествии гор эти места пострадали не слишком сильно, но горные проходы и перевалы, ведущие к землям на юге, оказались частью завалены, частью разрушены и, по сути, отрезаны от территорий Сяньян. При переделе собственности клан Вэй Далян забрал их себе, воспользовавшись образовавшейся естественной границей, но простые люди здесь почти не селились – лишь охотники перебирались через скалы и осыпи в погоне за горными оленями, баранами или мохнатыми яками. Ремесло опасное: на крутых склонах недолго и подскользнуться, попасть ногой в разлом или замерзнуть, не рассчитав времени и заночевав в горах. Однако насторожило глав клана Вэй не исчезновение людей, а то, что, согласно сообщениям из дозорных башен, озерные долины за последний год постоянно трясло. Раз в сезон-два по горам словно проходила рябь, а грохот обвалов мешал спать жителям ближайших селений. Попутно выяснилось, что за это время пропало-таки и несколько охотников: такое, безусловно, случалось и раньше, но семь человек подряд – слишком уж подозрительно.

Полет до озера занял у отряда Янь Цзи почти два дня, ведь им пришлось пересечь полстраны: заночевали в лесу, на границе Ин и Далян, и ко второму вечеру достигли озера. Можно было, конечно, добраться и быстрее, но перед охотой силы следовало беречь: кто знает, с чем они столкнутся.

Солнце уже садилось за неровную линию гор, когда Шуньфэн и его отряд приземлились на берегу Лазурного озера. Вода погружалась в тень следом за меркнущим дневным светом и словно выпускала на волю ночное небо, переходя в насыщенно-синий. Невдалеке уже расположились адепты кланов Вэй Далян и Хань Ин; они почтительно приветствовали новоприбывших. Преклонив колено у озера, Шуньфэн зачерпнул воды и поднес к лицу, рассматривая. Он думал, что видел всю возможную воду в мире, но эта казалась чужой, незнакомой, сонной, будто даже гуще обычной.

– Пить ее не советую, Янь-сюн, если не хочешь стать куском солонины! – раздался сверху веселый голос. Изящно развернувшись в воздухе, Вэй Юншэн в сопровождении двух своих адептов и двух из Хань Ин спрыгнул с меча на берег, прямо в желтоватую сухую траву. – Соленая, просто жуть. Хорошо, тут несколько ручьев есть поблизости, иначе умерли бы от жажды! – сверкнул он улыбкой. – Ничего, что я без титулов? Или лучше «молодой господин Янь», как на Совете: вдруг тебе понравилось?

– Ничего, Вэй-сюн, – Шуньфэн вернул улыбку. Ответить на попытку сблизиться оказалось удивительно легко.

Глава Вэй сегодня был одет в охотничий укороченный ханьфу цвета мокрого песка и темные штаны, волосы же по-простому перетянул золотистой лентой; разительное отличие от того яркого главы клана, явившегося в Башню Ветров. Так Вэй Юншэн выглядел значительно моложе, почти ровесником Шуньфэна, и с куда большей легкостью верилось, что разница в возрасте у них – всего в пару лет.

– Пойдем, – махнул тот рукой, – отдохнем, перекусим, а как совсем стемнеет, можно будет выдвигаться. Мы тут с утра уже осмотрелись, поохотились на разную дичь. Смотри, какие заливные луга. – Изящная рука очертила полукруг. – Лед на Бирюзовом озере полностью тает только к середине месяца граната, и в долину с гор на выпас спускаются яки, олени и антилопы. Ничего удивительного, что охотников тянет сюда.

Мясо пойманного днем оленя адепты уже успели разделать и пожарить над костром, а несколько птичьих тушек завернули в ароматные листья и оставили запекаться в обложенной тлеющими углями ямке. Запекли они и рыбу; едва Шуньфэн развернул листья, как в нос ударил насыщенный запах трав, которыми обложили тушку. Разламывая белое сочное мясо, он едва не застонал от наслаждения: таким ярким оказался вкус, сладковатым и одновременно соленым, не чрезмерно, а почти на границе удовольствия и отвращения.

– Нравится? – весело хмыкнул Вэй Юншэн, расправляясь со своей рыбиной. – Это карпы из озера, краснобрюхие такие, с синей чешуей на спине. Хорошо ловятся на зерна пшеницы. На нагорье Цинцзан в разноцветных озерах рыбы много, понимаю Цинь Сяньян, когда-то выбравших эти земли.

Поймал выжидательный взгляд Шуньфэна и добавил:

– Все расскажу, как обещал, но сначала – ужин. И надо бы прогуляться по долине, посмотреть, что и как. Не стоит уподобляться хозяину, что закрывает двери после ухода вора.

Костры смешанного отряда заклинателей протянулись цепочкой вдоль берега. С наступлением вечера ощутимо похолодало; порывы жесткого сухого ветра заставляли ежиться даже под теплым, надетым специально для долгого полета чаошэном. Адепты у костров оживленно переговаривались; голосов, однако, не повышали, приглушали и редкие смешки. Отрядом из Хань Ин командовал молчаливый широкоплечий заклинатель лет сорока, Вэй Юншэн представил его Шуньфэну как Хань Юнганя; сидя у огня, он, свернув воронкой листья, чтобы жир не капал на одежду, невозмутимо обгладывал птичьи крылышки.

Молодые люди уже заканчивали трапезу, когда заметили незваного гостя. Крупный пепельно-серый журавль неспешно вышагивал в траве, вертя головой и смешно поджимая ноги, и постепенно подбирался к горстке очищенных корней пастернака[299], отложенных для будущего супа. Вэй Юншэн улыбнулся, очень нежно и ласково, положил на ладонь несколько и протянул руку. Журавль покосился одним глазом, потом – другим, что-то для себя решил, в пару шагов-прыжков подскочил к заклинателю и деликатно взял один корень. Пощелкал клювом, проталкивая добычу в глотку, проглотил, взял второй, проглотил тоже и стал тереться головой о плечо человека, тихо курлыкая.

Почесывая птицу по полностью черным перьям на шее, Вэй Юншэн обратился к Шуньфэну:

– У нас в клане рассказывают историю о младшем сыне второго главы клана Вэй Далян. Его звали Вэй Гуансянь, и он правда был похож на луч света[300] – своим чистым сердцем и своей улыбкой, освещавшей все вокруг. Говорят, сам покровитель-Журавль Хуансэ Хэ любил его более прочих и часто спускался с Небес провести с ним время. Клан унаследовал старший сын, а младший выбрал путь странствующего заклинателя, санжэня, чтобы помогать людям и изучать мир. Покровитель не мог оставить взятых на попечение совершенствующихся надолго и уйти с другом, потому отправил своего помощника, желтого журавля, сопровождать Вэй Гуансяня в пути. Как любой уважающий себя заклинатель, молодой санжэнь искусно владел мечом, но искуснее всего был в игре на эрху. Куда бы он ни пришел, он непременно останавливался поиграть, собирая вокруг себя людей, а журавль танцевал, да так весело и задорно, что зрителей оставляли все тревоги и печали. Не раз бывало и такое, что игра Вэй Гуансяня поднимала человека со смертного одра и дарила долгие годы жизни. – Он замолчал, продолжая перебирать пальцами перья разомлевшего от ласки журавля.

– Почему мне кажется, что у этой истории несчастливый конец? – тихо спросил Шуньфэн, и внимательно прислушивающийся Хань Юнгань согласно кивнул.

– Потому что хорошие цветы не пахнут вечно, а хорошие люди живут недолго. – Вэй Юншэн больше не улыбался. – Многие месяцы странствовал Вэй Гуансянь, пока не пришел в далекие северные земли шаманов, сильных ветров и черных змей. Там жил человек, что был смертельно болен. За свою жизнь совершил он множество злодеяний, многих достойных людей погубил, многим принес беду. Один из погубленных им перед смертью проклял мучителя, и тело того стало медленно гнить, не давая энергии свободно течь по меридианам. Узнал злодей о том, что в его земли забрел заклинатель из Жэньсяньго с чудесным журавлем в спутниках, и повелел схватить обоих и доставить к себе. Приказал он Вэй Гуансяню вылечить себя, но отказался молодой санжэнь и ответил так: «Не знаю я таких слов и таких талисманов, что вернули бы тебе здоровье, а если бы и знал, не стал бы тебя лечить. Болезнь твоя – справедливая кара за все то зло, что ты причинил другим, божественный Журавль мне свидетель!» Разгневался злодей и бросил непокорного заклинателя в темницу. Журавлю удалось ускользнуть, но вызволить друга в одиночку он не мог; звал на помощь своего Небесного господина, однако слишком далеко были те земли, слишком сильны несущие темную ци ветра, и докричаться до покровителя-Журавля спутник Вэй Гуансяня так и не сумел. Тогда полетел он на юг, в Гнездо Перелетных Птиц[301], спешил как мог и все равно опоздал. Если бы божественный Журавль в те времена проводил больше времени в Небесных садах, а не на земле, то услышал бы зов своего создания откуда угодно, но он в земном своем воплощении помогал избранным сяням строить убежище в золотых степях, потому был не так силен, как вне материального мира. Когда он пришел за Вэй Гуансянем, тот был уже мертв: не выдержал кромешной темноты подземелья, глухой тишины мрачных стен и злобы духов других замученных пленников. Опустил Хуансэ Хэ тело любимца в божественную сеть, подхватили ее концы желтые журавли и отнесли домой, в Гнездо Перелетных Птиц. Вэй Гуансяня похоронили на холме за резиденцией, а не в семейном склепе, ведь он так любил ветер и свободу, и окрестности еще хранили отзвуки его смеха. Спутник же его, желтый журавль, отказывался уходить от могилы, не желая возвращаться в Небесные сады господина, а однажды исчез, и лишь на каменной могильной плите проступило изображение журавля, выполненное с таким необычайным искусством, что казалось, будто птица вот-вот оживет. Говорят, с тех пор эрху разучился петь и мог только плакать.

Вэй Юншэн умолк и скормил журавлю еще один корень пастернака. Проглотив угощение, тот благодарно курлыкнул, нежно потыкался клювом в щеку молодого заклинателя, потом изящно расправил крылья, взлетел и растворился в сумеречной дымке над озером.

– А что стало с тем злодеем? – подал голос Хань Юнгань. – Божественный Журавль покарал его?

– Да кто же знает, – усмехнулся Вэй Юншэн, и пляшущие по его лицу отсветы пламени вдруг резко обрисовали жесткие скулы и затягивающую черноту глаз. – Он был уже проклят, смерть бы его не миновала, а с учетом всех его злых дел он вряд ли бы скоро переродился – если бы переродился вообще, а не остался в Диюе. Но мне хочется верить, что Хуансэ Хэ подарил ему еще более мучительную смерть, чем та, что ждала его из-за проклятья, и сровнял все его владения с землей. А могила Вэй Гуансяня до сих пор цела. – Он повернулся, улыбнулся, и тьма преисподней на его лице сменилась теплым светом фонаря, зажженного в семейном кругу. – Приезжай в гости, Янь-сюн, покажу тебе, какая долгая память о добре и зле в клане Вэй Далян.

Несмотря на вполне доброжелательную улыбку Вэй Юншэна, Шуньфэн отчетливо ощутил намек и приготовился к тому, что обещанная история о прошлом легкой не будет.

Глава Вэй плавно поднялся и хлопнул в ладоши, привлекая внимание:

– Доедайте – и выдвигаемся! Если в долине есть какая-то нечисть, лучше обнаружить ее до того, как ночная темнота даст ей полную силу.

В лагере оставили по паре адептов каждого клана с сигнальными огнями, а по периметру установили защитные флаги энци[302]. Шуньфэн, Вэй Юншэн и Хань Юнгань быстро распределили своих подчиненных, составив смешанные отряды, и отправились прочесывать долину, постепенно сужая круги к озеру. Небо уже почти полностью потемнело, но вдали от ярких костров глаза быстро к этому привыкли, и слабого сияния духовного оружия вполне хватало, чтобы ориентироваться в пространстве и засекать подозрительное движение. Шуньфэн летел низко, над самой землей, пытаясь одновременно смотреть и по сторонам, и под ноги, и внезапно краем глаза заметил изломанную тень. Стремительно развернулся, выставил перед собой руку со сдерживающим талисманом, но тень осталась на месте, никто не бросился на него из темноты. Спрыгнув на землю и подхватив клинок, Шуньфэн подошел ближе, присмотрелся… и тут же позвал вполголоса:

– Ляо Чунь, Вэй-сюн! Кто-нибудь, сюда!

– Тут я, Янь-сюн! – Вэй Юншэн появился почти сразу: то ли просто держался рядом, то ли присматривал за новичком с побережья, не привыкшим к горам, – присел. – Ох ты, ничего себе! Посвети-ка…

Шуньфэн поднял сияющий голубым меч повыше. Перед ними лежал скелет: крупный, явно мужской. Дочиста обглоданные кости отбрасывали причудливые тени на желтоватую траву, вольно проросшую сквозь грудную клетку и глазницы черепа. Глава Вэй провел рукой над костями, не касаясь, перебрал пальцами, будто извлекал из струн мелодию, и нахмурился:

– Очень странно. Судя по костям, беднягу убили давно, но одежда истлеть не успела, – он кивнул на обрамлявшие скелет лохмотья, в которых еще можно было угадать остатки грубого конопляного ханьфу, – и течение энергий еще не успокоилось. О, смотри, что тут!

Вэй Юншэн поднял лук, который Шуньфэн сразу не заметил. Большой, длиной в несколько чи, украшенный по обоим концам зелеными лентами[303]; поблескивало лаковое покрытие лицевой стороны, внутреннюю поддерживали два изогнутых куска бараньего рога, соединенных вместе и образующих роговую пластинку. Вэй Юншэн повернул лук, и стало видно, что пластинка треснула вдоль почти по всей длине: только клей и сухожилия, вероятно, еще удерживали части лука вместе.

Глава Вэй нахмурил тонкие брови – сам как натянутый лук:

– Похоже, мы нашли одного из пропавших охотников, Янь-сюн. Хороших охотников – взгляни, какое добротное оружие, за ним явно ухаживали с любовью. И мощное. – Он слегка натянул и отпустил тетиву, та тревожно загудела. – Сила натяжения не менее даня[304]. Посвети-ка еще…

В траве неподалеку нашлись и стрелы с перьями красной утки, и вырезанное из рога кольцо лучника[305] с иероглифом «лэй».

– Именное? – высказал предположение Шуньфэн. – Возможно, удастся вернуть останки семье.

– Или же охотник был так самоуверен, что сравнивал себя с раскатом грома, неотвратимо настигающим добычу. – Вэй Юншэн ухмыльнулся. – Понятнее не стало. Одежда почти цела, оружие – тоже, а тело будто несколько месяцев тут пролежало. Энергии возмущены, опять же… – Он еще подумал, потом встал и выпустил золотистый сигнальный огонь. В небе проступил контур журавля, повисел немного и осыпался искрами – условный знак срочного возвращения в лагерь.

– Но мы еще не осмотрели долину… – попытался возразить Шуньфэн.

– Слишком много странностей и нехороших совпадений. – Вэй Юншэн, сунув лук под мышку, деловито собирал стрелы. – Если здесь завелась такая тварь, что обгладывает тело до последней косточки, а тяжелый лук ломает как пушинку, я не хочу рисковать.

Не прошло и кэ, как все заклинатели собрались в лагере под защитой флагов энци. Долго приглядывались и прислушивались, но ничего подозрительного не обнаружили, пусть накрывшая долину тишина и казалась неестественной. Наконец главы отрядов решили обыскать окрестности с утра и отпустили подчиненных отдыхать в легких тканевых шатрах, оставив у одного из костров дозорных. Хань Юнгань, пожелав доброй ночи, ушел к себе, а Вэй Юншэн пригласил Шуньфэна в свою палатку.

– В нашу минувшую встречу я обещал захватить хорошего вина. – Гостеприимно указав на циновку с мягкими подушками, он достал из походного ларца кувшин и две глиняные пиалы. – Садись, Янь-сюн, сейчас я угощу тебя «Глазом дракона»[306]. Его делают у нас в клане из самых крупных и сочных плодов. – В пиалы полилась янтарно-желтая жидкость с золотистыми переливами, таинственно мерцающая в свете ламп. – Мастера виноделия рассказывают, что наше вино такое вкусное потому, что в древности сам Водный Дракон посмотрел благосклонно на наши земли, даровав в достатке и солнца, и дождя. Мы редко торгуем «Глазом дракона», чаще угощаем им на пирах или дарим, но сегодняшняя беседа того стоит.

Бережно взяв пиалу, Шуньфэн пригубил напиток. Пахнуло солнцем и апельсинами, вино мягко обволокло язык, глотком света проникло в желудок и наполнило тело легкостью и свежестью, как ясным утром после целительного сна. Вэй Юншэн тоже отпил из своей пиалы, глаза его смеялись поверх обведенного зеленой краской края:

– Мне всегда казалось, что наши мастера добавляют туда персики или апельсины, однако это обман вкуса: за все эти оттенки стоит благодарить лишь плоды «Глаза дракона». Из него, впрочем, делают не только вино, его можно есть и так. Сам убедишься как-нибудь. А знаешь, что древние мудрецы говорили о вине? Что оно помогает совершенствовать природу человека. Вот мы с тобой сидим тут, отдыхаем за вином и одновременно совершенствуемся. Неплохо, а?

– Боюсь, мои наставники не одобрили бы такие методы, – хмыкнул Шуньфэн, допивая вино из пиалы и с молчаливого позволения главы наливая еще.

– Наши с братом – тоже, – согласился Вэй Юншэн. – В свое время А-Мэй постоянно спорил с ними, доказывал, что от вина нет вреда, сплошная польза, однако наставники считали, что оно умеет только туманить разум. Что ж, может, и так, если пить его неправильно, но, как по мне, если уровень совершенствования позволяет, вино даст не слабость, но силу. Как иное знание, к которому откроется доступ в нужное время. И тогда важно не только услышать, но и усвоить это знание без вреда для ума и сердца…

Понизив голос, он поставил опустевшую пиалу на циновку – явный знак того, что дружеская беседа закончена и наступило время тайного разговора. Шуньфэн молча извлек из складок чаошэна гуань и протянул собеседнику. Тот принял его, необычайно серьезный, почти торжественный, стянул ленту с волос, быстро и ловко забрал непокорную гриву в гуань. В тишине вставленная в пучок шпилька звякнула, как вынимаемый из ножен меч.

– Итак, я буду говорить, а ты будешь слушать. – Парой небрежных движений Вэй Юншэн набросил на шатер полог тишины. – Печать не продержится слишком долго, у нас немного времени. Ты первый за все эти годы, Янь-сюн, кто узнает тайну прошлого, что хранят в нашей семье; и надеюсь, ты и твой клан не заставите меня об этом пожалеть. Слово – не дорога, по которой можно вернуться и выбрать другую, оно ошибок не прощает. Итак, в пору той межклановой войны Далян правил мой дед, а мой отец и его сестра были еще молоды. Дед не слишком пекся о будущем, стремясь лишь возвысить свой клан, – словом, ловил рыбу в мутной воде[307], а вот дети его думали наперед, потому и отправили лазутчиков в другие кланы, чтобы быть готовыми к удару со стороны. Так они и узнали о планах Чу Юн призвать своего божественного покровителя, Красную Птицу, и использовать его мощь для победы. Сначала они не поверили – решили, что это просто глупое бахвальство от отчаяния и невозможности победить иным способом. Кто же думал, что эти черепашьи яйца[308] и правда осмелятся на такое! Не знаю как, но им это удалось, и мощь Красной Птицы поначалу принесла Чу Юн значительный перевес в войне. У отца и тетушки были связаны руки; они не могли вмешиваться поперек воли главы клана Вэй Далян, но сумели передать весточку в клан Цинь Сяньян, который с некоторых пор прекратил военные действия и укрылся в горах, надеясь переждать творящееся безумие. Его тогдашний глава Цинь Шаньин, потрясенный непростительным деянием Чу Юн, не смог остаться в стороне и отправил большой отряд вызволять бога. Никто не мог даже предположить, что попытка совершить благое дело обернется отравленным вином, поднесенным страдающему от жажды[309]. Заклинателям из Цинь Сяньян удалось разорвать путы, но обезумевший в плену бог уже не различал правых и виноватых, стремясь отомстить за унижение. Его ярость вызвала обвалы и подземный огонь, реки выходили из берегов, камни сыпались с неба – тут хроники не соврали. Землям Чу Юн был нанесен тяжкий урон, но не меньше пострадали и Цинь Сяньян, грозила новая война – теперь с доведенными до крайности простыми людьми. Избрание народного судьи и заключение мирного договора помогло остановить войну, но не добиться справедливости, ведь судья первым делом обвинил Цинь Сяньян в Сошествии гор, а явных доказательств вины Чу Юн ни у кого не было: молодежь вроде моего отца и тетушки никто не слушал, другие кланы зализывали раны и предпочитали не вмешиваться, и в итоге слово Цинь Сяньян оказалось против слова Чу Юн. Те же думали лишь о спасении собственной шкуры. Дальше ты знаешь.

– Но неужели другие божественные покровители даже не попытались вступиться за невиновных? – Шуньфэн нахмурился.

Красивые губы Вэй Юншэна искривились:

– Скажи, Янь-сюн, оставалось ли у них желание сделать хоть что-то для своих подопечных после того, как те наплевали на все принципы и добродетели, сначала развязав войну, а потом пленив их брата? Любому терпению приходит конец: и человеческому, и божественному. Надеюсь, Красная Птица оправился от своих ран и хоть немного забыл о пережитом унижении. А нам остались лишь одиночество, сожаления и вот это. – Молодой заклинатель закатал рукав на левом запястье, обнажив черную вязь иероглифов, похожую на переплетение шрамов.

Печать подчинения. У матери она была, Шуньфэн видел ее не раз; знал, что и сам в свое время получит такую же, знал и ее назначение: подтверждение мофа шиянь, клятвы, которую давал императору каждый новоизбранный глава клана. Если он сам или кто-то из его подчиненных злоумышлял что-либо против императора, это грозило смертью и главе, и адептам. Печать на запястье – а на деле удавка на шее, поводок, с которого не сорваться.

Грозило смертью… А как же их сегодняшний разговор? Шуньфэн встревоженно вскинулся, сделал непроизвольное движение в сторону Вэй Юншэна, но тот лишь отмахнулся с болезненной улыбкой:

– Не бойся за меня, Янь-сюн, мы ведь ничего не задумали против императора… пока что. Мы просто разговариваем о прошлом, вот и все. Думать о решительных действиях рано.

– Но… а доказательства невиновности Цинь Сяньян? Они сохранились?

– Сохранились. У нас есть и архивные записи, и донесения лазутчиков, и личные дневники отца и тетушки. Если необходимо, мы с братом готовы их предоставить, но только тогда, когда будет кому услышать.

– Предоставить? Зачем? – Шуньфэн начинал ощущать себя несмышленым ребенком, запутавшимся в подслушанных разговорах взрослых.

– А как ты думаешь, Янь-сюн? – Вэй Юншэн налил себе вина и изящно пригубил. – Клан Цинь Сяньян существует до сих пор, и, возможно, скоро у тебя будет возможность убедиться в этом лично. Больше мне пока нечего добавить, но помни одно: берегись старого главы Чу Юн. Это человек – впрочем, не уверен, что его еще можно так назвать, – сердце которого покрыто свиным жиром[310]. Если он почует, что ты стал угрозой его планам или его безопасности, я не дам за твою жизнь и пары цяней[311], несмотря на то состояние, в котором он пребывает сейчас.

– Звучит так, будто ты знаешь об этом из личного опыта. – Шуньфэна невольно передернуло. – И его состояние… Может ли он быть болен тем же, чем и мой дед, попавший под воздействие волны семьдесят лет назад? Я доверяю тебе, и, если ты говоришь, что Чу Мидянь опасен, я буду с ним осторожен. Но его словно гложет какой-то недуг; его личность словно распадается на осколки. Ты ведь тоже заметил?

– Заметил. Склоняюсь к тому, что ты прав. Что же до моего личного опыта… – Вэй Юншэн больше не улыбался. – Наши родители погибли на божественной охоте, когда нам с А-Мэем не было и пяти, и я не уверен, что их смерть была всего лишь несчастным случаем.

Больше он ничего не сказал, медленно попивая вино. Молчал и Шуньфэн, пытаясь разложить по полочкам все услышанное. Эти сведения поменяли весь его привычный мир в мгновение ока, и он пока не осознавал до конца, готов ли к таким резким и безжалостным изменениям. «Матушка точно была бы готова, – мелькнула смущенная мысль, но Шуньфэн тут же одернул себя: – Матушке тоже когда-то было двадцать лет! Никто не рождается сильным, испытать слабость не стыдно».

Внезапно встряхнувшись, Вэй Юншэн в одно движение снял печати тишины и вновь улыбнулся, ослепительно и чарующе:

– Я рад был побеседовать с тобой, Янь-сюн. Груз прошлого не так тянет, если разделить его с другом. Я ведь могу называть тебя другом?

– Всей душой, Вэй-сюн!

– Тогда мой дружеский совет таков: забудь обо всем, что я тебе сейчас рассказал, до возвращения к себе. Обсудишь с матерью, и вместе решите, что делать с этими сведениями. Буду ждать от тебя весточки. А пока наша главная задача – обыскать долину и выяснить, что с ней не так.

Он ненадолго умолк, и в тишине послышался внезапный шум дождя. Капли барабанили по промасленной ткани шатра, промокнуть двум заклинателям не грозило; звук был даже уютным, и Шуньфэн ощутил сонливость.

– Пожалуй, пойду к себе, надо выспаться, – проронил он и поднялся. – Спасибо за вино, Вэй-сюн, и за совет, я…

Его прервал оглушительный раскат грома такой силы, будто на маленький лагерь неслась горная лавина со всех концов долины сразу. Шуньфэн не боялся гроз, над морем они случались не раз, и он часто встречал их на любимой Дороге Ветров; но морской простор, очевидно, лучше рассеивал звук… А может, в этих землях грозы просто яростнее. Ему отчего-то стало не по себе.

– Оставайся, – лениво заметил Вэй Юншэн, растягиваясь на подушках. – Уж найду куда уложить гостя. Промокнешь сразу, пока к себе побежишь, сушиться еще потом…

Еще несколько ударов грома последовали один за другим, перемежаемые настолько яркими вспышками молний, что их было видно даже сквозь ткань шатра; тени от людей и предметов вставали угрожающими черными силуэтами. От яростных порывов ветра шатер покачнулся, но устоял, надежно удерживаемый железными колышками. Вэй Юншэн нахмурился и привстал:

– Надо проверить, как устроились адепты, не нужна ли кому помощь. Такой ветер не только шатер, человека легко унесет…

Внезапно он замер, прислушиваясь. Шуньфэн прислушался тоже и вдруг за шумом ливня и ветра различил странный свист, подобный тому, что издает в полете стрела с особой свистункой в виде шарика с отверстиями. Такие стрелы использовали северные и западные кочевые племена, изредка забредавшие на земли Жэньго; кланы Янь Цзи, Чжао Ляо и Вэй Далян научились этому от них. Нынешний свист был куда мощнее, и если бы его и впрямь издавала стрела со свистункой, то стрела эта должна была быть размером с человека.

Свист прекратился, потом повторился и перешел в горловой невнятный рев. Вэй Юншэн побледнел, вскочил, на ходу выхватывая меч из ножен, и вылетел из шатра прямо в расчерченную молниями мокрую тьму. Шуньфэн с Люжэнем в руке побежал следом.

В лагере царила суматоха. Большинство адептов еще не успели лечь спать и сейчас оглядывались, судорожно сжимая мечи; те, кого разбудили, поспешно одевались под пологами шатров. Цветные полотнища флагов по периметру лагеря дергались на своих древках как безумные, защитные символы между ними мигали и норовили погаснуть в любой миг. Рев повторился, становясь все ближе и ближе.

– Огня, больше огня! – крикнул сбоку Хань Юнгань, завязывая пояс ханьфу, и первым поджег талисманом выхваченную из заготовок возле костра длинную ветку. – Почему дрова сырые, бестолочи?! – обрушился он на дозорного из Хань Ин. – Теперь только талисманы и годятся, что же вы, приближения грозы не увидели?

– Так ничто не предвещало, шишу![312] – оправдывался тот, поджигая ветку и себе. – Мы сидели, все было тихо, ветер сухой, как из печки, и тут вдруг ливень, как ведро наверху опрокинули!

По всему лагерю, вспыхнув, зажглись талисманы, духовные мечи и просто ветки; в этом неоднородном свете окрестности стали виднее на несколько иней во все стороны. Духовное чувство Шуньфэна зашлось в приступе судорожной паники, пусть опасность пока и не проявилась; Вэй Юншэн же, прищурившись и стряхивая с ресниц капли дождя, внезапно закричал не своим голосом:

– Даолаогуй![313] Это даолаогуй, двое! Скорее встаньте в круг, готовьте талисманы и божественные сети! Адепты Вэй Далян, Печати Сдерживания наготове! И замолчите все, чтоб вас демоны Диюя взяли, эти твари слышат, как бабочка взлетает с цветка!

Адепты мигом притихли и собрались ощетинившимися мечами кругом; подчиненные Вэй Юншэна сосредоточились по всей границе круга, сложив пальцы особым способом. Рев раздался с востока, и с запада ему тут же ответили. Свет мечей и талисманов обрисовал расплывчатые контуры двух фигур, стоящих на четвереньках, но все равно возвышающихся над людьми на целый чжан. Существа приблизились, крутя головами, и Шуньфэна передернуло от омерзения. Их тела покрывала толстая даже на вид шкура – нет, кожа: чуть темнее у одного, чуть светлее у другого; конечности завершались костяными наростами, заостренными, будто копья; полностью лысую голову там, где могло быть лицо, пересекала широкая щель-рот с несколькими рядами клыков, между которыми трепетал длинный мясистый язык. Ни глаз, ни носа у существ не было.

– Великий Дракон, что это?.. – раздался сзади дрожащий голос.

– Я же приказал всем молчать! – прошипел Вэй Юншэн, но было поздно. Ближайшее существо мгновенно повернуло голову на звук, раскрыло шире пасть, затем резко ее захлопнуло, и оттуда вылетело нечто длинное и тонкое. Круг адептов дружно качнулся назад, и нечто воткнулось в землю прямо у ног стоявших впереди. Это оказался костяной дротик; едва один из молодых заклинателей потянулся к нему, ужом проскользнувший сбоку адепт Вэй Далян ударил его по руке и выдохнул на грани слышимости:

– Там смертельный яд, не вздумай прикасаться!

Флаги и защитные символы пока не пропускали тварей в лагерь, но надолго их вряд ли бы хватило, поэтому главы отрядов собрались в середине круга на совет.

– Что это за напасть? – одними губами произнес Шуньфэн.

– Даолаогуи, – шепот Вэй Юншэна был не громче вздоха спящего. – Самец и самка, они всегда охотятся парами. Самец тот, что крупнее. Стреляют отравленными костяными дротиками, яд очень злой и, если не лечить, смертельный. Глаз нет, но слух отменный, демоническое чутье – тоже, потому обычному человеку еще может повезти обмануть их, нам же – нет. Мы для них как свечи в темноте. Не смотрите так, я не встречался с ними, лишь читал и внимательно слушал тех, кто такую встречу пережил. Не думал, что они еще остались в этих горах.

– И что же, на них управы не найти? – невозмутимое до того лицо Хань Юнганя исказилось.

– Самка очень медлительна, самец быстрее, но его легко измотать. Самое опасное в них – это яд, зубы и язык, не давайте им сбить себя с ног, иначе обглодают менее чем за кэ. Думаю, лучше всего стреножить их сетями и зарубить мечами; если отделить голову от тела, ни яд, ни зубы не страшны. Главная трудность – подобраться вплотную и остаться в живых.

Разработав план атаки, главы отрядов шепотом раздали указания подчиненным. Адепты Янь Цзи разделились на две группы, к ним присоединилось по несколько человек из Хань Ин с гуцинями. Задачей первых было атаковать даолаогуев со всех сторон с помощью «Водяного хлыста», не давая сдвинуться с места; задачей вторых – «Мелодией дисгармонии» оглушить чувствительных к звукам тварей и лишить их способности ориентироваться. Ляо Чуня Шуньфэн отправил к медлительной самке, себе взял самца: опыт «Водяного хлыста» в усмирении яогуая с прошлой божественной охоты еще не забылся. Адепты же Вэй Далян держали наготове божественные сети, чтобы наброситься на сбитых с толку чудовищ и обездвижить их.

Про себя попросив покровителя-Дельфина и Водного Дракона о помощи, Шуньфэн, гоня прочь мысли о том, что ему никто не ответит, повел своих адептов вперед.

Сначала все шло неплохо. Слаженная работа хлыстов и гуциней настолько заморочила тварей, что те бестолково топтались на месте, издавая обиженный рев и плюясь дротиками во все стороны, и самым главным было вовремя уворачиваться. Время от времени оглядываясь, Шуньфэн видел, как Ляо Чунь и Хань Юнгань со своими адептами кружат возле самки, то и дело пригибаясь, а адепты Вэй Далян уже вяжут ей конечности сетями. Повалив ее на землю, заклинатели разделились: половина удерживала сети, другая же ловко запрыгнула на спину даолаогую и, пока он поворачивался, готовясь вновь плюнуть ядом, вонзила целый ряд светящихся мечей в загривок. Взревев, самка вскинула голову, открывая горло, и туда тут же устремились другие мечи. Через несколько мгновений все было кончено.

А вот отряду Шуньфэна пришлось нелегко. Самка была медлительна сама по себе, предугадать ее движения не составляло труда, самец же то бросался вправо-влево, размахивая конечностями, то, наоборот, замедлялся и почти скользил над землей, уклоняясь от хлыстов, и даже какофония музыкальных звуков, казалось, не причиняла ему особых неудобств. Молодой адепт Хань Ин недалеко от Шуньфэна вдруг болезненно вскрикнул, роняя гуцинь: от чрезмерных усилий струна лопнула, изранив ему пальцы. На землю упало несколько капель крови; даолаогуй оглушительно взревел и рванулся к ним, Шуньфэн отчаянно замахал своим адептам, те бросились наперерез с кнутами, за ними побежали еще с сетями, но не успевали, не успевали…

И тут с темного неба прямо на шею твари упала окутанная золотистым сиянием фигура. Духовная сила Вэй Юншэна придавала ему вид божества, спустившегося в человеческом облике к своим последователям, прекрасного и ужасного в гневе. В его пальцах сверкнула божественная сеть; Вэй Юншэн неуловимо шевельнул руками и набросил ее на голову даолаогуя, мгновенно затягивая концы вокруг шеи и скрепляя узлом. Пока ошеломленный самец пытался сообразить, откуда упал враг и почему не получается плюнуть ядом, молодой глава Вэй, дернув за край сети и заставив тварь запрокинуть голову, свесился с бугристого плеча и наискось полоснул лезвием меча по горлу: раз, другой, третий…

Хлынула черная кровь, даолаогуй забился, падая навзничь, но Вэй Юншэн уже проворно спрыгнул наземь и, перекатившись, поднялся, тяжело дыша. Вскоре судороги затихли. Тварь была мертва.

Не чуя под собой ног, Шуньфэн бросился к Вэй Юншэну. Сияние вокруг того гасло – слишком много духовной энергии он израсходовал зараз, – но глаза продолжали сиять, шальные и странные, и искры в их глубине вовсе не были отражением костров или факелов.

– Не вздумай повторять мой прием в будущем, Янь-сюн. – Вэй Юншэн откинул мокрые волосы с лица. – Меня бы самого наставники выпороли за него так, что я бы месяц не мог встать с постели; а своих адептов я лично выпорю, если осмелятся брать с меня пример. Никакой стратегии, никакой тактики, чистое вдохновение и немного везения.

– Нельзя же так неосторожно, Вэй-сюн! – Шуньфэн изо всех сил старался, чтобы его голос звучал не сварливо-встревоженно, как порой у матушки или старейшин. – Ты мог погибнуть!

– Не мог, пока жив мой брат, – подмигнул глава Вэй. – У нас с ним уговор: умереть одновременно, чтобы никому не пришлось скучать в одиночестве. Потому мы и оба главы, понимаешь? Куда один – туда и второй. Мне не хватало его на этой охоте, но ты вполне успешно справился и помог мне, спасибо. А теперь предлагаю побыстрее разобраться с этими тушами и пойти в мой шатер греться и допивать чудесное вино. Знаешь, что хороший напиток призван развивать энергию ян и собирать энергию инь? Ян нам сейчас нужна как никогда, после такой-то веселой компании! Избавили долину от монстров, узнали, что случилось с охотниками, завтра закончим разведку – охота, считаю, удалась!

Глава 12. Пока цветет османтус, не поздно для спасения

Месяц османтуса[314] начался для Сяньцзаня со сборов – в это время он всегда отправлялся в Ин по делам. На ежегодную Ярмарку Пряностей в город съезжались торговцы не только этими самыми пряностями, но и тканями, украшениями, мехами и шкурами; в лавках можно было встретить и крупный морской жемчуг с побережья, и тревожные алые рубины из страны Мяньдянь[315], и дорогой двусторонний шелк из Чаньяна[316], и редкие сорта чая, и ослепительно-белую глиняную посуду из окрестностей Чэнчжоу[317]. Прекрасная возможность восстановить старые связи, завести новые знакомства, закупиться дорогими, необычными товарами и выгодно продать свои. Однако помимо сборов мысли торговца занимали и младшие братья – сейчас едва ли не более обычного.

Сначала давний знакомый из Алой долины, пару раз в год проезжавший с обозом Хофэй по пути в Ин, помимо ожидаемых тканей и новостей привез письмо и подарок от Ючжэня. С ним тот столкнулся на рынке в Цзянчжоу и охотно взялся передать весточку брату в Хофэй, но, к сожалению, не смог сообщить Сяньцзаню более никаких подробностей о том, откуда шел или куда направлялся Ючжэнь. Подарок – конь удивительной вишнево-гнедой масти по кличке Огонек – смачно хрустел овсом в спешно подготовленном и вычищенном стойле, а Сяньцзань в который раз перечитывал письмо брата.

«Эргэ, за последние дни я увидел и испытал столько, сколько не переживал и за все время, проведенное в монастыре, – писал Ючжэнь, и Сяньцзань отчетливо представлял его скромную, чуть извиняющуюся улыбку. – Степная вишня посреди золотистой травы, цветные склоны Алой долины, Драконья неделя в Цзянчжоу, светлый храм Владыки Шуйлуна в Городе мертвых – сколько же в мире красоты! Но не меньше и печали. Моя спутница хранит много тайн, но я верю, что нить судьбы приведет меня куда нужно в свое время, а пока остается лишь делать то, что должно и возможно сделать сейчас. Там, куда мы идем, коню не пройти, но расстаться с ним навсегда выше моих сил, потому вверяю его доброте хозяина обоза и твоему гостеприимству. Вся моя любовь с тобой и саньгэ, и подобно падающему листу, что ложится к корню[318], я скоро буду с вами».

Что ж, пусть Ючжэнь и не готовился к государственной службе, как Иши, из его уст река лилась так же свободно[319]. И тот и другой знали цену словам, потому каждое их слово оказывалось бесценным. Сяньцзань перечитал письмо несколько раз и отнес к домашнему алтарю, где убрал в лакированную шкатулку. В ней он хранил выдержки из наставлений в торговле, оставленные ему отцом, переписанные рукой матери стихи, несколько учебных сочинений Иши, редкие послания Шоуцзю; теперь вот нашлось место и для весточки от Ючжэня.

Вскоре пришло письмо и от Иши. Последние недели они переписывались часто; узнав о неудачном сватовстве старшего брата, молодой чиновник в первую очередь обещал помочь, а потом написал еще пару писем с мелкими новостями, теперь же сообщал, что дела службы не позволяют ему вырваться в Хофэй, но из-за грядущей Ярмарки Пряностей брат отправится в столицу сам. «Есть сведения, которые не доверить бумаге, потому встретимся в десятый день месяца османтуса, к началу ши Собаки, в закусочной “Божественные баоцзы”, что недалеко от Сада Отдохновения. Владельца, Ту Фуаня, знают в округе, дорогу охотно укажут», – в отличие от Ючжэня Иши писал куда более сдержанно, что, впрочем, не помешало Сяньцзаню насторожиться. Закусочная на окраине города? К чему толкаться среди сомнительной публики, когда к услугам чиновника из ведомства по надзору за заклинателями множество куда более приличных заведений? Неужели средства саньди настолько скудны? Или, возможно, сведения, которые тот хочет сообщить, нельзя передавать в местах, где есть риск встретить кого-то из знати или других служащих?

Поспешно ответив брату, что все понял и будет в срок, Сяньцзань, не давая себе много времени на раздумья – иначе робость возьмет верх, – написал и Чжан Сяомин. Их переписка не оборвалась, напротив, стала еще оживленнее: отказ в заключении брака словно убрал последние заслоны из неуверенности и сомнений между ними, и желтоватым бумажным листам были доверены и полюбившиеся стихи, и свойства растений и камней, и замечания об искусстве и литературе, и даже обсуждения того, как прошел день каждого из влюбленных. Дева Чжан вскользь упоминала о скором отъезде с семьей из родного дома в Ин, и Сяньцзань рискнул сообщить о своем прибытии в столицу и адрес лавки, которую всегда нанимал на Ярмарку Пряностей: вдруг удастся встретиться хотя бы мимоходом? Ответа он получить не успел, надо было ехать, но понадеялся на счастливый случай.

Первый день в Ине выдался суматошным: товары Си здесь ждали многие – и лишь на третий день, скинув на помощников все учетные записи и выдачу заказанных заблаговременно товаров, Сяньцзань смог уделить время себе. Прогулявшись по шумному, пестревшему цветами и яркими тканями рынку, он купил две расписанные лотосами шкатулки со смесью пряностей усяньмянь[320] (вдруг одну удастся подарить деве Чжан?), отдельно россыпь звездочек бадьяна в полотняном мешочке и, поддавшись внезапному порыву, семена коричника ароматного[321]. После того как Ючжэнь привел в порядок сад, Сяньцзаню все хотелось внести и свой вклад, да повода не находилось – а коричник неприхотлив, зеленеет круглый год и приятно пахнет. Можно даже попробовать сделать пряность из коры самостоятельно. Разговорившись с веселым продавцом, Сяньцзань услышал много полезного: что кора улучшает пищеварение, унимает головную боль, что в далеких западных странах ее добавляют в подогретое вино, чтобы не мерзнуть в холода, а еще рассказывают о чудесной огненной птице, строящей из коричника гнездо[322]. Поблагодарив торговца, Сяньцзань на пути в лавку всерьез задумался о том, чтобы в будущем съездить куда-то подальше земель Ин, может, на запад, за Далян, или на юг, за границу Минъюэ…

Уже вечером, к концу ши Собаки, когда Сяньцзань собирался закрыть лавку до утра, но отчего-то все медлил, рассеянно перекладывая свертки ткани на полках, снаружи вдруг раздались неразборчивые голоса, потом звякнул колокольчик над дверью, прошуршала бамбуковая штора, и в лавку вошла женщина в лазурном ханьфу, украшенном кругами-туань с вышитыми внутри карпами и лотосами. Богатый наряд свидетельствовал о знатности; лицо и голову незнакомки скрывала густая вуаль, сквозь которую поблескивали драгоценные шпильки. Женщина откинула ткань, и Сяньцзань тут же узнал Чжан Сяомин.

– Дева Чжан… – он едва не уронил сверток, поспешно выбрался из-за прилавка и почтительно поклонился. – Так вы получили мое письмо!

– У нас не более кэ наедине, господин Си. – Чжан Сяомин вернула поклон, а потом по-простому взяла торговца за руку. – Сопровождающую меня служанку я услала в соседнюю лавку, отговорившись тем, что хочу выбрать ткани сама. Ее приставил ко мне господин Лан, о вас ей ничего не известно, потому в ее глазах моя добродетель в безопасности. – Она грустно усмехнулась.

– Как долго вы в столице? – глупо спросил Сяньцзань: хотелось завязать разговор, но нужные слова на ум не шли – слишком давно они не виделись.

– Господину Лану пришла блажь представить меня ко двору, – сверкнула глазами Чжан Сяомин. – Наверняка он вознамерился найти мне мужа среди всех этих придворных бездельников, и у меня пока нет власти и права ему отказать. Я пыталась достучаться до него, и не раз, но это все равно что курице разговаривать с уткой. Господин Си, скажите же, что есть какие-то добрые вести! Может, вашему брату удалось что-то выяснить?

– Пока нет, но я встречусь с ним завтра и буду знать больше, уверяю вас. Саньди не тот человек, что бросает слова на ветер. Дева Чжан… – Он сжал ее пальцы, и она не отняла руки, – мне только нужно знать, что вы согласны быть со мной, что вы доверяете мне, и обещаю, я найду выход. Вам не придется выполнять прихоти вашего родственника.

– Я верю вам, господин Си, – ответила она без колебаний. – Если ваш брат действительно что-то разузнал, то это внушит мне надежду. Не зря ведь говорят: когда у троих человек единодушие, и глину можно превратить в золото. Расскажите лучше, что интересного вы видели на рынке. Что до меня… Я ношу ваш подарок, видите? – она приподняла вуаль с головы, показывая гребень с бабочками.

– Тогда вы не будете против, если я сделаю вам еще один подарок? – справившись с робостью, Сяньцзань вытащил одну из двух купленных шкатулок, на крышке которой были искусно нарисованы два лотоса[323].

– Я готова принять все, что вы пожелаете мне дать, – ее голос упал до шепота, и простые слова прозвучали искреннее любой клятвы.

* * *

На встречу с братом Иши направлялся с некоторым волнением. По сути, они не виделись с того дня, когда Иши сорвался в родной дом с ужасными вестями. Он тогда не вполне владел собой и совершенно не думал о том, как выглядит в глазах эргэ, даже позволил себе слезы и отчаяние, позволил побыть младшим братом, нуждающимся в опеке и поддержке. Тот Иши ничего не скрывал от Сяньцзаня; этому же приходилось хранить в тайне и случившееся наказание, и готовящийся заговор, ведь теперь именно эргэ искал его помощи. Одевался для встречи Иши особенно тщательно: сегодня он должен был быть не просто младшим братом, а дворцовым служащим, давно совершеннолетним и самостоятельным, и потому говорить с Сяньцзанем как с равным. Тому давно пора было выйти из образа отца и подумать наконец-то и о себе – но этого не удастся, если он продолжит беспокоиться об Иши. Довольно и случившегося с Шоуцзю, и скитающегося где-то Ючжэня.

Ту Фуань, владелец «Божественных баоцзы», встретил Иши как родного:

– Дознаватель Си, входите-входите, ваш гость уже ожидает вас!

– И как ты меня запомнил? – усмехнулся Иши, переступая порог.

– Такого красивого молодого господина грех не запомнить! – расплылся в улыбке Ту Фуань. – Что прикажете подать? Даже если вы уже поели сегодня, уверен, не откажетесь от парочки моих блюд.

– Я не голоден, Ту-шушу[324]. – Иши против воли улыбнулся: владелец закусочной был говорлив, но не навязчив, а от его приветливого лица настроение поднималось само собой. – Чаю нам разве что принеси.

– И кэ не пройдет, все будет! – подмигнул Ту Фуань. – Для вас заварю настоящий Синьян Мао Цзянь![325]

– Прямо-таки настоящий? – не поверил Иши. – Да откуда в твоей закусочной такие сорта, кто их тут оценит?

– Вот вы и оцените! – не растерялся хозяин. – Ярмарка Пряностей ведь, в город всякого разного навезли, вот и я прикупил кой-чего. У вас свои тайны, дознаватель Си, у меня – свои. Еще осмелюсь вам предложить парочку плодов огненного дракона[326] – свежие, только утром доставили! Для вас и порежем, и стол накроем, все в лучшем виде будет!

– Уговорил, так и быть, – махнул рукой Иши. – А ширма у вас найдется? Не хочу беседовать с гостем у всех на виду.

– Сразу же поставим! – Ту Фуань кликнул помощника, а Иши направился к дальнему окну, где ждал его старший брат.

Сяньцзань сидел у низкого столика, изящно подвернув полы зеленого с фиолетовой каймой ханьфу, и пил из пиалы простую воду. Выглядел он вполне благополучно, и Иши облегченно выдохнул про себя.

– Здравствуй, эргэ.

– Диди! – Сяньцзань расцвел и нетерпеливо указал на место напротив. – Садись-садись, я так тебе рад! Дай посмотреть на тебя!

– Поверишь ли, но ничего не изменилось с нашей прошлой встречи, – отшутился Иши, выполнив его просьбу.

– Выглядишь озабоченным, – Сяньцзань вдруг резко посерьезнел. – Что-то случилось? И почему мы встретились здесь? Не самое приличное место для человека твоего положения, согласись.

– Зато хозяин неболтлив и любит деньги, – возразил Иши. – К тому же сам подумай: кто будет искать столичного чиновника в подобном месте? Здесь мы сможем побеседовать без помех. Но погоди, расскажи мне сначала об А-Чжэне. В письме ты выразился на редкость туманно.

– Само собой. – Сяньцзань фыркнул почти по-мальчишески. – Бумаге не доверишь все то, чему я был свидетелем. А-Чжэнь провел в нашем доме чуть больше недели, когда поздним вечером явилась странная девушка. По виду и манерам – заклинательница, при мече, но уж больно небогато одетая. Прямо как дагэ в последние годы. – На его лицо набежала тень. – Она была сильно измучена, почти больна, и, когда заговорила о том, что знает убийцу дагэ и что дагэ был женихом ее госпожи, я решил, что она бредит. Никаких имен она не назвала, кроме своего – Цю Сюхуа – и прозвища убийцы – Снежный Беркут.

Иши замер, лихорадочно обдумывая услышанное. Могла ли быть права та загадочная девушка? Он ничего не знал об этом Снежном Беркуте, и у него были все основания полагать, что убийца Шоуцзю находится во дворце, однако не стоило списывать со счетов и эту версию.

Меж тем Сяньцзань продолжал:

– А-Чжэнь оказал ей первую помощь, и мы оставили разговоры до утра, однако ночью она тайком покинула наш дом, очевидно не желая рассказать большего, и сяоди сорвался за ней. Не проснись я от шума, не успел бы и проститься с ним. Он сказал, что обязан раскрыть тайну смерти дагэ и что я волен приказать ему остаться, и он бы послушался, но… разве я мог держать его? – Он тяжело вздохнул.

– Он знает свой путь, эргэ, и давно не маленький мальчик, волен сам принимать решения. Ты поступил правильно, – мягко ответил Иши. – Вдруг монахам известно больше, чем нам, простым людям? Я бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что сами боги направляют А-Чжэня и говорят с ним. От него были вести потом?

Принесли ширму и чай. Пока подавальщик расставлял посуду и разливал напиток, Сяньцзань молчал и заговорил вновь, лишь когда братья остались наедине:

– Несколько дней назад знакомый торговец привез мне от него письмо вместе с конем. Тогда сяоди находился в Алой долине, в Цзянчжоу, вместе с той девушкой, и дальнейший их путь лежал в горы, где коню не пройти. Видно, сяоди привязался к нему и потому решил доверить моим заботам.

– В горы? – нахмурился Иши. – Там же ничего нет, заброшенные земли. Уж не думаешь ли ты, эргэ…

– Я ничего не думаю, – прервал его Сяньцзань. – Как ты и сказал, А-Чжэнь уже взрослый, и, как бы мне ни хотелось вернуть его в тепло и безопасность, я покорился и смирился с ожиданием.

– Но не с одиночеством, эргэ, раз так скоро невесту себе нашел, – не удержался от поддразнивания Иши. – Я видел деву Чжан, она совершенно не похожа на других девушек. И очень тебе подходит. – И спрятал улыбку в пиале с чаем, когда скулы Сяньцзаня порозовели от смущения.

– Я читал когда-то, что один древний правитель был отравлен и лишь сок чайных листьев спас ему жизнь[327], – невпопад ответил тот, рассматривая серебристо-зеленый напиток. – Вот бы это было правдой.

– Я, конечно, слышал, что вкус Синьян Мао Цзянь пробуждает тоску о прошлом и несбыточном, но не думал, что так произойдет на самом деле. Эргэ, подумай о том, что также этот чай отлично помогает работать, и давай перейдем к делу. Я читал твои письма, и у меня нет видимых причин сомневаться в твоих словах, но все же спрошу: ты искренне желаешь связать свою жизнь с девой Чжан?

Сяньцзань молча кивнул, собранный и серьезный.

– Что ж, подобные люди, как перо феникса и рог единорога, и вправду редки. Однако мои догадки, эргэ, тебе могут не понравиться.

– Говори, диди, мы ведь за этим встретились, – подался вперед Сяньцзань. – Ты писал, что есть новости. О дагэ или о деве Чжан? Не томи, прошу!

«И вот о чем ему рассказать? О том, что в убийстве Шоуцзю, очевидно, замешан советник самого императора; о том, что принц, по сути, возглавляет заговор – или по меньшей мере не препятствует ему; о том, что правосудия для убийцы брата, судя по всему, не добиться?» Волевым усилием Иши унял готовую проникнуть в руки и пальцы дрожь.

– Расследование пока не завершено, – сказал он вслух, – у меня есть некоторые подозрения, и я обязательно все тебе расскажу, если появится возможность. Однако я позвал тебя не за этим. Есть более важное дело, и оно касается живых, а не мертвых. Для начала: ты слышал о том, что монахи по всей Жэньго сильно обеспокоены? Как они говорят, боги совсем перестали отвечать на молитвы даже наиболее праведных и просветленных из них.

– Нет, впервые слышу об этом. А-Чжэнь не упоминал ни о чем подобном. Возможно, не знал или не успел сказать…

– Или не захотел, – закончил за него Иши. – Эргэ, ты же знаешь сяоди. Неужели ты думаешь, что он стал бы тревожить тебя такими новостями в то время, когда ты так переживал из-за смерти дагэ? А-Чжэнь умен и наблюдателен, он точно слышал о чем-то, но пока мы не можем его расспросить. Лучше слушай: в конце месяца орхидеи во дворец явились монахи из нескольких монастырей – не только из земель Ин, из других тоже – и попросили о встрече с императором. Как тебе известно, к служителям богов Его Величество относится куда благосклоннее, чем к заклинателям, так что он их принял; только вот после дальнейшего, думаю, монахам тоже будет закрыт путь во дворец.

– Чем же просветленные даосы могли разгневать Его Величество? – Сяньцзань напрягся.

– Правдой, видимо, – усмехнулся Иши. Следы палок на спине едва ощутимо заныли. – Все они как один утверждали, что боги замолчали, просили об участии императора в большой молитвенной церемонии, а также о содействии в своем обращении к кланам заклинателей: вдруг у тех нашлись бы способы достучаться до богов. В общем, почтенные божьи служители, как добропорядочные подданные и неравнодушные к судьбе Жэньго люди, пришли уведомить императора о возникших затруднениях. И что же они получили? Тот их даже выслушать толком не захотел, выставил за порог дворца чуть ли не под стражей. Воистину никому не под силу уговорить тигра отдать шкуру[328].

Сяньцзань молчал какое-то время, потом медленно проговорил:

– Знаешь, диди, это все очень печально, но я не удивлен. Если уже выпал снег, стоит ждать инея[329]. Я думал, мои – наши – беды велики только для нас, для прочих – незначительны, что их печали обойдут стороной, но, оказывается, везде что-то не так. Помнишь, я писал тебе про наказанного палками чиновника? Я слышал не только это.

– Дай угадаю: еще ты слышал, что император не уважает богов, потому они и замолчали, что он виновен в болезни жены, запрещая ей заниматься самосовершенствованием, и потому кланы скоро восстанут против него, что он боится даже собственной тени и видит повсюду врагов? – Иши и не старался сделать тон менее язвительным.

Сяньцзань иронично выгнул бровь:

– Значит, об этом говорят не только в нашем захолустье, но и в столице.

– Более того, эргэ, я почти уверен, что зарождаются слухи именно в столице и уже потом доходят до Хофэя и подобных ему мест. Кто-то нарочно распускает их.

– Но зачем? Кому это может быть выгодно?

– Вероятно, тем, кого не устраивает нынешний правитель. Тем, кто хочет видеть на троне кого-то другого.

– Заговор с целью сделать Его Высочество новым императором? – Сяньцзань, когда хотел, соображал быстро.

– Из принца Чэня определенно выйдет достойный правитель, но я сейчас не о том. – Тот вечер откровений в Саду Гармонии закончился тем, что принц сказал Иши ожидать дальнейших распоряжений, и, само собой, Сяньцзаню об этом знать было ни к чему. – Эргэ, ты писал, что советник Лан после отказа в браке с девой Чжан отказал тебе и в поставке тканей, но ты принял иное предложение?

– Да, понимаю, это выглядит странно, но любая связь с дворцом может оказаться полезной, – вздохнул Сяньцзань. – Да и дополнительный повод наведаться в столицу появился.

– Эргэ, я знаю, что любовь застилает тебе глаза, но будь очень осторожен. Бо Вэнь, с которым ты заключил новый договор, – фэнъюй из совсем другой дворцовой службы, которая не занимается ни одеждой, ни коврами, ни иными тканями. Либо он подставное лицо и его имя просто так стоит в бумагах, либо все гораздо серьезнее. Об этом я и хотел тебя предупредить. Во дворце что-то происходит, в этом точно замешаны принц и советник Лан и невольно оказался замешан и ты. Не знаю, связана ли с этим твоя Чжан Сяомин, но ее семья, скорее всего, в центре событий. Прошу тебя, не делай более ничего, что может навредить тебе, даже если приведут прекрасного оленя и будут выдавать за лучшую в мире лошадь[330].

– Но что же нам делать? Советник Лан желает найти деве Чжан богатого и знатного мужа, однако сама она отнюдь не рада таким перспективам.

– Помнишь историю о кулике и беззубке? – Иши дотянулся через стол и сжал руку брата. – Я сделаю все возможное для того, чтобы все мы оказались на месте старого рыбака[331], но не все в моей власти. Если что-то пойдет не так, тебя, скорее всего, привлекут: как родственника господина Мэна или как возможного жениха Чжан Сяомин, я не знаю. Я не могу приказать тебе прекратить поставки: Его Высочество будет не в восторге, – но советую тебе уехать как можно дальше.

– Я тебя услышал, диди, – Сяньцзань сжал пальцы Иши в ответ, – но услышь и ты меня. Если всплывет что-то опасное, и ты, и дева Чжан тоже окажетесь под ударом. Я не могу бросить своих любимых и своих подчиненных: работники лавки и их семьи зависят от меня. Будем верить в то, что бывает неправильный путь, но не бывает безвыходных положений.

– Я лучше буду верить в твою рассудительность. Ты всегда таким был, – слабо улыбнулся Иши, – и хорошо воспитал нас с А-Чжэнем.

Что ж, свою задачу он выполнил и предупредил брата как смог: теперь остается только подождать и посмотреть, что из этого выйдет. И пусть городские ворота уже горят, рыбу в пруду еще можно попытаться спасти[332].

Глава 13. Пылающему сердцу покоряются мечи

«Рукоять меча удерживает золотой клинок» – так с любовью говорили жители плато Хуанту о месте впадения реки Цзинхэ[333] в могучую Дацзиньхэ. Правда, Ючжэнь скорее сравнил бы русло Дацзиньхэ не с мечом, а с хлыстом: настолько прихотливо та извивалась по плато; или со следом от клинка, который вертит в умелых руках мастер. Сверху это было заметно особенно хорошо: уже вполне освоившись в полете, Ючжэнь больше внимания уделял не своему шаткому положению на мече позади уже знакомого адепта Чуня, а изучению проплывавших внизу видов.

Земли себе клан Вэй Далян выбрал удачно: почва здесь слыла на редкость плодородной, степь буйно цвела по весне, а многочисленные реки позволяли орошать не только поля, но и растения в столице – потому она круглый год утопала в зелени и цветах. Мастер-травник, наставник Ючжэня, в молодости много путешествовал, изучая и собирая редкие растения, и рассказывал, что жители Даляна вывели особый сорт пионов, который цветет даже в холода, и потому зимний город похож на картину в оправе из вечнозеленых хвойных деревьев с яркими цветочными пятнами. Ючжэнь как наяву услышал голос наставника: «Зовется сей цветок хохун-синь, или “Огненное сердце”, и говорят, что секретом своей неувядающей красоты обязан он искусству совершенствующихся древних времен, что вдохнули в него силу противостоять холоду. Отвар из корней “Огненного сердца” успокаивает мятущийся разум и прогоняет кошмары, а настойка из лепестков унимает любое кровотечение…»

Сам наставник тоже выращивал пионы, правда, по сравнению с «Огненным сердцем» вполне обычные, пусть и с щемяще прекрасными названиями: «Иней в розовой дымке» или «Красная звезда на снежном холме»[334]. Ючжэнь помнил их аромат с детства и не уставал восхищаться искусными руками мастера и его познаниями в траволечении. Он сам, конечно, не успел повидать так много, как наставник, но кому из братьев-даосов, к примеру, за последний век доводилось бывать в Долине тысячи трав на подходе к Сяньян? Пусть его нельзя было пока назвать опытным путешественником или неустанно взыскующим истины мудрецом, но Ючжэнь бережно хранил в памяти и гроздья степной вишни по дороге к Алой долине, и каменные розы в Долине тысячи трав, а теперь и огненные брызги цветов вокруг Даляна. Он очень хотел записать впоследствии все свои впечатления, чтобы потом открыть, перечитать и воскресить в памяти те запахи, звуки и движения сердца.

Однако пока его ждало Гнездо Перелетных Птиц – официальная резиденция клана Вэй Далян, куда он теперь и направлялся в сопровождении главы Цинь Сяньян, его дочери и небольшого отряда адептов.

Несмотря на воспитанное с начала монастырского обучения философское отношение ко всему происходящему, Ючжэнь все еще задавался вопросом, как же вышло так, что он оказался в отряде представителей мятежного клана, а не остался в Тайном Приюте или вовсе не пустился в обратный путь. Тот разговор в пещерном зале не задался сразу, а когда глава Цинь Сяньян упомянул, что Шоуцзю погиб, выполняя его задание во дворце…

Цинь Мисюин рыдала, ее брат то бледнел, то краснел от гнева, а сам глава, избегая смотреть кому-либо в глаза, лишь произнес тускло и устало: «Вы не понимаете. Это была возможность не только вернуть доброе имя нашему клану, но и повлиять на судьбу всех совершенствующихся в землях Жэньсяньго».

«Ты не оценил здраво всю возможную опасность, фуцинь! – выкрикнула молодая госпожа сквозь слезы. – Ты взялся решать судьбу всех совершенствующихся за счет судьбы А-Цзю! И теперь он мертв, и моя судьба тоже разрушена, неужели тебе нет до меня дела?»

«Да ты вовсе ума лишилась, если до сих пор страдаешь из-за слабака, провалившего важную миссию! – прорычал Снежный Беркут. – Не справился – туда ему и дорога! Глава Цинь, и вот такому никчемному выскочке ты доверил наше будущее?!»

«Как ты можешь такое говорить, у тебя что, сердце из камня?!» – возмутилась сестра, но и ее рыдания, и ярость брата прервал громкий холодный голос Цинь Шаньина: «Довольно! Я не намерен выслушивать ваши свары, я все еще глава клана! Все вон!»

Он даже поднялся во весь рост, худой старик, но отчего-то никто не усомнился в его праве приказывать.

Снежный Беркут встал на меч и сорвался с места еще в коридоре; Ючжэнь предложил руку Цинь Мисюин и сопровождал ее до самого домика на берегу озера. Потом Цю Сюхуа подхватила госпожу и увела в комнату. А Ючжэнь долго сидел на террасе, по-простому свесив ноги к сонной озерной воде, и в голове было странно пусто. Ючжэнь-монах временно устранился, ища опору в усвоенных с детских лет священных текстах, Ючжэнь-брат пытался сопоставить открывшиеся подробности о жизни Шоуцзю и выстроить цельную картину, и в сознании оставался только сам Ючжэнь, молодой человек двадцати с небольшим лет, заброшенный в далекие горы, разлученный и с семьей, и с привычным окружением. И в этот самый миг бесконечно одинокий.

На террасе пахло лавандой; ее освежающий прохладный аромат словно очищал душу и сердце, а колышущиеся под вечерним ветром ленты ласково касались волос и плеч, как материнские руки. Однако вместо лица матери, которое Ючжэнь помнил смутно, как размытую временем храмовую фреску, перед глазами вставали братья: хмурый Шоуцзю, вечно озабоченный чем-то Сяньцзань и серьезный Иши. «Выше нос, мелкий, ты сильнее, чем тебе кажется!» – как наяву услышал Ючжэнь низкий голос дагэ. «Надеюсь, у тебя все хорошо, А-Чжэнь, ты же знаешь, как мы ждем тебя дома!» – улыбнулся глазами эргэ. Саньгэ же изящным движением извлек из рукава кисть для письма и провел ею в воздухе несколько линий: «Смотри, диди, слова – ветер, и лишь кисть оставляет след. Ты со всем справишься. Горжусь тобой!» Сердце Ючжэня-брата сжалось от светлой тоски по дому, а Ючжэнь-монах невозмутимо процитировал: «В добрых делах не делай меньше доступного тебе. Лишь когда постигнешь радость в печали, поймешь, чем живет сердце»[335].

Ветер с озера больше не казался холодным, он нес надежду, и Ючжэнь позволил себе улыбнуться.

«Ты снова улыбаешься, – раздалось тихое. Неслышно подошедшая Цю Сюхуа взглядом спросила разрешения и села рядом, обхватив колени. – Как ты можешь радоваться в такое время?»

«Радоваться тихому вечеру в горах – не преступление. Люди постоянно вносят хаос и разлад в природный порядок, тем ценнее мгновения, когда можно расслабиться и просто ощутить гармонию. Попробуй, дева Цю, и в твоей жизни станет немного больше спокойствия».

Она ненадолго затихла, глядя вдаль, потом медленно проговорила:

«Глава клана вновь вызвал к себе госпожу. Одну, без Беркута. Я волнуюсь».

«Глава клана – мудрый человек, он не навредит собственной дочери».

Когда Цинь Мисюин вернулась, выяснилось, что ее отец сумел удивить всех. С раннего утра он собрался с тайным визитом в клан Вэй Далян и сопровождать себя приказал лишь нескольким адептам, дочери и – неожиданно – Ючжэню. Цю Сюхуа должна была остаться и ждать их возвращения. Молодому даосу было сказано лишь: «Глава потребовал твоего присутствия». Пришлось подчиниться.

Устье-хлыст осталось позади, как и пионы и каналы Даляна, и под процессией на мечах простерлась холмистая степь с редкими деревьями и группами кустарников. Заклинатели летели вдоль русла Цзинхэ, в которую то тут, то там вливались меньшие реки, пробившие глубокие траншеи, отчего казалось, что внизу не плато Хуанту, а старинная карта, вырезанная прямо на выделанной коже, – Ючжэнь видел такие в архивах монастыря. Кажется, их делали когда-то и в родном Хофэе, славившемся своими мастерами и по сей день.

Цзинхэ повернула, и за грядой невысоких холмов открылась гряда другая, ровная, будто насыпанная человеческими руками, и в ней на несколько иней в обе стороны виднелись отверстия: поменьше, круглые, закрытые ставнями или цветными покрывалами, – очевидно, окна; и побольше, овальные, с ровным нижним краем; судя по изысканно украшенным деревянным дверям – входы в глубь холма. «Точь-в-точь гнезда ласточек», – подумалось Ючжэню. К нижним входам от самого берега вели тщательно выдолбленные в склоне и облицованные кирпичом ступени; узоры из кирпича и кирпичной крошки – красные, белые, желтые – вились вверх между окнами и дверьми, складываясь то в стебли причудливых растений, то в перья огромных крыльев.

Отряд Цинь Сяньян стал плавно снижаться по дуге к верхней части холма, где кромку обрыва венчала желтокаменная стена с рядом острых металлических шипов сверху; в центральной части ее прорезали три арки. Рыбаки у реки запрокинули головы, провожая взглядами гостей, из дверей и окон тоже высовывались любопытные головы. От самой большой арки, закрытой воротами с изображением желтого журавля, отделились три фигуры в одеяниях цвета охры и взмыли в воздух наперерез гостям.

– Привет жителям гор и собратьям на тропе совершенствования, – вежливо поклонился с меча старший из встречающих, – нам приказано проводить вас в Нижний сад. Главы клана скоро будут.

– Привет и вам, ведите, – коротко отозвался Цинь Шаньин.

За желтой стеной в вершине холма был вырыт широкий углубленный двор, из которого в разные стороны отходили арочные коридоры, укрепленные при входе кирпичной кладкой и резными деревянными столбами. В середине двора кольцом росли персиковые деревья: они давно уже отцвели, и в ветвях среди зелени притаились начинающие розоветь бархатистые плоды. Стражи проводили гостей в круг деревьев, к удобным скамьям в тени, и откланялись. Двое вернулись к воротам, третий ушел в дальний конец двора к одному из проходов и, видимо, отдал какие-то распоряжения, потому что вскоре слуги принесли легкие закуски и золотистое вино.

Цинь Шаньин и его воины сразу разместились на скамьях. Цинь Мисюин же отошла к деревьям и нежно гладила темную кору, любуясь созревающими плодами. Стоя рядом с ней, Ючжэнь недоуменно оглядывался; заметив это, она участливо спросила:

– В чем дело, сяошуцзы? Что не так?

– Разве можно называть сад на вершине холма Нижним? Или это оттого, что он вырыт в земле, подобно яме?

– Вовсе нет. Просто выше по реке есть еще один сад; холм там куда внушительней и ветра свободно гуляют меж деревьев. Все Гнездо Перелетных Птиц спрятано в холмах, внутри здесь целый подземный городок. Земля плодородная, ее легко копать и обрабатывать, так что это очень разумно. Кстати, в таких домах летом прохладно, а зимой – тепло. Сама я тут не жила, но вполне доверяю суждениям глав Вэй.

– Благодарю за разъяснения, саоцзы, – поклонился Ючжэнь.

Едва они вернулись к остальным, как послышались оживленные голоса, и в круг деревьев вступили двое молодых людей, с первого взгляда совершенно одинаковых, будто клинки, отлитые по одному образцу у одного мастера. Одинаковых между собой, но сразу выделяющихся среди рядовых заклинателей и тем более обычных людей.

Ючжэнь мельком слышал, что на заре появления кланов совершенствующихся главы и их потомки были благословлены божественной силой своих Небесных покровителей; оттого, мол, заклинатели из правящих линий порой отмечены внешностью странной и чуждой. Убедился он в этом, когда увидел Цинь Шаньина и его детей с их золотыми глазами хищных птиц и пепельными волосами. И эти двое незнакомцев – высокие, стройные – шли так, будто летели над землей, и мерцали странные шальные глаза, почти полностью черные, и вились за плечами непокорные густые пряди, и воздух вокруг них словно звенел, и легкий ветер ластился к ним, насвистывая принесенные из дальних земель песни, которые поют перья перелетных птиц…

– Приветствуем главу Цинь и молодую госпожу Цинь в землях клана Вэй Далян! – хором сказали главы клана и вежливо поклонились.

Цинь Шаньин с трудом поднялся навстречу и сложил руки в ответном приветствии. Цинь Мисюин и адепты последовали его примеру.

– Главы Вэй, клан Цинь Сяньян благодарит за подобающий прием.

«Так вот они какие, дети Желтого Журавля», – мелькнуло в голове Ючжэня, и он, тоже поклонившись, потупился смущенно, не желая показаться неучтивым со своим любопытством. Однако слишком яркими, слишком звонкими были братья-близнецы, чтобы получилось хоть на миг обделить их вниманием. Тогда Ючжэнь принялся разглядывать одеяния братьев: ханьфу простого покроя, верхние одежды охряного, теплого оттенка, нижние персиковые, нежные, почти сливающиеся по цвету со светлой кожей. И вот здесь как раз и крылось основное различие близнецов. У обоих в прическе блестели золотом гуани, но лишь у одного из них были и иные украшения: по-девичьи тонкую талию стягивал кожаный пояс с бронзовыми накладками с изображениями танцующих журавлей, с которого свисали подвески из разноцветных бусин; шею обвивало несколько цепочек, а изящные запястья – металлические парные браслеты со вставками из янтаря[336], как носят женщины, но едва ли этого молодого воина кто-либо осмелился бы сравнить с женщиной. Ведь в руке и у него, и у брата удобно и привычно лежали прямые заклинательские мечи.

– Глава Цинь, ваш приход внезапен, но ожидаем, – заговорил тот из братьев, что не носил украшений. – Вы брали сезон на раздумья, и срок этот истекает на днях…

– …впрочем, мы все равно не ожидали, что вы явитесь лично, – подхватил второй и повернулся к Ючжэню, обжигая его взглядом своих нездешних глаз. – И что приведете с собой служителя богов. Не соизволите ли объяснить, что происходит и что делает в Гнезде Перелетных Птиц ваш спутник?

– Мэй-ди[337], помни о приличиях! – одернул его брат. – Однако, глава Цинь, познакомьте нас. Я уверен, у вас были причины привести сюда этого юношу.

– Си Ючжэнь, младший брат моего названого сына Си Шоуцзю. – Цинь Шаньин едва взглянул на Ючжэня, но молодой даос не обиделся: ему было совершенно очевидно, что главе каждый взгляд – как нож по сердцу. Похоже, он и вправду любил Шоуцзю как сына и схожесть того с братом причиняла боль.

– Вэй Юншэн, старший глава клана Вэй Далян, – напомнивший брату о приличиях молодой заклинатель слегка наклонил голову.

– Вэй Юнмэй, младший глава клана Вэй Далян, – юноша в янтаре и цепочках тряхнул волосами.

– Мы знаем о несчастье с вашим названым сыном из вашего письма…

– …и очень вам сочувствуем, но все же: зачем здесь монах?

– Неразумно было оставлять его наедине с моим сыном, который никогда не скрывал неприязни к Цзю-янцзы, – жестко произнес Цинь Шаньин, – как и давать чужаку из-за гор возможность беспрепятственно бродить по землям клана. Однако мной двигала и иная причина. Возможно, главы Вэй, у вас не так, но мой клан, десятилетия как лишенный милости покровителя-Тигра, слишком давно не имел сведений о том, каковы отношения прочих богов с простыми людьми. Си Ючжэнь как монах должен знать об этом больше и рассказать нам что-то важное.

– Все так, фуцинь, но ты едва не упустил не менее значимую причину. – Цинь Мисюин смело вышла вперед и поманила Ючжэня за собой. Не смея отказать ей, он бросил слегка виноватый взгляд на главу Цинь, но тот смотрел в другую сторону. – Си Ючжэнь – младший брат моего почившего жениха, – удивительно, но ее голос совсем не дрожал, – и имеет полное право знать о том, как и за что тот погиб. Тот план, фуцинь, вы придумали вместе с главами Вэй, так кому, как не вам, рассказать даочжану правду?

– Кто мы, чтобы идти против правды, дева Цинь? – склонил голову Вэй Юншэн, и брат повторил его жест. – Да и недостойно нам, ценящим братские узы как никто, оставлять другого брата в неведении.

– Давайте присядем и побеседуем как положено. – Вэй Юнмэй махнул рукой адептам у дальнего прохода и, когда те подбежали, распорядился: – Правило «Горный поток» на ближайшие ши до отмены распоряжения. Никого в Нижний сад не пускать.

– Как прикажет глава.

– Итак, Си Ючжэнь, – Вэй Юншэн снова говорил первым, – не буду спрашивать, что именно тебе известно: это лишь пустая трата времени. Проще объяснить сначала. Как ты уже понял, клан Цинь Сяньян не исчез в безвестности, как думали – и думают – многие, и жаждет восстановить справедливость. Никто не желает лить новую кровь, как не хочет и повторения той войны; цель – всего лишь свергнуть недостойного правителя и вернуть свободу кланам. А их свобода напрямую связана вот с этой печатью. – Он закатал рукав, обнажив цепочку черных иероглифов вокруг левого запястья. Вэй Юнмэй молча сделал то же. – Что ты видишь, даочжан, скажи мне?

– Если позволит глава… – Ючжэнь потянулся к запястью Вэй Юншэна, и тот не отдернул руку. Не касаясь, молодой даос провел кончиками пальцев над словно проступавшими из-под кожи знаками, ощутив легкое, немного болезненное покалывание. – Я не заклинатель, глава Вэй, но скованную энергию смогу узнать, – честно ответил он, глядя прямо в черные глаза. – Печать и выглядит, и ощущается чужеродно. Каково носить ее?

Братья переглянулись, и ответил ему Вэй Юнмэй:

– Почти никак, если не задумать чего-то, угрожающего власти императора, и не начать действовать в этом направлении. Печать ставится при принесении мофа шиянь, клятвы верности и покорности правящему императору, и любой заговор карается смертью главы клана и всех причастных.

– Я слышал об этом, – растерянно проговорил Ючжэнь, – но думал, что это больше образное описание, а здесь я вижу умело наведенные чары. Неужели это правда? Но если так, – тут он задохнулся от внезапного осознания, – тогда вы подвергаете себя смертельной опасности, встречаясь с кланом Цинь Сяньян, он же…

Братья снова переглянулись, и Вэй Юншэн заметил мягко:

– Не волнуйся, даочжан, если бы за любые разговоры печать карала смертью, заклинатели уже вымерли бы. Но теперь ты понимаешь, как связаны у нас руки. И у нас, и у всех тех, кто мог бы встать с нами рядом. Именно поэтому так важно было узнать секрет печати, чтобы снять ее и освободить кланы, именно за это погиб твой брат. Как я понимаю, ты давно не виделся с ним и даже не знал об этом опасном деле… Мне жаль. Братья – руки и ноги одного тела: если откажет хоть одна из них, падение неизбежно. У тебя есть еще братья, даочжан?

– Двое, – почти прошептал Ючжэнь.

– Тогда ты понимаешь, как важен для меня мой брат, как и я – для него. Если он пострадает, я лишусь половины сердца, – Вэй Юншэн сказал это просто, спокойно, но Вэй Юнмэй, судя по всему, видел больше: он сжал ладонь близнеца, переплетая с ним пальцы.

Странно: все это время смерть дагэ была с ним, но будто за толстой стеной. Теперь же в стене пробили брешь те, кто знал его лучше, видел чаще, и свет правды, хлынувший в нее, едва не ослепил Ючжэня. Как тут придерживаться сострадания, умеренности и смирения[338], если жалость к дагэ, вынужденному хранить столько тайн, к эргэ, который, любя брата, мучился от неизвестности, рвет сердце на части? И до смирения ли тут, если изнутри поднимается жгучее желание справедливости, желание отомстить предателям и святотатцам из Чу Юн, которые когда-то вызвали божественный гнев? Это ведь из-за них ушли боги, из-за них над тысячами невинных людей висит угроза смерти за одно неосторожное слово или даже мысль!

– Главы Вэй, прошу простить меня за дерзость, – Ючжэнь поднялся и низко поклонился, – но я должен знать. В Цинь Сяньян мне рассказали о прошлом, о том, что совершил клан Чу Юн, и вы, как я вижу, на стороне главы Цинь. Так скажите мне… – он глубоко вздохнул, – правдивы ли эти рассказы? Я отдаю себе отчет в том, что меня могут обмануть, но я готов поверить, я уже верю, просто… боюсь, мне мало этого.

Братья Вэй тоже встали, и Вэй Юнмэй ответил за двоих:

– Правдивы. Мы с братом можем это подтвердить. Мы бы и сами не поверили одним словам, приди к нам Цинь Сяньян без доказательств и не будь у нас самих необходимых улик. Позже мы можем все показать тебе, если ты останешься на нашей стороне. А пока просим тебя сесть и послушать, о чем здесь будет говориться далее, ведь у нас тоже есть новости для главы Цинь.

– Не так давно в землях Минъюэ состоялся Совет кланов, – начал Вэй Юншэн. – Вы знаете, глава Цинь, что после Сошествия гор проведенные Советы можно перечесть по пальцам одной руки, но тут повод был достойный.

На одной из последних божественных охот на границе земель Ин и Сяньян объединенный отряд Янь Цзи и У Минъюэ столкнулся с тем, что молодой господин Янь Шуньфэн метко окрестил «волной». По его словам, это нечто накрыло отряд подобно океанскому валу, пронеслось потоком энергии сквозь меридианы, вызвало галлюцинации, кратковременную потерю сил, сбой в работе духовного оружия и талисманов. Но главное – подняло изрядное количество нечисти. Отдельно замечу, что среди нее были и яогуаи, а их не встречали в тех местах много лет.

Наиболее слабые и неопытные адепты оказались на грани искажения ци, глава У Минъюэ был тяжело ранен. На Совете решили отправить на границы разведывательные отряды, и, согласно последним донесениям, «волны» происходят в последнее время все чаще и сильнее, и опасность их не только в том, что они поднимают толпы нечисти разного уровня, но и в том, как они влияют на заклинателей и их оружие. Чем адепт слабее, тем он беспомощнее перед «волной», а сильных адептов, как вы понимаете, в кланах не так уж много. Разведка также донесла, что «волны» всегда приходят со стороны гор, из тех земель, что наиболее сильно пострадали в конце войны. Скажите, глава Цинь, что вам известно об этом?

Цинь Шаньин думал над ответом недолго:

– Мои адепты за минувшую пару лет нечасто посещали наши прежние земли, а в последний сезон я перенес дозорные посты ближе к Тайному Приюту, готовясь к перевороту. К сожалению, мне нечего вам сообщить.

– Думаю, я могу кое-что добавить, – подал голос Ючжэнь. Главы удивленно повернулись к нему, Цинь Шаньин сдвинул брови, явно намереваясь прервать чужака, но все же передумал. – По дороге в Сяньян мы с моей спутницей миновали Долину тысячи трав, и на выходе нас, очевидно, и накрыло той «волной», о которой вы говорили, глава Вэй. Я почувствовал кратковременное недомогание, и только; рискну предположить, что простым людям «волны» не так страшны, а вот моей спутнице повезло меньше. Она потеряла сознание, примерно половину суток ее бил озноб, как при простуде или лихорадке, и баланс энергий в теле оказался нарушен в пользу инь.

– Глава Вэй, девушка, о которой говорит сяошуцзы, – довольно сильная заклинательница, – поддержала его молчавшая до этого Цинь Мисюин. – Если ее реакция оказалась подобной, явление и вправду опасное.

– Благодарю за уточнения, даочжан, дева Цинь. Разведывательные отряды продолжают свою работу. Возможно, вскоре мы будем знать больше. Однако со своей стороны, глава Цинь, мы попросили бы вас и ваших людей уделить внимание тем землям. Все же вам известно о них больше, вдруг вы сумеете обнаружить то, что мы упустили.

– Сделаю что смогу, глава Вэй, – кивнул Цинь Шаньин. – Говорилось ли на Совете что-то еще, о чем мне необходимо знать?

– Если вам интересно, глава Чу Юн крайне скептически отнесся к возможной угрозе в виде «волны» и удалился с видом оскорбленного достоинства, напоследок обвинив всех присутствующих в недальновидности и склонности к преувеличению. – Вэй Юнмэй сощурился, не то зло, не то смешливо.

– Иного и не стоило ожидать от сына змеи и скорпиона, – выплюнул Цинь Шаньин.

– Все остальные кланы готовы к разговору, кое с кем мы уже осторожно побеседовали о возможной смене власти и об истинном виновнике Сошествия гор, – добавил Вэй Юншэн. – Добудь вы печать или хотя бы сведения о ней, мы были бы более вольны в своих действиях, но пока что, увы, все по-прежнему. Мы не рискнем даже лазутчиков во дворец отправить: это тоже может быть расценено как нарушение присяги, а жизнью брата я рисковать не намерен.

– Как и я. – Вэй Юнмэй придвинулся ближе к близнецу. – Мудрые учат: «Чтобы победить противника, не стремись стать сильнее его, а сделай его слабее себя». Единственная возможность ослабить императора – добыть печать, но как теперь это сделать?

– Я более чем уверен, что нашлись бы те, кто наплевал бы на печать и радостно побежал со знаменами на императорский дворец, – хмыкнул Вэй Юншэн. – Мы же считаем, что избежание столкновения с большими силами свидетельствует не о трусости, а о мудрости, ибо принесение себя в жертву никогда и нигде не является преимуществом[339].

– Вы совершенно правы. – Цинь Шаньин поднялся и сделал знак дочери и адептам остаться на месте. – Мой сын жаждет войны, жаждет вернуть все отобранное у нас силой, но, если я что и понял за эти годы, – развязывание войны не приведет ни к чему хорошему. Вы лучше понимаете это, главы Вэй, чем он, хотя ни он, ни вы не застали ту, прежнюю, войну всех со всеми. Тогда избегание открытых сражений мне не помогло, дальнейшие годы уединения лишь позволили накопить силы, и я все еще полагаю, что дипломатия, союз с другими кланами и уменьшение, насколько это возможно, принесенного ущерба и бедствий[340] – главное, о чем следует думать. Мы все подготовили, мой названый сын должен был выполнить важное поручение, но из-за чужой злой воли он не справился.

Мне не стыдно сейчас объявить, что я устал. У меня нет больше сил вести клан, изнемогая под грузом прошлых потерь и нынешних ошибок. С древних времен есть правило, согласно которому глава клана имеет право сложить с себя полномочия и назвать преемника в присутствии хотя бы одного главы другого клана. Главы Вэй, вы свидетели, как я, – он снял с шеи амулет: коготь хищной птицы в пасти у серебряного тигра с нефритовыми глазами, – передаю власть и судьбу Цинь Сяньян в руки своей законной дочери Цинь Мисюин и клянусь во всем быть ей опорой и поддержкой, помогая советом. Подойди, Ми-эр, и прими то, что твое по праву.

Во время всей его речи Цинь Мисюин бледнела все больше, а под конец, пошатнувшись, упала бы, если бы уже не сидела, опираясь на спинку скамьи. Ючжэнь поддержал ее, помогая встать, и подвел к отцу. Благодарно погладив его пальцы, молодая женщина выпрямилась и с учтивым поклоном приняла амулет.

– Эта заклинательница принимает оказанную честь и клянется оправдать доверие главы и отца. Моя жизнь и мой клинок с рождения принадлежат моему клану, и пусть боги не дали мне достаточно сил, чтобы сражаться мечом, я сумею применить его тот единственный раз, который требуется для восстановления справедливости. И это стоит того, чтобы всю жизнь носить этот меч[341]. – Надев амулет, она подняла на отца затуманенные слезами глаза и тихо спросила: – Ты уверен, фуцинь?

– Если и не был уверен, убедился после недавних событий, – ответил Цинь Шаньин, тяжело опускаясь на свое место. Лишившись амулета, он словно резко постарел еще на десяток лет. – Твое сердце полно огня, Ми-эр, вопреки всем перенесенным испытаниям. Оно горит, как горело сердце Цзю-янцзы, а в моем – только пепел. И я вижу, что твой огонь восстановит, а не разрушит, словно сама Хо Фэнхуан ведет тебя… Огонь гасят огнем, и пусть тебе хватит сил, чтобы остановить брата.

Сжимая амулет, Цинь Мисюин низко поклонилась отцу. Ни ноги, ни губы ее больше не дрожали.

– Глава Цинь, – хором сказали близнецы, кланяясь ей как равной.

– Свидетельствуем добровольную передачу власти, – добавил Вэй Юншэн.

– Все договоренности с прежним главой остаются в силе, – продолжил Вэй Юнмэй.

– Благодарю, господа. – Цинь Мисюин чинно уселась, расправив складки простого темно-серого ханьфу с белыми узорами. – Продолжим наш разговор. Спешка, страх или трусость, а также гнев и ненависть при принятии решений недопустимы[342]. Наше преимущество в том, что противнику неизвестно о наших планах. Будь это не так, за все это время наши лазутчики добыли бы хоть какие-то сведения – не верю, что император не бросил бы нам приманку. Первоочередной задачей все еще остается печать.

– Как известно, есть пять условий для победы, глава Цинь, – откликнулся Вэй Юншэн. – Знать, когда можно сражаться и нельзя; уметь пользоваться и большими, и малыми силами; проявлять осторожность и ожидать промаха противника; а еще побеждают, когда желания высших и низших совпадают и есть талантливый полководец, свободный от произвола правителя[343]. Знание у нас есть, желания совпадают, осторожности нам не занимать, силами пользоваться умеем. Полководца разве что не хватает. Однако после неудачи с печатью разве найдется кто-то достойный, чтобы рискнуть вновь?

Пока главы обсуждали насущные вопросы, Ючжэнь размышлял, глубоко уйдя в себя. «Собственные лишения можно стерпеть, но вид чужих лишений терпеть нельзя»[344] – учили его наставники в монастыре. Прежде он думал, что это касается лишь больных, которым нужно лечение; потом увидел пустые глаза Сяньцзаня после смерти старшего брата и осознал, что душа нуждается в лечении не меньше тела; а теперь вот встретился и с лишениями многих и многих людей с заклинательским даром, несправедливо обвиненных и вынужденных влачить жалкое существование в далеких горах. И не просто встретился, а узнал, что именно этим людям дагэ дарил столько любви и заботы, сколько не хватало его родной семье. На смену обиде и недоумению пришла решимость. Отдать дань памяти Шоуцзю, чтобы его душа успокоилась и быстрее ушла на перерождение, помочь восстановить справедливость, пройдя там, где другие не смогут, – не для этого ли он ушел из монастыря в большой мир? Вновь как следует все обдумав, Ючжэнь поднялся. Занятые разговором главы резко замолчали и повернулись к нему.

– Глава Цинь, главы Вэй, – поклонился молодой даос, – прошу выслушать меня. Как я понял, ваша трудность в том, что нужен кто-то, способный проникнуть во дворец и добыть печать подчинения. Простой человек не подойдет, так как не справится с замками и возможными ловушками. Заклинатель в одиночку, как видно, тоже не преуспеет – пример дагэ тому доказательство. Адепт Вэй Далян не годится, иначе смерть грозит всему клану. Так, может быть, попробую я?

– Ты сошел с ума, сяошуцзы?! – вскочила Цинь Мисюин. – Это же верная смерть! Ты хочешь отправиться вслед за братом?

– Погодите, глава Цинь, – остановил ее Вэй Юншэн. – Продолжай, даочжан.

– Я не собираюсь отправляться в одиночку, – успокаивающе улыбнулся Ючжэнь. – Глава Цинь вполне может собрать небольшой отряд мне в помощь. Суть в том, что заклинателям закрыт вход во дворец, но я ведь не заклинатель. Кто станет препятствовать скромному даосу из отдаленного монастыря, решившему поделиться с императором тревожными вестями о молчании богов? И кто будет присматриваться к другим монахам, сопровождающим его?

– Клянусь перьями из хвоста Желтого Журавля, он дело говорит! – восхищенно стукнул себя по колену Вэй Юнмэй. – Согласятся ли ваши адепты на игру с переодеванием, глава Цинь?

– Согласятся, даже если я им не прикажу, а попрошу, – горько ответила Цинь Мисюин, с болью всматриваясь в лицо Ючжэня, и тихо добавила: – Ты так похож на него, сяошуцзы. Сперва я сочла это благословением, но теперь готова объявить проклятием.

– Умерьте свой пыл ненадолго, Мэй-ди, глава Цинь. Не хочу ставить под сомнение добродетель Си Ючжэня, однако наше дело слишком важно, чтобы мы могли доверить его человеку, которого видим первый раз в жизни. Глава Цинь, – Вэй Юншэн успокаивающе поднял руку, заметив, как сердито сдвинулись брови женщины, – нам будет вполне достаточно вашего поручительства. Уже долго мы идем с кланом Цинь Сяньян рука об руку, и все это время разногласия не вставали меж нами. Мы поверим вашему слову и доверимся даочжану – но дайте нам это слово.

– Что ж, ваша предосторожность разумна, пусть мое сердце и полнится негодованием при мысли, что вы подозреваете в чем-то сяошуцзы. Даю слово главы Цинь Сяньян: если этот человек навредит вам в чем-то, то я понесу наказание.

Что-то в груди Ючжэня болезненно сжалось от этих слов. Цинь Мисюин казалась такой решительной, такой искренней в этом порыве, что он просто не мог разрушить ее надежды.

– Вы сказали, а мы услышали, – отозвался эхом Вэй Юнмэй.

Вэй Юншэн же добавил:

– Если ты готов, даочжан, монастырь мы тебе обеспечим. Там и одеяния подберут подходящие, и вопросов задавать не станут. Да и нам это ничем не грозит: не опаснее будет той беседы, что мы ведем сейчас с вами. Мы с братом даже пределов клана не покинем.

– Значит, решено. Главы Вэй, глава Цинь, клянусь владыкой Шуйлуном и женой его Фэнхуан: я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.

И Ючжэнь внезапно подумал об Иши. Брат ведь тоже во дворце, и хоть самого Ючжэня там никто не знает в лицо, а об их родстве тем более никому не известно, случись что – саньгэ окажется в опасности. А там и то, что они братья, может вскрыться… Брата стоит предупредить в письме и отдать его прямо в руки: послать, быть может, весточку через кого-то и сначала назначить встречу в городе? Ючжэнь уже знал, что закончит свое послание словами «притворись, что не знаешь меня». Иши умный, он должен справиться.

Дальнейший визит не слишком затянулся. Перекусив и передохнув, отряд из Цинь Сяньян собрался в обратный путь, договорившись с главами Вэй о встрече через два дня: как раз хватит времени все подготовить. Цинь Мисюин не избегала Ючжэня открыто, но он постоянно ловил на себе ее внимательный грустный взгляд.

На мечи они встали к концу ши Овцы[345]; новоявленная глава клана распорядилась рассредоточить усилия адептов в поддержке прежнего главы и Ючжэня, чтобы ускориться и прибыть на место до рассвета. Так быстро Ючжэню летать пока не доводилось; не успело окончательно стемнеть, а они уже миновали границу Далян и углубились в горы. После короткого отдыха путь продолжился, и к рассвету юный монах увидел впереди слабо мерцавшую под едва начавшим светлеть небом гладь знакомого озера. Как бы ни были опытны и сильны отобранные адепты, они не сошли, а почти свалились с мечей на берегу; Цинь Шаньина, его дочь и Ючжэня, впрочем, поставили на землю вполне бережно. Бегло осмотревшись, Ючжэнь удивился: несмотря на позднее (точнее, раннее) время, в поселке у озера горели огни. И не один-два – казалось, подожгли все, что только могло гореть.

– Глава клана! Госпожа Мисюин! – к ним, задыхаясь, спешила Цю Сюхуа. Она словно похудела за это время, на осунувшемся лице под глазами залегли глубокие тени. «Ложилась ли она вообще?» – взволнованно подумал Ючжэнь. В руке девушка сжимала ту самую фигурку, которую он подарил ей на Драконьей неделе в Цзянчжоу.

Всего несколько дней ведь прошло, а по ощущениям – будто целая жизнь.

– А-Хуа, в чем дело? – бросилась к ней Цинь Мисюин.

– Снежный Беркут, он… – Девушка все никак не могла отдышаться. – Он забрал всех своих «беркутов»… и кое-кого из других адептов… и все артефакты… Глава, он отправился в земли Чу Юн – призвать предателей к ответу! Никто не смог его удержать!

Глава 14. Мир разбивается вдребезги

К возвращению домой Шуньфэн успел внутренне примириться со всем тем, что узнал о своей семье и других кланах, и вернул себе большую часть привычного выверенного спокойствия, однако мать все равно застала его врасплох. Да, он отправил весточку с Бирюзового озера, написал, что возвращается, но… Что же, глава клана ждала его, лично его, у входа в резиденцию? Прямо на ступенях?

Впрочем, он ничего не спросил, а она ничего не сказала. Обняла только: крепко, с неженской силой.

На собранном совете старейшин и старших адептов Шуньфэн доложил о деталях охоты и встрече с даолаогуями. Янь Хайлань сдержанно осудила безрассудство Вэй Юншэна и вплотную занялась подготовкой нового отряда, который собиралась отправить на границу с Ин, уже без сына. «Сейчас ты нужен мне здесь», – категорично заявила она. Пришлось подчиниться.

О полученных от Вэй Юншэна сведениях глава клана не заговаривала с неделю и, лишь уладив все текущие дела и отправив отряд в Ин, под вечер позвала Шуньфэна к себе.

– Неважное ушло, важное лишь стало ярче, – сказала она, разливая чай по тонким пиалам: сначала сыну, затем себе. – Рассказывай, эрцзы. Все, что узнал.

Выслушав Шуньфэна (за неделю мысли и впрямь упорядочились в его голове), Янь Хайлань долго молчала.

– Что ж, дня бывает достаточно для уничтожения всего, что создавалось столетие, – задумчиво произнесла она наконец. – Не скажу, что виноват один Чу Юн, а остальные кланы лишь попали под горячую руку, но вмешивать в свои разборки богов… Воистину в одном гнезде собрались змеи с крысами.

Это была странная ночь. Мать и сын проговорили почти до рассвета, и Шуньфэн ощущал себя на границе старого и нового миров, как в одной из сказок, которые рассказывал ему на ночь отец своим певучим, шелестящим голосом. Это было привычным для их семьи: именно Лиу укладывал сына спать, когда Янь Хайлань задерживалась где-то по делам клана. Герои отцовских историй всегда встречались с чем-то, что переворачивало всю их привычную жизнь, и, если могли подстроиться и принять новые правила, выживали и получали награду, если же упорствовали и нарушали запреты – бывали наказаны или даже умирали. В детстве Шуньфэн всегда засыпал с мыслью: «Интересно, как сложится моя собственная сказка?».

Теперь он вырос, и у него не осталось ни сказок, ни отца. Однако вопрос… вопрос был все тем же.

Несмотря на недостаток сна, заклинатель заставил себя встать в самом начале ши Змеи и вернуться к тренировкам. Но едва он, помедитировав, смог наконец сосредоточиться и раскрутить Люжэнь для вызова «Водяного хлыста», как его прервал один из младших адептов: запыхавшийся мальчишка просил срочно явиться к главе. Шуньфэн, несмотря на всю свою любовь к матушке, едва удержался от крепкого словца: ну что еще могло случиться?

Впрочем, вести, доставленные гонцом от главы Хань Ин, заставили вмиг позабыть о любом раздражении. Хань Даичжи сообщал, что пару дней назад на земли клана Чу Юн внезапно и жестоко напали. Их резиденция была сожжена дотла, глава клана, предположительно, убит, о судьбе других членов правящей ветви и вовсе оставалось только гадать.

– Все, судя по всему, было проделано чисто и быстро, – рассказывал гонец, запыхавшийся, но говоривший внятно и четко. – Нападавшие атаковали только резиденцию и еще пару поселений, где жили адепты Чу Юн, простых жителей не тронули. Те сами побежали через границу с Ин: побоялись, что до них все же доберутся. Глубже в земли Юн никто из нас не заходил: помогать там уже некому – если кто и сбежал, мы узнаем об этом позже. Глава Хань запретил пересекать границу и разослал весть в остальные кланы, в столицу тоже сообщил. Мы пока не знаем точно, кто именно напал на Чу Юн, но местные жители говорили о заклинателях в темно-сером и белом.

– Благодарим главу Хань за своевременные вести, мы будем готовы держать оборону, – ровно ответила Янь Хайлань и надолго задумалась. После затянувшегося молчания продолжила: – Когда, сотворив зло, человек боится людей, что о нем узнают, он еще может найти путь к добру. Когда, сотворив добро, человек добивается признания от людей, он порождает зло. Тот, кто хочет прослыть бескорыстным, делает это из жадности[346]. Чу Мидянь сотворил зло и боялся раскрытия правды, однако путь к добру был заказан для него еще тогда. Напавшие на Чу Юн явно считают свои действия добром, но пока не заявляют открыто о том, что сотворили. Осталось выяснить, вправду ли они хотят добра и что ведет их – справедливость или жажда власти. Готовыми нужно быть ко всему.

– Я запомню, муцинь.

День прошел с ощущением гнетущей тревоги. Вечером Шуньфэн без предупреждения пришел к матери в чайную комнату, и она не отослала его: ей, видно, тоже было не по себе. Едва они разлили ароматную жидкость, в дверь постучали.

– О Небеса, кого опять принесли порывы ветра и удары дождя?[347] – На лице Янь Хайлань отчетливо проступила досада. За последнее время Шуньфэн увидел у своей матери столько эмоций, сколько не видел ранее за всю свою жизнь, однако удивляться уже не мог – лишь поддержать ее неприкрытое негодование.

– Глава Янь, к вам и молодому господину глава У с супругой, – доложили из-за двери.

– С какой еще супругой? – сдвинула тонкие брови глава Янь Цзи. – Это что – шутка?

– Прикажете пригласить сюда или проводить в зал приемов?

– Просите сюда. – Янь Хайлань устало потерла лоб двумя пальцами и, расправив складки будничного чаошэна цвета моря, выжидательно уставилась на дверь.

Легкий деревянный щит отъехал в сторону, и порог переступили У Иньлин и… Шуньфэн еле удержался от того, чтобы потереть глаза: не снится ли ему, не мерещится ли? Подобное замешательство в глазах матери он и вовсе видел впервые. Однако нет, все оказалось наяву: рядом с У Иньлином стояла именно Чу Чжунай в цветах У Минъюэ – роскошном дорожном ханьфу нефритово-зеленого цвета с вышитыми коричневым причудливо изогнутыми ветвями, на которых пламенели гроздья цветов. Эти яркие цветы да еще гранаты в простой, но изысканной прическе напоминали о ее родном клане; они и, конечно, глаза, те самые, зеленые с красной искрой. Теперь они не мерцали отсветами угасающего костра, не тлели умирающими под пеплом углями – сияли ровно и спокойно.

– Мы приветствуем главу Янь Цзи и молодого господина Янь, – приветливо улыбнулся У Иньлин и поклонился. Чу Чжунай молча и уважительно поклонилась следом.

– Хоть новости и неожиданны, вас всегда рады видеть в Рассветной Пристани, глава У, – кивнула Янь Хайлань, и Шуньфэн, спохватившись, также вернул поклон. – Пусть цветы для вас всегда будут прекрасны и луна полна[348], а полет двух фениксов[349] – приятен и легок. Осмелюсь предположить, что церемония была тайной либо же неожиданной – в противном случае ваши друзья узнали бы о ней заблаговременно, не так ли?

– Вы совершенно правы, глава Янь. – У Иньлин грациозно опустился на подушки. – Под Небесами часто случается так, что горе одного становится нежданной радостью для другого, но я все же осмелюсь считать, что сумел обернуть горе обоюдной радостью.

Чу Чжунай, непривычно тихая и спокойная, последовала его примеру, задержав на… муже удивительно долгий и преданный взгляд. Шуньфэн даже представить не мог до этого дня, что спесивая заклинательница из Чу Юн способна будет посмотреть так хоть на кого-то.

– Ваши намерения, глава У, всегда были очевидны и серьезны, – ровно проговорила Янь Хайлань, доставая из шкатулки еще две пиалы и своими руками, по-простому, наливая гостям чай. – Однако я хорошо помню, что нынешняя госпожа У из клана Чу ранее не проявляла желания вступать в брак.

– Мудрые завещали доверять переменам[350]. – У Иньлин осторожно пригубил напиток, придерживая рукав. – Приносим свои извинения, что не имели возможности разослать приглашения и устроить свадебный пир по всем правилам, но так сложились обстоятельства.

– Нам известно о нападении на Чу Юн, – прямо сказала Янь Хайлань, отставляя пиалу. У Иньлин не изменился в лице, лишь глаза его чуть сузились; Чу Чжунай же вздрогнула, и ее пальцы скользнули к рукояти лежащего подле меча. – И, поскольку я не могу допустить и мысли о том, что благородный глава У воспользовался положением дочери главы Чу в своих целях, ваш неожиданный брак означает, что ей грозит опасность. Какие счеты с кланом Чу Юн у таинственных захватчиков в темно-сером и белом? У меня есть предположение, но первое слово оставляю за вами.

– Глава Янь, я, в свою очередь, не могу допустить и мысли о том, что вы способны на предвзятость, не зная всей правды, – уважительно сложил руки У Иньлин, – однако теперь я в ответе не только за себя и свой клан, но и за доверившихся мне и искавших моей помощи. Прошу простить мою нерешительность, но что именно и откуда вам известно?

– Глава Хань не оставляет без внимания границу с Чу Юн, – синие глаза Янь Хайлань потемнели, в голосе зазвенела сталь, – однако в последнее время и без этого многое из ранее скрытого становится явным. Я не ищу змею в отражении лука в чашке[351], но не могу осуждать клан Цинь Сяньян за желание отомстить тем, кто когда-то переложил всю вину на них и успешно избежал наказания за противное богам и людям деяние.

– Тогда вы облегчаете мне задачу, глава Янь. – У Иньлин стремительно поднялся, потянул за собой Чу Чжунай, задвигая себе за спину, и она – снова чудеса! – не воспротивилась ни словом, ни жестом. – Уверен, если вам известно о причинах нападения Цинь Сяньян, вам известно и то, что моя супруга никоим образом не причастна к преступлениям своего главы и своего клана. Более того, она всячески осуждает их и готова предоставить письменные доказательства невиновности Цинь Сяньян в Сошествии гор, которые также прольют свет на многое из случившегося почти сто лет назад.

Шуньфэн растерянно переводил взгляд с У Иньлина на мать, не зная, стоит ли вмешаться и что сказать. Янь Хайлань молчала, оценивающе рассматривая гостей. И тут заговорила Чу Чжунай, выступив из-за плеча супруга:

– Глава Янь, я доверяю вам. Вы поддерживали меня в моей целеустремленности, давали мудрые советы и показали, что и женщина в мире заклинателей может добиться многого и заслужить уважение. Я еще недостаточно прожила и мало сделала для того, чтобы рассчитывать хотя бы на часть причитающегося вам по праву, но смею надеяться, желание сохранить жизнь своим невиновным подчиненным и раскрыть так долго замалчиваемую правду зачтется мне другими кланами. Кошке не стоит оплакивать мышку[352], я хочу лишь правды. Я устала жить во лжи.

– Благородное намерение, трудно поспорить, – отозвалась Янь Хайлань, также поднимаясь. – Что ж, У-фужэнь[353], ваше доброе сердце недостойно считать ослиными внутренностями[354], у вас есть возможность доказать слова делом. Рассчитывайте на мою поддержку и далее.

– Господа, раз мы все выяснили, предлагаю все же уделить внимание чаю и приятной беседе, – вмешался Шуньфэн. Признаться, он ожидал, что ему достанется от матери за прерывание беседы, но та лишь кивнула одобрительно, усаживаясь на подушки. Похоже, переход его в официальные представители клана не закончился разведкой на нагорье Цинцзан и теперь ему и в повседневной жизни позволялось гораздо больше. Однако и спрос с него будет немаленький, это совершенно ясно. «Ну, Фэн-эр, вот ты и вырос», – подумал он с усмешкой, но также и с некоторой грустью.

Внезапный шум за дверью прервал его мысли. Раздался топот, что-то звякнуло, задыхающийся голос прокричал:

– Глава Янь! Где глава Янь?!

И следом другой:

– Глава У здесь?! Мне сказали, он отправился сюда!

– Вода продолжает спадать, и сильнее обнажаются камни[355], – философски заметила Янь Хайлань. – Похоже, этот вечер несет нам еще немало новостей и совсем немного покоя. – И крикнула: – Впустите!

Дверь резко отъехала в сторону, ударившись о косяк с легким стуком. В чайную комнату вбежали два адепта в цветах Хань Ин, с виду уставшие и даже несколько потрепанные, видимо, много времени провели в воздухе. Стремительно поклонившись, они заговорили одновременно:

– Глава Янь…

– Глава У…

– Довольно! – остановила их Янь Хайлань. – Пусть говорит кто-то один, тем более, как я полагаю, новость у вас одна и та же.

– Глава Янь, – начал один из адептов, совсем молодой; едва заметные морщинки в уголках глаз свидетельствовали о том, что он привык часто улыбаться, однако сейчас юноша казался бледным и подавленным, – этого скромного адепта зовут Инь Лун, его отправил к вам глава Хань. На границе земель Ин и Юн, у самых гор, случилась беда. С дозорных башен сообщили, что каменные завалы внезапно сдвинулись, земля затряслась и вырвался столб пламени, очертаниями смутно напоминающий огромную птицу.

– Пробуждение огненной горы? – задумалась Янь Хайлань. – Странно, в тех землях о подземном огне не слышали… Да и ведет он себя иначе. У нас на северной границе, у реки Хэйхэ[356], дремлет гора Байшань[357], я знаю, как она просыпается. Что-то еще?

– Я своими глазами не видел, но говорят, что похоже на второе Сошествие гор. – Инь Лун передернул плечами. – Земля трясется не переставая, камни летают как пушинки, и одна за другой идут те самые «волны», о которых все так много говорили. Глава Хань отправил гонцов во все кланы и в столицу к императору, а сам поспешил туда. Глава Янь, ему нужна помощь, – в его глазах плеснулся ужас, – он ведь может погибнуть!

– Глава У, – присоединился к нему второй адепт, – я не застал вас в Башне Ветров и полетел за вами сюда, простите… Глава У, там творится что-то ужасное, помогите нам!

И оба адепта поклонились так низко, что едва не коснулись лбами пола.

– Глава Янь, – У Иньлин был собран и внимателен, – даже если забыть ненадолго о доброте и участии, что мы видели от главы Хань, событием такого рода мы не имеем права пренебречь.

– Согласна. – Янь Хайлань порывисто поднялась, словно стряхивая с себя сонный морок, и кивком велела Шуньфэну собираться. Затем обратилась к Инь Луну: – Понимаю, что вы устали, молодой господин Инь, но вам придется проводить нас, чтобы мы не тратили времени впустую на поиски нужного места.

– Уверен, вы это место не пропустили бы, глава Янь, но, безусловно, я готов, – вновь поклонился Инь Лун.

Янь Хайлань уже вышла и отдавала распоряжения. Инь Лун ушел следом. У Иньлин о чем-то напряженно размышлял, затем повернулся ко второму адепту Хань Ин:

– Понимаю, что вы уже проделали долгий путь, но вынужден просить вас вернуться в Башню Ветров и передать мои распоряжения старшим адептам У Сиюню и У Цзинъюну. Пусть собирают отряд и следуют за нами.

– Все будет сделано, глава У. – И заклинатель также покинул комнату.

В покоях Янь Хайлань остались лишь трое.

Шуньфэн, не желая мешать молодым супругам и чувствуя себя третьим лишним, уже почти дошел до двери, когда услышал ласковое:

– Най-Най, я знаю, ты не останешься в стороне, и все же спрошу: ты точно хочешь пойти? Там будут и другие кланы, и не все сочтут случившееся с Чу Юн бедой. Захочешь ли ты смотреть им в глаза?

– Если уж я вышла замуж за птицу, то должна лететь за ней[358]. – Неужели этот мягкий голос принадлежал Чу Чжунай? – А уж если – за летучую рыбу, то должна быть готова, что ее поманит не только небо, но и морская глубина. С меня довольно лжи, и клятву, данную в храме, я сдержу.

Ощущая, что краснеет, Шуньфэн почти выскочил в коридор и поспешил к себе – переодеться и собрать оружие. Мир воистину меняется навсегда: одни кланы уходят в небытие, другие воскресают из праха, а презрение сменяется любовью. Во всяком случае, в любви со стороны У Иньлина у него уверенность была; нашла ли чем на нее ответить Чу Чжунай – их дело, и больше ничье.

Но подумать только: после стольких отказов…

Во внутреннем дворе Рассветной Пристани было светло, как днем: разноцветные фонарики под крышей главного здания и так зажигали с наступлением темноты, а теперь к ним добавилось и трепещущее пламя факелов. Янь Хайлань, уже в воинском облачении, строила готовых адептов; быстро собрать удалось почти тысячу человек, остальные должны были подготовиться и при необходимости сразу двинуться следом. Окружающие негромко переговаривались; пробираясь через ряды заклинателей к матери, Шуньфэн улавливал тревожные голоса:

– Что-то многовато плохих новостей в последнее время… Небеса решили испытать нас?

– Да какие Небеса, боги давно оставили нас! Или ты все еще молишься Дельфину или Водному Дракону?

– Знаешь, за удачу в жизни не грех и поблагодарить покровителей, поди, язык не отсохнет сказать спасибо!

– Ну а смысл? Нужны мы им, все уже сто лет как разрушено!

– Неужели второе Сошествие гор? Мне дед рассказывал, тогда ужас что творилось…

– Да не трусь, разберемся! Что ты как водная крыса[359], пугаешься, когда еще опасности не видно!

У Иньлин и Чу Чжунай уже стояли рядом с главой Янь; готовые к полету мечи слабо светились: голубым – у Янь Хайлань, зеленым – у У Иньлина и красным – у Чу Чжунай. «Три великих клана, три движущие силы – мы сошлись наконец-то вместе и стоим плечом к плечу, а не друг против друга. Пусть это будет добрым знаком!» – подумал Шуньфэн и так же мысленно попросил Дельфина о покровительстве.

Последние адепты заняли свои места, последние приготовления были окончены, и множество светящихся мечей поднялось в темное ночное небо. Пристраиваясь за матерью и супругами У, Шуньфэн подумал о том, что с земли, должно быть, их отряд походил на сверкающие иероглифы: недописанные, торопливо начерченные сияющей кистью по живому шелку неба, – как история, которая создается прямо здесь, постоянно меняется, наполняясь подробностями, но с неясным пока концом. И кто из героев встретит этот конец? Мысли были философско-поэтическими, достойными благородного мужа, но слишком уж мрачными.

Они летели до самого рассвета, около ши Кролика остановились на краткий отдых и снова продолжили путь. Внизу, в разрывах облаков, уже сверкали под солнцем многочисленные реки земель Ин. Время шло, зеленые равнины постепенно повышались, переходя в холмы и нагорья, но лишь к началу сумерек на горизонте показалась неровная кромка гор. Инь Лун повел их слегка южнее, и когда совсем стемнело, а граница гор почти слилась с небом, заклинатели увидели впереди слабые красноватые отсветы – словно где-то за ближайшими вершинами горел огромный костер. И тут же Шуньфэн ощутил нарастающее напряжение энергии вокруг, то самое, знакомое, которое он предпочел бы не ощущать и не вспоминать больше никогда.

– «Волна» идет, берегитесь! – закричал он, срывая голос. – Снижаемся!

Они едва успели; выученные адепты единым клином скользнули к земле, и последних задело лишь самым краем: «волна» пронеслась над ними и рассеялась где-то позади.

– Идем пешком, – решила Янь Хайлань. – Мы почти рядом, не хватало еще упасть с меча и разбиться.

– Глава Янь, пустите меня вперед! – умоляюще попросил Инь Лун. – Там глава Хань, я хочу знать, что с ним!

– Иди, сяо Инь[360], – махнула рукой Янь Хайлань. – Передай главе, что мы уже близко.

Несмотря на молодость, Инь Лун развил цингун до приличного уровня: легко прыгая по скалам, он умчался в темноту, разрываемую тревожными всполохами. Заклинатели поспешили следом.

Подъем на гребень горной гряды занял почти половину ши. Зарево становилось все ярче, и когда Шуньфэн увидел, что происходит за грядой, у него перехватило дыхание.

Вся задняя часть горной долины была переломана и будто вывернута наизнанку, склоны и утесы блестели свежими сколами, как если бы некий обезумевший великан ломал их прямо руками; земля обуглилась и почернела, и на ней светящиеся группы заклинателей виднелись особенно четко. Лес на восточном склоне горел, по воздуху плыл черный дым, огонь перекинулся уже через гребень, а по долине металась, то взмывая вверх, то заваливаясь набок и едва не утыкаясь в землю, чудовищная птица.

Она была темно-красного, почти черного цвета, местами тревожно-багрового, как закат накануне великой битвы или страшного бедствия. С уродливыми костяными наростами по всему телу, с уродливо большой головой, уродливой не то пастью, не то клювом, усеянным клыками разной длины и толщины. И она пылала, неровно, пятнами, и пламя поднималось изнутри ее тела, прорываясь наружу яркими всполохами.

Позади ахнула Чу Чжунай. Шуньфэн оглянулся на нее: девушка зажимала рот обеими руками, а в глазах ее бился ужас – чистый животный страх, в котором не было ничего осмысленного и человеческого. Бледный, но еще спокойный У Иньлин придерживал ее за плечо, оценивающе разглядывая поле сражения. Янь Хайлань же бесстрашно шагнула к самому краю гребня и вдруг выкрикнула:

– Смотрите туда!

Группа заклинателей в лазурном и желтом – очевидно, подоспевшая помощь из Далян – собралась у подножия склона. Слаженно они развернули огромную сеть шэньван, связанную из нескольких поменьше; по краям ее сияли усиливающие талисманы. Общими стараниями им удалось набросить ее на птицу, спутав той крылья; чудовище, беззвучно разевая клюв, повалилось на бок, дергая лапами, и заклинателей снесло, как траву пригибает сильным ветром.

Сердце Шуньфэна сжалось от нехорошего предчувствия.

Встать удалось немногим – большинство людей остались лежать неподвижно. Теперь, присмотревшись, он видел, как неестественно вывернуты их конечности, как повернуты головы под неправильным углом. Подножие было засыпано сломанными игрушками.

Птица все продолжала биться и кричать; несколько уцелевших ринулись прочь, но попадали навзничь, словно пораженные в спину этим беззвучным, нечеловеческим воплем. Даже отсюда, сверху, Шуньфэн ощущал, как вибрирует внизу воздух.

Он отшатнулся было – хотел отшатнуться, – но вместо этого подошел ближе к матери и крепко сжал ее руку. Ладонь Янь Хайлань была холодной, жесткой и сухой, но мелко тряслась, словно вторя сошедшим с ума ветряным потокам. Птица внизу… птица еще раз дернулась, со всей своей чудовищной силой, и сеть вдруг стала растворяться, распадаться на энергетические нити, впитываться в огромное обугленное тело.

Еще миг – и от пут не осталось и следа.

Птица задрала раззявленную пасть и закричала прямо в затянутое тучами небо. Шуньфэн не слышал ее крика, но знал, каким он был – победоносным. Чудовище расправило крылья и уверенно оторвалось от земли. Багровый огонь, окутывавший его тело, горел ровно и мощно.

– Оно поглощает энергию, – прошептала Янь Хайлань, судорожно сжимая пальцы сына в ответ. – Боги всемогущие, что же это за тварь?!

– Хотел бы я знать, муцинь, – прошептал Шуньфэн в ответ, впервые в жизни не в силах совладать с собственным голосом. Раньше ему казалось, что главный кошмар он уже испытал, встретившись с «волной», однако теперь, ощущая, как его волосы встают дыбом, он знал, что ошибался.

– Похоже, что вернемся отсюда не все мы, – голос У Иньлина за их спинами был ровным и бесцветным. Спокойствие не изменило ему и сейчас: но, милостивый Шуйлун, лучше бы он кричал и ругался.

Птица расправила крылья в небе, а в душах заклинателей крылья расправил ужас – никто из них даже не представлял, с чем они столкнулись.

* * *

Верно говорят: «Если протекла крыша, дождь будет идти всю ночь». На следующее же утро после встречи с Сяньцзанем до Иши дошли тревожные новости. Как оказалось, вся столица судачила об этом уже несколько дней, а молодой чиновник, занятый мыслями о братьях и готовящемся заговоре, умудрился даже внимания не обратить. Помалкивал и А-Фань, не желавший беспокоить господина и отвлекать его от размышлений.

– Вот как сплетни всякие собирать, так ты первый, а как что-то важное, так язык прикусил, что ли? – выговаривал ему Иши, спешно подпоясывая служебный чаошэн.

– Так у лао Си и самого уши есть! – нахально отозвался мальчишка и проворно отскочил, чтобы лао Си не надрал ему его же собственные уши. – Я ж понимаю, что тут не просто слухи – серьезное дело, а для этого у вас и другие источники есть. Вон хоть господина Цао спросите, он точно знает!

Господина Цао Иши и спросил. И сам был не рад услышанному.

– С границы Ин и Юн доложили, что на земли Чу Юн вторгся большой вооруженный отряд, по виду заклинательский. – Господин Цао был мрачен. – Клановые цвета не опознали, а значит, к одному из шести великих кланов нападавшие не принадлежат – если только это не маскировка, конечно. Но кому выгодно уничтожение Чу Юн, да еще и сейчас? Говорят, что Бамбуковая Крепость пала, глава, предположительно, мертв, о членах его семьи пока нет вестей. Мирных жителей захватчики не трогают, столица земель нападению также пока не подвергалась, а вот из заклинателей Чу Юн спастись удалось немногим. Границу смогли пересечь лишь несколько десятков – и это из всего многочисленного клана!

– И что собираются предпринять главнокомандующие? – осторожно поинтересовался Иши.

– Ты, должно быть, хотел сказать «Его Величество»? – невесело хмыкнул господин Цао. – Главнокомандующие ведь подчиняются ему и без его одобрения не могут вести армию в бой. Так что и генерал Хуан, и генерал Сюй пока что пытаются достучаться до императора. Если же тебя интересует, не следует ли в данной ситуации предпринять что-то и нашему ведомству, то спешу тебя обрадовать или разочаровать: мы тоже остаемся на месте до прямого приказа сверху.

Слова начальства изрядно озадачили Иши. На его памяти господин Цао впервые позволял себе так непочтительно отзываться об императоре, и это наводило на мысль, что он тоже может быть в курсе заговора… Впрочем, бессонные ночи и тревоги сделали молодого чиновника излишне мнительным – и ему не стыдно было признаться в этом хотя бы себе. Начальник к тому же более на тему распространяться не стал, быстро свернул разговор и отправил Иши заниматься бумагами. Для чиновника ранга Иши это означало варить курицу в котле, предназначенном для быка[361], но спорить он не стал: знакомая до последнего листочка работа позволяла отвлечься от тревожных мыслей и хоть ненадолго забыть о грозящих переменах. О ходе расследования господин Цао не спрашивал, а Иши решил и не говорить. Тело Шоуцзю пока в безопасности, а там видно будет.

Обитатели дворца и горожане вели себя, однако, куда менее сдержанно, чем господин Цао, попросту говоря – паниковали.

– Вы слышали?! Земли Чу Юн захвачены, клан перестал существовать!

– Я слышал, это западные цяны[362] напали с юга!

– Да при чем тут цяны? У них свои земли есть, за рекой Хуниньхэ, сдался им наш Чу Юн!

– Нрав у старого главы был не сахар, не удивлюсь, если он с ними что-то не поделил и они решили его проучить!

– Ничего вы не знаете, это дикари байюэ[363] решили отхватить себе новых земель!

– Болван, какие байюэ?! У них даже лучников нет, они лошадей не знают! Я слышал, на Чу Юн напали заклинатели!

– Ты кого болваном назвал?! Я старше тебя в два раза и в восемь раз знатнее!

– Это тебе хочется думать, что в восемь, на деле и двух-то нет! Ничего, скоро захватчики и до столицы доберутся, вот тогда узнаешь!

– Да ты мне угрожаешь, что ли.

И так по кругу. От брани и шума раскалывалась голова, и Иши даже стал намеренно избегать людных мест, а по коридорам – передвигаться почти бегом, оставив на время достоинство и манеры, лишь бы не слышать и не слушать сплетен и склок. Дело с генералами, насколько он мог судить, не сдвинулось с мертвой точки, и выяснять истинное положение дел на юге никто не спешил.

Очевидно, императору хватало нарисованного печенья для утоления голода[364], а о том, насколько голодны его подданные, он нужным тревожиться не считал. О том же, что в истоках этого: равнодушие облеченного властью или трусость ощутившего себя беспомощным правителя, – Иши предпочитал не задумываться.

Одновременно с новостями о Чу Юн придворным, а вслед за ними и горожанам каким-то образом стало известно о непонятных и пугающих событиях и на другой границе – с бывшими землями клана Цинь Сяньян. Иши слышал об этом раньше краем уха, больше занятый сначала делом Шоуцзю, а потом мыслями о заговоре, но припоминал, что некоторым слухам уже больше нескольких месяцев. Поговаривали, что жители деревень в тех местах валились с непонятной лихорадкой и мучились кошмарами, а лекари не могли доискаться причины. К тому же полезла разная нечисть, и, как выяснилось, заклинатели провели там уже несколько божественных охот – видимо, без толка.

А-Фань принес городские сплетни: какой-то стражник слышал и рассказывал своему родственнику, мол, император брызгал слюной и обвинял заклинателей в том, что те не выполняют своих обязанностей и не следят за нечистью, а двоюродная сестра одной из дворцовых прачек утверждала, что это сам император не может призвать заклинателей к порядку, потому они и распустились. Было решительно непонятно, кому в итоге верить. Иши был совершенно убежден: приди он с вопросом к принцу, тот рассказал бы ему правду, но проблема заключалась в том, что к принцу идти не хотелось. Пока он сам не вызвал Иши, можно было делать вид, что это его не касается.

Лишь иллюзия спокойствия и непричастности – но в их времена уже что-то.

На новостях, однако, потрясения не закончились. В последний день Ярмарки Пряностей Иши проснулся ночью оттого, что А-Фань дергал его за полу халата. Молодой чиновник неохотно сел, зажег лампу и оторопел: в глазах мальчишки стояли слезы.

– Лао Си, мне очень страшно! – прошептал он, и его лицо искривилось, как перед сильным плачем.

– В чем дело? – нахмурился Иши и тут услышал какую-то беготню в коридоре и гул взволнованных голосов. Вскочив, он прошел к окну и осторожно выглянул во внутренний двор. Туда-сюда носились растрепанные, полуодетые люди, тревожно мигали факелы, где-то рыдала женщина.

– Я вышел воды попить, – прошептал сзади А-Фань, – а потом все закричали и забегали… Говорят, на город движется ужасное чудовище, под которым горит земля! Лао Си, мы все умрем?

– Не говори ерунды. – Иши рывком поднял его на ноги, усадил на чуан в углу и всунул в руки бутылочку с успокаивающим отваром. В последнее время он и сам принимал его на ночь: иначе высыпаться не получалось, лезло в голову всякое. – Сиди здесь и не слушай этих паникеров, я все узнаю.

– Как скажете, лао Си, – покорно согласился А-Фань, и у Иши сжалось сердце: видеть таким этого неугомонного и бесстрашного мальчишку оказалось неожиданно больно.

Торопливо одевшись и заколов волосы, Иши поспешил в рабочий кабинет господина Цао. Интуиция подсказывала ему, что начальник уже не спит, если новости хоть вполовину таковы, как сообщил А-Фань. И действительно: господин Цао, мрачнее тучи, разговаривал с бледным и взволнованным Хань Шэнли; парочка младших служащих отчаянно зевала у двери, прикрываясь рукавами.

– А, Си Иши, и тебя разбудили эти перепуганные крысы, камней на них не хватает![365] – Заметив подчиненного, господин Цао устало вздохнул. – Хань Шэнли, повтори ему то, что рассказал мне.

– Я получил вести от главы Хань. – Официальный тон друга развеял последние сомнения: дело серьезнее некуда. – На границе земель трех кланов: Хань Ин, Чу Юн и Цинь Сяньян – точнее, тех земель Цинь Сяньян, что отошли Хань Ин после Сошествия гор, – случилось землетрясение, сошло несколько обвалов и из земных недр вырвался столб пламени, похожий на птицу. Земля продолжает трястись, но это похоже, скорее, на пробуждение не огненной горы, а некоего чудовища. Глава и все адепты клана отправились туда, также вести разосланы в другие кланы.

– Вот видишь, Си Иши, пока ничего толком не известно, а уже паника, – потер лоб господин Цао. – Однако будь начеку, кто знает, с чем мы столкнулись.

Служащие из ведомства по надзору за заклинателями и дворцовая стража, посланная советником Лю, кое-как навели порядок и разогнали по покоям придворных и слуг. Чутко продремав до рассвета, Иши отправился на службу, запретив А-Фаню выходить из комнаты и слушать всякие бредни. В глубине души он еще надеялся, что все обойдется.

Не обошлось. К вечеру прилетел новый гонец от Хань Ин, рассказавший, что из-под завалов действительно выбралось чудовище в облике огненной птицы с клыками и что мощь его невероятна и продолжает постоянно расти. Оно рвалось на восток, к Ину, силами кланов удавалось его немного замедлить, но не остановить.

– Глава Хань жив? – прервал гонца Хань Шэнли.

– Жив и цел, и молодой господин Хань тоже в порядке, но одни боги знают, что будет завтра.

Пугающие сведения были тщательно просеяны и представлены императору за закрытыми дверями, однако кто-то все же проболтался, и во дворце вновь поднялась паника, еще сильнее прежней. На увитых зеленью террасах, во внутренних дворах и садах, на заднем дворе, в конюшне и на кухне – везде собирались и судачили уже который день.

– Что же делать? На нас движется чудовище!

– Мы все умрем и не переродимся! Говорят, оно пожирает души!

– Это наверняка напавшие на Чу Юн постарались!

– Ты в своем уме? Откуда у них власть над чудовищем?

– Это император навлек на нас беду, точно вам говорю! Жену довел, сына ни во что не ставит, с заклинателями не договаривается… Вот боги от нас и отвернулись!

– Точно-точно, Небесными садами клянусь! В том месяце во дворец благочестивые монахи приходили, рассказывали, что боги их покинули, на молитвы не отвечают, а император взял и прогнал их, даже слушать не захотел! Если он божьих служителей выгоняет, зачем богам ему помогать?

– Значит, чудовище – это кара богов?!

– Да нет, просто нечисть какая-то разъелась на трупах и вылезла!

– Тоже мне знаток нашелся!

Часть придворных, отговорившись срочными делами, уехали в загородные поместья на севере, некоторые слуги просто сбежали из дворца. Остались только самые верные долгу, бесстрашные, не воспринимавшие угрозу всерьез, те, кому некуда было идти, и Иши с А-Фанем. Иши тоже был верен долгу, тоже бесстрашен до известного предела, но более всего он не хотел бросать Шоуцзю и оставаться в стороне от принца и его затеи.

Принц, очевидно, был по-прежнему настроен решительно: в один из наполненных теплом уходящего лета вечеров он через Лян Мэня позвал Иши к себе, вновь в Сад Гармонии. Гортензия, бегония и вьюнок, так поразившие Иши в прошлый раз, уже отцветали, и сад был погружен в ровный зеленый полумрак.

– Молодой господин Си, я буду краток. – Принц поднялся ему навстречу, вежливо склонив голову, но не опуская взгляда. – Вы сами видите, что происходит, и планы пришлось пересмотреть, пусть мы и рассчитывали на нечто иное. Скоро начнется то, о чем мы с вами говорили, и я обязан предоставить вам выбор. Если вы со мной – оставайтесь, если же нет – можете уйти. Таких людей, как вы, неразумно принуждать к чему-то.

– Я остаюсь, Ваше Высочество, – поклонился в ответ Иши.

«Не потому, что мне некуда идти, а потому что не имею права уйти сейчас». Наверняка в древние времена подобного ему назвали бы человеком с деревянным телом и каменным сердцем[366] и его репутация взлетела бы до небес, но двигало им не это, а простой краеугольный принцип: оставаться верным себе. Да, Иши мог бы сбежать и поберечь свою жизнь, но это дало бы ему лишь кратковременное облегчение и далеко не кратковременное чувство вины, неправильности происходящего; а может, и просто сломало бы.

В трудные времена нужно крепче врастать в землю, подобно вековым деревьям, и, как бы ни гнул тебя ветер, как бы ни хлестала буря, не позволять лишить тебя корней, того, на чем зиждешься весь ты, вся твоя суть.

Уже у себя в покоях Иши вспомнил, что Сяньцзань должен вот-вот уехать домой, если еще этого не сделал. Эргэ наверняка встревожен слухами, и в силах Иши честно предупредить его, чему верить стоит, а чему – нет, потому с самого утра он отправил А-Фаня к брату. Мальчишка отсутствовал с пару ши, а когда вернулся, с трудом сдерживал смех:

– Ох, лао Си, убегался я весь, не поверите! Прибежал сначала в лавку, про которую вы сказали, а там уж все заперто, нет никого. Хорошо, соседи сообщили, что господин торговец, нанимавший лавку, со всей обслугой и товарами только недавно уехал, да направление указали… Вот и догнал я его на выходе из города, он еще стражу не прошел. Занятный у вас брат, лао Си, уж простите! На вас очень похож, хоть вы и красивее, но у него лицо такое, знаете, светлое, доброе… Печальное только. Почему ваш брат несчастлив, лао Си?

– Вот трещотка на мою голову, подзатыльника захотел? – шутливо замахнулся Иши, порядком обрадованный вернувшейся к мальчишке живости. – Давай уже по делу!

– Так я и по делу, про господина торговца вам рассказываю. Я как передал ему ваши слова, так он побледнел весь, из повозки выскочил, кругом обежал да коня принялся отвязывать, будто назад скакать наладился. Покрутился, покрутился, потом все же перестал, письменный прибор вытащил да написал что-то по-быстрому, прямо на бортике повозки, представляете? Да еще ровно так, загляденье, хоть на одежде вышивай такие знаки! Дописал, значит, письмо, ленточкой перевязал и мне вручил, попросил вам передать, а вы чтобы госпоже Чжан Сяомин передали. Это его невеста, да? Она красивая? Вашему брату нужна красивая невеста, ему под стать!

– Давай сюда письмо немедленно! Ты же не прочел его по дороге, надеюсь?

– Да вы за кого меня держите, лао Си?! – непритворно возмутился А-Фань, а потом тихо и как-то смущенно добавил: – Я ведь и читать-то не умею…

Иши ощутил невольный стыд: и за свой глупый вопрос, и за то, что смутил А-Фаня, напомнив ему тем самым о разнице в положении. И правда, где уж было ему, поломойщику да подавальщику, обучиться грамоте? Иши сделал себе мысленную пометку заняться этим вопросом, когда все закончится. Смышленый, толковый и грамотный помощник ему не помешает.

Если они выживут, конечно.

Устроить встречу с Чжан Сяомин оказалось нетрудно: под предлогом учета всех оставшихся в это время в столице заклинателей Иши вызвал ее с семьей в ведомство, родителей поручил опросить младшему дознавателю Юню, а девушку пригласил к себе.

Он уже видел ее – издалека, правда, и отметил отличия в одежде и прическе от прочих придворных красавиц, но теперь смог рассмотреть вблизи и мысленно одобрил выбор брата. Чжан Сяомин не смущалась – ни напоказ, ни на самом деле, глаз не опускала, но и улыбок не расточала попусту.

– Дева Чжан, – решил он не ходить вокруг да около, – я позвал вас совсем не по той причине, которую официально передал с посланцем.

– Вот как, господин дознаватель Си? – Ее глаза блеснули острым интересом, как блики солнца на лезвии заклинательского меча. – Тогда простите мое нетерпение, но в чем же истинная причина?

– Меня просили передать вам письмо.

– От вашего брата, господина Си Сяньцзаня? – уточнила она так спокойно, будто речь шла о погоде или ценах на наряды. Иши восхитился: да, если она и с эргэ говорила так же открыто, у бедняги просто не было шанса избежать влюбленности.

– От него, дева Чжан, – кивнул он, с трудом удерживаясь от улыбки. – Я как честный человек не читал его, потому позвольте попросить вас вскрыть его здесь. С учетом происходящего вокруг и знания о том, как вы дороги моему брату, я постараюсь помочь, что бы он ни написал.

Развязав перетянутый красной ленточкой свиток, Чжан Сяомин пробежала глазами написанное и вдруг улыбнулась – так нежно, что ее далеко не соответствующее канонам придворной красоты лицо показалось Иши прекраснее, чем у любой небесной феи:

– Похоже, господин дознаватель Си, мне скоро придется называть вас сяошуцзы.

Интерлюдия. Когда бамбук поет под ветром

Порой вся жизнь казалась Чу Чжунай одной большой ложью.

Ложью были слова матери, которые она говорила совсем еще маленькой дочери: «Не волнуйся, Най-Най, я всегда буду рядом с тобой». Мать умерла родами, когда девочке было всего четыре года, оставив после себя черную пустоту и хрупкого, болезненного сына, росшего без внимания родителей, в окружении нянек и слуг. Самой Чжунай родительской заботы тоже не досталось, но кого это волновало?

Ложью была всеобщая уверенность в том, что девица благородного происхождения обязана разбираться в живописи, каллиграфии, поэзии, уметь вышивать, играть на музыкальном инструменте и интересоваться нарядами и украшениями. Во внимание не принимались ни желания Чжунай, ни ее принадлежность к одному из великих кланов, ни право рождения. Как наследницу ее никогда не рассматривали, делая ставку на брата Хэпина: вот кому больше подошло бы звание юной госпожи из благородной семьи. Тихий, застенчивый мальчик прекрасно рисовал, в каллиграфии был первым из сверстников, а количество книг в его покоях соперничало только с количеством предметов искусства.

У его сестры же руки явно были вставлены не тем концом, и она частенько чувствовала себя той самой коровой, перед которой играют на гуцине[367]. Упомянутый гуцинь – обязательную часть хорошего образования – девушка так и не освоила, с грехом пополам выучившись играть лишь на шэне[368] – и то исключительно потому, что на нем были завязаны многие заклинательские техники Чу Юн.

Ложью были притязания отца и старейшин на привилегированное положение их клана среди прочих. Порой Чжунай думала, что хроники, по которым обучали истории их с братом, писал тоже лжец – либо фанатик, либо дурак, а скорее всего, и тот и другой.

Этот факт она осознала на Совете кланов, спешно созванном после обвинения в измене молодого главы Хань Ин и его жены и их показательной казни. Тогда она заставила отца взять ее с собой и, хотя мало что поняла из бесед и споров, твердо уяснила одно: их клан не слишком жалуют, и виноват в этом прежде всего отец, который, кажется, умудрился испортить отношения со всеми разом. Новый глава Хань Ин, бледный молодой человек в траурных одеждах, не удостоил его и пары слов, а глава Янь Цзи, красивая и властная женщина, весь Совет прожигала взглядом. Именно Янь Хайлань после и открыла Чжунай глаза на многие вещи, пусть и не излишне откровенно. Удивительно, что она вообще завязала общение с дочерью столь неприятного ей человека.

С гуцинем у Чжунай так и не срослось, но вот призрачный звон его струны сопровождал ее с детства. Эта таинственная невидимая струна звенела всегда, сколько дочь главы Чу Юн себя помнила: беспорядочно, пронзительно, будто за нее дергал неумелый музыкант или жестокий ребенок.

Звенела, когда Чжунай, забытая отцом, оставалась одна в пустых холодных покоях, за стеной плакал маленький брат и жалость к нему мешалась с ненавистью: из-за него умерла мать. Звенела, когда отец все же снисходил до тренировочных залов, надзирал за наставниками и приказывал гонять всех учеников, включая собственную дочь, одинаково, до седьмого пота, невзирая ни на возраст, ни на физическое развитие. Звенела, заходясь надрывным, затягивающим петлю на шее звуком, когда за малейшую провинность девочка получала наказание: по несколько ши держать на плечах мешок с песком, стоять в воде по шею, отмахиваясь от жалящих насекомых, или ползать на коленях, до блеска намывая пол Зала Совета. Хэпину тоже доставалось, пусть и меньше: глава Чу Юн, рассматривая сына в качестве наследника, временами все же бывал снисходительнее к его слабому здоровью.

Чжунай считалась сильной заклинательницей; но стала она ею не благодаря отцу или наставникам, а, скорее, вопреки. Сильной, но не слишком умелой: узоры, выплетаемые духовной силой, в клане были не в чести, и никто не взялся бы ее научить.

В Чу Юн быть слабой значило быть уязвимой, и бить первым значило обезопасить себя от боли и иных неприятностей. Кому нужны искусство и изящество? Где невежество – это блаженство, глупо быть мудрым. В гуще борьбы драконов и тигров[369], где каждый сам за себя, Чу Мидянь, ее отец, все еще считался тигром и, сидя на своих землях[370], правил ими железной рукой.

Со стороны все выглядело совсем не так – Чу Мидянь умело скрывал происходящее от гостей. Те видели только внешнюю сторону резиденции: украшенные цветными картинами ворота и наружные стены, легкие бамбуковые дома на высоких сваях, ярко раскрашенные фигурки птиц и драконов на черных черепичных крышах, пышно цветущие камелии и будто вырезанные искусной рукой листья папоротников… Нежная розовая дымка появлялась поутру над рекой Хуниньхэ[371], по берегам которой плотной стеной стояли бамбуковые леса – естественный рубеж на границе земель Чу Юн и всей Жэньго, и казалось, что среди такой красоты и тишины нет места несправедливости. Однако Чжунай знала цену обманчивой внешности.

В Бамбуковой Крепости вам никогда не дадут прямого ответа ни на один вопрос, о прошлом скажут лишь то, что хотят слышать сами, а наушников и соглядатаев здесь и вовсе больше, чем во вражеском стане.

Говорят, необычные пятна на стеблях бамбука, похожие очертаниями на капли, – это следы слез древней красавицы, оплакивавшей погибшего на войне супруга. Чжунай иногда думала: какие следы оставили бы ее слезы, вздумай кто-то из богов их сосчитать? Только боги и видели их, боги и пару раз – младший брат. Она – негодная замена наследнику. Пин-эр, пусть поначалу и долгожданный сын, – и вовсе разочарование отца. Первая жена Чу Мидяня, как и трое сыновей, погибли на старой войне, вторая жена не дала потомства, и Чжунай с братом, дети от третьей жены, очевидно, не оправдывали никаких надежд – если у такого самовлюбленного человека и были на них какие-то надежды.

Пусть покровителем клана и считалась Красная Птица, силу духа Чжунай воспитала в себе как у лошади и дракона[372]. Едва достигнув семнадцати лет и избавившись от постоянного присмотра, девушка начала действовать. Единственный раз в жизни ей захотелось сказать отцу спасибо за имя[373]: в придачу к силе, стойкости и выносливости откуда-то взялось и чувство освобождения, той самой пустоты, когда земное над тобой не властно[374].

Впрочем, древние мудрецы, скорее всего, имели в виду другую пустоту – ту блаженную, что должна заполниться ощущением чань[375] и отрешенностью от всего мирского, чтобы переход в Небесное произошел логичнее. Но то было не для Чжунай – ее пустота казалась танцем на шелковой нити над пропастью, и на дне этой пропасти ее ждали лишь ужасы Диюя, сломленность и безумие. Если она покорится отцу, смирит свой нрав и примет правила навязанной игры, ей конец. Струна в эти дни звенела особенно отчаянно, но Чжунай основательно влезла (втайне от отца, конечно) в архивы, подслушала несколько совещаний старейшин, расспросила брата и, убедившись, что ставки в клане делают на него – как и в том, что сам Хэпин не желает править, – решила искать поддержки своих притязаний на стороне.

Если змей из болота не выгнать, остается лишь выжечь каленым железом.

Сначала это была глава Янь Цзи, единственная женщина среди прочих, из сочувствия или по каким-то своим причинам раскрывшая Чжунай глаза на многое в отношениях кланов. Потом – Лю Вэньмин, советник императора, с которым девушка встретилась на землях Ин в год обустройства там новой столицы. У него она просила поддержки уже напрямую, и советник, что удивительно, согласился, потребовав лишь заверения в том, что ее намерения серьезны.

Пообещать ему пока было нечего: клан Чу Юн и так был лоялен к власти и мог как раз таки взбунтоваться, брось Чжунай вызов отцу, так что девушке пришлось уйти ни с чем и еще раз все обдумать. Взвесив все за и против и подобрав адептов, которые встали бы на ее сторону, она попросила советника о новой встрече; однако ночью, когда та все же состоялась в дальних покоях дворца, произошло нечто странное – оказавшееся, впрочем, на руку Чжунай. Кто-то проник в тайное хранилище, взломав защищенные многочисленными печатями двери, и Лю Вэньмин, явно не желая ставить в известность императора или кого-то еще из придворных, отправил разбираться свою личную охрану – мощных воинов с шуангоу, оружием настолько же завораживающим, насколько и опасным. Не прошло и пары кэ, как они приволокли и бросили к ногам хозяина два трупа неизвестных заклинателей в потрепанной одежде без клановых знаков отличия.

– Один ушел, – доложил старший, – но долго он не протянет, с такими ранами не живут.

– Что ж, молодая госпожа Чу, вот прекрасная возможность для вас доказать свою преданность власти, – усмехнулся советник. – Избавьтесь от этих тел так, чтобы их не нашли, а я обязуюсь в дальнейшем оказывать вам помощь в случае необходимости.

Пришлось согласиться, в глубине души радуясь, что советник не потребовал от нее магической присяги, отцовского гуаня или половины земель. Да, Чжунай сделала бы что угодно – она и была готова к чему угодно, – но не лучше ли обойтись малой кровью? Не своей, а чужой? Ей не было жаль неизвестных: сами виноваты, если не рассчитали сил и подставились под удар. Выживают лишь самые сильные или хитрые.

Девушка по очереди дотащила тела до ближайшего леса, тщательно обложила их талисманами огня и сожгла до пепла, а пепел развеяла по ветру, отчаянно надеясь, что никто не заметил ночного костра в лесу, а если и заметил, то принял за привал охотников или путешественников. Убирать лишних свидетелей она не хотела; одно дело – обернуть в свою пользу чужую оплошность, и совсем другое – пройти к цели по трупам невинных. Чжунай знала, чьей дочерью была; но также знала, что не позволит крови Чу Мидяня взять в ней верх.

Если позволит – все потеряет смысл.

Дома Чжунай ждала еще одна неожиданность: к ней прислал сватов У Иньлин, глава клана У Минъюэ. Чжунай виделась с ним всего пару раз: на том старом Совете, куда увязалась вслед за отцом (тогда У Иньлину было лет пятнадцать, и он тоже сопровождал своего отца, главу клана), и на приеме в честь переезда столицы на земли Ин. Тогда она была слишком занята общением с советником и просчитыванием возможностей, а потому едва заметила уже взрослого У Иньлина, не так давно унаследовавшего клан. Кажется, он оказывал ей какие-то знаки внимания, кажется, угостил ароматным вином и шутил, может быть, даже остроумно… она не запомнила. А вот он, видимо, запомнил и почему-то решил, что имеет право чего-то просить.

Сватов и их подарки Чжунай отправила восвояси с хлестким и обидным напутствием и предпочла забыть об этом как о страшном сне. Хэпин, правда, рискнул тогда заметить:

– Зря ты так, цзе[376]. Глава У Минъюэ, как о нем говорят, – достойный человек и благородный муж, да и собой хорош. Он мог бы сделать тебя счастливой.

– Замолчи, Пин-эр, не лезь не в свое дело! – Чжунай лишь огрызнулась. – Только мне решать, что сделает меня счастливой. И сильно сомневаюсь, что это будет тощий, слабосильный потомок Летучей Рыбы с веером вместо меча!

Хэпин укоризненно покачал головой, но возразить не решился. Чжунай даже испытала к нему своего рода благодарность: брата она не то чтобы не любила, скорее, терпела, и умение вовремя замолчать записывала ему в достоинства.

У Иньлин, как ни странно, не обиделся, напротив: прислал письмо, в котором сначала поблагодарил за уделенное ему внимание, а потом и вовсе позвал на ночную охоту – лично Чжунай с теми адептами, которых она захочет взять.

После этой охоты Чжунай вернулась домой иной. Испытав на себе загадочную «волну», она вздрагивала первое время, ощутив даже слабые колебания ци, и постоянно проверяла меч и Золотое ядро: в порядке ли, слушаются ли хозяйку. Слишком остры еще были воспоминания о том, как вскипала кровь, потревоженная неудержимым потоком ци; как горело все тело; как звон внутренней струны превратился в надсадный вой на пределе слуха… А потом вдруг раздался звучный аккорд – и вой притих, второй – и притупилось жжение. С третьим же вернулось сознание и появился голос, который тащил в реальность, призывал дышать и успокаивал одним своим звучанием.

Это был глава У Минъюэ. Он вытащил ее из бездны безумия, в которую она провалилась, он умело руководил адептами и выстроил защитный круг, он оберегал раненых и ослабевших и сам же пострадал, когда, измученный, не удержал защиту и попал яогуаю на клыки.

И веер его оказался при этом весьма грозным оружием.

Чжунай ощутила слабую жалость и некоторое уважение: этот человек точно мог постоять за себя, не забывая и о подчиненных. Предложить ему обезболивающее зелье показалось правильным и логичным поступком. Кто же знал, что этот наглец будет расточать ей похвалы, будто не лежит раненый на заваленной ошметками трупов поляне, а пишет изысканное письмо, как жених невесте в пору ухаживаний?! Не успев придумать достойный ответ, Чжунай почла за лучшее сбежать и поскорее увести своих адептов, но из памяти никак не желал уходить бархатистый, спокойный голос: «Ваша доброта, дева Чу, может сравниться только с вашей красотой. Пусть в озерах ваших глаз отражаются самые прекрасные цветы земель Чу Юн».

Да как он смеет, она ведь ему уже отказала?! Какими же упертыми бывают мужчины!

А через несколько дней отцу пришло приглашение на Совет кланов, и Чжунай собралась было настаивать на своем присутствии, когда отец внезапно сам приказал ей идти с ним. Взяли даже Хэпина, который проявил неожиданную твердость и вытряс из сестры подробности ночной охоты, а потом долго сидел в библиотеке в поисках сведений о подобных «волне» явлениях. На Совете Чжунай смогла в полной мере насладиться ярмарочным представлением с отцом в роли шута. Он вел себя исключительно высокомерно, нарывался на грубость и даже оскорблял присутствующих (на месте Чжао Шаюя или Вэй Юншэна Чжунай бы давно вызвала его на поединок и заставила отвечать за свои слова), а в конце и вовсе проявил вопиющую недальновидность и отказался участвовать в разведке и изучении «волн». Глупец со свиным мозгом![377] Неужели непонятно, что подобное поведение вызывает подозрение и отношения с другими кланами надо строить совсем иначе?!

Однако глава У, ведущий Совет, оставался спокоен, как бы ни пытался глава Чу вывести его из себя. Бледный, еще явно страдающий от раны, но доброжелательно-уверенный, он отражал все словесные атаки и целеустремленно отстаивал свою позицию. Дребезжавшая в присутствии отца струна затихала, стоило Чжунай взглянуть на У Иньлина, и после нежно звенела, будто спрашивала разрешения. Под конец Совета, когда У Иньлин вступился за Чжунай, она и вовсе выдала целую музыкальную фразу – медленную, робкую, но чистую. У Иньлина не хотелось больше презирать; теперь Чу Чжунай видела: ему не нужны советники, чтобы править кланом; смеяться над его оружием после виденного на охоте и вовсе было глупо; ненавидеть его – тем более не за что. Среди всех людей, окружавших Чжунай с детства, он стал первым, вызвавшим не презрение, страх или равнодушие, а что-то иное. Этому чему-то Чжунай даже названия дать не могла: будто стоит произнести определенное слово – и все между ними неотвратимо изменится.

С Совета она увезла звучащую в душе нежную музыкальную фразу, ощущение спокойствия от взгляда глаз красного феникса[378] и твердую уверенность в том, что отец скрывает что-то страшное. Чжунай догадывалась об этом и раньше: вся история с присоединением серебряных и железных рудников Цинь Сяньян была довольно мутной, но откровенная неприязнь и намеки Вэй Юншэна усилили ее подозрения во сто крат.

В архиве было надежно спрятанное помещение, дверь которого покрывали печати невидимости – но, очевидно, настроенные на кровь правящей ветви, потому что открыть ее Чжунай смогла с первого раза. Отцу явно был нужен туда постоянный доступ, детей он в нарушении правил не подозревал: конечно, куда им с наказаниями за лишний вздох! – потому и не стал возиться с более сложной, настроенной на определенного человека защитой. Чжунай провела бессонную ночь за свитками и бамбуковыми дощечками и к рассвету уяснила одно: если прочим кланам известна хоть малая часть открывшейся ей правды, они имеют полное право ненавидеть главу Чу Юн – даже больше, чем Первого императора, посадившего их на цепь. Не желай Чу Мидянь неограниченной власти и могущества, он не решился бы на непростительное и в итоге, играя с огнем, обжег сам себя[379]. Многочисленные жертвы, усиление императорской власти, притеснение совершенствующихся – неужели призыв и пленение бога стоили этого? Чжунай крепко зажмурилась, не в силах представить себе, как можно просто помыслить о том, чтобы пленить бога и удержать его.

«Но разве ты не пошла бы на любой риск, желая обрести свободу, силу и власть?» – внутренний голос звучал сейчас особенно гнусно и мерзко. Чжунай затрясла головой, в отвращении отшвыривая документы. Нет, нет, нет. Вот она, та грань, которую никогда нельзя переходить. Никогда.

«Я никогда не стану такой, как мой отец».

Дрожащими руками она разложила все по местам, едва ли заботясь о правильном порядке и хронологии, а потом… Потом просто позорно сбежала, не желая видеть, знать, чувствовать чужую алчность – алчность, что однажды могла стать и ее. Хватит. Пора разорвать этот круг, ведь и так все вокруг – ложь. Ложь! Все нынешнее благополучие клана, все кругом построено на лжи и крови! Не будет удивительным, если однажды Цинь Сяньян придет требовать свое: уж больно глава Чу Юн стремился сбросить на них ответственность за Сошествие гор, уж больно радостно потом присвоил рудники и почти сто лет наживался на чужом богатстве.

Несколько дней Чжунай металась по Бамбуковой Крепости, не зная, куда себя деть, как забыть или как научиться жить с узнанным; отца и старейшин видеть было невыносимо, ни с кем из адептов она так и не сблизилась, рассматривая их исключительно как подчиненных, а общества брата она никогда не искала и сама. К тому же тот взялся тушить огонь охапкой хвороста, при каждой встрече вспоминая о благородстве и вежливости У Иньлина, даже не замечая, как взлетает до небес напряжение его сестры после каждого такого разговора.

Да разве посмотрел бы У Иньлин в ее сторону, разве говорил бы с ней уважительно и с приязнью, узнай он всю правду об истинных виновниках Сошествия гор? Чу Юн – подлецы и предатели, так чем она лучше? Разве может в саду, полном апельсиновых деревьев с кислыми плодами, вырасти хоть одно со сладкими?[380]

Мелодично звеневшая струна подсказывала: и посмотрел бы, и заговорил, и свет его глаз не померк бы от разочарования или ненависти. И от этих мыслей было еще хуже.

Чжунай не знала, до чего довела бы себя в конечном счете такими мыслями: однажды ночью она проснулась от далекого грохота. Открыв глаза, увидела красноватые всполохи, мечущиеся по стенам и потолку, и, резко соскочив с кровати и выглянув в окно, замерла.

Темную южную ночь прорезали огненные вспышки: из черноты неба на Бамбуковую Крепость сыпались пылающие шары, которые, попав в цель, рассыпались фонтанами искр. Несколько зданий уже горело, а шары все падали и падали, и во вставшем над рекой зареве носились силуэты на мечах: то устремлялись вниз хищными птицами, то взмывали вверх, подхватывая с земли растерянных людей и, перерезая одним взмахом горло, бросали трупы в реку, уже красную от крови.

Мятеж?! Война?! Но как, почему?.. Кто из кланов оказался так безрассуден, что рискнул нарушить мирный договор и напасть на соседей?

Сжавшись за плотными занавесями, Чжунай оцепенело смотрела на то, как пылает все, что было знакомо ей с детства. И вдруг подхватилась: что это она? Надо скорее к отцу, он уж точно должен знать, что происходит!

Быстро накинув верхнее одеяние и впрыгнув в сапоги, она выхватила меч и побежала в дальнее крыло. Везде горели лампы и факелы, метались слуги и адепты. Отец нашелся в своих покоях: он судорожно вытряхивал из ларцов драгоценности, редкие благовония и свитки.

– В чем дело? – крикнула Чжунай с порога. – Кто на нас напал?

– Кто же еще, как не проклятые горные твари? – выплюнул Чу Мидянь с искаженным от страха лицом. – Я думал, эти трусы из Цинь Сяньян давно подохли от голода и холода в своих пещерах, а они, оказывается, просто выжидали!

Цинь Сяньян?!

На Чжунай накатило странное оцепенелое спокойствие. Тогда все понятно. Пострадавший и оскорбленный предательством и недоверием клан явился вернуть свое и, как видно, привел с собой сам Диюй.

– И ты, конечно же, не знаешь, почему они хотят нашей смерти? – не удержалась Чжунай от вопроса: пустого, тусклого, усталого. Неужели отец не признается даже теперь?

– Конечно, не знаю! – Руки главы Чу Юн тряслись как у припадочного. – Убирайся вон, не мешай мне! Теперь каждый сам за себя!

«А когда-то было иначе, папа?»

Чжунай тряхнула головой, прогоняя внезапные и непрошеные слезы, и, круто развернувшись, бросилась назад по коридору. Ну уж нет, умирать неизвестно за что она не собирается! Она будет жить, и плевать на грехи отца!

В голове наконец-то прояснилось, и девушка принялась лихорадочно просчитывать варианты. Если Цинь Сяньян пришли за справедливостью и начали с нападения, вряд ли они станут щадить хоть кого-то из правящей семьи. Значит, ей надо искать убежище не здесь; залогом безопасности могут стать доказательства невиновности Цинь Сяньян, которые сейчас лежат в архиве. Если она предъявит их кому нужно, может, ее и помилуют.

Решено: сначала – архив.

В своих покоях Чжунай прихватила одеяние поясом, побросала в шэньку[381] пару запасных ханьфу, лук со стрелами и ларец с серебряными украшениями, порадовавшись, что в комнате все на виду и ничего лишнего, как у обычной благородной дамы, и побежала к архиву. Вихрем прорвавшись сквозь печать, девушка сгребла в кучу изученные в прошлый раз свитки и дощечки и прямо так, без разбора, запихнула в сумку. Наверняка где-то в архиве есть еще сведения, но у нее нет времени их разыскивать, а этих и так должно хватить с лихвой.

Время же поджимало: в коридорах тянуло гарью, хозяйственные пристройки уже горели, судя по задымленным лестницам в нижние этажи, и Чжунай уже почти встала на меч, готовясь выпрыгнуть из окна, как вдруг застыла. Брат! Она совсем забыла о Хэпине! У него не хватит ни умения, ни сил сбежать самому, сопротивляться захватчикам он и подавно не сможет… Значит, ему остается только умереть? Близки они никогда не были, но оставлять его здесь казалось преступлением. Он, в конце концов, тоже не виноват в ошибках прошлого!

Выругавшись, Чжунай вновь побежала назад, в свое крыло: Хэпин жил чуть дальше. Дым полз по коридору, откуда-то сбоку резко пахнуло жаром – значит, огонь добрался и сюда. Чжунай пинком вынесла дверь, не удосужившись сдвинуть ее как полагается.

– Пин-эр, ты здесь?

– Цзе! – послышалось сдавленное. – Ты пришла за мной, цзе? Что происходит?..

Хэпин обнаружился в кровати; вцепившись в полог, он трясся как в ознобе, то и дело заходясь кашлем. Точь-в-точь испуганный кролик.

– Ты почему не уходишь, тупица? – взвилась Чжунай, дергая его за шиворот. – Хочешь сдохнуть со всеми? А ну пошли, живо! Где твой меч?

– Вот… – Брат неуклюже сполз с кровати и вытянул клинок из стойки.

– Давай вставай на него! – Чжунай зашипела, осторожно выглянула из окна: придется прыгать отсюда, на спуск нет времени – нападающие были, казалось, везде. Но широкий верхний карниз должен был укрыть беглецов, пока они будут лезть вниз; а потом через сад Света и Тени можно будет, прячась за деревьями, добраться до самой стены, девушка помнила там проход…

– Я не могу! Я не умею! – казалось, еще немного, и у Хэпина начнется истерика.

– Можешь! Погоди… Есть тут что-то, что ты хотел бы взять с собой? – Чжунай впихнула брата в ханьфу, затянула пояс и сунула в шэньку еще одно одеяние.

Хэпин на мгновение замер, прерывисто дыша, затем, не выпуская меча, решительно подошел к столу и забрал с него набор для каллиграфии в резном бамбуковом футляре. Из ларца с украшениями взял только одно: амулет в виде расправившей крылья божественной Красной Птицы, выложенной тревожно-красными гранатами по серебру. Знак наследника клана, знак будущего главы.

– Кто же все-таки напал на нас? – Он глядел огромными, полными страха и недоумения глазами, и у Чжунай не хватило духу вновь приказать ему замолчать.

– Цинь Сяньян, – коротко ответила она. Хэпин вздрогнул, но будто не удивился – даже страх в глазах на мгновение поутих. Он медленно кивнул, и по отсутствию дальнейших вопросов девушка поняла, что брат тоже навещал архив.

Вот и прекрасно.

– Все, нет времени, пошли!

Со второго этажа они не спрыгнули – сползли, стоя на мечах и придерживаясь за столбы, потом осторожно пробрались через сад, за ограду и дальше кустами к самой реке.

Бамбуковая Крепость пылала. Падали с загнутых крыш деревянные фигурки, падали едва вставшие на мечи адепты Чу Юн, падали обугленные стены, рассыпаясь на обломки и доски. И всюду носились воины Цинь Сяньян, из-за темных одеяний казавшиеся демонами Диюя: черными, смертоносными, неумолимыми.

– Цзе, а куда мы пойдем? – прошелестел за спиной Хэпин.

Чжунай растерянно замерла. За всей суматохой и страхом попасть в руки врага она как-то не подумала о том, где им укрыться. На землях Чу Юн оставаться нельзя, но во владения других кланов захватчики вряд ли сунутся, им нечего с ними делить. Тогда…

Вновь зазвучала родившаяся на Совете музыкальная фраза, и перед глазами встало серьезное лицо с ласковыми глазами, с шелестом развернулся в изящной руке расписанный лотосами веер.

– В Башню Ветров, в земли Минъюэ, – твердо сказала Чжунай.

И будь что будет.

Пробираться к границе решили по берегу реки, через заросли. Адепты Цинь Сяньян наверняка подумают, что желающие убежать спрячутся в лесу, к северу от резиденции, а не здесь, почти на открытой местности, и будут прежде всего прочесывать лес. Шуршание тростника и плеск воды никто не должен был услышать за шумом битвы и ревом пламени, поэтому Чжунай смело пошла по мелководью у берега, таща за руку брата. Она ожидала, что тот будет страдать от неудобства и жаловаться, однако юноша покорно и молча шел следом, изредка спотыкаясь. Заговорил он лишь к утру, когда листья растущего вокруг бамбука четко проступили на розовеющем небе, будто нарисованные тушью:

– Цзецзе[382], прости меня, но я больше не могу. Я не чувствую ног.

Оглядевшись, Чжунай сменила направление и вытащила брата на берег. Тот и правда едва переставлял ноги.

– Погоди, скоро сможем отдохнуть.

Она узнала место. Всего в ли от реки находилась Пещера бамбуковой флейты, куда Чжунай любила приходить, когда жизнь в клане становилась совсем уж невыносимой. Здесь бывали и влюбленные парочки, и художники, и музыканты; возможно, именно последним пещера была обязана своим названием: росший поблизости гибкий, но прочный бамбук с древних времен использовали для создания флейт, а потом и шэнов. Рассказывали, что когда-то один музыкант часто играл здесь для возлюбленной; даже после ее смерти он продолжал приходить в пещеру, пока не истаял окончательно от тоски и боли. Осталась лишь его музыка, впитавшаяся в покрытые природными узорами стены, полутемные залы и молчаливое озеро. При сильном ветре ее все еще можно было услышать.

Чжунай в эти сказки не верила, но в пещере и впрямь было спокойно и уютно.

Переодевшись и поставив сапоги сушиться, брат с сестрой немного подремали, потом перекусили на скорую руку найденными в шэньку лепешками и обсудили дальнейшие планы. Их очевидно никто не преследовал – иначе схватили бы спящими, – кругом было тихо, так что Чжунай решила рискнуть и ускорить путь. Чем дольше они оставались на землях Чу Юн, тем больше была вероятность, что на них наткнутся.

– Свяжем плот и позволим реке нести нас до самой границы, – сказала она. – Течение здесь быстрое, через пару дней, думаю, доберемся.

Нарубив бамбука (плевать, что с духовным оружием так не поступают), Чжунай с помощью Хэпина связала стволы шэньсянь[383] и столкнула в воду.

Путь сразу стал легче. Надо было только шестом удерживать плот на середине реки, не давая течению прибить его к берегу; Чжунай – без особой, впрочем, надежды – молилась Красной Птице и прочим божествам, чтобы влажные туманы над Хуниньхэ укрыли их от возможных преследователей. Пару раз они сходили на землю в укромных местах – размять ноги, еще Чжунай охотилась и вполне успешно запекла несколько беличьих и фазаньих тушек впрок. Несмотря на окружающую тишину, девушка никак не могла расслабиться, мышцы уже сводило от напряжения, а сердце ныло от тревоги. Хэпину, впрочем, было еще хуже – и, ведомая внезапным состраданием, она старалась брать на себя большую часть его обязанностей, будь то ночное дежурство или разведение маленького скрытого костра.

На третий день впереди показалось устье Хуниньхэ, которая здесь, сливаясь с Люшуцзян[384], образовывала реку Таньшуй. Заставу устроили прямо на семиарочном мосту; еще издалека Чжунай отметила необычно большое количество воинов У Минъюэ на самом мосту и в дозорных башнях по обеим сторонам реки. Среди нефритово-зеленых ханьфу выделялись немногочисленные темно-красные – адептов Чу Юн, охраняющих границу со своей стороны; воины оживленно размахивали руками, что-то обсуждая.

Бережно подведя плот к берегу, Чжунай причалила в нескольких инях от моста, чтобы не давать охране повода заподозрить их в чем-либо, и, оправив ханьфу и тщательно пригладив волосы, направилась к заставе. Хэпин шел следом; все эти дни он в основном молчал, обсуждая только бытовые вопросы, и Чжунай была ему благодарна: на серьезные разговоры у нее не осталось сил. Струна звенела фальшиво и глухо.

От моста к ним уже бежали несколько адептов Чу Юн, за ними – кое-кто из У Минъюэ. В нескольких шагах заклинатели замедлились, потом резко остановились, будто налетели на стену.

– Молодая госпожа Чу, вы ли это? Молодой господин Чу… – пробормотал неверяще старший из них.

– А кого вы ожидали увидеть? Цзянши или, может, хуапигуя?[385] – устало усмехнулась Чжунай. В иное время она сказала бы адептам, не узнающим своих господ, пару ласковых, но сейчас силы оставались только на то, чтобы стоять прямо.

– Молодые господа, простите! – Адепты встали в линию и сложили руки в приветствии. – Мы не ожидали встретить вас… да, в общем, никого не ожидали. Что-то случилось? Уже пару дней нет ни одного торгового обоза, а ведь раньше они не менее раза в день проходили заставу. И мы видели ночью дальнее зарево…

– Видели и ничего не сделали? – огрызнулась девушка, но Хэпин мягко дотронулся до ее плеча:

– Успокойся, цзе, они охраняют границу и не могут покинуть ее без приказа или смены, это их долг. Зато мы нашли кого-то из своих. Шисюны, – обратился он к адептам, – Бамбуковая Крепость пала. Мы не готовы говорить подробнее, пока не доберемся до безопасного места, но, боюсь, ваша служба окончена. Адепты У Минъюэ, – он поклонился облаченным в нефритовые одежды воинам, – прошу, оберегайте границу и позвольте нам увидеть главу клана У.

Адепты взволнованно зашумели; потом старший среди заклинателей Чу Юн вновь поклонился, куда ниже и уважительнее:

– В таком случае позвольте нам сопровождать и охранять вас, молодые господа. Этот недостойный именем Чу Юань и находящийся в его подчинении отряд готовы служить вам.

– Я немедленно отправлю весть главе, – вмешался заклинатель из У Минъюэ, – вас проводят.

Еще сутки прошли в путешествии по реке, но уже в землях Минъюэ; отряду Чу Юн выделили большую вместительную джонку[386]. Несмотря на изможденность, Чжунай не могла спать, лишь чутко дремала, вскидываясь при каждом подозрительном шорохе. Хэпин тоже не спал, дрожа под тремя одеялами, и пил только воду, совсем перестав есть. Когда причалили, адепты Чу Юн и сопровождающие их адепты У Минъюэ встали на мечи; Чжунай и Хэпина, сменяясь, несли по очереди. Еще почти сутки пути – и в лица ударил влажный морской ветер, вдали послышались крики чаек, и четкая линия горизонта размылась в слиянии неба и обширной воды.

Снова море Дунхай. Чжунай видела его мельком перед Советом, но теперь оно открылось перед ней во всей своей бескрайней, необъятной красоте, и девушка жадно впитывала взглядом и лениво набегающие на берег волны, и расплавленный металл заката, и начинающее темнеть небо. В резиденции У Минъюэ, сверху напоминавшей поле для игры в сянци Семи Армий, уже зажигали огни.

Адепты с гостями приземлились во дворе у жилых павильонов. Занятые вечерними делами слуги тут же засуетились, видимо предупрежденные заранее, один из сопровождающих побежал к стражникам у входа в самый богато украшенный павильон, отделанный нефритом по фасаду, быстро переговорил с ними и бегом вернулся обратно.

– Располагайтесь, братья совершенствующиеся, – склонил он голову. – Молодых господ ждет к себе глава, остальным покажут отведенные комнаты. Нам пора на заставу.

– Благодарим за помощь, – ответил за всех Чу Юань.

Чжунай плохо запомнила, как именно и куда их проводили; вздрогнула и очнулась она, лишь когда с заваленных подушками циновок порывисто вскочил У Иньлин и с невнятным возгласом бросился навстречу. Миг – и Чжунай обняли широкие, благоухающие лотосами и чем-то солено-свежим рукава.

– Ты жива! Жива! О, Летучая Рыба и все сыновья Дракона, благодарю вас! – У Иньлин прижал ее к себе, а она, растерянная и оглушенная, не попыталась отстраниться. Под щекой ощущалось чужое тепло, быстро и взволнованно билось сердце, а у нее перехватывало дыхание от смущения и еще какого-то нового чувства – уж не того ли, которому она так отчаянно боялась дать название?

К чести главы У, он не стал долго ее удерживать. Отпустил, отошел на пару шагов и, кашлянув, поклонился как подобает.

– Молодых господ Чу рады принимать в Башне Ветров.

– Ваше гостеприимство поистине великодушно, – поклонился и Хэпин.

И тут Чжунай не выдержала. Вопиющее нарушение всех правил, недопустимое поведение – но ей было плевать. Теперь – окончательно. Хватит с нее этих расшаркиваний, лицемерия, приторных улыбок; пусть все догорит вместе с Бамбуковой Крепостью.

– Ты знаешь о том, что случилось?

У Иньлин ничуть не обиделся на такую бесцеремонность и принял предложенные условия; это отозвалось в груди приятным трепетным теплом, но девушка прогнала его усилием воли.

– Знаю, гонец прилетел утром. Клан Цинь Сяньян, многими почитавшийся исчезнувшим, напал на резиденцию Чу Юн.

– И ты не спросишь о причине нападения? – Чжунай нарывалась, сокращая собственные шансы на выживание; она понимала это – как и то, что уж кто-кто, а У Иньлин не заслужил подобного обращения. Но боль, обида, накативший наконец страх разрывали ее на части, и она не знала иной возможности с ними справиться.

У Иньлин же… У Иньлин должен был нагрубить ей в ответ и вышвырнуть их вон. Должен был по всем законам жизни, что она узнала за свои неполные девятнадцать, но… в его взгляде не было осуждения или гнева – лишь понимание и что-то болезненно-хрупкое.

– Какова бы ни была причина, она подождет до утра. Не волнуйся: если кто-то пересечет границу с недобрыми намерениями, я узнаю. А сейчас вам нужен отдых, я прикажу проводить вас. – Ударом в бронзовый гонг глава клана вызвал слуг, юношу и девушку, и поручил гостей их заботе.

– Спасибо, что доверилась мне. Я сумею тебя защитить, – произнес он, когда девушка уже переступила порог.

Струна звенела тихо и нежно.

В ту ночь Чжунай впервые за последнее время спала спокойно.

С У Иньлином они встретились за завтраком, который накрыли на одной из внутренних террас. Моря отсюда было не видно, лишь слышался шелест прибоя да пахло солью и свежестью. Хэпин еще спал, и Чжунай оказалась с главой У наедине. На стол подали яичницу с устрицами, свежие булочки и спелые плоды личжи[387]; У Иньлин безмятежно пил чай, не торопясь начинать разговор, а Чжунай неловко прятала глаза и рассматривала удивительное дерево. Не слишком высокое, но раскидистое, очертаниями кроны напоминающее зонт, с толстым темным стволом, оно просто пылало под разгорающимися утренними лучами: это горели красным многочисленные цветы. Собранные пышными гроздьями среди перистых, напоминающих папоротниковые, листьев, они напоминали дорогие веера или раскрытые ладони: пять лепестков, из которых четыре были одинаковыми, а пятый, более широкий, чуть отставлен в сторону, как большой палец человеческой руки. Дотянувшись до одной из нависающих над террасой ветвей, Чжунай погладила огненные лепестки; те льнули к ее пальцам, будто лаская.

– Это дерево хояньшу[388], – проговорил У Иньлин, отставляя пиалу с чаем, – его еще называют «хвост Феникса». Оно зеленеет круглый год, а цветет с месяца граната до самого месяца хризантемы[389]. Не смотри, что оно такое нежное на вид: его корни уходят глубоко в землю, потому даже сильнейшие бури не способны повалить его. Лепестки всегда гостеприимно раскрыты, но тычинки напоминают коготки. Хояньшу – ревнивое дерево, в его тени не выживает ни одно другое растение, потому оно требует к себе особого внимания. Ты знала, дева Чу, что в землях твоего клана когда-то были целые рощи хояньшу, на северо-западе, на границе с Сяньян? Там даже заставы не стояли, хватало дежурных отрядов, ведь граница была видна издалека. Пылающие красным деревья для земель Красной Птицы… Сошествие гор уничтожило те рощи, а после до деревьев уже никому не было дела.

Зачарованная негромким приятным голосом Чжунай повернулась. У Иньлин смотрел на нее, чуть прищурившись.

– Так почему Цинь Сяньян напал на Чу Юн, дева Чу? Вижу, тебе известна причина.

– Потому что мой отец заигрался в недозволенное и хотел присвоить божественную силу. Он призвал и пленил Красную Птицу, – резко ответила Чжунай. – Сошествие гор – результат божественного гнева, а молчание богов – месть за нанесенное оскорбление. Цинь Сяньян пострадали мимоходом.

Вот так: история об алчности и несправедливости уместилась всего в пару предложений.

Глаза У Иньлина расширились, хотя он почти не поменялся в лице.

– Вот оно что… – пробормотал он, с треском сложив веер. – Тогда Цинь Сяньян ведет месть, и могу ли я осуждать их?

– Доказательства вины моего отца у меня с собой, – торопливо сказала Чжунай. Вдруг он решит, что договориться с захватчиками будет удобнее, выдав им ее с братом? Естественно, он должен в первую очередь думать о безопасности своего клана.

Однако не успели обида и ощущение скорого предательства захлестнуть ее, как У Иньлин, прошуршав одеяниями, поднялся, сел возле нее и взял ее руки в свои. Девушка непонимающе уставилась на них: некрупные для мужчины, очень изящные, но – она помнила – полные почти божественной силы.

– Дева Чу, – торжественно заговорил У Иньлин, – прошу тебя выслушать меня. Пока неизвестно, чем обернется вторжение Цинь Сяньян, войной или колоссальными изменениями мира, но здесь и сейчас я думаю не только о своем клане. Ты пришла ко мне, ты доверилась мне, и я клянусь быть достойным твоего доверия. Твоя безопасность – вот что важно для меня, и ради нее я предлагаю тебе стать моей женой. Я понимаю, что уже предлагал и ты отказала, и знаю, что ты меня не любишь, но я обещал тебя защитить и останусь верен своему слову. Сбежавшая наследница Чу Юн, клана, который Цинь Сяньян ненавидит, – это одно. Супруга главы великого клана – совсем другое. Никто не рискнет объявить мне войну, ведь меня поддержат и другие. Умоляю, не сочти меня тем, кто пытается воспользоваться твоим положением, ведь до сего дня, смею надеяться, я не давал повода думать о себе как о человеке с подобными помыслами.

Чжунай все же выдернула руку – одну, вторая так и осталась в его ладонях. Под пальцами оказалась плотная ткань ханьфу; девушка беспокойно мяла ее и выкручивала, пытаясь найти хоть какие-то слова, но они исчезли, растворились в звоне сошедшей с ума струны. К горлу подступил панический комок.

– Дева Чу, ты в порядке? – нарушил молчание У Иньлин. – Если я задел или оскорбил тебя таким предложением, скажи, и я обещаю забыть о своих словах. Мы найдем другой путь; да, будет сложнее и меньше гарантий, но я…

– Глава У… – Чжунай подбирала слова: проклятье, и почему косноязычие настигает ее рядом с именно этим человеком? – У-сюн, зачем тебе дочь предателя? Цвет уже покрашенного шелка не изменить, черная краска не отмоется[390], негодную ткань проще выбросить и покрасить новый отрез в нужный цвет.

У Иньлин мягко улыбнулся:

– А что делать, если мне нравится тот цвет, который я вижу? И новый отрез мне не нужен?

– У-сюн, ты же… Ай, к демонам все! – Чжунай сама взяла его за руку, не давая себе времени передумать. – Я согласна, но не хочу, чтобы ты думал, будто я соглашаюсь только из желания спасти себя. Я… наверное, ты мне тоже нравишься.

– Меня вполне устроит этот ответ. – Молодой глава поцеловал ее пальцы. – Надеюсь, ты простишь мне отсутствие обмена свадебными письмами[391] и испрашивания благословения у твоего отца?

– Кому нужны эти письма? – фыркнула Чжунай. Ей внезапно стало легко и весело. – Благоприятный день мы выберем сами, а благословение… Мой отец и раньше бы его не дал, а теперь на него и подавно рассчитывать не стоит. Пин-эра спросим, и ладно. А твои родители? – спохватилась она.

– Най-Най[392], я – глава клана. – Ласковая улыбка так преобразила его лицо, что Чжунай засмотрелась и даже не обиделась на нежное прозвище. – Уж право самому выбирать себе жену я вполне заслужил. Кстати, ту часть свадебного обряда, что касается подарков невесте, я собираюсь соблюсти в точности. – И он ловко вытащил из рукава узкую длинную коробочку из лакированного бамбука. – Это моя благодарность тебе, циньайдэ[393], за то, что оказала мне честь.

В коробочке обнаружилась длинная однозубая шпилька-цзи из нежно-зеленого нефрита с бронзовой головкой в виде феникса с гранатовыми глазами.

– Но феникс ведь – знак императриц, – растерянно проговорила Чжунай, поглаживая отполированный до блеска камень.

– Хо Фэнхуан дарила заботу и защиту женщинам в те времена, когда императорской власти еще не было. – У Иньлин тихо рассмеялся. – К тому же Ее Величество Вэй Чуньшэн сама из совершенствующихся и точно не будет против. О ее добром сердце ходят легенды.

Проснувшийся позже Хэпин, изрядно сбитый с толку пребыванием в новом месте (Чжунай с невольным стыдом вспомнила, что брат впервые покинул клан ради недавнего Совета), горячо, однако, поддержал предложение У Иньлина.

– Да, я еще не достиг совершеннолетия и распоряжаться судьбой сестры не имею права – я и не стал бы, вы же знаете ее нрав, глава У, – все же благословляю ваш союз и надеюсь, что он принесет мир и покой в семью, не знавшую мира и покоя почти сто лет. Пусть мы с сестрой и все, что осталось от этой семьи.

У Иньлин растроганно обнял его и обещал заботиться как о младшем брате, о котором всегда мечтал. Хэпин вызвался помочь с устройством свадебного пира, а глава У со своей невестой отправились навестить родителей жениха.

У Исыань, прежний глава клана, встретил их вместе с женой на пороге надежно укрытого в прибрежных скалах скромного дома. Еще не старый на вид, но полностью седой, он внимательно и цепко осмотрел Чжунай, и та поежилась под этим взглядом. Они были очень похожи с сыном; наверное, таким в свое время станет и У Иньлин – человеком, чьи колебания духа созвучны мирозданию.

– Уж не та ли это девушка, к которой ты сватался и получил отказ, Лин-эр? – спросил он и, получив утвердительный ответ, вздохнул: – Что ж, если уж я доверил тебе клан, в этом деле и подавно должен довериться.

Мать У Иньлина просто крепко обняла их обоих и пожелала счастья. Тепло ее рук напомнило Чжунай почти забытое ощущение матери рядом, и она, дрожа от собственной смелости, попросила дозволения навестить будущих свекра и свекровь еще раз. И получила его.

Первый свадебный поклон, Небу и Земле, Чжунай и ее будущий муж совершили еще на террасе; второй – родителям жениха – в поместье У Исыаня и его жены; третий, друг другу, должны были сделать в храме предков У Иньлина. В пахнущем лотосами полумраке, перед табличками с именами предков чужого клана Чжунай внезапно оробела. Все это: и новая сложная прическа с новой шпилькой с фениксом, и новый наряд – праздничный шелковый ханьфу в цветах У Минъюэ – принадлежало будто не ей, будто она украла, присвоила то, что ей не полагалось ни по родству с Чу Юн, ни из-за недостаточно сильных чувств.

– В чем дело, циньайдэ? Тебе неуютно? Ты передумала? – тихо спросил У Иньлин. В его голосе не было разочарования, он искренне хотел знать.

Он действительно принял бы любой ее ответ.

– Ты будто император, которого я обманом заставляю переплыть море[394]. Ты точно уверен, что хочешь этого? – вот она и задала этот вопрос. Вот и…

– Циньайдэ, ты боишься, что небо упадет? Что море вскипит, а скалы обрушатся вниз лавинами? Все это пустые страхи. Для меня главное – ты, наследница клана или нет, богата ты или все твое имущество помещается в шэньку. – Он бережно заправил ей за ухо выбившуюся прядь. – Знаешь, я слышал, что бамбук цветет всего раз в сто лет и тратит на это столько сил, что цветение его заканчивается гибелью. Я вижу, как ты расцветаешь, и уверен, что это лишь начало новой судьбы, яркой и прекрасной. Ты будешь жить. Что ты ответишь мне?

– Если твой красный феникс примет мою красную птицу[395], – Чжунай провела кончиками пальцев по его подведенным зеленой краской векам, прикоснулась к изящному разлету бровей, – я останусь с тобой.

Светом, которым вспыхнули его глаза, можно было осветить три храма.

– Почтенные предки, – он поклонился сначала им, потом Чжунай, – пожелайте нам долгой жизни, чтобы разделить красоту этого бескрайнего мира даже за тысячи ли друг от друга.

Кланяясь ему в ответ, Чжунай впервые за всю жизнь почувствовала себя в безопасности и на своем месте; струна вызванивала стройную, радостную мелодию, так похожую на звучание колокольчиков У Минъюэ. Под нежным, спокойным, понимающим взглядом У Иньлина Чжунай подумала о том, что у нее, возможно, наконец-то появились настоящая семья и настоящий дом.

Глава 15. Среди глубоких вод и жара огня

[396]

Шуньфэну никогда прежде не доводилось видеть разрушительную мощь стихии. После Сошествия гор земля на долгое время успокоилась, гора Байшань на северной границе просыпалась последний раз еще до его рождения, а сошедшие с ума огненные талисманы на памятной охоте – той самой, где впервые появилась «волна», – не были и вполовину так опасны, как то, что творилось теперь.

Сапоги скользили по смеси грязи и пепла, в которую превратилась земля в долине, сухой дымный воздух царапал легкие, адепты заходились кашлем, сплевывая темно-серую слюну. В неясном сумрачном свете они походили на отряд мертвецов: бледные, с вытаращенными глазами, с темными от сажи провалами ртов. Тихие.

Они осторожно спустились по дальнему склону, стараясь не привлекать внимания чудовища, и, растянувшись цепочкой, отправились вдоль подножия туда, где последний раз видели большой отряд Хань Ин. Несложно было слиться со скалами: падающий с неба пепел быстро стер различия меж их ханьфу, и все они словно стали единым безликим кланом. Путь их молчаливой процессии преграждали не только тучи золы, вздымавшейся от любого движения, и покореженные камни, впивавшиеся в подошвы, но и «волны». Такие же беззвучные, как заклинатели, шедшие одна за другой, заставлявшие теряться в пространстве и захлебываться грязным воздухом фэни, кэ, бесценные отрезки времени. Те, кто приходил в себя быстрее, бросались на помощь товарищам. Схватить, встряхнуть, направить ци, зажать рот, чтобы не рвались наружу предательски громкие стоны.

Они двигались. Медленно, но помня о своей цели.

Птицу в очередной раз скрутили очередной сетью, для надежности закрепив ее несколькими крюками – на каждом повисло несколько заклинателей, удерживая чудовище на земле. Они стояли там же, где пали их собратья, и багровый свет плясал на мертвых лицах заревом пожаров.

Так или иначе, но это дало им немного времени – как раз хватило, чтобы найти Хань Даичжи.

Шуньфэн заметил его у большого, стоящего на торце камня. Всегда собранный, с безукоризненной осанкой глава Хань тяжело привалился к бугристой поверхности; на уставшем лице – как и на лице любого сейчас – были заметны пятна сажи, яркий лазурный ханьфу поблек от пыли и порвался на подоле.

– Глава У, глава Янь, молодой господин Янь, – он зашелся лающим кашлем, но все же сумел поприветствовать новоприбывших, – рад, что вести дошли до вас.

Тут он заметил Чу Чжунай, удивленно вскинул брови, но все так же вежливо поклонился:

– Дева Чу, благодарю за неравнодушие.

– У-фужэнь, если позволите, глава Хань, – почтительно поправила его молодая заклинательница, – я не могла остаться в стороне.

Шуньфэн даже ощутил что-то сродни гордости, увидев, как быстро она взяла себя в руки. Он, в сущности, никогда не относился к дочери Чу Мидяня плохо – в конце концов, его мать покровительствовала ей.

– Вот как… – уронил Хань Даичжи. – Примите мои поздравления, глава У, У-фужэнь. С удовольствием обсудил бы с вами и новый статус, и судьбу земель Чу Юн, но, сами видите, жизнь не стоит на месте. Нам очень повезет, если вместо свадебного торжества, пусть и запоздавшего в силу разных причин, не придется устраивать похороны.

– Расскажите коротко, что произошло, глава Хань, – устало попросила Янь Хайлань. – Какая помощь вам нужна?

– Чудовище надо удержать на земле любой ценой, мои адепты и адепты Вэй Далян уже на пределе. Если ваши подчиненные помогут им, мы выиграем еще немного времени.

По кивку главы Янь две трети адептов побежали к птице, на ходу вытаскивая мечи – без сомнения, сожаления, сопротивления. Словно и не видели чужих смертей. Хань Даичжи продолжил, вновь оперевшись о валун:

– Это началось два дня назад. Пара очевидцев из моего клана, облетавших тогда долину дозором, рассказали, что горная гряда там, где до Сошествия гор стоял главный храм Чу Юн, сложилась как домик из бамбуковых палочек и из-под нее вырвался столб пламени, очертаниями напоминавший птицу. Когда пламя чуть погасло, появилось… вот это. – Изящная рука в обожженном рукаве указала на чудовище. – Оно не похоже ни на одну известную нам нечисть, и именно оно – источник тех самых «волн». Благодаря вашему вмешательству, глава У, и своевременно собранному Совету мы были предупреждены о «волнах» и их воздействии, и потери оказались не столь велики, но все же… – его лицо исказилось, – погибло не менее сотни адептов кланов Хань Ин и Вэй Далян. Мы не теряли стольких людей разом со времен Сошествия гор.

– Соболезную вашей утрате, глава Хань. – Янь Хайлань склонила голову – коротко, отрывисто, но с чувством.

– Благодарю, глава Янь. Это еще не все. С каждой «волной» поднимается нечисть, причем даже в тех местах, где, казалось бы, все давно вычищено. В основном она идет с юга, из земель Чу Юн, но и на севере неспокойно. Мой племянник с частью наших адептов обходит границу, отлавливая недобитых тварей, но, боюсь, наши главные беды еще впереди.

– Хоть немного понятно, чего именно хочет чудовище и куда оно направляется? – поинтересовался У Иньлин, сжимая свой боевой веер так, будто это меч.

– На восток оно рвется, а мы держим! – раздался новый голос, и Шуньфэн, даже не оборачиваясь, мгновенно узнал его: обычно звонкий, сейчас тот ощутимо хрипел, но был так же оживлен. – Здравствуй, Янь-сюн, мое почтение главам Янь и У! – И чумазый Вэй Юншэн, коротко поклонившись, без стеснения облокотился на плечо Шуньфэна. Тот невольно придержал главу рукой.

– Мое почтение главам! – И рядом с Вэй Юншэном встал… еще один Вэй Юншэн? Да нет, конечно же, не он, а его брат-близнец: вот и украшения на шее и в волосах, на руках парные браслеты с тепло-золотистым янтарем.

Шуньфэн воспользовался возможностью хоть ненадолго переключить свое внимание и беззастенчиво уставился на братьев. Шумный и яркий Вэй Юншэн заставил его сбросить тот оцепенелый ужас; от места, где их тела соприкасались, текло словно не только тепло, но и живая, кипящая ци. Словно?..

Звездные глаза старшего главы Вэй сверкнули, когда он прочитал во взгляде Шуньфэна осознание. Он улыбнулся: легко, искренне, будто и не было вокруг хаоса, будто и не могли они все сегодня умереть.

Не человек, воплощенная стихия. И брат его такой же, оба одинаковые, скроенные из двух половинок одной ясной ночи: небесные огни в глазах, непокорная тьма волос, даже разводы сажи на чистых открытых лицах одинаковые.

– Главы Вэй, – морщинка недовольства прорезала высокий лоб Хань Даичжи, – я уже говорил и повторю: вы слишком рискуете и несерьезно относитесь к нашему положению. Будьте благоразумнее, ваши адепты нуждаются в вас.

– Говорит мне тот, кто сам в первых рядах сражался с этой крылатой жаровней! – хмыкнул Вэй Юнмэй, и Шуньфэн, все еще пораженный, невольно улыбнулся, ощущая, как прерывается наконец ток чужой энергии сквозь его меридианы. Близнецы обладали удивительной способностью заставлять не бояться смерти и боли. – Не волнуйся, Хань-лао[397], умирать ни я, ни Шэн-гэ[398] не собираемся – самоубийство об эту птичку в наши планы не входит. Хотя парочка эгуев[399], возможно, принесла бы некоторую пользу… – Он показательно задумался, обводя всех взглядом, и вдруг весь подобрался, заметив наконец в серой толпе Чу Чжунай. – Какая встреча, дева Чу! Вы же на нашей стороне, надо полагать?

– Всецело, глава Вэй, – ответил за нее У Иньлин. – И я, и У-фужэнь сделаем все от нас зависящее, чтобы отвести беду.

– О, вот как. – И опасное сияние глаз Вэй Юнмэя, таких же, как у брата, погасло. Вэй Юншэн придержал его за плечо и обратился к У Иньлину вполне дружелюбно:

– Глава У всегда делает достойный выбор, как истинно благородный муж. Жду не дождусь обсудить с вами славное будущее наших земель. А пока…

Его прервали сильная вспышка, озарившая полдолины, и многоголосый отчаянный крик. Все стремительно развернулись, выхватывая мечи.

Вроде бы усмиренная до этого птица вновь вскинулась, отрываясь от земли одним боком. Края божественной сети свободно болтались, крюки оказались частично оторваны, частично погнуты. Противоположный конец сети еще пытались удерживать заклинатели, но их было преступно мало, большинство лежало ничком – без чувств или убиты, отсюда не разобрать. Выругавшись, братья Вэй бросились туда, Хань Даичжи оттолкнулся от камня, пошатнулся, но устоял и ринулся следом.

– В чем дело? – крикнула Янь Хайлань подбежавшему адепту, в чьем ханьфу смутно угадывались цвета Янь Цзи. Шуньфэн узнал Ляо Чуня.

– Ребята попытались применить пару Водяных Сфер, – Ляо Чунь тяжело дышал. – Само собой, все помнят про «волны», но пока их не было, решили попробовать… Кто же знал, что сферы полыхнут и рассыпятся! Недавно заряжали, почти новые были!

– Молодцы, ничего не скажешь, – помрачнела Янь Хайлань. – Смотрите, что наделали!

Яркое сияние угасало, словно впитываясь в тускло-багровую плоть чудовища, а за ним таяла и божественная сеть. Вот растаяли последние узлы, заклинатели повалились на спину, а птица, беззвучно разевая пасть и взмахивая крыльями, устремилась к восточному краю долины, припадая к земле, словно раненая, но каждый раз все увереннее отталкиваясь мощными когтистыми лапами.

– Камни, кидайте камни! – крикнул У Иньлин и сам подал пример, подхватывая с земли крупный обломок и вскакивая на меч. Янь Хайлань, Шуньфэн, Чу Чжунай и оставшиеся адепты последовали его примеру. Остававшиеся до того в тылу заклинатели Янь Цзи устремились наперерез птице и, выстроившись в линию, соединили руки, устанавливая защитный барьер. Перед чудовищем поперек склона упала зеленовато-голубая светящаяся стена, по которой плыли, перетекая друг в друга, символы заклинаний; оно разинуло пасть в беззвучном крике и ударилось в стену со всей силы.

– Не давайте ему кричать! – Их нагнал запыхавшийся заклинатель в цветах Хань Ин; Шуньфэн узнал Хань Юнганя, с которым они осматривали местность у Бирюзового озера, а после сражались с даолаогуями. – Его крики – это «волны»!

Словно в подтверждение его слов птица вновь беззвучно завопила, и барьер прогнулся, болезненно замерцав; у державших его заклинателей ощутимо дрожали руки. У кого-то от перенапряжения пошла носом кровь. Прицелившись, У Иньлин запустил свой обломок и метко попал чудовищу между глаз. Оно вскинуло голову, огненные глаза без зрачков нашли обидчика, и чудовище дернулось к нему, но крылья хлопнули раз-другой и отказались поднимать их обладателя в воздух. У Иньлин победно, по-мальчишески вскинул руку и спикировал вниз за новым камнем. Шуньфэн и остальные бросили свои: не все попали в цель, но отвлечь от барьера птицу удалось, и его создатели, а с ними и пострадавшие получили несколько кэ передышки. Почти сразу же Янь Хайлань отправила Шуньфэна с молодняком вроде Янь Чжу помогать главам Хань и Вэй, а сама осталась у барьера.

Она знала, что делает, – ее силы и опыта хватило бы на десятерых.

Внизу, в долине, развернули походный лазарет, и целители, цвет одежд которых уже невозможно было различить, сновали между ранеными быстрыми серыми молниями. Хань Даичжи сидел на камне и маленькими глотками пил целебное зелье. Он приветственно кивнул Шуньфэну и после недолгого молчания проговорил:

– Чувствую себя слепым, который ощупывает слона[400]. Как бороться с тем, о чем ничего не известно? Вы же видите, молодой господин Янь, все наши усилия для чудовища – что комариные укусы, оно становится сильнее, поглощая нашу энергию. Почти божественная мощь – что мы можем против нее?

– Почти, но не божественная, – возразил Шуньфэн, отгоняя мрачные мысли. – Какой бог явился бы сюда вредить людям, глава Хань? Если бы они хотели этого, сделали бы еще сто лет назад. К чему ждать столько времени? Это не бог – всего лишь могущественная нечисть, а заклинатели сталкивались с ней испокон веков. Мы справимся.

– Но мы все так же слепы, – отозвался Хань Даичжи и замолчал. Через пару фэней Шуньфэн рискнул подать голос:

– Не опасно ли ставить здесь лазарет, глава Хань? Что, если чудовище вернется и нападет на раненых?

– Не вернется. Оно никогда не возвращается и не смотрит назад. Его тянет только вперед, мы сразу это заметили. Передайте главе Янь, что я скоро подойду.

И отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Иной мог бы быть огорчен подобным пренебрежением, но Шуньфэн и сам понимал, что не до разговоров сейчас: сдержать угрозу они не помогут. Хань Даичжи к тому же и раньше нельзя было назвать общительным человеком.

Время близилось к рассвету, и невыспавшиеся адепты с трудом держались на ногах. У барьера заклинатели сменяли друг друга каждый ши, и потому он еще стоял; птицу закидывали камнями, и только этим удавалось сократить количество «волн». Все усилия приводили лишь к кратковременным результатам, даже музыкальные атаки в исполнении эрху, гуциня, колокольчиков-до и янциня лишь замедляли птицу, но не могли отбросить или остановить ее. У Иньлина и Чу Чжунай зацепило одной из «волн», но, отлежавшись, они снова встали в строй.

Шуньфэну удалось поспать лишь с половину ши, когда случилась новая напасть.

Подоспела помощь: большой отряд из У Минъюэ и Янь Цзи и человек двести из Вэй Далян. Прежде чем главы успели предупредить своих подчиненных, нашлось несколько горячих голов, забросавших чудовище артефактами. Само собой, это не сработало; точнее, сработало совсем не так, как рассчитывалось: вблизи чудовища все законы мироздания и стихий выворачивались наизнанку. Артефакты радостно вспыхивали, сгорая, птица не менее радостно поглощала высвободившуюся энергию и набиралась сил. Несколько адептов, удерживавших заслон, повалились без чувств, и на их место тут же встал десяток новых – едва стоявших на ногах, но еще готовых побороться.

Братья Вэй и У Иньлин жестко отчитали подчиненных за самовольство, а Янь Хайлань высказалась так:

– Еще раз полезете вперед без прямого приказа – отправлю на рынок торговать! Раз у вас колеса на север едут, а оглобли на юг смотрят[401], приведите сначала телеги в порядок, а потом уже в заклинатели проситесь!

У Иньлин внес предложение отлавливать новые спасательные отряды еще на подлете и объяснять, что артефакты использовать нельзя.

– Всех заклинателей учат прежде всего реагировать на опасность с помощью энергии, – мирно заметил он. – Однако теперь случилось так, что полагаться следует не на божественный дар или иные способности, а на физическую силу и смекалку. Хорошее испытание для тех, кто излишне возгордился.

Оплошность же, несмотря на все их старания, сделала свое дело: впитав энергию уничтоженных артефактов, чудовище стало сильнее и на рассвете прорвало барьер, смяв заклинателей как бумажные фигурки. Кто-то успел отскочить из-под удара и вытащить товарищей, но большинство, измотанное бессонной ночью и тяжелым днем, отреагировать не успело.

Шуньфэн, укрывшийся от ударной волны за каким-то камнем, не видел их, но слышал крики и хруст сминаемых костей. Он сидел, сжавшись, закрыв голову руками, в каком-то странном, диком оцепенении, не чувствуя ни своего тела, ни порывов ветра, ни жара огня. Птица промелькнула где-то на краю видимости: большая, неповоротливая, грузно отрывающаяся от земли в прыжке и падающая обратно на брюхо, – добралась до гребня, перевалила через него, цепляясь когтями за скальное крошево, и исчезла.

Звуки вернулись не сразу. Просто вдруг Шуньфэн понял, что различает сквозь шум в ушах громкий голос матери, а потом осознал, что стоит рядом с ней, вцепившись в рукоять меча до побелевших костяшек.

– Там есть поселения? Что с местными жителями? – Янь Хайлань не говорила – вторила бурлящему штормовому морю, и Шуньфэна качало на этих волнах, выдергивало из-под ног землю.

Вдох – выдох. Вдох. Он стоит. Он дышит. Ему нужно разжать пальцы, пока их не свело судорогой.

– Мы отправили туда гонцов в самом начале, – Хань Даичжи бросал слова резко и четко, словно докладывал начальству. – Всех крестьян убрали с дороги, они в безопасности. Но если чудовище прорвется дальше…

Он не договорил, но все было ясно и так. Дальше – плодородные и густонаселенные земли Ин. Дальше – столица.

– Куда же рвется эта тварь? – Чу Чжунай запустила руки в волосы, осунувшаяся и разбитая.

– Вряд ли свергнуть императора и установить новую власть, – усмехнулся Вэй Юншэн. – К морю, быть может?

– Она же огненная, зачем ей море? – девушка огрызнулась было и вдруг замерла, охваченная какой-то мыслью.

– Если она огненная, возможно, ее удастся потушить и ослабить? – продолжил за нее У Иньлин. – Только к морю мы ее пустить не можем, надо что-то поближе… Глава Хань, в окрестностях ведь есть река?

– Да, за северной грядой течет Байлунхэ[402].

– Глава У, вы предлагаете утопить чудовище? – В глазах Янь Хайлань зажегся какой-то незнакомый, болезненный азарт.

– Слишком самонадеянно с моей стороны предлагать такое, – слабо улыбнулся тот, – однако вода точно потушит пламя на какое-то время, и, возможно, мечи довершат остальное. Попытка не пытка, что мы теряем?

– Я поняла вас, глава У. Досточтимые главы, – Янь Хайлань склонила голову, обращаясь сразу ко всем присутствующим, – предоставьте это моему клану. Вода – наша стихия.

– А земля – наша, – встал рядом Вэй Юншэн, – мы поможем.

Пока мать собирала наименее потрепанных адептов, Шуньфэн, не желая путаться под ногами, стоял, привалившись к чудом уцелевшему дереву. Он думал о том, что чудовище стремится к большим скоплениям энергии и ближайшее такое скопление – Дворец Дракона, резиденция клана Хань Ин. Эта тварь явно не была простой нечистью, накопившей под землей силы и решившей погулять на воле. Но какова ее природа на самом деле?..

Река Байлунхэ, рождавшаяся из слияния двух других, мирно текла меж зеленеющих склонов, даже не предполагая, что скоро для нее все изменится. Пока Вэй Юншэн и его адепты примерялись, выбирая, где лучше всего будет пробить проход для воды, Шуньфэн разминал кисти рук, рассеянно глядя на голубые искры, танцующие на кончиках пальцев, и не мог отделаться от странного чувства печали. Разве мало испытали эти места по вине зарвавшихся заклинателей, чтобы теперь еще и он, не участвовавший в той войне, но все же настигнутый последствиями, причинял им еще больший вред? Мысли, достойные монаха, но не совершенствующегося.

Уходить они никак не желали. Казалось, что-то в его голове зациклилось, сломалось, не выдержало творящегося вокруг кошмара.

– В чем дело, эрцзы? – тихо спросила Янь Хайлань, касаясь его плеча.

– Все в порядке, муцинь, – криво улыбнулся Шуньфэн. – Просто задумался… Что, если план главы У не сработает и мы не сможем остановить чудовище? Я рад, что все кланы вновь объединились и действуют сообща, но какой ценой? И что будет дальше?

– Мир меняется, а ты не успеваешь за ним, – проницательно заметила мать. – Не волнуйся, ты молод, а молодость привыкает быстро. Помнишь, что говорил своему правителю один военный советник? «При первом бое барабанов боевой дух самый высокий»[403].

– Муцинь, но это ведь не первый бой, мы здесь уже двое суток.

– Но первый шаг к реальной возможности победить. Допускаю, что вся вода, что есть в реке, может оказаться лишь чашкой против горящего воза с дровами, но это не повод сложить руки и отказаться от борьбы. Не подействует – придумаем что-нибудь еще.

Зависнув на мече прямо над гребнем, Шуньфэн мог с удобством наблюдать и за адептами Вэй Далян – те уже пробили проход и теперь расширяли его; лишь тонкая стенка отделяла новое русло от бегущей речной воды, – и за тем, что творилось в соседней долине. Само собой, чудовище не оставило без внимания возню в непосредственной близости от себя и устремилось в их сторону, точно чуя чужую искрящую ци. Однако новая божественная сеть и новый барьер временно удерживали его на месте. Птица билась о мерцающий заслон все с большим остервенением; будь он каменным, неизвестно, что треснуло бы быстрее – порода или уродливая голова.

Шуньфэн поймал себя на том, что молится Дельфину – с таким рвением, какого не было у него ни разу в жизни.

– Мы готовы! – снизу поднялся наконец Вэй Юншэн, весь в каменной пыли. Когда-то яркий ханьфу зиял прожженными дырами, густые волосы ранней сединой присыпал пепел, но глаза горели все так же ярко.

– Хорошо! По нашему сигналу обрушайте стенку!

Повинуясь Янь Хайлань, адепты Янь Цзи во главе с Шуньфэном выстроились в воздухе широким полукругом, сложив пальцы в знак призыва воды. В руках Вэй Юншэна и его подчиненных замерцали золотым энергетические плети и после условного сигнала обрушились на последнюю преграду на пути воды. В воздух взлетели обломки камней и пыль, река нерешительно замерла, словно ощупывая неожиданно возникшую брешь, и заклинатели Янь Цзи ударили по воде печатями, подталкивая ее к пролому. Волны вздыбились гривастыми скакунами и сначала неуверенно, а потом все быстрее и быстрее устремились в пролом, дальше в пробитый в склоне проход, на другую сторону горной гряды. Подталкиваемая печатями и водяными хлыстами река прорвалась сквозь камень и мощным водопадом рухнула вниз, прямо на птицу, уже почти разорвавшую сети.

От нового беззвучного вопля, пустившего «волну», несколько заклинателей свалились с мечей прямо в поток. Двух успели подхватить чудом устоявшие товарищи, но остальных смело вниз почти сразу. Их крики слышались еще одно долгое, чудовищное мгновение, но река поглотила и их. Река – и громкое шипение пламени.

Вода и огонь безжалостны, стихия слепа[404].

Вода не сразу потушила горевший на теле чудовища огонь. Тот пытался сопротивляться, но все же гас, исходя белым паром, а заклинатели во главе с У Иньлином и Хань Даичжи кидали сверху камни – самые большие, которые могли утащить, не давая птице поднять головы. Та ворочалась все медленнее, а гора из камней все росла, пока наконец не придавила чудовище к земле окончательно. Оно не оставляло попыток выбраться, но больше не пылало, и каждое движение рождало волны на постепенно замирающей поверхности потревоженной реки.

Заклинатели собрались на совет неподалеку.

– И что теперь? – задумчиво спросил Вэй Юнмэй, критически оглядывая дергавшуюся тварь. В его голосе не было ни страха, ни усталости загнанного зверя, словно хищниками все еще оставались они, а не нежить.

– Добить мечами? – предложил Вэй Юншэн, выразительно погладив рукоять. – Подобраться стало проще. Раз уж божественные сети и прочие артефакты дают обратный эффект, может, получится клинками? Камнями же получилось.

Идею поддержали все. Вызвались, само собой, братья Вэй, вновь молчаливый Хань Даичжи и, что удивительно, Чу Чжунай. У Иньлин обеспокоенно покачал головой, но останавливать ее не стал; Шуньфэн поразился тому, сколько же в нем уважения даже к такому ее выбору.

Сам он отказался: после усилий по изменению русла у молодого заклинателя все еще дрожали руки, да и душевное состояние оставляло желать лучшего – страх не повод сдаваться, но повод дать себе немного покоя. От Шуньфэна отряду не будет пользы, только вред, если он свалится с меча в полете; чем рисковать сейчас – лучше быть готовым прийти на помощь другим и заменить их. Поэтому он по-простому сидел на земле, бессознательно поглаживая рукоять Люжэня, тепло толкавшуюся в ладонь. Меч не был разумен, конечно; но, как и любое духовное оружие, чувствовал, когда хозяин близок к пределу.

Со своего места Шуньфэн отлично видел, как заклинатели соскочили с мечей на опасно раскачивавшиеся камни, погребавшие под собой верхнюю часть птицы. Примерившись, Хань Даичжи с силой опустил меч острием вниз на багровую шевелящуюся плоть чудовища.

Меч отскочил, слегка согнувшись. Ничего.

Камень, на котором стоял Вэй Юнмэй, накренился и покатился вниз; извернувшись в прыжке, которому позавидовали бы уличные канатоходцы, молодой глава попытался вогнать свой клинок чудовищу в бок.

Ничего.

Вэй Юншэн рискнул спрыгнуть в бурлящую вокруг туши воду, пристально осмотрел бугристую, покрытую костяными наростами шкуру и с размаху всадил клинок возле основания одного из таких наростов. Точнее, попробовал всадить.

Снова ничего.

– Бесполезно, – выдохнула Чу Чжунай спустя кэ бесплодных попыток, опускаясь возле Шуньфэна и жадно глотая воду из тыквы-горлянки. – Эту шкуру и тараном не пробить, мечи просто отскакивают, с духовным усилием или без. – Она с сожалением оглядела свой помятый ханьфу: мокрая пыль оставила грязные разводы, подол обтрепался, и лишь красные цветы горели все так же ярко. – Прости, А-Лин, я испортила подаренный тобой наряд. Не думала, что вместо приятной беседы за чаем мы отправимся на битву.

У Иньлин мелодично рассмеялся, присев рядом и положив ладонь на запястье супруги:

– Это всего лишь одежда, Най-Най, она не стоит твоих тревог. Я подарю тебе тысячу новых нарядов, когда вернемся в Башню Ветров!

– Если вернемся, – мрачно заметил Хань Даичжи, тяжело опираясь на меч. – Камням и воде не удержать чудовище надолго, что дальше?

Повисла тишина. Чтобы хоть немного отвлечься, Шуньфэн поднял глаза и замер. В позолоченном солнечными лучами утреннем небе появились черные точки, которые быстро приближались. Немного, около пары сотен, но это определенно была очередная подмога, и заклинатели воспряли духом. Точки выросли, превратились в людей на мечах, большая часть – в черном и шафрановом[405], примерно треть – в лазурном. И вот со светящегося бледно-голубым меча сошел Хань Дацзюэ, в клановом ханьфу с вышитыми цветами магнолии и с тщательно заплетенными серебристыми волосами, а за ним приземлился Чжао Шаюй – в черном.

– Приветствую уважаемых совершенствующихся, – вежливо поклонился он, и приведенные им адепты повторили жест. – Прошу простить меня за опоздание, мы прибыли бы раньше и с более многочисленным отрядом, но мой отец… кхм… придерживается несколько устаревших взглядов на клановое взаимодействие. Мне не удалось убедить его, увы.

– Чжао-сюн, ты что же, поднял бунт? – удивленно-восторженно выдохнул Вэй Юнмэй.

Чжао Шаюй отвел глаза в некотором смущении.

– Ну, можно и так сказать, – неохотно признался он. – Со мной адепты, верные лично мне, мои шиди, с которыми мы росли вместе. Возможно, им не хватает опыта и уровень их совершенствования не так высок, но…

– Нефрит с изъяном лучше, чем обычный совершенный камень, – У Иньлин тепло улыбнулся Чжао Шаюю. – Ваша помощь неоценима, молодой господин Чжао.

Хань Даичжи, пока не проронивший ни слова, внезапно подал голос, обращаясь к племяннику:

– Что ты здесь делаешь, Да-эр? Разве я не приказал тебе оставаться на границе и следить за нечистью? – Он говорил строго, но его голос нет-нет да и срывался. Он… волновался?

– Шуфу, – Хань Дацзюэ склонил голову, стискивая рукоять меча, – сюда идет толпа нечисти, мелкой, вроде оживших мертвецов и ванлян, и крупной – я видел яогуаев и чимэй. Наши силы на исходе, они все равно прорвутся, но вместе у нас есть надежда отбиться. Я остаюсь здесь, шуфу, и буду сражаться рядом с тобой!

Хань Даичжи ничего не ответил и вдруг покачнулся, пальцы проскользили по рукояти меча, едва не попав на лезвие, лицо стало пепельно-бледным. Хань Дацзюэ бросился к дяде, подхватил под руку и, доведя до ближайшего валуна, бережно усадил. Прикрыв глаза, глава Хань отдышался и, встретив обеспокоенный взгляд племянника, бережно, почти невесомо провел рукой по серебристым волосам.

Ощутив себя подглядывающим за чем-то очень личным, Шуньфэн поспешно отвернулся и тут же получил от матери задание: взять отряд и не пустить нечисть в долину. Он, конечно, понимал, что Янь Хайлань просто хочет услать его подальше от ворочающегося в реке чудовища, но перечить не стал – не осмелился. Хотелось ненадолго заняться привычным делом, даже если там сотни, а то и тысячи всяких ванлян и чимэй: с этим врагом он справится, его хорошо обучили. Воины Чжао Шаюя и он сам, как свежие силы, остались караулить чудовище вместе с главами Янь, Хань и У, а близнецы Вэй вызвались идти с Шуньфэном, как и Хань Дацзюэ.

– Ты же собирался остаться с дядей, Хань-сюн, почему передумал? – довольно бесцеремонно, но искренне осведомился Вэй Юнмэй.

– Я уже видел, что за нечисть поднимают «волны», и знаю, как она себя ведет, – с достоинством ответил молодой заклинатель. – К тому же я не ухожу далеко и смогу оказать помощь дяде, если понадобится.

Занять оборону решили у единственного перевала в западной части долины. Как пояснил Хань Дацзюэ, разбуженную нечисть как магнитом тянет на восток, следом за чудовищной птицей, потому она пойдет самым коротким и удобным путем – через перевал.

Сначала появились звуки – как тогда, на поляне, когда Шуньфэн впервые столкнулся с «волной». Скрежет, завывания и шорохи, цоканье когтей по камням; затем пришел холод от темной энергии, окружавшей армию нечисти, и только потом показались сами твари. Грязно-серым потоком шли ожившие мертвецы, причем явно не похороненные как подобает, – переломанные, в полуистлевшей, обгоревшей одежде («Неужели те жертвы Сошествия гор, которых так и не достали из-под завалов?»); у них под ногами крутились чернотелые красноглазые ванлян; сквозь ряды мертвецов ломились яогуаи – исходящие темной энергией яки, кабаны, медведи, снежные барсы и леопарды, сминающие неживые тела как сухую траву. Но главное – над всей этой искаженной, изломанной толпой реяло несколько светящихся духов, при виде которых Хань Дацзюэ судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы и поднялся на мече в воздух, выхватывая из-за спины гуцинь.

– Берегитесь, это чимэй! – выкрикнул он и, стремительно проведя по струнам, послал широкую музыкальную волну. Один дух рассеялся, но остальные, потревоженные и злобные, резко поменяли направление и устремились к Хань Дацзюэ. За его спиной сразу же встали с гуцинями другие адепты Хань Ин.

– Удачи, Хань-сюн, остальных мы возьмем на себя! – пожелал ему Вэй Юншэн и вместе с братом спрыгнул в самую толпу.

Вот этого Шуньфэну как раз и не хватало: четкого понимания, как именно действовать и что применить против той или иной нечисти. Для мертвецов и ванлян хватит талисманов и хорошего удара духовным оружием, с яогуаями помогут справиться приемы вроде «Водяного хлыста» и ограничительные печати, а чимэй как частично материальных существ можно рассеять хорошим звуковым ударом, а после добить энергией, чтобы не собрались заново.

Заклинатели заняли удобную позицию: после перевала начинался довольно крутой спуск в долину, и мертвецы на своих негнущихся ногах запинались и задерживали остальных, нечисть можно было просто сталкивать вниз поодиночке или небольшими группами, а после добивать мечами. Руководя своими адептами, Шуньфэн то и дело бросал взгляд на братьев Вэй. Те так и сражались на тропе, в самой гуще напиравшей нечисти; Вэй Юншэн в правой руке сжимал меч, в левой – пылающую золотом плеть, Вэй Юнмэй держал эрху и, водя смычком по струнам, одновременно с силой дергал за них. Братья не стояли на месте, а медленно продвигались вперед, к дальней стороне перевала, постоянно перемещаясь так, чтобы описать полный круг. Из-под пальцев Вэй Юнмэя вместе со звуками вылетали золотые искры, Вэй Юншэн подхватывал их плетью, та прокручивалась в его руке, как живая, посылая расходящиеся световые круги. Задетая этим светом нечисть замедлялась, ошалело мотая головой, и старший близнец добивал ее одним-двумя точными ударами.

Это было слаженно, завораживающе и очень красиво, будто сражались не двое, а единое существо, многорукое и многоногое, но гармоничное, и Шуньфэн снова подумал об одной разделенной на две половинки душе, помещенной в разные тела. Как было бы хорошо, если бы эти сражения и испытания наконец закончились и они все смогли спокойно заняться делами кланов, побывать друг у друга в гостях и, возможно, возродить старую традицию состязаний и охот, приуроченных к Советам кланов…

Невольно отвлекшись, Шуньфэн едва не пропустил удар: леопард-яогуай подпрыгнул невероятно высоко и почти задел когтями полу ханьфу стоящего на мече заклинателя. Развернувшись, Шуньфэн взмахнул «Водяным хлыстом» и захлестнул его вокруг шеи яогуая, подтягивая того к себе, чтобы добить; но леопард внезапно отпрянул за спину огромного медведя, хлыст резко натянулся, и Шуньфэн, не желая выпускать его, полетел с меча лицом вперед, прямо в толпу нечисти.

Однако его подхватили и удержали чьи-то вполне человеческие руки.

– Не зевай, Янь-сюн! – подмигнул ему Вэй Юнмэй, по волосам которого пробегали золотые искры энергии. – Каждая неудача делает умнее, давай побыстрее разгоним эту свору!

То ли задавленная камнями птица больше не могла испускать «волны» и поднимать новую нечисть, то ли усилия заклинателей дали свои плоды, но поток тварей постепенно иссяк. Шуньфэн рухнул на землю, прислонившись к валуну, ноги не держали его. Рядом опустился Хань Дацзюэ, пальцы которого ощутимо дрожали от напряжения. Неловко двигаясь, он убрал гуцинь в чехол и плотно сжал кулаки, стараясь унять дрожь.

– Порядок? – спросил у них Вэй Юншэн и, дождавшись неуверенных кивков, махнул брату. – Идем, Мэй-ди, давай закроем перевал, пусть новая нечисть помучается, пока сюда доберется!

Адепты Вэй Далян встали в ряд и развернули энергетические плети. По знаку близнецов они одновременно ударили в нависавшие над перевалом скалы – раз, другой, – и те обрушились, превращая тропу в мощный завал.

Едва затих грохот потревоженных скал, как позади раздался другой, куда более сильный, лишь слегка сглаженный расстоянием. Обернувшись, Шуньфэн замер в оцепенении.

Куча камней, которыми завалили птицу, развалилась; более мелкие просто упали, более крупные, накаленные докрасна, разлетались на куски, а птица поднималась из водного плена, пылающая багровым огнем, едва ли не более смертоносная, чем прежде, и река исходила паром и бурлила, словно мучаясь от боли. Хлопнув крыльями, птица запрокинула голову и завопила; отсюда Шуньфэн отчетливо видел, как темные фигурки заклинателей у реки попадали, как подкошенные, под «волной». Развернувшись, будто ее тянули за веревку, птица медленно, но уверенно направилась на восток.

Шуньфэн ощутил, как его с головой захлестывает отчаяние.

Бесполезно. Все бесполезно. Они не могут ее остановить.

Когда он вместе с остальными добежал до реки, почти все – кто еще мог – уже сели. Странно, но на этот раз «волна» обошлась почти без жертв: видимо, они все же сумели значительно ослабить птицу. Шуньфэн с ужасом понял, что удивлен – удивлен, что люди вокруг него живы. Не рад.

– Глава Янь, благодарю за ценный совет закрывать меридианы от внешнего воздействия. – Чу Чжунай держалась за голову, под носом ее подсыхала дорожка свежей крови, но говорила девушка вполне связно. – Не скажу, что я успешная ученица, но в этот раз все прошло гораздо легче.

– Не за что, У-фужэнь. – С помощью сына Янь Хайлань поднялась и отряхнула безнадежно испорченный ханьфу. Каким-то невообразимым образом ей и сейчас удавалось выглядеть гордо, почти величественно. – Новоприобретенные умения пригодятся вам очень скоро, ведь наша затея с рекой не увенчалась успехом.

– Я уже не знаю, что предпринять. – Хань Даичжи был бледнее траурного покрывала. – Мы не успеем вовремя увести всех жителей с пути чудовища, о столице и говорить нечего… Как же его остановить, как?!

Птица вновь издала беззвучный вопль, и дальний склон словно ожил, зашевелившись: трескались скалы, проседала земля, и из образовавшихся щелей и ям вместе с густыми струями темной энергии поползли бесформенные призрачные существа. Некоторые вставали в полный рост, некоторые напоминали червей или змей, но холод, который они испускали, ощущался даже здесь, возле кипящей реки.

– Что ж, лодка не всегда будет плыть с ветром, армия не всегда будет побеждать, – У Иньлин деловито размял кисти рук и поудобнее перехватил меч. – Если уж нам суждено умереть в скором времени, пускай мы умрем сражаясь.

– Да к демонам все! – взорвался Вэй Юнмэй, и его меч полыхнул закатным солнцем. – Пока эта тварь вопит, нечисть так и будет вылезать, и это лишь измотает нас попусту! Ее надо немедленно заткнуть!

Никто не успел остановить его: он вскочил на меч и стремительно помчался следом за пылающим чудовищем.

– Мэй-ди, стой, ты с ума сошел?! – Вэй Юншэн уже был в воздухе, но брат намного обогнал его. Шуньфэн бросился следом, за ним – кто-то еще.

Птица тем временем, то ли устав лететь, то ли накапливая силы, опустилась на землю и продолжила путь пешком, тяжело, по-утиному переваливаясь. Исходящий от нее жар ощущался почти нестерпимо уже в нескольких чжанах; Вэй Юнмэй кружил над ней за пределами видимости.

– Мэй-ди, вернись! – снова позвал Вэй Юншэн, постепенно набирая высоту, но брат словно не слышал. Зато услышала птица, обожгла чужака взглядом огненных глаз-озер и разинула пасть, готовясь закричать. Едва Шуньфэн ощутил напряжение энергии, предшествующее «волне», как рванулся вверх, цепляясь за Вэй Юншэна, и потянул его вниз вместе с мечом со всей силой, что еще осталась в его руках. Они упали, больно ударившись о выступавшие камни, и Шуньфэн с нарастающим ужасом увидел, как Вэй Юнмэй, пошатнувшись под натиском «волны», все же устоял, стремительно спикировал вниз, совершив немыслимый переворот, выхватил из-под ног меч и вогнал его чудовищу точно в пасть. Тварь поперхнулась, замотала головой; Вэй Юнмэй, лишившись опоры под ногами, повис, уцепившись второй рукой за край челюсти, и в этот миг пасть захлопнулась. Лязгнули огромные клыки. Птица мотнула головой вновь, будто стряхивая что-то, и темная фигурка полетела вниз, ударилась о скалу и упала где-то сбоку.

– А-Мэ-эй! – отчаянный крик Вэй Юншэна вспорол полный жара воздух острым клинком. Спотыкаясь и запинаясь о камни, он бросился на поиски брата. Шуньфэн побежал следом, почти физически ощущая, как от человека впереди расходится кругами чистый, незамутненный ужас.

Он оглянулся на чудовище: то, ошалев от боли, крутилось на месте, вздымая хвостом и крыльями тучи пепла и пыли, пыталось крикнуть – и не могло. Меч застрял в его глотке, «волны» больше не выходили наружу. Покрывающий тело огонь мерцал неровно, местами и вовсе погас, обнажая грязно-красную обожженную плоть; тварь потопталась еще с пару фэней и, неуклюже заваливаясь набок, полезла по склону вверх.

Братьев Шуньфэн нашел за большой скалой.

Вэй Юншэн сидел прямо на камнях. Одежда его была смята и изорвана – словно в какой-то момент он не смог больше идти, упал и пополз, сдирая колени и ладони. Он крепко прижимал к себе близнеца – голову к груди, тело к телу, – и кровь неровными толчками вытекала из уродливого ошметка мяса и кости на месте его правой руки. Лицо Вэй Юнмэя было серым и мертвым. Чужим. Уродливой маской. Вэй Юншэн плакал, не скрываясь, раскачиваясь взад-вперед, и слезы, смывая с лица грязь и копоть, падали на окровавленный ханьфу его младшего брата.

Шуньфэн застыл на мгновение, затем осторожно опустился рядом. Рискнул взять Вэй Юнмэя за уцелевшую руку и ощутил на его запястье слабый, прерывистый пульс.

– Он еще жив, – услышал он собственный охрипший голос. – Его надо к целителям, те смогут помочь…

Вэй Юншэн поднял на него темные бездонные глаза и молча кивнул, словно не слыша. Когда Шуньфэн протянул руки к брату – зашипел, как дикий кот, и только крепче сжал пальцы.

Поднять его на ноги удалось лишь с третьей попытки. Заклинатель шел, качаясь, с близнецом на руках, почти не отрывая ног от земли; Шуньфэн поддерживал его сбоку, судорожно сжимая в ладони мечи – свой и чужой, брошенный, ненужный, позабытый. Перед глазами все еще стояли безвольно откинутая рука и закопченный браслет с потускневшим солнечным камнем.

Он не сможет больше носить парные браслеты. Простая мысль – не дикая, не жестокая.

У реки силы окончательно оставили Вэй Юншэна, и он упал бы, не поддержи его Шуньфэн под руки. Все смотрели на них, бледные и подавленные, лишь Янь Хайлань быстро отправила адепта за целителем в соседнюю долину.

– Она больше не сможет кричать, – Шуньфэн не узнавал свой голос. – Новая нечисть не придет.

Чудовище больше не сможет кричать, а Вэй Юншэн, кажется, разучился говорить. Прибежавшие на подмогу целители все же сумели высвободить Вэй Юнмэя из его рук и перенести в наспех поставленный шатер; теперь старший из братьев Вэй сидел, прислонившись к полуистлевшей коряге, сгорбленный, ссутуленный, враз постаревший на десяток лет. Он не отрывал взгляда от тонкой тканевой стенки, за которой лежал его близнец, и комкал ханьфу на груди так, будто ткань душила его.

Шуньфэн не знал, чем облегчить его боль. Не знал, могло ли облегчить ее хоть что-то. Поэтому он просто сидел рядом, аккуратно сжимая чужое плечо, и делал то, что еще мог делать, – делился энергией, возвращал не долг, но признание.

Он не шелохнулся, когда У Иньлин вдруг воскликнул: «Кто это? Смотрите, в небе!» Когда на землю опустилось несколько сотен человек – незнакомых, в темно-серых с белым ханьфу. Когда вперед вышла женщина – молодая, хрупкая, в воинском одеянии, – когда поприветствовала других глав, когда представилась Цинь Мисюин, когда сказала, что ее клан хочет помочь – безвозмездно, лишь чтобы уверить в своих добрых намерениях. Когда Янь Хайлань согласилась на это от имени всех кланов. Когда они сели обсуждать план дальнейших действий.

Из оцепенения его выдернуло прикосновение к волосам. Шуньфэн вздрогнул, очнулся, только сейчас осознавая, как же он продрог. Ци ворочалась в теле медленно, вяло, зато чужое плечо под его пальцами ощущалось теплым и живым. Он осторожно разжал пальцы. Вэй Юншэн сидел все в той же позе – лишь голова его тяжело упала на грудь, и юный заклинатель не мог понять, уснул ли он, потерял сознание, погрузился ли слишком глубоко в себя…

– А-Фэн.

Голос матери, непривычно мягкий и нежный, заставил Шуньфэна поднять взгляд. Янь Хайлань стояла перед ним; тусклый закатный свет золотил ее темные волосы, сглаживал черты лица, отражался в глазах, делая их одновременно тревожными и грустными.

– Муцинь? – его собственный голос охрип от долгого молчания, связки не слушались.

– А-Фэн, мы нашли способ избавиться от твари. Я поведу отряд. Мы заманим птицу в ущелье, она неизбежно застрянет, и появится шанс ее добить – куда больше тех, что были до этого.

Шуньфэн смотрел на нее, слушая и не понимая. Зато глава Янь понимала его прекрасно. Она улыбнулась – искренне, не одними уголками губ, как это бывало обычно, – и погладила сына по голове. Тот невольно потянулся за прикосновением, ошеломленный, потерянный, но она сделала шаг назад.

– А-Фэн, мне пора идти.

– Муцинь…

– Тварь не будет ждать. Еще немного – и будет поздно.

Она отступила, развернулась и быстро зашагала прочь.

Шуньфэн подавил безотчетное желание схватить ее, не дать ей уйти, сам не зная почему. Потом вдруг в его голове пронеслась какая-то мысль… Он вскочил и, не чуя под собой ног, бросился к краю ущелья.

Заклинатели уже сновали внизу – ловкие тени на мечах, серые птицы. Чудовище, мотая из стороны в сторону огромной головой, металось за ними следом, молотило крыльями по земле, словно не понимало, кого схватить первым. Наконец, достаточно разъярив тварь, они метнулись к узкому концу ущелья. Впереди всех – Янь Хайлань: стройная высокая фигура, громкий командный голос, отточенная решительность в каждом движении.

Вскоре заклинатели скрылись за скалами. Птица ринулась за ними, и, едва она исчезла среди камней, с края обрыва сорвался вниз еще один отряд.

Шуньфэн не мог не спикировать следом. Он не был уверен, что сможет лететь, но летел. Что-то гнало его, что-то…

Ущелье и правда оказалось слишком узким для птицы: она застряла в паре десятков чжанов от входа и яростно билась, сотрясая скальные стены. Несколько заклинателей выскочили оттуда, взвились вверх, потом еще и еще… Птица каждый раз дергалась все сильнее, пыталась повернуть за ними клыкастую голову, но неизменно отвлекалась: Шуньфэн видел среди стен яркие голубовато-белые вспышки. Что-то удерживало ее внимание, перетягивало все на себя.

Не что-то – кто-то. Шуньфэн знал кто.

Это походило бы на привычную божественную охоту, если бы птица ревела или издавала хоть какие-то звуки. Но стояла тишина, нарушаемая лишь беспорядочным, обезумевшим стуком и приказами Янь Хайлань откуда-то спереди, из ущелья. Отряд ждал, и Шуньфэн ждал вместе с ним. Чудовище билось все слабее и слабее, словно и правда теряло силы, и У Иньлин уже готов был подать сигнал к атаке, но тут тварь дернулась особенно резко: на мгновение показалось, что она вот-вот освободит голову, – но тут одна из стен ущелья не выдержала, треснула и с грохотом обрушилась вниз, прибивая чудовище к земле.

– Вперед! – крикнул У Иньлин и первым бросился к гаснущей туше с обнаженным клинком. Ободренные заклинатели хлынули за ним широким потоком, выкрикивая что-то, смелея на глазах, наполняя мечи духовной силой.

Шуньфэна шатало. Они что, не понимают?..

Он соскочил на землю, мгновенно утонув в пепле по щиколотку. Пошел, побежал, полетел вперед, расталкивая людей, не обращая уже внимания на жар и вонь чудовищной туши, на ее предсмертные судороги, на то, как ее корежит и выкручивает. Его задело гигантским затухающим крылом, швырнуло вперед и в сторону, ударило о камни, но он даже не заметил – впереди громоздился завал, из-за него не раздавалось ни звука.

Шуньфэн напряг всю энергию, что еще оставалась в нем, но духовное чувство проходило сквозь пространство, как нож через воду, не встречая ни отклика, ни сопротивления.

За завалом не было никого живого.

Ни-ко-го.

Он рухнул на колени. Вцепился пальцами в ближайший валун, зная, что не сможет сейчас даже сдвинуть его, потянул на себя, ломая ногти и раздирая пальцы в кровь, упал назад, на спину, взметнув тучу пыли.

Небо над ним было темным и пустым. Пепел падал с него, точно снег.

Шуньфэн ударил кулаком по земле и заорал, потом зарыдал, не видя и не слыша уже ничего.

Муцинь. Муцинь.

Мама…

Они победили. Но это не принесло ни радости, ни облегчения.

* * *

Говорят, мало что может сравниться с цветущей зимней сливой, победительно раскрывающей нежные алые цветы навстречу снегу и морозу. Говорят, благородному мужу подобает брать с нее пример и стойко противостоять невзгодам, сохраняя чистоту. Увы, Ючжэню не оставили возможности спокойно любоваться сливой издалека, как и какими-либо иными цветами. Да и вырастут ли они когда-нибудь на этой истерзанной земле? Здесь даже жажду утолить получается с трудом[406]: мелкие родники и ручьи изошли паром от близости чудовища, а отведенная из соседней долины река замутилась пеплом и песком, пока тварь барахталась в ней, придавленная камнями.

Конечно, он понял, что грядут огромные перемены – и грядут стремительно – еще тогда, когда они вернулись из Далян и обнаружили, что старший брат Цинь Мисюин собрал верных ему людей и отправился завоевывать земли Чу Юн во имя восстановления справедливости. Безусловно, Ючжэнь мог его понять, но насилие еще никогда и нигде не могло решить никаких разногласий. Своим поступком Снежный Беркут перечеркнул грамотно и кропотливо выстраиваемый план прежнего главы Цинь, и теперь договор с главами Вэй о добыче печати оказался бессмысленным. Было лишь вопросом времени, когда о вторжении в земли Чу Юн узнают прочие кланы, а за ними и император. С этого мига все попытки уладить дело миром уподобятся попытке поймать в воде отражение луны.

Оправившись от первого потрясения, Цинь Мисюин не стала паниковать и предаваться отчаянию, а дала клану сутки на отдых и сборы.

«Бесполезно срываться с места сейчас, – жестко сказала она, – брат уже далеко отсюда, а мы только потратим силы и время. Лучше подготовиться как следует и попытаться взять его на месте».

На рассвете следующего дня Ючжэнь, уже готовый к путешествию, нашел Цинь Мисюин на берегу озера.

«Грядет осень, а с ней и разлука с этим местом – вместе с ним и с прошлым, – задумчиво сказала она, глядя на озеро. – Здесь прошла вся моя жизнь, но мне не жаль уйти и не оглянуться. Утром ли, когда ветер приносил весну, или вечером, когда роса чиста и кричит журавль, ночью ли под осенней луной или днем под летним солнцем – это озеро дарило нам убежище и пропитание. Знаешь, сяошуцзы, я часто играла на флейте ди у этих берегов, и звуки уносились вслед за ветром, то застывая, то рассеиваясь вдали, и оставались надолго среди камышей, дымкой подернутых волн и луны…[407] Ничто не будет прежним, потому не стоит жалеть и сомневаться».

Все боеспособные члены клана, забрав оставшееся оружие и артефакты, отправились вместе с Цинь Мисюин. В Тайном Приюте остались лишь немощные старики, дети и младшие ученики, еще не получившие мечей, – под предводительством Цинь Шаньина они укрылись в пещерах на горных склонах; если вдруг в долину пожалуют карательные отряды других кланов, отыскать прячущихся будет непросто. Само собой, Ючжэнь сопровождал главу клана, и через сутки вместо холодного чистого неба и острых горных вершин его встречали туманы над рекой Хуниньхэ и густые бамбуковые леса на низких берегах.

Разведка показала, что резиденция клана Чу Юн, Бамбуковая Крепость, сожжена дотла, живых в ней не осталось, воинов Цинь Сяньян, впрочем, – тоже. В лесах нашлось около сотни адептов Чу Юн, скрывающихся в земляных убежищах и пещерах; сначала они напали на отряд Цинь Сяньян, приняв их за подручных Беркута, но Цинь Мисюин проявила редкое терпение и милосердие, убедив их опустить оружие и помочь. Все они родились гораздо позже Сошествия гор, все они не были виновны в бедах Цинь Сяньян и даже толком не знали о случившемся.

Адепты Чу Юн отлично знали местность: с их помощью удалось выяснить, что Снежный Беркут, прочесав окрестности резиденции и прикончив попавшихся заклинателей, объявил себя новым хозяином земель Чу Юн и пошел походом на город Юн, вполне успешно заняв его. Местных жителей его воины почти не тронули, лишь слегка ограбили по дороге, так что большинство крестьян остались на месте; но были и те, что собрали пожитки и убежали в сторону границы с Ин.

У Цинь Мисюин подчиненных было значительно меньше, чем у брата, открытое столкновение с ним не привело бы к победе, а потому она решила продолжить скрываться, вызволять уцелевших адептов Чу Юн и отлавливать «беркутов» поодиночке или малыми группами. Часть адептов она отправила на границу с Ин – занять основные дороги, по которым шли торговые обозы, и отрезать брата от снабжения: возможно, лишившись продовольствия и необходимых вещей, он станет сговорчивее. Ючжэнь и Цю Сюхуа вызвались охранять границу первыми: он – потому что не мог больше видеть то и дело попадавшиеся в лесу и на холмах трупы и разоренный край там, где прошел Снежный Беркут; она – потому что хотела остаться с Ючжэнем наедине или, возможно, по какой-то иной причине. Молодой даос не задумывался. Именно он через пару дней и услышал разговоры торговцев; количество обозов резко сократилось, люди обходили подозрительные земли стороной, но этот обоз пришел издалека, почти из Далян, и местных новостей еще не знал – зато привез свои.

Толстенький невысокий торговец в темно-синем ханьфу рассказал, заикаясь, о том, что на днях западные горы тряслись как в лихорадке. Это заставило его гнать свой обоз быстрее, однако через некоторое время их все равно нагнал заклинатель из Хань Ин, торопившийся в столицу. По его словам, из-под земли вырвалась чудовищно огромная птица, полыхавшая как сотня костров, и двигалась она прямо в Ин.

«Возвращаться нам бессмысленно, так что мы решили идти дальше. Но здесь не задержимся, – стучал торговец зубами, – пойдем на восток, в Минъюэ. Там море, может, чудовище стороной пронесет, а нет – так вода потушит».

Задержав обоз, послали за Цинь Мисюин. Услышав об огненной птице, она побледнела, подробнее расспросила обозников, а потом велела части своих людей собираться.

«Пусть нам никогда не обрести дома, если это чудовище связано с призванным Чу Юн богом, – твердо сказала она, – мы не можем остаться в стороне. Другие кланы уже наверняка там, и наша помощь будет нелишней. К тому же это возможность показать себя с лучшей стороны, ведь поступок Снежного Беркута уже бросил тень на Цинь Сяньян; наше бездействие навлечет еще большую».

Так Ючжэнь и оказался в горной долине, где заклинатели пяти кланов пытались одолеть огромную птицу, будто вышедшую из самых страшных ночных кошмаров. Он смотрел на грубо вылепленную тушу, покрытую уродливыми костяными наростами, на языки пламени, подобно перьям окутывавшие обрубки крыльев, и никак не мог понять: как в гармоничном, созданном богами мире могло появиться такое? Даже нечисть подчинялась своим законам, здесь же законов словно не существовало вовсе. Ючжэнь никогда ничего не боялся, но теперь…

Цинь Сяньян прибыли на место в разгар очередной попытки не дать птице сбежать из долины и сразу приняли самое деятельное участие. Удивительно, но их никто не прогонял, напротив, поблагодарили за помощь. Само собой, Цю Сюхуа не осталась в стороне, и Ючжэнь едва успел попросить ее быть осторожнее. Сам он отправился в лазарет, рассудив, что его навыки в траволечении и целительстве пригодятся, даже если он ничего не смыслит в травах линцао и прочих заклинательских зельях. На первое место вышел Ючжэнь-монах, и юноша охотно передал ему управление, позволяя заниматься привычным делом, для которого не требовалось размышлять или пытаться осознавать происходящее. Он толок травы, смешивал их, промывал и перевязывал раны и ожоги, а в голове было звонко-пусто, как в забытом кувшине, который никто не отнес к источнику. И в этой звонкой пустоте почти болезненным эхом отдались слова прибежавшего прямо с поля боя заклинателя в запыленной и прожженной одежде:

– Мы победили! Победили! Чудовище мертво!

Торопливо закончив с очередной раной, Ючжэнь выбежал из шатра. Победа – это значит, что новых раненых не прибавится, что душное облако печали и боли, повисшее над долиной, вскоре рассеется, что Цю Сюхуа вернется назад… Ему срочно надо было найти ее и убедиться, что она в порядке.

Уже наступила ночь, и мрак разгоняли лишь закрепленные на столбах вокруг лагеря факелы да слабое сияние духовного оружия и талисманов. Ючжэнь знал, что чудовище должны были заманить в ущелье в другом конце долины, потому без сомнений направился туда. Навстречу ему шли заклинатели – поодиночке и группами, они еле волочили ноги, многие хромали. Отрешенные, искаженные гримасами боли, покрытые копотью и слезами лица…

«Мое дао подобно пребыванию в темном месте. Находясь на свету, нельзя ничего увидеть в темноте. Пребывая же в темноте, увидишь все, что находится на свету»[408], – повторял про себя Ючжэнь, пытаясь выстроить стену между собой и окружающим его страданием. Он всю жизнь искал свет, значит, должен найти его и здесь, это место ничем не отличается от прочих. Неужели об этом говорили древние мудрецы? Что к истинному дао можно приблизиться, если помнить о нем даже среди мрака и боли? Как же это трудно, неимоверно трудно…

У дороги на камне сидели два молодых заклинателя. Один, в перепачканном ханьфу цвета морской волны, дрожал всем телом и все порывался вскочить, другой, в одеждах, бывших когда-то нефритово-зелеными, с силой удерживал его за плечи.

– Муцинь! Там муцинь! – первый то и дело срывался на крик и давился слезами, глаза его бешено горели. – Отпусти меня, не смей меня удерживать! Я должен пойти туда!

– А-Фэн, успокойся, пыль еще не осела, может сойти новая лавина, и тогда хоронить придется еще и тебя, – второй говорил спокойно, но настойчиво. Влага блестела на его ресницах, но он даже не пытался ее смахнуть. – Мы вместе пойдем туда, обещаю, подожди немного…

Разлитые в воздухе боль и печаль, казалось, можно было пить горстями. Ючжэнь ускорил шаг, не в силах вынести этого зрелища, лихорадочно раздумывая, где искать Цю Сюхуа, когда она нашла его сама. Налетела вихрем, обняла, прижалась молча, лишь сердце стучало быстро, неровно; и Ючжэнь, крепко обняв ее в ответ, вдыхая постоянно сопровождавший ее запах холода и горьких трав, не выветрившийся даже за время боя, позволил себе ненадолго забыть обо всем.

Позже, в лагере, Цинь Мисюин говорила, обращаясь к главам других кланов:

– Позволю себе еще раз поприветствовать друзей на тропе совершенствования и назваться тем, кто не слышал моего имени в горячке боя, не знает, кто я и кто те заклинатели, которых я привела с собой. Меня зовут Цинь Мисюин, и я – глава клана Цинь Сяньян. Благодарю, что позволили мне и моему клану помочь вам с усмирением чудовища. Наша помощь была бескорыстной – нельзя пройти мимо, когда всем людям Жэньго угрожает гибель, – однако я уповаю, что ваши благоразумие, дальновидность и справедливость позволят вам после этого инцидента быть беспристрастнее и пересмотреть случившееся много лет назад. Мы готовы предъявить вам новые доказательства своей невиновности.

Невысокая, хрупкая, в белом воинском чаошэне (пусть и изрядно закопченном), с убранными в простую прическу волосами и единственным украшением – амулетом в виде серебряного тигра на шее, – она держалась как истинная глава клана. Остальные главы какое-то время молчали, разглядывая ее, потом вперед вышел тот самый молодой заклинатель в нефритово-зеленом, которого Ючжэнь видел на тропе:

– Я, У Иньлин, глава клана У Минъюэ, от лица своего клана поддерживаю благородные намерения главы Цинь и подтверждаю, что события прошлого требуют тщательного рассмотрения с учетом доказательств, которые готова предоставить моя супруга Чу Чжунай, законная дочь главы клана Чу Юн.

– Я, Янь Шуньфэн, от имени клана Янь Цзи, поддерживаю У Минъюэ и готов свидетельствовать, что основная вина лежит на клане Чу Юн, а точнее, на его главе Чу Мидяне. – Ючжэню был знаком и следующий говорящий: юноша, которого удерживал тогда У Иньлин. Янь Шуньфэн был бледен, глаза его покраснели, но он говорил четко, пусть и несколько отстраненно. – Сведения получены мною от одного из глав клана Вэй, Вэй Юншэна, и, хотя оба главы Вэй не могут сейчас здесь присутствовать, я уверен, что доказательства будут предоставлены по запросу.

– Я, Хань Даичжи, глава клана Хань Ин, – заговорил еще один заклинатель, молодой мужчина с красивым холодным лицом, – рискну предположить, что случившееся ранее нападение на земли Чу Юн было несогласованным и незаконным действием с точки зрения главы Цинь Сяньян. Готов обсудить все в более спокойной обстановке и предлагаю созвать Совет кланов во Дворце Дракона не позднее конца недели.

Все присутствующие согласно кивнули, и на этом возможные разногласия были улажены. Услышав об отсутствии глав Вэй, Ючжэнь обеспокоился и сделал мысленную пометку узнать подробнее, не случилось ли чего; однако более его занимал глава Хань. При взгляде на него молодой даос вдруг вспомнил, что уже много дней носит с собой дневник, портрет и подвеску, принадлежавшие заклинателю из Хань Ин и найденные им в разрушенном поместье в самом начале пути. Самое время вернуть их действующему главе – это может быть важно. Дождавшись, когда все разойдутся, Ючжэнь последовал за главой Хань до самого шатра и, когда тот, заслышав шаги, обернулся, поклонился ему почтительно:

– Этот скромный даос приветствует главу клана Хань и просит уделить ему немного времени.

Взгляд темных непроницаемых глаз пробежал по его фигуре, задержавшись на заколке в виде пера, и Хань Даичжи слегка кивнул:

– Что понадобилось от меня даочжану?

– Несколько недель назад в землях Ин, недалеко от Хофэя, я заночевал в заброшенном поместье и обнаружил там вещи, принадлежавшие покойному заклинателю из вашего клана. – Ючжэнь протянул найденное главе. – Здесь дневник, поясная подвеска и портрет. В дневнике описаны события, которым был свидетелем этот человек, и я прошу, – он вновь поклонился, – не осуждать его за совершенные им ошибки. Уверяю вас, он расплатился за них сполна.

О цзянши, которым стал покойный, Ючжэнь благоразумно умолчал. Тот и так достаточно настрадался, ни к чему пятнать его репутацию еще больше.

Удивленный Хань Даичжи принял бумаги, дрогнувшими пальцами коснулся подвески, потом увидел портрет и застыл, вся кровь отхлынула от и так бледного лица. До того он походил на небожителя, теперь же сравнялся неподвижностью со статуей. С видимым усилием отведя взгляд от портрета, он развернул листы с дневником и начал читать. По мере прочтения его лицо каменело все больше, усиливая сходство со статуей на чьем-то надгробии, но в глубине глаз разгорался опасный огонь и наконец прорвался – лицо ожило, исказилось яростью, жгучей, острой, как будто глава Хань сдерживал ее все минувшие годы и вот теперь наконец отпустил.

– Чтоб все демоны Диюя разорвали предателя! – выплюнул он. – Пусть его четыре раза по четыре искусают пустынные змеи, пусть он захлебнется собственным ядом! – и резко повысил голос: – Чжао Шаюй, сын змеи, где ты?! Выходи!

– Шуфу! – позвал испуганный молодой голос. Из шатра выскочил юноша с длинными серебристыми волосами, невероятно похожий на человека с портрета: Ючжэнь хорошо запомнил рисунок, долгими вечерами в пути разглядывая его. – Что случилось, шуфу?! Успокойся, ты ранен, тебе нельзя волноваться!

Однако Хань Даичжи его не слушал. Сунув юноше бумаги и подвеску, он стремительно прошел вперед и вновь крикнул:

– Чжао Шаюй, выходи, я жду!

– Глава Хань, – из прохода между шатрами появился высокий широкоплечий человек в черном, – вы меня звали, в чем дело?

– Дело в том, что твой отец – змея и предатель! – Глаза Хань Даичжи метали молнии, тонкие ноздри раздувались. – Ты знал, что он был зачинщиком того заговора больше десяти лет назад, но в решающий миг отступил, бросив моего брата на растерзание императору и оставив сиротой моего племянника?

– Не знал, но догадывался, что все не так просто, глава Хань. – И Чжао Шаюй низко, почтительно поклонился, коснувшись лбом земли. – Самый лучший завтрашний день не вернет вчерашнего, но я готов содействовать вам во всем.

– Тогда покажи, где прячется это черепашье яйцо! – Хань Даичжи рывком поднял его на ноги и потащил за собой. – Иначе, клянусь, я камня на камне не оставлю от вашего Вечного Сада![409]

– Как прикажете, глава Хань! – отозвался тот, на ходу вытаскивая меч.

– Шуфу, куда ты?! – крикнул вслед юноша с серебристыми волосами, но на него никто не обратил внимания. Тревожно оглядевшись, он заметил Ючжэня: – Даочжан, что здесь произошло?

– Боюсь, это я виноват, молодой господин, – расстроенно откликнулся Ючжэнь. – Я принес главе сведения, которые помогли пролить свет на печальные события прошлого, и они, как видно, оказались слишком… неожиданными.

Присев у шатра, юноша быстро просмотрел бумаги и тоже изменился в лице. Прижав портрет к груди, он обратился к Ючжэню, и глаза его заблестели непролитыми слезами:

– Даочжан, вы вряд ли представляете, что совершили, но принесенные вами вести смогли наконец раскрыть правду о гибели моего отца. Эта тайна мучила нас с дядей все эти годы. У нас не осталось ни одного его портрета, все были уничтожены по приказу императора, но вот он, я вижу его как наяву… – Он погладил рисунок и внезапно поклонился Ючжэню как равному: – Этого заклинателя зовут Хань Дацзюэ, он благодарен за правду. Даочжан может располагать им как угодно.

– Этому скромному даосу необходимо повидать глав клана Вэй, – улыбнулся в ответ Ючжэнь. – Молодой господин покажет дорогу?

В небольшом, стоящем на отшибе шатре горела лампа, и в ее золотистом свете тени на полотне казались особенно черными, как беззвездная ночь или беспросветное горе. Хань Дацзюэ предупредил Ючжэня, что младший глава Вэй тяжело ранен, что старший от него не отходит, и Ючжэню было немного неловко тревожить братьев. Но он ведь все-таки понимал что-то в лечении – вдруг смог бы помочь или хотя бы поддержать? Глубоко вздохнув, он коротко помолился Дракону и, осторожно отведя полог в сторону, шагнул внутрь.

От первой и пока единственной встречи с братьями Вэй самым ярким для Ючжэня ощущением остались звенящий вокруг них воздух и вольно поющий ветер. В шатре же воздух будто застыл – а может, и не было никакого воздуха вовсе, так внезапно перехватило горло. Вэй Юнмэй лежал на груде тряпья – жалкой пародии даже на самую простую кровать, – и тускло светящая лампа не скрывала, а лишь подчеркивала мертвенную бледность его лица и обескровленных губ. Правая рука – то, что от нее осталось, – покоилась поверх наброшенного вместо одеяла запыленного ханьфу, и сквозь плотную повязку проступали яркие даже в полумраке пятна. Вэй Юншэн в одних нижних одеяниях сидел с другой стороны, держа брата за здоровую руку и не отрывая от его лица красных воспаленных глаз. Он заметно осунулся, спутанные волосы покрывал сединой пепел, а взгляд был неподвижен, точно у мертвеца или душевнобольного.

– Глава Вэй… – тихонько окликнул Ючжэнь, но ответа не получил. Тогда он пересек шатер и осторожно опустился на колени у постели.

– Это ты, даочжан… – губы Вэй Юншэна едва шевелились. – Зачем ты пришел?

– Попытаться помочь, глава Вэй. Могу ли я что-то сделать?

– Посмотри, даочжан, у него осталась одна рука, но печать подчинения все еще при нем. Даже так он не свободен. Может, и смерть – не дорога к новой жизни? Мое сердце наполовину умерло, и, если его сердце перестанет биться, мое замрет вместе с ним. Настойка из лепестков «Огненного сердца» остановила кровь, но от искажения ци она не поможет, его Золотое ядро сильно пострадало. Мои руки и ноги беспомощны без А-Мэя[410], а ты предлагаешь помочь? Ты даже не заклинатель, ты монах.

– Он не должен умереть вот так, боги не допустят! – вырвалась у Ючжэня привычная фраза, и он отшатнулся в испуге, когда Вэй Юншэн вдруг вскочил, и тень развернулась за его спиной мрачными крыльями.

– Не смей говорить мне о богах! – его голос хрипел, как от долгого плача или крика. – Боги оставили нас много лет назад! Ни я, ни мой брат не были виноваты в пленении Красной Птицы и Сошествии гор, но мы расплачиваемся за чужие грехи! Где были твои боги, когда А-Мэй потерял руку? Где были твои боги, когда вылезло чудовище, против которого мы были беспомощнее котят? Где твои боги были последние семьдесят лет?! – Он дрожал, и вокруг него дрожала энергия, вызывая ответную дрожь в теле Ючжэня. – Будь они сейчас с нами, брата можно было бы спасти! Хочешь помочь – попробуй достучаться до них сам!

Словно лишившись последних сил, он упал на колени и уткнулся лбом в руку брата; плечи его тряслись. Ючжэнь безмолвно поднялся и покинул шатер.

«Я слышал, что тот, кто умеет овладевать жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра, не боится вооруженных солдат, вступая в битву. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру некуда наложить на него свои когти, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? Это происходит оттого, что для него не существует смерти»[411], – твердил он про себя, сев прямо на траву и пытаясь унять дрожь в теле и душе. Чужое отчаяние отравило его, словно яд, и никакие мудрые, чистые слова не могли выгнать его из головы.

Десять лет он провел в монастыре, ведомый одним лишь желанием: обучиться врачеванию, чтобы спасать чужие жизни, найти лекарство, способное исцелить любую болезнь. Однако впервые все его знания и опыт оказались настолько бесполезны.

Здесь и сейчас он не может ничем помочь. Значит, надо сделать то, чего он еще не делал.

Боги не слышат заклинателей уже многие годы. С недавнего времени они не слышат и молитв монахов.

Значит, надо сделать так, чтобы боги услышали.

Глава 16. Любовь к женщине и любовь к миру толкают на безумства одинаково

Задуманное Сяньцзанем было, с одной стороны, сомнительным делом, с другой – невероятным приключением. Еще полгода назад он бы и подумать не мог о том, чтобы жениться на девушке без дозволения ее семьи, но полгода назад был жив дагэ, а сам Сяньцзань еще не познакомился с Чжан Сяомин и о браке даже не помышлял. Однако теперь, когда надо всем, что ему дорого, нависла смертельная угроза, когда со дня на день должно было явиться чудовище, под которым горит земля, торговец ощущал в себе и силу, и смелость.

Как в сказке, которую в детстве услышал от матери: там бедный юноша пленил дочь небожителя игрой на флейте, и та согласилась стать его женой. Ее грозный отец вознамерился разлучить их, но юноша преодолел множество испытаний, чтобы добраться до Небес, и вернул возлюбленную. Последним испытанием было добыть Небесный барабан – его стук и помог справиться с грозным отцом[412]. Сейчас сердце Сяньцзаня стучало подобно этому барабану, и он всерьез опасался, что оно разорвется от волнения и тревоги, когда мерил шагами обочину дороги. Здесь, у колодца, возле которого притаилось в пышных кустах жасмина маленькое святилище Луань-няо, он назначил встречу Чжан Сяомин, если она все же решится покинуть привычную жизнь и довериться ему.

Отпущенные сутки еще не истекли, а Сяньцзань уже весь извелся. Он отправил слуг и помощников с товарами вперед, а сам остался вместе с Огоньком. Умный конь косился на нового хозяина, но вел себя смирно и давал погладить и почесать гриву, когда самообладание в очередной раз изменяло Сяньцзаню. Торговец первым делом зажег палочку благовоний в святилище и оставил в качестве приношения сверточек дорогого чая и красивую медную шпильку. Помогла же ему Луань-няо однажды: именно в чаошэне с ее изображением он побывал на приеме у дядюшки и познакомился с Чжан Сяомин. Неужто не поможет и тут?

Правильно говорили древние: «Смерть родного и разлука – худшие из десяти тысяч печальных и грустных дел на земле». Смерть он уже пережил, разлуку переживает постоянно, так, может, испытаниям все же придет конец?

Солнце уже скрылось за далекими холмами, а колодец и святилище утонули в густой тени, когда у дороги опустился слабо светящийся меч, с которого спрыгнул смутно знакомый коренастый заклинатель в лазурном ханьфу и подал руку женщине в длинном темном плаще с капюшоном.

– Господин Си, прошу простить нас за ожидание, – весело сказал заклинатель, вежливо кланяясь. – В темноте ускользнуть из дворца было гораздо проще: меньше любопытных глаз. Ваша невеста доставлена в целости и сохранности.

Женщина откинула капюшон, и ясный взгляд Чжан Сяомин прошелся по сердцу Сяньцзаня как то самое лекарство, исцеляющее любую болезнь, что так мечтал создать Ючжэнь.

– Тому, кто ждет, и миг кажется годом, господин Си. Однако ожидание вознаградится, – улыбнулась она. – Поблагодарите господина Хань Шэнли за то, что согласился на эту рискованную затею.

– Так вот почему вы кажетесь мне знакомым! – сообразил Сяньцзань. – Это же вы, господин Хань, тогда привозили ко мне брата!

– Все верно, господин Си, – просиял заклинатель. – Сегодня дело было потруднее, но я, как герой древности, пусть и при одном копье и на одном коне[413], выполнил его с честью. Ваш брат просил помочь, как же отказать?

– Но вы же, по сути, нарушили множество правил, – заволновался Сяньцзань, – вас может наказать глава клана!

– Может, но вряд ли станет, уж поверьте. Глава понимает такие вещи как никто, – подмигнул Хань Шэнли, но тут же посерьезнел: – С удовольствием побеседовал бы с вами еще, но мне нужно вернуться как можно скорее, новости о чудовище могут прийти даже ночью. Пусть будут цветы в вашем саду вечно прекрасны, а луна полна[414], господин Си, дева Чжан!

– Будьте осторожны и спасибо вам, господин Хань!

Заклинатель махнул рукой, встал на меч и быстро исчез в темноте. Единственным источником света остался простой бумажный фонарь у святилища.

Оглушенный обилием эмоций Сяньцзань все же вспомнил о вежливости и приличиях и, понадеявшись, что ночной мрак скроет его пылающее лицо, учтиво спросил:

– Желаете отдохнуть до утра, дева Чжан, или отправимся в путь немедленно?

– Я достаточно отдохнула во дворце и измучилась ожиданием, господин Си, – лукаво блеснула глазами Чжан Сяомин, – так что предлагаю не терять времени даром.

Возразить было нечего. Сяньцзань подсадил спутницу на коня, затем сам забрался следом, вспоминая навыки верховой езды. Огонек скосил светло-карий глаз, фыркнул и с места сорвался в рысь.

До Хофэя было около двух суток пути; вторую ночь провели на постоялом дворе, где собралась, кажется, вся округа. Сяньцзань приплатил хозяину за две комнаты, чтобы их побыстрее освободили – лишь бы не слушать панических рассуждений посетителей о приближении чудовища и скорой смерти. Чжан Сяомин смотрела с пониманием, тихонько гладя его по руке.

Огонек оказался настолько неутомимым даже с двумя седоками, что в Хофэй они въехали с ударом первого вечернего барабана[415]. Сразу бросилась в глаза малолюдность улиц; каждый третий двор был наглухо заколочен, у каждого пятого суетились слуги и хозяева, увязывая пожитки в котомки и мешки и укладывая их на телеги. Под ногами коня ветер гонял обрывки ткани, мятую бумагу и солому.

– Беда еще не пришла, а кто-то уже впустил ее, – тихо заметила Чжан Сяомин, обнимавшая Сяньцзаня за пояс.

– Если верить новостям, наш город как раз на пути у чудовища, здесь пролегает кратчайшая дорога с запада в Ин, – отозвался Сяньцзань, пуская Огонька шагом.

Благодаря проворству коня они ненамного разминулись с помощниками, которые привезли товары: в доме Сяньцзаня ждала записка о благополучном прибытии обоза. Приказав подавленным слугам устроить госпожу со всеми возможными удобствами, Сяньцзань помылся, переоделся с дороги и, захватив алого шелка, отправился к старику Сюэ Линю, портному, у которого частенько заказывал одежду для себя и братьев. Несмотря на позднее время, в маленьком домике еще горел свет; на стук вышел сам хозяин.

– Господин Си, с возвращением вас! – поклонился Сюэ Линь. – Вы же знаете новости?

– Если вы о чудовище, Сюэ-шушу, то об этом вся столица гудит, – усмехнулся Сяньцзань. – Я к вам по делу.

– Заходите, господин Си, я чаю заварю, – гостеприимно пригласил его старик.

В маленькой комнатке горело несколько ламп, на деревянных вешалках висели начатые и готовые наряды. В доме было странно тихо; глядя, как хозяин самолично засыпает чайные листья в глиняный чайник, Сяньцзань не удержался от вопроса:

– А где ваши домашние, Сюэ-шушу? Спят уже?

– Уехали мои домашние, – вздохнул портной. – Я же их сам и собрал да к родне в Далян отправил, все подальше отсюда. Так бы и не отпускал, да невестка уж больно убивалась, от страха спать не могла, а сын так ее любит, что слова поперек не скажет. Детей ведь у них четверо, мал мала меньше, как же не переживать?

– Что же вы-то не уехали?

– А мне зачем? Всю жизнь тут живу, всех соседей знаю, дом сам по камешку да брусочку строил, сад растил… И дело мое тут. Не все ведь уехали, господин Си, кто, вроде меня, корнями врос, а кто и не верит, что чудовище придет. Да и я не очень-то верю, думаю, удержат его заклинатели, не зря ведь сила им особая дана. Времена не те, что прежде, сейчас между нами мир, не оставят людей в беде. А придет чудовище – ну что ж, видно, пойдем все дружно на Небеса, вместе веселее… Да что это я, совсем вас заболтал, господин Си, а у вас ведь дело ко мне!

– Сюэ-шушу, можете сшить из этого шелка верхнее женское платье завтра к началу ши Собаки? – попросил Сяньцзань, разворачивая шелк. Ткань выплеснулась из свертка текучим пламенем, ловя отблески света. – Заплачу вдвое, это очень важно!

– Сошью, отчего не сшить? – согласился Сюэ Линь, пощупав шелк. – Уж сколько я этих платьев перешил за жизнь, вспомнить страшно… Да вы, никак, женитесь, господин Си? Поздравляю вас! А денег не возьму. Может, мы послезавтра умрем все, куда мне их? Пусть это будет моим подарком вам на свадьбу.

Растроганный Сяньцзань не нашел чем возразить.

Ранним утром он собрал всех слуг и помощников во дворе и, объяснив положение, предоставил им выбор.

– Сегодня я женюсь, а завтра мы с госпожой едем на север, в земли Далян. У меня есть знакомые там, в Аньи[416]; сначала остановимся у них, а после видно будет. Минует угроза – вернемся, не минует – решим, что делать дальше. Кто желает, может отправиться со мной, остальные вольны остаться в доме или лавке, уехать в иное место по своему выбору или провести отпущенное время с семьей. Жалованье выплачу, отступных тоже дам. Решайте.

К удивлению Сяньцзаня, с ним остались почти все. Только двое самых молодых помощников, напуганные тревожными вестями, намеревались попытать счастья вдали от Хофэя, а остальные просили позволения сопровождать господина Си в пути на север. Присмотреть за домом и лавкой вызвались старый слуга А-Юй, кухарка тетушка Бинь и, как ни странно, управляющий Ма Фань.

– Я уже свое пожил, чего мне бояться? – сказал А-Юй, почтительно кланяясь. – Да и куда я пойду? Я же вас, господин Си, с детства знаю, еще ваш отец меня нанимал. Здесь я жил, здесь и умру, коли на то воля богов. Да и карпов, вторым молодым господином-то купленных, кормить кто-то должен. Помрут же, бедные!

Тетушка Бинь горячо его поддержала. Ма Фань же сказал так:

– Хоть часть товара вы с собой и заберете, господин Си, все же что-то останется, с большим обозом несподручно ехать. Я все спрячу так, что никто не найдет. Многие уже уехали, думаете, никто не захочет поживиться в брошенных домах? Сохраню для вас все в целости, а не выйдет – не держите зла, в Небесных садах свидимся.

Выплатив двоим решившим уйти помощникам обещанное жалованье и отступные, Сяньцзань отправил других под началом Ма Фаня собираться в путь, а слугам объявил о свадьбе с госпожой Чжан.

– Так мы знаем уже, господин Си, – просияла тетушка Бинь. – Как вы с госпожой приехали, так мы и поняли сразу, что вы невесту себе нашли. Все сделаем, не тревожьтесь!

По дороге в Хофэй Сяньцзань и Чжан Сяомин договорились, что раз уж в силу обстоятельств все свадебные традиции соблюсти не получится, оставят хотя бы что-то, в частности запрет жениху и невесте видеться до свадьбы. Поэтому весь день Чжан Сяомин провела в своей комнате, занятая подготовкой к церемонии. Еще накануне она смеялась: «Первое письмо и предложение помолвки было, письмо с подарком невесте – тоже; один обряд соблюден, два письма есть, всего три – вполне счастливое число!» И хотя Сяньцзань жалел, что не может разделить этот день с братьями, что родители невесты не давали окончательного согласия, а советник Лан и вовсе против, – внутри у него все пело. Этот день был только его и Чжан Сяомин, и он должен был стать незабываемым.

С помощью слуг Сяньцзань вытащил в сад домашний алтарь, установил его у пруда под ярко и победно цветущей глицинией – той самой, под которой они сидели с Ючжэнем, когда младший брат вычищал пруд. Этот сад любила его мать, отец помогал ей растить его, здесь они с братьями играли в детстве, в алтаре лежали памятные вещи – где же найти лучшее место, чтобы предки благословили союз?

Портной Сяо Линь выполнил все в точности, и, в восхищении разворачивая алое платье, Сяньцзань жалел только об одном: что не было времени украсить наряд вышивкой с фениксами и драконами, как положено. Когда Чжан Сяомин вышла в сад в этом платье, с густой вуалью на голове, с высокой, украшенной бабочками и птицами прической, Сяньцзань мог только стоять и не сводить с нее глаз. И не сразу понял, что она обращается к нему:

– Господин Си, примите и вы от меня подарок. – Она протягивала ему на вытянутых руках халат из плотного алого сэдина. В отличие от традиционных свадебных одежд, он был украшен вышивкой очень скромно: на спине расправляла синие с золотом крылья Луань-няо, а ее пышный сине-зеленый хвост был так длинен, что заходил на переднюю полу сверху, спускаясь каскадом сияющих перьев до самого подола.

– Меня учила наставница из школы вышивания «Юэ»[417], – пояснила Чжан Сяомин, пока окончательно покоренный Сяньцзань надевал халат прямо поверх одежды. – Чудесные птицы и Небесные сады – любимые мотивы мастеров оттуда. Вы знали, что только эта школа использует в вышивке настоящие перья? Будь у меня больше времени, я подарила бы вам что-то более долговечное, но…

– На руке, дарящей розы, всегда остается их аромат, – мягко перебил ее Сяньцзань. – Все, что вы пожелаете мне подарить, дева Чжан, я приму с радостью и благодарностью.

Связав их руки красным шнуром, он повел невесту к алтарю. Сад цвел и благоухал: пышные шары гортензии и не думали осыпаться, лишь порыжели листья, оттеняя бело-розовые соцветия[418]; качала головками хрупкая, но невероятно стойкая ветреница, у ограды пылали медно-красные и бронзовые хризантемы, а возле пруда распустились нежные фиолетовые безвременники. Из воды выглядывали любопытные рыбьи морды: карпы собрались посмотреть, что происходит и не дадут ли им еды. Иногда Сяньцзаню казалось, что вместо стаи рыб он завел стаю собак: карпы узнавали его, приплывали на голос, брали еду с рук и тыкались холодными носами в ладони. Заметив их, Чжан Сяомин мелодично рассмеялась и попросила позволить ей покормить рыб после. Разве мог он ей отказать?

У алтаря Сяньцзань откинул вуаль с лица невесты. Затем они церемонно поклонились Небу и Земле, после алтарю как символу семьи и родственников и наконец друг другу. Помогая развязывать шнур, Чжан Сяомин заметила:

– А как же клятвы, Си-чжанфу?[419] Неужели вы хотите сделать нашу свадьбу еще более тайной и бесшумной? У меня есть одно предложение – уверена, вам понравится.

И прочитала нараспев:

Лист пожелтелый, лист пожелтелый

Ветер несет в дуновенье своем.

Песню, мой милый, начни – я хотела

Песню продолжить, мы вместе споем!

Лист пожелтелый, лист пожелтелый

Ветер кружит и уносит с собой.

Песню продолжи, родной, – я хотела

Песню окончить с тобой[420].

– Разве не символично, Си-чжанфу? Мы познакомились с вами в саду благодаря стихотворению, и сейчас стихотворение звучит искреннее любой клятвы.

– Моя мать, – тихо сказал Сяньцзань, – очень ценила поэзию, здесь повсюду скрываются мраморные таблички с отрывками ее любимых стихотворений. Более всего их любил мой самый младший брат, но, мне кажется, я нашел, что ответить вам… Си-фужэнь.

Я в столице теперь, где сливаются русла трех рек,

Ты – на юге далеком, где Великого озера гладь.

Через эти хребты и потоки, чтобы снова друг друга обресть,

Нужно птицей лететь или быстрою рыбою стать.

На одно бы мгновенье увидеть твой ласковый взгляд,

Вновь чарующим звукам речей твоих нежных внимать.

Обнимая одежды, всю ночь по постели мечусь

И во сне твое имя могу до утра повторять.

Страшно мне, что другому любовь ты отдашь,

А не будет тебя – в этой жизни мне что еще ждать?![421]

– Прекрасные стихи. – Чжан Сяомин нежно погладила его руку. – Я скажу еще кое-что. Морю не страшно обилие воды, сокровищнице не страшно обилие драгоценностей; людям не страшно обилие счастья, ученому не страшно обилие знаний[422]. Разреши себе быть счастливым, сяо Цзань[423]. Именно себе, не своей семье или другим людям.

– Я привез с Ярмарки Пряностей семена коричника ароматного, – ответил Сяньцзань невпопад, оглушенный теплом и мягкостью ее голоса. – Мне рассказывали, что в далеких странах на западе из него вьет гнездо чудесная огненная птица. Давай посадим его сегодня? Как знак, что мы вернемся, как знак того, что беда может пройти стороной.

– Как скажешь, сяо Цзань. Дорога будет завтра, но сегодня есть только мы. Я рада разделить с тобой этот день и все прочие дни, сколько их нам отпущено.

* * *

– Сюнди[424], сюнди, ты меня слушаешь?

Ючжэнь вздрогнул и выронил палочки для еды – хорошо не вместе с миской.

– Да, цземэй[425], что такое?

– Это я тебя спрашиваю, – фыркнула Цю Сюхуа, отставляя опустевшую посуду. – Может, поешь все-таки? Вроде бы ты еще не научился питаться солнечным светом – да и со светом здесь беда, вон сколько пепла в воздухе, когда еще осядет…

– Да, конечно, – виновато улыбнулся Ючжэнь, вновь берясь за палочки и подцепляя немного риса.

Они провели бок о бок уже достаточно времени, и явная неловкость меж ними улеглась, позволив перейти на столь близкое обращение друг к другу; Ючжэнь не помнил, как и когда так вышло, но «цземэй» ложилось на язык так легко и естественно, что ему не хотелось доискиваться причин. Цю Сюхуа заботилась о нем – в своей привычной грубоватой манере.

И с нее сталось бы накормить его насильно – а потому проще было подчиниться. Рассказать ей о своих раздумьях, уводящих от окружающего мира прочь, Ючжэнь пока не мог.

А раздумья были очень усердные. Если достучаться до богов путем обычных молитв не выходит, надо искать другой способ. Единственным известным ему владел клан Чу Юн: как-то ведь у них получилось призвать своего покровителя? Однако Чу Юн почти уничтожен, все выжившие остались в бамбуковых лесах, а здесь Ючжэнь никого не знает. Разве что…

Быстро доев рис и торопливо запив водой прямо из кувшина, он расправил одеяние и заторопился вниз с холма. Лагерь постепенно пробуждался. Сегодня многие уже вернутся в свои резиденции – значит, надо спешить.

– Сюнди, да что с тобой? Куда ты? – крикнула вслед Цю Сюхуа, ответа не дождалась и, подхватив меч, побежала следом.

Племянник главы Хань Ин сидел возле шатра и менял струны на гуцине, бережно и ласково проводя пальцами по светлому лакированному дереву. Каждую струну он трогал несколько раз, проверяя натяжение и звучание, и казалось, что инструмент и хозяин общаются на языке музыки. В монастыре Тяньбаожэнь духовным мелодиям уделяли большое внимание, и Ючжэнь по праву считал гуцинь главным инструментом, исцеляющим душу. Флейта ди тоже выдавала пронзительные, волнующие мелодии, но гуцинь обладал редкой способностью приводить в гармонию и душу, и тело. «Надеюсь, однажды мне доведется услышать, как играет совершенствующийся», – подумал Ючжэнь и обратился к заклинателю:

– Молодой господин Хань сможет уделить этому скромному даосу немного времени?

– Рад снова видеть вас, даочжан, – Хань Дацзюэ отозвался без улыбки, но приветливо, закрепляя последнюю струну и убирая гуцинь в чехол за спиной. – Чем могу быть полезен?

– Этот даос должен поговорить с кем-то из клана Чу Юн по очень важному делу.

За спиной недоверчиво охнула Цю Сюхуа:

– Сюнди, ты с ума сошел? Зачем тебе эти недоумки?

Ючжэнь оставил ее реплику без внимания, глядя только на Хань Дацзюэ. Тот явно был удивлен, но спокойно ответил:

– Боюсь, здесь вы не найдете много адептов Чу Юн. С главой У прибыло всего несколько человек, но, если ваше дело и впрямь важное, вам стоит обратиться к супруге главы, госпоже Чжунай из клана Чу, дочери Чу Мидяня. Рядовые адепты вряд ли расскажут вам многое.

– Благодарю молодого господина Хань, – поклонился Ючжэнь. – Где этому даосу найти У-фужэнь?

– Нефритово-зеленый шатер с вышитым коричневым изображением Летучей Рыбы, там, дальше к востоку, – показал Хань Дацзюэ.

Ючжэнь поспешил туда, Цю Сюхуа – следом, изрядно озадаченная, но все же державшая свое мнение при себе. Юноша был ей за это благодарен: партизанская война на землях Чу Юн и недавняя готовность прочих кланов пойти навстречу Цинь Сяньян и рассмотреть доказательства их невиновности изрядно поколебали мнение девушки о «предателях и их пособниках».

Безусловно, проще жить, веря лишь в одну правду; однако если тебе открылась правда другая и от увиденного уже не отмахнуться, остается только принять ее: истинное слово, как лекарство, часто горько, зато вылечивает. Цинь Мисюин мудра, прочие кланы не отворачиваются от ошибок прошлого, а значит, миру еще можно помочь.

И кто знает, вдруг Ючжэню тоже удастся внести свой вклад?

Адепт в цветах У Минъюэ поглядел на Ючжэня с большим сомнением, когда тот изложил ему свою просьбу, но жену главы все же позвал. Высокая молодая женщина, зеленоглазая и стройная, смотрела неприязненно, но спросила все же вполне в рамках приличий:

– Даочжан, чего вы от меня хотите? Не припомню, чтобы монахов интересовали дела совершенствующихся.

Цю Сюхуа с шумом втянула воздух, но вновь промолчала.

– У-фужэнь, – Ючжэнь призвал на помощь всю свою убедительность, – прошу простить этого скромного даоса за дерзость; возможно, вам неприятно об этом говорить, но больше мне спросить некого. Известен ли вам способ, которым воспользовался ваш клан для призыва божественного покровителя?

Она отшатнулась, зеленые глаза вспыхнули гневными красными искрами, а лицо, напротив, побледнело.

– Да как ты смеешь задавать мне такие вопросы?! Тайны клана покоя не дают или стремишься вновь напомнить о непростительном деянии?! Так не стоит, мы уже расплатились гибелью почти всех адептов!

– У-фужэнь, выслушайте даочжана, – прозвучал спокойный голос, и перед Ючжэнем встал Хань Дацзюэ. Очевидно, движимый любопытством, он все же пошел следом, и теперь его помощь оказалась весьма кстати. – Он помог мне и дяде выяснить правду о смерти моего отца и сделал это совершенно бескорыстно. Глава Цинь говорила о нем только хорошее, я убежден, что им движет не злой умысел, а благородная причина.

Чу Чжунай резко выдохнула и с силой провела рукой по лицу.

– Хорошо, я отвечу на вопрос, – сказала она, все еще хмурясь, – но пусть сперва ответит на мой. Зачем ему такие сведения?

– Уверен, вы сочтете этого даоса самонадеянным, госпожа У из клана Чу, – Ючжэнь вышагнул из-за спины заклинателя, – но он хочет попытаться достучаться до богов и рассказать им, что их подопечные нуждаются в помощи. Вы знаете, что до недавнего времени по меньшей мере три небожителя: Дракон, Феникс и их дочь Луань-няо – отвечали на молитвы монахов. Возможно, у этого даоса получится, но даже если нет – попытаться стоит. А клан Чу Юн – единственный, кому удалось призвать божество; может, их способ и этому даосу сгодится?

Чу Чжунай долго смотрела на него, потом тяжело вздохнула:

– О таком не говорят стоя и впопыхах, давайте присядем, – и отвела в сторону полог шатра. – Прошу простить меня за прямоту, – продолжила она, когда все четверо устроились на подушках, – но ваше намерение, даочжан, или невероятно благородно, или невероятно безнадежно. Что у вас есть такого, что заставило бы богов услышать вас? Явно не почтенный возраст и множество праведных деяний. Не замахнулись ли вы на то, что вам не по плечу? Или стремитесь совершить доброе деяние и обрести славу?

Цю Сюхуа вскинулась, явно собираясь сказать что-то резкое, но Ючжэнь успокаивающе дотронулся до ее руки, и девушка замерла, уступила, как цветущее дерево, покоряющееся порывам ветра. Он же ответил так:

– В мире нет хорошего и плохого – есть то, что следует Пути, и то, что отклоняется от него, но в конечном счете все же приходит к нему. Ты добродетелен, если принимаешь мир таким, каков он есть, – вовсе не потому, что стремишься творить добро. Принимая мир, ты свободен, а значит, не станешь делать зла; если ты свободен, ты любишь этот мир. Любовь – следствие свободы. Я слишком люблю этот мир, У-фужэнь, чтобы не попытаться исправить хоть что-то из причиненного ему зла. Ни к чему сейчас судить, искать виноватых и думать о мести. Не лучше ли спасти то хорошее, что еще осталось?

Повисла тишина. Цю Сюхуа не убирала своей руки из-под ладони Ючжэня, Хань Дацзюэ о чем-то глубоко задумался, а Чу Чжунай слабо улыбнулась:

– Я расскажу, что знаю, даочжан, но не уверена, что это поможет.

На самом деле рассказала она немало. В призыве бога были задействованы все храмы на землях Чу Юн: и главный, где хранился отмеченный Красной Птицей бамбуковый шэн, и прочие, от храмов при монастырях до мелких святилищ. Как Чу Мидянь умудрился договориться с монахами: убедил, подкупил, запугал, – неясно, но в одно и то же время во всех храмах начали возносить молитвы Красной Птице, и энергия от молитв стекалась чистой ци в главное из святилищ. Там эта ци подпитывала божественный предмет, который помимо молитв служил для божества своего рода маяком.

Конечно, Красная Птица не мог не откликнуться на такой мощный призыв.

Ючжэнь размышлял об услышанном весь оставшийся день. Разумеется, он понимал, что задача не будет простой: ведь если он собирался достучаться до самого Шуйлуна, размах нужен едва ли не больший, чем был у Чу Юн. Однако у юного монаха была дополнительная трудность – проблема, которой не было у заклинателей семьдесят лет назад. Отмеченный божественным прикосновением предмет позволял точнее направить энергию молитвы, но помочь это могло лишь с кем-то из покровителей кланов: в храмах Шуйлуна не было подобных вещей, великий бог-дракон не отличался склонностью хоть как-то обозначать свои визиты в мир смертных.

– Сюнди, ты всерьез собираешься призвать бога? – спросила Цю Сюхуа под вечер, тихо и непривычно робко.

– Да, цземэй. Не драться, но поговорить. Мне есть что сказать ему.

Может, в этом и кроется решение? У Ючжэня нет отмеченного богом предмета, но есть он сам – действующий монах из посвященного Небесным супругам и их дочери монастыря. Наиболее праведные из служителей до недавнего времени спокойно беседовали с богами; ему не обратиться к ним так просто, напрямую, он не умудренный сединами старец или святой, однако что помешает ему самому стать проводником ци, собрать всю энергию молитв и направить ее Водному дракону?

Самонадеянно? Да. Опасно? Безусловно. Наставники в Тяньбаожэнь высекли бы его бамбуковыми палками за подобные намерения, обвинив и в святотатстве, и в гордыне…

Осталось только как следует все спланировать.

Кланов семь, но главных храмов всего пять: святилище в Сяньян давно разрушено, новых же там не строили; храм в Юн – тоже, ведь именно в нем держали взаперти Красную Птицу, а прочие святилища в тех землях либо в руинах, либо под контролем Снежного Беркута, и доступа к ним нет. Безусловно, теперь, когда с чудовищем покончено, кланы смогут объединиться и справиться с Цинь Чжицзыю, но это займет время. А этого самого времени почти нет, если Ючжэнь хочет спасти Вэй Юнмэя и многих других пострадавших…

Значит, остаются храмы в землях пяти кланов. Но к ним тоже нужен доступ – а кто даст его Ючжэню, обычному даосу, не отмеченному Небесной благодатью отшельнику? Он ведь просто юноша. Просто человек, у которого нет ничего, кроме веры и семьи, к которой он хочет вернуться.

Однако одна лазейка была и здесь.

– Молодой господин Хань, боюсь, этому скромному даосу вновь требуется ваша помощь.

– Я ведь говорил уже, чтобы вы располагали мной, даочжан.

То, что Хань Дацзюэ взял на себя переговоры с кланами, оказалось поистине даром Небес. Ючжэню дали разрешение задействовать храмы и их служителей, и Хань Дацзюэ лично отправил к ним адептов с приказами глав или их заместителей, заверенными клановыми печатями. Через три дня обширное моление Шуйлуну должно было начаться во всех главных храмах и значимых монастырях; в молитвах монахам и служителям сказано было повторять: «Снизойди к даочжану Си в Долину тысячи трав, о великий Шуйлун!»

Долину тысячи трав Ючжэнь выбрал потому, что она находилась достаточно далеко от густонаселенных земель: в ней будет и проще достичь отрешенности при обращении к богу, и легче уберечь простых людей, если что-то пойдет не так. Да и целебные растения под рукой – если монаху самому понадобится помощь.

Ючжэнь, конечно, очень жалел о том, что ему не доведется лично посетить главные храмы в землях пяти кланов: послушать певучий утренний колокол в Ин, погладить на удачу величественных львов в Ляо, пройти все ступени горного храма в Далян, поклониться знаменитому нефритовому изображению Шуйлуна в Минъюэ и, само собой, увидеть Водный Храм в Цзи – единственный находящийся не в горах или на возвышенности, а словно парящий на резных столбах у самого берега океана. Что ж, быть может, возможность еще представится.

О том, что пяти главных храмов может оказаться недостаточно, Ючжэнь предпочитал не задумываться.

Цинь Мисюин неохотно отпустила его и Цю Сюхуа. Ючжэнь не стал скрывать от нее свой замысел, лишь попросил помолиться Белому Тигру о благополучии Цинь Сяньян. Он усилием воли прогнал сожаления о том, что оставляет ее вот так, когда ей пригодилась бы его помощь: Цинь Мисюин – дочь главы – сама уже стала главой: она должна справиться. Недаром древние мудрецы говорили: «Тот, кто может подчинить порядку одно чувство, может обрести естественную силу бытия. Тот, кто может забыть одно чувство, может соединиться с дао»[426]. Если он приблизится к дао хоть чуть-чуть, вероятность успеха предприятия возрастет.

В Долину тысячи трав они прибыли накануне ритуала: Цю Сюхуа привезла Ючжэня на мече. Они уже летали так: и в землях Чу Юн, и до битвы с чудовищем, – и Ючжэнь каждый раз поражался тому, как уверенно эта хрупкая на вид девушка держится в воздухе. Сначала она донимала его расспросами, пару раз выразила сомнения в успехе и опасения за его жизнь, но в целом вела себя невероятно покладисто – лишь изредка Ючжэнь ловил на себе ее странный пронизывающий взгляд.

Напоминающее чайную пиалу ущелье встретило их стойким ароматом трав и цветов, прохладой затененных склонов. Подходящее для призыва место отыскалось быстро: укромный грот с растительными узорами на стенах и приветливо журчащим родником.

– Удивительно, как все здесь облагорожено руками человека, – вслух сказал Ючжэнь, от души напившись вкусной ледяной воды. – Ты заметила, цземэй? Кругом почти нетронутая природа, но сохранились и мощеные дорожки, и беседки, везде бегут ручьи и установлены скамьи для отдыха… Хочется верить, что твой клан однажды все же вернется в старые земли и они снова оживут и наполнятся радостью.

– Чрезмерная радость порождает печаль, разве ты не знаешь? – тихо ответила Цю Сюхуа и замолчала на весь остаток дня.

Утром, перед ритуалом, когда Ючжэнь уже готовился принять позу для медитации, она неожиданно поймала его за руку:

– Удели мне немного времени.

– Что такое, цземэй? – участливо спросил он, думая, что она вновь сомневается в успехе их затеи.

– Помнишь, когда мы были здесь в прошлый раз, ты спросил меня… – она запнулась, но потом резко вскинула голову, и Ючжэнь замер, обожженный пламенем ее черных глаз, – ты спросил, что я чувствую к тебе, насколько все серьезно для меня?

Он растерянно кивнул. Он совершенно не был готов к такому разговору.

– Так вот, я… Я больше не хочу звать тебя сюнди, я говорю тебе – циньайдэ. Ты еще сказал тогда, что попросишь Небесных владык, чтобы мое сердце научилось петь. Оно поет, слышишь? – Она подхватила его руку и прижала к груди: там, под плотным шелком ханьфу, сердце билось неровно и быстро. – И Небесные владыки здесь ни при чем, это ты. Всегда был ты. Я согласна попробовать с тобой все, чего ты захочешь, все, чего ты пожелаешь. Я готова пойти за тобой любым путем, любой дорогой. Я твоя, А-Чжэнь. Твоя, если ты захочешь и примешь.

Ючжэнь-брат молчал – здесь не было для него места; Ючжэнь-монах, занятый мыслями о ритуале, тоже не откликался; остался лишь просто Ючжэнь, который тихо улыбнулся и словно со стороны услышал свой голос:

– Я всегда хотел узнать, что же на самом деле горит в твоих глазах: пламя Диюя или небесные звезды.

– И что же ты видишь? – прошептала она.

– Ты похожа на звездное небо. Всегда была, и теперь я четко это вижу. Циньайдэ, – он попробовал новое слово на вкус, – ты же понимаешь, что сейчас не время и не место для такого. Ты же понимаешь, что исход ритуала непредсказуем.

– Неважно, чем это закончится. Мой ответ тебе не изменится, – твердо сказала она и провела пальцами по вороту его белоснежного облачения: перед ритуалом он привел себя в надлежащий вид. – Ты позволишь?

Прежде чем он успел кивнуть, еще не зная, на что соглашается, она потянулась к нему, и их губы встретились.

К этому Ючжэнь тоже не был готов. Впрочем, поступки Цю Сюхуа никогда нельзя было предугадать – этой непредсказуемостью она и пленяла.

Нынешний поцелуй разительно отличался от того, первого, который и поцелуем-то нельзя было назвать. Губы девушки, пусть и обветренные, искусанные, были мягкими и горячими, а от силы, с которой она прижималась к нему, с которой цеплялась за его шею, разило одновременно и страстью, и отчаянием, и самой искренней, неизвестной ему прежде нежностью.

Опомнился Ючжэнь только тогда, когда осознал, что пальцы одной его руки уже зарываются в волосы Сюхуа, окончательно растрепывая ее прическу, а пальцы другой – скользят по талии девушки с ответным жаром.

– Надо остановиться, – голос подвел его, он сглотнул, чувствуя, как пылают щеки. – Сейчас перед нами более важная задача. Долг – прежде всего.

– Как скажешь, даочжан, – отозвалась она, лукаво опуская ресницы. – Ты больше меня знаешь о смирении и долге. Когда ты закончишь, я буду здесь.

Усаживаясь на плоский камень в надлежащую позу, Ючжэнь думал, что после такого всплеска эмоций сосредоточиться не сумеет. Однако тренированные тело и сознание сделали все за него.

Прежде, когда он погружался в медитацию для очищения разума или для молитвы, он мог видеть потоки ци, наполняющие окружающий мир: они перетекали друг в друга медленно, неспешно, как сонные волны, и то, что Ючжэнь в обычном состоянии лишь смутно ощущал, становилось ярким и вполне осязаемым. Теперь он тоже видел потоки, но на волны они больше не походили – лишь на реки, бессчетное множество рек, стекающихся к нему с разных сторон, как к океану: лазурные и нефритово-зеленые – с востока и юго-востока, цвета морской волны – с северо-востока, золотистые – с севера, серебристо-желтые – с северо-запада… Отовсюду, где простирались земли пяти кланов, отовсюду, где монахи и служители в своих обителях и храмах возносили молитвы Водному дракону.

Разноцветные потоки ци стекались к Ючжэню, вонзаясь бесплотными копьями в грудь и выходя со спины – он знал это, не видя, – единым сияющим лучом, поднимающимся прямо в небеса. Ючжэнь встречал подобное: в садах Тяньбаожэнь на столбах были установлены граненые прозрачные кристаллы[427], собирающие солнечные лучи и выпускающие их на свободу потоками пяти основных цветов[428]. Здесь все шло наоборот: из разных цветов собирался один, вмещающий в себя их все. Наверное, такого цвета и может быть вера. Или сильное желание.

Здесь, за пределами физической реальности, куда четче ощущалось, что юг и запад, где лежат земли Сяньян и Юн, пусты и тихи: некому молиться там, некому направлять разноцветные потоки. Эта пустота казалась такой чужеродной и неправильной, что Ючжэнь почти неосознанно добавил к другим потокам свою собственную ци. Здесь она выглядела слабым жемчужно-белым ручейком, но влилась в основной луч легко и естественно.

Неизвестно, сколько прошло времени: кэ, ши или целая жизнь, но в какой-то момент монах вдруг услышал голос – глубокий, заполняющий все пространство, пронзающий насквозь и вышибающий из груди дух, – но не ударом, а сознаванием могучей созидательной силы. Ючжэнь заплакал бы от трепета и восхищения, но плакать могло лишь покинутое им тело.

– Я слышу тебя, смертный. Зачем ты звал меня? Чего ты хочешь?

Ючжэнь не удержался, выпал бы из медитации, не уйди в нее по-настоящему глубоко. Он смотрел сейчас не земным своим зрением – духовным, но все равно различал говорившего лишь на самой границе, когда смотришь не прямо, а в сторону, но продолжаешь замечать сбоку смутные тени. Эта тень не была ни смутной, ни тенью в полном смысле этого слова: монах различал колоссальный, заполнивший всю пещеру силуэт – свитый кольцами, сине-зеленый, – его гордую голову, увенчанную оленьими рогами, огромные светлые глаза, смотрящие прямо на него, сквозь него, в самую его суть, наполненные всеми оттенками неба.

– Великий Шуйлун, – ему пришлось собрать всю свою волю и решимость просто для того, чтобы выдавить из себя первый звук, – этого скромного даоса зовут Си Ючжэнь, и он просит простить ему эту дерзость…

– Я знаю тебя. – Водный дракон качнул рогатой головой, его исполинская тень пошла волнами. – Это ты тот монах, что поет, когда молится. Мне нравится твое пение. Твоя душа вспыхивает ярче в десятки раз, когда ты заводишь первую ноту.

Ючжэнь покраснел бы, если бы мог. Так, значит, те его слова: «Молитвы петь необязательно, но мне всегда нравилось; мне кажется, так богам приятнее слушать» – оказались правдивы?.. Волна восторга вновь захлестнула его, но он сумел взять себя в руки и на этот раз.

– Этот скромный даос недостоин…

– Оставь церемонии, маленький монах. Говори со мной прямо, – прервал его Дракон. В его голосе не было недовольства, как и любых других эмоций, но он не оставлял для ослушания и шанса.

– Повинуюсь. Великий Шуйлун… я пришел просить тебя и твоих детей вернуть свою благосклонность кланам совершенствующихся. Я знаю о том, что случилось много лет назад; знаю, какое оскорбление было нанесено твоему сыну, как безрассудно вели себя заклинатели, не желая окончить войну… но прошу о милости. Во имя всех тех, кто живет сейчас под небом Жэньго, владыка. Те, кто был истинными виновниками, наказаны; сменилось не одно поколение, непричастное к старой войне, и все кланы страдают без своих покровителей, не понимая, чем могут загладить свою вину. Что заклинателям нужно сделать, чтобы боги вернулись к ним?

– Почему ты просишь об этом именно теперь, не раньше и не позже? Вряд ли ты единственный, кого заботит благополучие сяней. Почему не просят сами сянь? Почему ко мне пришел ты, простой монах?

– Потому что именно теперь кланы столкнулись с ужасной бедой. Из-под земли вырвалось чудовище, и в битве с ним погибли и пострадали слишком многие. И именно теперь вскрылась вся правда о прошлом, теперь кланы готовы объединиться и идти вместе дальше. Я пришел просить за них, потому что в горе своем они почти утратили веру. Я пришел просить за них, поскольку никто из нас не был уверен, что ты послушаешь их.

Силуэт Дракона замерцал, кольца плавно задвигались, сменяя друг друга, перетекая и переливаясь то темно-синим, то нежно-голубым. Шуйлун молчал какое-то время, потом проронил:

– Боги с охотой вернулись бы сами, маленький монах. Когда никто не верит в нас и не поклоняется нам, мы теряем свои силы. Однако есть то, о чем ты не знаешь: мы не покидали вас. Никогда. Ни простых смертных, ни избранных сяней. Мы редко спускаемся в ваш мир и облекаем себя в плоть и кровь, ведь каждое наше появление оставляет след. Небесные сады – для богов, земля же – для людей. Мой сын пробыл с вами слишком долго и слишком долго ярился и гневался – этот гнев вы испытали на себе сами; гнев, направленный на предыдущее поколение, приняло на себя поколение нынешнее. Так всегда и бывает. Единственное, на что хватало нашей мощи все это время, – отсрочить гнев, дать вам больше времени и больше возможностей пережить его. Я сожалею о погибших; многие из них заполнили мои сады. Я сожалею, но их смерти стали неизбежны в тот миг, когда моего сына пленили.

Он замолчал. Молчал и Ючжэнь, ошеломленный, раздавленный… Он не мог не представить, что было бы, обрушься божественный гнев на Жэньго семьюдесятью годами ранее. Кланы вряд ли оправились бы – заклинатели оказались бы стерты с лица земли, города лежали б в руинах и некому было бы их восстановить. Всюду воцарился бы хаос.

Но что-то упрямое, острое внутри все же заставило Ючжэня спросить:

– Великий Дракон. Разве не было бы справедливо, если бы этот гнев испытали на себе предыдущие поколения? Те, что и совершили непростительное. Разве есть справедливость в том, что пострадали мы?

– Ты прав, – Шуйлун вздохнул, и вздох этот пронесся по пещере легким порывом ветра, – но ты сам сказал: непростительное. Мы не могли взять и вернуться к вам такими же, как раньше, когда вы оскорбили нас столь сильно. Вы были и остаетесь нашими детьми, но даже праведнейшими из родителей порой овладевает ярость; невозможно было вернуться тогда. Не могли мы и лишить вас помощи в борьбе с божественным гневом, однако иссякают и божественные силы: сначала чудовище сдерживали мои сыновья, потом им на смену пришли я, моя супруга и наша дочь. Однако отступили и мы. Даже сила богов небезгранична, если некому в них верить.

Ючжэнь вдруг вспомнил – вспомнил, как говорил почти это же Сяньцзаню в ночь появления Цю Сюхуа: «Кто-то же должен верить в них. Представь, каково придется божеству, которого оставят последователи?» Он был так близок к правде с самого начала… Получить подтверждение своим словам и мыслям из уст самого Водяного дракона – посильное ли испытание?

Вдруг его пробила дрожь.

– Владыка… но получается, что я сделал все это зря? Зря беспокоил вас? Если вы не покидали нас, если все это время были с нами…

– Нет, маленький монах. Услышь мои слова, пропусти их через себя, оставь чувства для своего тела: я говорил тебе, что наша сила иссякает без веры. Не ты ли собрал для нас столько веры, что энергия затопила собой небеса и стопы моих детей? Теперь мне есть что дать им. Теперь они смогут сойти к вам.

Ючжэнь с облегчением вздохнул, но дрожь отчего-то не ушла – только усилилась. Внутренний взор помутился, звуки то приближались, то отдалялись; ци по-прежнему текла сквозь него, но ровный до того поток словно стал порожистой рекой, где вода то и дело натыкалась на прихотливо разбросанные камни.

– Вижу, ты наконец ощутил это, – голос Шуйлуна больше не сбивал с ног океанской волной – проходил сквозь его тело и звучал, казалось, прямо в голове. – Ты потратил слишком много сил. Ты ведь обычный человек, не сянь; нельзя пробыть с божеством так долго и не ощутить последствий; нельзя вплести свою ци в молитвы и остаться прежним.

– Я умру? – спросил Ючжэнь спокойно. Подспудно он был готов – был готов к чему угодно, если это сможет помочь. По крайней мере, до того как Цю Сюхуа…

– Если остановишься сейчас – нет, но и очнуться уже не сможешь. Один ваш мудрец, с которым любила беседовать моя супруга, сказал: «Пять вещей составляют совершенную добродетель: серьезность, щедрость души, искренность, усердие и доброта»[429]. Я вижу их в тебе – пусть ты еще мал телом, но духом ты уже велик; лицо твое прекрасно, как у истинного бессмертного, а характер твой благороден, как нефрит. Иди за мной, маленький монах. Не ты ли говорил, что не только боги должны оказывать людям милость, но и люди должны давать им что-то в ответ? Ты дал нам то, в чем мы нуждались. Ты пел нам песни, и искренность твоя звенела как струна гуциня. Прими же то, что заслужил по праву.

– Владыка, что со мной будет? – Ючжэнь уже не слышал своего голоса, лишь чувствовал, как подрагивает от него воздух. – Я больше не вернусь?

Шуйлун рассмеялся – и рокот этого смеха смыл с даоса и дрожь, и страх, и сожаления.

– Вернешься, если захочешь. Прежде наберись сил – и, если твоим желанием останется мир смертных, мы не станем удерживать. Не тревожься о тех, кого оставляешь: с чудовищем покончено, и силам богов больше некуда утекать. Твоя молитва услышана. Ты узнал правду. Мы же – свободны.

Разноцветные потоки ци смешались, разлетелись россыпью искр, и мир вокруг затопил ослепительно-белый свет, разгорающийся все ярче и ярче. В теле и сознании росла легкость, Ючжэнь словно растворялся в нем – неотвратимо, не чувствуя даже отголосков боли. Он с трудом произнес, чувствуя, что еще немного – и способность, необходимость говорить просто исчезнет:

– Вы же вернетесь к своим детям, правда? Обещаете?

Рокочущие волны качнули его ласково, неотвратимо, накрывая наконец с головой.

– Что бы вы ни делали, вы остаетесь нашими созданиями. Не тревожься об этом.

Даос почувствовал резкий рывок назад, чье-то прикосновение, над головой короткой вспышкой возник каменный потолок, искаженное лицо какой-то девушки… и все исчезло. Его поглотил свет.

Глава 17. Луна в воде, нож в улыбке

В ту ночь Иши уснуть так и не смог. Накануне вечером Хань Шэнли и Чжан Сяомин тайком покинули дворец, и молодого чиновника бросало от уверенности в благополучном исходе задуманного до смятения и сомнений в успехе. Казалось, запасы его выдержки, отпущенные ему судьбой или богами, иссякли под влиянием всего случившегося за последние месяцы, и теперь его удел стал уделом простого смертного – ожиданием чуда в попытке довериться другим.

А-Фань давно уже уютно сопел в углу за ширмой, а Иши все сидел, перекладывая с места на место бумаги – взял из кабинета поработать, но голова была звеняще-пустой, – и бездумно глядел на оплывающую свечу: жечь масляную лампу казалось непростительным расточительством. Отчего-то его мысли постоянно возвращались к поглощающим дым светильникам. Эти дорогие бронзовые светильники в виде гусей с рыбой в клюве Иши видел однажды в покоях одного знатного сановника: дым от фитиля попадал в гусей через отверстие в рыбе, проходил по шее и растворялся благодаря заранее налитой в полые тела птиц воде. Хитроумное устройство и ценная вещь. «Надо подарить эргэ такой на свадьбу», – рассеянно думал Иши, зябко кутаясь в халат.

В дверь тихо постучали, затем она отъехала в сторону, пропуская Хань Шэнли.

– Наконец-то! – Иши дернулся было навстречу, но тело занемело после нескольких ши неподвижности, и он, заскрипев зубами, сел обратно, осторожно растирая затекшие ноги.

– Скучал, Си-сюн? – Друг улыбался, хоть и выглядел усталым. – Все в порядке, девушка доставлена по назначению в любящие руки. Уверен, они с твоим братом благополучно доберутся до дома.

– Если он стоит еще, этот дом, – мрачно заметил Иши, сам себе удивляясь: раньше он не позволял себе так явно падать духом. – Чудовище все еще не остановлено, так? А мой родной город как раз на пути в столицу, если оно и правда стремится сюда.

– Новых вестей нет, – посерьезнел Шэнли, – но рано хоронить, если никто пока не умер. Я верю в главу Хань, он и раньше совершал невозможное. Давай не будем об этом; расскажи лучше о своем городе! Я ведь был там всего раз, когда возил тебя к брату, но тогда уже стемнело, я ничего не успел разглядеть…

Приятная беседа помогла отвлечься от мрачных мыслей. Друзья вполне мирно пили чай, и Шэнли смеялся, говоря: «В такое время пить чай вместо вина[430] – первое дело!», когда за окном ударил большой сигнальный колокол – поначалу глухо, но с каждым ударом звук разрастался, набирал силу, и медное тело гудело так, что по стенам и полу, казалось, пробегала дрожь. Одновременно с этим раздались крики, топот ног; что-то падало, звенело оружие.

– Что на этот раз? – мгновенно подобравшись, Шэнли потянул меч из ножен.

– Лао Си, что случилось? – из-за ширмы выбрался встрепанный А-Фань, прижимающий к себе одежду. – На нас напали?

– Хотел бы я знать, – бросил Иши, накидывая теплый чаошэн – от бессонницы и переживаний его немного знобило. – Одевайся давай, может, придется бежать.

Измученный волнениями прежде, теперь он сохранял необъяснимое спокойствие. Но Иши не был удивлен: такое случалось с ним часто во время больших потрясений; взять хоть экзамены – ночи перед ними он не находил себе места, но на место всегда прибывал собранным и до отстраненности хладнокровным.

Руки А-Фаня отчетливо дрожали, но он, не говоря ни слова, стал торопливо натягивать куртку, одновременно пытаясь обуться.

– Как думаешь, что это, Хань-сюн? – спросил Иши. – Война из земель Чу Юн дошла до нас, чудовище все же прорвалось в столицу или еще какая-то неожиданность?

– Я уже столько за эти дни передумал, что проще пойти и проверить самому, – откликнулся друг на пути к двери. – Подождите тут, я выясню, в чем дело, и вернусь.

– Ну уж нет! – возмутился Иши. – Если выбор: идти навстречу опасности или дрожать в комнате – то я за первое. Я, конечно, не воин, но и не трус и доверяю прежде всего своим глазам. Либо мы все идем, либо мы все остаемся.

– Лао Си, мне страшно, – жалобно прошептал А-Фань, уже одетый, и уцепился за полу хозяйского чаошэна.

– Тогда тем более нечего здесь сидеть, – бескомпромиссно закончил Иши. – Вместе бояться веселее, не находите?

По лицу Хань Шэнли было ясно, что идею эту он не одобряет, однако вслух заклинатель ничего не сказал – лишь отрывисто кивнул и, перехватив поудобнее меч, толкнул дверь в сторону.

Служащим ведомства по надзору за заклинателями – исключая тех, кто жил в самой столице и во дворец приходил лишь на работу, – был выделен целый этаж в жилом крыле, отведенном для служащих министерства высших дел[431]. Иши всегда считал это место довольно уютным: коридоры полнились растениями в горшках, и на стенах, на окнах стояли фигурные решетки; с одного конца к вотчине ведомства примыкала крытая галерея для прогулок, у ведущей же в основное здание двери в подставках для благовоний всегда тлели палочки с мягким, успокаивающим ароматом.

Сюда все же приходили отдыхать, а не работать, – это Иши был готов собирать свет от светлячков и свежевыпавшего снега[432], чтобы трудиться даже вне кабинета. Однако он ценил этот тихий коридор и оказался неприятно поражен тем, как переменилось в нем все за неполную ночь: со стены напротив выхода на галерею исчезли два больших ковра, испарились и подставки. Несколько дверей были распахнуты настежь – комнаты за ними казались темными и опустевшими. Из одной выкатилась деревянная пиала с расколотым краем; оставшиеся на полу капли чая напоминали кровь. Или…

Иши отвернулся, предпочтя не додумывать мысль.

– Демоны Диюя! – негромко выругался Хань Шэнли, настороженно осматриваясь. – Когда я шел к тебе, Си-сюн, никаких странностей не заметил. Значит, что бы это ни было, началось оно резко и совсем недавно. Непохоже на панику – скорее, на подготовленные действия.

– Давай дойдем до галереи и посмотрим оттуда, – предложил Иши. Он и сам уже понимал, что на панику от появления чудовища или нападения чужеземных воинов это непохоже. Вероятнее всего, началось то, о чем предупреждал его принц.

И вид с галереи подтвердил его подозрения.

Бестолково метавшихся по двору людей в ночных одеждах споро окружали и загоняли внутрь воины в пластинчатых, выкрашенных в золото доспехах, с алыми перьевыми султанчиками на шлемах – дворцовая охрана. Действовали они быстро, слаженно, но не грубо; когда одна из служанок в испуге побежала в сторону, воин догнал ее, крепко перехватил и довел до ближайшей двери, хотя девушка вырывалась и все порывалась заверещать. В дальнем конце двора пробежал отряд воинов в незнакомых черных доспехах, вооруженный яньюэдао, – отполированные до блеска широкие клинки хищно сверкнули, ловя свет факелов.

Раздался громкий, пронзительный визг, и в сторону ворот вдруг бросился взъерошенный старик, чудом вырвавшийся из хватки стражника, – судя по тому, как тот согнулся, схватившись за руку, ему откусили палец.

– Это измена! Измена! Ах!.. – И старик, не добежав до ворот считаные чи, рухнул лицом вперед. В неестественной тишине отчетливо был слышен хруст, с которым расплющилось о камни его лицо – так же отчетливо, как и свист стрелы, мигом ранее пробившей его спину.

– Так будет наказан за измену любой, кто окажет сопротивление страже. Слава Его Высочеству наследному принцу! – Иши не видел говорившего – приглушенный расстоянием голос донесся откуда-то снизу и сбоку.

Еще мгновение – и дворик ожил. Заплакала какая-то женщина, молоденькая служанка повалилась прямо под ноги воину в золотом, наигранно засмеялся низкий мужчина с всклокоченными волосами. Только старик не шевелился – лежал у ворот сломанной игрушкой, неровно окрашенной в красный.

– Хань-сюн, идем обратно, – ровно сказал Иши, ощущая, как дрожат пальцы так и не выпустившего его одежды А-Фаня, и накрывая глаза мальчишки рукой. – Полагаю, происходящее не допускает двусмысленной трактовки. Нам лучше переждать в безопасном месте.

Надо отдать заклинателю должное, он не стал ни расспрашивать, ни перечить, лишь молча кивнул. Однако едва они преодолели половину коридора, как из противоположного конца выскочил отряд тех самых воинов с яньюэдао. Вблизи покрытые черным лаком доспехи матово блестели, словно поглощая свет редких ламп.

– А ну-ка стоять! Куда собрались? – выкрикнул предводитель, наставив клинок на Иши и его спутников.

– К себе в комнату, доблестный страж. – Иши очень постарался, чтобы его голос звучал спокойно и никак иначе: с незнакомцев станется заподозрить издевку в последних словах, а церемониться с наглецами, посмевшими оскорбить воинов принца, никто не станет. – Мы ни в коем случае не собирались мешать вам или кому-либо еще делать свое дело.

– А ты знаешь, что ли, что у нас за дела? – Предводитель прищурился. Его глаза в неровных отсветах пламени казались черными и безумными. – Подозрительно выглядишь, чинуша. А спутник твой – и вовсе вылитый заклинатель! Ты кто такой?

Иши сдержанно поклонился, с трудом отцепив от себя мальчишку.

– Служащий ведомства по надзору за заклинателями, чиновник восьмого ранга Си Иши к вашим услугам. Со мной Хань Шэнли, дежурный заклинатель из Хань Ин, и мой слуга А-Фань.

Один из воинов в черных доспехах напрягся и торопливо зашептал что-то предводителю на ухо. Тот выслушал с явной неохотой, потом махнул обнаженным клинком. Иши стоило больших сил не отшатнуться.

– Его Высочество приказал сопроводить к нему какого-то Си Иши, если встретим, – он пусть и разбирается, солгал ты или нет. Давай иди!

Хань Шэнли убрал меч в ножны с достоинством императора и отвесил церемонный поклон, однако тон его был холоден и не подразумевал отказа:

– Я сопровожу господина Си вместе с вами. Мало ли что! Ночь выдалась беспокойной, лишний меч никому не помешает.

Воины смерили его крепкую фигуру хмурыми взглядами и возражать не стали. Однако едва они попытались оттащить в сторону А-Фаня, как мальчишка вывернулся ужом и обхватил Иши за пояс с такой силой, что у того едва не затрещали ребра. Казалось, еще немного – и слуга запрыгнет на хозяина, словно не в меру большая и цепкая обезьяна.

– Лао Си, я с вами! Куда угодно пойду, хоть к демонам в зубы, только не бросайте меня! Убьют же, как есть убьют! Лао Си!..

– Это что еще за сопляк шумит? – Предводитель сдвинул брови и зло оскалился: – Насчет тебя указаний не было, пшел прочь! – и потянул А-Фаня за плечо, но тот со всей силы лягнул его ногой в колено. Воин охнул – едва ли от боли, выругался и замахнулся мечом, но Иши развернулся, закрывая мальчика собой.

– Господа, прошу вас быть вежливей! – в голосе зазвенела так нелюбимая простыми людьми чиновничья строгость на грани спесивости. – То, что он слуга, а у вас мечи, не дает вам права обращаться с ребенком подобным образом! Уверен, Его Высочество не будет против, если я возьму с собой своего слугу; если же будет, я готов сам с ним объясниться.

– Да гуй с вами, идите! Мы зря теряем время! – Воин сплюнул и толкнул его в спину. Иши устоял и независимо расправил плечи.

Под конвоем их повели в покои императорской семьи, располагавшиеся в центральной части дворца. Он гудел, как растревоженный улей, несмотря на позднее время: помимо дворцовой стражи и уже знакомых воинов в черных доспехах рядом с ними постоянно мелькали воины и в белых, и в простых кожаных, а многие – и вовсе без брони, лишь в длинных плотных куртках с нашитыми бронзовыми пластинами. Придворных и слуг на пути почти не попадалось: видно, их заперли в покоях или разогнали.

Трупов тоже не было видно, хотя тут и там на стенах и полу краснели неподтертые брызги крови.

«Все прошло быстро, четко, слаженно, – подумал Иши, сохраняя на лице бесстрастное выражение, но не забывая внимательно смотреть по сторонам. – Они готовили это долго, явно знали, что делают. Путаницу не внесло даже то, что в игру пришлось вступить раньше срока».

Страшно ему не было – осознание, что прежняя жизнь в том виде, в каком он ее знал, подошла к концу, еще не успело укорениться в голове и отдавалось лишь слабой внутренней дрожью.

Двери в покои принца охранялись большим отрядом дворцовой стражи, среди которой Иши узнал Лян Мэня и Му Пина. Они кивнули едва заметно, он ответил; затем Лян Мэнь исчез внутри, быстро вернулся, и резные деревянные створки с изображением журавлей плавно разъехались в стороны.

– Его Высочество благодарен за помощь, – Лян Мэнь обозначил поклон, – и просит храбрых воинов вернуться к своим обязанностям, а также передать генералу Хуану, чтобы тот не затягивал с исполнением плана.

– Повиновение Его Высочеству! – отчеканил предводитель отряда и увел своих людей прочь, а Иши со спутниками медленно прошел в гостеприимно распахнутую дверь.

Приемная, где они оказались, напоминала маленький светлый остров посреди моря темноты: три больших бронзовых светильника (тех самых, поглощающих дым), золотистые шелковые занавеси на больших окнах, много теплых, ярких красок и никакой лишней мебели. Принц Чэнь Шэньсинь сидел у столика для игры в сянци Семи Армий и задумчиво передвигал фигуры на доске. На чайном столике поодаль двое слуг расставляли чайный прибор и тарелки с фруктами и сладостями.

– Молодой господин Си, добрая встреча! – Принц приветливо улыбнулся и махнул рукой, подзывая к себе. – Не желаете ли партию в сянци? Надеюсь, вас не сильно напугало наше маленькое мероприятие?

– Благодарю, Ваше Высочество, сложно испугать того, кто предупрежден, – ответил Иши, кланяясь. – Не скрою, то, что мероприятие действительно ваше, а не вторжение врагов или чудовища, вселило надежду. Вы можете сказать точнее, что именно происходит?

Невысказанное «переворот» тяжело повисло между ними.

– Судя по всему, – принц дернул плечами и повернулся к палочкам благовоний в подставке – две сгорели полностью, одна еще тлела, – моего царственного отца уже задержали и ведут в тронный зал. К слову, о чудовище… Господин Хань, садитесь и вы с нами, а мальчику можно предложить чаю со сладостями… Да, так вот, – принц лукаво взглянул на Хань Шэнли, – боюсь, новости от вашего главы я получил раньше вас, господин Хань. Чудовище побеждено, опасность миновала. Но пока это большая тайна. Рассчитываю на вашу порядочность.

– Я не болтлив, Ваше Высочество, – спокойно сказал Хань Шэнли, садясь рядом с Иши у столика. За их спинами А-Фань уже шептался со слугами. – За это меня и ценит глава Хань, доверяя помимо прочего дежурство в ведомстве, где служит молодой господин Си.

– Я слышал другое, но люди говорят много, и часто в их словах ни капли истины. Предпочту поверить вам, – тон принца был приветливым, но взгляд – холодным и цепким. – Какие фигуры выберете?

– Останусь верным своему клану, Ваше Высочество, – Хань Шэнли бережно достал из большой лакированной шкатулки фигурки цвета спелых мандаринов. – Вы, как я вижу, играете за Цинь? Достойный выбор.

– Не откажетесь стать моим союзником в таком случае? Доверяю вам защиту угла.

– Не откажусь, Ваше Высочество.

– А вы, молодой господин Си?

– Готов выслушать ваши предложения, Ваше Высочество, – отозвался Иши. Он хорошо играл в сянци, но понимал, что у принца и опыта, и навыков в игре куда больше. К тому же, учитывая обстановку, их партия едва ли означала простое передвигание фигур по доске.

– Возьмите красные, они ходят первыми. Тогда я возьму себе в союзники Янь.

– Хорошо, Ваше Высочество.

– Бросайте кости, первый ход ваш.

Поиграть они успели недолго: Иши только освободил дорогу своей Катапульте, нацелившись на Арбалетчика Хань Шэнли, как в дверь осторожно постучали три раза и вошел советник Лю Вэньмин в дорогом доспехе поверх пурпурного халата. Иши вздрогнул от неожиданности и едва не выронил фигуру, но принц не заметил – все его внимание перешло к советнику:

– Вы с новостями, Лю-лаоши?

Лю Вэньмин вытащил из рукава крошечную бутылочку цвета цин:

– Я принес то, о чем мы договаривались, Ваше Высочество. Также мне только что сообщили, что ваш царственный отец ожидает вас в тронном зале с великим нетерпением. – Уголки его губ приподнялись в намеке на саркастичную улыбку.

– Прекрасно! – Принц энергично поднялся и приглашающе кивнул Иши и Хань Шэнли. – Господа, пройдемте со мной – будете свидетелями.

– Ваше Высочество, прошу разрешить моему слуге А-Фаню остаться здесь, – поклонился Иши. – При всей вашей дальновидности во дворце сейчас несколько… людно, опасаюсь, что он потеряется или попадет под горячую руку.

– Конечно, молодой господин Си. – Принц был уже у двери. – Однако поспешите, время не ждет.

– Сиди тут и жди меня, – наказал Иши А-Фаню, крепко сжав его плечи. – Со мной ничего не случится. Я обязательно приду за тобой.

Мальчик возразить не посмел, лишь кивнул, провожая испуганным взглядом уходящих.

В тронном зале Иши до сегодняшнего дня не бывал: ранг не позволял. Он слышал только от других служащих положением выше о многослойном и богато украшенном потолке[433], о резных изображениях драконов, фениксов и журавлей, о троне из красного сандалового дерева… Рассказы оказались правдивы, и, ступая по отполированному мраморному полу, Иши не без удивления обнаружил, что больше любуется убранством, нежели думает о причине своего появления здесь.

Император обнаружился у трона: его и нескольких придворных, среди которых выделялся мужчина с алым султаном на генеральском шлеме, взяли в кольцо около сотни воинов в черных и белых доспехах. Иши плохо разбирался в знаках отличия, но смутно помнил, что черные доспехи носили воины Северной, или Зимней, армии, набиравшейся из детей и родственников знати, а белые – Западной армии, в которую брали выходцев из торговцев, ремесленников и крестьян[434]. Значит, на стороне принца не только дворцовая стража, но и по меньшей мере часть обеих армий – как и один из генералов, если другой здесь, в окружении.

Даже загнанные в угол, сторонники императора не прекращали борьбы: звенели мечи, люди потрясали кулаками, выкрикивая оскорбления. Особенно усердствовал генерал:

– Чжуан Тянь, сын черепахи, помесь скорпиона и змеи, так-то ты отплатил за пожалованный тебе чин чжун-лан-цзяна![435] Переметнулся на сторону мальчишки-изменника, возжелавшего власти! Если бы я только знал…

Воины молчали, бесстрастно глядя мимо и преграждая императору путь как к трону, так и к выходу из зала. Удары явно вымотанных придворных они принимали в основном на щиты, уклоняясь почти лениво и не давая покинуть круг.

– Генерал Сюй, благодарю, я услышал достаточно, – принц заговорил негромко, но вдруг упала полная, почти звенящая тишина. – Ваше мнение обо мне перестало иметь хоть какое-то значение в тот миг, когда вы отказались подчиниться. Заканчивайте с ними, – эти слова уже были обращены к воинам.

Слитный поворот, единый взмах – и кровь сторонников императора веером залила мраморный пол, приглушив светлый блеск плит. Зрелище, завораживающее в той же мере, что и пугающее.

Интересно, омоет ли это красное море их стопы?

На ногах остался лишь император Чэнь Гэньцянь.

– Приветствую вас, фуцинь. – Принц вежливо поклонился, но Иши не чувствовал – видел в этой вежливости издевку. – Полагаю, нам необходимо поговорить напоследок.

– Мне нечего тебе сказать, – голос императора дрожал, но был полон холодной, незамутненной ярости.

Воины расступились, и принц, подойдя к нему ближе, остановился на расстоянии не более чжана. Он шел по крови как по изысканнейшему из ковров: плавно, неспешно, даже не думая одергивать чаошэн. Нижний край богато украшенной ткани пропитался красным. Красный и золотой. Счастье и богатство. Торжество и власть. Беда и предательство.

У императора тряслись щеки и подбородок, кривились губы; принц Чэнь же являл собой воплощение серьезности и царственности – лицо его было абсолютно непроницаемым. У него такая хорошая выдержка или ему действительно все равно?

– И что теперь? – выплюнул Чэнь Гэньцянь почти истерически. – Из собачьей пасти не жди слоновой кости[436], вот уж правда! Бесполезный мальчишка с дурной кровью! Как у тебя только наглости хватило заявить права на трон?! Не ты ли говорил о том, что измены нет у тебя и в мыслях?!

– Но ведь вы сами только что сказали, фуцинь, что ничего хорошего от меня ждать не стоит, – в голосе принца прозвучала неприкрытая ирония. – Может, хоть этим я оправдал ваши ожидания? А мыслей об измене у меня действительно не было – в тот миг, когда я об этом говорил. Нельзя винить меня во лжи! Да и… фуцинь, вы сами сделали все, чтобы я пошел против вас. Не вы ли относились ко мне как к скоту или последнему слуге? Не вы ли из глупой прихоти запретили матушке принимать помощь от ее братьев, заперли во дворце, издевались, не давая покоя? Не вы ли наказывали невинных людей, стремясь выдрессировать меня, точно ручного пса? Не вы ли, в конце концов, отказались прислушиваться к моим речам и вставать на защиту доверенной вам страны? Довольно, впрочем, и слов, и вопросов. Вы проиграли, отец. Я – ваш сын, к нашему общему сожалению, и имею на трон все права. Предлагаю вам простой выбор: либо вы примете ту же смерть, что и ваши сторонники, либо умрете от своих рук, сохранив достоинство. Советник Лю, прошу вас. Я хотел бы проявить последнюю сыновью почтительность.

Советник Лю подошел ближе и в поклоне протянул императору ту самую бутылочку цвета цин. «Яд? Определенно, – подумал Иши. – Их подготовка безупречна». Уши вдруг заложило, как при сильном ветре, и теперь он мог слышать лишь биение собственного сердца.

Принц Чэнь Шэньсинь, обладатель пяти добродетелей, спокойно шел к своей цели и готов был устранять препятствия.

Иши вспомнил тот день в парке у пруда, когда принц и император так же стояли лицом к лицу; как готовый противостоять юноша почти сломался под напором властного отца, пожелавшего наказать другого человека за проступок сына. Было ли это последней каплей, пробудившей в благородном человеке жестокость и решительность? Не жили ли они в принце изначально?

В конце концов, он был сыном своего отца.

Иши сглотнул кислую слюну.

– Ты! – император отшатнулся от советника как от прокаженного. – Ты был со мной столько лет, помогал во всем и теперь предаешь! Кого ты вырастил мне вместо сына?!

– Того, кто будет лучше вас, – без колебаний ответил Лю Вэньмин. – Посмотрите вверх, Ваше Величество.

Все подняли головы, Иши в том числе. На многоуровневом потолке между резных балок свернулся кольцом металлический дракон, из пасти которого нисходила ветвь с шарами на концах.

– Готовясь к принятию власти, ваш двоюродный дед, Первый император Чэнь Миншэн, повелел повесить это изображение Шуйлуна. Он сказал, что эти шары упадут на узурпатора престола и убьют его, – продолжал советник. – Вы получили трон по закону и по праву наследования, но оказались недостойным правителем. Небесные владыки неоднократно посылали вам знамения, но вы не вняли предупреждениям и лишились права занимать трон Дракона. Не будем тревожить Шуйлуна, мы предлагаем вам менее болезненный выход. Уйдите с честью и оставьте по себе хоть немного добрую память.

Император молчал, стиснув челюсти, на скулах его ходили желваки. Наконец он стремительно выхватил из рук советника флакон, сорвал пробку и залпом выпил содержимое.

– Что ж, надеюсь, вам понравится тот мир, который вы себе выбрали, – прошипел он. – Видят боги, я старался навести порядок и указать этим помешанным на бессмертии выскочкам их место. Хорошо, что я уже не увижу, к чему приведут твои решения, ты, тухлое яйцо… – Он закашлялся, хватая ртом воздух, и осел на пол, словно разом лишившись всех костей. Тело его свело судорогой, по лицу градом покатился пот. Император дернул рукой, потом ногой и наконец завалился набок. Еще пара дерганых движений – и все было кончено.

– Дракон взлетел, и тигр прыгнул[437], Ваше Величество, – в наступившей тишине советник низко поклонился Чэнь Шэньсиню.

– Благодарю, советник Лю. Приберите здесь и распорядитесь. Каким бы ни было его правление, он все же был у власти долгое время, потому его место в храме предков.

– Будет исполнено, Ваше Величество.

«Начинается новая эпоха».

Это было единственной связной мыслью, оставшейся в голове у Иши. Однако никто не взялся бы предсказать, какой эта эпоха будет: до предсказаний ли, если наследник престола – фактически новый император – сумел столь просто обвести всех вокруг пальца?

Холодное и блеклое утро наступало словно бы нехотя, осенние туманы постепенно вытягивали из земли летнее тепло. Все казалось непривычным и странным: не в последнюю очередь потому, что работа всех ведомств была приостановлена, а служащим и придворным запретили покидать покои. По непривычно тихим коридорам сновали только слуги с тряпками, ведрами воды и стопками одежды и ткани.

Приказ дворцовой стражи: «Всем оставаться в своих покоях!» – был вполне однозначен, но Иши против обыкновения наплевал на него и теперь брел куда глаза глядят. Привычка начинать утро с работы въелась в него слишком сильно за последние полтора года, а допереворотная еще бессонница гнала прочь из теплой комнаты, где отсыпался А-Фань. Он почти силой напоил переволновавшегося за ночь мальчишку успокаивающим настоем из запасов Хань Шэнли и уложил отдыхать поближе к разогретой жаровне.

Счастливое свойство юности – забывать.

Иши ощущал себя теперь древним мудрецом, утомленным жизнью до возможности лишь бесцельно бродить и слепо наблюдать за ее течением. Он, конечно, мог бы попросить у друга еще настоя, забыться таким нужным сном, вновь вернуть себе силы, способность ясно мыслить, но… дурная голова не давала покоя. Казалось, что если он просто уснет, то упустит что-то важное, не найдет ответов на какие-то правильные вопросы. Навсегда потеряет что-то ценное.

Сейчас, в этом сонном, тихом безвременье, словно можно было еще ухватить остатки прошлой жизни, доиграть ее, закончить, не остаться с пустыми руками, проснувшись наутро в чужом непонятном мире.

Да, Иши стоило пойти спать. Но он просто не мог.

Пару раз он видел, как из залов выносили трупы; заплаканных служанок с неприбранными волосами; сваленные в кучу обгоревшие занавеси и разбитые цветочные горшки. С удивлением узнал о смерти императрицы: двое целителей вполголоса делились подробностями о том, что Ее Величество все же настигло искажение ци – никто просто не успел ничего сделать; теперь же к телу никого не допускали, и оно уже ждало погребения в Зале предков.

Иши ощущал, как и так не желавшая складываться в голове картина произошедшего рассыпается вовсе, словно прогнившее изображение божества в брошенном храме. Как и почему это могло произойти, неужели самой императрице не сумели оказать помощь? И когда – неужели во время самоубийства императора в тронном зале? Да, наверное, иначе принц бы знал и не выглядел так спокойно, а то и вовсе был бы подле матери. Значит, то лекарство, доставленное из клана Вэй Далян с помощью самого Иши, все же не подействовало? Воистину печальный день.

Сворачивая наугад, Иши добрался до парка и долго стоял у расправившего огненные листья-ладони клена из Дуньина. Несколько лет назад посол Жэньго привез оттуда пять саженцев этого дерева, почитаемого жителями Дуньина как символ вечности, величия и жизненной мудрости, но прижился и вырос только один. В свой первый год на службе Иши часто приходил к клену: тот, пришелец, выглядел так одиноко среди местных растений, что молодой чиновник невольно ощущал с ним родство – ведь сам он точно так же был вынужден оставить дом, семью, все привычное и знакомое.

Вот и теперь ноги сами привели его сюда.

В слабом свете восходящего солнца клен не пылал, как обычно в ясные осенние дни, а тихо мерцал теплыми красными оттенками, как память обо всей красоте мира, как обещание и надежда. Запустив руки в листву, Иши бережно гладил льнущие к коже пятипалые листья и представлял себе, что это руки родных утешают его, снимая тяжесть и смятение с сердца.

Он не знал, сколько простоял так; затем медленно пошел вдоль пруда, к тому самому павильону Спокойствия, похожему на каменный корабль, – туда, где все началось. И остановился, пораженный: в павильоне кто-то был. Даже на расстоянии Иши узнал принца и уже повернулся, чтобы незаметно исчезнуть: говорить с кем-то, а особенно с ним, сейчас не хотелось, – как тот сам окликнул его.

– Ваше Величество? – Иши замер вполоборота, учтиво склонившись. В глазах пекло от недосыпа, очень хотелось выпрямиться: усталая голова стремилась улечься хоть куда-нибудь.

– Нет, еще нет, – усмехнулся принц, подойдя ближе. Иши встал ровно, украдкой бросил на него взгляд: Чэнь Шэньсинь смотрел вдаль – ровный профиль на фоне светлой глади пруда.

– Примите соболезнования, Ваше Высочество. – Иши знал, что должен сказать это, пусть размыкать губы не было ни малейшего желания. – Нелегко лишиться обоих родителей за одну ночь.

– По отцу плакать не буду, пусть траур и надену. – Принц поджал губы. – Что до матери… это и правда большая, большая потеря, хоть и ожидаемая. Но ей точно будет лучше там, где она сейчас. Траур, церемонии – все это позже, пока я просто Чэнь Шэньсинь. Знаете, молодой господин Си, я и не думал, что все случится именно так. Однако это ощущение свободы не сравнится ни с чем! Я наконец-то понимаю, что смогу что-то изменить и сделать все лучше. А вы как считаете: у меня получится?

– У вас к этому несомненная предрасположенность, Ваше Высочество, – отозвался Иши, понимая, что такого ответа от него и ожидают. Он не мог отделаться от воспоминаний о случившемся ночью в зале, о холоде и насмешке в глазах принца. Сейчас, в свете едва наступившего утра, он казался совсем другим человеком – тем обладателем пресловутых добродетелей, которым Иши увидел его когда-то. Тем, кто искренне хочет сделать мир лучше.

Два этих образа наслаивались друг на друга, но не желали собираться в один. Наверное, виновата была бессонница; наверное, он поспит и увидит все в ином свете; однако в глубине души Иши очень в этом сомневался.

Принц издал почти веселый смешок:

– Не пытайтесь подбирать слова, господин дознаватель. Я прекрасно знаю, что виденное вами вчера напугало бы кого угодно. Да, Чэнь Гэньцянь был моим отцом, но мы никогда не были близки, и я не испытываю ни малейших угрызений совести от того, как с ним поступил. Я лишь отплатил ему той же монетой – это закон жизни, в конце концов. Вы и сами знаете, что с людьми, верными мне и близкими по духу, я обращаюсь иначе – в частности, помню обещание вам, молодой господин Си. Вы узнаете правду, и правда эта… Впрочем, не мне судить о том, какой она окажется для вас. Вы были правы все это время: в смерти вашего брата действительно виновен мой наставник и советник Лю Вэньмин; надеюсь, вы понимаете, что наказан он не будет. Советник Лю – слишком ценный человек для моего двора, и если вы пойдете против него, я уже не буду на вашей стороне. Но это ведь было очевидно?

– Да, Ваше Высочество. Могу ли я хотя бы узнать, за что был убит Си Шоуцзю? – тихо спросил Иши. Он был благодарен принцу за правду, но благодарность эта была горькой, словно остывший пепел.

– Ваш брат проник туда, куда не следовало, и поставил под угрозу некоторые наши планы. Мне жаль, что этот человек оказался именно вашим братом, но я не раскаиваюсь.

Неозвученное «вы ведь и сами понимаете» осталось ломкой тишиной между ними.

– Позвольте последний вопрос, Ваше Высочество. – Иши сглотнул, ком в горле мешал дышать и говорить. – Выходит, вы задумывали все это давно?

– Теперь это уже неважно.

Принц отвернулся и легко зашагал прочь, но на полпути вдруг остановился и обернулся:

– Молодой господин Си. Я повторю: я сожалею о вашей утрате. Я знаю, что вы хотели услышать правду, но также знаю, как трудно с ней бывает жить. Если вы не захотите или не сможете оставаться во дворце, дайте мне знать – я с удовольствием найду для вас хорошую должность в другом месте. Вы человек верный и талантливый, а я не привык разрушать за собой мост, перейдя реку[438].

– Благодарю, Ваше Высочество.

Иши остался наедине с прудом и кленом и ощутил наконец тяжелую, гулкую пустоту внутри. Расследование, которым он занимался последние недели; решимость найти убийцу; обещания Сяньцзаню и себе… – все это исподволь тянуло из него силы.

Лишь теперь он осознал, насколько же на самом деле устал.

Его путь в этом месте и в этом времени был завершен, но завершен ничем. С этим нельзя было ничего сделать – не помогли бы ни его разум, ни знания, ни служебные возможности и заслуги. Что ж… и с высокого дерева листья падают к корням. Не пора ли ему в конце концов подумать и о себе? Не пора ли признать, что не все ему по силам и не все в его руках?

– Я просто человек, и я смиряюсь с этим, – вслух проговорил Иши, гладя шершавую кору, и вдруг улыбнулся.

Пора было вернуться в свои покои и хорошенько выспаться.

* * *

Впервые в жизни Шуньфэн не находил в себе сил следовать своему же избранному девизу: «Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина». Вода в его душе бурлила и пенилась непролитыми по матери слезами, зеркало пошло трещинами, отзываться не хотелось никому – лишь держаться подальше, а свою невозмутимость молодой заклинатель похоронил в горной долине, под сошедшей лавиной.

Разбирали завалы недолго: все кланы включились в работу, все свободные и относительно невредимые адепты таскали камни, помогали целителям, мастерили носилки и искали по окрестностям повозки и лошадей – невозможно было унести на мечах столько народа за короткий срок. Убитых и раненых отправили в родные кланы, тушу чудовища пока не трогали, лишь огородили защитными печатями. Шуньфэн не притронулся бы к мертвой птице даже под угрозой смерти: настолько глубокое отвращение и холодная ненависть владели им. Однако даже в своей скорби он не мог не отметить, как отчаянно кланы помогали друг другу справляться с общей бедой, как сплотились, и неотвязная мысль билась в изнывающие от боли виски: «Неужели должны были погибнуть достойные, чтобы остальные прозрели?»

Да, нового Сошествия гор не случилось. Но он предпочел бы его – только бы матушка осталась жива.

Последующие дни слились в сплошной мутный поток: уход за ранеными, приготовление мертвых к погребению, помощь другим кланам, подготовка к церемонии избрания нового главы… Тело Янь Хайлань лежало в храме предков клана Янь; Шуньфэн смог отстоять право провести церемонию вступления в должность после похорон, как ни рвались старейшины побыстрее вывести его из статуса наследника и закрепить позиции клана в царившем вокруг хаосе.

Намеченный Совет кланов провели во Дворце Дракона одним днем: все планы по восстановлению пострадавших от чудовища земель обсудили сообща и решили немного отложить, так как мятежная часть клана Цинь Сяньян все еще удерживала земли Юн и уже покушалась на границы владений иных кланов, испытывая нужду в товарах. Вечно удерживать торговую изоляцию было невозможно, крестьяне и горожане с земель Юн бежали в Ин и Минъюэ, что отнюдь не способствовало миру и процветанию.

Совет вышел урезанным и по составу: кланы Вэй Далян и Чжао Ляо представляли старшие адепты. Шуньфэн не видел братьев Вэй со дня смерти чудовища и даже не знал, жив ли еще Вэй Юнмэй; не знал и как чувствует себя Вэй Юншэн. Что-то скреблось в нем, напоминало о чужих потухших глазах, сломанной линии плеч, сгорбленной спине, но… в памяти жили и другие потухшие глаза: ярко-синие, как и у самого Шуньфэна. Сейчас это воспоминание перекрывало все.

Что до Чжао Ляо… Шуньфэн слышал, что там полным ходом шла смена власти: Чжао Шаюй при поддержке клана Хань Ин в целом и Хань Даичжи в частности поднял вопрос о смещении своего отца с поста главы и теперь стремительно отвоевывал позиции. Официальной причиной было его возмущение тем, что Чжао Фэйцзянь отказался помогать прочим кланам в борьбе с чудовищной птицей, и тем, как недостойно было его участие в давнем заговоре, когда он подставил бывшего главу Хань Ин; Шуньфэн, однако, подозревал, что все это – не более чем прикрытие: Чжао Шаюй не внушал ему доверия. Как, впрочем, и достаточно серьезных опасений.

Клан Чу Юн и вовсе остался без представителя: Чу Чжунай теперь принадлежала У Минъюэ, а ее брат еще не достиг совершеннолетия. Однако и клан Вэй Далян, и Чу Чжунай не забыли о своем обещании пролить свет на истинные причины Сошествия гор и предоставить доказательства невиновности Цинь Сяньян. Письма и дневники отца и тети братьев Вэй, часть хроник клана Чу Юн и архивные записи о составлении заклятий, которыми удерживали Красную Птицу в плену, – даже беглого знакомства со всем этим хватило, чтобы признать клан Цинь Сяньян невиновным.

Вопрос о возвращении исконных земель, правда, еще оставался открытым, и к нему решили вернуться уже после того, как брат главы Цинь Сяньян, бесчинствующий в землях Юн, будет схвачен. Без срывающего беседу Чу Мидяня договориться оказалось легко; хотя Шуньфэн предпочел бы видеть его на каждом совете, если бы… Впрочем, не стоило вновь вспоминать об этом.

Вскоре выяснилось, что на битве с птицей и Совете кланов испытания не закончились. Сразу после Совета пришли новости о смерти старого императора и приглашения для всех глав на церемонию восшествия на престол его сына, принца Чэнь Шэньсиня. Вместе с новостями до заклинателей добрались и слухи о том, что император умер не своей смертью и что в столице случился переворот: принцу, дескать, надоела политика отца, и он решил ускорить его свидание с богами.

Шуньфэну, признаться честно, было все равно: тому, кто промок под дождем, не страшна роса. О принце он слышал только хорошее; даже если он и сместил отца силой, заклинатель готов был списать это на веление судьбы или волю богов.

Шуньфэн не замечал за собой прежде ни такого фатализма, ни столь истовой веры, однако после смерти матери Дельфин или Водный Дракон возникали в его мыслях все чаще: рядом не было ни Вэй Юншэна, ни У Иньлина, советников же больше беспокоили вопросы престолонаследия, чем чувства их будущего главы, а говорить хоть с кем-то хотелось нестерпимо. Он не был уверен, что боги его слышат, однако находил странное успокоение в старых ритуалах поклонения.

Мирная тишина святилища Дельфина в Рассветной Пристани действовала исцеляюще на его смятенную душу: он своими руками стер копившуюся годами пыль, принес на алтарь жемчуг, поздние осенние цветы и пиалы с чистой родниковой водой, зажег благовония… Даже если никто его и не слышал, труд успокаивал, помогал вернуть себе контроль. И здесь, в этой чистой, звонкой тишине, Шуньфэн мог быть хотя бы мгновение счастлив.

Сам «взлет дракона»[439] в столице земель Ин Шуньфэн запомнил хорошо, но не прочувствовал. Глав и представителей заклинательских кланов вместе с советниками, министрами и избранной знатью допустили до всех этапов церемонии, и Шуньфэн лично наблюдал за тем, как Чэнь Шэньсинь в золотых одеждах поднимался по восточной лестнице в храм предков для поминального обряда, как обходил дворец по кругу, кланяясь всем сторонам света и зажигая благовония в честь Дракона, Феникса и их детей, как входил в восточные двери зала Мин тан[440] и у подножия трона Дракона принимал из рук чжуншулина[441] прошение о восшествии на престол, а после ставил печать под указом об объявлении нового императора. Все места в зале распределились между чиновниками, придворными и прочими гостями; последних размещали согласно той стороне света, откуда они прибыли. Со своего северо-восточного места Шуньфэну хорошо было видно, как новоизбранному императору поднесли золотую корону, украшенную изображениями драконов и пылающих жемчужин мудрости, за ними – императорские регалии: зеркало, ритуальную чашу и наследственную нефритовую печать. Затем распорядитель громко объявил:

– На трон восходит новый владыка, Четвертый император Жэньго! Склонитесь перед новоизбранным Сыном Неба!

Его Величество поднялся по ступеням, перед самым сиденьем обернулся к залу и произнес:

– Клянусь править справедливо и мудро! Клянусь всеми силами способствовать слиянию Неба и Земли, и да родится гармония из этого союза!

После обязательной клятвы верности, принесенной министрами и всеми придворными, император отослал их, страже приказал следить за порядком на улицах столицы, где праздновали избрание нового правителя, а сам пригласил всех присутствующих заклинателей проследовать в малый тронный зал. Там помимо скромного резного трона ждали шесть приготовленных мест – по числу кланов – с ароматным чаем, легкими закусками и мягкими подушками.

– Прошу вас, господа совершенствующиеся. – Император оставался в церемониальном облачении, но регалии оставил хранителю и словно стал проще и ближе. Трон и столики находились на одном уровне, и с этого небольшого расстояния было видно, насколько новый правитель молод. – Я хотел бы побеседовать с вами без свидетелей о делах, которые не терпят отлагательств.

– Позвольте мне прежде принести соболезнования Вашему Величеству в связи с кончиной родителей. – Хань Даичжи пока не садился, низко поклонившись императору. Шуньфэн отметил, что глава Хань будто помолодел за несколько дней, минувших с Совета кланов: глаза его блестели задором, щеки слабо розовели. Если бы не темные волосы, его вполне можно было спутать с племянником, который сидел тут же. Интересно было бы узнать причину.

– Благодарю главу Хань за участие и добрые слова, – голос Чэнь Шэньсиня был ровен. – Увы, некоторые события мы не в состоянии предугадать, остается лишь стойко встретить новый удар. Я знаю, что вы разделяете мою боль как свою.

– И боль, и счастье Вашего Величества готов отныне принимать как свои. – Хань Даичжи поклонился еще ниже.

Однако стойте… Императрица тоже мертва?

– Как это случилось? – вырвалось у Шуньфэна вполголоса. – Неужели Вэй Чуньшэн…

– Янь-сюн, не волнуйся. – У Иньлин, видимо, всерьез обеспокоенный свалившимися на наследника Янь Цзи несчастьями, с начала церемонии ненавязчиво держался рядом – вот и теперь занял место за соседним столиком. – Да, Его Величеству досталось печалей полной мерой. Я слышал, Ее Величество погибла по вине прежнего императора в ходе… гм… передачи власти.

Еще одна несправедливая смерть… Шуньфэн бесстрастно подумал о том, что порой даже дракону не под силу справиться со змеями, особенно если их много, и все они что-то потеряли; да, император же хотел что-то обсудить… Усилием воли он вернулся в настоящее.

– Прежде всего я хотел бы услышать новые сведения, обещанные мне главой Цинь Сяньян, госпожой Цинь Мисюин, и госпожой У из клана Чу. С информацией, которой владел клан Вэй Далян, я уже успел ознакомиться. – Он кивнул представителю клана, мужчине средних лет. Кажется, тот представился Вэй Шэйхуэем или кем-то вроде; Шуньфэн не запомнил его имени – только вспомнил вновь о Вэй Юншэне.

Голос Янь Хайлань в голове иронично отчитал его за невнимательность, и заклинатель на миг крепко зажмурился. Не время, не время…

Прости, муцинь.

Цинь Мисюин коротко и толково рассказала все, что уже говорила раньше на совете; Чу Чжунай поддержала ее во всем, и обе заклинательницы передали императору заверенные дворцовой канцелярией копии документов, на которые ссылались в речи. Подготовились достойно, не уличить ни в чем.

– Благодарю, глава Цинь, госпожа У из клана Чу, – чуть склонил голову Его Величество. – Пусть наше совместное будущее, основанное на взаимном доверии и уважении, начнется здесь. Отринем обиды прошлого, докажем предкам и Небесным владыкам, что мы усвоили уроки. Завтра же отправлю гонцов во все крупные города Жэньго – объявить о возвращении клана Цинь Сяньян в лоно государства и об их невиновности в давних делах. Прошу вас, однако, проявить терпение и мудрость, глава Цинь: мнение народа быстро не изменится.

– Мой клан и я готовы к этому, Ваше Величество, – низко поклонилась Цинь Мисюин.

– Другой неотложный вопрос касается земель клана Чу Юн, – продолжал император. – Полумер быть не должно, если мы все заинтересованы в восстановлении справедливости. Надеюсь, уважаемые совершенствующиеся, вы понимаете, что право судить и награждать было вручено кланами еще Первому императору, моему достойному предку, и разногласия Цинь Сяньян и Чу Юн давно перестали быть простой межклановой рознью, затронув всю страну.

Потому решение мое таково: большую часть земель отдать клану Цинь Сяньян. Исконные их земли сильно пострадали при Сошествии гор, а условия жизни в нынешних границах излишне суровы; передавать же им земли, за которыми уже больше семидесяти лет успешно присматривают кланы Хань Ин, Вэй Далян и Чжао Ляо, я считаю неразумным и неоправданным. Таким образом, глава Цинь, под ваше крыло вернется часть ваших исконных земель, в свое время отошедшая Юн, с восстановлением которой, я уверен, вам помогут все здесь присутствующие; часть эта включает в себя железные и серебряные рудники. Также я отдаю вам большую часть земель Юн в верховьях реки Хуниньхэ. Оставшиеся же территории, включая бывшую резиденцию клана, отойдут Минъюэ в качестве приданого госпожи У – как старшего ребенка и законной наследницы прежнего главы.

Он сделал паузу, в которую тут осторожно вмешался У Иньлин:

– Позволит ли Ваше Величество уточнить один вопрос? Судя по сказанному вами, клан Чу Юн лишается всех своих земель? Справедливое воздаяние и достойная награда, несомненно, угодны богам, но как же быть в таком случае с выжившими членами клана, их техниками, их наследием, берущим начало от благодати Красной Птицы?

Он говорил безупречно вежливо, легко склонив голову, но и тон, и поза напомнили Шуньфэну, как глава У стоял один против волны нечисти на той божественной охоте, защищая своих и чужих, держа барьер, и сдался лишь тогда, когда не осталось ни капли сил. Чу Чжунай за его спиной сидела бледная, закусив губу, и не отрывала от мужа встревоженного взгляда.

– Благодарю за вопрос, глава У. Мне важно, чтобы все вы соглашались с предложенными мною решениями по совести, а не по принуждению. Вы всё поняли верно: клан Чу Юн перестанет существовать как самостоятельный – их техники и история вместе с ними. Это справедливая кара за содеянное, – Чэнь Шэньсинь говорил ровно, почти приветливо, но Шуньфэн все равно чувствовал легкую, скрытую за радушием угрозу. – Однако я не буду запрещать другим кланам принимать к себе выживших заклинателей из Чу Юн – с условием полного перехода в новый клан, конечно же, – как и полностью запрещать практиковать их искусство далее. Если глава У и глава Цинь захотят, они могут создать на своих землях школы, где будут обучать приемам клана Чу Юн или включить их техники в перечень техник своих кланов. У-фужэнь, у вас ведь есть еще младший брат, Чу Хэпин, и он в добром здравии, насколько я помню?

Чу Чжунай вздрогнула и торопливо ответила:

– Да, Ваше Величество, ему шестнадцать, и он находится под покровительством главы У.

Шуньфэну показалось, что она излишне выделила это «под покровительством».

– Также, если я не ошибаюсь, он никогда не проявлял стремления изучать воинские искусства, увлекаясь науками и каллиграфией?

– Да, Ваше Величество, он всегда любил бывать в архивах.

– Тогда, без сомнения, ему найдется дело по сохранению наследия Чу Юн как части истории заклинательского сообщества. – Император мягко улыбнулся. – Проследите за этим, глава У. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос?

– Вполне, Ваше Величество. – У Иньлин был безмятежен, как речной омут. – Благодарю за подробные разъяснения. Мы с супругой обещаем направить все силы на процветание новых земель.

– А что скажет глава Цинь? – обратился император к Цинь Мисюин.

– Благодарю Его Величество за щедрость, – склонила она голову. Шуньфэну молодая женщина казалась стихотворением на неизвестном языке: изящным, красиво написанным, но совершенно непонятным. – Позвольте лишь уточнить одно. Может ли мой клан рассчитывать, что его исконные земли, наиболее пострадавшие от Сошествия гор, вернутся к нему в полном объеме, если будут приведены в порядок?

– Не вижу препятствий для этого, глава Цинь. Предлагаю обсудить это позже, когда у вас появятся конкретные вопросы.

– Благодарю, Ваше Величество.

Тут поднялся представитель клана Вэй Далян:

– Ваше Величество, все это разумно и мудро, но как быть с теми мятежниками, что сейчас находятся в землях Чу Юн? Ведь сначала надо разобраться с ними, а потом уже делить по справедливости.

Император позволил себе еще одну улыбку – с явным оттенком превосходства:

– Нет нужды беспокоиться, господа. Этот вопрос уже решен, – и, подняв колокольчик на длинной ручке, коротко позвонил три раза. На пороге появились два стражника, и Чэнь Шэньсинь приказал: – Приведите преступника по прозвищу Снежный Беркут, уничтожившего клан Чу Юн!

Очевидно, неожиданностью данная весть оказалась лишь для Вэй Шахуэя (Шуньфэн все же вспомнил его имя), представителя Чжао Ляо и самого Шуньфэна. Остальные откуда-то уже всё знали, судя по неизменившимся лицам. Может, и участие в поимке принимали.

Почему не позвали его… Впрочем, понятно.

Примерно через кэ послышался лязг, и двое других стражников втащили в зал коренастого широкоплечего мужчину. Ноги его были свободны, и шел он сам, хоть и упирался, руки стягивали прочные веревки. Шуньфэн помимо воли ощутил жгучий интерес. Он уже был наслышан о старшем брате Цинь Мисюин, прежнем наследнике изгнанного клана, и теперь видел его своими глазами.

Дотащив Снежного Беркута до середины зала, стражники встали, надежно зажав пленника между собой. Тот поднял голову, обвел хищным золотым взглядом присутствующих и процедил:

– Какая встреча на тропе совершенствования! Наслаждаетесь жизнью, соглашатели? Каково подчиняться мальчишке с оскверненной кровью?

Император и бровью не повел, словно не расслышал:

– Силами клана Цинь Сяньян и остатков клана Чу Юн, которые тем самым доказали свою преданность, преступник был пойман. Сейчас я покажу вам, как намерен в дальнейшем поступать с подобными ему.

Из широкого рукава своего облачения Его Величество извлек два одинаковых широких браслета: разомкнутых, довольно объемных, по виду железных, с глубоко вдавленными символами, которых отсюда было не разобрать. Поднявшись, он сошел с возвышения и, подойдя к пленнику почти на расстояние шага, сделал знак стражникам. Мелькнуло лезвие кинжала, и путы, стягивавшие руки, упали; император подался вперед и, ловко надев браслеты на запястья пленника, защелкнул их. Новый знак – и стража отпустила Беркута.

«Безумец, что он делает?! – мысленно задохнулся Шуньфэн, судорожно схватившись за меч. – Этот же сейчас бросится!»

Снежный Беркут и правда попытался рвануться к императору, даже руки приподнял, но знаки на браслетах вспыхнули белым огнем, и мужчина с рычащим стоном отпрянул; ноги его дрожали и подгибались. Новая попытка, новая вспышка, новая, судя по всему, волна боли – и Беркут, скрипя зубами, преклонил колени, не в силах встать. Чэнь Шэньсинь равнодушно повернулся к нему спиной и вернулся на трон.

– Я посчитал, что наглядная демонстрация стоит любого пересказа, – он повел рукой, – ведь виденное глазами – истина, слышанное ушами – сомнительно. То, что вы видите, господа, – сдерживающая печать, разработанная при участии клана Хань Ин на основе хорошо известной вам печати подчинения. Носящий эту печать не сможет предпринять ничего против императорской власти; снять ее нельзя, и ощущение скованности останется с преступником до конца жизни. Разумеется, ставиться эта печать будет только особо опасным преступникам – и после экзекуции они смогут вернуться к мирной жизни и спокойно служить на благо страны. Наиболее яростные сторонники Снежного Беркута были убиты в сражении или при попытке побега, оставшиеся будут переданы клану Цинь Сяньян, и вы, глава Цинь, сможете поступить с ними на ваше усмотрение. Если вам понадобится печать – не стесняйтесь направить посланника в мой дворец.

– Зря я рассчитывал на голос разума хотя бы одного из вас, – прошипел Снежный Беркут. Он выпрямился, с трудом разведя трясущиеся плечи, но остался сидеть. – Все вы тут – бешеные псы с одного холма, все готовы лизать руки узурпатору в обмен на милости!

– Уведите. – Император махнул рукой. – Глава Цинь, можете потом забрать осужденного, если, конечно, захотите. Но довольно моих слов. Господа, говорите вы: возможно, вам есть о чем спросить меня.

– Да, Ваше Величество, – вновь поднялся У Иньлин. – Ваша демонстрация оказалась поистине впечатляющей. Верно ли я понимаю, что печать подчинения превратилась в средство наказания? И значит ли это, что в мофа шиянь, – он отвел в сторону рукав, обнажая изящное запястье с черной вязью, – больше нет необходимости?

– Вы все верно понимаете, глава У. – Его Величество вновь был собран и серьезен. – Я собираюсь смягчить многие требования моих предшественников к заклинателям, некоторые – отменить вовсе. При восшествии на престол каждого нового императора печать обновлялась и привязывалась к его личности, но я не стану этого делать. Вступление в должность нового главы клана теперь будет простой церемонией, без привязывания и подчинения воли. Пора восстановить мир не только между заклинательскими кланами, но и между заклинателями и людьми; любой же мир начинается с доверия.

– Да здравствует Его Величество! – отозвались заклинатели почти синхронно, поднимаясь и кланяясь до пола.

– Прошу уделить внимание угощению, господа совершенствующиеся. – Император снова позвонил в колокольчик, и из дальней двери показалась вереница слуг с подносами. – У нас немало поводов, которые стоит отметить, и победа над чудовищем занимает одно из первых мест. Те из вас, кто пожелает, смогут позднее присоединиться к общему праздничному пиру в зале Вечной Гармонии.

Упоминание победы над чудовищем вновь отозвалось в сердце острой колющей болью, и Шуньфэн, не давая себе времени передумать, шагнул вперед:

– Разрешите после положенной чарки откланяться, Ваше Величество. Моя главная задача сейчас – похоронить мать.

– Разумеется, господин Янь, – понимающе кивнул император. – Примите мои глубочайшие соболезнования. Обязательно сообщите, когда назначите дату церемонии вступления в должность, я почту за честь посетить Рассветную Пристань.

– Непременно, Ваше Величество.

Ветер принес с океана холод и капли далекого дождя. Капли слезами осели на внешней стене гробницы, а холод уютно устроился под не спасавшим от него траурным белым чаошэном. Холод в теле, холод в сердце. Шуньфэн уже привык. Месяц хризантемы[442] выдался особенно стылым в этом году.

Новый порыв бросил в лицо распущенные волосы. Гуань придется надеть уже завтра: в такое время новый глава клана не может позволить себе долго печалиться и следовать всем погребальным обрядам, – а вот белые одежды останутся с ним надолго. Шуньфэн не носил траура по отцу, так как не видел его мертвым, но теперь скорбел словно по обоим родителям сразу, и привычные яркие цвета резали воспаленные от бессонницы глаза. Белый цвет спокойнее, тише, в нем можно забыться на время и забыть о мире, столь неустанно требующем внимания.

Похороны прошли скромно, в отличие от церемонии вступления в должность, на которой пожелал присутствовать император. При таком условии средств на все попросту не хватило, но Янь Хайлань не любила излишней роскоши, так что ей бы, наверное, даже понравилось…

Сейчас ему стоило бы уйти: все обряды проведены, молитвы вознесены, тело Янь Хайлань упокоилось подле ее родителей, братьев и предков, и теперь следует думать о живых и только о живых, но… Шуньфэн все стоял, словно примерзнув к месту, и мокрый холодный камень никак не хотел согреваться под его пальцами.

– Янь-сюн, уже темнеет, ветер усиливается, – сказал за спиной У Иньлин, и на плечи Шуньфэну лег подбитый мехом плащ, окутывая слабым теплом чужого тела. – Пойдем, ты простынешь так, тебе надо согреться…

– Она была достойной главой клана, У-сюн, – проговорил Шуньфэн и не узнал своего охрипшего голоса. – Сегодня столько говорили об этом, помнишь?

– Главное – что она была хорошей матерью, – мягко возразил У Иньлин.

И эти простые слова будто сломали все заслоны, все плотины, все, что так старательно возводил в себе Шуньфэн все последние дни, эти слова… По телу пошла длинная судорога, он задохнулся, покачнулся, словно пораженный стрелой, и осознал себя уже рыдающим в плечо подхватившего его У Иньлина.

От главы У Минъюэ пахло чем-то свежим: кажется, мятой или миртом, – одежда под щекой была гладкой и мягкой, быстро намокала от слез; он ничего не говорил и не отстранялся, лишь осторожно обнимал одной рукой за плечи, а другую держал в волосах, невесомо перебирая пальцами. Так могла бы гладить Янь Хайлань: нежно, бережно, словно прикасаясь к величайшему сокровищу. Так она и гладила, перед тем как… Шуньфэн зарыдал сильнее, до треска вцепившись пальцами в ткань на чужой спине.

Перед У Иньлином не страшно было показаться слабым, не страшно было не сдерживаться: Шуньфэн почему-то знал, что тот поймет. У Иньлин… Боги, как же Шуньфэну не хватало этой горькой соленой свободы быть собой: не главой клана, не старшим в роду, а просто А-Фэном, справившим совершеннолетие лишь пару месяцев назад. Просто А-Фэном, потерявшим мать.

– Все пройдет, Янь-сюн, – наконец сказал У Иньлин, мягко хлопая его по плечу. – Все пройдет, и слезы смоет морская вода. Не плачь долго по ушедшим, лучше улыбнись и вспомни о том, сколько прекрасных событий вы разделили с матерью, сколько ярких лет прожили вместе. Надеюсь, ты позволишь мне приходить сюда с тобой в Праздник холодной пищи[443] и говорить добрые слова госпоже Янь?

– Странный вопрос, У-сюн, само собой. – Голос сорвался, Шуньфэн торопливо утер глаза и отстранился, кутаясь в плащ. И напоролся взглядом на чужие глаза, блестящие, словно омытая морем галька, – взгляд Чу Чжунай. Он и забыл, что она тоже стояла здесь все это время, что они оба пошли за ним: проводить к свежему погребению, разделить горечь утраты… Девушка стискивала ткань на груди каким-то ломким, беззащитным движением, и Шуньфэн вдруг вспомнил, как часто она приезжала к матери просто поговорить, а не просить о поддержке своих притязаний.

Чу Чжунай… Чу Чжунай тоже потеряла многое.

– Я пойду в Пристань, – негромко сказал У Иньлин, проследив линию их взглядов, тактичный, как и всегда. – Распоряжусь насчет ужина.

– Иди сюда, Чжу-мэй[444], – позвал девушку Шуньфэн, когда шаги ее мужа затихли. – Матушка будет рада тебя видеть.

Возле гробницы Чу Чжунай преклонила колени и несколько раз коснулась лбом камней под ногами. Губы ее беззвучно шевелились, несколько слезинок сбежало по щекам.

– Я обязательно приду еще, – прошептала она, поднимаясь, но не отводя от могилы глаз. – Спасибо тебе, Янь-сюн.

Они возвращались к Рассветной Пристани длинной дорогой, шли, едва переставляя ноги, налившиеся свинцом. Здесь, за скалами, ветер почти не холодил, и двое могли позволить себе не торопиться – не торопиться и вспоминать, как пересекались раньше в присутствии бывшей главы.

– Я считала тебя высокомерным и манерным щеголем, – делилась Чу Чжунай, не пряча слабую улыбку. – Что еще тогдашняя я могла подумать о том, кто вырос в тепле и заботе, о том, кого любили и баловали?

– А ты казалась мне вспыльчивой и надменной девицей, возомнившей о себе невесть что, – хмыкнул Шуньфэн. – Еще удивлялся: что матушка в тебе нашла?

– Без нее, наверное, я никогда не решилась бы как-то изменить свою жизнь, – вздохнула молодая женщина. – Желания и амбиций у меня всегда было в достатке, но воспитания и умений не хватало, а госпожа Янь показала, как и куда с этим можно пойти. И знаешь… – она потупилась и зарумянилась, – все, что она говорила мне об А-Лине, оказалось правдой. Ее слова в том числе стали причиной пересмотреть отношение к нему. Если бы не это…

Она не договорила, но Шуньфэн прекрасно ее понял. Если бы не это, Чу Чжунай, возможно, не рискнула бы сбежать из Бамбуковой Крепости с братом, когда на ту напали воины Снежного Беркута. Возможно, ни ее, ни Чу Хэпина не было бы уже в живых.

– Прости за вопрос, Чжу-мэй, – сказал он вслух, – но меня мучает кое-что. Лучше я спрошу сейчас, чем понесу эти сомнения дальше. Та птица… то чудовище… оно вырвалось из руин храма, что принадлежал Чу Юн, и этот облик…

– Говори прямо, что нам теперь скрывать. Ты хочешь понять, не связано ли появление чудовища в том месте с пленением бога, что устроил мой отец? – Чу Чжунай горько усмехнулась. – Я и сама все время думаю об этом и не могу отделаться от мысли, что тварь появилась не просто так. Слишком много совпадений. У меня есть дикое предположение, что бога тогда освободили не до конца и какая-то его часть так и осталась в плену, а за столько лет одичала, накопила злобы и наконец вырвалась… Янь-сюн, если это действительно так, значит, мой отец и мой клан виновны не только в прошлых, но и в нынешних смертях, и муцинь… и твоя мать…

Она всхлипнула, сухо, без слез, потом остановилась, повернулась к оставленной позади гробнице и поклонилась так низко, что длинная коса с вплетенными в нее красными и зелеными бусинами коснулась земли, мазнув мокрый песок:

– Простите меня, госпожа Янь. Клянусь вам, что не забуду ничего из того, чему вы меня учили. Кто действует с упорством – обладает волей. Кто не теряет свою природу – долговечен. Кто умер, но не забыт, – тот бессмертен[445]. Вас никогда не забудут.

И быстро пошла по скалистой тропе к Рассветной Пристани, где уже зажигались разноцветные фонари. Шуньфэн еще постоял, глядя ей вслед, потом обернулся тоже. Светлые камни выступали из темноты где-то далеко позади.

– Муцинь, ты бы гордилась тем, какой она стала. Глава У сделал немало, но прежде всего идет твоя заслуга. Забавно: кажется, помимо названых братьев в других кланах у меня появилась еще и сестра… Ты всегда умела находить на дне моря забытые жемчужины. Я надеюсь, что стану достойным тебя.

И поспешил вслед за сестрой, навстречу пляшущим в волнах отсветам фонарей и дружескому теплу.

Эпилог

Удивительно, как быстро жизнь входит в прежнюю колею.

Сяньцзань с женой и слугами успели отъехать от Хофэя всего на пару сотен ли – два только раза ночевали в поле, – когда их догнали вести от Ма Фаня: он писал, что чудовище побеждено и угроза миновала. Само собой, Сяньцзань рад был вернуться, пока не успел позабыть привычный быт, но в глубине души все же сожалел о том, что дальние края как ни сам не посмотрит, так и Сяомин не покажет. Заметив, как он украдкой вздыхает, жена выспросила все как есть и заверила, что готова поехать с ним куда угодно, лишь только все наладится дома.

«Лучше увидеть все своими глазами, чем читать об этом в книгах, сяо Цзань, – лукаво прищурилась она. – Повидаем новые места, наладим новые связи… Спешить некуда, но и медлить не стоит».

Она так легко стала говорить «мы» касательно их общих дел и стремлений… Сяньцзаню это казалось музыкой Небесных садов после того, как столько лет у него был только «я» – и в доме, и в лавке. «Я» – и «мой долг перед братьями». Он честно признавался себе, что счастлив: безудержно, эгоистично – так искренне, что постепенно улеглась даже тревога за Ючжэня и Иши. Все эти дни он отвечал только за себя, не считая жены и слуг, и это давало чувство необъяснимой легкости и свободы. Это нравилось – внезапно, но безоговорочно. Нравилось так, что все лежавшее грузом на сердце растворилось в осенней воде, унеслось прочь с опавшими листьями; Сяньцзань, пожалуй, впервые ощутил, что у него есть силы двигаться дальше, отпустить то, что прежде сковывало, построить с братьями другие, новые отношения – равного с равными. И просто жить, просто радоваться, просто идти вперед.

Это казалось безумным риском – но рядом с ним теперь был человек, с которым он мог и хотел так рискнуть.

Одно лишь поначалу омрачало семейное счастье: благословение, которого им не дали до свадьбы ни родители Сяомин, ни ее знатный родственник, советник Лан. Сяньцзань уже собрался было явиться с повинной и задним числом просить согласия на брак, как советник написал им сам. Письмо было вполне вежливым; Лан Дэшэн сообщал, что хоть он и не одобряет поступка Сяньцзаня и неповиновения родственницы, но смиряется и отдает все на волю судьбы. Приезжать он им пока что запретил со словами «во дворце не до вас», и Сяньцзань был почти уверен, что Иши приложил к этому руку.

Был почти уверен, пока в город не явились императорские глашатаи с такими новостями, что другой ответ, куда более логичный, появился сам собой.

На главной площади у дома градоначальника объявили, что прежний император с женой скончались и к власти пришел их сын Чэнь Шэньсинь, новый Сын Неба; что благодаря усилиям объединившихся заклинательских кланов чудовище повержено, южные земли очищены от мятежников, раскрыта правда о прошлом и восстановлена репутация клана Цинь Сяньян, который отныне займет полагающееся ему место среди прочих.

Очевидно, что среди подобных потрясений не было места заботам о какой-то сбежавшей девушке.

Сяньцзаню очень хотелось знать, в порядке ли Иши, однако, выдохнув и рассудив спокойно, он пришел к выводу, что брат напишет ему сам, когда у того появится свободное время; в том, что Иши выжил и сейчас занят тем же, чем и прочие чиновники, – попыткой найти себе место в новом мире при новом императоре, – торговец не сомневался.

Иши, однако, не написал: просто приехал в один из дней вместе с незнакомой молодой заклинательницей. Они привезли тело Шоуцзю. Сяньцзань хорошо помнил, как вышел на улицу по зову слуги, а они уже стояли там: младший брат в светло-зеленом простом ханьфу, незнакомка в белом с темно-серой вышивкой и длинный деревянный ящик на повозке. Он сразу понял, что это за ящик.

После они долго сидели в саду втроем: братья Си и заклинательница, оказавшаяся ни много ни мало Цинь Мисюин, главой клана Цинь и невестой Шоуцзю, той самой «госпожой», о которой рассказала когда-то Цю Сюхуа. Они сидели и говорили обо всем и ни о чем, пока Сяомин со слугами готовили тело к погребению. Сяньцзаня Иши помогать не пустил, да тот и не рвался: осознав смерть дагэ, смирившись с ней, он все еще помнил его живым и именно таким хотел сохранить в памяти. Иши по долгу службы оказался куда более подготовлен к подобному, к тому же привык за последние недели к виду мертвого брата.

«Будь спокоен, эргэ, – сказал тогда Иши, – дело раскрыто, убийца получил по заслугам. Я не успел привлечь закон к его наказанию, он был убит во время дворцового переворота. Прости, что объявился так внезапно, но держать тело дагэ во дворце дольше было нельзя. Однако теперь мы наконец можем сделать все как положено».

«А как же А-Чжэнь? – тупо спросил Сяньцзань. Он пережил эту боль, пережил, но слова об убийце оседали в голове лишь пеплом и пылью. Неловким облегчением. – Неужели мы похороним дагэ без его участия?»

«Боюсь, даочжан не появится в ближайшее время, – грустно проговорила Цинь Мисюин. – Он ввязался в большое дело, которое требует всего его внимания и всех его сил. Я молюсь за него Белому Тигру и Небесным супругам и очень надеюсь, что вскоре он вернется домой».

Она многое рассказала о Ючжэне и Шоуцзю, о том, из-за чего и как погиб старший, о том, где скитался младший после своего последнего письма из Алой долины, и теперь Сяньцзань уже не удивлялся ни образу жизни старшего брата, ни его скрытности – жалел лишь, что и с новой семьей тот не узнал полного счастья. И он, и Иши охотно назвали Цинь Мисюин саоцзы – она понравилась им. Сяньцзань не знал, что именно разглядел в ней Иши; сам он за доспехом ответственности, долга, благородства видел в ней искреннюю, еще не отгоревшую любовь к Шоуцзю – такому, каким он был, стал и мог бы стать.

Заклинательница обещала навещать их, как позволят дела.

«Увы, но я вынуждена просить вас не тянуть с похоронами, – виновато потупилась она, когда разговор зашел в тупик и повисло неловкое молчание. – Слишком многое ждет моего участия, слишком многое нужно сделать, и этого я не могу поручить никому другому. Но эти пару дней я хочу посвятить А-Цзю и своим новым братьям».

Место для похорон выбирали тщательно. Дагэ, вероятно, хотел бы упокоиться в землях Сяньян, но сейчас это было невозможно; местное кладбище тоже не годилось: пусть в Хофэе и жила его семья, Шоуцзю отнюдь не рвался сюда после ухода. Тогда Сяньцзань вспомнил о месте, где нашел зеленый с красными прожилками камень – тот сюэдиши, что подарил Сяомин. Когда он рассказал о легенде, по которой Лазурный Дракон создал этот камень в память о погибшей возлюбленной, Цинь Мисюин разрыдалась и долго не могла успокоиться.

«Прошу прощения, что напугала вас, – сказала она после, когда взволнованные хозяева отпаивали ее успокаивающим отваром. – Это мои последние слезы по А-Цзю, он не хотел бы, чтобы я вспоминала его только в печали».

К озеру отправились ночью, чтобы избежать ненужных расспросов. Ни Сяньцзань, ни Иши не стыдились Шоуцзю ни в коей мере, но объяснять что-то людям, которым в целом все равно, не хотелось. Белые траурные одежды прикрыли темными плащами; Цинь Мисюин вела в поводу лошадь, Сяомин несла зажженную лампу – по обычаю, ее сияние помогало осветить покойному путь в загробный мир, – братья Си шли по обе стороны от повозки, придерживаясь за край. Уже по-осеннему холодный ветер играл с распущенными в знак траура волосами, голове было легко и непривычно без гуаня и прически, и Сяньцзаню невольно вспомнилось детство, когда они бегали наперегонки так же, непричесанными, с мечтами в голове и радостью в сердце, и мир казался огромным, как небо, а небо – близким, только руку протяни.

«Ему бы понравилось здесь, – тихо сказала Цинь Мисюин на берегу озера, когда все было кончено. – Кругом холмы, вода, здесь легко дышится, и ничто не сдерживает свободный дух».

Она уехала на другой день к вечеру, Иши – вскоре после нее, обещав вернуться позже и все-таки отметить свадьбу брата. Сяньцзань вновь остался один – и все же не в одиночестве. Внимание и любовь Сяомин принадлежали ему, и он чувствовал себя богаче всех людей на свете.

Сяомин полюбила дом семьи Си, благодаря ей он ожил, наполнился светом и воздухом, в коридорах появились яркие ковры, на стенах – картины, в комнатах – вышитые ее руками занавеси. Полюбила она и сад, тщательно ухаживала за деревьями и цветами, кормила карпов и лишь смеялась, когда слуги пеняли ей: мол, зачем они-то нужны с такой хозяйкой?

Вот и сегодня она бережно выпалывала сорняки у дальней стены, а Сяньцзань сидел на террасе в теплой накидке – день выдался холодный, но солнечный – и составлял смету на будущий месяц. Заказы были, жизнь возвращалась в Хофэй, и торговец уже прикидывал, как вскоре отправит запрос в Чаньян: там собирался большой обоз для длительного путешествия в западную страну Даюань[446] за товарами, в том числе за коврами удивительной красоты. Сяньцзань видел один на Ярмарке Пряностей: по красному полю навстречу восходящему солнцу скакали золотые всадники, и из-под копыт лошадей разлетались брызги лучей. Увиденное запало ему в душу, и он собирался договориться с чаньянскими торговцами, чтобы те привезли несколько образцов и для лавки Си.

– Господин Си! – позвал слуга А-Юй, и Сяньцзань вздрогнул от неожиданности: так глубоко ушел в свои мысли. – Простите, господин Си, там молодой господин Си приехал!

– Насколько молодой господин Си? – непроизвольно уточнил Сяньцзань по давней привычке, а сердце забилось взволнованно: Ючжэнь нашелся?

– Первый молодой господин. Прикажете позвать сюда?

– Проводите в его комнату, я сам к нему выйду! – распорядился Сяньцзань. А-Ши выполнил обещание, выбрал время, но он, наверное, ненадолго: в столице такие перемены и каждый верный человек на счету…

– Иди к брату, сяо Цзань, – ласково сказала Сяомин, откладывая садовую лопатку и корзину для сорняков. – Я прикажу подать ужин, сяошуцзы устал с дороги. Не думай о делах.

Иши стоял у окна в своей старой комнате, даже не сняв дорожной одежды, и задумчиво смотрел на улицу.

– Диди, здравствуй. Как ты? – позвал Сяньцзань от порога, и брат обернулся к нему. – Рад тебя видеть, ты надолго к нам?

– Эргэ… – Иши моргнул, словно просыпаясь, и такое беззащитное вдруг стало у него лицо, как годы назад, когда он сдавал первые свои экзамены, сомневался, переживал, приходил к старшему за поддержкой. – Думаю, на неделю, может, чуть больше, если не стесню вас. Я… ушел со службы во дворце, эргэ.

Первым побуждением Сяньцзаня было воскликнуть: «Как же так?!» – но он сдержался. Иши – не маленький мальчик и не порывистый юноша, бросающийся в крайности. К тому же «ушел», а не «меня выгнали» или что-то в этом роде. Видно, была причина, и решение Иши нужно уважать.

Сяньцзань подошел ближе и привлек брата к себе:

– Спасибо, что приехал. Поговорим о делах после. Располагайся здесь и оставайся сколько нужно, это и твой дом тоже, помнишь?

Напряженный до этого, Иши длинно выдохнул и весь обмяк, обнимая в ответ и зарываясь лицом в плечо. Они так и стояли молча с кэ или чуть меньше, потом Иши бережно отстранился и тихо сказал:

– Я с дороги, эргэ, весь пыльный, не подумал, прости…

– Пустяки, отдыхай, мы ждем тебя к ужину, – улыбнулся Сяньцзань и оставил брата устраиваться.

За ужином Сяомин удалось разговорить Иши, тот немного ожил, рассказывая кое-что о столице, о нововведениях молодого императора, но временами замирал, уходя в себя, или скользил взглядом по столу, стенам, обстановке, словно узнавая заново.

Следующие пару дней брат не выходил на улицу, проводил время за книгой в доме или саду, от общества не отказывался, но намеренно и не искал. Под вечер третьего дня гонец в накидке с изображением танцующего журавля привез официальное письмо с печатью. Прочитав его, Иши повеселел и сказал брату и невестке:

– Все складывается прекрасно! Его Величество одобрил мой запрос на перевод, так что через пару дней я отправлюсь в путь.

– И куда же, сяошуцзы? – ласково спросила Сяомин, погладив его по руке.

– На границу Ин и Сяньян. Исконные земли обрели прежних хозяев, но многое нужно восстанавливать, если не строить заново. Госпожа Цинь также поддержала мое решение, ей очень нужны и лишние руки, и разумные головы; в Сяньян же одинаково рады и совершенствующимся, и обычным людям.

– Но почему все-таки туда, диди? – Сяньцзань не мог не задать этого вопроса. Он упорно не мог понять, что именно заставило младшего брата променять блестящие перспективы при дворе на даль и глушь.

Уголок рта Иши дернулся в подобии усмешки:

– Слишком все переменилось, эргэ. Для страны это к лучшему, а для меня… наверное, многовато суеты. Знаешь, говорят: когда на сердце спокойно, то и в тростниковой хижине уютно. Сейчас я чувствую, что прав, а там будет видно.

Они еще недолго посидели за чаем и уже было собрались расходиться, когда явился слуга с сообщением, что хозяев дома хочет видеть некая девушка.

– Какая девушка? – удивился Сяньцзань. Вряд ли слуга осмелился бы говорить так о госпоже Цинь, а иных девушек они не могли и ждать. Разве что…

– С мечом, как заклинатели носят. Да вы наверняка помните, господин Си, она приходила уже – тогда второй молодой господин Си у вас гостил. Говорит, у нее новости о вашем брате.

Сердце взволнованно забилось: все повторялось: и позднее время, и загадочная девушка, как видно, та самая… кажется, Цю Сюхуа.

Она переступила порог: стройная фигура в ослепительно-белом ханьфу, из-под которого серело поздними сумерками нижнее одеяние. Сяньцзань узнал ее сразу же: те же длинные, перехваченные черной лентой волосы, то же гордое и немного упрямое выражение лица. Однако меч мирно лежал в ее руке, опущенный, укрытый ножнами, и весь облик заклинательницы словно стал завершеннее и строже.

– Прошу простить меня за внезапный визит. – Она учтиво поклонилась. – Пусть в вашем доме всегда будет мир и уют, а запасы риса не иссякают.

– Добро пожаловать, дева Цю, – Сяньцзань вернул поклон. – Прошу, проходите, садитесь. А-Ши, это та самая заклинательница, с которой А-Чжэнь ушел путешествовать, я писал тебе о ней.

– Вот как. Что ж, рад встрече. – Иши поклонился тоже.

Цю Сюхуа неторопливо села, расправила одеяние, положила меч возле. Глаз она не поднимала: складывалось впечатление, что она не знает, как начать разговор. Сяомин предложила ей чаю, и девушка схватилась за пиалу с явным облегчением.

Выждав для приличия около кэ, Сяньцзань все же спросил:

– Вы принесли нам вести об А-Чжэне, дева Цю? Все ли у него благополучно? Почему он не приехал с вами?

Спросил – и внутри все сжалось от нехорошего предчувствия, которое усилилось, когда Цю Сюхуа все же посмотрела ему в глаза. Ее взгляд был темен и печален.

– Боюсь, ваш брат пока не сможет навестить вас, господин Си.

– Что случилось? – почти прошептал Сяньцзань. Громче не получилось: перехватило горло.

– Вы, конечно, знаете о том, что появление чудовища грозило гибелью многим. Мой клан, Цинь Сяньян, участвовал в битве, многие полегли, еще больше людей пострадало, и даочжан решил, что должен им чем-то помочь, – она говорила негромко, явно пытаясь быть спокойной, но голос ее дрожал. – Он попытался совершить невозможное, призвать бога, самого Водного дракона, и уговорить его помочь людям…

– И у него получилось? – спросила Сяомин благоговейным шепотом.

– Я не знаю. – Цю Сюхуа впервые на памяти Сяньцзаня улыбнулась: растерянной, болезненной улыбкой. – Даочжан так и не вышел из медитации, такой глубокой, что подобна сну, и разбудить его не получается. Мне – нам всем – остается только довериться ему, принять его выбор и верить в то, что это было не зря. Это не могло быть зря! Он знал, что делает. Его вера… – Она запнулась. – Рядом с ним все становилось светлее и лучше. Я стала лучше.

– Где он сейчас? – торговец не узнал своего голоса.

– На прежних землях Сяньян, в одном из гротов. Не волнуйтесь, за ним присматривают адепты Хань Ин, и я всегда рядом с ним. Мне пришлось ненадолго его оставить, но я скоро вернусь обратно.

– Мне нужно его увидеть! – Сяньцзань не сразу понял, что вскочил, сделал шаг к двери; очнулся, когда Иши обхватил его за плечи.

– Эргэ, постой! Что должно было случиться, уже случилось, ты не заклинатель и не целитель, не сможешь на что-то повлиять! Мы навестим сяоди вместе, но позже, обещаю. А ты теперь не один, у тебя есть жена, ты же любишь ее, ты хочешь побыть с ней, правда ведь? Хватит! Остановись хоть на мгновение, не хватало нам потерять еще и тебя!

Он усадил Сяньцзаня обратно и втиснул в руки брату пиалу с чаем.

– Сяошуцзы прав, сяо Цзань, – тихо сказала Сяомин, подсаживаясь к супругу. – Ты слишком долго обо всех заботился, позволь теперь нам позаботиться о тебе.

– Я непременно отведу вас к даочжану, но не теперь. – Цю Сюхуа резко поднялась и поклонилась вновь, так низко, что волосами почти коснулась пола. – Не знаю, когда он проснется, но я его дождусь. И пока он спит, он будет в безопасности, обещаю вам. Я об этом позабочусь. Он жив, он дышит, и нам остается верить, что у него получилось задуманное. Теперь мне пора. Я не хочу, чтобы он был там один. То есть с Хань Ин, но… Простите, мне правда лучше уйти.

Она быстро направилась к двери, но Иши догнал ее на пороге:

– Я провожу.

Супруги остались вдвоем. Сяньцзань сидел, глядя на свои руки, и в голове его было тихо и пусто, как в старом погребе. В сердце вновь поселилась боль, она вцепилась и тянула, лишая с таким трудом обретенного мира и покоя.

– Сяо Цзань… – Сяомин обняла его, провела нежно по волосам, – людям и ста лет жизни не отмерено, а печалей хватает на тысячу. Тебе больно – я вижу, я чувствую, – но лучше так, лучше узнать сразу, чем мучиться неизвестностью. Короткая боль легче долгого страдания. Твой брат жив, о нем позаботятся, пока он не проснется. Я незнакома с ним, но знаю, как ты любишь его; тот, кого так любят, не уйдет из этого мира раньше срока. Мы обязательно навестим его, когда ты станешь сильнее, когда сможешь не утратить эту силу, поделившись с другими. Подумай о себе, циньайдэ, подумай о нас. Ты не один. Ты больше не будешь один. Что бы ни случилось.

От ее слов, от ее рук боль, вцепившаяся в сердце, ослабила напор, тихо растворяясь. Сяомин читала в его душе так легко, что порой становилось страшно; но этот страх больше не был страхом человека, боящегося одиночества. Возможно – только возможно, – однажды он сможет принять его; сможет понять, как можно быть в одиночестве, но не одному.

Любовь к братьям навсегда останется вместе с ним, в его плоти и крови; он никогда не перестанет думать о них и беспокоиться. Но чуть разжать пальцы, ослабить контроль, дать воздух и им, и себе он может. Может сейчас. Он не должен жить их жизнями. Он должен верить, что они могут справиться и без него.

Никто не запретит ему смотреть, как они шагают по своим дорогам, но лишь он один может идти по своей.

– Я постараюсь, циньайдэ, – выдохнул он, обнимая Сяомин в ответ. – Спасибо Небу, что ты со мной.

– Роль Неба, безусловно, важна, – ее теплый смешок прошелся дуновением по шее, – но главные шаги сделали друг к другу мы сами. И впереди еще долгий прекрасный путь.

* * *

«Выходишь из ворот – смотри на небо, входишь в ворота – смотри на лицо хозяина», – говорили древние.

С того дня, как Иши покинул родной дом, оставив брата с женой наслаждаться обществом друг друга, небо перед его глазами уже неоднократно меняло цвет, и на дальней кромке, у самого горизонта, все росла и ширилась цепь гор. Их зазубренные очертания Иши видел и в туманной дымке утра, размывающей их, как вода размывает рисунок тушью; и в тревожном закатном огне; и в слепящем полудне. Месяц росы[447] был в самом разгаре, холодные светлые дни сменялись стылыми темными ночами; Сяньцзань долго отговаривал брата от поездки, предлагал провести зиму в тепле, с ними, а в путь отправляться уже весной… но Иши отказался.

Отдавший лучшие годы жизни воспитанию двух малолетних братьев, эргэ заслуживал покоя и счастья как никто – как и возможности подумать о себе, пожить так, как нравится ему, найти то, к чему лежит не только разум, но и сердце. Иши ни в коей мере не собирался лишать его этой возможности: довольно с них всех.

К тому же впереди его ждали новое место, новые обязанности и А-Фань, которого он отослал с адептами Цинь Сяньян еще до того, как приехал к брату. И без того благодарный Сяньцзаню, Иши напоследок сделал для него то единственное, чего никто бы больше не смог: попросил Его Величество, чтобы советник Лан оставил в покое семью Си и свою родственницу, вполне счастливую в браке. Его Величество не отказал, более того, вызвал советника Лана прямо к себе и отдал ему приказ, не дожидаясь, пока Иши покинет комнату. Возражений не последовало, и молодой чиновник облегченно выдохнул.

Эргэ, конечно, что-то такое подозревал, но с присущей ему деликатностью не задавал вопросов. И прекрасно: Иши не находил в себе сил ни подтвердить свое вмешательство, ни опровергнуть. Достаточно было того, что тайна смерти дагэ навсегда останется между ним и Его Величеством; чиновник не стал ничего говорить даже Цинь Мисюин, пусть и был уверен в ее спокойствии и рассудительности больше, чем в братской.

Ни к чему всем им знать, что виновный в смерти Шоуцзю жив и вполне благоденствует. Это не даст им покоя – лишь отнимет его. Его и безопасность.

Знакомство с Цинь Мисюин, к слову сказать, состоялось вполне примечательно: она сама нашла Иши незадолго до церемонии восшествия на престол нового императора. Пришла и сказала просто: «Я рада познакомиться с младшим братом моего возлюбленного». Она же после всех торжеств настояла на том, чтобы сопроводить тело Шоуцзю на родину, и Иши был ей благодарен: в одиночку встретиться с Сяньцзанем по такому поводу у него, пожалуй, недостало бы мужества.

Она же помогла определиться с дальнейшими планами. Сяньцзаню Иши бы не смог, а ей прямо сказал, что не хочет более служить во дворце и ищет новое место. Работа в ведомстве по надзору за заклинателями в ту пору казалась ему бессмысленной, а существование самого ведомства – унизительным и для самих служащих, и для заклинателей. Для всех здравомыслящих людей. После похорон Шоуцзю Цинь Мисюин обещала помочь, и Иши вполне уверенно подал прошение императору о прекращении службы в ведомстве.

Он знал, что Его Величество помнит тот разговор в парке наутро после переворота: Чэнь Шэньсинь еще в бытность принцем доказал, что не забывает о важных деталях. Сразу после молодой чиновник собрался и уехал из дворца: хотелось побыть с братом, с семьей, привести мысли в порядок, в конце концов. Официальное письмо не заставило себя долго ждать: рукой одного из старших писцов в нем был выведен приказ о назначении чиновника восьмого ранга Си Иши, бывшего служащего ведомства по надзору за заклинателями, на должность полномочного представителя императора в клане Цинь Сяньян с повышением ранга до четвертого и обязанностью подчиняться только главе клана и самому императору. В приказе также говорилось о расформировании ведомства как утратившего необходимость и создании вместо него Совета по внутренним делам, в который теперь входили полномочные представители императора в каждом клане и главы кланов. В приказ была вложена подвеска из лазурита – знак четвертого ранга, а приписка в самом низу документа гласила: «Как бы ни был красив пион, его должны поддерживать зеленые листья». Иши видел почерк Его Величества всего один раз: когда тот, еще будучи принцем, прислал ему записку с просьбой помочь с лекарством, – но не сомневался, что это написал он. То ли извинение, то ли напутствие. То ли предостережение.

Об этом Иши тоже брату не сказал: начались бы вопросы, на которые он не нашел бы ответа. О Феникс и Дракон, с каких пор у него появилось столько тайн от эргэ? Иши кое-как успокоил свою совесть тем, что обязательно напишет домой и расскажет все подробно о новом месте службы, когда доберется до него.

А потом появилась та самая «монахиня», о которой когда-то рассказывал ему в письме Сяньцзань, с которой ушел Ючжэнь – и, видимо, навсегда. От природы рациональный и логичный, Иши не питал иллюзий, что младший брат поправится в один миг, некой божественной волей или особой милостью Небес. «Надейся на лучшее, готовься к худшему» – такой принцип оправдывал себя с течением времени все лучше.

Однако в груди все равно ныло. Его младший братишка, его А-Чжэнь, которого он подростком катал на плечах, с которым бегал наперегонки и запускал воздушных змеев… Который приходил к нему спать, испугавшись темноты и одиночества, когда Сяньцзань пропадал в лавке по делам. Которого последний раз Иши видел больше полугода назад, когда они собирались все втроем на Праздник фонарей[448]: редкий случай, когда ворота монастыря Тяньбаожэнь открывались для всех желающих. Музыканты исполняли прекрасные мелодии, артисты показывали представления о богах и древних героях, а монастырские повара пекли чудесные танъюань[449] с начинкой из сладкой бобовой пасты. Освещенные красными фонарями сады казались очень яркими, а белое одеяние Ючжэня в их свете – почти свадебным. Монастырский устав не запрещал создавать семью, если отыщется тот самый человек, достойный стать спутником на тропе самосовершенствования, и Иши искренне хотел увидеть сяоди в красном – не сейчас, конечно, но однажды. Эта девочка, Цю Сюхуа – могла бы она стать той самой? Время покажет. Если только сяоди выздоровеет и откроет глаза…

Он тогда пошел проводить ее, и у самых ворот они поговорили еще немного: чуть более откровенно, чем в присутствии Сяньцзаня и невестки. «Не подумайте, что я не готова отвести вас к брату, – сказала тогда Цю Сюхуа, – но я все еще жду, что он вот-вот очнется. Я так хочу первой встретить его взгляд, хочу, чтобы он смог встать и уйти оттуда на своих ногах…» Она замолчала и отвернулась, а потом тихо спросила про Шоуцзю: были ли похороны и можно ли ей почтить память шисюна, поклониться его могиле. Иши указал ей дорогу, и она быстро ушла.

Какая ирония! По сути, теперь у него остался лишь один брат, но и того он должен покинуть, потому что стеснять того присутствием дома не хочется, а во дворце находиться невыносимо.

Он уже написал Цинь Мисюин, что находится на пути в Сяньян: восстановление исконных земель решили начать именно с прежней столицы и расположенной поблизости старой резиденции клана, Скального Приюта; а там рядом и Долина тысячи трав, где спит в гроте Ючжэнь… Цю Сюхуа сказала, что грот легко найти: там всегда дежурят адепты, а у входа растет маленькое пока персиковое дерево, посаженное ее руками. Символ бессмертия, символ вечности, оберег от демонов, защита от зла.

Вот бы оно уберегло всю их семью. Вот бы им не пришлось больше никого терять.

Сейчас Иши наконец-то начал понимать это безумное, неукротимое желание Ючжэня помогать людям, нести им свет, избавлять от горестей и печалей. «Я не хочу, чтобы кто-то еще умер» – так, кажется, сказал он ему в один из их визитов в монастырь – еще совсем мальчишка, такой же добрый, какой и наивный, до сих пор не переживший до конца смерть обоих родителей.

Но теперь – теперь – Иши его понимал.

С каждым днем горы становились все ближе, а в душе его рос странный незнакомый покой, будто по мере удаления от столицы и привычного с детства Хофэя засыпали и совесть, что грызла Иши не переставая с того момента, когда он решил скрыть от близких судьбу убийцы, и тоска, и чувство неприкаянности, не покидавшее его после переворота. В Сяньяне его ждал А-Фань, по которому Иши неожиданно для себя успел соскучиться («пошел по стопам Сяньцзаня: призираю обиженных жизнью мальчишек»), новые обязанности и непривычный для столичного чиновника аскетизм. Но… так даже лучше. В повседневных заботах душевные раны не будут так сильно болеть.

Свой любимый письменный прибор, подарок Сяньцзаня, Иши забрал с собой: традицию писать брату письма на дорогой бумаге стоило продолжить, – а по пути купил еще один и бумаги побольше – для заметок на новой должности и для А-Фаня. Надо было обучить ребенка грамоте: может, удастся вырастить из него настоящего помощника, что не только убирать-готовить умеет, но и в документах разбирается. Подвеска из лазурита, поначалу казавшаяся тяжелее могильного камня, будто становилась легче с каждым оставленным за спиной ли. Резкое повышение в ранге и подотчетность самому императору давали ту свободу, которой Иши, пожалуй, так не хватало сейчас.

Возможно, общение с Цинь Мисюин и другими заклинателями поможет ему лучше понять и их самих, и себя, и жизнь дагэ, и то, как дальше жить в этом новом мире с таким грузом из прошлого и настоящего. Хань Шэнли обещал навестить его к Празднику весны, посмотреть, как друг устроился на новом месте. «Дворец Дракона почти рядом, соседями будем. И высоким горам не задержать облаков», – улыбнулся он на прощание, хлопая его по плечу.

«Что ж, главное – приносить пользу людям, а где – не столь уж и важно», – сказал себе Иши. Вспомнилась цитата из одного трактата, что он заучивал в свое время, готовясь к экзаменам: «Нельзя не искать правду, но нельзя действовать именем правды. Нельзя жить законами этого мира, но нельзя отворачиваться от жизни в этом мире»[450]. Кажется, только теперь он понял ее истинный смысл.

– Давай, Си Иши, чиновник четвертого ранга, полномочный представитель императора в клане Цинь Сяньян, – пробормотал Иши вслух, – докажи, что, какие бы дела ни замышлялись Небом, успех их зависит только от людей.

И подхлестнул коня: повозка уж очень замедлилась, пока возница предавался раздумьям.

* * *

Каждый день Его Величества императора Чэнь Шэньсиня начинался теперь с завтрака, за которым ему подавали на рассмотрение отчеты из министерств и ведомств, а также список чиновников, просящих об аудиенции. Сама аудиенция проводилась после завтрака в зале Мин тан: использовать для этих целей какую-либо из приемных Его Величество отказался наотрез, объясняя свое решение необходимостью постоянно напоминать чиновникам о силе императорской власти. Зал с троном Дракона подходил для этого как нельзя лучше. Раз в месяц в нем проводились Большой совет и Совет по внутренним делам, причем во время последнего, как шептались в городе, Его Величество сходил с трона и сидел с главами кланов и своими помощниками наравне, как простой служащий. После приема Его Величество удалялся в свои покои для работы с документами и тайных аудиенций.

Тогда наступало время Лю Вэньмина.

С некоторых пор он вполне успешно совмещал обязанности цзайсяна[451] и сань ши[452] – но лишь для непосвященных. На деле он давно и успешно руководил тайной службой: при прежнем императоре действительно тайно, ведь людей себе он набирал без ведома и согласия правителя, теперь же – вполне открыто. Ему нравилось ощущать себя обладателем «божественной власти над всеми нитями», используя разведчиков и шпионов, – знания о расположении противника можно получить только от других людей[453], и с этой мудростью он был вполне согласен. Да, войны страна не вела, но и для подготовки переворота потребовались многие военные приемы, а уж если говорить об удержании власти, то нельзя было обойтись без шпионов и сейчас. Каждый день к концу ши Овцы Лю Вэньмин приходил в покои императора для доклада. Здесь он мог спокойно говорить то, чему не находилось места на Большом совете, куда входили остальные цзайсяны.

Надо заметить, что после коронации Его Величество остался в своих прежних покоях, где с его приходом к власти прибавилось лишь золотых тканей, церемониальных одеяний и стеллажей с книгами и свитками. Занимать комнаты своего отца император отказался так же резко, как и устраивать аудиенции в приемных, и его воле подчинились – быть может, менее охотно, чем в бытность его принцем, но не менее единодушно. Тогда он, скорее, просил, теперь научился приказывать.

Сегодня Лю Вэньмин не стал отклоняться от их маленькой традиции и пришел к прежнему времени. Его Величество уже сидел за бумагами, делая пометки киноварными чернилами – роскошью, доступной только правителю. Одет он был просто, даже слишком: скрученные в узел и заколотые нефритовой шпилькой волосы, бледно-золотистый ханьфу, нижние одеяния цвета персиковых лепестков. Приняв трон, Чэнь Шэньсинь часто использовал в одежде цвета клана своей матери, и никто не осмеливался указать ему на это несоответствие традиции.

– Ваше Величество, – советник почтительно поклонился.

– Советник Лю, проходите. Я ждал вас. – Наедине император продолжал называть его так, не цзайсяном или сань ши и уж тем более не главой тайной службы. – Расскажите, что у нас нового.

– Все идет своим чередом, Ваше Величество, и складывается весьма благоприятно, – советник неторопливо уселся напротив. – В нынешней обстановке недопустимо подтягивать всходы руками, желая ускорить их рост[454]; людям надо привыкнуть к переменам. Но то, что по вашему приказу объявили во всех крупных городах, пошло нам на пользу.

– Да? Внимаю подробностям, – заинтересовался Чэнь Шэньсинь и даже кисть отложил. Теперь он снова напоминал того юношу, каким был совсем недавно, и советник надеялся, не допуская лишних эмоций ни на лицо, ни в голос, что юноша этот все еще жив.

В конце концов, именно ради него Лю Вэньмин и затеял такое опасное дело, как смена власти.

– Недоверие простого народа к заклинателям и само постепенно сходило на нет, – начал советник, – ведь со времени Сошествия гор сменилось не одно поколение, да и сами заклинатели вели себя благоразумно – ни о каких притеснениях я не слышал. А теперь они и вовсе проявили себя с наилучшей стороны: в частности, глава Хань быстро и своевременно оказал помощь крестьянам, ремесленникам и торговцам, покинувшим земли Чу Юн после нападения Снежного Беркута. Благодаря выставленным на границе дозорам захватчиков удалось запереть в землях клана и впоследствии обезвредить. О беспримерной доблести совершенствующихся и понесенных ими потерях в ходе усмирения чудовища я и не говорю – благодаря им жертв среди мирного населения практически нет.

– Однако потери совершенствующихся весьма тяжелы. – Чэнь Шэньсинь помрачнел, задумчиво побарабанив пальцами по столу. – Клан Вэй Далян так никого и не принимает?

– Представитель клана на всех Советах присутствовал исправно, запрос о размещении в резиденции полномочного представителя был принят, избранный вами на эту должность чиновник уже готовится к переезду. В остальном же все по-прежнему. Сожалею, Ваше Величество, я не могу…

– Я сам съезжу туда, – решительно заявил Его Величество, прерывая советника властным взмахом руки. – Что бы ни думали цзайсяны и прочие, сидеть на месте я не собираюсь. Давно пора наведаться в наши прежние резиденции в столицах клановых земель – не дело, что они простаивают. Если бы там размещались местные управители, было бы гораздо проще налаживать сообщение между городами. Уверен, что совместная работа императора с кланами пойдет всем только на пользу. Мы были разъединены слишком долго.

– Помню, что Ваше Величество желали лично увидеть Золотой треугольник и древние мосты. – Лю Вэньмин позволил себе тонкую улыбку. – Однако позволите совет? Повремените до месяца персика, когда везде устоятся дороги.

– Хороший довод в пользу того, что дороги пора замостить, советник Лю, – заметил молодой император. – Завтра же вызову шаншу[455] Мо из министерства общественных работ, пусть доложит, как обстоят дела с западными каменоломнями. Кстати, раз уж мы приводим в порядок западные окраины, не пустить ли на мощение дорог разобранные завалы? Уверен, там найдется подходящий камень.

– Позвольте выразить свое восхищение вашей предусмотрительностью, Ваше Величество. Сказано в мудрых книгах: «Просвещенный правитель составляет свои планы задолго», «Просветленный правитель заботлив»[456].

– Вот бы все разделяли вашу мудрость и благоразумие, советник Лю. – Чэнь Шэньсинь усмехнулся колко. – Гун Чжунчэн, похоже, решил, что его недолгое пребывание в качестве тестя предыдущего императора дает ему право поучать меня под предлогом заботы о стране и передачи опыта. Меня сдерживает пока почтение к его сединам, но терпение мое иссякает.

– Умному человеку не надо долго объяснять, Ваше Величество, иной же и через тысячу лет не поймет. Гун Чжунчэн стар, ему пора на покой. Думается мне, ему придутся не по душе стремительные перемены и он сам попросит у Вашего Величества позволения удалиться в загородное поместье, подальше от шумного двора.

– А поспособствуете переменам в его настроении уж не вы ли, советник Лю? – насмешливый прищур.

– Что вы, Ваше Величество, я всего лишь попрошу своих подчиненных пустить пару слухов. Ваш прошлый приказ был выполнен в точности, не так ли?

– Я бы сказал, перевыполнен. «Только просвещенный правитель, привлекающий к деятельности лучшие умы, сможет достичь своих великих целей»[457], ведь так? Вы хорошо учили меня, советник Лю. Заклинательское сообщество не осталось бы прежним в любом случае, но все же могли возникнуть определенные сложности в возвращении Цинь Сяньян прежних прав и влияния.

– Зато теперь этот клан полностью на вашей стороне, Ваше Величество.

– Верно. Похоже, правила сянци стали еще справедливее по части управления страной. – Чэнь Шэньсинь отложил бумаги на край стола. – Белая армия вновь в строю и вновь готова представлять силу, стоящую за императором. Это ли не прекрасно? Пусть красное войско Чу и вышло из строя… Кажется, правила все же придется пересмотреть.

– Хорошая тема для обсуждения на ближайшем Совете по внутренним делам, Ваше Величество. Вероятно, главам кланов покажется интересным вопрос возвращения игре прежнего названия – сянци Семи Кланов. Седьмой клан можно оставить только на игровом поле или передать Императору, чтобы он смог с полным правом участвовать в игре.

В глазах Чэнь Шэньсиня заплясали веселые искры:

– Не стоит, советник Лю, лучше вернуть это место Водному дракону, как и было изначально. Но я подумаю над вашим предложением.

– Не соблаговолите ли тогда подумать еще над одним предложением, Ваше Величество? – осторожно проговорил советник. – Вероятно, эти разговоры до вас пока не дошли, но мне точно известно, что на ближайшем Большом совете все цзайсяны будут просить вас рассмотреть возможность заключения брака.

– Вот как? – Император приподнял брови. – И что, у них уже есть кто-то на примете?

– Пока нет, насколько мне известно. И я не думаю, что они осмелились бы навязывать вам кого-то. Если вы выберете себе невесту из знатного рода, этот род сразу же вознесется на недосягаемую для прочих высоту, а вельможи слишком ценят равновесие в своих рядах, чтобы открыто продвигать кого-то.

– Что ж… Вопрос брака стоит решить так или иначе, – заключил Чэнь Шэньсинь с удивительной непосредственностью. – Судя по всему, мне пригодится опыт моего предшественника: как бы ни был знатен и древен любой из родов, выше и древнее правящей семьи любого из кланов, отмеченной самими богами, не сыскать. Почти все нынешние правящие семьи малочисленны, молодые главы еще не обзавелись наследниками, так что единственный подходящий вариант – глава клана Цинь.

Лю Вэньмин мог бы оторопеть, застыть, задохнуться от изумления, но долгие годы службы при дворце все еще работали в его пользу. Он смешался – смешался искренне, как бывало порой в принимающих неожиданный поворот разговорах с воспитанником, – но ответить постарался связно и вежливо:

– Вы говорите серьезно, Ваше Величество? Будь это любой другой клан, я согласился бы с вами без лишних слов, однако… Цинь Сяньян только недавно вернулись из небытия, их позиция еще не упрочена, людям надо привыкнуть…

– Что может более упрочить их позицию, чем родство с императором? – сощурился Его Величество. – Я уже неоднократно виделся и говорил с госпожой Цинь Мисюин. Она прекрасно воспитана и образованна; несмотря на годы изгнания, понимает в управлении кланом, обладает добрым сердцем и сострадательностью, но при этом решительна и умеет добиваться своего.

Лю Вэньмин спрятал руки в рукава, не будучи уверенным в том, что сможет контролировать дрожь в пальцах:

– Как мне говорили, у нее уже был жених, то ли выходец из бродячих заклинателей, то ли закрепившийся в Цинь Сяньян чужак. Он погиб не так давно, и госпожа Цинь все еще в трауре. Она любила его всей душой.

– Ни на душу, ни на сердце я не претендую, любви также не ищу. – Чэнь Шэньсинь улыбнулся уголком рта, словно читая в глазах старого наставника все его страхи и неуверенность. – Согласитесь, советник Лю, лучшего варианта не найти. Если уж встал вопрос о браке и престолонаследии в будущем, разумнее будет устроить все на моих условиях. Само собой, неволить я никого не собираюсь, но доводы постараюсь привести убедительные.

Медля с ответом, советник вспомнил еще одну цитату из древнего трактата об искусстве войны: «Если ты знаешь врага и знаешь себя, твоя победа не подвергается сомнению; если ты знаешь Небеса и знаешь Землю, твоя победа может быть полной»[458]. Что ж, похоже, его нежный и чуткий принц Чэнь хорошо узнал и себя, и врага, прежде чем ввязаться в игру и нанести решающий удар.

– Я – ваш человек, Ваше Величество, – сказал он наконец. – Располагайте мной и далее. Да охранят Небеса ваше доброе сердце и светлый разум.

– И высокая гора не заслонит солнца, советник Лю, – ответил Его Величество, вновь склоняясь над документами. – Впереди еще много работы.

* * *

Шуньфэн, наверное, не признался бы в этом никому, но он ждал месяца персика[459], как не ждал даже в детстве Праздника весны. Месяц, когда фруктовые сады вокруг Рассветной Пристани одевались нежным розовым цветом, а в воздухе разливался тонкий аромат меда с ноткой легкой горчинки, всегда казался ему благословенным временем; стал таким и теперь – и в этой легкости и сладкой горечи должны были наконец затянуться раны на сердце, перестать болеть лишенная сил душа.

Осень и зима его прошли в заботах и суете. Совет кланов собирался каждый месяц во Дворце Дракона – как в резиденции клана, принимающего на своих землях императорскую столицу, – и у Шуньфэна была прекрасная возможность регулярно общаться с другими заклинателями – и особенно с молодежью в лице Хань Дацзюэ, У Иньлина с супругой, Чу Хэпина и Чжао Шаюя, который не так давно все же был избран новым главой.

Все так, как Шуньфэну когда-то мечталось.

Вопрос «но какой ценой мы этого добились?» все еще жил в нем, пусть с каждым днем и всплывал в памяти все реже, приносил все меньше боли… Но Шуньфэн помнил. Шуньфэн знал, что, если бы мог, вернул бы все назад. Ведь… какой ценой они добились этого мира? Смертью Янь Хайлань и других заклинателей? Страданиями братьев Вэй? Ни Вэй Юншэн, ни тем паче его брат так и не появились ни на одном из Советов; их клан уже на постоянной основе представлял Вэй Шахуэй, и Шуньфэн не знал даже, жив ли Вэй Юнмэй. Живы ли они оба.

На Праздник весны тем не менее помимо Совета устроили даже небольшой прием с угощениями и состязаниями по стрельбе из лука. Шуньфэн, само собой, носил траур, но не нашел в себе сил отказаться приехать и хоть немного отдохнуть от обязанностей главы и тишины родного дома. Принимающий гостей Хань Даичжи будто светился изнутри – не растеряв своего спокойствия небожителя, но напоминая теперь не замерзшую гору, а весеннее дерево, вдруг пустившее новые ростки спустя сотни зим. Оттаял и его племянник: удивительно, но Шуньфэну удалось вовлечь того в быстро ставший теплым и душевным разговор, когда они оказались за столом рядом. Наследник Хань Ин стал куда больше улыбаться – три улыбки за вечер (Шуньфэн не мог не подсчитать интереса ради) показались бы раньше неизмеримой драгоценностью.

После этого они часто переписывались, а сегодня Хань Дацзюэ вдруг взял да и приехал сам. После полудня, когда Шуньфэн только успел закончить положенные дела и урвать себе ши или около того для прогулки у моря, младший ученик доложил о прибытии гостя.

Хань Дацзюэ не изменял своей привычке соблюдать правила – даже сейчас, вне клана, он оделся как на прием во дворце: тщательно и изысканно. Однако Шуньфэн уже знал, что это не из тщеславия или желания показать себя – вот уж чего наследник Хань Ин был напрочь лишен! – а исключительно из стремления соответствовать статусу и положению в клане и не уронить себя перед дядей, которого Хань Дацзюэ искренне любил и глубоко уважал.

День и без того выдался ясным и солнечным, высокое небо словно само излучало чистый яркий свет, а с приходом гостя и вовсе засиял: нежно-голубое море, почти белый песок, серебристые волосы Хань Дацзюэ, белые одежды Шуньфэна… Только волосы его все еще темнели, трепеща на ветру, и выбивались из общей картины.

После обмена положенными приветствиями Хань Дацзюэ поинтересовался с неожиданной серьезностью:

– Как тебе твои обязанности, справляешься?

– Да что мне будет! – хмыкнул Шуньфэн, запрокидывая к солнцу лицо и щуря глаза. – Знаешь же, и через тысячу преград вода все равно течет в море. Поначалу, конечно, было непросто, но матушка при жизни построила всех хорошо и даже слишком – мне остается лишь следовать ее принципам и постепенно менять порядки под себя.

Собеседник понимающе кивнул:

– Мне тоже скоро предстоит это счастье. На Драконьей неделе в этом году дядя передаст мне обязанности официально, а сам уйдет на покой.

– Уже?! – поразился Шуньфэн. – Он же еще молод и полон сил, куда ему так спешить?

– Он женился недавно, – Хань Дацзюэ улыбнулся краешком губ, – хочет посвятить себя семейной жизни. Считаю, он заслужил это как никто, так что не смею и помыслить об осуждении. У нас говорят, что дядя много лет женат только на своей должности; но так ведь не могло продолжаться вечно.

– Эти новости оставляют меня в смешанных чувствах, скажу тебе прямо. До Пристани не доходила и тень слухов.

– Не держи на нас зла, глава Янь. Все произошло до того внезапно, что не ожидали даже мы – ни я, ни дядя. Но я невероятно рад за него. Дядя любил эту женщину всю свою жизнь, и вот наконец они воссоединились.

– Она из клана Хань Ин? – Шуньфэну стало безумно любопытно: оказывается, и небожители не чужды любви! Это как ничто другое объясняло стремительные перемены в главе Хань.

– Нет, из Вэй Далян.

При упоминании клана Вэй Шуньфэн резко помрачнел: мысль о Вэй Юншэне болезненно кольнула в самое естество. Само собой, он волновался и о его брате, но с Вэй Юнмэем они виделись лишь раз, и он не знал его так хорошо, как, казалось, знал его брата.

– Есть какие-то новости оттуда? – все же спросил он, отводя взгляд.

Хань Дацзюэ немного помолчал.

– Люди говорят разное, – осторожно сказал он наконец. – Я даже слышал, что глава Вэй ушел в отшельники на самую далекую гору… Но дядин помощник был у них недавно. Вэй Юншэна видел мельком, рассказал, что в Гнезде Перелетных Птиц все на цыпочках ходят, лишь бы главу не тревожить, а сама резиденция напоминает то ли клан наемных убийц, то ли поле сражения. Не прошу тебя доверять каждому слуху, но говорят и другое: что старший из близнецов Вэй потерял контроль над своим безумием и разит теперь не хуже молнии всякого, кто проронит хоть одно неосторожное слово.

– Я отправлюсь к нему. Отложу дела на неделю, советники потерпят мое отсутствие какое-то время. Думаю, они не решатся мне перечить, если я назову это дипломатическим визитом. – Шуньфэн крепко сжал переносицу пальцами.

– Не боишься попасть под горячую руку? – в голосе Хань Дацзюэ отчетливо сквозило волнение.

– Что-то мне подсказывает, что я – не попаду. – Шуньфэн мрачно усмехнулся. Верил ли он сам в свои слова? Пожалуй… да. Было то, что заставляло его верить.

Они еще немного побеседовали, посидели на берегу под шум прибоя, потом Хань Дацзюэ церемонно попрощался и улетел. Шуньфэн же остался, хоть совесть и подталкивала его вернуться к оставленным делам. Солнце постепенно спускалось по небосклону, но светило все еще ярко. Природа просыпалась, разворачивала крылья, и некому было усмирить ее до следующей зимы.

Тоска по матери жила в Шуньфэне, объединившись с так и не утихшей за годы тоской по отцу, но постепенно уходила в дальние уголки сердца вместе с холодом и морозом, затухала, смягченная поддержкой новых друзей, редкими улыбками Хань Дацзюэ, теплом У Иньлина, памятью о смехе Вэй Юншэна, который так хотелось услышать вновь… Шуньфэн точно знал, и ему даже не нужно было идти в храм, чтобы разобраться в себе: он продолжит жить дальше, и жить счастливо, потому что родители – оба – хотели бы этого. Потому что этого хочет он сам.

Он сел на песок, вытащил из шэньку янцинь и, примерившись, ударил бамбуковыми колотушками по струнам: сначала тихо, потом громче. Холодные чистые звуки рассыпались, как металлические шарики из горсти, потерялись, затихая, в шелесте набегающих на песок волн; струны снова прозвенели под руками заклинателя, и еще одна горсть утонула в воде. Шуньфэн отпустил все, отпустил себя, оставив лишь тепло деревянных рукоятей в ладонях и тяжесть инструмента на коленях, и шелест волн вместе со звоном струн словно перетряхивали его душу, выворачивая ее наизнанку и вновь расправляя, собирая рассыпавшиеся нити, наполняя их голубым свечением – тем самым, которое он когда-то хотел увидеть в своей крови, едва узнав, что наделен даром…

Остановились колотушки, замолкли струны, когда молодой глава бессильно опустил руки; лишь волны все шелестели, встречаясь с песком. Шуньфэн открыл глаза, прищурился от слепящих солнечных бликов.

Море казалось родным и незнакомым одновременно. Он стал чувствовать его лучше, пройдя ритуал принятия власти, но сейчас отчетливо понимал: что-то изменилось. Отложив янцинь, Шуньфэн подошел к воде и встал на колени прямо в полосу прибоя, протягивая руки, стремясь почувствовать, осознать… Навстречу ему поднялись две волны – пена их мерцала на солнце, как редкий жемчуг, море будто распахнуло объятья; волны ласково лизнули его ладони и откатились обратно. Он стоял в еще по-весеннему холодной воде – он знал это, помнил, но совершенно не ощущал холода. В душе словно что-то окончательно встало на место, закрылась пробитая смертями и потерями дыра.

Шуньфэн улыбнулся и расправил плечи.

Интерлюдия. Разбитый нефрит лучше целой черепицы

Впервые о заклинателях он услышал в далеком детстве.

Одно из самых ранних и четких воспоминаний: вот мать качает колыбель, где сопит младший братик А-Цзань в своем чепчике с тигриными ушами[460], а вот он сам, трехлетний, сидит у матери на коленях, и она мягким голосом рассказывает ему историю о могущественном Юй Вэйдуне, способном повелевать стихиями и понукать тучи. В спутниках у Юй Вэйдуна божественный белый олень и три белых же журавля, запряженных в колесницу. Олень этот может за один прыжок покрывать сотни ли, а журавли за один взмах крыльями – долетать до звезд и Небесных садов.

Однажды Юй Вэйдун отправляется на своих журавлях в путешествие по небу и достигает Небесной реки[461]; ту перегородил своим телом злобный дух погасшей звезды. Река не может вольно течь и нести свой свет всем обитателям неба и земли, и мир день и ночь тонет в темноте. Но Юй Вэйдун сражается с духом и изгоняет его, а Небесная река вновь струится звездным потоком.

– Кто же такой был Юй Вэйдун? – спрашивает тогда маленький Шоуцзю.

– Он был сянь, бессмертный заклинатель, Цзю-эр, – отвечает мать. – Вырастешь и познакомишься с заклинателями сам. Конечно, они не так могущественны, как господин Юй, но способны на многое: и изгонять злобных духов, и подниматься к облакам.

– Я тоже так хочу! Я стану заклинателем, муцинь! – громко заявляет мальчик, гордо выпятив грудь.

– Конечно, Цзю-эр, только подрасти сначала. Там и решишь, чего тебе хочется. – Мать ласково гладит его по голове и тихонько смеется. – А сейчас не шуми, разбудишь брата.

Это воспоминание было тепло-желтым, как душистая локва, домашним и уютным. А вот другое – полуденно-зеленым, как спелая слива[462], громким и звенящим.

Шоуцзю уже шесть, на дворе стоит знойное лето, на улице вопят и носятся мальчишки. Он завистливо следит за ними сквозь узорную решетку окошка в ограде: одного его не пускают гулять, говорят, что он пока слишком мал. Мальчишки играют в заклинателей и армию Первого императора: одни убегают и прячутся, размахивая прямыми палками, как мечами, швыряют из засады в преследователей колючки и комья земли; другие с палками-копьями подлиннее и в шлемах из старых горшков гоняются за ними с криками: «Умрите, злобные демоны! Больше вы не сможете издеваться над простыми людьми!»

Шоуцзю растерян: в рассказах матери заклинатели исполнены мудрости и стремятся к познанию мира; они вовсе не походят на демонов, которыми их клеймят. Он бежит домой за разъяснениями, но мать лишь печально вздыхает. Она говорит о том, что все совершают ошибки, что мир царит уже много лет и сыну не о чем тревожиться.

Шоуцзю тревожится. Он мало что понимает, но чувствует, как над ним нависает тень.

Следующее воспоминание – ярко-красное, как ягоды боярышника, еще не успевшие стать танхулу, и такое же кисло-сладкое.

С семи лет мальчика начинают знакомить с историей страны. «Чтобы избежать ошибок, совершенных предками» – так говорит Ян-лаоши, приглашенный учитель, нанятый обучать чтению, счету и каллиграфии наследника семьи Си. Младший брат считается еще маленьким для наук, но тянется вслед за старшим; никто не запрещает ему – схватывает он быстро, хоть и не быстрее самого Шоуцзю.

И в первой же хронике, которую Шоуцзю удается прочесть самостоятельно, он сталкивается с ужасными событиями прошлого. Оказывается, кланы заклинателей развязали долгую кровопролитную войну, оказывается, они совершили непростительное – пленили бога. По их вине погибло множество простых людей… Все это так сильно разнится с тем образом мудрых сяней, сложившимся у мальчика по сказкам и легендам, что стерпеть он просто не может.

Шоуцзю заявляет, что в книге написана ложь.

Возмущенный учитель зовет родителей, и тогда отец впервые в жизни дает сыну пощечину за то, что тот посмел усомниться в «одобренных к распространению самим императором» источниках. Шоуцзю остро чувствует несправедливость: что здесь что-то не так, что все они ошибаются, – но ему не хватает ни знаний, ни опыта, чтобы уверенно отстоять свой взгляд.

Знания и опыт появляются позже.

Когда родился третий брат и мать посвящала ему большую часть своего времени, а отец в заботах о пополнившейся семье был занят делами круглые сутки, Шоуцзю с Сяньцзанем пристрастились навещать старого банщика Лу. Познакомились они, когда братья в очередной раз пошли в баню с отцом. Шоуцзю сразу обратил внимание на нового работника: тот выделялся не только внешностью: жилистый, однако крепкий, ловкий, несмотря на хромоту и плохо сгибавшуюся левую руку, – но и взглядом, поведением. Не кланялся до земли при виде знатных посетителей, не заискивал, как прочие слуги, разговаривал учтиво, но без подобострастия. Заметив интерес мальчишек, угостил вкусным чаем и сладостями, затем завел разговор с отцом о делах в городе и как-то незаметно расположил к себе всю мужскую часть семьи Си.

Навестив того позже в его маленьком скромном доме, братья выяснили, что дядюшка Лу – самый настоящий заклинатель. Бывший, правда. Когда-то давно он состоял в клане Хань Ин, но потом не поделил что-то с главой, вышел из клана и стал бродячим заклинателем. Провел в пути больше десяти лет, исходил всю страну и парочку соседних земель, но некоторое время назад сильно пострадал на божественной охоте и вынужден был сменить род деятельности. Однако на стене у него висел меч-цзянь в поцарапанных деревянных ножнах, и медитацию с тренировками дядюшка Лу (своего полного имени он так и не назвал) не забросил.

Едва только увидев впервые, как он движется по двору, то замирая и приникая к земле, то бросаясь вперед в стремительном выпаде, Шоуцзю не задумываясь выпалил:

– Научите меня!

– Зачем тебе это, сынок? – спросил старик. – Твой отец не одобрит этого, как наследник ты должен будешь перенять семейное дело, а владение мечом в торговле тканями не пригодится. Сложившиеся в детстве привычки похожи на инстинкты. Привычки станут сутью человека[463]. Я не хочу испортить тебе судьбу, твоя семья вряд ли скажет мне спасибо.

– Научите меня! – повторил Шоуцзю упорно. Он едва слышал слова собеседника, сердце билось о грудную клетку, будто стремилось вырваться и улететь прямо в небо, без крыльев, без меча, который сиял перед глазами как единственно верный, единственно достойный путь.

Старый заклинатель долго молчал, потом поманил мальчика к себе. Прощупал пульс, промял пальцами несколько точек на теле, попросил подпрыгнуть, пробежать пару кругов, потом погладил по голове и проговорил с тяжелым вздохом:

– В тебе есть сила, и сила эта будет лишь расти. Ее питает огонь, что горит в тебе. Если оставить все как есть – он сожжет тебя изнутри. Если учить тебя – он сожжет людей вокруг тебя. Выбора, как видно, нет. Я полагаюсь на судьбу.

Воспоминания следующих нескольких лет виделись драгоценными камнями на жизненном пути, спелыми плодами на древе жизни. Хотя бы раз в неделю Шоуцзю находил время прибежать к дядюшке Лу; он бегал бы к нему хоть каждый день, но отец, чье отношение к заклинателям нисколько не изменилось, мог заметить слишком частые отлучки, а потому Шоуцзю охранял тайну с осторожностью дикого зверя, защищающего свое логово. Дядюшка Лу учил его кое-чему из техники Хань Ин, но больше – тому, что освоил сам за годы странствий.

– Искусство каждого клана, туди[464], – говорил он, – состоит из набора определенных техник с ограниченным числом вариантов. Против адепта своего же клана или любого другого сработает, против безмозглой нечисти, сколь угодно сильной, – тоже, а вот в драке с разбойниками или наемниками вряд ли поможет, ведь дерутся они грязно, их цель обычно – убить тебя. Потому главная твоя задача – не столько показать свое искусство, сколько остаться в живых. А использовать энергию везде можно.

Свой стиль дядюшка Лу называл «Кулаком Без Пределов». Стойки с разнообразными ударами, выпады, которые трудно блокировать, и прежде всего – работа с энергией. При быстрой смене направления один и тот же энергетический импульс можно было использовать несколько раз, причем при правильной концентрации ци почти не рассеивалась. Шоуцзю научился бегать много и долго, так что мог пробежать весь город из конца в конец не один раз, даже не запыхавшись.

Сяньцзань все так же ходил с ним, пусть у него особых способностей к заклинательству и не обнаружилось. Однако дыхательные упражнения и медитации пригодились и брату.

– Ты же покатаешь меня на своем мече, гэгэ, когда получишь его? – спрашивал он. И у Шоуцзю духу не хватало объяснить ему – он рано это понял, – что настоящий заклинательский меч ему, сыну торговца, взять неоткуда. Духовное оружие ковали только в кланах, и лучшее, что ему светило, – обычный клинок из городской кузницы.

Самое то для разбойников и мелкой нечисти.

Да, встречи с мастером казались драгоценными камнями, зато походы в лавку с отцом – неподъемными булыжниками. Черная одежда, так похожая на взрослую[465], не давала, оказывается, права принимать свои решения. Господин Си Цзинсун всерьез вознамерился передать семейное дело старшему сыну – это ему диктовали и традиции, и мораль, и завещанная предками мудрость: «Обучение ребенка должно начинаться с детства»; его не слишком заботили собственные желания и стремления Шоуцзю. А тот сначала терпел, потом стал пытаться игнорировать многочисленные наставления и наконец открыто заявил, что не собирается становиться торговцем и уже все решил для себя.

Для двенадцатилетнего подростка, которому должно уважать старших, особо почитать родителей и смиренно принимать все сказанное к сведению, он высказался слишком резко. Однако горевший в нем огонь не давал больше молчать.

Отец испугался этого огня – или был просто разгневан столь откровенным неповиновением. Едва прозвучало слово «заклинатель», как все краски покинули его лицо. Он ухватил сына за ухо и протащил прямо по улице до самого дома, где швырнул у крыльца на землю и приказал вызвать жену.

– И чему же мать моих детей[466] научила нашего сына? – процедил он сквозь зубы.

Мать осталась спокойна. Двухлетний А-Ши у нее на руках сморщился и отвернулся от отца, будто собираясь заплакать; Сяньцзань высунулся из-за двери, круглыми глазами глядя на разгневанного отца и старшего брата.

– Тому, я полагаю, как отличать добро от зла, быть честным и стремиться к истине. Что же вызвало такой гнев отца моих детей?

– Если мой сын и правда научен отличать добро от зла, как он мог заявить, что желает стать заклинателем?! Одним из этих злонамеренных, беспринципных, порочных… – Он задохнулся и умолк.

– Считать порочными всех совершенствующихся так же самонадеянно, как и назвать проходимцами всех портных, если один из них когда-то обманул покупателя, – возразила мать все так же спокойно. – Может быть, когда-то заклинатели и принесли Жэньго много зла, но прошло уже достаточно времени, чтобы увидеть в них больше пользы, нежели вреда. Путь выбравших постижение тайн мира, путь отмеченных богами весьма почетен.

– Замолчи! – Отец окончательно вышел из себя. – Пока я жив, никто из моих детей и близко не подойдет к этой заразе! Не для того я сохранял и приумножал наследие предков, чтобы мой наследник пустил его по ветру ради глупой прихоти! А-Юй, подай мне розги, я выбью из него эту дурь!

Тут А-Ши расплакался уже навзрыд, и мать быстро унесла его в дом. Сяньцзань же остался, вцепившись в дверь побелевшими пальцами, и не отводил глаз. Он видел все.

А Шоуцзю вытерпел все. И десять ударов, от которых спина и ребра болели потом сильнее, чем от самых напряженных тренировок у дядюшки Лу, и домашний арест сроком на месяц. Только решил для себя, что обязательно добьется своего. Не нашлось еще такого карниза, что заставил бы его склонить голову[467]. Пытаться же убедить отца – все равно что немому глухого учить[468]. Он все равно не услышит. А сам Шоуцзю и объяснить не сможет: какими словами описать то, что горит у него в груди?

Сяньцзань жалел брата, тайком приносил ему сладости и весточки от дядюшки Лу, даже деревянный меч притащил, чтобы Шоуцзю не забрасывал тренировки. Подчиниться отцу, правда, не просил: видимо, понимал, что толку все равно не будет. Шоуцзю уже продумывал, как возобновить встречи с наставником, когда его выпустят из комнаты, но увидеться им так и не довелось: едва минул месяц, отец отправил старшего сына в земли соседнего клана, Вэй Далян, к своим знакомым, тоже занимавшимся торговлей и жившим в городе Аньи. Те согласились принять мальчика на обучение в обмен на некоторые торговые уступки.

Домой Шоуцзю вернулся только через шесть лет.

Его жизнь вне семьи не была настолько ужасной, как он представлял себе поначалу. Правда, когда по приезде он попытался сбежать обратно в Хофэй, его почти сразу поймали и высекли так, что он не мог встать неделю. Пришлось стиснуть зубы и смириться – временно.

«Долгий огонь сталь закаляет», – сказал себе Шоуцзю и принялся искать выгоду в текущем своем положении.

Знакомые отца не сидели на одном месте: они часто отправляли обозы с товарами в другие города и земли кланов, а порой и сами уезжали по делам. Шоуцзю вел себя в лавке так идеально, как не вел даже в лучшие свои – для отца – годы, лишь бы ему тоже разрешили поехать, лишь бы взяли с собой. План удался, и, впервые покинув Аньи, Шоуцзю был вполне счастлив. Он почти влюбился в золотую вольную степь, по весне утопающую в цветах, в прохладный, несущий сотни травяных запахов воздух, в казавшиеся такими близкими горы, в ночевки под звездами в шатрах, но главное – в возможность вернуться к тренировкам. В охрану обозов нередко нанимались не только молодые парни, желавшие подзаработать, или старые солдаты, еще не отошедшие от дел, но и бродячие заклинатели, уставшие от божественных охот или просто путешествовавшие в свое удовольствие. Никто не отказывал смышленому ловкому парнишке, когда тот просил показать пару приемов или дать совет. На дорогах Далян Шоуцзю за эти годы узнал столько, сколько, наверное, не выучил бы и в клане, хотя все еще считал своего первого наставника лучшим.

Возвращаться домой было странно. Шоуцзю нашел там четвертого брата, Ючжэня, которого никогда еще не видел, но которому исполнилось меж тем уже три года – почти как Иши, когда Шоуцзю отослали в Аньи. Самому Иши было столько же, сколько тогда Сяньцзаню, а Сяньцзань… Шоуцзю его даже не узнал сначала. В памяти остался десятилетний мальчик с детской прической и широко распахнутыми глазами, но теперь этот мальчик был уже юношей, стройным и тонким, во взрослом ханьфу и с аккуратно заплетенными волосами. Он помогал слугам с работой по дому и матери в саду, играл и занимался с младшими детьми, выполнял поручения отца – в общем, служил воплощением семейной традиции «сделать среднего сына опорой родителям в старости». Согласно этой же традиции младший сын в семье должен был учиться – и Иши тоже в нее укладывался, он тянулся к знаниям, как цветок к свету, и почерк его в десять лет был почти идеален. Сам Шоуцзю такого бы не достиг, проживи он хоть сотню раз по десять лет.

Ючжэнь был пока слишком мал, чтобы судить о его будущем, зато Шоуцзю уже достаточно вырос, чтобы воплощать первую часть все той же традиции – «передать старшему сыну семейное дело». И отец от нее отступать не собирался.

Первое время Шоуцзю заново привыкал к дому, в котором родился. Однако нежная забота матери, забавные младшие братья (даже не по годам серьезный Иши) и, главное, Сяньцзань, который принял старшего назад так же легко, будто тот и не уезжал, быстро примирили его с новой старой жизнью. Они – но не отец. Шоуцзю хватило одного разговора, чтобы понять: пытаться объяснить ему что-то все так же бесполезно – как ножом для забоя буйволов резать курицу[469]. Цель Шоуцзю давно была иной, и меч ему пригодится в ином деле.

Его хватило почти на год: сходить с семьей на ярмарку несколько раз, вывезти младших за город, в дом друзей, помочь матери и вытерпеть постылую лавку… Иногда получалось выкроить время и заработать денег где-то в городе: от отца приходилось таиться, он бы точно не одобрил. Дядюшки Лу здесь давно уже не было, он уехал куда-то на запад и возвращаться не собирался.

А потом случился ежегодный смотр в Хофэе от клана Хань Ин.

Туда могли явиться все, желавшие стать заклинателями, – не важны были ни возраст, ни пол, ни навыки. Шоуцзю мечтал попасть на такой еще мальчишкой, но в детстве его никто бы не отпустил, а в землях Далян за ним слишком пристально следили. Не сказавшись домашним, он в назначенный день отправился на одну из площадей, где расположились вербовщики.

Желавших попробовать свои силы набралось около дюжины, все – мальчишки от семи до двенадцати лет, многих привели родственники. Заметил Шоуцзю в толпе и двух девочек, робко пробиравшихся к вербовщикам; обеих перехватили куда менее робкие служанки и с криками и причитаниями утащили прочь. Бедняжки… Среди шеренги детей Шоуцзю наверняка смотрелся не слишком уместно, но стесняться ему было нечего: к девятнадцати годам он успел многому научиться, пусть в занятиях и не хватало системы.

В качестве испытаний пришедшим предложили пробежать несколько раз вокруг площади и сбить камнями расставленные на деревянных брусках глиняные фигурки. Также всех осматривал один из клановых заклинателей: щупал мышцы, проверял дыхание и пульс, задавал вопросы. Шоуцзю справился со всем играючи и воспрял духом, но слова осматривавшего несколько поумерили его пыл:

– Парень, способности у тебя есть, более того – ты весьма талантлив, даже меридианы раскрыты должным образом. У тебя, очевидно, был неплохой наставник. Однако ты уже слишком взрослый, чтобы полноценно совершенствоваться, и это может стать серьезным препятствием. Помни об этом. Сейчас мы отправимся в соседние города, через две недели будем вновь проезжать Хофэй, затем у нас общий сбор в Юньяне; оттуда уже отправимся во Дворец Дракона для окончательного испытания. Надумаешь – приходи через две недели сюда же или сразу в Юньян. Возможно, какой-то шанс у тебя и есть.

Несмотря на то что ничего определенного ему не обещали, даже предостерегли, Шоуцзю ощутил небывалое воодушевление. Его способности все же оценили, его признали достойным хотя бы пройти испытание, а возраст – что ж, он постарается, чтобы это не помешало на пути к его цели. Помешать мог только отец, о разговоре с которым решительный и резкий во всем прочем юноша думал с некоторым опасением. Тем не менее где-то внутри него теплилась слабая надежда.

Сбыться ей было не суждено. Шоуцзю собирался с духом почти неделю, но едва он заикнулся о том, чтобы отправиться на испытания в резиденцию Хань Ин, как отец уже не желал ничего слушать. Шоуцзю узнал о себе много интересного: что он позор отца, непочтительный сын, нарушающий заветы предков и традиции общества, неблагодарный щенок, не желающий выполнять свое предназначение и нести дело семьи Си…

На слове «предназначение» юноша все-таки не выдержал:

– Фуцинь, разве ты небожитель, чтобы определять чужую судьбу? Почему ты не желаешь взглянуть на меня, твоего настоящего сына, почему видишь перед собой лишь созданный воображением идеал?! Я не считаю дело твоих предков никчемным или скучным, оно просто не мое! Поддержи меня хотя бы раз, я не прошу о многом!

– Чтобы ты спутался с этими подлецами и запятнал честь нашей семьи?! – господин Си схватился за сердце. – Никуда ты не пойдешь!

Он вызвал помощников, и те, протащив брыкавшегося Шоуцзю по коридору, заперли того в его же комнате. Под дверью отец поставил пару крепких слуг из числа тех, что охраняли двор и лавку по ночам, не поскупившись приплатить им за дополнительную работу.

– Посиди и подумай о своем будущем! – приказал отец. – Пока не образумишься, с братьями говорить ты не будешь. Не позволю забивать им голову такими же бреднями!

Будь Шоуцзю помладше – как тогда, много лет назад, когда его заперли впервые, – он бы метался по комнате, стучал в дверь и пытался доказать свою правоту. Теперь же он просто уселся на пол в привычную по урокам дядюшки Лу позу для медитации и принялся обдумывать свое положение. Было хорошо слышно, как прибежавшая на шум мать пытается увещевать отца:

– Си-чжанфу, не будет ли разумным выслушать нашего сына? Он уже не маленький мальчик, если его решение не изменилось за эти годы, быть может, это и есть его путь? Дайте ему выбор!

– Что он понимает в этом возрасте? Каким был несмышленым, таким и остался! – повысил голос глава семьи. – Если потакать каждому желанию детей, они вырастут неблагодарными и эгоистичными – и как тогда смогут защититься от пороков и впитать добродетели? О Дракон и Феникс, где я ошибся, что мне достался такой непочтительный сын?!

Они еще долго спорили. В итоге мать разрыдалась, отец взялся ее успокаивать, и примерно через половину ши на дом наконец-то опустилась тишина. За дверью негромко переговаривались слуги: обсуждали какого-то «братца Вэня», который решил жениться и наконец получил согласие от родителей девушки. Более всего слуг интересовало, где означенный Вэнь возьмет денег на свадьбу и сколько позовет гостей.

Пропуская мимо ушей эти сплетни, Шоуцзю вздрогнул, услышав вдруг голосок третьего брата:

– Го-шишу, Тан-шишу, время ужина! Тетушка Бинь уже накрыла на стол, просила вас позвать.

– Третий молодой господин, мы бы рады, да господин Си нам поручение дал – охранять первого молодого господина, – ответил один из слуг. – Как же мы уйдем?

– Вы не можете есть на полу, как невежи, этикет требует сидеть за столом во время трапезы, – строго сказал Иши. – Или вы хотите, чтобы про слуг этого дома говорили, что они не соблюдают правила? Дверь никуда не денется, первый молодой господин – тоже. Поедите и вернетесь. Я побуду тут вместо вас.

«Вот малявка дает!» – восхитился Шоуцзю про себя. Он уже понял, что братишка намеренно отвлекает охранников, и с интересом ждал дальнейшего развития событий. И ничуть не удивился, что, когда слуги все-таки ушли, за дверью зашептались, а потом неведомо когда подкравшийся Сяньцзань тихо позвал:

– Дагэ, это я. Как ты?

– Неплохо для того, кого заперли, перед этим протащив за шиворот, как уличную шавку, – отозвался Шоуцзю, даже не пытаясь смягчить тон голоса.

Сяньцзань помолчал, переваривая едкую иронию его интонаций, потом проговорил нерешительно:

– Дагэ, не принимай близко к сердцу. Отец всегда такой: быстро загорается, но быстро и остывает. Он не хотел тебя обидеть, он любит тебя…

– Если бы не хотел, не сказал бы мне таких слов, – перебил Шоуцзю, мгновенно закипая и вскакивая. Недавнее спокойствие от медитации было забыто. – Не принимать к сердцу, говоришь? А отец подумал о моем сердце? О том, чем я живу, чего хочу, о чем мечтаю?!

– Не злись, дагэ, прошу, – взмолился Сяньцзань. – Когда вы оба злитесь, вы не можете услышать друг друга. Он же наш отец, он заслуживает уважения.

– Я не буду уважать того, кто не уважает меня, только лишь за то, что он старше меня! – Шоуцзю в сердцах ударил по двери кулаком. – Если он старше, так я должен терпеть и смиряться, когда меня привязывают, как скотину? Если ты пришел его оправдывать, диди, то лучше уходи!

– Дагэ… – Сяньцзань тяжело и грустно вздохнул, – подумай еще раз. Капли воды пробивают камень, поговори с отцом.

Он исчез и долгое время не появлялся. Шоуцзю определял, сколько прошло времени, по смене дня и ночи за окном. Еду ему приносили слуги дважды в день, пару раз приходила мать, пыталась ободрить, он что-то отвечал, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не нагрубить ей: уж она-то этого никоим образом не заслуживала. Он пытался считать дни, надеясь, что все же успеет на испытания в клане, но уже начинал сомневаться.

Однажды Сяньцзань пришел снова, отослав слуг под каким-то предлогом.

– Дагэ, я говорил с отцом, – тихо сказал он, – тебя выпустят через пару дней. Отец ждет от тебя почтительности, прошу, не спорь с ним снова, иначе тебя опять запрут.

– То есть у меня только два выхода: переломать себя и уступить либо вновь оказаться под замком? – усмехнулся Шоуцзю. – Нет уж, диди, так не пойдет. Погоди… а какой сейчас день?

– Вчера начался месяц цветка сливы[470], а что такое?

Однако юноша уже не слушал. Второй день месяца цветка сливы! Второй! Это значит, что позавчера заклинатели уже отбыли из Юньяна, не дождавшись его! Возможность изменить судьбу утекала как вода сквозь пальцы. Шоуцзю отчетливо осознал смысл старой пословицы: «Лучше, если не было и появилось, чем было, да исчезло». Попрощаться с мечтой он не мог. Не так. В сердце поднялась ярость: не холодная, рассудочная, а обжигающая, горячая, на силе которой можно и гору свернуть.

Если диди пришел поговорить, значит, слуг за дверью нет; ждать, пока отец выпустит его, бессмысленно: за ним наверняка будут следить, а заклинательский обоз уйдет еще дальше. А если он пропустит испытание… У него нет еще одного года.

Вариантов больше не осталось.

– Прости, диди, – торопливо пробормотал Шоуцзю, лихорадочно собирая котомку с самым необходимым, – я верю, что ты справишься.

– Справлюсь с чем, дагэ? Дагэ! – встревоженно позвал младший брат.

Одернув ханьфу и пристроив котомку на плечах, Шоуцзю подхватил деревянный меч и, распахнув окно, прыгнул вниз – и угодил прямо на голову одному из слуг, которые, оказывается, сторожили снаружи. Ну конечно, отец хорошо его знал, разве он оставил бы без охраны такой удобный путь к побегу?! Шоуцзю мысленно проклял себя за то, что не удосужился проверить путь раньше, но что уж теперь.

Тренированное тело сделало все само: сгруппировавшись, Шоуцзю оттолкнулся от ошарашенного слуги и, упав вперед, перекатился через голову и быстро вскочил. Слуг оказалось двое: крепкие парни с дубинками. Оправившись от неожиданной атаки, они бросились на юношу с двух сторон, держа дубинки на отлете. Они так очевидно опасались задеть или поранить его, что Шоуцзю стало смешно. Он играючи пропустил мимо себя того, кто бежал первым, ухватил его за плечи и быстро нажал на акупунктурные точки в области шеи. Тело мешком повалилось ему под ноги, а Шоуцзю уже разворачивался к следующему противнику. Захват, подсечка, снова нажатие – и второй лег рядом с первым. Не дожидаясь, пока на шум прибегут другие, Шоуцзю подтянулся на руках, перелез через стену и припустил по улице к выходу из города.

Дорога в резиденцию Хань Ин через Хофэй и Юньян вела всего одна, так что обозу было некуда деться. Вспомнив все дыхательные техники и сосредоточившись на беге, Шоуцзю догнал заклинателей через два дня к вечеру – те как раз устроили привал. Выходить к ним в том виде, в котором он провел эти два дня, Шоуцзю было стыдно, потому он переоделся в чистое, переплел волосы, умылся в ближайшем ручье и только тогда вошел в лагерь.

Не вполне представляя, куда идти и что говорить, он решил все же отыскать того заклинателя, что и пригласил его присоединиться к обозу. К слову, сам обоз оказался небольшим: человек пять заклинателей и около двадцати отобранных мальчишек, старшему не больше четырнадцати лет. Нужный человек нашелся быстро. Он удивленно поднял брови при виде Шоуцзю и хмыкнул:

– Ну, парень, я уж думал, ты не придешь.

Узнав, что Шоуцзю догонял обоз бегом, удивился еще больше и задумчиво добавил:

– Да, способности у тебя определенно есть, выносливость тоже в порядке. Ладно, попытай удачу, шансы есть… Хотя я все равно не советовал бы обольщаться. Тут у нас, кстати, еще один такой же сидит, – он кивнул на дальний костер, у которого действительно сидел человек, – переросток вроде тебя, но учиться очень хочет. Пообщайтесь, может, что полезное друг от друга узнаете.

Незнакомец оказался молодым – на вид старше Шоуцзю лет на пять-шесть, очень загорелым и очень неулыбчивым. Оглядев юношу с ног до головы, он кивнул в ответ на приветствие и пригласил разделить с ним поздний ужин. Проголодавшийся за дни после побега (удалось перехватить лишь несколько лепешек по пути) Шоуцзю охотно перекусил, между делом отвечая на вопросы собеседника.

Того, по его словам, звали Су Сюэбао, и он был родом с запада. Рано осиротел, работал на чужих людей, учился и кузнечному делу, и оружейному, охранял богатые дома, с обозами тоже ходил, а теперь вот решил попытаться податься в заклинатели. История звучало сомнительно: не берут в сяни за красивые глаза да от большой удачи, – но Шоуцзю смутно чувствовал в собеседнике тот же огонь, что горел в нем самом.

– А ты что же, из дома сбежал? – спросил Су Сюэбао, хмуря густые брови. – Не боишься, что искать будут? Самому-то не жаль бросать прежнюю жизнь?

– Да разве это жизнь? – Шоуцзю запальчиво махнул рукой, все же чувствуя на языке странную горечь. – Все равно все по слову отца будет, а он вбил себе в голову, что только я могу продолжить семейное дело, хотя у меня душа к нему ни капли не лежит!

– А как же мать, братья? – не отставал Су Сюэбао, с какой-то жадностью всматриваясь в его лицо. – Они ведь любят тебя.

– Матушка поймет, а братья… Двое слишком малы, а третий поймет тоже, – отмахнулся Шоуцзю. – Может, отец теперь подумает, прежде чем принуждать их к чему-либо. Да и потом, я же не в Небесные сады ушел, навещу их – позже, когда все уладится. Когда меня больше не смогут запереть.

«Поймет ли меня Сяньцзань на самом деле?»

– Интересный ты, сяо Си, – сказал наконец Су Сюэбао после долгого молчания. – Боюсь, непросто тебе будет.

Весь следующий день они провели в дороге, а вечером, на последнем привале перед пересечением границы Дворца Дракона, Су Сюэбао предложил Шоуцзю немного размяться.

– Ты же хочешь завтра показать все, на что способен, – предложил он, – могу помочь.

Шоуцзю, сразу заподозривший, что с новым знакомым что-то не так, теперь в этом убедился. Тот двигался легко, уверенно, как человек, не один год посвятивший тренировкам: уверенные, но плавные шаги, четкие движения, быстрые перебежки и внезапные удары руками. Так мог бы сражаться в молодости еще не изувеченный дядюшка Лу. Шоуцзю не был новичком в драке, но вынужден был собрать все свои силы и умения, чтобы хотя бы не пропускать удары и держаться на ногах. А ведь его противник явно сражался даже не вполсилы… И тем не менее юноша наслаждался каждым мгновением, чувствуя себя таким же живым, как и годы назад на тренировках у дядюшки. Только здесь и сейчас все было быстрее, сильнее, ярче. Неужели и он сам после обучения сможет так?

После поединка Су Сюэбао подарил ему крошечную поощрительную усмешку, а уже после отбоя, когда все улеглись спать, отозвал в сторону и прямо заявил:

– Я ухожу, однако сначала хочу сказать тебе кое-что, сяо Си. У тебя есть не просто способности, а настоящий талант, но развивать его должным образом в Хань Ин тебе никто не даст. Они просто не смогут помочь тебе совершенствоваться как надо: ни они, ни любой другой из кланов. Общепринятая стратегия предполагает обучение с малолетства, ты же развивался скачками, учился урывками да и начал слишком поздно – они просто не будут знать, как к тебе подступиться.

Шоуцзю похолодел, заклинатель же продолжил, прекрасно видя его реакцию:

– Они не будут знать, а мы – будем. Я предлагаю тебе иной путь, потому что там, откуда я, ты еще сможешь многого добиться. Я сам начал совершенствование поздно, когда мне было семнадцать лет, – и, как видишь, вполне преуспел. Ты можешь сомневаться в моих словах, ведь сомнение свойственно юности, но я клянусь тебе силой заклинателя в том, что не лгу; я был лишь юнцом с искрой дара, но сейчас стою перед тобой и сражаюсь так же, как они – те, кого пичкали медитациями с пяти лет.

– Но…

– Дослушай до конца. Я не вправе отвечать на твои вопросы и не могу развеять твои сомнения чем-то большим уже прозвучавшей клятвы. Если ты не захочешь быть квадратной крышкой для круглого колодца[471] – я буду ждать тебя в ближайшей деревне к западу еще два дня. Два. Потом уйду и больше никогда тебя не побеспокою. Решайся, твоя судьба в твоих руках.

Хлопнул по плечу и исчез в темноте. А Шоуцзю остался, совершенно сбитый с толку. Кто в итоге такой этот Су Сюэбао? Кто такие «мы», о которых он говорил? Клан наемных убийц? Шайка разбойников? Да нет, чушь! Разве станут они разыскивать себе людей среди соискателей на место в одном из шести кланов? Шести… А ведь кланов когда-то было семь, и седьмой в свое время скрылся где-то в горах на западе. И Су Сюэбао говорил, что пришел с запада, и слишком он умелый для простого наемника – их-то Шоуцзю навидался, – и морщинки у него в уголках глаз, словно он часто щурится против солнца, а солнца в горах много… Он явно не из бродячих заклинателей: те обычно странствуют поодиночке или малыми группами, им нет нужды искать себе попутчиков.

Слишком подозрительно, чтобы принять его слова за чистую монету. Слишком заманчиво и правдиво, чтобы отказаться так просто. Су Сюэбао, кем бы он ни был, умел бить словами в самую цель.

Спал он в ту ночь плохо, а наутро сообщил главному заклинателю, что Су Сюэбао ушел. Тот лишь плечами пожал:

– Ничего удивительного, так часто бывает. Кто-то передумал, переоценил свои силы, кто-то испугался… Не всем суждено совершенствоваться.

Когда их привели в резиденцию Хань Ин, занятый своими мыслями Шоуцзю по сторонам почти не смотрел: лишь отметил мельком зеленые черепичные крыши, ворота цвета киновари и изображения драконов повсюду. Очнулся он только на тренировочном поле. Всех отобранных вербовщиками мальчишек разбили попарно и заставили драться друг с другом врукопашную, потом пары перемешали и выдали деревянные мечи и бамбуковые палки. Все это Шоуцзю проходил уже десятки, если не сотни раз, так что доставшиеся ему противники очень быстро наглотались пыли и запросили пощады. Что с них взять: ни палку, ни меч толком держать не умеют, ноги ставят неправильно, дышат не в такт. Дальше требовалось применить энергию ци в разных заданиях, с этим он тоже справился без каких-либо проблем.

Всех соискателей устроили на ночь в гостевом павильоне, результаты отбора обещали объявить утром. Шоуцзю вновь не мог заснуть, взволнованный потоком мыслей и впечатлений. Он наверняка прошел испытания – но что дальше? Клановых основ и принципов он все равно не знает, учился урывками – тут Су Сюэбао прав, – придется многое нагонять. Само по себе это не проблема – при должном упорстве и старании, которых ему, собственно, не занимать, – но сколько он потеряет времени? Речь идет не о месяцах, а о годах. Никто не станет подстраивать под него систему и заниматься с ним отдельно: зачем грызть испорченный плод, если рядом десяток свежих?

Шоуцзю стиснул зубы до скрипа. Время. Ему просто не хватило времени. Он просто не мог ни на что повлиять. Если он останется здесь – неизбежно станет посмешищем… Хотя пугало отнюдь не это – если он останется здесь, то окончательно похоронит свой талант.

Если вернется домой – тоже.

Тогда, правда, будет еще шанс наладить отношения с отцом, стать другом младшим братьям, быть частью семьи… Шоуцзю вспомнил смешного А-Чжэня, восторженно ловящего карпов в садовом пруду; маленького серьезного Иши, зачитывающего матери по памяти отрывок из «Лунь Юй» и пламенеющего ушами от похвалы; доброго и заботливого Сяньцзаня, порой приносящего ему, уставшему после тайной работы, поздний ужин и вырезанных из яблок кроликов.

Шоуцзю быстро и тихо собрался. Прокрался к выходу; у самой двери его кто-то окликнул шепотом:

– Лаосюн[472], ты куда?

Еще двое парнишек, младше его лет на пять, тоже встали и, похватав скромные пожитки, подбежали к нему.

– Не будешь ждать утра, да? – спросил один, круглолицый и встрепанный. – Правильно, мы тоже не будем. Я все равно знаю, что не прошел. Ну и ладно, не очень и хотелось. Пойду наймусь к кому-нибудь в ученики.

– Я тоже не прошел, – шмыгнул носом второй. – Не хочу, чтобы все это видели. Знаешь, я так мечтал, что буду в клане, а теперь домой возвращаться… Мать ругать будет, отец побьет. Ну их, не пойду туда. Давай вместе куда-нибудь наймемся? Так что, лаосюн, ты домой или как?

– Нет, у меня еще дела, – отозвался Шоуцзю куда более резко, чем стоило.

Мальчишки испуганно переглянулись, вжав головы в плечи.

Вместе они дошли до ворот по притихшим улочкам. На пути им встречались патрули, но никто их не останавливал: видимо, во Дворце привыкли к тому, что соискатели малодушничают и сбегают посреди ночи. За воротами они распрощались, и парнишки ушли по той же дороге, по которой прибыл сюда караван.

Шоуцзю свернул еще западнее.

До указанной Су Сюэбао деревни он добрался к вечеру нового дня. Странный знакомый обнаружился на первом этаже крошечного постоялого дворика и при виде Шоуцзю впервые улыбнулся, криво, но вполне искренне:

– Сяо Си, кого я вижу! Я знал, что ты сделаешь правильный выбор! Идем, не будем терять времени. Теперь у тебя начнется новая жизнь!

– У меня очень много вопросов, – хмуро предупредил Шоуцзю. – И тебе придется ответить на все.

Су Сюэбао понимающе кивнул:

– Дорога неблизкая, успеем наговориться. В нашем клане тебе будут рады. Не бойся медлить, бойся остановиться, сяо Си; впрочем, ты, судя по всему, и не остановишься.

Заклинатель поднялся, подхватывая нехитрые пожитки, и двое вышли в прохладный сумрак, дышавший весенними травами. Шоуцзю вдохнул воздух полной грудью, впитал, пропустил сквозь себя эту свежую горечь, полную ожиданий и предвкушения. Он наконец осознал, что именно совершил, что именно делает сейчас, но осознание не принесло страха – лишь пьянящую, разгорающуюся все ярче радость. Радость начала новой истории. Радость понимания, что историю эту напишет он сам, без указки или советов.

Перед ним открылся огромный неизведанный мир, и он хотел и мог вобрать его целиком, поглотить по травинке, по капле, по каждому крохотному камешку и цветку, наполнить себя им и его – собой. Ради этой возможности он был готов пожертвовать прошлой жизнью. Наверное, всегда был готов – с того самого мига, как впервые услышал сказку о Юй Вэйдуне, способном дотянуться до звезд, с того мига, как в нем вспыхнул этот огонь, с того мига…

Шоуцзю шел вперед. Ветер дул ему в спину, трепал спутанные волосы, гнал вслед за человеком, посланным ему то ли Небом, то ли Диюем.

Он не будет жалеть – чем бы все ни закончилось.

Оно того стоит.

Благодарности

Зоя Ласкина:

– Хочу поблагодарить от всей души, сердца и сущности творца:

Моего замечательного супруга, который однажды пришел в мою жизнь и заставил меня вернуться к творчеству. Спасибо, что поддерживал на всем пути «Меча в ножнах из дикой сливы».

Прекрасного Дориана, от которого я однажды впервые услышала загадочное название «Магистр дьявольского культа». Это название и привело меня осенью 2021 года в китаефандом: сначала к дораме «Неукротимый: Повелитель Чэньцин», а потом и к первоисточнику.

Мосян Тунсю, автора «Магистра» и «Благословения небожителей», – за то, что рассказала, как музыка может спасти и вернуть, и за то, что показала, что наша судьба лишь на малую часть определяется Небесами, а на большую – нашей собственной смелостью.

Сяо Чжаня и Ван Ибо, исполнивших главные роли в «Неукротимом». Первого – за улыбку, от которой в душе все расцветает, и неугасимый свет, а второго – за самые выразительные глаза в мире и молчание, в котором скрыта целая Вселенная.

Нашу фокус-группу, которая поверила в нашу книгу и дала нам бесценную обратную связь и окончательное понимание того, что мы рассказали крутую историю.

И моего дорогого соавтора, которая понимает музыку моего сердца. Спасибо, что помогла воплотить в жизнь мои безумные идеи. Верю, что наша история продолжится, ведь любая история бесконечна.

Лада Змеева:

– Выражаю свою авторскую благодарность…

…Шай, почти три года назад подсунувшей мне «Магистра дьявольского культа» (он же «Основатель Темного пути»), с которого и началось мое долгое и увлекательное путешествие по Китаю.

…Мосян Тунсю, подарившей миру свои потрясающие новеллы о том, как важно иметь человека, принимающего тебя таким, какой ты есть; о том, как пройти через все круги ада, но не сломаться.

…моим чудесным друзьям, помогавшим мне не сломаться самой, развеяться и перезагрузить мозг. Напоминавшим иногда отдыхать и прислушиваться к себе. Вашими стараниями в том числе эта книга была закончена и сделана качественно.

…моей семье, кровной и не кровной, но так или иначе поддерживающей меня.

…нашей замечательной фокус-группе, взявшейся в рекордно короткие сроки прочитать весь этот массив текста и дать на него обратную связь. Ваши комментарии очень помогали в работе, а наши беседы в чате – не слететь с катушек, пытаясь успеть всё к дедлайну.

…всем тем безымянным и не очень людям, говорившим на мои попытки в творчество «вау, продолжай!» последние… много лет.

…и, конечно, моему прекрасному соавтору, однажды предложившему взять и сотворить мир вместе.

Меры

Меры времени

В Древнем Китае была в ходу система Shí-kè ().

Каждый ши () составлял 1/12 времени суток, то есть удвоенный современный час (120 минут). Половина ши, соответственно, – современный час (60 минут). Все ши названы в честь двенадцати зодиакальных животных.

Крыса – первый ши, время с 23:00 до 01:00.

Бык – второй ши, время с 01:00 до 03:00.

Тигр – третий ши, время с 03:00 до 05:00.

Кролик – четвертый ши, время с 05:00 до 07:00.

Дракон – пятый ши, время с 07:00 до 09:00.

Змея – шестой ши, время с 09:00 до 11:00.

Лошадь – седьмой ши, время с 11:00 до 13:00.

Овца – восьмой ши, время с 13:00 до 15:00.

Обезьяна – девятый ши, время с 15:00 до 17:00.

Петух – десятый ши, время с 17:00 до 19:00.

Собака – одиннадцатый ши, время с 19:00 до 21:00.

Свинья – двенадцатый ши, время с 21:00 до 23:00.

Кэ () – более мелкая единица. Один кэ определялся как 1/100 дня и равнялся примерно 15 современным минутам. Итого – в одном ши примерно 8 кэ.

Кэ разделялись на еще более мелкие фэни (). Обычно фэни определяли как 1/6000 дня. Таким образом, 1 фэнь примерно равен 15 современным секундам, в каждом кэ – примерно 60 фэней.

Меры длины

Цунь – примерно 2,4 сантиметра.

Чи – примерно 24 сантиметра, в нем 10 цуней.

Чжан – примерно 2,4 метра, в нем 10 чи или 100 цуней.

Инь – примерно 24 метра, в нем 10 чжанов, 100 чи, 1000 цуней.

Ли – примерно 400 метров.

Меры веса

Цзинь – в древности около 300 граммов.

Лунно-солнечный календарь

21 января – 20 февраля – угловой месяц

20 февраля – 21 марта – месяц абрикоса

21 марта – 20 апреля – месяц персика

20 апреля – 21 мая – месяц цветка сливы

21 мая – 21 июня – месяц граната

21 июня – 23 июля – месяц лотоса

23 июля – 23 августа – месяц орхидеи

23 августа – 23 сентября – месяц османтуса

23 сентября – 23 октября – месяц хризантемы

23 октября – 22 ноября – месяц росы

22 ноября – 22 декабря – месяц тростника

22 декабря – 21 января – месяц льда

Кланы

Вэй Далян (Вэй – клановое имя, Далян – название земель и столицы)

География: на севере граничит с Ляо, на юго-западе – с Сяньян, на юге – с Ин, на востоке – с Цзи. Северная часть – пустынная, южная – степь. В среднегорьях растут дубы, липа, каштан, клен, граб, кизил, лаковое дерево. Из растений: сосна, можжевельник (два последних – на скалах), вечнозеленые кустарники.

Типичные инструменты: глиняный барабан, эрху.

Небесный покровитель: Журавль (Хуансэ Хэ – Желтый Журавль).

Официальная резиденция: Гнездо Перелетных Птиц (Хуняо Во).

Официальные цвета: охряный, персиковый.

Особенности внешности: иссиня-черные непослушные волосы, глаза «странные», звездные, шальные, практически черные.

У Минъюэ (У – клановое имя, Минъюэ – название земель и столицы)

География: на юге граничит по реке Сицзян с туманными влажными лесами южных земель, на западе – с Юн, на севере – с Ин, всю восточную сторону занимает побережье. Из растений: камелия, папоротники, фикус. Из деревьев: маслина, хвойные, лавр, магнолия, личи, анчар, паслен.

Типичные инструменты: деревянный барабан, колокольчики.

Небесный покровитель: Летучая Рыба (Фэй Юйфу).

Официальная резиденция: Башня Ветров (Фэн Талоу).

Официальные цвета: нефритовый, коричневый.

Особенности внешности: визуально хрупкое телосложение, тонкокостные, что не отменяет физической силы и выносливости.

Хань Ин (Хань – клановое имя, Ин – название земель и столицы)

География: территория между двумя главными реками – Дацзиньхэ и Тунтяньхэ. На юге граничит с Юн и Минъюэ, на западе – с Сяньян, на севере – с Далян и Цзи, на востоке побережье и устье реки Янцзы. На севере и северо-западе растут листопадные леса (дуб, вяз, орех, ясень, хвойные, фисташка, можжевельник, сосна, вечнозеленые кустарники, белая акация), лиственница и береза, рододендрон и бамбук. Ближе к югу солнечные смешанные леса (дубы, сосны, камелии, магнолии, бамбук, пихта, багряник). Жасмин, самшит. Ближе к востоку растут хурма, береза, хвойные, бамбук, редколесье, суккуленты.

Типичные инструменты: бамбуковый барабан, гуцинь.

Небесный покровитель: Лазурный Дракон Востока (Цан Лун).

Официальная резиденция: Дворец Дракона (Лунфу).

Официальные цвета: лазурный, цвет магнолии.

Особенности внешности: серебристые волосы.

Чжао Ляо (Чжао – клановое имя, Ляо – название земель и столицы)

География: северная территория, граничит с бесплодными пустынями кочевников по реке Дацзиньхэ. Практически вся представляет собой пустыню, лишь на востоке – степь. На юго-западе граничит с Сяньян, на юге – с Далян, на северо-востоке – с Цзи. Заклинатели приложили много усилий, чтобы создать оазисы и провести воду на эту землю. Суровые и малоснежные зимы (часто и вовсе без снега), жаркое засушливое лето. Нередки песчаные бури (зимой в сочетании с метелями). Из растений: папоротники, мхи, хвойные. Лекарственные растения: женьшень, эфедра (хвойник), лакрица. Животные: снежный барс, лось, тигр, марал, пятнистый олень.

Типичные инструменты: глиняный барабан, металлический гонг.

Небесный покровитель: Черная Черепаха Севера (Сюань У).

Официальная резиденция: Вечный Сад (Юнъюань).

Официальные цвета: черный и шафрановый.

Особенности внешности: тускло-песочные волосы (грязный, пыльный оттенок), светло-серые глаза.

Чу Юн (Чу – клановое имя, Юн – название земель и столицы)

География: на севере граничит с Сяньян и Ин, на западе – с Минъюэ, на юге по реке Сицзян – с туманными влажными лесами южных земель. Вдоль реки – непроходимые бамбуковые леса, естественный рубеж. Из растений: камелия, папоротники, фикус. Из деревьев: маслина, хвойные, лавр, магнолия, личи, анчар.

Типичные инструменты: бамбуковый барабан, бамбуковый шэн (губной орган).

Небесный покровитель: Красная Птица Юга (Чжу Цюэ).

Официальная резиденция: Бамбуковая Крепость (Чжу Баолэй).

Официальные цвета: темно-красный, ярко-зеленый.

Особенности внешности: зеленые глаза.

Цинь Сяньян (Цинь – клановое имя, Сяньян – название земель и столицы)

География: на севере граничит с Ляо и Далян, на востоке – с Ин, на юге – с Юн, на западе – высокие суровые горы со множеством глубоких ущелий и бурных рек. В холодное время года очень сухо, в теплое – с океана приходят влажные ветра. Зима неустойчива, сильная облачность, с гор часто приходят холод и туманы. Снега почти не бывает. Летом часты грозы и ливни. Называют «колыбелью растений» из-за большого их разнообразия (множество видов рододендрона и орхидей, перец, лимон, степные травы, ковыль, полынь, шалфей). По склонам спускаются различные леса: горные лога и кустарники, хвойные леса, смешанные, листопадные и вечнозеленые. Из деревьев: ель, сосна, пихта, лиственница, береза, тополь, рябина, клен, жимолость, смородина, бамбук, папоротники, тис, дуб, липа, ясень, вяз, граб, вишня, сирень, бересклет, малина, бук, магнолия, шиповник, можжевельник, кипарис.

Типичные инструменты: каменный барабан, бамбуковая флейта ди.

Небесный покровитель: Белый Тигр Запада (Бай Ху).

Официальная резиденция: Скальный Приют (Сюанья Чжучу).

Официальные цвета: снежно-белый, темно-серый.

Особенности внешности: глаза желтые, волосы темно-серые.

Янь Цзи (Янь – клановое имя, Цзи – название земель и столицы)

География: северная и северо-восточная территория, имеет выход к морю. На севере граничит с землями шаманов, сильных ветров и черных змей, на северо-западе – с Ляо, на юго-западе – с Далян, на юге – с Ин. Благодаря большому устью реки Дацзиньхэ имеет большой порт и развитую морскую торговлю. Прерии и лиственные леса, климат морской. Лесостепь. Почва сухая. Из растений: жасмин, дуб, сосна, можжевельник (два последних – на скалах), вечнозеленые кустарники, белая акация, падуб, орех, ясень, береза. Животные: волки, лисы, медведи, тигры, рыси, росомахи, горностаи, белые хори, зайцы, белки, бурундуки, сурки, куницы.

Типичные инструменты: деревянный барабан, цимбалы (янцинь).

Небесный покровитель: Жемчужный Дельфин (Чжу Хайтунь).

Официальная резиденция: Рассветная Пристань (Цинчэнь Матоу).

Официальные цвета: бирюзовый (цвет морской волны), коралловый.

Особенности внешности: синие глаза.

Список обращений (в том числе родственных)

Удвоение слова означает большую степень близости (например, «гэгэ» от «гэ» – старший брат). Удвоение имени или второго иероглифа имени подразумевает большую близость, является ласкательным обращением (например, Чжэнь-Чжэнь от Ючжэнь). Приставка «А-» в сочетании с последним иероглифом имени означает уменьшительно-ласкательную форму имени – допустимо между близкими родственниками, особенно от старших к младшим (например, А-Чжэнь). Обращение по имени с приставкой «А-» используется также и по отношению к слугам.

Вайшэн – племянник, сын сестры.

Ваньбэй – обращение к младшему по стажу и положению в иерархии клана, без указания пола.

Гэ – близкое, неформальное обращение младшего брата к старшему, часто в сочетании с последним иероглифом имени. Вариант «гэгэ» (более близкий) часто используется маленькими детьми.

Дагэ – обращение младшего брата к самому старшему брату.

Ди – младший брат, часто в сочетании с последним иероглифом имени. Диди – более близкое.

Дицзы – ученик, последователь.

Дуйсян – возлюбленный, любимый.

Лао – 1) до фамилии: обращение к старшему по возрасту, выражение уважения. Используется между неродственниками, состоящими в довольно близких отношениях; 2) после фамилии – старина, но вежливо.

Лаосюн – брат, братец, друг, старина, приятель.

Лаоши – обращение к мудрому наставнику, который учит словесной и духовной мудрости, принцип учения «делай подобно мне» (в отличие от учителя боевых искусств – шифу, который учит «делай как я тебе покажу»).

Муцинь – матушка, уважительное обращение.

Мэй – обращение к младшей сестре, часто в сочетании с последним (или первым) иероглифом имени. Мэймэй – более близкое.

Саньгэ – обращение от младшего брата к третьему по старшинству старшему брату.

Саньди – обращение старшего брата к третьему брату, более официальное, чем «диди».

Саоцзы – невестка, жена старшего брата.

Сюн – вежливое/дружелюбное обращение к сверстнику или равному по положению мужчине. Переводится примерно как «уважаемый друг», в сочетании с фамилией – «брат Хань» (к примеру). Также более официальное обращение к старшему брату, чем «гэ».

Сюнди – брат, братец, обращение к близкому другу мужского пола без указания разницы в возрасте/статусе.

Сяо + фамилия – обращение к молодым людям, которое показывает, что говорящий старше. Обращение к младшему по возрасту/должности товарищу, распространенное обращение среди друзей.

Сяо + имя (или последний иероглиф имени) – используется при обращении к членам семьи, возлюбленным или очень близким друзьям. Означает что-то вроде «милый».

Сяоди – обращение к самому младшему брату.

Сяошуцзы – деверь, младший брат мужа.

Туди – личный ученик мастера, следующий за наставником и изучающий все его навыки.

Фужэнь – Обращение к замужней женщине, часто в сочетании с фамилией мужа. Однако при переходе в род мужа в Древнем Китае женщина традиционно не меняла фамилию.

Фуцинь – батюшка, уважительное обращение к отцу.

Цзе – обращение к старшей сестре. Цзецзе – более близкое.

Цземэй – сестра, сестрица, обращение к близкому другу женского пола без указания разницы в возрасте/статусе.

Циньайдэ – любимая, дорогая, милая.

Чжанфу – муж, супруг, обращение к мужу. Часто в сочетании с фамилией.

Шиди – младший соученик в клане или школе боевых искусств.

Шимэй – младшая соученица в клане или школе боевых искусств.

Шисюн – старший соученик в клане или школе боевых искусств.

Шифу – уважительное обращение к мастеру, достигшему высот в своем деле.

Шишу – обращение к младшему соученику (или соученице) учителя в школе боевых искусств или клане заклинателей. Дословно «младший дядя /младшая тетя».

Шуфу – дядя, младший брат отца.

Шушу – дядюшка, разговорное обращение младшего к старшему неродственнику. Часто в сочетании с фамилией, например, Ту-шушу – «дядюшка Ту».

Эр – малыш, добавляется ко всему имени или к первому иероглифу имени. Обращение от родителя к ребенку независимо от пола.

Эргэ – обращение младшего брата ко второму по старшинству старшему брату (от китайского «эр» – «второй»).

Эрцзы – сынок, ласкательное обращение родителя к ребенку.

Янцзы – приемный/названый сын.

Список персонажей

Семья Си

1) Си Шоуцзю.

Значение имени: «долголетие» и «вино».

Старший из братьев Си, незадолго до совершеннолетия сбежавший из дома, чтобы стать заклинателем.

2) Си Сяньцзань.

Значение имени: «крепко держащий в руках богатства».

Второй из братьев по старшинству. Унаследовал семейное дело и взял на себя воспитание младших братьев после смерти родителей.

3) Си Иши.

Значение имени: «благородный человек».

Третий из братьев. Талантливый юноша, служащий во дворце, в ведомстве по надзору за заклинателями.

4) Си Ючжэнь.

Значение имени: «истинно прекрасный».

Самый младший брат. Монах-даос, чистый и открытый юноша.

5) Мэн Минчжу.

Значение имени: «светлая жемчужина, драгоценность».

Представительница знатного, но обедневшего рода, мать братьев. Умерла от болезни, когда младшему из них было около пяти.

6) Си Цзинсун.

Значение имени: «сильная сосна».

Отец братьев Си, богатый торговец тканями. Умер до начала событий.

7) Мэн Минсинь.

Значение имени: «острый умом».

Брат Мэн Минчжу, сумевший возродить некогда обнищавший род и вернуть положение при дворе.

Императорский двор и причастные

1) Чэнь Гэньцянь.

Значение имени: «следующий прошлому».

Император Жэньго, ненавидящий заклинателей и все, с ними связанное; консерватор, не слишком любимый народом. Человек со сложным характером.

2) Чэнь Шэньсинь.

Значение имени: «весть богов».

Наследный принц Жэньго, единственный сын императора. Слывет обладателем пяти великих добродетелей: человеколюбия, верности долгу, следования обрядам, мудрости и доверия.

3) Вэй Чуньшэн.

Значение имени: «рожденная весной».

Императрица Жэньго, мать наследного принца. Двоюродная сестра глав клана Вэй Далян. Бывшая заклинательница, лишенная возможности заниматься самосовершенствованием.

4) Лю Вэньмин.

Советник первого ранга и наставник наследного принца, находящийся при дворе еще со времен восшествия на престол Чэнь Гэньцяня.

5) Лан Дэшэн.

Советник третьего ранга, находящийся под покровительством Лю Вэньмина. Руководитель министерства двора. Родственник Чжан Сяомин.

6) Цао Сюань.

Глава столичного ведомства по надзору за заклинателями, непосредственный начальник Си Иши.

7) Чжан Сяомин.

Значение имени: «рассвет». Дальняя родственница Лан Дэшэна, возлюбленная Си Сяньцзаня. Умная и прямолинейная девушка.

8) А-Фань.

Мальчик двенадцати лет, личный слуга Си Иши.

9) Чэнь Миншэн.

Самый первый император Жэньго, положивший начало нынешней династии.

Заклинатели

1) Цю Сюхуа.

Значение имени: «отдыхающий цветок».

Загадочная заклинательница, однажды ночью появившаяся на пороге дома Си. Называет себя соученицей Си Шоуцзю.

2) Хань Даичжи.

Значение имени: «сильный волей».

Заклинатель, занявший место главы клана Хань Ин после гибели своего старшего брата. Человек, отличающийся безупречными манерами и внешним хладнокровием; любим своим кланом, получил от него прозвище «Клинок Магнолии».

3) Хань Дацзюэ.

Значение имени: «сильный, стойкий в чувствах».

Племянник Хань Даичжи и наследник клана Хань Ин. Талантливый заклинатель. Замкнутый и нелюдимый юноша, способный, однако, на привязанность; близкий друг наследного принца.

4) Хань Дацзиншэнь.

Старший брат Хань Даичжи и отец Хань Дацзюэ, трагически погибший много лет назад.

5) Хань Шэнли.

Друг Си Иши, заклинатель из клана Хань Ин, часто дежурящий во дворце, в ведомстве по надзору за заклинателями.

6) Янь Хайлань.

Значение имени: «морская орхидея».

Глава клана Янь Цзи, на данный момент – единственная женщина-глава во всей Жэньго. Весьма остроумна и искусна в политике, хорошо умеет играть на публику, обладает особым внутренним стержнем. Покровительствует Чу Чжунай.

7) Янь Шуньфэн.

Значение имени: «попутный ветер».

Наследник клана Янь Цзи, сын Янь Хайлань. Умный и наблюдательный молодой человек, уважающий мать и перенявший от нее многие качества. Ироничен. Говорят, что в будущем станет достойным главой клана.

8) Янь Лиу.

Значение имени: «дар».

Отец Янь Шуньфэна и муж Янь Хайлань. Человек, внезапно появившийся в клане и так же внезапно из него исчезнувший; считается без вести пропавшим уже многие годы.

9) Чу Мидянь.

Значение имени: «тайная молния».

Глава клана Чу Юн, заставший еще Сошествие гор. Обладает вздорным характером; параноик; ни во что не ставит своих детей и собирается занимать свой пост так долго, как только сможет.

10) Чу Чжунай.

Значение имени: «бамбуковая стойкость».

Старшая дочь Чу Мидяня, намеревающаяся занять место отца гораздо раньше, чем входит в его планы. Ищет поддержки вне клана и пользуется покровительством Янь Хайлань. Спесивая и высокомерная, но очень упорная и одаренная девушка.

11) Чу Хэпин.

Значение имени: «мирный».

Младший сын Чу Мидяня, которому советники прочат в будущем занять пост главы. Юноша талантливый, но не в сфере политики и интриг; предпочел бы другой путь, но слишком слаб волей, чтобы пойти против клана.

12) У Иньлин.

Значение имени: «серебряный колокольчик».

Молодой глава клана У Минъюэ. Сватался к Чу Чжунай, но получил решительный отказ. Добрый, но сильный человек, любимый своим кланом и уважаемый чужими.

13) У Исыань.

Бывший глава клана, отец У Иньлина. Удалился на покой вместе с женой, когда их сын достиг совершеннолетия.

14) Вэй Юншэн.

Значение имени: «вечно живой».

Старший близнец Вэй, первый глава клана Вэй Далян. Саркастичный, бесстрашный, получает истинное удовольствие от опасности; это, однако, не мешает ему быть хорошим правителем. Решителен и свободолюбив.

15) Вэй Юнмэй.

Значение имени: «вечно прекрасный».

Младший близнец Вэй, второй глава клана Вэй Далян. Точная копия брата не только внешне, но и в поступках. Порой окружающие различают их только по украшениям, которые Вэй Юнмэй, в отличие от брата, обожает.

16) Вэй Чаньчунь.

Значение имени: «вечная молодость, китайская роза».

Тетя близнецов Вэй, мать императрицы Жэньго. После смерти своего брата и его жены воспитывала наследников клана, сама временно став его главой. На данный момент передала полномочия Вэй Юншэну и Вэй Юнмэю и ушла совершенствоваться в неизвестном направлении.

17) Чжао Фэйцзянь.

Значение имени: «стремительный меч».

Действующий глава клана Чжао Ляо. Так стар, что застал Сошествие гор. Скрытен и давно не появлялся на людях. Не стремится к поддержанию добрососедских отношений с другими кланами.

18) Чжао Шаюй.

Значение имени: «дождь в пустыне».

Сын и наследник Чжао Фэйцзяня. Юноша, производящий впечатление человека благовоспитанного и уважительного. Куда дипломатичнее отца, но остается для всех темной фигурой.

19) Цинь Шаньин.

Значение имени: «горный орёл».

Был главой клана Цинь Сяньян во времена Сошествия гор.

20) Цинь Чжицзыю.

Значение имени: «стремление к свободе».

Был старшим сыном главы Цинь Сяньян, отличался жестоким и прямолинейным характером.

21) Цинь Мисюин.

Значение имени: «тайный прелестный (талантливый) цветок».

Была младшей дочерью главы Цинь Сяньян, отличалась кротостью и болезненностью.

Список пословиц

Акула будет рада, если весь мир окажется под водой.

Братья – руки и ноги одного тела.

Будешь три года совершать добродетельные поступки – мало кто будет знать об этом; однажды совершишь дурной – узнает вся Поднебесная.

Бывает неправильный путь, но не бывает безвыходных положений.

Быстро открывай глаза, медленно открывай рот.

Виденное глазами – истина, слышанное ушами – сомнительно.

Выходишь из ворот – смотри на небо, входишь в ворота – смотри на лицо хозяина.

Где невежество – это блаженство, глупо быть мудрым.

Глухой учит немого – один не умеет говорить, другой не умеет слушать.

Горе одного – радость другого.

Государь – как лодка, а народ – как вода: может нести, может и утопить.

Долгий огонь сталь закаляет.

Если владыка захочет, чтобы слуга умер, слуга умрет.

Если дерево решит выстоять, ветер не прекратится.

Если ошибся дорогой, то можно вернуться; если ошибся словом – ничего нельзя сделать.

Если слово сказано – его не догнать и на четверке коней.

Если судьба, так встретишься и за тысячу ли; а не судьба, так не увидишь и рядом.

Есть цветы – наливай вино, нет луны – не поднимайся на башню.

Закрылась рана – забыл о боли.

И высокая гора не заслонит солнца.

И высоким горам не задержать облаков.

И с высокого дерева листья падают к корням.

И через тысячу преград вода все равно течет в море.

Каждая неудача делает умнее.

Каждому небо дарует жизнь, каждому земля готовит смерть.

Как бы ни был красив пион, его должны поддерживать зеленые листья.

Как ни поднимайся вверх, а выше неба не будешь.

Книга похожа на сад в рукаве.

Когда горят ворота города, беда грозит и рыбе в пруду.

Когда дует ветер перемен, одни строят стены, другие – ветряные мельницы.

Когда на сердце спокойно, то и в тростниковой хижине уютно.

Когда у троих человек единодушие, и глину можно превратить в золото.

Короткая боль лучше длительной.

Кто ближе к огню, тот первым и сгорает.

Лодка не всегда будет плыть с ветром, армия не всегда будет побеждать.

Люди каждый день приводят в порядок волосы, почему не сердце?

Медленно идти лучше, чем стоять.

Можно излечиться от удара меча, но не от удара языка.

Морю не страшно обилие воды, сокровищнице не страшно обилие драгоценностей; людям не страшно обилие счастья, ученому не страшно обилие знаний.

На руке, дарящей розы, всегда остается их аромат.

Настоящий воин как чай – проявляет силу в горячей воде.

Не бойся медлить, бойся остановиться.

Не выстрелишь стрелой, потерявшей оперение: трудно жить человеку, потерявшему друзей.

Не поднимешься в горы – не узнаешь высоты неба; не спустишься в бездну – не узнаешь толщи земли.

Нет леса без кривого дерева, нет человека без недостатков.

Нефрит с изъяном лучше, чем обычный совершенный камень.

Обучение ребенка должно начинаться с детства.

Однажды коровы заговорят, а плотины начнут строить из отрубей.

Одна радость может разогнать сотню горестей.

О покрывале надо думать до начала дождя.

Оставишь ниточку чувства – потом легко будет встретиться.

Правдивое слово как лекарство – часто горько, зато вылечивает.

Птица поет не потому, что у нее есть ответ. Она поет потому, что у нее есть песня.

Путешествие в десять тысяч ли лучше прочтения десяти тысяч книг.

Путь в тысячу ли начинается с первого шага.

Разделившиеся братья через три года становятся просто соседями.

Самый лучший завтрашний день не вернет вчерашнего.

Свеча других освещает, саму себя разрушая.

Сердца соединятся – горы превратятся в яшму, силы сложатся – земля превратится в золото.

Слова – ветер, и лишь кисть оставляет след.

Смотреть на цветы легко, вышивать их трудно.

Сохраните в своем сердце живое зеленое дерево, и певчая птица может прилететь туда петь.

Счастлив не тот, кто получает подарок, а тот, кто подарок делает.

Съела мясо кошка, а наказывают пса.

Терпение и железный столб до толщины иглы сотрет.

Тому, кто промок под дождем, не страшна роса.

Тому, кто участвует в деле, – все потемки, тому, кто смотрит со стороны, – все ясно.

Тот, кто спрашивает, дурак ненадолго, а тот, кто не спрашивает, остается дураком навсегда.

Умному человеку не надо долго объяснять.

Хорошие цветы не пахнут вечно, хорошие люди живут недолго.

Человек не живет и ста лет, а его печалей хватит и на тысячу.

Чтобы победить противника, не стремись стать сильнее его, а сделай его слабее себя.

Чтобы создать искусную вещь, и ста лет мало, а уничтожить все – и дня достаточно.

Список идиом

Без крыльев, а улетело – молниеносно распространиться.

Белый дракон в обличии рыбы – заявив о своих навыках, быть готовым нести ответственность.

[Бешеные] псы с одного холма – одного поля ягода.

Богомол вздумал остановить телегу – когда кто-то пытается сделать то, что явно выше его сил.

Борьба драконов и тигров – яростная схватка, жестокая борьба.

Бросить бы камень в крысу, да бояться перебить посуду – воздержаться от действия, учитывая возможные последствия; щадить виновных, чтобы не повредить невинным.

Варить курицу в котле, предназначенном для быка, – когда талантливому и способному человеку поручают пустяковую работу.

Вернуть погибшего к жизни – отсылка к истории о легендарном докторе Бянь Цюэ (около 401–310 гг. до н. э.), который спас жизнь умирающему наследнику престола. После излечения наследника он сказал: «Я не могу вернуть к жизни того, кто погиб, мне удалось спасти принца лишь потому, что он еще не умер».

Ветер из пустой пещеры – необоснованное утверждение, беспочвенные слухи.

Взлет дракона – о восшествии императора на престол или подвиге героя.

В крайности и собака бросается на стену – быть доведенным до отчаяния, загнанным в угол.

Внешняя картина порождается сердцем – происходящее вокруг человека прямо зависит от состояния его души и мыслей.

Вода и огонь безжалостны, стихия слепа – идиома, описывающая разрушительную силу стихии, какое-то большое бедствие.

Вода спадет – камни обнажатся – все тайное рано или поздно становится явным.

Все подготовлено, не хватает лишь восточного ветра – то есть отсутствует одно из важнейших условий для выполнения плана.

Выдавать черное за желтое – вводить в заблуждение.

Вылавливать из воды отражение луны – строить воздушные замки, носить воду решетом, т. е. заниматься неосуществимым делом.

В черной краске становишься черным, в желтой краске становишься желтым – когда хотят подчеркнуть, что среда, в которой живет человек, влияет на его характер.

Где было синее море, там ныне тутовые рощи – огромные перемены, превратности судьбы.

Глиняный бык погружается в море – как в воду кануть, пропасть безвозвратно, не суметь себя сохранить.

Голова тигра, хвост змеи – не доведенное до конца, окончившееся ничем дело.

Гора клинков и море огня – подвергаться сильной опасности, рисковать жизнью.

Горные вершины и текущие воды – используется, когда речь идет о прекрасной музыке и об истинной дружбе.

Горькое иссякнет, сладкое придет – все проходит.

Демонов порождает собственный разум – о человеке, страдающем от необоснованных страхов.

Дереву нужен покой, но ветер не утихает – когда человек хочет достичь желаемого, но обстоятельства этого не позволяют.

Деревянное тело и каменное сердце – о человеке с твердой волей, не поддающемся соблазнам, которые могут навредить интересам государства.

Держать рот закрытым подобно [закупоренному] кувшину – держать язык за зубами, строго хранить тайну.

Добавлять узоры на парчу – преумножать прекрасное.

Доброе сердце счесть ослиными внутренностями – добрые намерения посчитать плохими.

Драконья бездна и тигриное логово – об опасном месте.

Душа блуждает за пределами неба – беспокоиться, быть в смятении.

Если нет кожи, на чем держаться меху? – о том, что неразрывно связано между собой и не может существовать по отдельности.

Если протекла крыша, дождь будет идти всю ночь – беда не приходит одна, пришла беда – отворяй ворота.

Забытая жемчужина на дне моря – забытый талант.

Зажечь свечу и учиться – так говорят о человеке, которому нравится получать новые знания.

Залезать на дерево в поисках рыбы – невозможно добиться поставленной цели, если для ее достижения выбраны неправильные средства.

Заменить мечи и копья на нефрит и шелк – оставить войну и вернуться к мирной жизни.

Заткнув уши, воровать колокол – не признавать очевидного, обманывать себя, строить иллюзии.

Затмить луну и посрамить цветы – о невероятно красивой женщине.

Зеркальные моря и прозрачные реки – в значении «спокойствие в мире».

Змея и крыса в одном гнезде – о людях, объединившихся ради недостойной цели.

Золотой ветер и яшмовая роса – о чем-то красивом, но не бесконечном. В китайском языке «золотым ветром» называется осенний листопад.

Играть на цине (гуцине) перед коровой – метать бисер перед свиньями.

Играя с огнем, обжечь самого себя – рубить сук, на котором сидишь; рыть себе яму.

Из собачьей пасти не жди слоновой кости – не жди доброго слова от плохого человека.

Из уст словно река льется – о красноречии человека.

Иметь в мыслях готовый бамбук – иметь хорошо продуманный план; также описывает человека, который продумывает все ходы наперед.

Искать кость в яйце – придираться, искать недостаток там, где его нет.

Искусные руки возвращают весну – о талантливом врачевателе.

Использовать людей в качестве зеркала – необходимость соотносить свои действия с опытом других людей.

Как дракон взлетает, как тигр прыгает – совершить славное деяние, сделать полезное дело.

Как звезды вокруг луны – быть в центре внимания, быть всеобщим кумиром.

Капли воды пробивают камень – с помощью даже не очень больших, но постоянных усилий можно добиться значительных результатов.

Карп в сухой колее – попасть в трудное положение и нуждаться в немедленной помощи.

Карп, прошедший Врата Дракона – отсылка к образу карпа в китайской культуре. Карп мог стать драконом, перепрыгнув водопад у Врат Дракона, после чего возносился на небо.

Квадратным столом накрывать колодец, подгонять квадратное под круглое – о покладистом, податливом человеке.

Когда ветер подует, трава колышется – приходить в волнение от малейшего воздействия, легко покоряться чужому влиянию.

Когда вор ушел, закрывают двери – снявши голову, по волосам не плачут.

Колодезная вода речной не помеха – не пересекаться, не мешать друг другу.

Кошка оплакивает мышку – выражать притворное сочувствие, лить крокодильи слезы.

Крадущийся тигр, затаившийся дракон – о человеке со скрытыми возможностями и неизведанным потенциалом.

Край неба, угол моря – об очень удаленных, глухих местах.

Купив шкатулку, вернуть жемчуг – кто-то делает неправильный выбор, не понимая истинной ценности вещей.

Курам и собакам нет покоя – не давать покоя, ни минуты тишины; никому житья нет.

Куриный пух и чесночная шелуха – означает нестоящего человека или мелкое, пустячное дело.

Курица разговаривает с уткой – говорить на разных языках, не понимать друг друга.

Ловить рыбу в мутной воде – получать выгоду, пользуясь общей неразберихой.

Луна, прибыв, убывает, вода, заполнив емкость, переливается через край – ничто не вечно.

Лучше разбитый нефрит, чем целая черепица – означает готовность скорее умереть за правое дело, чем жить в унижении.

Лягушка на дне колодца – о том, кто не видит дальше своего носа; о человеке с очень узким кругозором.

Ножом для забоя буйволов резать курицу – использовать неоправданно большие средства или усилия для достижения незначительных целей.

На белой яшме ни пятнышка – совершенный, безупречный, без изъяна.

Называть оленя лошадью – то есть намеренно искажать факты, выдавать ложное за истинное.

Нарисовать дракону зрачки – делать завершающий штрих.

Нарисовав змею, пририсовать ей ноги – сделать лишнее, когда не просят; перестараться.

На устах мед, а за пазухой меч – о двуличном человеке.

Небо опрокинулось, земля перевернулась – произошла огромная перемена в жизни.

Нести на спине закопченный котел – нести ответственность, о которой не просил, быть козлом отпущения.

Ни клинком, ни копьем не проткнуть – о непробиваемом, неуязвимом, упертом человеке.

Ни одной напрасной нити – относиться к делу, не упуская из виду мелочей.

Носить хворост, чтобы потушить пожар – для решения проблемы используют неверные средства и тем самым только осложняют ситуацию.

Обманом заставить императора переплыть море – сжульничать, ввести в заблуждение.

Оглобли (направлены) на юг, колеса (едут) на север – когда хотят указать на то, что для достижения цели выбраны неверные средства; когда неправильные действия могут привести к результату, противоположному ожидаемому.

Окружающие как нож и кухонная доска, а я как рыба и мясо – быть жертвой, быть в чьей-либо власти.

Осушить пруд, чтобы взять рыбу – ради сиюминутной незначительной выгоды бездумно принести в жертву долгосрочные интересы.

Отказываться от сна и забывать о еде – трудиться самоотверженно, неустанно, не покладая рук.

Открыть дверь и увидеть горы – говорить прямиком, без околичностей, перейти прямо к делу.

Падающий лист ложится к корню – возвращаться на родину после долгих скитаний.

Перейдя реку, разрушить мост – отвернуться от того, кто сделал вам добро, когда его услуги более не нужны.

Перо феникса и рог единорога – нечто редкое, уникальное, также необыкновенный человек или недостижимая мечта.

Персиковая долина – о райском месте.

Питаться на ветру и спать на росе – путевые трудности, бродячая жизнь.

Пить чай вместо вина – успокоиться.

Платье небожителей не имеет швов – о чем-то совершенном.

Подложить под голову высокую подушку и не беспокоиться – вести беззаботную, праздную жизнь.

Под карнизом нельзя не склонить головы – покориться, уступить.

Подслушивать на дорогах и рассказывать на тропинках – сплетничать, болтать, разносить слухи.

Подтягивать всходы руками, желая ускорить их рост – вмешаться в ситуацию, оказать медвежью услугу.

Пока кулик и беззубка боролись друг с другом, в выигрыше оказался старик-рыбак – когда конфликт двух сторон оказывается на руку третьей стороне.

Порывы ветра и удары дождя – неприятности, невзгоды, ненастье.

Посмотреть на море и вздохнуть с сожалением – означает, что человек осознает собственное несовершенство и понимает, что другие могут его превосходить в чем-либо; а также то, что можно увидеть, но чего трудно достичь.

Посыпать снег инеем – когда за одной бедой приходит следующая; беда не приходит одна.

Прекрасен ликом, как святой, характером благороден, как нефрит – о прекрасном и благородном человеке.

Привезенное за тысячи ли лебединое перо – об очень скромном и не представляющем практической ценности подарке, который тем не менее отражает самые искренние чувства и пожелания того, кто его дарит.

При одном копье и на одном коне – в одиночку выполнять задание.

При первом бое барабанов боевой дух самый высокий – рьяно взяться за дело, совершать что-то одним энергичным усилием.

Продавать в кувшине зелье – что-то замышлять.

Прятать нож внутри улыбки – о коварном и двуличном человеке.

Птица, пугающаяся звука тетивы лука – о человеке, который стал чрезмерно труслив после какого-то события, напугавшего его в прошлом.

Разбитое зеркало вновь стало круглым (целым) – влюбленные воссоединились после вынужденной разлуки.

Развернуть карту и обнаружить кинжал – выяснить истинные намерения человека.

Разрушения и бедствия от взрощенного тигра – пригреть змею на груди.

Руки и ноги не знают, что предпринять – растеряться, оказаться беспомощным. В чэнъюй входит слово («братья», дословно «руки и ноги»), обозначающее как родных братьев, так и просто близких друг другу людей.

Самец и самка феникса в полете – муж и жена живут душа в душу; часто используется для пожелания им счастливой супружеской жизни.

Свет от собранных светлячков и свет, отраженный снегом – о трудолюбивом человеке, готовом использовать для учебы и труда любую возможность.

Сердце и внутренности змеи и скорпиона – о бесчеловечном и коварном человеке.

Сердце покрыто свиным жиром – о человеке, который не испытывает мук совести или сострадания.

Сидеть у пня и ждать кролика – ждать возможности, не прикладывая усилий; слепо довериться удаче, вместо того чтобы работать.

Сидящий на земле тигр – о местном деспоте, самодуре.

Силиться нарисовать тигра, а получить жалкое подобие собаки – о чрезмерно амбициозном человеке, пытающемся сделать то, что ему явно не под силу.

Сладкий апельсин становится кислым – окружающая среда может изменить характер человека.

Слепец на слепой лошади – о том, кто действует крайне неосмотрительно и тем самым подвергает себя опасности.

Слепой ощупывает слона – используется для описания людей, которые пытаются судить о чем-либо, не имея целостного представления и зная только часть проблемы.

Снаружи золото и яшма, внутри гнилая вата – о чем-то внешне очень привлекательном, но на самом деле бесполезном и никчемном.

Снести горы и опрокинуть моря – в значении «всесокрушающий, неодолимый, победоносный».

Созерцать огонь с противоположного берега – устраниться от помощи попавшему в беду, не прийти на помощь, оставаться безучастным к чужому несчастью.

Сосредоточить сердце и направить волю – сосредоточиться на достижении цели.

Среди глубоких вод и жара огня – среди невыносимых страданий.

Среди цветов и под луной – описывает романтические отношения или обозначает место для свидания.

Стоить нескольких городов – образно о драгоценном предмете, о том, что дороже золота.

Стоять журавлем среди кур – возвышаться над окружающими, выделяться.

Три беды, восемь несчастий – о детях, которые постоянно страдают от всяческих болезней и недомоганий.

Три человека солгут, появляется тигр – когда хотят предупредить о том, что люди могут поверить многократно повторяемой лжи.

Тому, кто сидит верхом на тигре, трудно с него слезть – кто-то попал в очень затруднительное положение, единственный выход из которого – во что бы то ни стало закончить начатое дело.

Тушить огонь охапкой хвороста – подливать масла в огонь.

Убить двух ястребов одной стрелой – убить двух зайцев.

Уговорить тигра отдать шкуру – безнадежное дело, не имеющее шансов на успех.

Утолять голод нарисованным печеньем – тешить себя и других иллюзиями, ничего не делая на практике для решения проблемы.

Утолять жажду, издали глядя на сливы – утешаться мечтами.

Утолять жажду отравленным вином – предпринимать временные меры, которые только усугубят ситуацию.

Цветы в зеркале, луна в воде – о чем-то призрачном, эфемерном: мираж, иллюзия.

Цветы прекрасны, и луна полна – используется при пожелании счастливой жизни новобрачным или при описании красивого пейзажа. Цветы и луна – символы счастья и процветания.

Чашкой воды тушить загоревшийся воз дров – тщетные попытки, капля в море.

Человек из царства Ци беспокоился, что небо упадет – о необоснованном беспокойстве или напрасных страхах.

Чинить загон, когда овцы убежали – если и случилось что-то плохое, то никогда не поздно предпринять необходимые меры, чтобы избежать новых ошибок и новых потерь.

Шить одежду с учетом осанки – поступать в соответствии с существующим положением дел; действовать с учетом изменяющихся обстоятельств.

Энергия и сила духа как у лошади и дракона – об энергичном человеке, обладающем силой духа.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Арт-директор ALES

Иллюстрация обложки KATIKO

Внутренние иллюстрации Peachyyuri

Иллюстрации форзаца и нахзаца RACCUN

Корректоры Татьяна Чернова, Надежда Лин

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Дацзиньхэ, по-китайски «Великая Золотая река», – имеется в виду река Хуанхэ. Тунтяньхэ, по-китайски «Река, проходящая через небо», – одно из древних названий реки Янцзы. Здесь и далее, если не указано иное, примечания авторов.

2

Бессмертие в концепции древнекитайского учения даосизма – состояние, которого теоретически способен достичь любой человек путем выполнения определенных ритуалов и практик (как физических, так и духовных) и приведения своего тела и сознания к гармонии со Вселенной. Если следовать круговороту энергии ци в природе и естественным ритмам, можно постоянно обновлять свое тело и сохранять жизненную энергию.

3

Поэтическое описание смены времен года: лотосы – символ лета, золотые волны – осени, слива мэйхуа цветет даже зимой, а красная вода – символ весны, так как несет опавшие лепестки.

4

Крылатое выражение-чэнъюй: «Ничто не вечно».

5

Дословно «магическая присяга».

6

Крылатое выражение-чэнъюй: нести ответственность, о которой не просил; быть козлом отпущения.

7

То есть примерно за час. Каждый ши составлял 1/12 времени суток, то есть удвоенный современный час (120 минут).

8

Часть традиционной одежды чиновника.

9

Обращение старшего брата к младшему.

10

Обращение младшего брата ко второму по старшинству старшему брату.

11

Все ши в сутках названы в честь двенадцати зодиакальных животных. Крыса – первый ши, время с 23:00 до 01:00.

12

Оживших мертвецов.

13

Обращение младшего брата к самому старшему брату.

14

Приставка «А» в сочетании с последним иероглифом имени означает уменьшительно-ласкательную форму имени – допустимо между близкими родственниками, особенно старших по отношению к младшим.

15

Иши говорит о том, что их осталось три брата, ведь число «четыре» для китайцев считается очень несчастливым и по произношению созвучно слову «смерть, умирать». Также это игра слов: «четыре» по-китайски – «си», фамилия братьев – также Си.

16

Этикетное китайское приветствие руками, сложенными вместе: ладонью левой руки обнимают кулак правой, руки слегка качаются перед грудью, действие не должно быть слишком сильным, руки не должны подниматься высоко. Женщины делают все наоборот.

17

Обращение старшего к третьему брату, более официальное, чем «диди».

18

Кэ – около 15 минут.

19

Игра слов: Сяньцзань намекает на значение имени Шоуцзю, которое состоит из двух иероглифов – «долгоживущий» и «вино».

20

Время с 7:00 до 9:00.

21

Выдержка из трактата о лекарственных травах, который читает Ючжэнь, основана на информации из «Трактата Шэнь-нуна о корнях и травах», написание которого приписывают Шэнь-нуну (он же Янь-ди) – покровителю земледелия и медицины в китайской мифологии. Его называют также Яован – «царь лекарств».

22

Змея – шестой ши, время с 09:00 до 11:00.

23

«Дао Дэ Цзин» («Книга пути и добродетели») – основополагающий источник учения даосизма и один из выдающихся памятников китайской мысли. Традиционно автором книги считается Лао-цзы (VI–V вв. до н. э.).

24

Крылатое выражение-чэнъюй: ждать возможности, не прикладывая усилий; слепо довериться удаче, вместо того чтобы работать.

25

Обращение к мудрому наставнику, который учит словесной и духовной мудрости, принцип учения «делай подобно мне» (в отличие от учителя боевых искусств – шифу, который учит «делай, как я тебе покажу»).

26

Ученик, последователь.

27

Немного перефразированное крылатое выражение-чэнъюй: «ни одной напрасной нити», то есть относиться к делу, не упуская из виду мелочей.

28

Собака – одиннадцатый ши, время с 19:00 до 21:00.

29

Имеется в виду истинный путь неба, земли и людей.

30

Обращение младшего к третьему по старшинству старшему брату, в данном случае Ючжэня к Иши.

31

Распустить волосы – быть в трауре по близкому человеку.

32

Крылатое выражение-чэнъюй: «сосредоточиться на достижении цели».

33

Чжан – единица измерения длины, примерно два с половиной метра.

34

Перефразированное крылатое выражение-чэнъюй: «зажечь свечу и учиться» – так говорят о человеке, которому нравится получать новые знания.

35

В китайском языке форма речи, в которой человек говорит о себе в третьем лице, – обычно выражение почтения к собеседнику, демонстрация манер или шутливое между друзьями. В данном случае, как ясно из контекста, выражение почтения. Часто к обращению в третьем лице добавляются слова типа «скромный», «ничтожный» и т. д.

36

Китайская идиома «добавлять узоры на парчу» означает преумножать прекрасное.

37

Уважительное обращение к мастеру, достигшему высот в своем деле.

38

Перефразированное крылатое выражение-чэнъюй: «ни клинком, ни копьем не проткнуть» – образно о непробиваемом, неуязвимом, упорном человеке.

39

Гэгэ – близкое обращение к старшему брату, иногда в сочетании с последним иероглифом имени (как здесь: «Цзань» от «Сяньцзань»). Часто используется маленькими детьми.

40

Отсылка к истории о художнике Чжан Сэнъю, который нарисовал на стене храма драконов, которые получились как живые; но едва художник нанес завершающий штрих – нарисовал им зрачки, как драконы ожили и улетели.

41

Перефразированное крылатое выражение-чэнъюй: «цветы в зеркале, луна в воде» – о чем-то призрачном, эфемерном.

42

Отсылка к цитате из поэмы «Ли Сэ Фу» китайского поэта Цзян Яня: «Когда бросаешь первый взгляд на эту прекрасную даму, она кажется красным лотосом в тихой заводи. Когда она движется, ее грациозные жесты – словно изумительные облака, летящие с утесов».

43

Маленький золотой шар внутри тела, кристаллизованный из сгущения ци; формирование Золотого ядра – важный шаг на пути достижения бессмертия для заклинателя.

44

Янцинь – китайский струнный музыкальный инструмент наподобие цимбал. Инструмент клана Янь Цзи.

45

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

46

Крылатое выражение-чэнъюй, подразумевает человека со скрытыми возможностями и неизведанным потенциалом.

47

Игра слов: имя «Чжунай» означает «бамбуковая стойкость», также бамбук в Китае считается символом стойкости и твердости духа, он гнется под порывами ветра, но не ломается.

48

Старинная идиома «затмить луну и посрамить цветы» используется, когда речь идет о невероятно красивой женщине.

49

Образно о чем-то хрупком и нестабильном.

50

Парча, вышитая письменами, – образ из китайской легенды о тоскующей в разлуке жене, которая вплела письмена в орнамент парчи, чтобы рассказать мужу о себе.

51

В китайской мифологии: белый олень переносил по земле бессмертных и заклинателей, близких к достижению бессмертия.

52

Резной коралл – драгоценный знак отличия в костюме чиновника, обозначал принадлежность ко второму рангу.

53

Человек, получивший высшую степень на экзамене на государственную службу, проводившемся раз в три года.

54

Человеколюбие, верность долгу, следование обрядам, мудрость, верность слову.

55

Магнолия бывает разных цветов, от белого до кремового и пурпурного, наиболее популярный оттенок – нечто среднее между розовым и сиреневым. Цвет верхнего одеяния Хань Дацзюэ именно такой.

56

Вежливое/дружелюбное обращение к сверстнику или равному по положению мужчине. Переводится примерно как «уважаемый друг», в сочетании с фамилией – «брат Хань», например. Обращаясь таким образом к Хань Дацзюэ, принц показывает, что считает его другом и равным себе.

57

Перефразированное выражение «все подготовлено, не хватает лишь восточного ветра» (отсутствие одного из важнейших условий для выполнения плана).

58

Имя Дацзюэ означает «стойкий в чувствах».

59

Так называют дельту Янцзы.

60

Дословно «Восточное море», имеется в виду Восточно-Китайское море.

61

Эрху – старинный монгольский смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами. Инструмент клана Вэй Далян.

62

«Нефритовый персик дракона», «связанный чай» – при заварке распускается в виде букета. Содержит не только чайные листья, но и цветы жасмина и клевера. Считается одним из самых красивых китайских чаев.

63

Китайская идиома в значении: придирается, ищет недостаток там, где его нет.

64

Оно же отклонение ци. Состояние, при котором основа совершенствования становится опасно нестабильной, вызывая внутренние повреждения тела и симптомы психоза. Люди, которые поддаются своим внутренним демонам, неправильно практикуют совершенствование/боевые искусства или опрометчиво используют запрещенные искусства, рискуют попасть в это состояние.

65

Крылатое выражение-чэнъюй: «горные вершины и текущие воды» – используется, когда речь идет о прекрасной музыке и об истинной дружбе. Согласно древней легенде, поэт Ю Боя, играя на лютне, познакомился с дровосеком Чжун Цзици, который понимал все, о чем играет Ю Боя: в частности, одна мелодия была о горных вершинах, а другая – о текущих водах. Они подружились и договорились о встрече, но потом Ю узнал о смерти Чжуна и, сыграв на его могиле последнюю мелодию, разбил свою лютню в знак того, что больше не встретит такого понимающего музыку друга.

66

Отсылка к пословице «Одна радость может разогнать сотню горестей».

67

Шуанфу («парные топоры») – холодное оружие Древнего Китая, парные топоры с полукруглыми лезвиями. На обухе может встречаться крюк, а на конце рукояти – острие или лезвие..

68

Фэйгоу («летающие крюки») или фэйчжуа («летающие когти») – китайское гибко-суставчатое оружие. Представляло собой веревку, к которой крепилась боевая часть в виде крюков.

69

Яньюэдао («меч ущербной Луны», более распространено неточное название «гуань дао») – китайское холодное оружие, похожее на алебарду, состоящее из длинного древка с боевой частью в виде широкого изогнутого клинка.

70

Цзи – китайское древковое оружие, напоминающее копье. Оно было довольно распространенным оружием пехоты в Древнем Китае, также им пользовались конница и колесницы.

71

Шуангоу («парные крюки») – китайское холодное оружие, представляющее собой стальную полосу, один конец которой загнут крюком, второй у рукояти заострен. К рукояти крепится гарда в виде полумесяца с острыми концами наружу. Шуангоу применялись главным образом в парном варианте. Рубящие и колющие удары можно было наносить и месяцевидной гардой, а колющие – острым противоположным крюку концом.

72

Свинья – двенадцатый ши, время с 21:00 до 23:00.

73

Другое название шуангоу.

74

Гун и хоу – титулы высшей знати в Древнем Китае. Гун соответствует примерно европейскому герцогу, хоу – маркизу.

75

Так в Китае называют атласную ткань и ее разновидность, сатин.

76

Традиционный китайский головной убор императора и высших сановников, отличавшийся количеством подвесок (двенадцать – у императора, девять – у наследного принца и т. д.).

77

Традиционное императорское облачение.

78

Желтый источник – метафорическое обозначение загробного мира.

79

«Батюшка», уважительное обращение к отцу.

80

Крылатое выражение, чэнъюй, означает что-то внешне очень привлекательное, но на самом деле бесполезное.

81

Иши имеет в виду Сяньцзаня и Ючжэня.

82

Ли – единица измерения длины, примерно 400 метров.

83

Китайская пословица «Если слово сказано – его не догнать и на четверке коней».

84

Резное золото – драгоценный знак отличия в костюме чиновника, обозначал принадлежность к восьмому рангу. До этого момента Иши обладал девятым, самым низким, рангом.

85

Дословно шаоцзянь, чиновник 4-го ранга, заместитель дворцового управителя (цзяня).

86

Фэнь – единица измерения времени, около 15 секунд.

87

Обращение к старшему по возрасту, выражение уважения. Используется между неродственниками, состоящими в довольно близких отношениях. Здесь Иши показывает, что готов общаться с А-Фанем проще, чем обычно делают господин и слуга.

88

Образно о коварном и двуличном человеке.

89

Инь – единица измерения длины, примерно 24 метра.

90

«Шэнь дале» на китайском – охота на нечисть, то, чем обычно занимаются заклинатели.

91

Цвета клана Вэй Далян.

92

Отсылка к легенде об Улинской Персиковой долине. В легенде рассказывается о рыбаке, случайно попавшем в сказочную долину, заросшую персиковыми деревьями и заселенную людьми, оторванными от остального мира. Они жили блаженной жизнью, не зная, что делается на свете. Вернувшись на родину, рыбак рассказал обо всем виденном своему правителю. Тот отправил людей на поиски сказочной страны. Но во второй раз рыбак уже не смог отыскать Улинский источник.

93

Отсылка к известной китайской пословице «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».

94

Образно: «произошла огромная перемена в жизни».

95

Ли Цинчжао, империя Сун (960–1279 гг.). Пер. М. Басманова.

96

Ван Вэй, империя Тан (618–906 гг.). Пер. А. Гитовича.

97

Кролик – четвертый ши, время с 05:00 до 07:00.

98

Обращение к самому младшему брату.

99

Отсылка к крылатому выражению-чэнъюй: «вернуть погибшего к жизни» – истории о легендарном докторе Бянь Цюэ (около 401–310 гг. до н. э.), который спас жизнь умирающему наследнику престола.

100

В китайской мифологии: демон или дух умершего.

101

Фучэнь – даосская метелка, представляет собой пучок белого конского волоса на деревянной ручке, общая длина около метра. Монахи носили ее для отпугивания злых духов и защиты от оружия. В ручке иногда скрывалось острие.

102

Маньмань – в древнекитайском «Каталоге гор и морей» похожие на мышей существа с головами черепах.

103

Цюй Юань (ок. 340–278 гг. до н. э.). Пер. Л. Эйдлина.

104

Обращение по имени с приставкой «А» используется также и по отношению к слугам.

105

Цитата из «Гуань Инь-Цзы», даосского текста мыслителя Инь Си (Гуань Инь-Цзы).

106

Диюй – в китайской мифологии аналог царства мертвых или преисподней.

107

Старший соученик в клане или школе боевых искусств.

108

Обращение к третьему младшему брату в семье, в данном случае Сяньцзаня к Иши.

109

Хао – прозвание, которое человек мог выбрать себе сам или получить за особые заслуги или деяния.

110

Крылатое выражение-чэнъюй, в значении: подвергаться сильной опасности, рисковать жизнью.

111

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

112

Манера фехтования прямым мечом-цзянем, использующая особый мягкий хват, позволяющий за счет меньшей силы получить большую техничность и сложность нанесения ударов.

113

Цитата из «Гуань Инь-Цзы», даосского текста мыслителя Инь Си (Гуань Инь-Цзы).

114

Четыре благородных растения в китайской культуре: зимняя слива мэйхуа, бамбук, орхидея и хризантема – определяют четыре аспекта цзюньцзы (государя или человека благородного происхождения, носителя совокупных добродетелей в конфуцианском понимании). Слива – символ чистоты и стойкости, орхидея – утонченности и скромности, хризантема – зрелости и целомудрия, бамбук – прямоты и откровенности.

115

Сосна, бамбук и зимняя слива мэйхуа – «три зимних друга», символ крепкой дружбы. Эти растения остаются зелеными и в холода.

116

Отсылка к китайской пословице: «Разделившиеся братья через три года становятся просто соседями».

117

Перефразированное крылатое выражение-чэнъюй: «Подложить под голову высокую подушку и не беспокоиться» – означает беззаботную, праздную жизнь.

118

Отсылка к крылатому выражению-чэнъюй: «подслушивать на дорогах и рассказывать на тропинках», – означающему сплетничать.

119

Отсылка к цитате из исторического сочинения «Чжаньго цэ» («Стратегия сражающихся царств»). Мифический император Юй, попробовав вино, изобретенное одним из его министров, произнес: «Между последующими поколениями непременно явятся люди, которые благодаря вину потеряют их царства».

120

Отсылка к китайской пословице «Не выстрелишь стрелой, потерявшей оперение: трудно жить человеку, потерявшему друзей».

121

Вайшэн – племянник, сын сестры.

122

Вводить в заблуждение.

123

В Китае софору называют «деревом-пагодой» из-за особой формы кроны.

124

Традиционный китайский инструмент, родственный циню.

125

Китайский духовой музыкальный инструмент.

126

Обращение к дяде, младшему брату матери.

127

Сяньцзань имеет в виду Иши.

128

Чэнъюй «как звезды вокруг луны» означает: быть в центре внимания, быть всеобщим кумиром.

129

Тан Хуэйсю, 2-я половина V в., эпоха Шести династий, эпоха Южных и Северных династий. Пер. М. Е. Кравцовой. Из цикла «На мелодию “Цветы тополя”».

130

Отсылка к крылатому выражению-чэнъюй: «открыть дверь и увидеть горы» – перейти прямо к делу.

131

Фэн Талоу, официальная резиденция клана У Минъюэ.

132

Ванлян – низшие природные духи, живущие в необитаемых местах и питающиеся человеческими трупами, для чего они часто разрывают могилы.

133

Чимэй (горные духи) или ванмэй (духи вод, скал и лесов) – злые духи, вредящие людям и насылающие на них всевозможные болезни.

134

В китайской мифологии: люди-рыбы, плачущие жемчугом, необычайно красивые.

135

Подвесные колокольчики с языком.

136

Небольшие ручные колокольчики с языком и продольной рукояткой.

137

Нефритовый и коричневый – официальные цвета клана У Минъюэ.

138

Идиома, описывающая смятение, беспокойство.

139

Имя Иньлин означает «серебряный колокольчик».

140

Чудовища – звери-оборотни или злые духи умерших животных, с которыми жестоко обошлись при жизни и которые вернулись для мщения.

141

«Клинок потока» или «клинок-поток», меч Шуньфэна.

142

Владение боевым мечом-цзянем, отличающееся четкостью и решительностью.

143

Он же «навык легкости». Способность облегчить тело и двигаться с большой ловкостью и быстротой. При высоком уровне мастерства практикующие этот навык могут бегать по воде, прыгать на вершины деревьев или даже парить в воздухе.

144

Она же шэньван. Магический инструмент, позволяющий пленить духов или демонов. Сочетает в себе чистую энергию и материальные нити. Порвать можно только духовным оружием или равным по силе артефактом.

145

Чэнъюй «куриный пух и чесночная шелуха» означает нестоящего человека или мелкое, пустячное дело.

146

Чэнъюй «драконья бездна и тигриное логово» используется, когда речь идет об опасном месте.

147

Цитата из 7-й главы Четверокнижия (IV–III вв. до н. э.), сборника из четырех трактатов, автором которого считается главный последователь Конфуция Мэн-цзы.

148

Период с 21 июня по 23 июля по лунно-солнечному китайскому календарю.

149

Здесь обыгрывается чэнъюй «змея и крыса в одном гнезде» – так говорят о людях, объединившихся ради недостойной цели.

150

Период с 23 июля по 23 августа по лунно-солнечному китайскому календарю.

151

Чэнъюй «глиняный бык погружается в море» означает: как в воду кануть, пропасть безвозвратно, не суметь себя сохранить.

152

Перефразированная пословица «Не поднимешься в горы – не узнаешь высоты неба; не спустишься в бездну – не узнаешь толщи земли».

153

Ючжэнь имеет в виду праздники летнего и зимнего солнцестояния – Сячжи и Дунчжи.

154

Имеется в виду Сычуаньская впадина, другое название которой – «Красный бассейн» из-за преобладания красноватых песчаников в породах.

155

Древнее название города Чунцин, который действительно стоит у слияния Янцзы и ее притока Цзялинцзян.

156

Имеется в виду река Цзялинцзян.

157

Крылатое выражение-чэнъюй: «белый дракон в обличье рыбы» – означает: заявив о своих навыках, быть готовым нести ответственность. Согласно древней притче, белый дракон превратился в рыбу, и его ранил рыбак, когда тот плавал в реке, но когда дракон пожаловался Небесному владыке, тот рассудил, что рыбак ничего не нарушил, ведь он не знал об истинной сути дракона.

158

Гуй – в древнекитайской мифологии дух умершего насильственной смертью или самоубийцы.

159

Хофэй – древний город царства Чу (эпоха Сражающихся царств), известный своими кожевенными изделиями.

160

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

161

Идиома, отсылающая к образу карпа в китайской культуре. Карп мог стать драконом, перепрыгнув водопад у Врат Дракона, после чего возносился на небо. В легенде карп является примером преодоления трудностей и упорства.

162

Отсылка к написанию слов в китайском. Противоположности: солнце ( – rì) и луна ( – yuè) – при добавлении слева ключа (fù – холм) превращаются в две другие известнейшие противоположности: (yīn – инь) и  (yáng – ян).

163

Самая строгая, трехгодичная, степень траура по умершим родителям.

164

Шуфу – дядя, младший брат отца.

165

Чэнъюй «карп в сухой колее» означает: попасть в трудное положение и нуждаться в немедленной помощи.

166

Ду Фу. «Одинокий дикий гусь», династия Тан (608–906 гг.). Пер. А. Гитовича.

167

Ли Цинчжао (1084–1151 гг.). Пер. М. Басманова.

168

Оборот «на белой яшме ни пятнышка» означает: совершенный, без изъяна.

169

Означает готовность умереть за правое дело, нежели жить в унижении.

170

«Стоять журавлем среди кур» означает: возвышаться над окружающими, выделяться. Также это намек на принадлежность императрицы к клану Вэй Далян, чей божественный покровитель – Желтый Журавль.

171

Древняя столица земель Хань.

172

Моли Лун Чжу – «жасминовая жемчужина дракона», один из известнейших сортов зеленого чая. Шарики получают путем ручной скрутки листьев. Настой светло-желтого цвета с насыщенным ароматом жасмина и приятным мягким вкусом.

173

Чэнъюй «золотой ветер и яшмовая роса» говорит о чем-то красивом, но не бесконечном. В китайском языке «золотым ветром» называется осенний листопад. Вид золотых листьев, покрытых белой, как яшма, росой, одновременно восхищает и заставляет задуматься о скоротечности жизни – всей этой красоте вскоре предстоит исчезнуть без следа.

174

Имя Чуньшэн означает «рожденная весной».

175

Юэфу (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), династия Хань. Пер. Б. Б. Вахтина. Из цикла «Эпоха Южных династий (Песни местности У на мотив "Четыре времени года")».

176

Там же.

177

Отсылка к китайской пословице: «Сердца соединятся – горы превратятся в яшму, силы сложатся – земля превратится в золото».

178

«Матушка», уважительное обращение.

179

Крылатое выражение-чэнъюй, в значении: самоотверженно, неустанно, не покладая рук.

180

Сосуд для слива заваренного чая, он же сливник.

181

Намек на другое название чахая – гун дао бэй, или «чаша справедливости», так как в силу отсутствия крышки всегда можно равномерно распределить настой между всеми участниками церемонии.

182

Отсылка к именам глав клана Вэй Далян, двоюродных братьев Вэй Чуньшэн: Юншэн («Вечно живой») и Юнмэй («Вечно прекрасный»).

183

(«ли») – этикет, приличия, учтивость, вежливость.

184

«Купив шкатулку, вернуть жемчуг» – говорится в ситуации, когда кто-то делает неправильный выбор, не понимая истинной ценности вещей.

185

Чуан – длинный топчан, предназначенный для сидения и возлежания.

186

Отсылка к игре «Сянци Семи Царств» – предшественнику современных китайских шахмат, в которую, как считается, играли в эпоху Сражающихся царств.

187

Дословно «цветы и птицы», жанр китайской живописи, изображавший птиц и цветы, часто в символическом значении.

188

Крылатое выражение-чэнъюй, означает: действовать с учетом изменяющихся обстоятельств.

189

Крылатое выражение-чэнъюй, в значении: всесокрушающий, неодолимый, победоносный.

190

Крылатое выражение-чэнъюй, в значении: спокойствие в мире.

191

Отсылка к правилам игры в «Сянци Семи Армий» на троих, когда играющий за белых имеет право брать два войска в союзники.

192

Отсылка к правилам игры в «Сянци Семи Армий», когда ход определялся броском кости, что вносило элемент случайности и непредсказуемости.

193

Крылатое выражение-чэнъюй, означает, что происходящее вокруг человека прямо зависит от состояния его души и мыслей.

194

Цитата из труда историографа империи Хань Сыма Цяня «Ши цзи» («Исторические записки»), описывающая происхождение крылатого выражения «птиц больше нет, лук можно убирать». Используется тогда, когда речь идет о том, кто, добившись своей цели или достигнув успеха, забывает (или даже убивает) тех, кто ему помогал и служил верой и правдой.

195

Крылатое выражение-чэнъюй: «иметь в мыслях готовый бамбук» – означает: иметь хорошо продуманный план; также описывает человека, который продумывает все ходы наперед. Отсылка к рассказу о художнике Вэнь Юйкэ, известного как мастер изображения бамбуковых пейзажей. Посадив у своего дома бамбук, художник постоянно наблюдал за ним, вследствие чего перед работой уже складывал в голове подходящую картинку.

196

Лошадь – седьмой ши, время с 11:00 до 13:00.

197

«Четырьмя сокровищами (драгоценностями) кабинета ученого» называют кисть, тушь, каменную тушечницу и бумагу, которые являются обязательными принадлежностями образованного человека.

198

«Чистая река», имеется в виду река Таохэ, приток Хуанхэ. Из камня, добываемого со дна этой реки, делаются одни из самых известных тушечниц. Камень кристаллический, напоминает нефрит, имеет ярко выраженные разноцветные полосы.

199

Петух – десятый ши, время с 17:00 до 19:00.

200

Крылатое выражение-чэнъюй: «ветер из пустой пещеры» – означает: необоснованное утверждение, беспочвенные слухи.

201

Отсылка к крылатому выражению «когда ветер подует, трава колышется» в значении: приходить в волнение от малейшего воздействия, легко поддаваться чужому влиянию.

202

Три с половиной километра.

203

Об опасном месте.

204

Имеется в виду река Миньцзян, впадающая в Восточно-Китайское море (оно же море Дунхай).

205

Отсылка к переводу названия Фэйсянь – «река летающих бессмертных» (т. е. заклинателей).

206

Крылатое выражение, чэнъюй, «заменить мечи и копья на нефрит и шелк» означает: оставить войну и вернуться к мирной жизни. Также отсылка к нефритовому цвету как к одному из официальных цветов клана У Минъюэ.

207

Имеется в виду тридакна, гигантский двустворчатый моллюск, в Древнем Китае распространенный поделочный материал.

208

Оба изречения принадлежат Конфуцию (Кун фу-Цзы) – древнему китайскому мыслителю и философу.

209

Отсылка к крылатому выражению «Если нет кожи, на чем держаться меху?» – так говорят о том, что неразрывно связано между собой и не может существовать по отдельности.

210

Шуньфэн снова цитирует Конфуция.

211

Тонкая, но довольно злая ирония. Крылатое выражение-чэнъюй, «посмотреть на море и вздохнуть с сожалением» означает, что человек осознает собственное несовершенство и понимает, что другие могут его превосходить в чем-либо, а также то, что можно увидеть, но чего трудно достичь. Вэй Юншэн намекает не только на поведение Чу Мидяня, но и на то, что в землях Чу Юн нет моря, и потому Чу Мидянь очевидно завидует У Иньлину, живущему на побережье и имеющему возможности для морской торговли.

212

Древняя китайская игра с воланом, нечто вроде бадминтона.

213

Перефразированная идиома «край неба, угол моря» используется, когда речь идет об очень удаленных, глухих местах.

214

Снова ирония, отсылающая к идиоме «использовать людей в качестве зеркала», которая означает необходимость соотносить свои действия с опытом других людей. Вэй Юншэн имеет в виду, что Чу Мидянь идет напролом, не считаясь с мнением окружающих, но при этом ему стоило бы посмотреть в зеркало на самого себя.

215

«Холодный залив». Зимой залив, куда впадает река Дацзиньхэ, замерзает в прибрежной части. У впадения Дацзиньхэ стоит Рассветная Пристань, резиденция клана Янь Цзи.

216

Перефразированная пословица «Тому, кто участвует в деле, – все потемки; тому, кто смотрит со стороны, – все ясно».

217

Совершеннолетие для юношей в Древнем Китае наступало в двадцать лет, для девушек – в пятнадцать.

218

Дословно «звезда-метла» – так в Древнем Китае называли кометы.

219

Идиома «развернуть карту и обнаружить кинжал» означает: выяснить истинные намерения человека.

220

Автор цитаты Хун Цзычэн – китайский писатель, поэт и философ, живший в XVII веке, автор книги «Вкус корней» – сборника афоризмов «цинъянь» (букв. «чистые изречения»).

221

Обыграна идиома «птица, пугающаяся звука тетивы лука» – говорится о человеке, который стал чрезмерно труслив после какого-то события, напугавшего его в прошлом.

222

Идиома «нарисовав змею, пририсовать ей ноги» означает: сделать лишнее, когда не просят; перестараться.

223

Идиома «заткнув уши, воровать колокол» означает: не признавать очевидного, обманывать себя, строить иллюзии.

224

Отсылка к идиоме «три человека солгут – появляется тигр». Так говорят, когда хотят предупредить о том, что люди могут поверить многократно повторяемой лжи.

225

Обыгрывается идиома «богомол вздумал остановить телегу». Используется, когда кто-то пытается сделать то, что явно выше его сил.

226

Идиома «среди цветов и под луной» описывает романтические отношения или обозначает место для свидания.

227

Древняя китайская игра с мячом, напоминающая современный футбол.

228

Древняя китайская логическая игра, чем-то напоминающая шашки.

229

Так в Китае называют гелиотроп, ценный поделочный камень, разновидность кварца. В ювелирном деле его еще называют кровавой яшмой, хотя яшмой он не является.

230

Перефразированная китайская пословица «Оставишь ниточку чувства – потом легко будет встретиться».

231

История идиомы такова: один чиновник отправил гонца в императорский дворец с лебедем в качестве подарка, но по пути лебедь сумел улететь, оставив после себя только одно перышко. Гонцу пришлось вручить императору перышко со словами: «Каким бы пустяковым ни казался подарок, он передает глубокие чувства того, кто его послал». Идиома означает очень скромный и не представляющий практической ценности подарок, который тем не менее отражает самые искренние чувства и пожелания того, кто его дарит.

232

Идиома, описывающая трудности пути, бродячую жизнь.

233

Тигр – третий ши, время с 03:00 до 05:00. Кролик – четвертый ши, время с 05:00 до 07:00.

234

Даньтянь – дословно «киноварное поле» или «поле эликсира», область тела, в которой сосредоточена ци человека; у заклинателей там находится Золотое ядро.

235

Крылатое выражение «Все тайное рано или поздно становится явным».

236

Обязательное правило для даосов. Даосский монах не всегда обязан носить чулки, но его шаровары должны быть всегда аккуратно заправлены – если чулок нет, тогда необходимо плотно завязать штанины вокруг ноги на уровне колен. Появляться в даосских храмах или на службе со свободными штанинами строго воспрещается.

237

Так в Китае называется суккулент.

238

Ли Бо (701–762 гг.). «Провожаю друга». Пер. В. М. Алексеева.

239

Отсылка к пословице «Есть цветы – наливай вино, нет луны – не поднимайся на башню». Цветы в китайской традиции обозначают успех как плод труда, луна – стремление, сильное желание чего-то достичь.

240

Цитата Сунь Сымяо (581–682 гг.), китайского врача эпохи Тан, который внес большой вклад в традиционную китайскую медицину, в частности фармакологию. В народе его прозвали Яо-ван («Князь медицины»).

241

Синь (сердце/разум) – категория традиционной китайской философии. Словарные значения – «сердце», «психика», «сердцевина», «субъективное», «дух», «сознание». Обозначает не только орган как средоточие сознания и психических возможностей, в том числе чувств и воли, но и сердцевину, квинтэссенцию любой вещи, живой и неживой, в том числе человека, а также функцию сознания.

242

Непрямые цитаты из «Хуайнань-цзы» («Трактат из Хуайнани», «Мудрецы из Хуайнани») или «Хуайнань хун ле» («Великая мудрость Хуайнани») – китайского философского трактата, созданного во времена Ранней (Западной) династии Хань, не позднее 139 г. до н. э. Основываясь в том числе на понятиях даосизма, трактат объясняет мир с помощью мифологии, истории и наблюдений.

243

Цитаты из «Хуайнань цзы» в пер. Л. Е. Померанцевой (М., 2004).

244

Шимэй – младшая соученица в клане или школе боевых искусств.

245

Отсылка к идиоме «Платье небожителей не имеет швов» – так говорят о чем-то совершенном.

246

По лунно-солнечному календарю месяц граната – период с 21 мая по 23 июня, месяц орхидеи – с 23 июля по 23 августа.

247

Идиома «чинить загон, когда овцы убежали» означает: если и случилось что-то плохое, то никогда не поздно предпринять необходимые меры, чтобы избежать новых ошибок и новых потерь. В данном случае Вэй Юншэн настроен весьма пессимистично.

248

Игра слов. Путник – фигура в древней игре «Сянци Семи Царств»; ходила как современный ферзь, но не могла рубить или быть срубленной и использовалась только для защиты и блокировки. При начальной расстановке стояла на самом острие атаки, впереди войска. Генерал – также фигура, ходил как ферзь, командовал войском. Вэй Юншэн имеет в виду, что его удел сейчас – выжидать и защищаться, а не атаковать.

249

Обыгрывается идиома «голова тигра, хвост змеи», которая означает не доведенное до конца, окончившееся ничем дело. Русский аналог – «Начать за здравие, кончить за упокой». Вэй Юншэн намекает на то, что Янь Хайлань доведет рассказ до надлежащего конца и их разговор не будет бесполезен.

250

Семь отверстий (в голове человека: уши, глаза, ноздри, рот – органы восприятия внешнего мира; способности человека).

251

Идиома «носить хворост, чтобы потушить пожар» означает, что для решения проблемы используют неверные средства и тем самым только осложняют ситуацию.

252

Идиома «созерцать огонь с противоположного берега» означает: устраниться от помощи попавшему в беду, не прийти на помощь, оставаться безучастным к чужому несчастью.

253

Игра слов. «Держать рот закрытым, подобно [закупоренному] кувшину» – образно: держать язык за зубами.

254

Идиома «где было синее море, там ныне тутовые рощи» означает: огромные перемены, превратности судьбы.

255

Китайская пословица «Акула будет рада, если весь мир окажется под водой».

256

В Древнем Китае, чтобы поклясться, нужно было сломать палку, а воин должен был переломить свой лук. Янь Шуньфэн – воин, поэтому для него лук более актуален.

257

«Сынок», ласкательное обращение родителя к ребенку.

258

Мэн-цзы, философ Древнего Китая, главный последователь Конфуция.

259

Цитата из «Оды о возвращении» китайского поэта-отшельника Тао Юаньмина (365–427 гг.).

260

Цитата из «Лунь Юй», главной книги конфуцианства, составленной учениками Конфуция. Знание этой книги наизусть являлось обязательным требованием китайского классического образования.

261

Древнее название Японии.

262

Древнее название Кореи.

263

Дословно «даньчжуншэн», «шэн дворцового обеспечения» или «министерство двора» в эпоху Тан.

264

Фэнъюй – дословно «подноситель в державное употребление», чиновник 5-го ранга министерства двора, занимавшийся одеждой и головными уборами придворных и слуг. Обычно для выполнения этих обязанностей назначали двух фэнъюев.

265

Идиома в значении: не пересекаться, не мешать друг другу.

266

Идиома «продавать в кувшине зелье» означает: что-то замышлять.

267

Гардеробщики, хранители одежды.

268

Обезьяна – девятый ши, время с 15:00 до 17:00.

269

Цзинь – китайская мера веса, в древности – около 300 г. В тексте расчет древними мерами веса, потому 100 цзиней – это примерно 30 кг, 200 цзиней – соответственно, 60 кг.

270

Братцы.

271

Идиома «тому, кто сидит верхом на тигре, трудно с него слезть» означает, что кто-то попал в очень затруднительное положение, единственный выход из которого – во что бы то ни стало закончить начатое дело.

272

Перефразированная пословица «Закрылась рана – забыл о боли».

273

Скальный Приют (Сюанья Чжучу) – официальная резиденция клана Цинь Сяньян до Сошествия гор.

274

«Цяньцао» на китайском, то самое ущелье, где Ючжэнь собирал травы.

275

Чи – единица измерения длины, примерно 24 сантиметра.

276

Шиди – младший соученик в клане, шисюн – старший. По обращению сразу понятно, кто на какой иерархической ступени находится. Для Цю Сюхуа оба дозорных – шисюны, так как они старше и опытнее ее, для дозорного Чуня дозорный Шу – шиди, так как Чунь старше его.

277

Ива в Китае – символ разлуки. Колокольчик – символ любви, честности и скромности. Белый цвет – символ траура. С помощью этой картины Цинь Мисюин выражает свои чувства. Имя Мисюин означает «тайный прелестный цветок», так что в виде колокольчика дочь главы Цинь может изображать и себя.

278

Темно-серые волосы (черного цвета, но будто присыпанные пылью) и золотистые глаза – знаки принадлежности к клану Цинь Сяньян.

279

Дуйсян – возлюбленный, любимый.

280

Обыгрывается чэнъюй «разбитое зеркало вновь стало круглым (целым)»: означает, что влюбленные воссоединились после вынужденной разлуки.

281

Сяошуцзы – деверь, младший брат мужа.

282

Саоцзы – невестка, жена старшего брата.

283

Слегка измененная цитата из «Дао Дэ Цзин»: «Исполнен любви и потому могу действовать с мужеством истинного воина».

284

Здесь обыгрывается идиома «искусные руки возвращают весну» – так говорят о талантливом врачевателе; Цинь Мисюин имеет в виду, что в данном случае Ючжэнь врачует не руками, а словами.

285

Перефразированная цитата из трактата Сунь-цзы «Искусство войны»: «Если не знаешь ни себя, ни врага, то будешь проигрывать всегда».

286

Обыгрывается идиома «осушить пруд, чтобы взять рыбу» – значит: ради сиюминутной незначительной выгоды бездумно принести в жертву долгосрочные интересы.

287

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

288

Слегка измененная цитата из «Дао Дэ Цзин»: «Оружие – недоброго знамения вестник. Оно не есть орудие благородных мужей. И только если нет иного выбора, его возможно применить».

289

Идиома «лягушка на дне колодца» используется, когда говорится о том, кто не видит дальше своего носа, о человеке с очень узким кругозором.

290

Эр – «малыш», добавляется ко всему имени или к первому иероглифу имени. Обращение родителя к ребенку независимо от пола. Полное имя сына главы Цинь Сяньян – Чжицзыю, поэтому обращение отца к нему звучит как Чжи-эр.

291

В Древнем Китае пили вино с лепестками хризантемы: из-за них оно горчило, напоминая о приходе осени.

292

Традиционный китайский праздник, отмечается в 15-й день 8-го месяца по лунному календарю (примерно в середине сентября). Время окончания сбора урожая и почитания луны. Принято собираться всей семьей и есть «лунные пряники» (юэбины).

293

Обыгрывается идиома «разрушения и бедствия от взрощенного тигра».

294

Идиома «курам и собакам нет покоя» означает: не давать покоя, ни минуты тишины.

295

Идиома «три беды, восемь несчастий» обычно описывает детей, которые постоянно страдают от всяческих болезней и недомоганий. Беркут намекает на слабое с детства здоровье сестры.

296

Обыгрывается пословица «Можно излечиться от удара меча, но не от удара языка».

297

Ваньбэй – обращение к младшему по стажу и положению в иерархии клана, без указания пола.

298

Янцзы – приемный/названый сын.

299

«Фанфэн» на китайском. Произрастает на долинных и горных лугах. Употребляется как пряность. В кулинарии в основном используется корень пастернака.

300

«Гуансянь» – «луч света».

301

Гнездо Перелетных Птиц (Хуняо Во) – официальная резиденция клана Вэй Далян.

302

Они же флаги формаций – магические флаги, устанавливаемые в ключевых точках для активации формирования заклинаний (обычно по периметру).

303

Охотничьи луки в Древнем Китае украшали зелеными лентами.

304

Дань – единица измерения, использовавшаяся в древности для измерения силы натяжения лука. Изначально – мера веса, 1 дань = 100 цзиней (50 кг).

305

Специальное кольцо, надеваемое на большой палец правой руки при стрельбе из лука, для защиты от повреждения тетивой. Как правило, кольца лучника имеют характерную цилиндрическую или конусообразную форму.

306

В оригинале «Лун-янь», он же лонган или «глаз дракона». Тропический фрукт родом из Китая, в древности из него делали вино. Винограда в Древнем Китае не знали.

307

Идиома «ловить рыбу в мутной воде» означает: получать выгоду, пользуясь общей неразберихой.

308

Китайское ругательство со значением «ублюдки, выродки». Также, по одной из теорий, обозначает человека, забывшего о добродетели.

309

Идиома «утолять жажду отравленным вином» означает: предпринимать временные меры, которые только усугубят ситуацию.

310

Образно о человеке, который не испытывает мук совести или сострадания.

311

Цянь – древняя китайская бронзовая монета.

312

Обращение ученика к младшему соученику (или соученице) учителя в школе боевых искусств или клане заклинателей. Дословно «младший (младшая) дядя/тетя».

313

В китайской мифологии: демоны, обитающие в горах. Во время бури издают характерные свист и рев, способны пускать в людей отравленные стрелы, которые смертельны, если не лечить особым способом.

314

Период с 23 августа по 23 сентября по лунно-солнечному китайскому календарю.

315

Китайское название Мьянмы (она же Бирма), где рубины добывали с глубокой древности.

316

Древнее название города Чанъань (ныне Сиань), который был столицей нескольких китайских государств и местом, где начинался Великий шелковый путь.

317

Древнее название Лояна, города провинции Хэнань, которая была знаменита своей керамикой.

318

Отсылка к идиоме «падающий лист ложится к корню», что означает: возвращаться на родину после долгих скитаний.

319

Идиома «из уст словно река льется» употребляется в отношении красноречивого человека.

320

Она же смесь «пять специй». Призвана сбалансировать пять вкусовых ощущений: сладкое, соленое, кислое, горькое, острое. Состоит из корицы кассии, семян фенхеля, гвоздики, бадьяна (звездчатого аниса) и сычуаньского перца.

321

Он же коричник китайский, или кассия. Родственник корицы, источник пряности кассия. Запах коры ароматный, приятный, вкус сладковатый, пряный и слегка вяжущий.

322

Геродот писал о том, что феникс строит гнездо из корицы и кассии.

323

Два растения лотоса считаются в Китае символом брака, они обозначают одно сердце и гармонию.

324

«Дядюшка Ту», разговорное обращение младшего к старшему, не родственнику.

325

«Ворсистые лезвия (пики) из Синьяна», так называемый тонкий чай – особым образом обработанные листья. Входит в десятку знаменитых чаев Китая. Зеленый чай с бархатистым и одновременно свежим вкусом.

326

Питахайя (питайя), или драконий фрукт. Плод нескольких разных видов кактуса весом от 150 г до 1 кг. Вкус чаще всего сравнивают с киви, грушей или арбузом, а текстура мякоти напоминает инжир.

327

Намек на легенду о Шэнь-нуне, который лично пробовал все растения на свете и потом передал знания о том, какие из них ядовиты, людям.

328

Идиома «уговорить тигра отдать шкуру» означает безнадежное дело, не имеющее шансов на успех.

329

Перефразированная идиома «посыпать снег инеем», когда за одной бедой приходит следующая.

330

Отсылка к идиоме «называть оленя лошадью», то есть намеренно искажать факты, выдавать ложное за истинное.

331

Отсылка к идиоме «пока кулик и беззубка боролись друг с другом, в выигрыше оказался старик рыбак». Говорится в ситуации, когда конфликт двух сторон оказывается на руку третьей стороне. Беззубка – моллюск, живущий в раковине. История из летописи «Чжанго цэ» («Планы Сражающихся Царств»).

332

Перефразированная пословица «Когда горят ворота города, беда грозит и рыбе в пруду», что означает: при большом несчастье трудно уберечься и кому-то маленькому.

333

Дословно «рукоять меча».

334

Реальные сорта китайских пионов.

335

Цитата из сборника афоризмов, «цинъянь» («чистых изречений») «Вкус корней» китайского писателя, поэта и философа Хун Цзычэна.

336

В Китае янтарь называли «ми-ши» («медовый камень»).

337

Обращаясь к младшему брату, Вэй Юншэн использует последний иероглиф его имени (Юнмэй) и «ди» – «младший брат».

338

Сострадание, умеренность и смирение – три сокровища, добродетели, культивируемые даосами. Для воплощения их в жизнь необходимо вести простой образ жизни, в гармонии с природой и отрешиться от страстей.

339

Цитата из книги «Искусство войны» Сунь-цзы.

340

Цитата из книги «Искусство войны» Сунь-цзы.

341

Перефразированное высказывание Лао-цзы: «Даже если меч придется применить раз в жизни, это стоит того, чтобы его носить всю жизнь».

342

Слегка перефразированная цитата из «Искусства войны Сунь-цзы»: «Недопустимы спешка и страх или трусость, а также гнев и ненависть при принятии решений в государстве и при командовании».

343

Измененная цитата там же: «Поэтому знают, что победят, в пяти случаях: побеждают, если знают, когда можно сражаться и когда нельзя; побеждают, когда умеют пользоваться и большими, и малыми силами; побеждают там, где высшие и низшие имеют одни и те же желания; побеждают тогда, когда сами осторожны и выжидают неосторожности противника; побеждают те, у кого полководец талантлив, а государь не руководит им. Эти пять положений и есть путь знания победы».

344

Цитата из сборника афоризмов «Вкус корней» китайского писателя, поэта и философа Хун Цзычэна.

345

Овца – восьмой ши, время с 13:00 до 15:00.

346

Автор цитаты – Хун Цзычэн.

347

Идиома «порывы ветра и удары дождя» обозначает неприятности, невзгоды, ненастье.

348

Чэнъюй «Цветы прекрасны, и луна полна» используется при пожелании счастливой жизни новобрачным или при описании красивого пейзажа. Цветы и луна – символы счастья и процветания.

349

Обыгрывается чэнъюй «самец и самка феникса в полете», означающий, что муж и жена живут душа в душу, и часто используется для пожелания им счастливой супружеской жизни.

350

Отсылка к цитате из «Гуань Инь-цзы»: «Мудрый доверяет переменам, чтобы пребывать в неизменном».

351

Отсылка к идиоме «лук в чашке отражается как змея», что означает: быть излишне недоверчивым и подозрительным.

352

Идиома «кошка оплакивает мышку» означает: выражать притворное сочувствие.

353

Обращение к замужней женщине по фамилии мужа. Однако при переходе в род мужа в Древнем Китае женщина традиционно не меняла фамилии.

354

Выражение «доброе сердце счесть ослиными внутренностями» означает: счесть добрые намерения плохими.

355

Перефразированная идиома «вода спадет – камни обнажатся». Используется в значении: все тайное рано или поздно становится явным.

356

Дословно «Черная река».

357

Дословно «Белая гора», имеется в виду вулкан.

358

Начало древнего китайского присловья, описывающего положение и обязанности жены в браке: «Если я выйду замуж за птицу, я должна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его». Здесь еще тонкий намек на то, что У Иньлин происходит из клана Летучей Рыбы.

359

В русском языке труса обычно сравнивают с зайцем, но для китайцев привычнее сравнение с крысой. Здесь водная крыса, потому что Янь Цзи – прибрежный клан, связанный с водой.

360

Обращение к молодым людям в Китае: «сяо» (показывает, что говорящий старше) плюс фамилия. Обращение к младшему по возрасту/должности товарищу, распространенное среди друзей.

361

Идиома «варить курицу в котле, предназначенном для быка» используется, когда талантливому и способному человеку поручают пустяковую работу.

362

«Западными цянами» в Древнем Китае называли племена, населявшие Древнюю Бирму, она же Мьянма. Бирму китайцы называли Мяньдянь.

363

Так в Древнем Китае называли племена, ставшие предками вьетнамцев.

364

Идиома «утолять голод нарисованным печеньем» означает: тешить себя и других иллюзиями, ничего не делая на практике для решения проблемы.

365

Отсылка к идиоме «бросить бы камень в крысу, да бояться перебить посуду» в значении: воздержаться от действия, учитывая возможные последствия; щадить виновных, чтобы не навредить невинным.

366

Идиома «деревянное тело и каменное сердце» описывает человека с твердой волей, не поддающегося соблазнам, которые могут навредить интересам государства.

367

Идиома «играть на цине (гуцине) перед коровой» означает то же, что и «метать бисер перед свиньями».

368

Шэн – губной орган, один из древнейших музыкальных инструментов Китая. Традиционно изготовлялся из бамбука.

369

Идиома «борьба драконов и тигров» означает яростную схватку, жестокую борьбу.

370

Обыгрывается идиома «сидящий на земле тигр», которая означает местного деспота, самодура.

371

Дословно «река красного серебра».

372

Об энергичном человеке, обладающем силой духа, говорят, что у него энергия и сила духа как у лошади и дракона.

373

Имя Чжунай означает «бамбуковая стойкость».

374

В китайской культуре бамбук символизирует силу, мужественность, стойкость, целеустремленность, а его пустотелость отсылает к понятию чань.

375

Дословно: «созерцание, транс»; то, что в современном мире чаще называется «дзен».

376

Обращение к старшей сестре.

377

«Мозг как у свиньи» означает глупого человека.

378

Так в китайской культуре называется один из классических разрезов глаз. Наружный угол глаза вздернут и тянется к виску, внутренний – наоборот, слегка опущен. Веко тонкое и длинное. Считается признаком величественных и выдающихся людей (как мужчин, так и женщин).

379

Идиома «играя с огнем, обжечь самого себя» аналогична русским идиомам «рубить сук, на котором сидишь», «рыть себе яму».

380

Обыгрывается идиома «сладкий апельсин становится кислым», что означает: окружающая среда может изменить характер человека. История происхождения: на прием, устроенный правителем царства Чу для посланника царства Ци, привели вора родом из Ци, и правитель Чу попенял гостю, что, должно быть, раз этот человек вор, то и все жители царства Ци такие же. На это посланник ответил, что на берегах реки растут одни и те же апельсиновые деревья, но те, что на землях Ци, дают сладкие плоды, а растущие в царстве Чу – кислые; так и с людьми: в царстве Ци они не воруют, а, приходя на земли Чу, становятся ворами. Наверное, дело в воде и почве царства Чу, превращающих людей в воров.

381

Шэньку – в переводе «волшебное хранилище». Сумка-артефакт с возможностью вмещать большое количество предметов за счет пространственного кармана внутри.

382

Более близкое обращение к старшей сестре.

383

Она же божественная веревка. Магический инструмент, аналогичный божественной сети шэньван.

384

Буквально «Ивовая река».

385

Хуапигуй – злобный дух, в которого превращаются озлобленные, обиженные кем-то при жизни женщины, часто жертвы супружеской измены. Ночами охотится на людей, пожирает их, а содранную с них кожу носит как собственную.

386

Джонка – традиционное китайское парусное судно для плавания по рекам и вблизи морского побережья.

387

Личжи (иногда личи) – плодовое дерево, растет на юге Китая, его еще называют китайской сливой.

388

Дословно «огненное дерево». Имеется в виду делоникс королевский родом с Мадагаскара, произрастающий и на юге Азии. Цветущее дерево семейства бобовых, его цветы по красоте не уступают орхидеям. Делоникс называют «деревом-пожар», «пламенным деревом», «хвостом Феникса», «огненным деревом», «деревом-пламенем» и «цветком павлина».

389

То есть с мая по октябрь.

390

Обыгрывается идиома «в черной краске становишься черным, в желтой краске становишься желтым». Так говорится, когда хотят подчеркнуть, что среда, в которой живет человек, влияет на его характер.

391

Имеются в виду три письма, часть древней свадебной традиции в Китае: письмо с просьбой (о женитьбе), которое семья жениха отправляет семье невесты; письмо с подарком, которое семья жениха отправляет невесте незадолго до свадьбы; и свадебное письмо, отправляемое в день бракосочетания, в котором сообщается, что невеста принята семьей жениха.

392

Удвоение имени или второго иероглифа имени подразумевает большую близость, является ласкательным обращением.

393

Любимая, дорогая, милая (в обращении).

394

Идиома «обманом заставить императора переплыть море» означает: сжульничать, ввести в заблуждение.

395

Намек на глаза красного феникса У Иньлина и покровителя клана Чу Юн.

396

Идиома, означающая: среди невыносимых страданий.

397

«Лао» после фамилии означает «старина», но вежливо.

398

«Гэ» – близкое, неформальное обращение младшего брата к старшему, часто в сочетании с последним иероглифом имени.

399

Эгуи – голодные демоны, появившиеся из самоубийц.

400

Идиома «слепой ощупывает слона» используется для описания людей, которые пытаются судить о чем-либо, не имея целостного представления и зная только часть проблемы. История появления идиомы такова: пятеро слепых ощупывали слона, пытаясь понять, на что он похож, но так как целиком увидеть его они не могли, каждому досталась только какая-то часть.

401

Обыгрывается идиома «оглобли (направлены) на юг, колеса (едут) на север» – говорится, когда хотят указать на то, что для достижения цели выбраны неверные средства; когда неправильные действия могут привести к результату, противоположному ожидаемому.

402

Дословно «Река белого дракона».

403

Чэнъюй, который означает: рьяно взяться за дело или совершать что-то одним энергичным усилием.

404

Чэнъюй, описывающий разрушительную силу стихии, какое-то большое бедствие. Иероглифы («вода») и  («огонь») в его составе подразумевают наводнение и пожар разрушительной силы. Вода и огонь, две из пяти стихий в у-син, древней концепции о первоэлементах, – противостоящие друг другу элементы. Образуя одно слово, вместе они значат то, что не может сочетаться ни при каких обстоятельствах.

405

То есть в красновато-желтом.

406

Обыгрывается идиома «утолять жажду, издали глядя на сливы» – в значении: утешаться мечтами.

407

Обыгрывается произведение «На озере» поэта Бо Цзюйи (772–846 гг., династия Тан). Пер. Л. Эйдлина. Полная цитата: «И всегда – утром ли, когда на озере с ветром весна, когда на озере осень с луной и над водою распускается благоухающий лотос, вечером ли, когда роса чиста и кричит журавль, – провожу рукою по камням Яна, поднимаю чарку с вином Чэня, беру цинь Цуя, играю “Осенние думы” Цзяна и так отдаюсь наслаждению и забываю обо всем прочем… Звуки уносятся вслед за ветром и то застывают, то рассеиваются и вдали, среди деревьев бамбука, дымкой подернутых волн и Луны, остаются надолго».

408

Цитата из «Гуань Инь-цзы».

409

Официальная резиденция клана Чжао Ляо.

410

Чэнъюй «руки и ноги не знают, что предпринять» означает: растеряться, оказаться беспомощным. В чэнъюй входит слово («братья», дословно «руки и ноги»), обозначающее как родных братьев, так и просто близких друг другу людей.

411

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

412

Китайская сказка «Небесный барабан».

413

Идиома «при одном копье и на одном коне» означает: выполнять задание в одиночку.

414

Идиома «цветы прекрасны, и луна полна» используется для пожелания счастья молодоженам.

415

В городах Древнего Китая время отмечали стражники ударами в барабан.

416

Древнее название города Юньчэна, прежняя столица царства Вэй (до Даляна).

417

Одна из самых древних школ вышивания в Китае, сочетающая в себе множество элементов. Основные черты: синий, золотой и зеленый цвета, изображение павлинов и мифических птиц, а также использование в вышивке настоящих перьев.

418

Здесь имеется в виду гортензия метельчатая, чьи листья осенью рыжеют.

419

Чжанфу – «муж, супруг», обращение к мужу.

420

Стихотворение из «Книги песен» («Шицзин», VI в. до н. э.), эпоха Чжоу, период Чуньцю (весны и осени). Из цикла Гофэн «Нравы Царств», раздел VII «Песни царства Чжэн». Пер. А. А. Штукина.

421

Лу Юнь (262–303 гг.), эпоха Шести Династий, Династия Западная Цзинь. Из цикла «Послания господина Гуаньяня своей супруге и ее письма к нему». Пер. М. Е. Кравцовой.

422

Китайская пословица.

423

«Сяо» плюс имя (или последний иероглиф имени) – используется при обращении к членам семьи, возлюбленным или очень близким друзьям. Означает что-то вроде «милый».

424

«Брат», обращение к близкому другу мужского пола без указания разницы в возрасте/статусе.

425

«Сестра», обращение к близкому другу женского пола без указания разницы в возрасте/статусе.

426

Цитата из «Гуань Инь-цзы».

427

Ган ши. Дословно «переливчатые (радужные) камни». Так древние китайцы называли некоторые прозрачные кристаллы, которые при освещении солнцем испускают разноцветный свет. Другое название – «пятицветные камни» (у сэ ши).

428

Для традиционного китайского учения о цвете характерно выделение пяти основных цветов – у сэ: это сине-зеленый (цин), красный (хун, чи, чжу), желтый (хуан), белый (бай) и черный (хэй).

429

Цитата из Конфуция.

430

Идиома «пить чай вместо вина» означает: успокоиться.

431

Шаншушэн (дословно «министерство высших дел») – центральное министерство, занимавшееся управлением страной при династии Тан.

432

Идиома «свет от собранных светлячков и свет, отраженный снегом» означает трудолюбивого человека, готового использовать для учебы и труда любую возможность.

433

Кессон или цзаоцзин (дословно «колодец с водорослями»), его еще называют паутинным потолком, – элемент архитектуры храмов и дворцов, обычно над троном или престолом.

434

В китайском языке есть выражение «белые люди», обозначающее людей низкого происхождения. Белая, то есть неокрашенная, ткань считалась дешевой.

435

Чжун-лан-цзян – военный чин в Древнем Китае, промежуточный между цзян-цзюнем (генералом) и сяо-вэем (старшим командным составом).

436

Идиома, означающая: не жди доброго слова от плохого человека.

437

Перефразированная идиома «как дракон взлетает, как тигр прыгает» означает: совершить славное деяние, сделать полезное дело.

438

Идиома «перейдя реку, разрушить мост» означает: отвернуться от того, кто сделал вам добро, когда его услуги более не нужны.

439

Образно о восшествии императора на престол или подвиге героя.

440

Дословно «пресветлый престол» или «зал просветления». Ритуальный зал, в котором правитель Древнего Китая принимал подданных.

441

Чжуншулин – главный секретарь государственной канцелярии в эпоху Тан. Заверял акты у императора, отвечал за разработку, издание и провозглашение императорских указов.

442

Период с 23 сентября по 23 октября по лунно-солнечному китайскому календарю.

443

Он же День холодной пищи, Ханьши, предшественник Дня поминовения мертвых Цинмин.

444

Мэй – обращение к младшей сестре. Янь Шуньфэн и Чу Чжунай не родственники, но, называя ее так, он тем самым показывает свое братское отношение и разницу в возрасте.

445

Цитата из «Дао Дэ Цзин».

446

Даюань, она же Давань в китайских хрониках, также Фергана – древнее государство в Средней Азии, на территории современных Узбекистана и Таджикистана, через которое проходил Великий шелковый путь. Согласно хроникам, существовало с III в. до н. э.

447

По лунно-солнечному календарю месяц росы – период с 23 октября по 22 ноября.

448

Он же Юаньсяоцзе. Знаменует окончание Праздника весны (он же Новый год у китайцев).

449

Отварные пирожки в форме шариков, похожие на пряники, со сладкой начинкой. Пекут на Праздник фонарей.

450

Цитата из книги Чэнь Цзижу: «Скажу ли, как подобает старшему?» (династия Мин).

451

Цзайсян – аналог европейского канцлера или первого министра. Эту должность можно было совмещать с любой другой, в эпоху Тан цзайсянами, в частности, были главы шэнов (министерств).

452

Сань ши – императорский наставник, церемониальная должность. Подразумевалось, что император должен брать с них пример. Определенных закрепленных обязанностей не имели.

453

Слегка измененные цитаты из «Искусства войны» Сунь-цзы: «Знание о расположении противника можно получить только от других людей, вот почему надо использовать разведчиков». Там же тайную связь разведчиков называют «божественной властью над всеми нитями».

454

Идиома, означающая: вмешаться в ситуацию; оказать медвежью услугу.

455

Дословно «высший в делах», глава подразделения министерства.

456

Цитаты из «Искусства войны» Сунь-цзы.

457

Измененная цитата оттуда же. Полный вариант: «Только просвещенный правитель и мудрый военачальник, которые привлекут к разведывательной деятельности лучшие умы своего войска, смогут достичь своих великих целей».

458

Цитата оттуда же.

459

По лунно-солнечному календарю период с 21 марта по 20 апреля.

460

Тигриные уши, вышитые на чепчиках маленьких детей, должны были отпугивать злых духов.

461

Тяньхэ, так в Китае называется Млечный Путь.

462

Имеется в виду муме, китайская слива, плоды которой, когда созревают, остаются зелеными. Также образ зеленой сливы ассоциируется с детскими играми.

463

Это и предыдущее предложения – высказывания Конфуция.

464

Личный ученик мастера, следующий за наставником и изучающий все его навыки.

465

В Древнем Китае дети старше пяти лет носили одежду, похожую на одежду взрослых: девочки – ярких цветов (красного, зеленого, желтого), мальчики – темных (синего или черного).

466

«Мать моих детей», «отец моих детей» – так супруги обращались друг к другу в присутствии детей.

467

Отсылка к идиоме «под карнизом нельзя не склонить головы» в значении: покориться, уступить.

468

Отсылка к пословице «Глухой учит немого: один не умеет говорить, другой не умеет слышать».

469

Идиома в значении: использовать неоправданно большие средства или усилия для достижения незначительных целей.

470

По лунно-солнечному календарю период с 20 апреля по 21 мая.

471

Отсылка к идиоме «квадратным столом накрывать колодец» или «подгонять квадратное под круглое». Образно: о покладистом, податливом человеке.

472

«Брат, братец», «друг, старина, приятель».

Content

Зоя Ласкина, Лада Змеева
Меч в ножнах из дикой сливы

Пролог

Глава 1. Когда смерть выпивает вино, боги замолкают

Глава 2. Пять добродетелей не помогут против сильного ветра

Глава 3. Старый сад оживает, темная ночь приносит вести

Глава 4. Человек равно беззащитен перед любовью и перед неведомым

Глава 5. Так рождается мелодия флейты

Интерлюдия. Карп, прошедший Врата Дракона

Глава 6. Неоконченная партия, непредвиденные ходы

Глава 7. Ветер в Башне Ветров предвещает опасность

Глава 8. Пред ароматом цветов не устоять ни робкому, ни благочестивому

Глава 9. Волна уносит бесстрашного моряка

Глава 10. Горный цветок и Снежный Беркут

Глава 11. Потомок Желтого Журавля

Глава 12. Пока цветет османтус, не поздно для спасения

Глава 13. Пылающему сердцу покоряются мечи

Глава 14. Мир разбивается вдребезги

Интерлюдия. Когда бамбук поет под ветром

Глава 15. Среди глубоких вод и жара огня

Глава 16. Любовь к женщине и любовь к миру толкают на безумства одинаково

Глава 17. Луна в воде, нож в улыбке

Эпилог

Интерлюдия. Разбитый нефрит лучше целой черепицы

Благодарности

Меры

Кланы

Список обращений (в том числе родственных)

Список персонажей

Список пословиц

Список идиом

Над книгой работали

Сноски