Дава Собел

Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды

Переводчик Мария Елифёрова

Научный редактор Анна Пунанова, dr. rer. nat.

Редактор Вячеслав Ионов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры М. Миловидова, С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

Дизайн обложки © HarperCollinsPublishers Ltd 2016

Иллюстрация на обложке © Harvard University Archives, UAV 630.271 (D3091) (olvwork432332) /Harvard College Observatory (Harvard Women Computers, c. 1925)

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2016 by John Harrison and Daughter, Ltd.

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается женщинам, ставшим мне опорой:

Диане Акерман, Джейн Аллен, К. Коул, Мэри Хиакинто, Саре Джеймс, Джоанне Джулиан, Зое Клейн, Селии Майклс, Лоис Моррис, Кьяре Пикок, Саре Пиллоу, Рите Рейзвиг, Лидии Салант, Аманде Собел, Маргарет Томпсон и Венди Цомпарелли, с любовью и благодарностью

Предисловие

Маленький кусочек звездного неба. Вот что представляла собой стеклянная пластинка, стоявшая перед ней. Она была размером со стандартную фотографию, 20×25 см, и не толще оконного стекла. В слое фотоэмульсии на одной ее стороне застыли отблески нескольких тысяч звезд, словно крошечные насекомые в янтаре. Кто-то из мужчин простоял всю ночь на улице у телескопа, чтобы сделать этот и еще десяток снимков, ожидавших ее, когда она пришла в обсерваторию в 9:00. В тепле и сухости, под крышей, в длинном шерстяном платье, она путешествовала среди звезд – уточняла их координаты на небосводе, оценивала относительную яркость, изучала ее изменения во времени, получала данные о химическом составе, а порой находила что-то достойное внимания прессы. Сидевшие вокруг нее еще два десятка женщин занимались тем же.

Возможность трудоустройства, предоставляемая женщинам в Гарвардской обсерватории начиная с конца XIX века, была нетипичной для научной организации, особенно для такой мужской цитадели, как Гарвардский университет. Однако дальновидная кадровая политика директора вкупе с его увлечением фотосъемкой ночного неба на протяжении десятилетий открыла женщинам простор для работы в стеклянной вселенной. Финансирование подобных проектов исходило в первую очередь от двух богатых наследниц, интересовавшихся астрономией, – Анны Палмер Дрейпер и Кэтрин Вольф Брюс.

Многочисленный женский штат, который иногда насмешливо называли «гаремом», включал в себя представительниц всех возрастов. Они отличались либо успехами в математике, либо любовью к наблюдениям за звездами, либо тем и другим одновременно. Одни были выпускницами недавно появившихся женских колледжей, другие имели лишь школьное образование, но обладали прирожденным талантом. Еще до того, как они получили избирательное право, некоторым из них удалось внести такой вклад в науку, что их имена заняли почетные места в истории астрономии: Вильямина Флеминг, Антония Мори, Генриетта Суон Ливитт, Энни Джамп Кэннон и Сесилия Пейн. Эта книга о них.

Часть первая

Краски звездного света

Я около часа высматривала кометы, а затем стала развлекаться, наблюдая разнообразие красок. Странно, что я так долго не замечала эту красоту небес, оттенков звезд, столь тонкую и разнообразную… Как жаль, что нашим текстильщикам не под силу позаимствовать секрет красок у звезд.

МАРИЯ МИТЧЕЛЛ (1818–1889),

ПРОФЕССОР АСТРОНОМИИ, КОЛЛЕДЖ ВАССАРА

Белые лунные кобылицы скачут по небосводу И бьют золотыми копытами в стеклянные небеса…

ЭМИ ЛОУЭЛЛ (1874–1925),

ЛАУРЕАТ ПУЛИТЦЕРОВСКОЙ ПРЕМИИ В НОМИНАЦИИ «ПОЭЗИЯ»

Глава первая

Цель миссис Дрейпер

Праздничным вечером 15 ноября 1882 года усадьба Дрейперов на углу Мэдисон-авеню и 40-й улицы сияла новомодным электрическим светом. На той неделе в Нью-Йорке проходило заседание Национальной академии наук, и доктор Генри Дрейпер с супругой пригласили на ужин четыре десятка ее членов. Двор освещался привычными газовыми светильниками, а вот в доме горели лампы накаливания, новое изобретение Эдисона, причем некоторые лампы плавали в вазах с водой, к увеселению гостей за столом.

В числе присутствовавших был и сам Томас Эдисон. Он познакомился с Дрейперами несколько лет назад во время экспедиции на Территорию Вайоминг[1], куда они отправились наблюдать солнечное затмение 29 июля 1878 года. Когда средь бела дня наступила тьма, Эдисон и Дрейпер вели свои наблюдения, а миссис Дрейпер в интересах всей экспедиции безропотно отсчитывала секунды (их набежало 165), находясь в палатке, чтобы зрелище не напугало ее и она не сбилась со счета.

Рыжеволосая миссис Дрейпер, богатая наследница, славящаяся шикарными приемами, с удовольствием обозревала свой электрифицированный салон. Даже Честер Артур в Белом доме не устраивал ужинов при свете электричества. Кроме того, президенту было не под силу собрать более впечатляющую компанию светил науки. Миссис Дрейпер пригласила известных зоологов Александра Агассиса из Кеймбриджа, штат Массачусетс, и Спенсера Бэрда из Смитсоновского института в Вашингтоне. Она познакомила друга семьи Уайтлоу Рида, журналиста из New York Tribune, с Асафом Холлом, которого прославило на весь мир открытие двух спутников Марса, и специалистом по Солнцу Сэмюелом Лэнгли, а также с директорами всех крупных обсерваторий на Восточном побережье. Ни один астроном в стране не мог устоять перед приглашением в дом Генри Дрейпера.

Вообще-то это был ее дом, место, где она выросла. Он был построен ее покойным отцом, железнодорожным магнатом и землевладельцем Кортландтом Палмером, задолго до того, как этот район стал престижным. Теперь же заботами миссис Дрейпер дом идеально приспособили к интересам Генри: весь третий этаж отвели под механическую мастерскую, а чердак над конюшней – под химическую лабораторию, куда вел крытый переход, соединенный с жилыми покоями.

До встречи с Генри она мало задумывалась о звездах, уделяя им не больше внимания, чем песчинкам на пляже. Именно он открыл ей тонкие различия в их цвете и яркости, когда поведал о своей мечте бросить медицину и заняться астрономией. Если вначале она лишь изображала интерес, чтобы угодить ему, то потом сама прониклась страстью к предмету и стала сподвижницей Генри как в исследованиях, так и в браке. Бесчисленные ночи она гнула спину рядом с ним в темноте и холоде, намазывая вонючую эмульсию на стеклянные фотопластинки, которые он использовал для своих самодельных телескопов.

Стоило взглянуть на тарелку Генри, и становилось ясно, что он даже не притронулся к угощению. Его мучила простуда, а может, даже пневмония. Несколько недель назад, когда он со своими бывшими сослуживцами по армии северян охотился в Скалистых горах, их застигла метель – выше границы леса, вдали от укрытия. Последствия переохлаждения и перенапряжения не отпускали Генри, который выглядел ужасно, словно в свои 45 вдруг сделался стариком. Тем не менее он продолжал любезно беседовать с гостями, вновь и вновь объясняя, что постоянный ток для эдисоновых ламп дает собственный бензиновый генератор.

Вскоре они с Генри собирались уехать из города в свою обсерваторию, расположенную выше по реке, в Гастингсе-на-Гудзоне. Теперь, когда он окончательно оставил профессорскую должность на кафедре в Нью-Йоркском университете, они могли посвятить себя его главной миссии. За 15 лет совместной жизни миссис Дрейпер не раз видела, как эпохальные достижения мужа в астрофотографии приносили ему лавры – золотую медаль конгресса в 1874 году, избрание в Национальную академию наук, членство в Американской ассоциации содействия развитию науки. Что скажет мир, когда ее Генри раскроет вековую, считавшуюся непостижимой, тайну химического состава звезд?

По окончании этого блистательного вечера, пожелав гостям спокойной ночи, Генри Дрейпер принял горячую ванну, лег в постель и больше не встал. Через пять дней он умер.

Принимая поток соболезнований после похорон мужа, Анна Палмер Дрейпер находила некоторое утешение в переписке с профессором Эдвардом Пикерингом из Гарвардской обсерватории. Он был одним из гостей на вечере, после которого Генри слег.

«Дорогая миссис Дрейпер, – писал Пикеринг 13 января 1883 года, – мистер Кларк [хозяин фирмы Alvan Clark & Sons, крупного производителя телескопов] сообщил мне, что вы собираетесь завершить работу, которой занимался доктор Дрейпер, и да послужит мой интерес к этому делу оправданием того, что я к вам обращаюсь. Нет нужды говорить, как я рад тому, что вы предпринимаете этот шаг, ведь очевидно, что никаким иным способом вы не могли бы воздвигнуть более долговечного памятника в его честь».

Безусловно, в этом и заключалась цель миссис Дрейпер. У них с Генри не было детей, которые могли бы продолжить его дело, и она решила взяться за него сама.

«Я в полной мере понимаю трудность вашей задачи, – продолжал Пикеринг. – Нет такого астронома в стране, чью работу продолжить было бы сложнее, чем работу доктора Дрейпера. Он обладал необычайной целеустремленностью и профессионализмом, позволявшими ему добиваться результата после череды проб и ошибок, которая любого другого обескуражила бы.

Пикеринг упоминал, в частности, последние снимки наиболее ярких звезд, выполненные доктором. Более сотни фотографий были сделаны через призму, разлагающую свет звезд на цвета спектра. Хотя фото получалось черно-белым, на снимках сохранялся информативный набор спектральных линий, показывающих, какие элементы входят в состав звезд. На том ноябрьском приеме, за разговором после ужина, Пикеринг предложил помочь с расшифровкой спектров с помощью специализированного оборудования в Гарварде. Доктор Дрейпер отказался в уверенности, что теперь, когда он освободился от преподавания в университете, у него будет время изготовить собственные приборы. Но сейчас все изменилось, и Пикеринг повторил миссис Дрейпер свое предложение. «Я буду чрезвычайно рад, если смогу сделать что-то в память о друге, талантами которого я всегда восхищался», – писал он.

«Каковы бы ни были ваши окончательные распоряжения в отношении грандиозного дела, к которому вы приступаете, – говорил Пикеринг в конце, – помните, если я в силах как-то помочь вам советом или содействием, это будет лишь малым воздаянием доктору Дрейперу за дружбу, которую я очень ценю и которой нет замены».

Миссис Дрейпер ответила всего через несколько дней, 17 января 1883 года, на карточке с траурной каймой.

«Дорогой проф. Пикеринг!

Очень благодарна за ваше теплое и ободряющее письмо. Теперь у меня остался единственный интерес в жизни – продолжить работу Генри, однако я чувствую себя столь некомпетентной для этой задачи, что порой совершенно теряю присутствие духа. Я, наверное, лучше всех понимаю планы Генри и его методы работы, но мне не справиться без помощника, и мое главное затруднение в том, чтобы найти человека, достаточно знакомого с физикой, химией и астрономией для проведения исследований. Скорее всего, мне понадобятся два помощника – один в обсерваторию, другой для лабораторных занятий, так как мне вряд ли удастся найти одного человека, обладающего столь же разнообразными научными знаниями, как у Генри».

Она была готова платить хорошее жалованье, чтобы привлечь самых квалифицированных помощников. От отца ей и ее двум братьям досталось много недвижимости, и Генри распорядился ее долей наследства очень удачно.

«Очень печально, что его не стало именно тогда, когда он уладил все свои дела и был готов заняться той работой, которая ему нравилась и в которой он мог бы многого достичь. Я никак не могу смириться с этим». Однако миссис Дрейпер вознамерилась сама начать эту работу, а «потом, когда появится возможность выкупить участок в Гастингсе, на котором находится обсерватория, довести ее до конца».

Генри построил обсерваторию на территории загородного участка, принадлежавшего его отцу, доктору Джону Уильяму Дрейперу. Доктор Дрейпер-старший, первый врач в семье, совместивший занятия медициной с исследованиями в области химии и астрономии, умер вдовцом в январе предыдущего года. По его завещанию все владения отходили его любимой незамужней сестре, Дороти Кэтрин Дрейпер, которая в молодости основала и возглавила школу для девочек, чтобы оплатить брату образование. Трудно было сказать, удастся ли вдове Генри завладеть участком в Гастингсе, перевести туда лабораторию с Мэдисон-авеню и обустроить там исследовательский центр, который будет называться Астрофизической обсерваторией Генри Дрейпера.

«Пока смогу, буду руководить центром сама, – писала она Пикерингу. – Мне кажется, это единственно достойный памятник, которого заслуживает Генри, и единственный способ увековечить его имя и труды».

В конце миссис Дрейпер просила Пикеринга поддержать ее. «Я так одинока в этом мире, что без совета друзей, заинтересованных в работе Генри, не знаю, с чего начать».

Пикеринг посоветовал опубликовать уже имеющиеся результаты исследований мужа, так как может пройти немало времени, прежде чем удастся их дополнить. Он вновь повторил свое предложение проанализировать фотопластинки на аппаратуре в Гарварде, если она пришлет их ему.

Миссис Дрейпер согласилась, однако решила, что лучше доставить пластинки лично. Они были маленькие, площадью около квадратного дюйма.

«Мне, по всей видимости, в ближайшие десять дней придется съездить в Бостон, чтобы обсудить кое-какие деловые вопросы с братом, – написала она 25 января. – Я могу взять негативы с собой и, если вам удобно, заехать ненадолго в Кеймбридж, чтобы вместе с вами посмотреть снимки и узнать, что вы о них скажете».

И вот в пятницу, 9 февраля, она добралась до Саммерхаус-хилла неподалеку от главного кампуса Гарварда в сопровождении близкого друга и коллеги своего мужа – Джорджа Баркера из Пенсильванского университета. Баркер, готовивший к изданию биографические воспоминания о Генри, тоже был в гостях у Дрейперов на академическом ужине. Поздно вечером, когда Генри затрясло от озноба в ванне, не кто иной, как Баркер, помог вытащить его и перенести в спальню. Затем он упросил еще одного из гостей – доктора Меткалфа, медика и соседа Дрейперов, – вернуться в дом. Доктор Меткалф диагностировал двусторонний плеврит. Хотя Генри получил самый заботливый уход и его состояние немного улучшилось, болезнь дала осложнение на сердце. В воскресенье доктор заметил симптомы перикардита, от которого Генри скончался в понедельник, 20 ноября, около 4:00.

Миссис Дрейпер не раз бывала с мужем в обсерваториях Европы и США, но вот уже несколько месяцев она там не показывалась. Большое, увенчанное куполом здание в Гарварде, где размещалось несколько телескопов, служило также резиденцией директора. Профессор Пикеринг и его жена провели миссис Дрейпер в уютные комнаты и оказали ей радушный прием.

Миссис Пикеринг, урожденная Лиззи Уодсворт Спаркс, дочь бывшего президента Гарварда Джареда Спаркса, не помогала мужу с наблюдениями, как миссис Дрейпер, а выполняла роль жизнерадостной и обаятельной хозяйки салона.

Управленческому стилю Эдварда Чарльза Пикеринга была свойственна преувеличенная, но неподдельная вежливость. Пусть финансовые трудности обсерватории вынуждали его платить увлеченным молодым помощникам скудное жалованье, он все равно уважительно называл их «мистер Венделл» или «мистер Катлер». Старших астрономов именовал «профессор Роджерс» и «профессор Серл» и только что не снимал шляпу и не кланялся перед дамами – мисс Сондерс, миссис Флеминг, мисс Фаррар и прочими, приходившими каждое утро выполнять расчеты по итогам ночных наблюдений.

Это так принято, подивилась миссис Дрейпер, – привлекать к вычислениям женщин? Нет, ответил ей Пикеринг, насколько ему известно, эта практика уникальна для Гарварда, где в тот момент работали шесть расчетчиц. Было бы неуместно, признал Пикеринг, подвергать даму тяготам наблюдения в телескоп, тем более в зимний холод, а вот женщин с математическими способностями можно устроить в кабинете для вычислений, где они отлично справляются с этой работой. Селина Бонд, например, была дочерью очень уважаемого первого директора обсерватории Уильяма Кранча Бонда и сестрой его не менее уважаемого преемника Джорджа Филипса Бонда. В то время она помогала профессору Уильяму Роджерсу определять точные координаты (небесную широту и долготу) нескольких тысяч звезд на участке неба над Гарвардом в рамках всемирного проекта картирования звезд под руководством Немецкого астрономического общества. Все безоблачные ночи профессор Роджерс проводил перед большим пассажным инструментом, отмечая время прохождения определенных звезд через тонкие нити в окуляре. Поскольку воздух – даже в ясную погоду – искривлял лучи света, смещая видимое местоположение звезд, мисс Бонд рассчитывала поправку и вносила коррективы в данные профессора Роджерса. Она учитывала также и влияние других факторов, в частности перемещение Земли по орбите, направление ее движения и прецессию оси.

Анна Уинлок, как и мисс Бонд, выросла в обсерватории. Она была старшей среди детей ее изобретательного третьего директора – Джозефа Уинлока, непосредственного предшественника Пикеринга. Уинлок внезапно заболел и скончался в июне 1875 года, в ту же неделю, когда Анна окончила Кеймбриджский лицей. Вскоре она получила место расчетчицы и стала помогать матери кормить семью.

Вильямина Флеминг, напротив, не могла похвастаться фамильными или дружескими связями с обсерваторией. В 1879 году ее наняли в качестве помощницы горничной в квартире директора. У себя на родине, в Шотландии, она преподавала в школе, но обстоятельства – брак с Джеймсом Орром Флемингом, отъезд в Америку и неожиданное исчезновение мужа из ее жизни – вынудили ее «в деликатном положении» искать работу. Когда миссис Пикеринг обратила внимание на способности новой служанки, мистер Пикеринг перевел ее на внештатную должность переписчицы и расчетчицы в другом крыле здания. Едва миссис Флеминг освоила свои обязанности в обсерватории, как из-за приближающихся родов ей пришлось вернуться домой в Данди. Год с лишним после родов она прожила там, а затем в 1881 году возвратилась в Гарвард, оставив сына Эдварда Чарльза Флеминга на попечение своих матери и бабушки.

Организация проектов в обсерватории была совершенно непривычной для миссис Дрейпер. Генри, в силу своего любительского статуса и частного финансирования, был волен делать все, что его интересовало в передовых областях астрофотографии и спектроскопии, а здесь, в Кеймбридже, профессиональные сотрудники ориентировались на более традиционные задачи. Они составляли небесные карты, отслеживали орбиты планет и спутников, определяли траектории комет, а также передавали по телеграфу сигналы точного времени в Бостон, шести железнодорожным линиям и множеству частных предприятий, таких как Waltham Watch Company (производитель часов). Эта работа требовала одновременно скрупулезного внимания к деталям и способности стойко переносить скуку.

Когда 1 февраля 1877 года 30-летний Пикеринг заступил на должность директора, главной его задачей был поиск средств для поддержания платежеспособности обсерватории. От университета она не получала денег ни на жалованье сотрудникам, ни на закупку оборудования, ни на публикацию результатов исследований. Если не считать процентов от университетского фонда и платы за службу точного времени, обсерватория целиком зависела от частных пожертвований и взносов. Со времени последнего запроса на финансирование прошло десять лет. Пикеринг уговорил около семи десятков любителей астрономии вносить ежегодно взносы в размере от $50 до $200 в течение пяти лет и в ожидании их денег продавал с небольшой прибылью сено, накошенное на занимаемом обсерваторией участке площадью шесть акров. (Сено приносило около $30 в год, что позволяло оплатить 120 часов работы расчетчиц.)

Родившийся и выросший в Бикон-Хилл[2], Пикеринг не испытывал сложностей в общении с состоятельной бостонской аристократией и академическими кругами Гарвардского университета. За десять лет преподавания физики в недавно созданном Массачусетском технологическом институте он революционизировал подход к учебе, основав лабораторию, где студенты учились самостоятельно мыслить, решая проблемы в ходе придуманных им экспериментов. Одновременно с этим Пикеринг проводил собственные исследования природы света. Кроме того, в 1870 году он сконструировал и продемонстрировал устройство для передачи звука с помощью электричества – устройство, действовавшее на основе того же принципа, который шесть лет спустя усовершенствовал и запатентовал Александер Грейам Белл. Сам Пикеринг даже не задумывался о патентовании какого-либо из своих изобретений в уверенности, что ученые должны свободно обмениваться идеями.

В Гарварде Пикеринг избрал для исследования тему фундаментальной важности, которую оставляло без внимания большинство других обсерваторий, – фотометрию, то есть измерение блеска отдельно взятых звезд.

Очевидные различия в яркости ставили перед астрономами вопрос, почему одни звезды затмевают другие. Звезды отличались по цвету, явно были разнообразны по размеру и находились на разном удалении от Земли. Древние астрономы сортировали их по шкале от самых ярких звезд «первой величины» до звезд «шестой величины» – предела видимости невооруженным глазом. В 1610 году Галилей разглядел в телескоп множество звезд, невидимых прежде, и продлил шкалу яркости вниз до десятой величины. К 1880-м годам в крупные телескопы, такие как Большой рефрактор в Гарварде, можно было различить звезды до четырнадцатой величины. Однако в отсутствие единых стандартов все оценки величины оставались субъективными мнениями отдельных астрономов. Яркость, как и красота, определялась на глаз смотрящего.

Пикеринг хотел поставить фотометрию на надежную основу, на которую мог бы опереться всякий. Начал он с того, что выбрал из нескольких применявшихся тогда шкал яркости одну – шкалу английского астронома Нормана Погсона, который откалибровал древние значения исходя из того, что звезды первой величины должны быть точно в 100 раз ярче, чем шестой. Таким образом, каждая следующая величина отличалась по яркости от предыдущей в 2,512 раза[3].

В качестве эталона для сравнений Пикеринг выбрал одиночную звезду – Полярную. Некоторые его предшественники в 1860-х годах измеряли блеск звезд в сравнении с пламенем керосиновой лампы, на которое смотрели через булавочный прокол. Для Пикеринга это было все равно что сравнивать яблоки с апельсинами. Хотя Полярная звезда не самая яркая в небе, считалось, что она дает немерцающий свет. Кроме того, она сохраняла неподвижность в пространстве над Северным полюсом Земли, в центре вращения небесной сферы, где ее вид меньше всего искажался воздушными течениями.

Используя для привязки шкалу Погсона и Полярную звезду, Пикеринг спроектировал ряд экспериментальных приборов – фотометров – для измерения яркости. Несколько десятков конструкций Пикеринга были воплощены в жизнь фирмой Alvan Clark & Sons. Первые приборы присоединялись к Большому рефрактору – главному телескопу обсерватории, подаренному ей жителями города в 1847 году. Потом Пикеринг и фирма Clark создали более совершенную, автономную модель, которую назвали меридианным фотометром. Это был двойной телескоп – два объектива располагались параллельно в одной трубе. Труба оставалась неподвижной, поэтому не приходилось тратить время на ее повороты во время сеанса наблюдений. Пара поворотных отражающих призм позволяла видеть Полярную звезду через один объектив и нужную звезду – через другой. Наблюдатель у окуляра – обычно сам Пикеринг – поворачивал лимб, изменяя положение других призм внутри инструмента и регулируя свет так, чтобы Полярная звезда и объект изучения приобрели одинаковый видимый блеск. Второй наблюдатель – чаще всего Артур Серл или Оливер Уэнделл – смотрел, что показывает лимб, и фиксировал цифры в записной книжке. Тандем повторял процедуру измерения по четыре раза для каждой звезды. За ночь они описывали несколько сотен звезд, каждый час меняясь местами, чтобы не наделать ошибок из-за утомления глаз. Утром они передавали записную книжку мисс Нетти Фаррар, одной из расчетчиц, для обработки данных. Взяв за основу произвольно присвоенную Полярной звезде величину 2,1, мисс Фаррар получала относительную яркость других звезд, усредненную и уточненную до сотых долей. Таким путем Пикерингу и его коллективу понадобилось три года, чтобы определить величины всех звезд, видимых на широте Кеймбриджа.

Среди объектов фотометрических исследований Пикеринга было около 200 звезд, блеск которых со временем менялся. Эти изменчивые, или переменные, звезды требовали самого пристального изучения. Пикеринг в своем отчете 1882 года президенту Гарварда Чарльзу Элиоту отмечал, что для определения цикла изменения блеска любой переменной звезды необходимо провести тысячи наблюдений. В одном случае «900 измерений было сделано за ночь без перерыва, с 19:00 до того момента, как переменная достигла максимального блеска в 2:30».

Чтобы продолжать изучение переменных, Пикерингу требовалось подкрепление. Увы, в 1882 году не было возможности нанять даже одного нового сотрудника. Вместо того чтобы выпрашивать деньги у постоянных подписчиков, он опубликовал обращение к добровольцам из числа астрономов-любителей. По его мнению, женщины могли выполнять эту работу не хуже мужчин: «Многие дамы интересуются астрономией и располагают телескопами, но за двумя-тремя знаменитыми исключениями их вклад в науку незначителен. У многих из них есть время и желание заниматься этой работой, в особенности у выпускниц женских колледжей, среди которых многие получили основательную подготовку, позволяющую им стать превосходными наблюдателями. Поскольку такой работой можно заниматься на дому, просто у открытого окна, при условии что температура воздуха в комнате и снаружи одинакова, нет причин, мешающих женщинам найти полезное применение своим умениям».

Более того, Пикеринг считал, что участие в астрономических исследованиях повысит социальный престиж женщин и даже оправдает тогдашний бум женских колледжей: «Противники высшего образования женщин часто говорят, что, хотя женщины и способны учиться не хуже мужчин, они не создают почти ничего нового, поэтому их труд не вносит вклад в развитие человеческих познаний. Этот упрек можно решительно отмести, указав на длинный список наблюдений вроде перечисленных ниже, сделанных женщинами-астрономами».

Пикеринг напечатал и распространил сотни экземпляров этого открытого приглашения, а также убедил редакции ряда газет опубликовать его. Два первых ответа были получены в декабре 1882 года от Элизы Крейн и Мэри Стоквелл из Колледжа Вассара в Покипси, штат Нью-Йорк, затем еще один от Сары Уэнтворт из Дэнверса, штат Массачусетс. Пикеринг стал распределять переменные звезды между наблюдательницами. Хотя его волонтерки не располагали таким оборудованием, как меридианный фотометр, они могли сравнивать свои переменные с соседними звездами и оценивать изменения блеска во времени. «Если какая-нибудь из звезд станет слишком тусклой, – рекомендовал он в письменных инструкциях, – пожалуйста, уведомляйте об этом, чтобы мы попробовали наблюдать ее здесь через большой телескоп».

Некоторые женщины просили провести официальную подготовку по практической или теоретической астрономии, но обсерватория не проводила подобных занятий и не могла допустить любопытных, будь то мужчины или женщины, к наблюдениям в ночное время. В дневное время директор был только рад показать здание посетителям.

Дневные обязанности Пикеринга в качестве директора требовали, чтобы он вел регулярную переписку с другими астрономами, приобретал книги и журналы в библиотеку обсерватории, присутствовал на научных конференциях, редактировал и выпускал «Анналы Гарвардской обсерватории», управлял финансами, писал ответы на вопросы широкой публики, принимал заезжих важных гостей и занимался крупными и мелкими покупками, от запчастей телескопов до угля для отопления, писчей бумаги, перьев, конторских книг и даже туалетной бумаги. Каждая мелочь в работе обсерватории требовала его персонального внимания или по меньшей мере его подписи. Лишь когда тучи закрывали звезды, он мог выспаться ночью.

Фотопластинки миссис Дрейпер нужно было рассматривать при дневном свете. Пикеринг был наслышан об этих снимках и даже обсуждал их с доктором на том ноябрьском ужине, но до сих пор не видел. Он привык разглядывать спектры звездного света через телескоп с помощью специальных приспособлений, спектроскопов. Их закупил предыдущий директор Джозеф Уинлок в 1860-е годы, когда спектроскопия вошла в моду. При наблюдении через спектроскоп звезда превращалась в бледную цветную полосу, окраска которой переходила от красного на одном конце к оранжевому, желтому, зеленому, синему и, наконец, к фиолетовому на другом конце. В спектроскоп можно было также различить множество вертикальных черных линий, распределенных вдоль цветной полосы. Астрономы были уверены, что ширина, интенсивность и расположение этих спектральных линий несут важную информацию. Хотя она оставалась нерасшифрованной[4], некоторые исследователи предлагали классифицировать звезды по классам на основании сходства спектральной картины.

На пластинках Дрейпера спектры выглядели как размытые серые полосы чуть больше сантиметра в длину, однако на некоторых умещалось до 25 линий. Когда Пикеринг стал разглядывать их под микроскопом, детали ошеломили его. Какое искусство демонстрировали эти съемки и какое везение! До этого он знал лишь одного человека в мире, профессора Уильяма Хаггинса из Англии, которому удалось запечатлеть звездный спектр на фотопластинке. Хаггинс также был единственным среди знакомых Пикеринга, не считая Дрейпера, кому повезло найти талантливого помощника в лице собственной жены – Маргарет Линдси Хаггинс.

Миссис Дрейпер согласилась оставить свои фотопластинки у Пикеринга для всестороннего анализа и возвратилась в Нью-Йорк. Она обещала миссис Пикеринг, считавшейся одной из самых умелых садовниц в Кеймбридже, приехать снова весной или летом, чтобы полюбоваться территорией обсерватории в полном цвету.

Пикеринг измерил каждую спектральную линию с помощью микрометра. К 18 февраля 1883 года он мог сообщить миссис Дрейпер, что обнаружил «на фотографиях гораздо больше, чем можно было ожидать на первый взгляд». У расчетчиц было дел по горло – они строили графики данных, соответствовавших каждой половине оборота микрометрического винта, а затем пересчитывали их в длины световых волн. Доктор Дрейпер со всей очевидностью доказал возможность изучения звездных спектров по фотографиям вместо непосредственного наблюдения в телескоп и зарисовки видимого глазом.

Пикеринг снова стал уговаривать миссис Дрейпер опубликовать иллюстрированный отчет, чтобы не просто застолбить приоритет мужа, а показать другим астрономам перспективы его технологии.

За помощью в подготовке статьи миссис Дрейпер обратилась к известному специалисту по солнечному спектру Чарльзу Янгу из Принстона и попросила его написать предисловие, объясняющее методы Генри. Между тем она составила каталог всех 78 фотопластинок со спектрами, опираясь на сведения из записных книжек Генри, где он зафиксировал, в какой день и час был сделан каждый снимок, как называется звезда, продолжительность экспозиции, используемый телескоп и ширину щели спектроскопа, а также дополнительные условия наблюдений, вроде «в небе была синяя дымка» или «ночь была такая ветреная, что купол раскачивало».

Данные с 21 рассмотренной им фотопластинки Пикеринг свел в десять таблиц с пояснениями. Он записал расстояния между спектральными линиями и указал методологию и математические формулы, использованные для преобразования расположения линий в длины световых волн. Кроме того, он отметил, что сходными исследованиями занимается Уильям Хаггинс в Лондоне, и попытался классифицировать некоторые из спектров Дрейпера по критериям Хаггинса. Когда он послал черновик на согласование миссис Дрейпер, при упоминании Хаггинса она заупрямилась.

«Доктор Дрейпер расходился во мнении с доктором Хаггинсом [в отношении двух звезд из этой серии]», – написала она Пикерингу 3 апреля 1883 года. У этих звезд были почти одинаковые спектры с широкими полосами, и Хаггинс относил их к одному и тому же классу, но на снимках Дрейпера стало видно, что у одной из звезд между широкими полосами присутствует множество тонких линий, а значит, она отличается от другой. «Ввиду этого мне не хотелось бы брать за основу классификацию мистера Хаггинса, раз доктор Дрейпер был с ней несогласен». Пикеринг видел упомянутое ею множество тонких линий, но счел их слишком слабыми, чтобы учитывать.

«Надеюсь, вас не уязвит моя критика, – добавляла миссис Дрейпер, – но при публикации любой из работ доктора Дрейпера мне представляется необходимым, чтобы его мнение было представлено как можно точнее, ведь его больше нет и он не может объяснить свою позицию сам».

С Уильямом и Маргарет Хаггинс Дрейперы встречались во время поездки в Лондон в июне 1879 года в домашней обсерватории Хаггинсов в Тулс-Хилл. Миссис Дрейпер запомнила миссис Хаггинс как миниатюрную женщину с короткими непослушными волосами, которые торчали во все стороны, словно наэлектризованные. Она была вдвое моложе мужа, но при этом на равных участвовала в его исследованиях как у телескопа, так и в лаборатории.

Казалось, две пары были обречены либо на соперничество, либо на дружбу. Уильям, который имел более богатый опыт, дал Генри хороший совет по улучшению конструкции спектроскопа. Он также порекомендовал новый тип сухих, готовых фотопластинок, недавно появившихся в продаже. Они избавляли от необходимости наносить на пластинки жидкую эмульсию непосредственно перед экспозицией, поэтому время экспозиции можно было существенно увеличить. Перед отъездом из Англии Дрейперы купили запас сухих желатиновых пластинок лондонской фирмы Wratten & Wainwright, которые и вправду оказались кладом. Они были особенно чувствительны к ультрафиолетовому излучению, невидимому человеческим глазом. В отличие от старых мокрых пластинок, сухие давали стойкую фиксацию, пригодную для точных измерений. Сухие пластинки открыли Дрейперам простор для съемки спектров звезд.

Статья, сообщающая о результатах исследования звездных спектров «покойным Генри Дрейпером, дипломированным врачом, доктором юридических наук», вышла в Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences в феврале 1884 года. Пикеринг разослал оттиски ведущим астрономам всего мира. В ответном письме от 12 марта Уильям Хаггинс высказал свое возмущение. На его взгляд, некоторые данные Пикеринга были «бредовыми». «Я предпочел бы, чтобы вы разобрались с этим. Лучше, если вы сами найдете ошибку и опубликуете поправку, не дожидаясь, пока вам на нее укажут другие… Моя жена присоединяется с наилучшими пожеланиями вам и миссис Пикеринг».

Пикеринг был уверен, что не ошибся. А так как Хаггинс не пояснял собственных процедур измерения, Пикеринг твердо стоял на своем. Последовал взаимный обмен обвинениями, и Пикеринг переслал письма Хаггинса миссис Дрейпер.

Теперь пришел ее черед возмутиться. «Мне очень жаль, – написала она Пикерингу 30 апреля 1884 года, – что вы подверглись столь неджентльменским нападкам из-за вашего интереса к трудам доктора Дрейпера». Перед тем как вернуть письма Пикерингу, она позволила себе переписать одно из них, сочтя, что «его стоит сохранить как курьез эпистолярного жанра».

Все это время Пикеринг искал помощников для миссис Дрейпер, чтобы продолжить работу ее мужа. Он рассматривал в качестве наиболее вероятной кандидатуры Уильяма Крофорда Уинлока, сына бывшего директора Джозефа Уинлока, на тот момент работавшего в Военно-морской обсерватории США, но миссис Дрейпер его отвергла. К ее огорчению, ей не удалось уговорить выбранного ею кандидата – Томаса Менденхолла – оставить профессорскую должность в Университете штата Огайо. Она отчасти преодолела досаду, учредив золотую медаль Генри Дрейпера, которую Национальная академия наук должна была регулярно вручать за выдающиеся достижения в астрофизике. Для создания призового фонда было выделено $6000, еще в $1000 обошелся заказ парижскому художнику на изготовление формы для отливки медали с профилем Генри.

Весна 1884 года принесла Пикерингу новые финансовые проблемы. Срок пятилетних подписок щедрых любителей астрономии истек, и обсерватория лишилась привычных ежегодных поступлений в размере $5000. Директор покрывал текущие расходы из собственного жалованья, но ему все равно пришлось сократить пятерых сотрудников. В трогательном порыве солидарности коллеги по обсерватории объявили сбор денег, чтобы сохранить место для одного из уволенных, и собрали «часть необходимой суммы», как сообщал Пикеринг кругу своих доверенных лиц, «из собственных скудных средств». Он оценил «необычайное подвижничество наблюдателей, которые теперь выполняли работу без помощи регистраторов. Это требовало больше времени и делало наблюдения более трудоемкими. Хотя видеть подобное свидетельство энтузиазма и преданности науке чрезвычайно отрадно, долго такое продолжаться не могло без вреда для здоровья. И последствия переутомления долгими холодными ночами в прошлую зиму были заметны не единожды».

Девиз на фамильном гербе Пикерингов, Nil desperandum («Никогда не отчаивайся»), а также выработанная за 37 лет жизни привычка обязывали директора вытеснять отчаяние изобретательностью и стойкостью. Он стал придумывать, как совместить пожелания и богатство миссис Дрейпер с возможностями и потребностями его обсерватории.

«Я строю планы довольно масштабной работы по астрофотографии, которая, надеюсь, вас заинтересует», – сообщил он ей в письме от 17 мая 1885 года.

Пикеринг намеревался переориентировать бо́льшую часть проектов обсерватории на фотосъемку. Его предшественники, отец и сын Бонды, понимали перспективы фотографии и получили первый снимок звезды в 1850 году, но дальше дело не пошло из-за несовершенства мокрых фотопластинок. Благодаря новым сухим пластинкам возможности расширились. Определять блеск и изменчивость звезд, безусловно, лучше по фотографиям, которые можно было изучать сколько нужно и сравнивать как угодно. Системная программа съемок всего неба должна была перевернуть трудоемкий процесс картирования. В качестве бонуса снимки позволяли выявлять множество неизвестных прежде тусклых звезд, невидимых даже в крупнейшие телескопы мира, поскольку чувствительная фотопластинка, в отличие от человеческого глаза, могла собирать свет и усиливать изображение.

Младший брат Пикеринга Уильям, недавно окончивший Массачусетский технологический институт, уже преподавал там технику фотосъемки и изучал возможности этого искусства, пытаясь снимать объекты в движении. Двадцатисемилетний Уильям согласился помочь Эдварду в ряде фотографических экспериментов с гарвардским телескопом. На одном из их снимков проявилось 462 звезды в области, где прежде видели лишь 55.

План Пикеринга, рассчитанный на потенциальный интерес миссис Дрейпер, был связан с новым подходом к съемке звездных спектров. Вместо того чтобы рассматривать звезды по одной, а-ля Дрейпер или Хаггинс, Пикеринг задумался о групповых портретах звезд с широким полем зрения. Для этой цели он придумал новую установку, объединявшую телескоп, спектроскоп и объектив, применявшийся студийными фотографами для портретной съемки.

«Полагаю, не будет затруднений в том, чтобы осуществить этот план без вашей помощи, – заверял он миссис Дрейпер. – Но, если вы сочтете его достойным внимания, я уверен, мы сможем согласовать его с теми условиями, которые вам будет угодно выдвинуть».

«Благодарю за вашу доброту, – ответила она 21 мая 1885 года, – за то, что вы помните мое желание участвовать в каком-нибудь деле, связанном с именем доктора Дрейпера, и поддерживать память о нем. Я буду рада по возможности принять участие в том, что вы предлагаете, так как мне интересно все, связанное с фотосъемкой звездных спектров». Со дня смерти Генри прошло больше двух лет. Миссис Дрейпер так и не удалось наладить работу его обсерватории, и она не возражала против использования Гарвардом имени своего мужа.

Пикеринг действовал медленно и осторожно, уведомлял ее, как идут дела, и наконец смог послать ей образцы снимков звездного спектра, сделанные с помощью его новой установки. Миссис Дрейпер нашла их «чрезвычайно интересными», и 31 января 1886 года она заявила: «Если этот план возможно осуществить надлежащим образом, я буду рада выделить ассигнования в размере $200 ежемесячно или, при необходимости, несколько больше». На взгляд Пикеринга, средств требовалось больше. В День святого Валентина они договорились об условиях создания Мемориала Генри Дрейпера – грандиозного фотографического каталога звездных спектров на стеклянных пластинках. Его целью была классификация нескольких тысяч звезд в соответствии с их спектральными классами, как и планировал Генри. Все результаты должны были публиковаться в «Анналах Гарвардской обсерватории».

Миссис Дрейпер послала Пикерингу 20 февраля 1886 года чек на $1000, первую из множества выплат. Пикеринг разрекламировал новый проект на всех традиционных площадках, включая журналы Science, Nature, бостонские и нью-йоркские газеты.

Позднее той же весной миссис Дрейпер прибавила к своему пожертвованию, и так достаточно щедрому, один из телескопов Генри. В мае она приехала в Кеймбридж, чтобы сделать необходимые приготовления. Так как инструмент нужно было смонтировать заново – когда-то Генри собирался сделать это сам, – она заказала необходимые детали у Джорджа Кларка из фирмы Alvan Clark & Sons за $2000. Он также должен был обеспечить перевозку телескопа из Гастингса в Гарвард. После доставки на место телескопу требовалось отдельное здание с куполом шестиметрового диаметра, и расходы на его постройку тоже собиралась оплатить миссис Дрейпер. Вместе с Пикерингами она ходила среди редких деревьев и кустарников вокруг обсерватории, выбирая место для новой пристройки.

Глава вторая

Что увидела мисс Мори

Средства, выделенные на Мемориал Генри Дрейпера, оживили обсерваторию Гарвардского университета – появились новые люди и задачи. Строительство небольшого здания для телескопа доктора Дрейпера началось в июне 1886 года и продолжалось все лето, пока миссис Дрейпер путешествовала по Европе. В октябре инструмент был установлен под новым куполом. Теперь телескопов, оборудованных для ночных сеансов астрофотографии, стало два – 11-дюймовый (28 см) телескоп Дрейпера и 8-дюймовый (20 см), приобретенный на грант фонда Бейча при Национальной академии наук в размере $2000. Знаменитый Большой рефрактор, через который в 1850 году впервые в истории был сделан снимок звезды, позднее оказался непригодным для фотосъемок. Его 15-дюймовая (38 см) линза была предназначена для визуального наблюдения, то есть для человеческого глаза, наиболее чувствительного к свету в желто-зеленом диапазоне. В отличие от него, линзы двух новых инструментов пропускали синий свет, к которому чувствительны фотопластинки. Телескоп от фонда Бейча, помимо прочего, был широкоугольным и позволял обозревать большие участки неба.

Менее чем за десятилетие своего руководства Эдвард Пикеринг перенес приоритет обсерватории с астрономии старой школы, сосредоточенной на звездных координатах, на исследования физической природы звезд. Половина штата расчетчиц по-прежнему занималась вычислением местоположения и орбит небесных тел, но часть женщин учились интерпретировать снимки, полученные в обсерватории, и совершенствовались в распознавании спектральных картин. В скором времени эта деятельность привела к появлению нового типа звездного каталога.

Древнейший известный астроном Гиппарх Никейский во II веке до н. э. составил каталог из тысячи звезд, а его последователи только дополняли этот небесный список. Запланированный Каталог Генри Дрейпера должен был стать первым в истории, основанным исключительно на фотоснимках неба и описывающим не только координаты и блеск, но и «спектральный класс» огромного множества звезд.

Доктор Дрейпер с женой изучали спектры поштучно, используя призму у окуляра телескопа для разложения света каждой звезды. Пикеринг с помощниками в стремлении ускорить работу изменил подход Дрейперов. Переставив призмы с окуляра на объектив, то есть на светособирающий конец телескопа, он получил возможность делать групповые снимки двух-трех сотен спектров на одной пластинке. Призмы представляли собой большие квадратные листы толстого стекла с клиновидным сечением. «Удобство и безопасность обращения с призмами, – как обнаружил Пикеринг, – чрезвычайно возрастают при помещении их в квадратные латунные ящики, которые выдвигаются как у комода». Гарвардская фотогалерея стремительно пополнялась. Когда миссис Дрейпер нанесла следующий визит вскоре после Дня благодарения, Пикеринг заверил ее, что каждая звезда, видимая из Кеймбриджа, присутствует по крайней мере на одной фотопластинке.

В конце декабря 1886 года, как раз когда персонал преодолел большинство сложностей с новыми процедурами, кавалер Нетти Фаррар сделал ей предложение. Пикеринг, разумеется, был только за брак, но ему было очень жаль терять мисс Фаррар с ее ветеранским пятилетнем стажем расчетчицы, которую он лично обучил измерять спектры на фотопластинках. В новогоднюю ночь он написал миссис Дрейпер о помолвке мисс Фаррар и сообщил, что назначает Вильямину Флеминг, бывшую горничную, вместо нее.

После возвращения из Шотландии в 1881 году миссис Флеминг помогала Пикерингу с фотометрией. Обычно она брала карандашные заметки директора о ночных наблюдениях и с помощью указанных им формул рассчитывала звездные величины. К 1886 году, когда Королевское астрономическое общество наградило Пикеринга за этот труд золотой медалью, он уже начал применять параллельный подход к фотометрии – через фотографию. Теперь миссис Флеминг, привыкшей разбирать ряды цифр, накорябанных в потемках, предстояло оценивать величины множества звезд на стеклянных пластинках.

Миссис Флеминг уже говорила Пикерингу, что фотография в ее семье не была чем-то новым. Ее отец Роберт Стивенс, резчик и позолотчик, знаменитый своими золочеными рамами для картин, первым из жителей Данди занялся дагеротипией, как это называлось в те времена. Ей было всего семь лет, когда отец скоропостижно скончался от сердечной недостаточности. Мать и старшие дети какое-то время пытались удержать бизнес на плаву без него, но безуспешно. Один за другим старшие братья перебрались за океан в Бостон, и она в конце концов последовала за ними. Теперь, в 29 лет, у нее был собственный семилетний ребенок, которого нужно было обеспечивать. Эдвард должен был скоро приехать; мать миссис Флеминг уже забронировала билеты на пароход Prussian, отплывающий из Глазго.

Мисс Фаррар добросовестно ознакомила миссис Флеминг со снимками звездных спектров и обучила ее измерять полчища микроскопических линий. Миссис Флеминг могла бы кое-чему научить мисс Фаррар по части брака и деторождения, но все, что касалось спектров, ей приходилось осваивать с нуля.

Слово «спектр» ввел молодой Исаак Ньютон в 1666 году для обозначения цветов радуги, возникавших словно призрачные видения при прохождении дневного света сквозь ограненное стекло или хрусталь. Хотя его современники думали, что стекло нарушает чистоту света, привнося окраску, Ньютон полагал, что цвета – в природе самого света. Призма просто выявляла цветные составляющие белого света, преломляя их под разными углами так, что они становились видимыми.

Микроскопические темные линии внутри звездных спектров, на которые теперь было направлено внимание миссис Флеминг, назывались фраунгоферовыми линиями в честь их первооткрывателя Йозефа фон Фраунгофера из Баварии. Сын стекольщика, Фраунгофер поступил подмастерьем на фабрику зеркал и впоследствии стал мастером по изготовлению линз для телескопов. В 1816 году[5], чтобы точно измерять преломляющую способность различных составов стекла и конфигураций линз, он сконструировал устройство, совмещающее призму с небольшим контрольным телескопом. Направляя луч света от призмы сквозь щель, в увеличенное поле зрения телескопа, он видел длинную узкую радугу, испещренную множеством темных линий. Неоднократные перепроверки убедили его, что линии, как и цвета радуги, не были результатом прохождения луча сквозь стекло – они были присущи самому солнечному свету. Прибор Фраунгофера для контроля качества линз стал первым в мире спектроскопом[6].

Описывая свои открытия, Фраунгофер обозначал наиболее заметные линии буквами алфавита: A – широкая черная линия на самом краю красной части спектра, D – двойная темная полоса в оранжево-желтой части и т. д. вплоть до пары H в сине-фиолетовой и I на краю фиолетовой.

Фраунгоферовы линии носили свои первоначальные буквенные названия еще десятки лет после его смерти. Их значимость возрастала по мере того, как ученые наблюдали, картировали, интерпретировали, измеряли и зарисовывали их тонкими перьями. В 1859 году химик Роберт Бунзен и физик Густав Кирхгоф, совместно работавшие в Гейдельберге, интерпретировали фраунгоферовы линии в спектре Солнца как доказательство присутствия там конкретных земных веществ. Раскаляя в лабораторных условиях различные чистые элементы до свечения, они продемонстрировали, что каждый из них дает свой характерный набор спектральных линий. Натрий, например, давал близко расположенную пару ярких оранжево-желтых полосок. Они совпадали по длине волны с парой темных линий, которую Фраунгофер обозначил буквой D. Казалось, будто лабораторный образец горящего натрия закрашивал именно эти темные разрывы в радуге Солнца. Из череды подобных совпадений Кирхгоф заключил, что Солнце представляет собой огненный шар из множества горящих элементов, окутанный газообразной атмосферой. Когда свет проходит сквозь внешние слои Солнца, яркие линии излучения поглощаются более холодной окружающей атмосферой, оставляя характерные темные прогалины в солнечном спектре.

Астрономы, многие из которых считали Солнце умеренно теплым, потенциально обитаемым миром, были ошеломлены, узнав о том, какая на нем адская жара. Однако вскоре их успокоили – и даже утешили – научные возможности спектроскопии, позволявшей узнать химический состав небесного свода. «Спектральный анализ, – говорил Генри Дрейпер, выступая перед членами нью-йоркского отделения Ассоциации молодых христиан в 1866 году, – дал химикам руки длиной в миллионы миль».

В 1860-е годы первопроходцы спектроскопии, такие как Уильям Хаггинс, разглядели фраунгоферовы линии в спектрах других звезд. В 1872 году Генри Дрейпер начал их фотографировать. Хотя количество спектральных линий звездного света бледнело на фоне богатства солнечного спектра, обнаружился ряд узнаваемых закономерностей. По всей видимости, звезды, которые до сих пор нестрого классифицировали по блеску или цвету, можно было различать по спектральным характеристикам, указывавшим на их истинную природу.

В 1866 году патер Анджело Секки из Ватиканской обсерватории разделил 400 звездных спектров на четыре класса, обозначив их римскими цифрами. В класс I Секки включил яркие бело-голубые звезды, такие как Сириус и Вега, в спектрах которых присутствовали четыре интенсивные линии, указывающие на наличие водорода. В класс II вошли Солнце и подобные ему желтоватые звезды со множеством спектральных линий железа, кальция и других элементов. Классы III и IV состояли из красных звезд, различавшихся наборами темных полос в спектрах.

Пикеринг поставил перед миссис Флеминг задачу усовершенствовать эту примитивную систему классификации. Секки зарисовывал спектры вручную по прямым наблюдениям нескольких сотен звезд, в ее же распоряжении были снимки из Мемориала Генри Дрейпера, дававшие возможность изучать тысячи спектров. Стеклянные фотопластинки давали более точные изображения фраунгоферовых линий, чем любой рисунок. Кроме того, они фиксировали линии в дальней области ультрафиолетового спектра, не воспринимаемой глазом.

Миссис Флеминг извлекала каждую пластинку из коричневого конверта, не оставляя отпечатков пальцев на стеклянной поверхности размером 20×25 см. Фокус заключался в том, чтобы, удерживая тонкий конверт за боковые кромки, поместить его открытым краем вниз на специальную подставку, а затем снять с фотопластинки, как будто распашонку с ребенка. Убедившись, что эмульсионная сторона пластинки обращена к ней, миссис Флеминг ослабляла хватку, и пластинка соскальзывала на свое место. Деревянная подставка удерживала ее под углом 45°. Закрепленное на плоском основании зеркальце отражало дневной свет, лившийся из больших окон в кабинете расчетчиц, и просвечивало пластинку. Миссис Флеминг склонялась с лупой над картинами звездного мира, доступными не всякому. Она часто слышала, как директор говорил: «Увеличительное стекло позволяет увидеть на фотоснимке больше, чем мощный телескоп в небе».

На пластинке умещались сотни спектров. Все были малюсенькие – чуть более сантиметра у ярких звезд и лишь полсантиметра у тусклых. Каждый следовало привязать к номеру в новом Каталоге Генри Дрейпера, а также определить звезду по ее координатам, которые миссис Флеминг устанавливала с помощью миллиметровых и сантиметровых делений, нанесенных на деревянную рамку. Она произносила цифры вслух сидевшей рядом коллеге, которая заносила информацию в журнал. Потом они сопоставляли дрейперовские номера с известными названиями или номерами звезд в старых каталогах.

В таинственных линиях спектров миссис Флеминг усмотрела такое разнообразие, что ей пришлось увеличить число классов звезд в четыре раза по сравнению с классификацией патера Секки. Она заменила римские цифры, которые быстро стали громоздкими, буквами алфавита по примеру Фраунгофера. Большинство звезд попало в класс A, так как у них наблюдались лишь широкие темные линии, принадлежавшие водороду. У спектров класса B присутствовал ряд других темных линий, помимо водородных, а начиная с класса, обозначенного ею как G, присутствие множества всевозможных линий становилось типичным. У класса O имелись лишь светлые линии, а буква Q стала обозначением класса, где накапливались все необычные спектры, которые не удалось отнести куда-либо еще.

Пикеринг высоко оценил труды миссис Флеминг, несмотря на произвольный, эмпирический характер ее классификации. Он считал, что со временем, когда будет исследовано еще больше звезд, фундаментальные причины различий спектров объяснятся сами собой. Возможно, дело было в разных температурах звезд, разном химическом составе, разных стадиях звездной эволюции или некоем сочетании всех этих факторов – либо в чем-то, чего пока никто представить себе не мог.

В январе 1887 года Пикеринг придумал способ увеличения изображений спектров – прежде маленьких нечетких пятнышек – до впечатляющего размера 10×60 см. Он удивил миссис Дрейпер, послав ей несколько образцов. «Кажется невероятным, что можно сделать такие снимки звездных спектров, которые способны вынести увеличение в таких масштабах, как присланные мне вами, – написала она 23 января. – Интересно, что скажет мистер Хаггингс, когда их увидит». Этот вопрос побудил ее увеличить финансовую поддержку Мемориала Генри Дрейпера, составлявшую на тот момент примерно $200 в месяц, пообещав бессрочные ежегодные выплаты в размере $8000–9000.

У миссис Дрейпер больше не было причин цепляться за свою мечту самостоятельно продолжить исследования мужа. Она решила, что лучше забрать из обсерватории в Гастингсе его оставшиеся телескопы и подарить их Гарварду. Самый большой, с зеркалом диаметром 28 дюймов (71 см), мог бы стать важным подспорьем в исследованиях Пикеринга. И все-таки она колебалась. Она легко рассталась с 11-дюймовым рефрактором, теперь поселившимся в Кеймбридже, но 28-дюймовый рефлектор хранил драгоценную память о дне ее свадьбы.

Генри всегда предпочитал телескопы-рефлекторы, концентрирующие свет с помощью зеркала, а не линзы, которая может искажать цвет. Он занялся собственноручным изготовлением зеркал сразу после того, как окончил медицинскую школу, и сделал их около сотни, но его главным достижением стал 28-дюймовый рефлектор. На следующий день после того, как Генри с Анной обменялись брачными клятвами в гостиной ее отца, 12 ноября 1867 года, они вместе отправились в город покупать стеклянный диск, какие используются для устройства потолочных фонарей. Он подходил для изготовления зеркала диаметром 28 дюймов. Впоследствии они называли эту поездку «своим свадебным путешествием». Понадобилось несколько лет, чтобы обточить и отполировать диск до нужной кривизны и нанести сверхтонкое серебряное покрытие, превратившее стекло в идеальное зеркало.

Новый рефлектор позволил им сделать первый эпохальный снимок спектра Веги в 1872 году, а также несравненную фотографию туманности Ориона десять лет спустя и последнюю серию снимков звездных спектров летом перед кончиной Генри. В одну из этих душных июльских ночей небо оказалось слишком облачным, и им пришлось около полуночи покинуть обсерваторию и отправиться домой. Но, когда они оказались в 3 км от своего загородного дома в деревне Доббс-Ферри на реке Уикерс-Крик, тучи рассеялись. Супруги развернули лошадей и поехали назад в Гастингс, чтобы возобновить работу. Это был не единственный случай, когда они возвращались, чтобы еще немного продолжить наблюдения.

«Миссис Дрейпер решила отправить в Кеймбридж 28-дюймовый рефлектор и его монтировку», – объявил Пикеринг 1 марта 1887 года в первом годовом отчете Мемориала Генри Дрейпера. Он возносил благодарности покровительнице проекта не только за инструменты, необходимые для работы, но также за средства, позволявшие не давать им простаивать «в ясные ночи», за «возможность содержать значительный штат расчетчиц» и публиковать результаты. Пикеринг надеялся, что ее примеру последуют другие благотворители и обеспечат финансирование астрономических исследований в других местах.

Весной 1887 года, пока миссис Дрейпер договаривалась с Гудзонской железной дорогой о вагоне для перевозки рефлектора в Гарвард, обсерватория получила еще один подарок – около $20 000, к которым должны были ежегодно добавляться $11 000, – на сооружение дополнительной станции наблюдения на вершине горы.

Пикеринг всю жизнь занимался альпинизмом. Сначала он осваивал горы Новой Англии с молодыми товарищами, называвшими его «Пик» и даже «Пикки». Затем измерял высоты интересовавших его вершин Уайт-Маунтинс в Нью-Гэмпшире, для чего отправлялся туда пешком, в одиночку, с семью килограммами оборудования на спине. В 1876 году, примерно тогда, когда он, покинув физический факультет Массачусетского технологического института, стал руководить Гарвардской обсерваторией, Пикеринг основал Аппалачский клуб альпинистов для таких же, как он, любителей активного отдыха и стал его первым президентом. Оставаясь активным членом клуба в 1887 году, он хорошо представлял себе преимущества установки телескопа на больших высотах.

Источником этого неожиданного дара судьбы было спорное завещание Урии Бойдена, эксцентричного изобретателя и инженера, получившего почетную гарвардскую степень в 1853 году. Когда в 1879 году холостой и бездетный Бойден скончался, он завещал $230 000 на возведение обсерватории выше области атмосферных помех, от которых страдали астрономы на уровне моря. Многие уважаемые институты, в том числе Национальная академия наук, претендовали на оставшееся после Бойдена наследство, но Пикеринг убедил душеприказчиков Бойдена в том, что Гарвардский университет – наилучшее место для разумного вложения средств, а Гарвардская обсерватория лучше всего подходит для осуществления воли завещателя. Торжествуя победу после пятилетних вежливых препирательств, Пикеринг организовал исследовательскую экспедицию в Скалистые горы, штат Колорадо.

Фонд Бойдена предоставил Пикерингу средства, чтобы переманить его младшего брата из Массачусетского технологического института. Теперь Уильям, тоже постоянный член Аппалачского клуба альпинистов, стал помощником директора и консультантом по рекогносцировочным изысканиям на западе. В июне 1887 года братья выехали из Кеймбриджа, взяв с собой Лиззи Пикеринг, трех молодых волонтеров из обсерватории и 14 ящиков оборудования. В июле в Колорадо-Спрингс к ним присоединилась миссис Дрейпер.

Хотя в США тогда еще не было ни одной высокогорной астрономической обсерватории, в федеральном заповеднике на горе Пайкс-Пик находилась самая высокогорная в мире метеостанция. Она располагалась на высоте более 4 км и принадлежала войскам связи сухопутных сил США. Поэтому Пайкс-Пик была единственной американской горой с известными погодными условиями (помимо статистики по годовому количеству осадков). Когда в августе команда Пикеринга в составе пятерых мужчин, оставив внизу нагруженных научной аппаратурой мулов, поднялась на гору, то попала в буран с градом и грозой – по их сообщению, очень сильной. В течение месяца они побывали на трех вершинах в регионе, сравнивая тамошние условия различными методами, в частности с помощью гелиографа, усовершенствованного Уильямом, и осадкомера, а также фотосъемки неба через 12-дюймовый телескоп. Условия выглядели неподходящими. Что еще хуже, ходили слухи о возможном превращении Пайкс-Пик в туристическую достопримечательность, а это грозило наплывом людей, далеких от астрономии.

Так и не решив, где будет располагаться обсерватория Бойдена, Пикеринг вернулся в Кеймбридж. Он подумывал о том, чтобы на следующее лето снова побывать в Скалистых горах или попытать удачи где-то еще.

В октябре, после того как миссис Дрейпер вернулась на восток, закрыла свой загородный дом в Доббс-Ферри на зиму и снова поселилась на Мэдисон-авеню, она отблагодарила Пикеринга за летний поход, подарив ему изукрашенный карманный телескоп, некогда принадлежавший королю Людвигу Баварскому.

Теперь, когда в съемках были задействованы два, а то и три телескопа всю ночь напролет, обсерватория расходовала фотопластинки в ускоренном темпе. В 1886–1887 годах качество фабричных сухих фотопластинок улучшилось, позволив обнаруживать еще более тусклые звезды, и Пикеринг продуктивно использовал каждое новое усовершенствование. Он опробовал продукцию разных компаний и соответственно менял поставщиков; он поощрял производителей и дальше повышать чувствительность пластинок и просил высылать ему новейшие образцы для испытания.

Вместе с количеством снимков рос и объем данных для расчетов. Место Анны Уинлок в кабинете для расчетов заняла в 1886 году ее младшая сестра Луиза, а на следующий год к ней присоединились мисс Энни Мастерс, мисс Дженни Рагг, мисс Нелли Сторин и мисс Луиза Уэллс. Теперь в штате числилось 14 расчетчиц, включая руководившую ими миссис Флеминг. Большинство девушек были моложе ее и, имея примерно такой же социальный статус, относились к ней уважительно. Ситуация изменилась в 1888 году с приходом 22-летней Антонии Мори, которая не только окончила Колледж Вассара с отличием по физике, но и приходилась племянницей Генри Дрейперу.

«У девочки необыкновенные способности к науке, – написала миссис Дрейпер Пикерингу 11 марта 1888 года, – она хочет преподавать химию или физику – и учится, имея в виду эту цель».

В детстве Антонию Мори пускали в химическую лабораторию дяди Генри в его большом доме в Нью-Йорке, где она «ассистировала» ему, подавая нужные для опытов пробирки. Девочке не было еще и десяти лет, когда ее отец, преподобный доктор Миттон Мори, странствующий проповедник епископальной церкви, научил Антонию читать Вергилия на латыни. Ее мать Вирджиния, сестра Генри Дрейпера, была натуралисткой, влюбленной в каждую птичку, цветок, кустик и деревце имения в Гастингсе. Она умерла в 1885 году, когда Антония училась в Колледже Вассара.

Пикерингу было неудобно предлагать девушке с таким резюме, как у мисс Мори, обычное жалованье расчетчицы – 25 центов в час. Он ощутил что-то вроде облегчения, когда она не ответила на его письмо, но миссис Дрейпер ходатайствовала за нее весь апрель и май.

«Девочка очень занята», – объясняла тетка. Хотя преподобный Мори переехал по служебным делам в Уолтем, штат Массачусетс, он не нашел жилья для своей семьи и не записал в школу двоих младших детей, Дрейпера и Карлотту, взвалив эти задачи на Антонию. В середине июня она наконец присоединилась к гарвардской команде.

Пикеринг поручил мисс Мори спектральные измерения самых ярких звезд. Миссис Флеминг работала с фотопластинками, на которых были сотни спектров, а яркие звезды получились передержанными. 11-дюймовый телескоп Дрейпера наводился индивидуально на каждую звезду. Спектры, отснятые таким образом, получались длиной не менее 10 см даже без увеличения. Благословенный рост разрешения давал мисс Мори немало пищи для размышлений, когда она разглядывала пластинки под микроскопом. В той же сине-фиолетовой области спектра Веги, где ее дядя заснял четыре линии в 1879 году и десять в 1882-м, она теперь насчитала свыше сотни.

Помимо измерения расстояний между линиями и перевода их в длины волн, ей нужно было классифицировать каждый спектр по критериям миссис Флеминг. Но в распоряжении мисс Мори оказалось так много подробностей, что ее впечатления не укладывались в эти параметры. Некоторые из увиденных ею линий были не просто толстыми или интенсивными, но также размытыми, волнистыми или имевшими другие отличительные признаки. Подобные тонкости явно заслуживали внимания, так как могли указывать на неизвестные прежде условия в теле звезд.

Во второй исследовательской экспедиции Гарварда на запад, состоявшейся в ноябре 1888 года, Пикеринг не участвовал. Он не мог надолго оставить обсерваторию ради обширных планов экспедиции, предполагавших начать с обследования окрестностей Пасадены, штат Калифорния, а затем двинуться в Анды, на территорию Чили и Перу. Руководить экспедицией он назначил своего брата Уильяма. В Калифорнии, кроме того, команда собиралась побывать в долине реки Сакраменто, чтобы наблюдать и заснять полное солнечное затмение, ожидавшееся 1 января 1889 года.

Обычно Пикеринг не одобрял экспедиций по наблюдению солнечных затмений по практическим причинам. Он считал, что это слишком затратное дело с высоким риском неудачи. Набежавшее облако в момент полной фазы затмения может загубить все (как он убедился самолично, когда ездил в Испанию вместе с предыдущим директором Уинлоком наблюдать затмение 22 декабря 1870 года). Но в данном случае полоса полного затмения фактически пересекала маршрут поисков места для новой Бойденовской обсерватории, и Пикеринг не возражал против того, чтобы немного отклониться.

С погодой в новогодний день затмения наблюдателям повезло. Однако редкое зрелище чрезмерно взбудоражило и астрономов, и толпу зевак. Когда наступила фаза полного затмения, толпа завопила. Шум заглушил голос Уильяма, подавшего команду отсчитывать секунды, и из-за того, что ему пришлось перекрикивать шум, он сделал меньше снимков, чем планировал. Кроме того, он забыл снять колпачок с объектива спектроскопа.

После неудачи в долине Сакраменто Уильям двинулся на юг, к вершине Маунт-Уилсон, где он с несколькими помощниками собирался проверить атмосферные условия, понаблюдав несколько месяцев в специально взятый с собой для этой цели 13-дюймовый телескоп. Вторая половина команды направилась в Южную Америку. По грандиозному плану Пикеринга две высокогорные обсерватории были лучше, чем одна. Калифорнийский наблюдательный пост помог бы улучшить работу, проводившуюся в Кеймбридже, а филиал в Южном полушарии расширил бы гарвардское поле зрения, позволив охватить всю небесную сферу.

Руководство экспедицией в Южную Америку Пикеринг доверил 34-летнему Солону Бейли, который влился в штат лаборатории как неоплачиваемый помощник двумя годами раньше и вскоре доказал, что заслуживает жалованья. Как и у Пикеринга, у Бейли был младший брат с талантом фотографа, и с одобрения Пикеринга Солон назначил Маршалла Бейли своим заместителем. Он собирался встретиться с ним в Панаме после затмения. Предстоящая поездка была рассчитана на целых два года, поэтому Солон взял с собой жену Рут и трехлетнего сына Ирвинга.

Февральское путешествие 1889 года на корабле San Jose Тихоокеанской почтовой пароходной компании подарило Бейли возможность попрактиковаться в испанском с попутчиками, имена которых он записал в дневнике. На палубе он мог смотреть, как Венера опускается за горизонт после заката, «ясно видимая до тех пор, пока не коснется воды». В предрассветном февральском небе он впервые увидел созвездие Южного Креста. Бейли любил звезды с детства, проведенного в Нью-Гэмпшире, где ему довелось видеть великолепный природный фейерверк метеорного потока Леонид в 1866 году. Теперь его ждало целое небо новых созвездий, и эта перспектива заставляла мириться с трудностями, поджидающими впереди.

Основная часть грузов андской экспедиции – от фотопластинок до сборных домиков – ехала с Маршаллом из Нью-Йорка к Панамскому перешейку, затем по суше мимо недавно заброшенной французской стройки канала и кладбищ умерших от лихорадки на другой корабль до порта Кальяо под Лимой.

Экспедиция преодолела около 30 км по Оройской железной дороге на восток от Лимы до Чосики, а оттуда братья Бейли стали подниматься пешком и на мулах на высоты 3000 м и больше. Местные проводники лечили их от приступов высотной болезни эффективным тамошним средством, а попросту – запахом давленого чеснока. Ни один пик не казался Бейли идеальным, но он хотел оценить ситуацию в хорошую погоду во время сухого сезона и выбрал в конце концов безымянную гору, где помех обзору было меньше всего. Она возвышалась всего лишь на 2000 м, и на нее с трудом можно было подняться по тропке-серпантину длиной около 12 км. Вместе с десятком местных жителей братья Бейли три недели расчищали дорогу от гостиницы в Чосике до места назначения, а потом помогали забрасывать 80 тюков с оборудованием к импровизированной обсерватории.

Когда семья Бейли переселилась туда 8 мая вместе с помощником-перуанцем, двумя слугами, котами, собаками, козами и домашней птицей, их единственными соседями были многоножки, блохи, скорпионы и время от времени кондор. Пищу и воду им ежедневно доставлял погонщик мулов.

Бейли определяли блеск южных звезд с помощью того же фотометра, которым Пикеринг пользовался в Кеймбридже, чтобы их наблюдения можно было сопоставить с его данными. По этой же причине они снимали спектры южных звезд для Мемориала Генри Дрейпера через тот же 8-дюймовый телескоп Бейча, который непрерывно эксплуатировался в первые два года проекта. В Гарвард же, взамен старого труженика, миссис Дрейпер прислала другой телескоп с такими же техническими характеристиками.

Солон Бейли держал связь с Пикерингом настолько регулярно, насколько позволяла почта. Когда он выслал в Кеймбридж первые два ящика фотопластинок, то написал, что адрес отправителя еще не имеет названия, но хотел бы дать горе имя Пикеринга.

«Маунт-Пикеринг подождет, – ответил директор 4 августа 1889 года, – пока я не проделаю столь же замечательную работу, какую выполняете вы на перуанской горе». В итоге с одобрения местных властей Бейли окрестили место как Маунт-Гарвард.

В октябре начался сезон дождей, работы на Маунт-Гарвард пришлось свернуть, и Бейли отправил жену с ребенком в Лиму, сам же с братом приступил к поискам более удобных мест для постоянной базы. У них ушло четыре месяца, чтобы отыскать место, соответствующее всем требованиям, на пустынном плато близ города Арекипа. На высоте около 2500 м воздух был прозрачный, сухой и неподвижный, а близлежащий вулкан Мисти практически потух.

Пока Бейли исследовали Перу, Эдвард Пикеринг увлекся необычным спектром звезды Мицар в ручке ковша Большой Медведицы. Впервые звезда привлекла его внимание на снимке, сделанном для Мемориала Генри Дрейпера 29 марта 1887 года, на котором было заметно невиданное прежде удвоение спектральной линии K. (Изначально фраунгоферовы обозначения заканчивались на букве I, но позже исследователи добавили новые.) Вскоре после того, как Пикеринг поделился необычной новостью с миссис Дрейпер, странный эффект исчез так же внезапно, как и возник. На последующих снимках спектра Мицара двойная линия K не обнаруживалась, но Пикеринг продолжал наблюдать, ожидая ее возвращения. И 7 января 1889 года ее увидела мисс Мори. Пикеринг, нечасто пользовавшийся восклицательными знаками, написал миссис Дрейпер: «Теперь можно утверждать почти наверняка, что она то двойная, то одинарная!» Впрочем, он тут же добавлял: «Трудно сказать, что это значит». Он подозревал, что Мицар, известная также как Дзета Большой Медведицы, может оказаться парой звезд с почти одинаковыми спектрами, расположенных слишком близко, чтобы различить их по отдельности даже в мощный телескоп.

Мисс Мори представляла себе двойной Мицар в образе двух осторожных дуэлянтов, которые кружат друг перед другом, соперничая за преимущество. С ее далекого наблюдательного пункта было трудно различить два тела по отдельности – даже невозможно, когда один из них заслонял другой на луче зрения. Но бойцы-близнецы Мицара излучали свет. Их движение относительно друг друга изменяло частоту световых волн: свет приближающейся звезды чуть смещался к синему концу спектра, удаляющейся – к красному. Это смещение увеличивало небольшой зазор между линиями K и создавало эффект удвоения.

Несколько месяцев Пикеринг и мисс Мори отслеживали невнятные изменения линии K Мицара, пока 17 мая 1889 года снова не увидели ее удвоение. На снимках, сделанных за несколько ночей до и через несколько ночей после удвоения, линия выглядела размытой – не то одинарной, не то двойной. Догадка мисс Мори насчет размытых линий оказалась верной.

В ближайшее воскресенье, когда у мисс Мори был выходной, она написала своей тетке – Энн Ладлоу Дрейпер, жене Дэниела, брата Генри. Чуть ли не все, о чем она рассказывала в этом длинном письме, вертелось вокруг темы одинарного и двойного. На прогулке в Бостонском общественном саду она видела «чудесную выставку тюльпанов, с одинарным и двойным венчиком, всех цветов». Она получила двойное членство в Ассоциации выпускниц Колледжа Вассара, сразу в Бостонском и Нью-Йоркском отделениях. «Я им сказала, что теперь у меня будет право голосовать дважды, но они, похоже, не испугались». Но самое интересное она приберегла под конец:

«Скажи дяде Дэну, что на днях профессору Пикерингу удалось сфотографировать двойную линию K Дзеты Большой Медведицы. Другие одинарные линии тоже оказались двойными, это, на мой взгляд, подтверждает его теорию о том, что изменения обусловлены вращением двух близких звезд одного класса друг вокруг друга. Это замечательно. Ее несколько месяцев пытались поймать на удвоении. Профессор Пикеринг полагает, что ее период обращения должен составлять около 50 дней, но пока еще не закончил расчетов. Конечно, рассказывать об этом публике нельзя, пока все не прояснится». Письмо она подписала: «С любовью, Антония».

Пикеринг составил предварительный отчет о результатах, не забыв поблагодарить «мисс Мори, племянницу доктора Дрейпера» за внимательное изучение спектра Мицара. Он послал рукопись миссис Дрейпер, которая привезла ее в Филадельфию на ежегодное заседание Национальной академии наук, где их общий друг Джордж Баркер зачитал полученные материалы на секции 13 ноября 1889 года. Баркер заверил Пикеринга, что новость о линии K «вызвала живой интерес».

Несколько недель спустя, 8 декабря, когда миссис Дрейпер присутствовала в обсерватории, линия K Мицара снова удвоилась точно по расписанию. Через несколько дней мисс Мори обнаружила двойную линию K у другой звезды, Беты Возничего (второй по яркости в этом созвездии). Теперь имелось два примера новооткрытых звездных пар, обнаруженных исключительно по спектральным характеристикам. Не прошло и недели, как миссис Флеминг установила третью потенциальную «спектроскопическую двойную звезду» на нескольких фотопластинках из Перу.

«Если все эти результаты стали следствием вашего недавнего визита к нам, – заискивал Пикеринг перед миссис Дрейпер, – разве это не достаточный довод в пользу того, чтобы вы приходили чаще?»

Миссис Дрейпер отвечала, что хотела бы польстить себе мыслью о том, «будто любопытные результаты, полученные во время того визита, были следствием моего присутствия; друзья часто называют меня "талисманом", но я сомневаюсь в своей способности приносить удачу». Тем не менее она заявила о своем «восхищении» новыми открытиями. Новые примеры помогут убедить некоторых членов Академии из числа присутствовавших на недавнем заседании, которые «считали, что у нас слишком разыгралось воображение». Очередным подтверждением стало независимое открытие еще одной спектрально-двойной звезды, тоже в конце 1889 года, Германом Карлом Фогелем из Потсдамской обсерватории.

Фогель использовал спектроскопию, чтобы ответить на другой вопрос: не «Из чего состоят звезды?» или «Как их классифицировать по группам?», а «С какой скоростью они приближаются к Земле или удаляются от нее на луче зрения?». По степени смещения определенных линий в их спектрах в сторону синей или красной области Фогель рассчитывал их лучевую скорость[7]. Иные мчались со скоростью под 50 км/с, то есть около 180 000 км/ч.

Продолжая фиксировать спектральные изменения Мицара, мисс Мори заключила, что составляющие его звезды обращаются вокруг общего гравитационного центра с периодом 52 дня. Для Беты Возничего, спектрально-двойной звезды, открытой ею лично, расчеты давали совсем уж короткий период – четыре дня. Изменения спектра Беты Возничего наблюдались на снимках, сделанных в течение всего одной ночи. Она рассчитала орбитальную скорость в обеих двойных системах. Ей казалось, что «километр в минуту» – огромная скорость, но эти звезды мчались со скоростью чуть ли не 200 км/с. Когда-то ее дядя Генри изучал спектры звезд, чтобы разобраться в их химическом составе, а теперь спектры позволяли узнать их скорость.

В 1890 году состоялась публикация главного труда миссис Флеминг – «Каталог звездных спектров Дрейпера» – в 27-м томе «Анналов Гарвардской обсерватории». Пикеринг вознаградил ее, повысив жалованье и воздав должное в предисловии: «Обработка фотопластинок была начата мисс Н. Фаррар, но основная доля работы – измерение и классификация всех спектров, а также подготовка каталога к публикации – была выполнена миссис М. Флеминг». Теперь она подписывалась как «Мина Флеминг». Помимо подвижнического труда по измерению и классификации спектров 10 000 звезд, она также выполнила квалифицированную корректуру 400-страничного каталога. Большинство страниц содержало таблицы размером 20 столбцов на 50 строк, суммарно – около миллиона цифр.

В дрейперовском каталоге звезды были рассортированы по характеру их спектральных линий не просто ради упорядочения, а в надежде открыть новые направления исследования. В частности, эта классификация побудила Пикеринга проанализировать распределение звезд по спектральному классу. Разглядывая светящуюся полосу Млечного Пути, он обнаружил преобладание звезд класса B. Эти звезды концентрировались вдоль Млечного Пути, как будто они были связаны друг с другом или с этой областью космоса. Солнце, звезда класса G, показалось Пикерингу совсем неродственным светилам Млечного Пути.

Тем временем мисс Мори продолжала разрабатывать собственную усовершенствованную систему классификации. Она собиралась увеличить число классов с 15, выделенных миссис Флеминг, до 22 и подразделить каждый на три или четыре подкласса, основанных на дальнейших тонкостях, которые она выявила в спектрах ярких звезд. Из-за зрительного перенапряжения мисс Мори пришлось обратиться к бостонскому окулисту, который выписал ей очки.

«Дорогая тетушка, – написала она своей двоюродной бабке Дороти Кэтрин Дрейпер 18 февраля 1890 года, – ныне я подбиваю результаты своих трудов в последние два года. Мою классификацию открывает короткое введение. Я очень опасалась, что профессор Пикеринг ее не одобрит, но он счел ее удовлетворительной и говорит, что с некоторыми поправками она заслуживает публикации. Конечно, подготовка полного описания потребует времени, и, похоже, перечисление всех подробностей выльется в увесистый том… Я постоянно ношу вашу черную шляпу, а ваш вязаный плед согревает меня ночами».

В своем четвертом годовом отчете о Мемориале Генри Дрейпера, вышедшем в 1890 году вскоре после каталога миссис Флеминг, Пикеринг объявил, что общее число снимков, сделанных через различные телескопы, достигло 7883. Другие обсерватории, отмечал он, «часто совершают ошибку», когда накапливают снимки, но не извлекают из них данные путем измерений и обсуждения. В Гарварде группа расчетчиц изучает снимки вот уже несколько лет, поэтому «во многих отношениях фотографии замещают сами звезды, а открытия проверяются и ошибки исправляются при дневном свете с помощью лупы, а не ночью с помощью телескопа». Здесь, как и в «Анналах», он ссылался на миссис Флеминг и мисс Мори, указывая имена обеих. Не кто иная, как племянница Генри Дрейпера, подчеркивал он, открыла удвоение спектральных линий Беты Возничего.

Следуя своей обычной практике, Пикеринг распространял четвертый годовой отчет о Мемориале Генри Дрейпера везде, где только можно. Он был опубликован, в частности, в Nature и других научных журналах. Наибольший интерес этот отчет вызвал в Англии в семье астронома и военного инженера полковника Джона Гершеля. Полковник приходился внуком Уильяму Гершелю (первооткрывателю планеты Уран) и сыном сэру Джону Гершелю (трижды председателю Королевского астрономического общества), так что он был очень хорошо осведомлен о вехах развития знаний о небесах.

«Только что получил ваш последний отчет о Мем. Г. Д., – написал он Пикерингу 28 мая 1890 года. – Это прямо кекс из одного изюма. Я прошу вас передать мисс Мори мои поздравления в связи с тем, что она оказалась причастной к одному из самых значительных достижений астрофизики за всю ее историю».

Как и знаменитая двоюродная бабка полковника – Каролина Гершель, мисс Мори осмелилась войти в такую сферу, где господствовали мужчины, и оказалась в числе первооткрывателей совершенно новой группы астрономических объектов благодаря новомодному методу спектрофотографии. Будущее этого метода, как и будущее мисс Мори, выглядело многообещающим.

Глава третья

Щедрый дар мисс Брюс

Еще до того, как Солон Бейли выбрал место для филиала Гарвардской обсерватории в Южном полушарии, Эдвард Пикеринг задумал установить там новый мощный телескоп. Этот идеальный инструмент должен был иметь линзу диаметром 24 дюйма (61 см), то есть втрое больше старого доброго 8-дюймового телескопа Бейча, а стало быть, собирать в девять раз больше света. Стоимость его изготовления Пикеринг оценивал в $50 000. В ноябре 1888 года он опубликовал общий призыв к сбору требуемых средств, и, как в сказке, еще одна богатая наследница вызвалась исполнить его желание.

Кэтрин Вольф Брюс жила на Манхэттене не так далеко от Анны Дрейпер, но не была с ней знакома, пока судьба не свела их в Гарвардской обсерватории. Мисс Брюс, художница и покровительница искусств, была более чем на 20 лет старше и не могла похвастаться опытом обращения с телескопами. Несмотря на отсутствие таких знаний по астрономии, как у миссис Дрейпер, она давно испытывала смутный интерес к этой сфере. Теперь, в 73 года, у мисс Брюс появилось искреннее желание поддержать исследования в области астрономии. Как старшая из оставшихся в живых детей Джорджа Брюса, успешного основателя типографии, промышленника и изобретателя, она распоряжалась его состоянием. В 1888 году мисс Брюс пожертвовала $50 000 на постройку общественной библиотеки имени Джорджа Брюса на 42-й улице и на формирование ее книжного фонда. Выделение такой же суммы на научный инструмент не казалось ей чем-то неразумным, в особенности после разговора с Пикерингом, побывавшим у нее в гостях утром 3 июня 1889 года. По его словам, он мечтал о большом фотографическом телескопе, самом мощном из всех, что когда-либо наводили на небо. Если установить телескоп на какой-нибудь высокой горе, где не будет помех для работы, то он обогатит знания человечества о распределении и составе звезд куда сильнее, чем все множество традиционных телескопов, даже более крупных, вместе взятых.

Возможно, то, что Пикеринг именовал 24-дюймовый объектив «портретной линзой», импонировало художественной натуре мисс Брюс. По меньшей мере его энтузиазм был прямой противоположностью настроению прочитанной ею недавно статьи астронома Саймона Ньюкома, директора редакции Американского морского астрономического календаря и профессора Университета Джона Хопкинса. Профессор Ньюком предсказывал, что ближайшее и даже отдаленное будущее не сулит никаких интересных астрономических открытий. Поскольку «кометы все примерно одинаковы», утверждал он, «то работа, которая в действительности занимает внимание астронома, состоит не столько в открытии нового, сколько в уточнении уже известного и полной систематизации наших знаний».

Мисс Брюс смотрела на вещи иначе. Ей нигде не попадался исчерпывающий перечень компонентов, входящих в состав звезд, никто также, по-видимому, не знал, почему звезды светят и, главное, как они образовались. Чем больше она читала, тем больше возникало у нее вопросов. Что заполняет пространство между звездами? Как может профессор Ньюком утверждать, что мы знаем все? Насколько она могла оценить перспективы астрономии, появление фотографии и спектроскопии, наряду с успехами в области химии и электричества, говорило о том, что крупные новые открытия еще впереди. Она надеялась, что профессор Пикеринг докажет ее правоту, и через считаные недели после его визита послала ему необходимую сумму в $50 000.

Рассыпавшись в благодарностях перед мисс Брюс, Пикеринг поспешил заверить свою вторую благодетельницу, что ее проект, Мемориал Генри Дрейпера, чрезвычайно выиграет от приобретения брюсовского телескопа – без дополнительных затрат для фонда Дрейпера.

Любимый 28-дюймовый телескоп миссис Дрейпер, как прежде 11-дюймовый, поставили в отдельном здании с куполом на территории обсерватории. Хотя это был самый мощный из четырех пожертвованных ею телескопов и тот, с которым она меньше всего хотела расставаться, он не оправдал ожиданий. Уиллард Герриш, умелец из обсерватории, совместно с изготовителем телескопов Джорджем Кларком провозился с ним первые месяцы 1889 года, пробуя различные конфигурации и настройки, но сумел получить лишь один качественный спектр тусклой звездочки. Этот неудачный опыт усилил восхищение Пикеринга искусством доктора Дрейпера, но вместе с тем заставил его признать поражение, и он отказался от дальнейших опытов с инструментом. Миссис Дрейпер, разочарованная, но сочувствующая, в то лето поехала вместе с Пикерингами в короткий отпуск в штат Мэн.

Мисс Брюс не собиралась приезжать в Кеймбридж, так как была домоседкой. («Ревматизм и невралгия одолевают меня ужасно», – объясняла она.) Однако она следила за каждым этапом работы над телескопом, ведя непрерывную переписку с Пикерингом, которая началась в середине 1889 года, когда он заказал четыре большие заготовки для линз в парижской фирме Эдуара Мантуа. Разбираться в стеклах мисс Брюс научилась в молодости, во время путешествий по Европе, в ходе которых она собирала предметы искусства и древности. Теперь мисс Брюс занялась астрономическим самообразованием и обнаружила, что линзы для нового телескопа занимают ее не меньше, чем подсвечники и статуэтки.

«Я приобрела "Начала астрономии" [Чарльза] Янга, – писала она Пикерингу. – В газете пишут, что они подходят читателям с самыми скромными познаниями. Что ж, как говорится, "под всяким дном кроется новая бездна", и я опасаюсь в нее провалиться».

«Янг называет обширные пространства меж звезд вакуумом», – продолжала мисс Брюс, отмечая, что автор другой известной ей книги, философ Джон Фиске, «толкует о нем как о светящемся эфире. Я придерживаюсь взгляда Янга». Пикеринг любезно предоставил ей все публикации Гарвардской обсерватории, от выпусков «Анналов» до оттисков своих исследовательских отчетов. «Вашу статью о долгопериодических переменных звездах, – отвечала она в благодарственной записке, – я наконец прочла и восхитилась, но не таблицами, а простым добросердечием, которое заметно в подробных указаниях неумелым любителям, как принести пользу науке».

С 1882 года, когда Пикеринг впервые публично предложил любителям, и в особенности любительницам, наблюдать за переменными звездами, он неоднократно повторял это предложение с приложением соответствующих инструкций, а также вознаграждал добровольцев, опубликовав ряд сводных обзоров их результатов в Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences. Он советовал любителям сосредоточиться лишь на переменных звездах с медленным циклом от нескольких дней до недель и оставить случаи более быстрых или хаотичных изменений профессионалам. Но помощь любителей не освобождала Пикеринга от необходимости повторять просьбы о пожертвовании средств в каждом годовом отчете о деятельности обсерватории.

Услышав, что иные миллионеры не спешат доставать свои чековые книжки в ответ на благородный призыв, мисс Брюс напомнила Пикерингу, что в обращении с богатыми джентльменами «требуется определенное тактическое искусство»: «Их следует атаковать не напрямик, в лоб, а с фланга или тыла». Со своей стороны она обещала дальнейшее содействие не только Гарварду, но и астрономам повсюду, если Пикеринг согласится помочь ей выбрать наиболее достойных. Для начала мисс Брюс обещала $6000, и в июле 1890 года он объявил сбор заявок на поддержку. Кроме того, Пикеринг разослал письма конкретным исследователям из обсерваторий всего мира, спрашивая, не могут ли они найти немедленное полезное применение сумме размером $500 – скажем, нанять помощника, починить оборудование или опубликовать архив данных. До октября, когда истекал срок подачи, пришла почти сотня ответов. Пикеринг рассмотрел заявки, и мисс Брюс согласовала его рекомендации к ноябрьскому отбору победителей. Одним из первых пяти ученых в США, получившим поддержку мисс Брюс, стал Саймон Ньюком – автор возмутившей ее статьи. Еще десять стипендий отправились за границу – астрономам, работавшим в Англии, Норвегии, России, Индии и Африке.

«Над нами всеми одно и то же небо», – заявил Пикеринг, отправляя список стипендиатов в Scientific American Supplement. Он, как всегда, надеялся, что сообщение о щедрости одной благотворительницы побудит других последовать ее примеру. Но результаты больше всех мотивировали саму мисс Брюс. Она чувствовала себя обязанной перед астрономами, чьи заявки опоздали к рассмотрению.

«Мой дорогой профессор, – написала она Пикерингу 10 февраля 1891 года, – я очень сожалею, что поток заявок не прекращался до самого 10 января, когда было написано ваше письмо, и мне очевидно, что наряду с добром мы наделали вреда, поскольку эти люди разочарованы, а может, даже убиты горем – пусть в действительности и безосновательно». Мисс Брюс настаивала, чтобы Пикеринг отобрал еще одну группу астрономов, чьи проекты она могла бы поддержать.

Все это время щедрое пожертвование Гарварду от мисс Брюс лежало в банке неиспользованным в ожидании прибытия заготовок для линз из Парижа. Запросы Пикеринга к стекольщику Мантуа оставались без ответа, так же как письма и телеграммы от Кларков. Через полтора года мисс Брюс прокляла «этого несчастного лодыря Мантуа» и пожалела об отсутствии возможности высказать все ему лично в уверенности, что владеет французским «как минимум не хуже него».

Весной 1891 года, почти через два года после того, как Пикеринг заказал линзы, выяснилось, что Мантуа даже не приступил к изготовлению стекол.

«Я буду рада не меньше вас, когда заготовка прибудет и Кларк сочтет ее подходящей, – сочувственно написала мисс Брюс 9 апреля. – Потерпите еще немного – может быть, еще года два или около того, – ведь что такое два года по астрономическим меркам?»

Уильям Пикеринг, назначенный первым директором южного филиала Гарвардской обсерватории, добрался до Арекипы в январе 1891 года. Он рассматривал свое прибытие как основание династии. Его брат уже правил привычным царством северного неба из Кеймбриджа, а здесь, ниже экватора, Уильям займется исследованием не столь известных небес и добудет собственную славу. Правда, на данный момент под его началом находились всего два помощника-астронома, но он предполагал, что необходимость увеличить штат в Перу станет очевидной, как только закончится сезон дождей и начнутся наблюдения.

Прежде всего Уильяму было нужно арендовать или купить землю в краях, разведанных братьями Бейли. Солон и Рут Бейли собирались уехать домой и освобождали свой съемный дом в Арекипе, который могли занять Пикеринги. Уильям приехал со своей женой Анной, двумя малышами, Вилли и Эстер, овдовевшей тещей – Элизой Баттс из Род-Айленда, и няней. Чтобы разместить свою семью должным образом, он использовал $500, отпущенные ему на приобретение земли, в качестве первого взноса за дорогую недвижимость. Там он начал строительство нескольких капитальных помещений для телескопов, а также просторной гасиенды с комнатами для прислуги и конюшней. В феврале, прожив там всего несколько недель, Уильям телеграфировал Эдварду: «Вышли еще четыре тысячи».

В телеграммах и суровых письмах Эдвард настаивал, чтобы Уильям был более экономным. Кроме того, старший брат постоянно напоминал младшему, чтобы тот занимался съемками. Мемориал Генри Дрейпера ожидал новых фотографий спектров южных звезд. Почему Уильям не пользуется телескопом Бейча, уже установленным на месте, пока идет строительство помещений для трех дополнительных телескопов, привезенных им в Перу? (За сопоставимый срок во время первой экспедиции 1889 году Бейли сделал около 400 снимков.) В апреле Уильям наконец послушался, но по-прежнему ничего не присылал в Кеймбридж. В августе Эдвард досадовал: «Я очень рад, что у тебя 500 снимков, но мне крайне жаль, что они не здесь. Очень волнуюсь, как бы из-за какой-нибудь ошибки в инструкциях они не оказались никуда не годными».

Никогда Уильям не был так счастлив, никогда ему не выпадало лучшей видимости – таким термином астрономы характеризуют атмосферные условия. Ему нравился чистый неподвижный воздух в Андах, позволявший с небывалой четкостью различать подробности на поверхностях Луны и планет. Хотя ни одна гарвардская программа исследований, намеченная для Перу, не была сосредоточена на Солнечной системе, планеты поглотили все внимание Уильяма чуть ли не в ущерб фотометрии и спектроскопии. Несмотря на свое прежнее увлечение фотографической техникой, в Арекипе Уильям снова вернулся к визуальным наблюдениям. Часовой механизм 13-дюймового бойденовского телескопа, через который он снимал затмение в Калифорнии, был поврежден при перевозке на юг, и телескоп стал временно непригоден для фотосъемки с длительной выдержкой. Пока не привезли запчасти, Уильям считал себя вправе наслаждаться тем, что можно было увидеть глазом. У телескопа был переставной объектив, благодаря которому он одинаково подходил для глаза и камеры. Даже после починки телескопа, когда он был готов к съемкам спектров самых ярких звезд, Уильям предпочитал смотреть в окуляр и зарисовывать картины Марса.

Пока Уильям манкировал своими обязанностями в Перу, Мантуа в Париже отдавал приоритет другим заказам на линзы и откладывал гарвардский. Мисс Брюс уполномочила Кливза Доджа, старого друга ее семьи, проживавшего во Франции, навестить стекольщика в надежде заставить его приступить к работе над телескопом.

«У нас не вышло, – сообщала мисс Брюс Пикерингу 1 октября 1891 года, – решительно ничего. Примите мои соболезнования. Объявилась очередная причина задержки – наверное, когда придут эти заготовки, вы поседеете, а я… Я упокоюсь на Гринвудском [кладбище]. Но прочтите письмо мистера Доджа».

Вложенное письмо содержало пересказ задушевного получасового разговора, в ходе которого месье Мантуа объяснял мистеру Доджу «тайны кронгласа и флинтгласа, для производства и обработки которых – чем он, надо полагать, и занимается – необходимо быть прямо-таки алхимиком». Это, в общем-то, не было преувеличением. Для телескопных линз требовалось стекло из материалов наивысшего качества, составленное по секретным рецептам и неделями варившееся при температуре свыше 1000º в охраняемых цехах. Термины «кронглас» и «флинтглас» обозначали два основных типа стекла, различавшихся тем, что в последнем было больше свинца. По отдельности из кронгласа и флинтгласа получались линзы, собиравшие свет с разной длиной волны в разных фокальных точках, из-за чего возникало искажение цвета – так называемая хроматическая аберрация. Однако, взятые вместе, кронглас и флинтглас корректировали друг друга. Как продемонстрировал в начале XIX века Йозеф фон Фраунгофер, «дублет» из выпуклой кронгласовой линзы и вогнутой флинтгласовой помогает улучшить фокусировку.

«Беда с изготовлением линз, – продолжал Додж свой отчет для мисс Брюс, – по-видимому, в том, что во время отжига и закалки даже наилучших образцов часто случаются неудачи, которые не способно предсказать никакое человеческое разумение». Мантуа промучился несколько месяцев с 40-дюймовой линзой, заказанной другим университетом, и все еще не может сказать наверняка, когда он выполнит гарвардский заказ, при всем желании. Додж дословно воспроизвел мольбу стекольщика: «Месье Мантуа говорит: "Поймите, я заинтересован в завершении работы не меньше всех, ведь мне не заплатят, пока все не будет закончено, но я не могу послать то, что не отвечает требованиям идеально. Кроме того, я постоянно беспокоюсь по поводу отжига отливок; я провел к своей постели трубы, чтобы среди ночи узнавать, не остыли ли печи; а если хоть один из дежурных уснет, это будет стоить мне бесконечных хлопот и расходов"». Додж покинул фабрику Мантуа с убеждением, что никакая производственная работа «не связана с таким риском неудачи, как изготовление стекол для телескопов».

Составив классификацию 10 000 звезд, Мина Флеминг обратила свои организационные способности на упорядочение все умножавшихся и умножавшихся фотопластинок. Мириады снимков заполонили полки и шкафы как в кабинетах расчетчиц, так и в библиотеке. Она подозревала, что им скоро не хватит места в здании обсерватории. Пока же она делила их по телескопам и по типам – снимки-карты областей небесной сферы, группы спектров, отдельные яркие спектры, снимки траекторий звезд и т. д. – каждый негатив в коричневом бумажном конвертике, на каждом конвертике обозначены номер, дата и другие характеристики, продублированные на каталожных карточках. Она не складывала пластинки стопками, а ставила на ребро для облегчения доступа. Необходимость достать из архива ту или иную фотопластинку возникала ежедневно, по мере того как сотрудники исследовали, измеряли, обсуждали и производили расчеты, получив очередную новую партию снимков. Например, когда миссис Флеминг попадался спектр, казавшийся характерным для переменной звезды, ей уже не нужно было ждать будущих наблюдений, чтобы подтвердить свою гипотезу. Теперь подтверждением ей служили прошлые данные. Достаточно было обратиться к архиву, найти снимки соответствующей области неба, выбрать из пачки нужные фотопластинки и сравнить теперешнее состояние звезды с тем, как она выглядела раньше.

«Итак, у вас под рукой готовый к употреблению, – отмечала миссис Флеминг, излагая свой метод, – материал, которого при визуальном наблюдении пришлось бы дожидаться». Дожидаться долго, возможно до бесконечности. Более того, снимки были лучше всякого отчета о прямом наблюдении, так как «в случае с наблюдателем приходится верить его описанию на слово, тогда как здесь перед вами фотография, на которой каждая звезда говорит сама за себя и которую в любое время, сейчас или потом, через годы, можно сравнивать с любыми другими снимками той же области неба».

В начале 1891 года, после того как она обнаружила новую переменную в созвездии Дельфина и с одобрения директора опубликовала свое открытие в журнале Sidereal Messenger, два опытных наблюдателя из других обсерваторий взялись проверить его. Оба оспаривали ее мнение, утверждая, что звезда не переменная. Но когда эти два астронома встретились для обсуждения своих выводов, они поняли, что наблюдали за разными звездами, причем ни одна из них не была звездой миссис Флеминг. «Подобная ошибка, – чуть не кричала она в ответ, – ни за что не случилась бы при сравнении фотоснимков».

Поиск новых переменных звезд стал коньком миссис Флеминг. Если на момент ее прихода в обсерваторию было известно менее 200 таких непостоянных светил, то за десять лет работы была обнаружена еще сотня, и немалая доля открытий принадлежала ей лично. Первые находки она сделала, определяя звездные величины по размеру пятнышка, в виде которого звезда отображалась на фотопластинке, и затем выделяя пятнышки, менявшие размер на последующих снимках. Благодаря спектрам у нее появился более простой способ. Узнав спектральные особенности нескольких известных переменных, она научилась выявлять аналогичные признаки у других звезд, можно сказать, с первого взгляда. Например, присутствие ряда светлых водородных линий среди черных указывало на переменную звезду на пике блеска.

Выявляя новые переменные, миссис Флеминг не упускала из виду старые. Директор хотел проследить, как спектры переменных звезд меняются во времени и как изменения блеска коррелируют с видом фраунгоферовых линий.

Весной 1891 года миссис Флеминг заметила кое-что необычное у переменной Беты Лиры. Ее непостоянство было известно уже лет сто, но теперь, разглядывая ее спектр при увеличении, миссис Флеминг опознала удвоение линий, говорившее о том, что Бета Лиры принадлежит к новооткрытой группе спектрально-двойных звезд и на самом деле звезд там две.

Мисс Мори тоже питала интерес к Бете Лиры, который можно было назвать даже собственническим, поскольку Лира – северное созвездие, а в ее ведении находилось около 700 самых ярких звезд Северного полушария. Вместе с Пикерингом и миссис Флеминг она просмотрела 29 фотопластинок из Мемориала Дрейпера, содержавших снимки Беты Лиры. Результаты ее анализа предполагали, что эта двойная звезда состоит не из пары близнецов, как Мицар и Бета Возничего, а из двух звезд различных классов, каждая из которых меняет блеск с собственной скоростью и по собственным причинам. Она начала разрабатывать теорию природы их связи.

Пикеринг надеялся опубликовать подготовленную мисс Мори классификацию ярких северных звезд к концу 1891 года в качестве продолжения «Дрейперовского каталога звездных спектров» миссис Флеминг 1890 года. К сожалению, труды мисс Мори все еще были далеки от готовности к публикации. Ее двухуровневая система классификации, опиравшаяся как на расположение, так и на характер спектральных линий, требовала предельной точности. Любые уступки означали бы неспособность справиться со сложностью проблемы. Хотя медленный прогресс беспокоил Пикеринга, он вряд ли мог упрекнуть мисс Мори в лени. Она устроилась на вторую работу учительницей в Гилмановской школе по соседству, не прекращая трудиться в обсерватории с таким усердием, что Пикеринг опасался за ее здоровье. Миссис Дрейпер тоже начинала проявлять нетерпение из-за племянницы. После своего визита в обсерваторию в начале декабря она написала Пикерингу: «Надеюсь, Антония Мори постарается и завершит более надлежащим образом то, что у нее уже имеется».

Пикеринг ежедневно заглядывал в кабинет расчетчиц, чтобы проследить, как у них идут дела. Мисс Мори это страшно нервировало. Она часто возвращалась домой измотанной. Не единожды она жаловалась своей родне, что критика директора пошатнула ее веру в собственные способности. В таких условиях она не могла вести расчеты и в начале 1892 года ушла из обсерватории. Следующие несколько месяцев она вела с Пикерингом переговоры о судьбе своих незавершенных проектов, которые ей не хотелось ни бросать, ни передавать кому-то другому.

«Я давно хотела объяснить вам, – написала она 7 мая, – что я чувствую в связи со сворачиванием моей работы в обсерватории. Я всей душой хотела бы оставить ее в приемлемом состоянии как ради своей чести, так и ради чести моего дяди. Не думаю, что будет справедливо по отношению ко мне передавать работу в чужие руки, пока я не доведу ее до состояния, когда она сможет считаться моей. Я имею в виду не то, что мне нужно непременно завершить все тонкости классификации, а лишь то, что мне нужно полностью изложить все значимые результаты исследования. Я выработала теорию ценой столь многих размышлений и скрупулезных сравнений и полагаю, что заслуживаю надлежащего признания за свою теорию взаимосвязей звездных спектров, а также за свои теории относительно Беты Лиры. Разве не справедливо, чтобы я, когда будут опубликованы результаты, получила признание за все оставленные мною письменные материалы по этим вопросам?»

Пикеринг всегда был готов воздать ей должное. Он только хотел иметь хоть какое-то представление о том, когда ему представится такая возможность.

Уход мисс Мори в начале 1892 года совпал с долгожданным прибытием из Франции стеклянных заготовок для телескопа, оплаченного мисс Брюс, – двух из флинтгласа и двух из кронгласа, каждая 60 см в диаметре, свыше 7,5 см толщиной и весом под 40 кг, в металлической оправе. Из-за безупречной прозрачности стекла казались невидимыми – в этом и заключалась их красота. Пикеринг немедленно передал их Кларкам на обработку и полировку. Он ожидал, что превращение дисков в четырехкомпонентную портретную линзу потребует не менее полугода кропотливой работы на паровом станке Кларков. Сначала стекла должны были пройти грубую обработку, а затем шлифовку все более тонким абразивом до приобретения нужной кривизны.

Пока этот процесс шел своим чередом, Пикеринг проектировал отдельное здание для сборки и испытаний готового инструмента. Телескоп мисс Брюс должен был пройти его собственную строгую проверку до отправки в Арекипу. В Арекипе тоже должны были подготовиться к его получению. Пикеринг 29 мая уведомил Уильяма, не оправдавшего надежд, что срок его назначения директором южной обсерватории истекает в конце года и что сменить его должен Солон Бейли. Если Уильям захочет, он может в будущем вернуться туда в качестве наблюдателя, но руководить больше не будет.

Уильям содрогнулся от такого оскорбления. «Не будет хвастовством сказать, что, по-моему, я добился немалого, – возражал он 27 июня 1892 года, – и, если бы руководители [президент и члены Гарвардской корпорации] видели это, они бы сказали, что я много сделал за их деньги». Особенно задела Уильяма мысль о подчинении Бейли: «Что касается идеи о том, что мы можем вернуться в Перу и жить в лачуге, в то время как Бейли будут занимать директорский дом, то она не обсуждается. Этот дом спроектировал и построил я, и, пока я нахожусь в Перу, я собираюсь в нем жить. Я не стану жить в сарае и не уступлю одному из своих подчиненных построенный мною дом».

Все лето 1892 года Уильям утешался изучением Марса во время противостояния. Как он сообщал в журнале Astronomy and Astro-Physics, наблюдения и зарисовки Красной планеты проводились еженощно с 9 июля до 24 сентября, за исключением лишь одной ночи. Он собрал «значительные сведения» о марсианских полярных шапках, о темных участках «зеленоватого оттенка» и двух обширных темных областях, которые при благоприятных условиях синели, «вероятно наполняясь водой». Их Уильям называл «морями». Он подтвердил существование многочисленных марсианских «каналов», первооткрывателем которых был итальянец Джованни Скиапарелли, и отметил, что многие из них пересекаются, называя пересечения «озерами». Все эти сведения Уильям передал также редакции газеты New York Herald. Публикация их стала сенсацией. Раздраженный Эдвард Пикеринг пенял Уильяму 24 августа, что марсианские водоемы породили «лавину» из 49 газетных вырезок за одно утро. Он уговаривал Уильяма «более строго держаться фактов».

Между тем Эдвард и Лиззи Пикеринги собирались перестраивать «жилое помещение» в восточном крыле обсерватории. Хотя у них не было детей и личных нужд в дополнительной площади, они расширяли апартаменты при обсерватории за свой счет, чтобы принимать там приезжих астрономов. Пикеринга устраивало, чтобы университет и дальше вычитал из его годового жалованья в размере $4000 плату за аренду, но он попросил, чтобы впредь ее направляли исключительно на нужды обсерватории, а не всего Гарварда. Несмотря на частые пожертвования со стороны активных благотворителей и поступление новых значительных даров по завещаниям, директор опасался, что могут пройти годы, прежде чем бюджет оправится от расточительности Уильяма в Перу.

Мисс Брюс, не ведавшая о неблагоразумии Уильяма, следила за его публикациями в астрономической печати. «Две статьи в майском номере AstroPhysics, принадлежащие перу вашего брата, – написала она Пикерингу в августе, – доставили мне великое удовольствие и заставили задуматься о счастье, которое доставляет вам совместная работа». В ее представлениях у Эдварда и Уильяма были такие же близкие отношения, как у нее с ее сестрой Матильдой, которая была на десять лет моложе, жила вместе с ней и помогала ей во всем.

Следующий месяц подарил и Пикерингу, и мисс Брюс истинный повод для общей радости. «Простираю руку, чтобы пожать вашу, – восторженно писала она 9 сентября, узнав, что линзы для большого фотографического телескопа прошли первое испытание. – Возрадуемся».

В октябре, словно для того, чтобы загладить вину, Уильям в Арекипе возобновил фотосъемки для Мемориала Генри Дрейпера. К концу декабря 1892 года он отправил 2000 пластинок в Кеймбридж.

Чуть ли не с самого начала, как только в Гарварде стали накапливаться снимки звезд на стеклянных фотопластинках, директора преследовал страх, что они могут погибнуть при пожаре. Чем больше становилась коллекция, тем тяжелее была мысль о ее потере, если деревянное здание обсерватории загорится. Почти всем знакомым Пикеринга доводилось терять что-то ценное из-за пожара. Так, семья миссис Дрейпер владела театром на Юнион-сквер, сгоревшим дотла в 1888 году, и она все еще горевала о потере. В результате она стала, можно сказать, специалистом по огнеупорной краске, периодически настаивая на покраске обсерватории.

Пикеринг выбрал другое решение. В 1893 году он объявил о завершении двухэтажного «огнестойкого здания» из кирпича для надежного хранения фотопластинок и еще не опубликованных рукописей. Кирпичный корпус, как его вскоре прозвали, стал венцом 15-летних усилий Пикеринга по модернизации обсерватории, от пристройки множества куполов и помещений для телескопов до обращения соседнего дома на Мэдисон-стрит в фотомастерскую с проявочной. Выражаясь словами журналиста Дэниела Бейкера, которому мисс Брюс поручила писать историю обсерватории, вершина холма, на которой некогда высилось одинокое здание, превратилась в «маленький наукоград».

Миссис Флеминг руководила упаковкой 30 000 фотопластинок в 300 ящиков. Рабочие соорудили 2 марта 1893 года систему блоков и канатов между крышей западного крыла обсерватории и окном нового хранилища. Затем восемь тонн фотопластинок быстро отправили по воздуху на новое место – по ящику в минуту. Несмотря на такое рискованное предприятие, ни одна стеклянная пластинка не треснула и не разбилась.

Разумеется, миссис Флеминг и большинство расчетчиц последовали за фотопластинками в новый корпус, чтобы оставаться рядом с ними. Они перешли туда по земле – по деревянным мосткам над грязной канавой. Когда весной вернулась мисс Мори, чтобы присоединиться к ним, Пикеринг потребовал от нее обещания закончить свою классификацию до конца года либо передать работу кому-то другому, и она подписала письменное обязательство.

Теперь в обсерватории трудились 17 женщин. Иными словами, из 40 сотрудников обсерватории почти половину составляли женщины – этот факт миссис Флеминг собиралась особо подчеркнуть в докладе, с которым ее пригласили выступить на грядущем конгрессе по астрономии и астрофизике в Чикаго.

Название конгресса подчеркивало тот факт, что астрономия все больше сосредотачивалась на физической природе звезд благодаря спектроскопии. Иные исследователи, объявившие себя астрофизиками, уже дистанцировались от традиционных наблюдателей, занимавшихся положением звезд или орбитами комет. О новой моде возвестил Джордж Эллери Хейл. У него был недолгий контакт с Гарвардом во время его учебы в Массачусетском технологическом институте, до того как он основал собственную Кенвудскую обсерваторию у себя на родине в Чикаго в 1890 году. Именно Хейл в 1892 году уговорил редактора Sidereal Messenger поменять название издания на Astronomy and Astro-Physics. Он же был организатором конгресса по астрономии и астрофизике, состоявшегося в августе 1893 года. Приурочив конгресс ко Всемирной выставке в Чикаго (она же Всемирная Колумбова выставка), он создал для астрономов со всех концов США и с других континентов дополнительный стимул поучаствовать в нем.

Хейл предложил Пикерингу произнести вступительное слово перед собратьями-учеными, а также прочесть более общую лекцию о материи звезд для посетителей выставки. Кроме того, Хейл попросил сделать для выставки подборку фотографий, демонстрирующих работу в Гарвардской обсерватории и ее здания в Кеймбридже и Арекипе. Пикеринг включил в нее снимки женщин за работой в новом Кирпичном корпусе.

Текст популярной лекции Пикеринг начал готовить заранее. Он начинался словами: «Все, что мы знаем о составе звезд, известно только благодаря изучению их спектров».

Миссис Флеминг тоже готовила доклад по приглашению конгресса по астрономии и астрофизике. Летом предыдущего года в Чикаго две организации, боровшиеся за права женщин, объединились в Национальную американскую суфражистскую ассоциацию. Вскоре после открытия Всемирной выставки в мае 1893 года суфражистки Джулия Уорд Хоу и Сьюзен Энтони выступили с пламенными речами. Хотя миссис Флеминг полностью поддерживала принцип равенства, она не была гражданкой США и феминистская борьба за избирательное право ее не касалась. Выступала она за равные возможности для женщин в астрономии: «Хотя мы не можем полагать, будто женщина во всем равна мужчине, – заявляла миссис Флеминг в своем чикагском докладе, – во многих делах ее терпение, упорство и методичность обеспечивают ей превосходство. Поэтому будем надеяться, что в астрономии, где ныне открывается простор для применения труда и умений женщины, она сможет, как уже бывало в ряде других наук, доказать свое равенство».

Комплекс «Белый город» Колумбовой выставки с его двумя сотнями грандиозных павильонов обещал немало увлекательного Анне Дрейпер, и в июне она посетила его. Там был Женский павильон, спроектированный Софией Хейден, первой из представительниц своего пола получившей диплом архитектора в Массачусетском технологическом институте. Стены его внутри расписали известные художницы, такие как Мэри Кассат. В числе других достопримечательностей, мимо которых невозможно просто пройти, были 20-метровая башня из лампочек в Электрическом павильоне и копия Венеры Милосской в Сельскохозяйственном зале, отлитая из 680 кг шоколада. В Промышленном павильоне миссис Дрейпер посмотрела на гигантскую монтировку с трубой нового телескопа, которому скоро предстояло обрести постоянный приют на берегах озера Дженива в штате Висконсин. Труба была пустой. Ее 40-дюймовый объектив – тот самый монстр, что соперничал с линзой мисс Брюс за внимание Мантуа в парижской мастерской, – все еще лежал в сотнях километров к востоку, на станке фирмы Alvan Clark & Sons.

К концу лета работа над телескопом мисс Брюс вышла на решающий этап. Все были заняты, и кроме Уильяма Пикеринга некому было представлять Гарвардскую обсерваторию на астрономической конференции в Чикаго. Зачитав доклад миссис Флеминг от ее имени на пятничной секции 25 августа, Уильям подкрепил ее слова похвалой эффективности женской работы в Кеймбридже. На следующий день он прочел собственный доклад под названием «Луна – мертвая планета?», в котором отвечал на свой же вопрос решительным «нет».

В начале сентября первая часть гигантской железной конструкции для телескопа мисс Брюс неспешно достигла Саммерхаус-хилл. Для установки двухтонной подставки потребовались шестеро рабочих, четыре лошади и целый день. Эдвард Пикеринг наблюдал за «сложным процессом» сборки еще два месяца, прежде чем смог с полным правом заявить, что затея с огромным телескопом того стоила.

«Мы получили примечательные снимки, – написал он мисс Брюс 19 ноября. – Теперь я могу уверенно доложить о безусловном успехе и поздравить вас с самым лучшим фотографическим телескопом в мире».

Глава четвертая

Новая звезда

Ничто в небесах не поражало астрономов так, как внезапное появление новой звезды там, где прежде ничего не видели. Когда легендарный датчанин Тихо Браге однажды увидел в ночном небе это зрелище, он объявил его «величайшим чудом, когда-либо наблюдавшимся в природе с начала мироздания». В книге «О новой звезде» (De nova stella) Тихо описывает увиденное собственными глазами чудо 1572 года и заявляет, что Аристотель ошибался, считая небеса неизменными. Несомненно, внезапное появление новой звезды и ее исчезновение через год доказывали, что в надлунном мире возможны изменения.

Вскоре после смерти Тихо в 1601 году появилась еще одна новая. Сверкающую новую звезду[8] в 1604 году наблюдали Галилей в Падуе и Иоганн Кеплер в Праге. Она была столь яркой, что ее было видно при дневном свете больше трех недель. Хотя в последующие века вспышек, видимых невооруженным глазом, не было, ряду астрономов посчастливилось навести телескоп в нужное время на нужное место, и с 1670 по 1892 год были открыты еще семь новых звезд. А потом такую звезду открыла Мина Флеминг. Рассматривая через увеличительное стекло фотопластинку, только что присланную из Перу, она обратила внимание на звезду с необычным спектром, характерным для новых, – десятком выделяющихся водородных линий, причем все были яркими. Это произошло 26 октября 1893 года.

Директор телеграфировал об открытии Солону Бейли, сделавшему этот снимок более трех месяцев назад, 10 июля. Пикеринг надеялся, что новые снимки Бейли покажут, осталось ли что-то от звезды, и если да, то что. Между тем миссис Флеминг просматривала в обратном порядке более ранние фотопластинки, но на предыдущих снимках этой области неба ничего такого не наблюдалось. Звезда, похоже, была совсем тусклой до того, как превратилась в светило седьмой величины.

Новая находилась в созвездии, которое обозначил французский астроном Никола Луи де Лакайль в середине XVIII века во время экспедиции в Южное полушарие. Он же дал ему название. Кто-то видел в созвездиях зверей или богов, Лакайль же разглядел 14 инструментов современной науки: от Микроскопа и Телескопа до Насоса и Наугольника (первоначально – Наугольник и Линейка). Теперь благодаря миссис Флеминг маленькое, невзрачное созвездие Наугольника обрело славу как местонахождение первой новой, открытой благодаря спектрофотографии. Это была всего лишь десятая новая звезда за всю документированную историю наблюдений, и открыла ее она.

Ближайшую предшественницу Новой Наугольника, новую 1891 года, обнаружил путем прямого наблюдения в телескоп любитель из Эдинбурга, который уведомил об этом Королевского астронома Шотландии, послав анонимную открытку. Своевременное информирование позволило обсерваториям Оксфорда и Потсдама сфотографировать новую в первые несколько дней после ее открытия. Пикеринг сравнил снимок спектра той вспышки с Новой Наугольника. Они практически совпадали. Вместе они давали идеальную иллюстрацию к сообщению об открытии «миссис М. Флеминг», которое Пикеринг отправил в начале ноября в журнал Astronomy and Astro-Physics. «Сходство этих двух новых звезд любопытно, – отмечал он, – так как, если оно подтвердится в случае других новых, это укажет на их принадлежность к особому классу со сходным составом или физическим состоянием». Еще важнее было то, что именно сходство помогло миссис Флеминг сделать открытие и давало простор для других находок при просеивании архива спектров, собранных для Мемориала Генри Дрейпера.

Пикеринг рассматривал новые – причем любые – как экстремальную разновидность переменных звезд. В ряду выделенных им пяти типов переменных звезд новые стояли на первом месте. Если астрономы в беспрестанных попытках понять природу звезд классифицировали их по цвету, яркости или спектральным признакам, то более редкие переменные звезды можно было сгруппировать по их поведению. «Новая», или «временная», звезда вспыхивала и гасла всего единожды в жизни. Краткость сияния отличала, таким образом, тип I от «долгопериодических» переменных типа II, демонстрировавших медленные, циклические изменения продолжительностью в один-два года, которые наблюдали рекрутированные Пикерингом добровольцы-любители. Тип III переживал еле заметные изменения, которые было непросто отследить в маленький телескоп; тип IV характеризовался непрерывной изменчивостью с короткими интервалами, а звезды V типа оказались «затменно-двойными», то есть парами звезд, периодически заслонявших друг друга.

Непонятной оставалась лишь причина быстрого нарастания яркости новых. Что-то – возможно, столкновение звезд? – заставляло звезду выделять и воспламенять огромные массы водорода. Спектры двух недавних новых представляли собой идеальные портреты водородного горения. Если бы Пикеринг узнал о вспышке раньше, а не через 15 недель после события, он мог бы проследить, как Новая Наугольника медленно угасает, как светлые линии темнеют и спектр вновь обретает нормальный звездный облик.

Солон Бейли ничуть не жалел, что сам не заметил Новую Наугольника. Его заботой было руководство текущей работой филиала в Арекипе, организация ночных сеансов фотосъемки и своевременной отправки фотопластинок в Гарвард. Хотя он и просматривал каждый снимок, чтобы убедиться в его пригодности, подробное изучение, как всегда, оставалось на долю кеймбриджского штата научных сотрудников и расчетчиц. Он охотно присоединился к хору поздравлений, сыпавшихся на миссис Флеминг.

После возвращения в Арекипу в конце февраля 1893 года Бейли влюбился в большие шаровые скопления звезд, видимые в ясном южном небе. Эти объекты, каждый из которых для невооруженного глаза казался просто расплывчатым пятнышком или мерцающей звездочкой, в бинокль выглядели как шарики туманного света, плотного в середине и постепенно рассеивающегося ближе к границам. При взгляде через 13-дюймовый бойденовский телескоп эти скопления рассыпались роями звездных пчел. Изобилие составляющих заставило Бейли произвести их перепись. Он начал со съемки одного скопления с двухчасовой выдержкой ночью 19 мая 1893 года. На отдельной стеклянной пластинке Бейли прочертил линии, так что получилась решетка из 400 миниатюрных ячеек. Наложив эту решетку на стеклянный негатив и поместив обе пластинки под микроскоп, он сосчитал звезды в каждой ячейке. «Перекрестье окуляра разделяло каждую ячейку еще на четыре подсекции, – сообщал Бейли в июне журналу Astronomy and Astro-Physics, – что помогло предотвратить путаницу в счете».

Тем не менее он попросил Рут Бейли произвести подсчет еще раз для независимого подтверждения результатов. Увидев, что жена насчитала больше объектов, чем он сам, Бейли усреднил свои и ее результаты, и получилось, что в скоплении Омега Центавра не менее 6389 звезд. «Нет сомнений, однако, – прибавлял он, с учетом сложности подсчетов для густонаселенного центра, – что полная численность звезд, составляющих это великолепное скопление, намного выше». Затем он принялся измерять блеск отдельных звезд в скоплении по рядам, последовательно сравнивая каждую звезду с соседними – 8,7; 9,5; 8,8; 8,5; 9, 8,8; 9,2 и т. д.

Бейли был не прочь посвятить всю свою жизнь изучению скоплений, но не в ущерб повседневным обязанностям. Он поддерживал непрерывный поток картографических и спектральных снимков. На вершине Мисти под его руководством и при участии старшего брата Хинмана оборудовали новую, самую высокогорную в мире метеостанцию. Младший брат Бейли, Маршалл, разочарованный тяготами первой экспедиции в Перу, отказался возвращаться на работу в Арекипу и вместо этого поступил в медицинский колледж в Балтиморе.

Шаровые скопления вскоре оказались богатыми угодьями для поисков переменных звезд. Первую переменную в Омеге Центавра обнаружила миссис Флеминг в августе, еще одну через несколько дней нашел Пикеринг. Открытия множились, и в гарвардских рядах нашелся недовольный, который стал оспаривать их достоверность, нападая на методы обсерватории.

Это был Сет Карло Чандлер, горячий поклонник переменных звезд, работавший под началом Пикеринга с 1881 по 1886 год в качестве младшего научного сотрудника и расчетчика орбит комет. После ухода с этой должности он сохранил связь с обсерваторией, помогая с выпуском телеграфных сообщений о кометах и событиях, требующих безотлагательного информирования мирового астрономического сообщества. В 1888 году Чандлер издал каталог переменных звезд с собственным подробным численным анализом их изменчивости. Как и Пикеринг, он ценил и поощрял вклад добровольцев-любителей в изучение переменных, но расходился с директором в вопросе о наилучших методах обнаружения таких звезд. Чандлер предпочитал проверенные временем методы визуального наблюдения. Не доверяя открытиям, сделанным с помощью спектрофотографии, он исключил из своего второго каталога переменных 1893 года практически все последние находки миссис Флеминг. Усугубляя оскорбление, в приложении он охарактеризовал свыше десятка ее открытий как «заявленные, но неподтвержденные». Хуже того, в феврале 1894 года на страницах уважаемого международного журнала Astronomische Nachrichten Чандлер выразил недоверие результатам всего гарвардского исследования по фотометрии, опубликованным в «Анналах» обсерватории. Он насчитал 15 «серьезных ошибок» в отслеживании переменных звезд с помощью меридианного фотометра Пикеринга. В каждом из этих случаев звездная величина, указанная на данный день, противоречила сообщениям других надежных наблюдателей или известным закономерностям изменчивости данной звезды. Это говорило о том, что фотометр навели не на ту звезду. Возможно, сам инструмент был катастрофически ненадежен. Если он всегда наводился неточно, то некорректность идентификации могла быть вопиющей, а вся работа никуда не годилась.

Коллега Чандлера кратко пересказал эти обвинения широкой публике в газете Boston Evening Transcript от 17 марта 1894 года, объявив, что «столь масштабные возражения столь известного авторитета, как доктор Чандлер, требуют объяснения, удовлетворительного для ученых».

О Пикеринге говорили, что он любил дискутировать, но не желал спорить. Вынужденный дать ответ, он написал в редакцию газеты короткое письмо, которое опубликовали 20 марта. Пикеринг назвал нападки «необоснованными», прибавив, что затронутые вопросы носят «научный характер» и потому «не годятся для обсуждения в ежедневной газете». Он обещал полноценный ответ «через приличествующие каналы». Тем временем пресса Нью-Йорка и Бостона продолжала мусолить этот сюжет.

Миссис Дрейпер узнала про бучу непосредственно от Пикеринга, а кроме того, прочла все, что писала об этом газета New York Evening Post. Ей показались смехотворными нападки Чандлера на фотометрические исследования Пикеринга, получившие золотую медаль Королевского астрономического общества, медаль Генри Дрейпера от Национальной академии наук и премию имени Бенджамина Вальца Французской академии наук. По ее мнению, успехи Пикеринга вызвали зависть Чандлера.

В майском выпуске Nachrichten 1894 года был опубликован официальный ответ Пикеринга. Он признавал, что указанные Чандлером 15 переменных звезд действительно описаны в «Анналах» ошибочно, но это отдельные и понятные ошибки. Что же касается претензий более общего характера со стороны Чандлера, то, по его мнению, они были «сродни утверждению, что врач, у которого не выжило 20 % холерных больных, никуда не годится как обычный терапевт».

Газеты, однако, все лето продолжали освещать «войну астрономов». Президент Гарварда Чарльз Элиот стойко защищал обсерваторию. Он предостерегал Пикеринга 31 июля: «Как я уже говорил вам, лучший способ ответа на эту, да и на всякую другую, критику – публикация новых хороших исследований, и я не сомневаюсь, что вы на это настроены. Больше всего я опасаюсь, как бы эта история не нарушила ваш душевный покой и не помешала научной деятельности. Поначалу это отчасти имело место; но я надеюсь, что это временный эффект, который уже ослабевает. Если же нет, умоляю вспомнить, что я говорил вам при нашем последнем разговоре – вам нужен хороший отпуск».

Предписанный Пикерингу отпуск в Уайт-Маунтинс в Нью-Гэмпшире в определенной мере восстановил его душевное равновесие. Осенью он почувствовал себя еще лучше, получив новый фотометрический каталог из Потсдамской обсерватории. Его данные чуть ли не идеально согласовывались со множеством измерений звездных величин, проведенных в Гарварде.

Уильям Пикеринг, неохотно оставив свой дом и полномочия в Арекипе, вернулся из Перу через Чили, где 16 апреля 1893 года наблюдал полное солнечное затмение. Как только он вновь обосновался в Кеймбридже, его снова стали одолевать мысли о Марсе. Благоприятное орбитальное положение, ожидавшееся в октябре 1894 года, давало Уильяму возможность пополнить наблюдения 1892 года, перед которой было невозможно устоять. Тогда ему повезло – он оказался южнее экватора, в идеальном для наблюдения месте. В этот раз самый лучший обзор был на юго-западе Америки. К счастью для Уильяма, он получил помощь в организации поездки в Аризону от Персиваля Лоуэлла. Богатый Лоуэлл не так давно проникся страстью к изучению планет, и ему требовалось руководство профессионала для первого серьезного проекта в этой области. Представитель бостонского истеблишмента и выпускник Гарварда, Лоуэлл знал братьев Пикеринг по Аппалачскому клубу альпинистов.

Эдвард Пикеринг предоставил Уильяму годовой неоплачиваемый отпуск для участия в «Аризонской астрономической экспедиции» Лоуэлла. Кроме того, он сдал Лоуэллу в аренду на год 12-дюймовый кларковский телескоп вместе с монтировкой за $175 (что составляло 5 % от стоимости прибора). Лоуэлл и Уильям успешно договорились с другим изготовителем телескопов, Джоном Браширом из Питтсбурга, об аренде еще одного, более мощного, 18-дюймового рефрактора. Восторженный Уильям написал 14 июля из Флагстаффа Эдварду, что видимость в Аризоне не хуже, чем в Арекипе.

В Арекипе тем временем Бейли пытался оценить риски для обсерватории, возникшие с первыми выстрелами гражданской войны в Перу. Страна все еще восстанавливалась, выплачивала внешний долг и улаживала внутренние неурядицы после нескольких лет участия в войне против Чили на стороне Боливии. Еще в июле 1893 года Бейли полушутя предлагал в случае необходимости «вынуть линзы и сделать из трубы телескопа пушку». Через два месяца, всерьез проведя учет доступных ему средств обороны («два или три револьвера»), он заключил, что самым благоразумным решением в случае вооруженного нападения будет сдаться и «ждать возмещения убытков от правительства». Из предосторожности он запасся продовольствием и навесил на окна и двери толстые деревянные ставни. Они еще не были доделаны, когда в Арекипе начались беспорядки и стрельба, и правительство ввело в город войска. После смерти президента Ремихио Моралеса Бермудеса в Лиме в апреле 1894 года развернувшиеся сражения помешали занять эту должность его заместителю. Бейли отгородил обсерваторию от дороги саманной стеной, а затем добавил еще одну стену с севера, обращенную в сторону деревни, теперь занятой мятежниками. Под контролем повстанцев оказалась и территория вокруг старого пункта наблюдений на Маунт-Гарвард.

На весенних выборах бывший президент Андрес Авелино Касерес снова пришел к власти и вступил в полномочия летом, но политическая ситуация оставалась нестабильной. Обсерватория продолжала работу в меру своих сил. В начале сентября сотрудник Джордж Уотербери пошел, как было заведено – раз в десять дней, проверить результаты метеоизмерений на горе Мисти. Когда он поднялся на вершину, на высоту 5800 м, то обнаружил, что метеостанцию разгромили, а несколько приборов украли.

«Дорогой дядя Дэн, – писала Антония Мори Дэниелу Дрейперу, метеорологу Центрального парка, 2 сентября 1894 года из Норт-Сиднея, городка в Новой Шотландии, – я отлично провела последние три недели и хорошо отдохнула. Впрочем, мне все еще лень строить планы на зиму. Через две недели мне надо быть в Кеймбридже, чтобы закончить кое-какие мелочи. Потом заботу о публикации труда возьмет на себя миссис Флеминг, так что я буду свободна. Подумываю о том, чтобы поехать вместе с Карлоттой [своей сестрой] на учебу в Корнеллский университет, но, возможно, буду учиться одна в Бостоне, где есть замечательные библиотеки».

Она не уложилась в оговоренный срок завершения своей работы в обсерватории (1 декабря 1893 года), но сейчас чувствовала, что скоро ее закончит. К несчастью, справиться с оставшимися «мелочами» оказалось сложно, особенно после возобновления преподавательской деятельности в осеннем семестре. Ее отец, преподобный Миттон Мори (отсутствие у него постоянного почтового адреса, несомненно, усугубляло напряжение дочери), высказал свое беспокойство Пикерингу 12 ноября. «Прошу вас постараться оказать всяческое содействие мисс Мори в завершении ее работы, – писал он. – Для нее чрезвычайно важно уйти. Она стала такой нервной, что часто просыпается еще затемно и не может снова уснуть». На фоне усиления нервозности в период с сентября по ноябрь мисс Мори решила съездить зимой в Европу. «Она отплывает вместе с братом 5 декабря, – напирал преподобный Мори. – Поэтому, как вы видите, необходимо все завершить. Что касается орионовых линий, пожалуйста, возьмите этот труд на себя, чтобы освободить ее. Хотя бы в этом облегчите бремя ее ответственности. Не знаю, могут ли что-то еще сделать другие, но если могут, пожалуйста, поспособствуйте этому».

Под орионовыми линиями, о которых пастор, должно быть, знал со слов дочери, подразумевались особенно выделяющиеся спектральные линии ряда звезд в созвездии Ориона, мифического охотника. Орионовы линии отличались от 20 известных водородных линий, не походили на линии кальция, и их невозможно было спутать с сотнями линий, характерных для спектра Солнца. В общем, оставалось неясным, какое вещество или состояние отражали орионовы линии, но они играли важную роль в первых пяти категориях звездных спектров по классификации мисс Мори.

«Конечно, весьма желательно довести работу до конца, – продолжал преподобный Мори, – но не ценой вреда для здоровья». В постскриптуме он просил Пикеринга дать мисс Мори рекомендательное письмо для европейских астрономов. Пикеринг просьбу выполнил.

«Премного благодарю за рекомендательное письмо, – писал в очередной раз преподобный Мори 1 декабря. – Оно очень кстати… Спасибо также за ваши старания облегчить работу над этими загадочными орионовыми линиями. Я надеюсь, теперь дела находятся в таком состоянии, которое не будет смущать душевный покой Астронома, как мы ее зовем».

Поездка откладывалась, и следующие несколько недель мисс Мори продолжала работать в обсерватории. В какой-то момент ее уязвило сделанное директором замечание, и преподобный Мори счел необходимым напомнить Пикерингу 19 декабря, что его дочь «леди и обладает соответствующими чувствами и правами».

Пытаясь оправдаться за вмешательство отца, 21 декабря мисс Мори сама послала Пикерингу эмоциональную записку: «Дело в том, что мой отец был встревожен, так как я часто приходила домой усталая, взвинченная, порой жаловалась на работу, как это бывает у людей. Я действительно часто говорила, что ваша критика в самом начале пошатнула мою веру в способность к точной работе и вселила в меня неуверенность. Хотя мне уже не раз случалось обижаться на ваши слова, я всегда видела единственную проблему в своей безалаберности от природы, неспособности понять, что вам нужно, а вы, не изучив в подробностях все детали, не понимали, что те законы природы, которые я искала, не так просто вписать в неподатливую систему».

Последнее письмо она набросала в поезде до Нью-Йорка 8 января. «Мне очень жаль, что я не повидалась с вами на прощание, – писала мисс Мори. Последняя неделя выдалась суматошной. Ее пароход отплывал на следующий день. – Тем более мне жаль, так как я хотела сказать вам, что ценю вашу постоянную доброту ко мне и полностью понимаю многое, чего не всегда могла [понять] в прошлые времена. Я бы вела себя иначе, если бы понимала яснее. Мне жаль, что я так затянула работу, но, отчасти в силу своей неопытности, а отчасти в силу того, что факты выявлялись постепенно, я вряд ли могла бы сделать лучше то, что мне удалось сделать за последние полтора года, в более ранние сроки». Она надеялась, что он разберет ее почерк, и обещала переслать миссис Флеминг тот адрес в Европе, по которому она сможет получать почту.

«Я отплываю завтра в 14:00 – по крайней мере, надеюсь на это, хотя не уверена, не снится ли мне это, настолько все перепуталось в сознании. Пусть моя работа в обсерватории закончена, я надеюсь, что все же смогу сохранить ваше дружеское отношение и доверие, которое чрезвычайно ценю».

Астрономы, не очень верившие рассказам Уильяма Пикеринга о Марсе, были шокированы тем, что увидел там Персиваль Лоуэлл: не просто водоемы на поверхности, а развитую сеть оросительных каналов, построенных разумными марсианами. Уильям так далеко не заходил. К ноябрю 1894 года он решился покинуть Лоуэлла и вернуться в лоно Гарварда. Решение оказалось мудрым, так как в ту зиму погода во Флагстаффе не благоприятствовала наблюдениям.

В Перу, где наступило лето, Солон и Рут Бейли потратили несколько пасмурных январских дней 1895 года на приведение в порядок вспомогательной метеостанции в Моллендо. На обратном пути в Арекипу их поезд окружила толпа вооруженных мужчин. «Вагон огласился криками женщин и детей, "Jesus Maria" и "Por Dios", – писал Бейли Пикерингу 14 января. – Я посоветовал миссис Бейли и Ирвингу вести себя спокойно, сказав, что тогда им не причинят вреда. Так и вышло. Революционеры вели себя чрезвычайно сдержанно и не допустили в нашем отношении никакого неприличия. Однако нас отправили обратно в Моллендо, а эти люди последовали за нами в другом захваченном ими поезде. Недалеко от города они оставили нас в запертом вагоне, а сами, выстроившись в шеренгу, вошли и заняли город за несколько минут. В Моллендо, говорят, население составляет около 3000 человек, но солдат там было всего 15, и они сдались после сотни выстрелов».

Семья Бейли вместе со множеством других временно перемещенных пассажиров нашла приют в доме агента пароходной компании. На следующий день, когда повстанцы ушли, а силы президента Касереса опять заняли Моллендо, Бейли снова сели на поезд до Арекипы. Дома они обнаружили, что Хинман Бейли снял линзы с нескольких телескопов, но не для того, чтобы использовать трубы в качестве пушек, как шутил Солон, а чтобы закопать стекла ради сохранности. Фотографический телескоп мисс Брюс с 24-дюймовой линзой все еще проходил испытания в Кеймбридже, но теперь задержка с его доставкой оказалась очень кстати.

Не прошло и двух недель после происшествия в поезде, как Арекипа подверглась массированной атаке. Повстанцы перерезали телеграфную линию, а Бейли снова спрятал недавно выкопанные линзы телескопов. В подробном письме, написанном им во время осады, которая длилась с 27 января по 12 февраля, он фиксировал ежедневные события – грохот винтовочных выстрелов поблизости и облегчение оттого, что бои совпали с пасмурным сезоном, «так как иначе они бы помешали нашей ночной работе».

К марту победившие повстанцы изгнали Касереса и назначили временное правительство. На новых выборах, запланированных на август, ожидалась победа лидера повстанцев – уроженца Арекипы Николаса де Пьеролы. Бейли рассказывали, что то и дело слышали крики «Viva Piérola!» во время своей январской поездки на захваченном поезде. Теперь они пригласили этого ветерана на экскурсию по обсерватории и устроили его свите прием с угощением. «Расходы вышли скромными, – заверял Бейли Пикеринга 15 апреля, – около $20, и так как Пьерола наверняка станет следующим президентом, если с ним ничего не случится, то, по-моему, это было разумным решением».

С возвращением хорошей погоды и возобновлением ночных наблюдений Бейли вернулся к размышлениям о великолепных шаровых скоплениях. В четырех из них находилось такое множество переменных звезд, что он стал называть их «скоплениями переменных». При участии Рут он продолжал подсчитывать их звездное население в поисках дополнительных примеров.

Пикеринг пообещал отправить в Перу более опытных, более надежных сотрудников. Вскоре туда должен был отправиться и телескоп мисс Брюс. Он сделал через него свыше тысячи снимков и устранил разнообразные заморочки, связанные с необычной конструкцией прибора. Например, огромная труба (и вправду орудие тяжелой артиллерии) слегка изгибалась под собственной тяжестью, поэтому при долгой выдержке звезды вытягивались в овалы. Фирма Clarks помогла Пикерингу укрепить ее и вообще подготовить телескоп к отправке по назначению в Арекипу.

Будущее телескопов в Кеймбридже, напротив, было туманным – на обсерваторию наступал разраставшийся город. Пикеринга тревожили муниципальные планы по расширению близлежащей Конкорд-авеню. Он опасался, что дорожное движение вызовет вибрацию Большого рефрактора, установленного на платформе весом в несколько сотен тонн из гранитных блоков, связанных цементом. Свет электрических фонарей уже стал помехой, ухудшив разрешение. Телескоп перестал различать слабые объекты наподобие небольших комет и туманностей. Пикеринг писал в городские службы, предлагая проект колпаков для уличных фонарей, которые не давали бы им подсвечивать атмосферу, но его не слышали. Не имея возможности ни убрать, ни закрыть фонари, он научился извлекать пользу из их нашествия. «Электрические фонари, – говорил Пикеринг Инспекционному комитету покровителей и советников обсерватории, – в одном отношении дают преимущество». Ему и его сотрудникам, работавшим с телескопами, по многу раз за ночь приходилось оценивать и переоценивать ясность неба, чтобы соответственно определять качество снимков за каждый час. Фотометрия требовала еще более пристального внимания к состоянию неба – его нужно было проверять каждые несколько минут при работе с меридианным фотометром, ведь даже малейшее облачко могло сместить показатели блеска на несколько десятых долей величины. Фонари предупреждали наблюдателей о едва заметных облаках. «Эффект словно от Луны, – объяснял Пикеринг, – но, так как фонари находятся под облаками, а не над ними, последние становятся заметными, даже если они слишком рассеянны и не видны при лунном свете».

Рекомендательное письмо, которое Пикеринг дал мисс Мори, обеспечило ей теплый прием в обсерваториях Рима и Потсдама. Пока она путешествовала за границей вместе с братом в 1895 году, шотландский химик Уильям Рамзай опубликовал результаты лабораторных экспериментов с выделяющимся из клевеита газом, которые проливали совершенно новый свет на орионовы линии, замеченные мисс Мори.

Рамзай, работавший в Юниверсити-колледже Лондонского университета, собрал газ, выделявшийся при растворении ураносодержащего минерала клевеита в серной кислоте. Он описал свойства этого газа и подверг образец спектральному анализу. Одна из его спектральных линий соответствовала той же длине волны, что и линия, прежде наблюдавшаяся лишь в спектре Солнца. В 1868 году английский астроном Норман Локьер связал ее с неким солнечным веществом, которое он назвал гелием в честь Гелиоса, древнегреческого бога солнца. Открытие Рамзая доказало, что гелий встречается и на Земле. Позже он продемонстрировал его наличие не только в урановых рудах, но и в атмосфере.

Локьер дал гелию название на основании одной-единственной спектральной линии, но теперь Рамзай выявил полный спектр этого элемента. Его остальные линии совпадали с орионовыми линиями, которые мисс Мори так часто упоминала в рукописи, оставленной ею у Пикеринга при отъезде. Она считала необходимым включить новооткрытый гелий в свою классификацию, уже готовившуюся к печати. Однако сроки внесения существенных правок давно прошли. «Не знаю, – писала она "второпях" в недатированном письме миссис Флеминг, – захочет ли профессор Пикеринг вставить соображение о том, что орионовы линии обусловлены гелием».

Солон Бейли приехал в Кеймбридж за «Брюсом» в одиночку летом 1895 года. Пикеринг хотел, чтобы он остался на несколько месяцев в Гарварде для ознакомления с работой инструмента, прежде чем заниматься его перевозкой в Перу.

Рут Бейли просила мужа передать два подарка своей подруге Лиззи Пикеринг, но толстая шаль из шерсти альпаки и халат заняли так много места в багаже, что ей пришлось отослать их заранее, приложив письмо. «Единственное, о чем я сожалею, – это о том, что халат нуждается в чистке, но, так как здесь никто не оказывает услуги подобного рода, мне пришлось отправить его как есть». Она надеялась, что посылка придет в Кеймбридж до отъезда Пикерингов в Европу. Кроме того, она просила миссис Пикеринг, как женщина женщину, приглядывать за Солоном. «Как бы мне хотелось, чтобы мистер Бейли выехал из Кеймбриджа до декабря, боюсь, что он простудится, – писала она. – Прошу тебя проследить, чтобы он отправился в Арекипу до того, как наступят холода. Мужчины не берегут себя и в большинстве своем нуждаются в присмотре. Им и в голову не приходит, что надо заботиться о своем здоровье. Я в ужасе от его поездки, притом мне кажется, что с его стороны было бы благоразумнее испытать инструмент в действии здесь».

Ее тревоги были типичными для всех жен, но то, как развернулись события в последующие месяцы, придало им характер жутковатого предвидения. В июле, пока ее муж находился в Гарварде, их сын Ирвинг серьезно заболел. Бейли, получив телеграмму, поспешил назад в Арекипу, хотя даже по прямой расстояние до Перу превышало 6000 км, а маршруты доступного в ту пору транспорта еще больше увеличивали эту дистанцию. К счастью, ребенок выздоровел вскоре по возвращении отца.

Итак, 13 февраля 1896 года Бейли стоял на пристани, дожидаясь прибытия «Брюса», который плыл на корабле до Моллендо. В Кеймбридже Уиллард Герриш разобрал инструмент и довез его части до Нью-Йорка, где откладывал погрузку до тех пор, пока прилив не поднял пароход до уровня причала. Потом он уговорил капитана поместить линзы в корабельный сейф на время длительного путешествия вдоль Восточного побережья двух Америк, через Магелланов пролив и по Тихому океану к Перу.

Пикеринг настоял на транспортировке по воде, несмотря на дополнительные расходы, чтобы избежать перевозки по суше через Панамский перешеек. Чем меньше груз будут передавать из одних неумелых рук в другие, тем лучше, рассуждал он. Ни Пикеринг, ни Герриш и вообразить не могли, как будет раскачиваться пароход в гавани Моллендо даже в самую благоприятную погоду и как волны будут швырять катерок, перевозивший части телескопа с корабля на берег. Капитан смеялся, вспоминая, с какой необычной осторожностью грузили их в Нью-Йорке. Бейли так рассказывал в письме Пикерингу об этом: «Жутко смотреть на то, как тяжелые детали гуляют вверх-вниз над головами матросов». Процесс занял целый день, но обошлось без происшествий. Доставленный до Арекипы на поезде, телескоп проделал последний отрезок пути на телеге, запряженной волами, по серпантину до места назначения в горах.

Бейли построил для него здание с деревянным куполом, обтянутым полотном, и платформой из местного камня, посаженного на цемент, в качестве основания. К концу мая его терпение и опыт дали результат – ему удалось получить снимки приемлемого качества. И когда казалось, что испытания инструмента завершены, «Брюс» получил неожиданную встряску и чуть не опрокинулся.

«Вчера у нас было сильнейшее землетрясение, с которым мне когда-либо доводилось сталкиваться, – писал Бейли Пикерингу 15 июня 1896 года. – Оно началось в 10:05. Я впервые в жизни отчетливо видел колебания почвы. Я находился в лаборатории и кинулся в здание, где стоял "Брюс", – оно было неподалеку, – чтобы посмотреть, не случилось ли чего. Все литые детали и проч. ходили ходуном, а трубу бешено трясло». Впрочем, Бейли с радостью сообщал, что все телескопы обсерватории пережили землетрясение и не пострадали.

Глава пятая

Перуанские снимки Бейли

Эдвард Пикеринг стал рассматривать Солона Бейли как своего наиболее вероятного преемника на гарвардском престоле. «Вы лучше всех знакомы с работой обсерватории в целом, – уверял Бейли директор после того, как тот возобновил руководство филиалом в Арекипе, – и, так как вы обладаете необходимыми административными способностями, я хочу назначить вас на более ответственную должность». Пикерингу еще не исполнилось пятидесяти, и у него не было мыслей об отставке, но он подумывал о годовом творческом отпуске или длительном отъезде. Он надеялся, что Бейли после завершения своего пятилетнего контракта в Перу «возьмет на себя еще больше организационной работы» в Кеймбридже и станет выполнять «немалую долю общего руководства обсерваторией». Но эти разговоры о будущем оставались строго приватными и к тому же преждевременными. Пока еще Пикеринг мог полагаться на надежного, дружелюбного профессора Артура Серла, который был на десять лет старше и замещал его в случае необходимости.

Серлу уже приходилось исполнять обязанности директора – он руководил обсерваторией полтора года с момента смерти Джозефа Уинлока в 1875 году, до того как на эту должность заступил Пикеринг. Студентом в Гарварде он изучал античную литературу, затем был овцеводом в Колорадо, учителем английского, клерком в бостонской брокерской конторе, репетитором и расчетчиком в Санитарной комиссии США. Когда его брат-астроном Джордж Мэри Серл в 1869 году покинул Гарвардскую обсерваторию, чтобы принять сан католического священника, освободившееся место у телескопа занял Артур. Он думал, что эта работа будет временной, как все его предыдущие занятия, но прижился. Методичный и внимательный наблюдатель, Серл стал приверженцем фотометрии, особенно ее применения для изучения спутников планет, астероидов и комет. Он также вычислял орбиты этих объектов и фиксировал метеорологические данные обсерватории. В 1887 году Серл получил профессорскую ставку имени Филипса по астрономии и стал преподавать в Обществе высшего образования для женщин, которое в 1894 году было преобразовано в Колледж Рэдклифф.

Хотя Пикеринг считал обсерваторию чисто исследовательской организацией, сам он обладал даром просветителя. Он допускал целеустремленных девушек на свои лекции по физике в Массачусетском технологическом институте и еще в самом начале работы в Гарварде учредил там женские курсы по астрономии. Теперь Пикеринг по праву гордился несколькими выпускницами, занимавшими в своей области «места первостепенной важности». Среди них были Мэри Эмма Берд, директор обсерватории Колледжа Смит, и Сара Фрэнсис Уайтинг, профессор физики и директор обсерватории Колледжа Уэллсли.

Время от времени компетентные специалистки по астрономии из Колледжа Рэдклифф получали неоплачиваемые стажировки в Гарвардской обсерватории. В 1895 году Серл и Пикеринг оказали эту честь Генриетте Суон Ливитт, а чуть позже – Энни Джамп Кэннон. По уровню зрелости эти две дамы отличались от типичных соискательниц. До того как приступить к своим обязанностям в обсерватории, где они и познакомились друг с другом, обе окончили колледж, побывали за границей и имели кое-какой опыт преподавания. По странному стечению обстоятельств мисс Ливитт в это время страдала от постепенной потери слуха, а мисс Кэннон, еще в Уэллсли тяжело переболевшая скарлатиной, уже была глухой.

Пикеринг включил мисс Ливитт в новый проект по фотометрии. Его собственная работа в этой области по-прежнему подразумевала ночные наблюдения блеска звезд с телескопом и фотометром, ей же предстояло оценивать звездные величины по негативам. Он вручил ей фотопластинки, отснятые за несколько лет в Кеймбридже через 8-дюймовый «Бейч» и 11-дюймовый «Дрейпер». В основном на них были самые северные звезды. Долгое время Пикеринг использовал в качестве эталона только Полярную звезду, совмещая ее с другими звездами посредством зеркал и призм. Мисс Ливитт должна была установить новые ориентиры среди звезд, зафиксированных на фотопластинках, а кроме того, сравнить их в динамике с 16 долгопериодическими переменными полярной области. Затем визуальные и фотографические оценки можно было сверить, обсчитать и скорректировать, чтобы добиться нового строгого стандарта единообразия.

Сидя за своей конторкой под лампой, мисс Ливитт выбирала одну переменную в качестве отправной точки, а затем рассматривала звезды по очереди, оценивая величину каждой и указывая ее в цифрах прямо на фотопластинке. В журнале наблюдений обсерватории она всегда писала карандашом, как требовал протокол, а в случае необходимости редактировала запись, зачеркивая ее и вписывая исправленное значение рядом с первоначальным, так как стирать в журнале запрещалось. Но фотопластинки подчинялись иным правилам. Обратная, не покрытая эмульсией сторона стекла представляла собой гладкую поверхность, удобную для письма, где цветная тушь выделялась на фоне черно-белых снимков звездных полей и где ошибки запросто стирались носовым платком. Дойдя до конца одной звездной дорожки, мисс Ливитт бралась за следующую и отмечала новую цепочку звезд. Ручейки ее цветных цифр разбегались от переменных, словно маленькие фейерверки.

Казалось, что каждая из сопоставляемых звезд играет свою особую ноту в световом хоре, а некоторые из переменных охватывали несколько октав. Мисс Ливитт все еще могла мыслить в музыкальных категориях, хотя и теряла способность воспринимать звуки. По воскресеньям она продолжала ходить в церковь и петь гимны, заполнявшие ее детство, которое проходило сначала в Ланкастере, штат Массачусетс (там она родилась 4 июля 1868 года, в День независимости), а затем в Кливленде, куда переехала ее семья, когда отец, преподобный доктор Джордж Розуэлл Ливитт, стал пастором тамошней Церкви плимутской конгрегации. В Огайо она на 17-м году жизни поступила в Оберлинскую консерваторию, но начинавшиеся проблемы со слухом помешали ей учиться. После этого она поступила в Оберлинский колледж, где обучались студенты обоего пола, а затем перевелась в женский колледж в Кеймбридже, где за четыре года продемонстрировала выдающиеся успехи в математике – от алгебры и геометрии до математического анализа.

Пикеринг обнаружил, что по характеру мисс Ливитт очень тихая и замкнутая, необычайно погруженная в свою работу. И все-таки в феврале 1896 года он попросил ее ознакомить новую сотрудницу, мисс Кэннон, с переменными звездами полярной области. Мисс Кэннон тоже должна была заняться их изучением, но не в дневное время по фотоснимкам, а в ночное у телескопа. Она стала первым сотрудником женского пола, которому была доверена эта задача. Мисс Кэннон (ей в то время было 32 года) получила эту привилегию из-за своего образования: в Колледже Уэллсли она изучала физику под руководством Сары Фрэнсис Уайтинг, протеже Пикеринга из Массачусетского технологического института, по программе на основе разработанных им методов. Кроме того, мисс Кэннон прослушала у профессора Уайтинг курс астрономии, научилась обращаться с установленным в Уэллсли 4-дюймовым (10 см) телескопом фирмы Браунинга и внимательно следила за деятельностью Гарвардской обсерватории. Когда мисс Кэннон перешла на третий курс, в небе белокрылой птицей явилась Большая комета 1882 года, и мисс Уайтинг несколько месяцев руководила наблюдениями за ее полетом. С неделю комета сияла так ярко, что ее было видно невооруженным глазом даже при дневном свете, но только в телескоп удалось различить, что после прохождения вблизи Солнца ядро кометы распалось на части.

Мисс Кэннон могла бы попасть в Гарвард еще раньше, если бы не осложнение после скарлатины, из-за которого ей пришлось остаться дома в Дувре, штат Делавэр. После выпуска она занималась фотографией, вела занятия по арифметике и американской истории с маленькими группами школьников и играла на органе в воскресной школе при методистской церкви, по ее собственному выражению, так, что «стропила звенели». Так прошло десять благополучных лет, пока смерть матери не повергла ее в отчаяние. «Я все еще тут, в своей комнатке, в окружении воспоминаний, – писала она в дневнике 4 марта 1894 года, почти через три месяца после похорон Мэри Элизабет Джамп Кэннон. – Матушка все еще стоит у меня перед глазами. Я теперь понимаю, как сходят с ума, и уверена, что сойду, если меня чем-то не отвлечь… Она была моей и навсегда останется, моя дражайшая матушка. Всего 12 недель назад она была внизу в гостевой комнате и беспокоилась из-за того, что я вздремнула на кушетке, не укрывшись. Она сказала, что я наверняка заболею, что по мне это видно, но я по-прежнему здесь, через 12 недель таких мук, которые, казалось, не пережить. Я здорова, моя конституция позволит мне прожить еще много томительных лет, но пусть это будет полезная, трудовая жизнь. Работы я не боюсь. Я жажду ее. Чем бы заняться?»

Как миссис Дрейпер после утраты мужа нашла утешение в том, что основала мемориальный проект для Гарварда, так и мисс Кэннон нашла способ справиться со своим горем, приняв участие в этом проекте. В 1894 году она вернулась в Уэллсли в качестве помощницы мисс Уайтинг, которая затем помогла ей поступить на курс «Практических исследований» Серла в Колледже Рэдклифф и получить работу в обсерватории.

«Скоро наступит 97-й. Три года прошло, – отмечала мисс Кэннон 31 декабря 1896 года в 23:15, после долгого перерыва вновь взявшись за дневник. – Два хлопотливых года в Уэллсли и этот год в Гарвардской обсерватории. Трудовая жизнь, о которой я мечтала, началась. У меня появились друзья в большом мире, и мое сердце, моя жизнь теперь – изучение астрономии. Другие не знают, что это значит для меня, что это единственная ниточка, на которой висит мой рассудок и чуть ли не сама моя жизнь… Я больше не смотрю в будущее со страхом. Жизнь не внушает мне ужаса. Я все так же тоскую по матушке, но чувствую, что мне достает терпения идти своей дорогой, делать вверенную работу и довольствоваться своим окружением. Да и нельзя иначе, когда я оказалась среди столь добрых людей».

Ее коллега мисс Ливитт воспользовалась случаем попутешествовать и покинула обсерваторию, по крайней мере временно, но даже без нее новая профессиональная семья мисс Кэннон насчитывала 18 сотрудниц и 21 сотрудника. Ночами, когда позволяла погода, она выполняла работу, считавшуюся тогда мужской: с помощью 6-дюймового (15 см) телескопа в западном крыле обсерватории следила за порученными ей переменными, отмечая даты и часы каждой оценки блеска. Со временем эти разрозненные наблюдения формировали полный цикл изменения звезды, или «кривую блеска», от максимума до минимума и обратно к максимальной яркости. Кривая, в свою очередь, могла указывать на тип вариации – и, может быть, даже на ее причину. Если мисс Кэннон не видела возможности оценить блеск, она указывала причину, ставя, например, букву c (англ. cloudy – «облачно») или m (англ. moonlight – «лунный свет»), когда слишком яркая луна мешала работать.

В дневные же часы она сидела за конторкой в кабинете расчетчиц и изучала фотопластинки из Арекипы. Выделенная на попечение мисс Кэннон часть Мемориала Генри Дрейпера содержала спектры наиболее ярких южных звезд. Директор хотел, чтобы она создала для них такую же классификацию, как мисс Мори для ярких звезд севера. Находящийся в Перу 13-дюймовый телескоп предоставлял мисс Кэннон такие же широкие спектры высокого разрешения, какие 11-дюймовый телескоп Дрейпера давал мисс Мори. В скоплениях сотен темных и ярких линий она могла различать и устанавливать закономерности, на основе которых мисс Мори разработала свою сложную, но непротиворечивую систему. Однако в алфавите водородных линий миссис Флеминг тоже были логика, интуиция и внутренняя последовательность. Один подход сосредотачивал внимание на общем порядке расположения линий в спектре, другой – на толщине отдельных линий. При каждом из них порядок звезд получался разным. Мисс Кэннон мысленно прокручивала оба подхода, изучая свет звезд нижнего полушария.

Когда Кэтрин Брюс видела полученные из Перу доказательства возможностей своего телескопа, она благодарила Пикеринга «тысячу раз – нет, много тысяч раз за каждую звезду на этих воистину необыкновенных снимках». Она видела не сами стеклянные негативы, а напечатанные Пикерингом для нее фотокарточки. Солон Бейли запечатлел на них плотные звездные скопления, попавшие во всевидящее око гигантского телескопа. Мисс Брюс сочла их «замечательнейшими творениями». По ее словам, ей было приятно наконец-то оказаться в роли одариваемой, поменявшись местами с Пикерингом. Тем временем ее благотворительная деятельность не прекращалась. К ней поступали просьбы астрономов со всего мира, и она отвечала на них так, как рекомендовал Пикеринг. Максу Вольфу из Гейдельберга, впервые открывшему астероид по фотографии и назвавшему этот объект «Брюсия» в ее честь, она подарила $10 000 на новый телескоп. Как постоянная подписчица Astrophysical Journal Джорджа Эллери Хейла мисс Брюс презентовала $1000, чтобы издание могло преодолеть финансовые трудности и обеспечить стабильность.

В 1897 году Пикеринг обратился к мисс Брюс от лица недавно созданного Тихоокеанского астрономического общества и попросил ее учредить золотую медаль в знак особого признания достижений исследователей по итогам всей их жизни. Согласившись учредить такой призовой фонд, мисс Брюс поставила условие, что ее медаль, как и гранты, будут получать только те, кто действительно этого заслуживает, независимо от подданства. Она также мечтала дожить до момента, когда эту медаль получит женщина, и добавила такую возможность в список критериев для номинантов: «граждане любой страны, лица любого пола». В остальном она положилась на Пикеринга. Ей уже перевалило за восемьдесят, она устала и часто болела. Астрономическую переписку все чаще вела за нее сестра.

Пикеринг совместно с еще двумя директорами обсерваторий в США и тремя в Европе выдвинул номинантов на первую медаль Кэтрин Брюс. Совет директоров астрономического общества без труда сошелся на кандидатуре ведущего американского астронома, уже обладавшего многочисленными регалиями знатока небесной механики, – Саймона Ньюкома, директора редакции Американского морского астрономического календаря, которого номинировали одновременно как философа, астронома и математика. Ньюком руководил уточнением и занесением в таблицы орбитальных элементов всех планет, а также усовершенствовал ряд астрономических формул и получил новые значения фундаментальных констант, которые были приняты научными институтами по всему миру. Мисс Брюс, чья активная поддержка астрономических исследований началась со статьи Ньюкома в номере Sidereal Messenger за 1888 год, одобрила этот выбор. Ньюком с тех пор изменил свое мнение о перспективах астрономии. Теперь, когда два его вычислительных проекта получили ее материальную поддержку, он всякий раз, приезжая в Нью-Йорк, заглядывал к ней в гости. «Мне решительно нравится Ньюком, – признавалась мисс Брюс Пикерингу, – но кажется, мне нравятся все астрономы, с которыми я знакома». Она стала для них магнитом. Но Пикеринг по-прежнему оставался ее любимцем, а его телескоп в Арекипе – самым щедрым из даров.

За первые несколько месяцев работы телескопа «Брюс» в Перу были получены фотографические карты всего неба Южного полушария. Эти изображения одновременно дополняли и уточняли существующие каталоги южных звезд. Так, каталог Uranometria Argentina 1879 года описывал положение и блеск 7756 звезд вплоть до 7-й звездной величины. «Брюс» за одну трехчасовую выдержку зарегистрировал целых 400 000 звезд до 15-й звездной величины. Пикеринг предлагал всем интересующимся астрономам «стеклянные копии наших негативов», которыми можно было воспользоваться как источниками для сколь угодно большого числа важных исследований.

Телескоп «Брюс» заглянул – чего не удавалось ни одному из его предшественников – в глубины южных скоплений звезд и туманностей, занимавших Бейли. Весной 1897 года он попросил официального дозволения Пикеринга заняться «переменными звездами в скоплениях (и не только в них), которые я открыл или мог бы открыть». Бейли предвидел, что предлагаемое им исследование периодичности подобных звезд может занять его свободное время на много лет, в течение которых поддержка и совет директора были бы очень полезными.

Пикеринг одобрил его план, не задумываясь о том, что он может стать источником противоречий между двумя лагерями сотрудников. Бейли упомянул переменные звезды, «которые я открыл или мог бы открыть», поскольку он все больше и больше увлекался их поиском. Вместе со своими помощниками Делайлем Стюартом и Уильямом Клаймером он, выискивая потенциальные переменные, принялся проверять снимки ежедневно, прежде чем отправить их в Кеймбридж. Вскоре миссис Флеминг возроптала.

«По ее мнению, – объяснял Пикеринг Бейли 29 сентября 1897 года, – в подобных случаях признание достается наблюдателям в Перу, хотя на ее долю выпадает немалая часть работы. Ей приходится определять положение звезд, изменение блеска, если они наблюдаются, идентифицировать отдельные линии, классифицировать объект и проверять, входит ли он в звездный каталог. Ей приходится также пересматривать снимки, поскольку тусклые объекты, среди которых примерно половина необычных и столько же имеющих легкие аномалии, не учитываются [в существующих каталогах]. Все это входит в ее повседневные обязанности вот уже десять лет, и по большей части эта работа не может быть проделана в Перу».

«Правда, – признавал Пикеринг, – доктор Стюарт наверняка будет раздосадован, если после стольких трудов по подготовке снимков "Брюса" ему не позволят их изучать. Если затянуть процесс, можно запоздать с открытием новой звезды или другого объекта, представляющего особый интерес».

Бейли, в свою очередь, с пониманием относился к недовольству миссис Флеминг, но считал несправедливым умалчивать об их заслуге в получении «первоклассных снимков» и публично признавать «простой отбор новых объектов по определенным вполне известным характеристикам». Тут Пикеринг был вынужден согласиться и пообещал изменить политику обсерватории. Отныне сотрудники, проявлявшие особое мастерство в фотографии или интерес к ней, должны были надлежащим образом указываться в гарвардских публикациях.

Мисс Мори часто опасалась, что годы усилий, вложенных ею в систему классификации, не получат признания. Но в 1897 году, когда ее «Спектры ярких звезд» вышли в «Анналах Гарвардской обсерватории», имя «Антония Мори» было напечатано жирным шрифтом прямо на титульном листе выше имени Эдварда Пикеринга, директора. Впервые в «Анналах» вышла работа, автором которой была женщина. В 1890 году вклад «миссис М. Флеминг» в «Дрейперовский каталог звездных спектров» был отмечен и признан с благодарностью лишь в предисловии директора.

В предисловии Пикеринга к этому новому выпуску указывалось, что в 1888 году мисс Мори было поручено исследование спектров ярких северных звезд в рамках проекта Мемориала Генри Дрейпера «и одной ей принадлежит заслуга их классификации». Так как ее исследования проводились несколькими годами раньше, пояснял он, они предшествовали «недавним открытиям спектра гелия». Вместо того чтобы переписывать объемистый труд с учетом открытия гелия, мисс Мори изложила его обсуждение и кое-какие новые соображения на шести страницах «Приложения».

По возвращении из Европы в 1895 году мисс Мори удалилась в старое родовое гнездо Дрейперов в Гастингсе-на-Гудзоне, где выросла ее мать. Купола для телескопов дядюшки Генри на холме теперь опустели, но несколько коттеджей на участке все еще принадлежали ее престарелой двоюродной бабке Дороти Кэтрин Дрейпер. Мисс Мори нашла работу поблизости, в Тарритауне-на-Гудзоне, устроившись учительницей химии и физики в Пригородной школе для девочек мисс К. Мейсон.

Ностальгия привела мисс Мори обратно в Колледж Вассара – Покипси тоже был недалеко – на ежегодную вечеринку кафедры астрономии. В студенчестве она училась у Марии Митчелл, первой леди американской астрономии, учредившей астрономические вечеринки и традицию просить всех приглашенных студентов написать на бумажке стихи. Мисс Мори захотелось воскресить эту традицию. Ее «Стихотворное посвящение обсерватории Колледжа Вассара» начиналось так: «Вот башня – сей старинный приют / Убог, но взору мил, / В его стенах следят испокон / Во мраке блеск светил».

Покойной ныне Митчелл не было еще и тридцати, когда она снискала всемирную славу и золотую медаль датского короля за открытие 1847 году «Кометы мисс Митчелл». Мисс Мори тоже едва исполнилось тридцать, но ее жизненный путь как будто ушел в сторону от астрономии. Кто знает, может быть, публикация в «Анналах» вновь вернет ее туда, куда она собиралась в прежние годы, когда, «вперив пытливое стекло / Во глубину ночей, / Я зрила в безднах звездный рой / В струях живых лучей».

Пикеринг пригласил мисс Мори посетить Гарвард в середине августа 1898 года и рассказать о начале ее исследований на собрании выдающихся астрономов, намеревавшихся создать национальное профессиональное сообщество. Явились все, от престарелого ветерана Саймона Ньюкома до 30-летнего Джорджа Эллери Хейла. Хейл, столь успешно организовавший первую в стране астрономическую конференцию в Чикаго летом 1893 года, провел в 1897 году еще одну, посвященную открытию грандиозной новой обсерватории Йеркиса (Уильямс-Бей, штат Висконсин), где был теперь директором. Его приезд в Кеймбридж совпал с небывалой жарой 1898 года, сопровождавшей все три дня собрания. Не менее горячим оказался прием Пикеринга. Так как участников было слишком много, чтобы все они могли разместиться в обсерватории, директор собрал сотню с лишним человек в гостиной своего дома.

«Просторная усадьба профессора Пикеринга оказалась идеальным местом для собрания, – сообщала писательница Гарриет Ричардсон Донахе в журнале Popular Astronomy, – а любезное благородство директора и гостеприимность его импозантной супруги, сердечно приветствовавших гостей, придавали серьезной цели собрания оттенок праздничности и помогали даже людям, далеким от науки, не чувствовать себя чужими». Мисс Донахе сама относилась к числу тех немногих присутствовавших, которые были далеки от науки. Обстановка навеяла ей строки Уолта Уитмена об «ученом астрономе», которые она процитировала в своей статье: «"Таблицы и диаграммы, сложение, деление и измерение" – все это были свидетельства нелегкого труда, доступные лишь знатокам, но за ними виднелись белоснежные контуры бюста какого-то предка хозяина, роскошные краски фамильного портрета или вспыхивала драгоценная оправа миниатюры, создавая атмосферу частной гостиной».

Сотрудники Гарвардской обсерватории выступили с рядом докладов, и первым докладчиком был профессор Серл, рассказавший об «учете личных особенностей» – о том, как влияют на восприятие индивидуальные качества наблюдателя, например острота зрения, координация глаз и рук, скорость реакции. Миссис Флеминг подготовила сообщение о бесчисленных новооткрытых переменных с яркими водородными линиями, обнаруженных на снимках с телескопов «Брюс» и «Бейч» из Арекипы. Директор прочел ее доклад с кафедры, добавив собственный постскриптум. Мисс Донахе писала: «Как отметил профессор Пикеринг в завершение, миссис Флеминг скромно умолчала о том, что из этих 79 звезд почти все открыла она сама. При этих словах гром аплодисментов вынудил миссис Флеминг выйти и дополнить доклад ответами на вопросы». Потом Солон Бейли, только недавно вернувшийся из пятилетней командировки в Перу, выступил на свою любимую тему «Переменные звезды в скоплениях», а завершила выступления представителей Гарварда мисс Мори докладом «О K-линиях Беты Возничего».

Ближний круг участников, в который входили Ньюком и Хейл, приватно встретился с Пикерингом, чтобы обсудить, каким будет национальное астрономическое общество, и составить проект его устава. Все это решилось за один день, хотя с названием общества они не сумели определиться.

К тому времени, когда члены нарождающейся организации разъехались по своим родным институтам, вся астрономическая общественность уже знала о том, что в Европе открыли новый значительный объект Солнечной системы. Густав Витт из обсерватории «Урания» в Берлине и Огюст Шарлуа в Ницце одновременно охотились за астероидами с телескопами и фотокамерами, и ночью 13 августа 1898 года оба обнаружили след нового объекта. Открытие Брюсии Максом Вольфом в 1891 году доказало преимущество фотосъемки в подобных задачах: на фотопластинке с выдержкой два часа и более быстро движущийся астероид оставлял коротенькую черточку на фоне дальних звезд, выглядевших точками. Проявив пластинки, и Витт, и Шарлуа обнаружили одну и ту же черточку, но Витт застолбил открытие первым, в результате чего другие астрономы, присоединившиеся к поискам в последующие дни, называли свою цель «планетой Витта». Вскоре оказалось, что новонайденный объект – самый быстрый среди подобных ему, а значит, должен проходить ближе всех к Земле.

Сет Карло Чандлер, специалист по определению орбит комет и астероидов, ринулся вычислять истинную траекторию планеты Витта. Составив предварительную эфемериду, то есть таблицу прогнозируемых координат, на основании текущих наблюдений, он установил, что объект, теперь едва различимый в виде звездочки 11-й величины, по-видимому, в 1894 году просвистел у самой Земли. Тогда его никто не заметил, но Чандлер надеялся, что след прохождения мог сохраниться на одной или нескольких фотопластинках уникального астрономического архива Гарвардской обсерватории. Чтобы получить доступ к этой стеклянной вселенной, ему было необходимо уладить прежние трения с директором по поводу гарвардской фотометрии.

«Считаю своим долгом в интересах науки, – написал Чандлер Пикерингу 3 ноября 1898 года, – приложить к письму эфемериду этой планеты… все астрономы будут, без сомнения, рады, если удастся обнаружить предыдущие наблюдения этого чрезвычайно важного объекта». Пикеринг, разумеется, согласился и поручил миссис Флеминг просмотреть стопки пластинок. Сверившись с приблизительной картой Чандлера, она выбрала из 100-тысячного архива наиболее вероятные снимки и несколько месяцев прочесывала их в поисках признаков планеты Витта. В начале января 1899 года она наконец обнаружила смазанную полоску, похожую на астероид, на снимках 1893 года и определила ее координаты. Затем Чандлер внес дополнительные данные для уточненной орбиты и снова отослал ей. Вооружившись более точной картой, миссис Флеминг снова обнаружила объект, успевший получить название Эрос, на фото 1894 и 1896 годов.

«А я думала, все астероиды женского рода», – воскликнула мисс Брюс, услышав новость. Действительно, все 432 астероида, открытых ранее (начиная с Цереры, обнаруженной в 1801 году), носили женские имена. «Хорошо, что бедный малютка Эрос так далеко от остальных, – добавила она, – иначе его жизнь среди этих старых дев была бы несносна. Приятно, что вы сфотографировали его еще в те давние времена, когда он был счастлив и не ведал славы».

Миссис Дрейпер сообщила, что она рада узнать об увеличении числа нужных снимков и о том, что Эроса наконец поймали, хотя, по ее словам, «сам божок вряд ли вызвал бы столько хлопот». Чандлер согласился. Он считал, что астероиду больше подходит имя Плутон, а не Эрос – «за одно его коварство».

Уточняя околосолнечную орбиту Эроса, Чандлер предсказал, что астероид пройдет совсем рядом с Землей осенью 1900 года. При таком близком прохождении из Эроса, возможно, удастся вытянуть ответ на древнейшую загадку астрономии: каково расстояние от Земли до Солнца?

Из-за удаленности небесных тел расстояние до них определить было практически невозможно. Все, что могли сказать древние, – это что планеты должны находиться ближе к Земле, чем звезды, так как у планет, то есть «блуждающих звезд», наблюдалось видимое движение относительно остальных звезд, а созвездия сохраняли одни и те же очертания. В III веке до н. э. Аристарх Самосский определил относительную удаленность Солнца и Луны геометрическим методом и заключил, что Солнце находится в 20 раз дальше от нас, чем Луна.

В начале XVI века Коперник, высказавший идею, что планеты обращаются вокруг Солнца, а не вокруг Земли, рассчитал относительные расстояния между этими телами. Так, Юпитер, по его мнению, находился в 5,2 раза дальше от Солнца, чем Земля, а расстояние от Венеры до Солнца составляло лишь часть земного (0,72). Но Коперник по-прежнему понятия не имел, насколько далеко располагаются звезды. Даже Кеплер, который в начале XVII века вывел законы движения планет, не смог предложить ничего лучше относительных расстояний между объектами Солнечной системы. Узнав истинное расстояние всего для одной пары объектов, можно было бы одним махом определить и все остальные. А достоверное значение расстояния от Земли до Солнца стало бы отправной точкой для расчетов расстояний до звезд.

Возможность определить столь желанное расстояние от Земли до Солнца – оно же астрономическая единица – появилась в конце XVIII века при прохождении Венеры по диску Солнца в 1761 году[9]. Примерно два раза в столетие орбиты Земли и Венеры располагаются так, что на протяжении нескольких часов можно наблюдать, как «сестра Земли» пересекает солнечный диск. Английский королевский астроном Эдмунд Галлей предвидел значение этого явления для решения вопроса о расстоянии от Земли до Солнца. Он предлагал отправить наблюдателей на крайний север и юг земного шара, чтобы оттуда следить за прохождением и фиксировать его этапы. В силу большой географической удаленности группы наблюдателей будут видеть прохождение Венеры с небольшой разницей в солнечной широте. Потом, сравнив записи и проведя геометрический расчет, они смогут вывести расстояние от Солнца до Венеры и путем экстраполяции получить расстояние от Солнца до Земли. «Желаю им удачи, – написал Галлей, изложив свой план, – и молюсь прежде всего о том, чтобы они не лишились долгожданного зрелища из-за некстати набежавших на небо туч».

Тучи и вправду нередко мешали наблюдениям. Даже там, где преобладала ясная погода, сотням астрономов, последовавших призыву Галлея, не удавалось получить точные измерения, так что ни прохождение 1761 года, ни следующее, 1769 года, не дали нужного результата. Ценой немалых усилий и расходов, впрочем, удалось сузить диапазон предполагаемых значений расстояния от Земли до Солнца – где-то между 140 и 160 млн км.

Когда предсказанные на 1874 и 1882 годы прохождения снова объединили ученых в поиске окончательного ответа, Саймон Ньюком занялся подготовкой американской экспедиции. В преддверии событий он заказал инструменты фирме Alvan Clark и пригласил в Вашингтон Генри Дрейпера, чтобы тот обучил несколько групп фотосъемкам Солнца. Позже, в 1890-е годы, Ньюком попросил мисс Брюс оплатить труд штата расчетчиков, обрабатывавших накопленные данные. Эта работа еще не закончилась, когда на сцену вышел Эрос, обещавший избавить долгожданную величину от огромной погрешности.

Планы по наблюдениям за Эросом в 1900–1901 годах мобилизовали астрономов всего мира, но в этот раз не для сборов в экспедиции. Никому не нужно было никуда ехать. В отличие от затмения или прохождения Венеры по диску Солнца, которые длятся минуты или часы, осенний визит Эроса предстояло наблюдать ночами на протяжении нескольких месяцев. Обсерватории в Европе, Африке и Америке были идеально расположены и оборудованы мощными телескопами, позволявшими рассмотреть тусклый крохотный астероид на фоне звезд. Международный консорциум астрономов должен был совместно отслеживать изменения положения Эроса относительно множества звезд, служивших точками привязки. В США лишь Гарвардская обсерватория располагала оборудованием для отслеживания Эроса фотографическим способом.

Видя разгоравшийся энтузиазм в отношении Эроса, мисс Брюс надеялась, что ее собственный астероид, Брюсия, «покажется снова». Но время было неподходящее. Тезка мисс Брюс пряталась в тени. И мисс Брюс тоже сошла со сцены. Она снова заболела и скончалась у себя дома в Нью-Йорке 13 марта 1900 года.

«Непросто подобрать приличествующие слова по случаю завершения всякой жизни на Земле, – писал редактор журнала Popular Astronomy Уильям Пейн в некрологе, – еще труднее воздать надлежащую и достойную дань памяти такой особы, как мисс Кэтрин Вольф Брюс, которую мир науки полюбил за то, чем она была и что сделала». Пейн (его собственная обсерватория Гудселла при Карлтон-колледже в Нортфилде, штат Миннесота, как-то раз получила помощь от мисс Брюс) восхвалял «ее умную щедрость», которая «не знала расовых и государственных границ, поэтому наука всего мира скорбит об общей утрате. В собственной стране ее участливая и чуткая забота облегчила многим жизнь, пробудила стремление к исследованиям и помогла завершить немало задач, когда терпение и другие ресурсы были на исходе». В завершение ее краткого жизнеописания Пейн приводил длинный список пожертвований в пользу астрономии. Их общая сумма превысила $175 000 – своего рода королевский выкуп.

Часть вторая

«О, будь умницей, поцелуй меня!»

Как будто дальние звезды взаправду обрели дар речи и смогли рассказать о своем составе и физических свойствах.

ЭННИ ДЖАМП КЭННОН (1863–1941),

КУРАТОР АСТРОФОТОГРАФИИ, ГАРВАРДСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ

То, что я была девочкой, совершенно не мешало мне мечтать стать императором или римским папой.

УИЛЛА КЭСЕР (1873–1947),

ЛАУРЕАТ ЗОЛОТОЙ МЕДАЛИ АМЕРИКАНСКОЙ АКАДЕМИИ ИСКУССТВ И ЛИТЕРАТУРЫ В НОМИНАЦИИ «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА»

Глава шестая

Звание миссис Флеминг

Звезда Мины Флеминг была на подъеме. В 1899 году Гарвардская корпорация официально назначила ее на только что учрежденную должность куратора астрофотографии. Таким образом она в свои 42 года стала первой женщиной, занявшей официальную должность в Гарвардской обсерватории и университете в целом.

В это же время завершение столетия вдохновило гарвардскую администрацию на подготовку послания потомкам, посвященного университетской жизни, – с фотографиями, публикациями, очерками и дневниками, за которыми обратились к студентам, преподавателям и сотрудникам. Над своим текстом для проекта Chest of 1900 миссис Флеминг добросовестно трудилась шесть недель.

«В Астрофотографическом корпусе обсерватории, – писала она 1 марта 1900 года в желтом линованном блокноте, – 12 женщин, включая меня, заняты работой с фотографиями: выявлением, исследованием и измерениями; обработкой получившихся данных и подготовкой результатов к печати». Над исследованием они ежедневно работали парами: одна через микроскоп или лупу изучала фотопластинку, закрепленную в рамке, и диктовала наблюдения, другая с журналом записей на столе или на коленях фиксировала их. Постоянное повторение цифр и букв, похожее на зашифрованные разговоры, создавало в комнате расчетчиц характерный гул.

«Данные измерений, полученные на меридианном фотометре, – продолжала миссис Флеминг, – также обрабатываются и готовятся к публикации в этом отделе обсерватории». Флоренс Кушман, прежде работавшая в коммерческой фирме, получала массивы данных по звездным величинам, каждую ночь определяемых с помощью фотометров в Кеймбридже и Перу. Вместе с Эми Джексон Маккей они перепечатывали данные визуальных наблюдений, вычисляли поправки, проверяли и перепроверяли цифры, прежде чем сдать отчет в печать. Остальные расчетчицы – сестры Анна и Луиза Уинлок (дочери предыдущего директора) и женщины, помогавшие им с обработкой данных о координатах звезд, – оставались в западном крыле старой обсерватории, так как в Кирпичном корпусе места всем не хватало.

«Мои обязанности в обсерватории настолько монотонны, что описывать почти нечего – обычные рутинные измерения, исследование фотоснимков и расчеты, связанные с обработкой этих наблюдений». Хотя, по словам миссис Флеминг, ее рабочие дни и сливались до неразличимости, они были не такими, как у остальных соавторов гарвардского послания потомкам. «Моя домашняя жизнь отличается от жизни всех прочих служащих университета, так как на мне лежат хозяйственные заботы помимо зарабатывания средств на жизнь». Ей приходилось планировать и закупать все необходимое, а также отдавать распоряжения Мэри Хегарти, ирландской служанке, которая должна была убираться в доме и шесть раз в неделю готовить ужин. Хотя по договору рабочий день в обсерватории у миссис Флеминг был семичасовым, она редко приходила туда позже девяти утра и уходила раньше шести вечера. «Мой сын Эдвард, теперь студент Массачусетского технологического института, плохо знает цену деньгам и потому считает, будто все появляется по требованию». Рачительная миссис Флеминг минимизировала свои расходы, пригласив Энни Кэннон поселиться у нее на Апленд-роуд. Мисс Кэннон оказалась уживчивой и родом была из хорошей семьи. Ее отец Уилсон Ли Кэннон был директором банка, а прежде – сенатором в штате Делавэр.

«Это утро в обсерватории, – писала миссис Флеминг 1 марта, – началось с редактирования работы мисс Кэннон по классификации ярких южных звезд, которая сейчас готовится в печать». Мисс Кэннон научилась классифицировать звезды гораздо быстрее, чем ожидала миссис Флеминг. Конечно, у нее было преимущество – она училась спектроскопии в колледже и несколько лет преподавала физику, у миссис Флеминг такие возможности отсутствовали. И тем не менее невозможно было отказать мисс Кэннон в способности быстро и точно определять спектральные классы звезд. По умению характеризовать отдельные линии в порученных ей сотнях ярких звездных спектров она могла сравниться с мисс Мори, но, в отличие от той, не настаивала на внедрении какой-то собственной новой схемы. Мисс Кэннон пользовалась буквенными обозначениями, установленными миссис Флеминг. По сути, она перекинула мостик между двумя гарвардскими системами классификации, упростив двухуровневую систему мисс Мори и отклонившись от алфавитного порядка миссис Флеминг. Так как оба подхода были условными, основанными исключительно на облике спектров, мисс Кэннон могла устанавливать собственный порядок. В конце концов, астрономам пока не удавалось связать ни один признак звезд, будь то температура или возраст, с теми или иными расположениями спектральных линий. Им требовалась непротиворечивая классификация, режим ожидания для звезд, который способствовал бы их будущему плодотворному изучению. Мисс Кэннон решила[10], что звезды, отнесенные миссис Флеминг к классу O, лучше передвинуть из конца списка в начало, чтобы гелиевые линии предшествовали водородным, как у мисс Мори. Сходным образом звезды класса B у мисс Кэннон оказались впереди A. Не считая этих перестановок, в основном алфавитный порядок сохранялся, но некоторые категории мисс Кэннон объединила. C, D, E и ряд других классов были ликвидированы. Получившийся порядок выглядел так: O, B, A, F, G, K, M. (Впоследствии некий шутник из Принстона придумал фразу для запоминания этой последовательности букв – Oh, Be A Fine Girl, Kiss Me! – то есть «О, будь умницей, поцелуй меня!».)

Далее в дневниковой записи миссис Флеминг от 1 марта следовала «классификация спектров тусклых звезд для Южного дрейперовского каталога». Это была собственная епархия миссис Флеминг, хотя она и делила ее с Луизой Уэллс, Мэйбл Стивенс, Эдит Джилл и Ивлин Леланд. В начале карьеры миссис Флеминг тусклые звезды северного неба принадлежали ей одной, но с южным небом было невозможно управиться в одиночку[11]. Хотя бы потому, что условия наблюдений в Арекипе позволяли разглядеть во мраке намного больше тусклых звезд. На снимках, сделанных через телескоп «Брюс», даже спектры звезд девятой величины смотрелись достаточно четко, чтобы измерить расположение отдельных линий. Более того, открытие каждой новой переменной влекло за собой необходимость пересмотреть до сотни предыдущих снимков той же области неба, сделанных за десяток лет в Перу, и убедиться, что звезда действительно переменная. С каждым годом эта часть работы миссис Флеминг становилась все утомительнее, так как массив сравнительного материала увеличивался. Многочисленные открытия, прежде приносившие ей столько радости, столько признания – столько газетных вырезок в ее блокноте, – теперь были в тягость. Даже директор признавал, что не успеешь собрать необходимые данные для одной переменной звезды, как объявляется другая.

«Уже проделана немалая часть работы по измерениям, – писала миссис Флеминг о линиях южных спектров все в той же первой дневниковой записи, – и мы надеемся многое успеть за лето. Поступили на исследование материалы наблюдений профессора Бейли с меридианным фотометром из Южной Америки».

Солон Бейли, вернувшийся в Кеймбридж, описывал результаты своей пятилетней командировки в Арекипу. Его южные данные о звездных величинах (блеске) относились в основном ко множеству переменных в звездных скоплениях – «переменных типа скоплений», как он их обозначал. На фотопластинках, отснятых им через телескопы «Бейч», «Бойден» и «Брюс», в этих звездных агломерациях обнаружилось около 500 переменных, и их величину на фотографиях следовало скорректировать с учетом визуальных наблюдений. Нередко он ночевал в обсерватории, помогая директору с новыми наблюдениями или руководя работой сотрудников. Ирвинг, 15-летний сын Бейли, чье образование в детстве ограничивалось естественной историей и археологией Андского высокогорья, теперь ходил в Кеймбриджскую латинскую школу, готовясь поступить в Гарвардский университет.

В то первое утро миссис Флеминг отвлекали от дневника «прочие рабочие задачи», а вечером ей пришлось уехать в Бостон по делам. Позже она писала: «Мы с миссис Бейли, мисс Андерсон и моей сестрой миссис Макки были в театре "Касл-сквер". Спектакль назывался "Торговый дом Гердлстона" и всем нам понравился. Миссис Бейли уговаривала меня заехать к ней поужинать и переночевать, но моя небольшая семья ждала моего возвращения домой к утру. Без присмотра они склонны опаздывать к завтраку, а следовательно, и к повседневным обязанностям».

Следующий день миссис Флеминг в обсерватории, 2 марта, был занят «всяческими мелочами и увязкой концов». Сюда входили отслеживание научной корреспонденции и рассылка свежей брошюры «Стандарты величин тусклых звезд. Вып. 2», изданной обсерваторией, всем партнерам, как любителям, так и профессионалам, наблюдавшим за колебаниями яркости переменных.

«Затем следовали примечания мисс Кэннон относительно классификации спектров. Это очень трудоемкая работа, так как приходится принимать во внимание очень многое, особенно когда требуется изменить форму примечания». В каждом таком комментарии к публикации предлагалось конкретизированное, часто пространное описание какой-либо особенности спектра. Требовалось время, чтобы объяснить мисс Кэннон, «почему мы исправили "одно" и усомнились в "другом"». Пояснения мисс Кэннон казались миссис Флеминг многословными и грозили заполнить десятка два страниц мелким шрифтом в две колонки. Даже мисс Мори не считала необходимым писать столь длинные примечания.

В конце дня у миссис Флеминг появилось немного времени для размышлений. «Моя маленькая семья этим вечером меня бросила. Я словно якорь, который остался держать дом, чтобы его не унесло. После ужина мисс Кэннон увидела, что тучи рассеялись и появились звезды, поэтому она отправилась в обсерваторию понаблюдать приполярные переменные в 6-дюймовый телескоп. Эдвард отправился на занятия к мистеру Гарретту, который преподает на его отделении (горнопромышленном) в Технологическом. Нейл Фиш, юный друг Эдварда, гостивший у нас с Рождества, ушел навестить кого-то, а я жду возвращения мисс Кэннон. Если она вернется домой пораньше, может быть, мы сумеем разрешить некоторые вопросы по примечаниям к ее классификации. Тем временем нужно посмотреть Herald [Tribune] и узнать, если получится, об англо-бурских делах в Южной Африке. Эдвард думает туда поехать, когда закончит учебу в институте».

В ту ночь мисс Кэннон засиделась за телескопом допоздна, и продолжение дискуссии о ее примечаниях пришлось перенести на следующий день – 3 марта, обычную для обсерватории рабочую субботу. До обеда миссис Флеминг нашла время рассмотреть очередные снимки южных спектров. Она сокрушалась, что из-за руководства рутинными процедурами у нее остается все меньше и меньше времени для «конкретных исследований» по интересующей ее тематике и даже для того, «чтобы как следует заняться моей общей классификацией спектров тусклых звезд для Нового дрейперовского каталога».

Субботними вечерами гости у миссис Флеминг развлекались игрой в «Индию» (что-то вроде карточной игры в «пьяницу»), в бирюльки, «крокинол» и бильярд. Порой друзья исполняли песни, а остальные слушали, когда же не пели, то находилось много тем для приятной беседы. Миссис Флеминг подавала гостям тянучки и финики с арахисом вместо косточки, а на больших вечеринках – устрицы в сливочном соусе, горячее какао, пирожные и конфеты. Прибравшись и завершив дела вместе с Эдвардом и мисс Кэннон, она порой ложилась спать глубоко за полночь.

«Это мой выходной, день отдыха от работ в обсерватории, – писала миссис Флеминг утром в воскресенье 4 марта, – но он для меня – единственная возможность заняться домашними делами, а на это целого дня мало». Нужно сменить постельное белье, собрать одежду домочадцев для прачечной. «Ох, как по́шло и как непохоже на то, чем занимаются по утрам в воскресенье другие сотрудники университета».

Ажиотаж вокруг наступления нового века застал Уильяма Пикеринга за планированием новой научной авантюры. Не так давно он снискал международную известность в связи с крупным открытием – обнаружением в марте 1899 года нового спутника Сатурна, обращающегося вокруг планеты за пределами ее огромных колец. Открытие девятого спутника Сатурна поставило Уильяма на один уровень со знаменитой династической парой прежних директоров обсерватории – отцом и сыном Бондами. Полвека назад, в сентябре 1848 года, Уильям Кранч Бонд и Джордж Филипс Бонд совместно открыли восьмой спутник Сатурна, который назвали Гиперионом. Они обнаружили его с помощью Большого рефрактора. Новый спутник Уильяма, как и много других новейших открытий обсерватории, обнаружился на снимках с телескопа «Брюс». Хотя объект был чрезвычайно тусклым, менее 15-й звездной величины, Уильям сумел его выявить, наложив друг на друга стеклянные негативы с длительной выдержкой, полученные на протяжении нескольких ночей. Лишь одна из множества крохотных сероватых точек от снимка к снимку меняла местоположение. В соответствии с установившейся традицией называть спутники Сатурна именами мифологических титанов Уильям предложил название «Феб», и оно прижилось.

Возможность нового, еще более значительного открытия разжигала в Уильяме желание увидеть полное солнечное затмение, которое должно было наступить 28 мая 1900 года и наблюдаться на юго-востоке США. Когда Луна закроет Солнце, то в случае благоприятного расположения дисков этих небесных объектов Уильям надеялся обнаружить планету, лежащую внутри орбиты Меркурия. Ряд астрономов подозревали, что у Солнца есть крупная близкая, интрамеркуриальная планета, и Уильям был убежден, что у него хватит фотографического искусства выявить ее. Его брат Эдвард, обычно не приветствовавший погоню за затмениями – затратную и потенциально бесполезную, на этот раз одобрил план. На выделенные средства Уильям стал сооружать мощную камеру, способную уловить тусклый призрак в сумерках.

Миссис Флеминг хотела присоединиться к наблюдателям затмения. Изучение снимков затмения в поисках планеты между Солнцем и Меркурием (пусть и было непростой задачей) вряд ли существенно отличалось от ее утренней работы 5 марта, когда она заново определила «пропавший» астероид Фортуна на четырех свежих снимках областей неба. Затем, раскритиковав некоторые примечания профессора Уэнделла, напарника директора по фотометрии, относительно величин переменных звезд, она вновь занялась примечаниями мисс Кэннон. «Ни одна рукопись не отняла у меня столько времени и сил с тех пор, как мы сдали в печать том мисс Мори (XXVIII, часть 1), – заявляла она. – Если бы только можно было непрестанно заниматься собственными исследованиями – искать новые звезды, переменные, классифицировать спектры, изучать их особенности и изменчивость, жизнь была бы сказочной мечтой; но она разбивается о реальность, когда приходится откладывать все самое интересное и тратить время на подготовку чужих работ к публикации. Впрочем, "Все, за что рука твоя возьмется, делай хорошо"[12]. Я более чем довольна столь отличными возможностями работы в столь многих направлениях и горжусь признанием моей полезности для такого одаренного ученого мужа, как наш директор».

В дневнике миссис Флеминг выражала только положительные чувства в адрес Эдварда Пикеринга, если не считать вопроса оплаты ее труда. У них 12 марта состоялся «небольшой разговор» о жалованье, и она осталась недовольной. «Кажется, он думает, что меня можно сколько угодно загружать сколь угодно трудной работой, не нормируя ни обязанности, ни рабочий день. Но стоит мне заговорить о жалованье, и мне тут же говорят, что я получаю отличное жалованье для женщины. Если бы он только попробовал узнать, насколько заблуждается в этом отношении, то обнаружил бы факты, которые открыли бы ему глаза и заставили призадуматься. Иногда я чувствую искушение уволиться, и пусть он попробует поручить мою работу кому-то другому, кому-то из мужчин, чтобы стало понятно, сколько он получает от меня за $1500 в год, а сколько – за $2500 от иных сотрудников [мужского пола]. Он хоть на секунду задумывается о том, что у меня, как и у мужчин, есть дом, который нужно содержать, и семья, о которой нужно заботиться? Но полагаю, женщины не могут претендовать на подобные блага. И этот век считают просвещенным!»

На следующей неделе после такого выплескивания досады миссис Флеминг чувствовала себя слишком уставшей, чтобы описывать свои длинные рабочие дни. Поначалу она винила в этом «лень, которая до сих пор мне была неизвестна». Но оказалось, что это начало гриппа, и вскоре она слегла со слабостью и лихорадкой. Когда ее сын свалился с той же заразной хворью, врач прописал им обоим диету из бульона. Так как Мэри, их домработница, тоже заболела – так тяжело, что была не в состоянии ни ухаживать за ними, ни даже перебраться к себе домой, – врач нашел временную сиделку для всех троих пациентов.

Мисс Кэннон не заболела и продолжала свои еженощные наблюдения приполярных переменных. Днем она корпела то над стеклянными фотопластинками в Кирпичном корпусе, то над фондом библиотеки при обсерватории, где директор поручил ей новую бумажную работу – вести карточный каталог текущей статистики переменных звезд. Этот фонд, формирование которого начал один из прежних сотрудников в 1897 году, уже состоял из 15 000 карточек, куда были внесены все публикации о пяти сотнях известных переменных, извлеченные из бюллетеней, журналов и отчетов наблюдателей со всего мира. Мисс Кэннон читала на французском и немецком – других ведущих языках науки, помимо английского. Она пополняла стопки карточек уже существующей библиографии и создавала новые карточки по мере открытия новых переменных.

В середине апреля, когда миссис Флеминг полностью выздоровела и больше не нуждалась в извозчике, чтобы добраться до обсерватории, она перечитала свое послание потомкам и ощутила угрызения совести. «Оказывается, 12 марта я пространно писала на тему своего жалования. Не хочу, чтобы это отразилось на мнении директора, но мне кажется, всему виной его недостаток знания насчет того, какое жалованье получают женщины на ответственных должностях в других местах. Мне говорят, что мой труд очень ценен для обсерватории, но, как только я сравниваю вознаграждение за него с тем, что получают женщины в других местах, возникает чувство, что моя работа не может иметь большого значения».

Эдвард Пикеринг высоко ценил заслуги и усердие миссис Флеминг. Более того, он собирался выдвинуть ее на медаль Кэтрин Брюс 1900 года. Кого же, кроме нее? Ввиду важной роли женщин в американской астрономии, рассуждал он, и с учетом того, что награда была учреждена женщиной, кажется лишь естественным присудить ее женщине, совершившей на данный момент самое большое число важных астрономических открытий, то есть миссис В. Флеминг из Гарварда. Недавняя и вызвавшая всеобщую скорбь кончина мисс Брюс, прямо объявившей, что награда будет вручаться и женщинам, как будто усиливала доводы Пикеринга, и он надеялся, что остальные члены наградного комитета разделят его точку зрения. Разумеется, некоторого сопротивления ожидать следовало, как и в тот раз, когда Гарвардская корпорация поначалу противилась его идее присвоить миссис Флеминг звание куратора. Точно так же мужчины из корпорации пытались воспротивиться его предложению включить миссис Дрейпер в Инспекционный комитет обсерватории, но в конце концов уступили, и она стала первой женщиной в его составе.

Частые визиты миссис Дрейпер в обсерваторию под предлогом собрания комитета и просто так всегда приносили ей радость. Она любила следить за тем, как продвигается работа над Мемориалом Дрейпера, интересовалась и другими проектами. Весной 1900 года она изъявила желание присоединиться к планируемой гарвардской экспедиции для наблюдения затмения 28 мая. Она видела полное солнечное затмение всего однажды, в 1878 году, да и то условно, поскольку отсчитывала вслух секунды, не выходя из палатки. В этот раз у нее не было других обязанностей, кроме как любоваться этим явлением в приятной компании своих личных гостей – Эдварда и Лиззи Пикеринг вместе с миссис Флеминг и мисс Кэннон.

Изначально директор не собирался отправляться в экспедицию, так как его участие в запланированных наблюдениях не требовалось, а следовательно, дополнительные расходы были ни к чему. Но щедрое приглашение миссис Дрейпер заставило его изменить планы. Она взяла на себя всю организацию поездки – железнодорожные билеты, пересадку на пароход, номера в отелях Норфолка и Саванны, даже книгу для Пикеринга, чтобы почитать в дороге. Книга называлась «Исповедь душителя»[13]. «Вы найдете там много ужасов, – обещала она. – Подходящее чтение на пароходе – достаточно увлекательное, чтобы не скучать, и с историческим уклоном».

На избранной наблюдательной площадке в Вашингтоне, штат Джорджия, гарвардские группы объединились с астрономами из Массачусетского технологического института и обсерватории Персиваля Лоуэлла во Флагстаффе. Погода оправдала надежды. Уильям Пикеринг установил свою специальную камеру, похожую на гигантский ящик трехметровой длины и двухметровой ширины, с четырьмя объективами трехдюймового (7,5 см) диаметра, готовыми уловить панораму внутри орбиты Меркурия.

Когда примерно в 12:30 началась частная фаза затмения, миссис Дрейпер и остальные старались не смотреть прямо на Солнце, чтобы уберечь глаза, но, когда через час раздался крик: «Полное!», все обратили взгляды наверх, упиваясь зрелищем.

На месте сиявшего полуденного солнца находился жутковатый негатив. Небо потемнело, на наблюдателей набежал внезапный холодок. Темный диск новой Луны висел над головой, как огромная черная дыра в обрамлении мерцающей солнечной короны. Корона, невидимая в нормальных условиях, простирала платиновые лучи, словно пытаясь дотянуться до Меркурия и Венеры, которые теперь появились на фоне синих сумерек. Странное прекрасное видение захватывало чувства целую минуту. Но Луна продолжала свой путь по орбите, и вот ослепительный луч солнечного света вырвался между гор на краю лунного диска, знаменуя окончание события.

«Я никогда не пожалею, что отправилась посмотреть полное солнечное затмение, – писала миссис Дрейпер Пикерингу 30 мая 1900 года. – Даже просто как зрелище оно великолепно и, как сказал председатель Верховного суда, "определенно волнующе"».

Камера Уильяма позволила сделать 36 снимков затмения. К несчастью, все они оказались неудовлетворительными, так как во время непродолжительной полной фазы затмения кто-то нечаянно толкнул инструмент.

Погоня за Эросом – всемирный проект наблюдений за новооткрытым астероидом – принесла Гарварду больше успеха. Благоприятное расположение телескопа «Брюс» в Южном полушарии помогло Делайлю Стюарту в Арекипе сделать несколько превосходных фотографий на месяц раньше, чем это можно было сделать в других местах. Официально Пикеринг сотрудничал с полусотней обсерваторий по всему миру, чтобы уточнить координаты Эроса и постараться вывести из них расстояние от Земли до Солнца. Лично ему, однако, еще более интригующим казался переменчивый блеск астероида. Венский астроном Эгон фон Оппольцер продемонстрировал, что Эрос меняет яркость не хуже многих переменных звезд, и Пикеринг надеялся составить достоверную кривую его блеска. Он вспомнил, что миссис Флеминг, впервые отыскав фотографии Эроса, отметила небольшие колебания яркости на полосе, в виде которой он отображался на снимках. Тогда он списывал эту неравномерность на облачка в атмосфере, но теперь сообразил, что возможны и другие объяснения. Что, если Эрос – вращающееся тело с контрастными участками на поверхности или даже пара малых тел разного цвета, обращающихся друг вокруг друга? С июля 1900 года Пикеринг поручил главному кеймбриджскому фотографу Эдварду Скиннеру Кингу каждый вечер в ясную погоду снимать Эрос через 8-дюймовый телескоп Дрейпера. Сам же Пикеринг под куполом Большого рефрактора определял величину блеска Эроса на глаз, сравнивая его с соседними звездами.

Хотя Пикеринг номинировал миссис Флеминг на медаль Кэтрин Брюс 1900 года Тихоокеанского астрономического общества, она ее не получила. Однако в январе 1901 года он узнал, что сам получит медаль – свою вторую золотую медаль Королевского астрономического общества. Первую, в 1886 году, ему присудили за фундаментальный труд «Гарвардская фотометрия», или «О сравнительном блеске звезд», как называли его английские поклонники. Медаль 1901 года отмечала заслуги Пикеринга в исследовании переменных звезд, а также вклад в развитие астрофотографии. На церемонии награждения в Лондоне 8 февраля посол США в Великобритании Джозеф Ходжес Чоут согласился передать медаль Пикерингу.

«Впервые слышу столько восторгов по поводу вручения медали, – посмеивалась миссис Дрейпер. – Все, с кем я общаюсь и кто хоть сколько-нибудь разбирается в предмете, восхищены оказанной вам честью, и, что весьма забавляет меня, мне тоже перепадает толика поздравлений, которых я не заслуживаю; и все же я немного отбрасываю отраженный свет вашей славы». Как оказалось, председатель Королевского астрономического общества Эдвард Нобл назвал миссис Дрейпер по имени в своей речи по случаю вручения награды. Он считал, что исследование, за которое Пикеринг получил медаль, стало возможным в первую очередь благодаря ей, и выразил признательность за «прекрасную идею» почтить память мужа продолжением развития науки, которой занимался доктор Дрейпер.

Председатель Нобл также воспользовался случаем похвалить миссис Флеминг, «самую внимательную наблюдательницу» в «женском штате» Пикеринга, отличившуюся многочисленными открытиями в том, что касалось переменных и звезд с необычными спектрами. Ее имя в этой же речи было упомянуто не единожды, а трижды.

Миссис Дрейпер как раз находилась в Лондоне, когда в конце марта 1901 года вышла в свет классификация мисс Кэннон. Пикеринг тут же переслал ей экземпляр, приложив машинописное сообщение о том, что он доволен работой.

Классификация мисс Кэннон не просто объединяла предыдущие системы миссис Флеминг и мисс Мори, но и проясняла взаимосвязи между несколькими категориями звезд. Все звездное население теперь представлялось распределенным вдоль некоего континуума по спектрам. Многие звезды безошибочно вписывались в тот или иной класс, но не меньше было и таких, которые размывали границы, обладая общими характеристиками двух соседних классов. Для отображения этих пересечений мисс Кэннон ввела новые подразделы нумерации. Например, она ввела обозначение B2A для спектров, в которых наблюдались яркие орионовы линии B-типа одновременно с заметными водородными линиями, типичными для класса A. У звезд, обозначенных как B3A, эта особенность выражалась чуть явственнее, еще больше – у B5A и намного больше – у B8A. Ее система допускала до десяти промежуточных ступеней между буквами.

Мисс Кэннон считала, что ее порядок категорий классификации отражает стадии звездной эволюции. Каждая звезда в течение своей жизни эволюционирует от класса O к классу M. Или наоборот, от M к O. Трудно было сказать.

Рассматривая ширину и границы отдельных фраунгоферовых линий, мисс Мори в итоге ввела подклассы, обозначенные ею как a, b, c и ac и накладывающиеся на ее 22 класса. Ни одного из этих различий мисс Кэннон не упустила, но описания волнистости или размытости тех или иных спектральных линий вынесла в «Примечания».

Публикация объемистого труда мисс Кэннон не освободила миссис Флеминг от утомительной редактуры рукописей. Архива неопубликованных материалов обсерватории, по оценкам директора, хватало на 28 выпусков «Анналов». Он поручил миссис Флеминг заняться этим изобилием данных и «подготовить его к публикации или по крайней мере привести в такой вид, чтобы публикация не составляла большой трудности». В результате количество ее собственных открытий сократилось. Пикеринг отмечал этот факт в своем годовом отчете за 1901 год: «Число объектов с необычными спектрами, обнаруженных миссис Флеминг по фотоснимкам, в этом году необычайно снизилось, так как редактура "Анналов" отнимает у нее немало времени».

В октябре Пикеринг повторно выдвинул миссис Флеминг на медаль Кэтрин Брюс. Но его хлопоты снова не принесли результата.

В ноябре миссис Флеминг слегла с крайне тяжелой формой гриппа, и ей пришлось пропустить несколько рабочих недель. В тот зимний сезон болели и другие сотрудники, включая и самого Пикеринга – он заразился в декабре.

«Как видите, – писал директор миссис Флеминг 10 января 1902 года, – я наконец-то добрался до своей пишущей машинки и с этого утра впервые установил сообщение с окружающим миром. С каждым днем сил у меня становится все больше, так что я уже могу выполнять бо́льшую часть своей повседневной работы, кроме наблюдений. И все же я до сих пор завидую тем, кому удается без труда подняться по лестнице».

Страдая одышкой, Пикеринг взбирался по ступенькам на второй этаж Кирпичного корпуса, в свой кабинет. Фотопластинки и записки он спускал оттуда вниз через кухонный подъемник. Все нужное в кабинете располагалось вокруг огромного круглого вращающегося стола, занимавшего почти все помещение. Он был изготовлен на заказ, имел диаметр 2,4 м и соответствовал по площади прямоугольному столу размером 7,6 × 0,6 м. Из кресла за столом Пикеринг без труда мог дотянуться до 12-секционного вращающегося книжного шкафа в его центре или открыть любой из 12 ящиков, равномерно расположенных по его внешнему краю. Бумаги Пикеринга, разложенные на столе стопками, следовали орбите книжного шкафа. Сделав поворот, он мог достать черновик журнальной статьи, или пачку писем на подпись, или свежие отчеты из Арекипы.

Утром 1 февраля 1902 года Пикеринг, придя на работу, обнаружил, что его дожидается подарок от миссис Дрейпер. Это были новомодные настенные часы для его кабинета, к которым прилагалась открытка, поздравлявшая его с 25-й годовщиной на посту директора обсерватории. Затем последовал праздник, устроенный миссис Флеминг. В 11:00 она и миссис Пикеринг позвали директора в фотоархив, где собрались все сотрудники с подарками и добрыми пожеланиями. Занятые в проекте «Мемориал Генри Дрейпера» скинулись на удобное рабочее кресло, а другие сотрудники преподнесли ему серебряную круговую чашу высотой в 30 см. Пикеринг произнес краткую речь, а затем все принялись за праздничный обед.

«Мне было очень приятно, – писал он вечером того же дня миссис Дрейпер, – к моему немалому удивлению, ведь, как вам известно, я не люблю подобные мероприятия. Но как можно было устоять перед всеобщим выражением теплых чувств и не в последнюю очередь – перед теми, что были высказаны в вашем письме? В общем, мне показалось, что праздник весьма удался, и у меня на всю жизнь останутся о нем самые чудесные воспоминания. Мне бы хотелось, чтобы празднование моей 50-й годовщины через 25 лет было более официальным. Вы поможете нам тогда принимать гостей? Только не говорите, что вы заняты!»

В марте, когда Пикеринг обнаружил, что ежеквартальные расходы на Мемориал Генри Дрейпера превышают сумму, выделенную миссис Дрейпер, он сообщил ей, что сведет баланс, воспользовавшись резервным фондом. Но миссис Дрейпер отвергла его предложение. Она питала собственнические чувства в отношении проекта и не позволяла оплачивать его кому-то еще.

«У меня есть личные причины платить самой, – написала она ему 30 марта 1902 года, – но вряд ли я могу увеличить сумму, выделенную на эту работу». Она скорее предпочла бы сократить объем работ, чем ослабить свой финансовый контроль. Пикеринг поспешил заверить ее как письменно, так и лично, что распорядится Мемориалом точно в соответствии с ее пожеланиями.

Тем временем ветшающие, тесные, трухлявые деревянные постройки старых корпусов все меньше соответствовали новообретенному статусу обсерватории как одного из самых крупных и продуктивных учреждений подобного рода. Пикеринг уподобил это несоответствие «человеку, который при изобилии пищи умирает от жажды или не имеет пристанища зимой». Получив от анонимного благотворителя $20 000 на улучшение материально-технической базы, Пикеринг пристроил к Кирпичному корпусу простенькое кирпичное крыло в три этажа высотой, способное вместить архив стеклянных фотопластинок еще за 10–15 лет. Кроме того, он поставил во дворе обсерватории пожарный гидрант в дополнение к уже имевшимся химическим огнетушителям и электрической сигнализации. По-прежнему испытывая обоснованный страх перед пожаром, Пикеринг ввел обязательные пожарные учения – они проводились каждые два месяца, и в них участвовали все сотрудники и служащие обсерватории.

К концу сентября 1901 года, когда очередной квартальный отчет показал, что стоимость осуществления гарвардского проекта по-прежнему не укладывается в выделяемые миссис Дрейпер $10 000 в год, она вновь заговорила о том, что ее смущало. «Несомненно, вам кажется, что нелепо с моей стороны иметь что-то против помощи из фондов обсерватории, но я должна признаться, что у меня есть весьма сильные личные мотивы оплачивать эту работу самой. Посему надеюсь, что вы простите мне возвращение к этому предмету и что вас не заденет мое решение». В конце концов, проект был ее личным памятником любви к Генри. Хотя она давно смирилась с невозможностью его осуществления самостоятельно, ее не покидала твердая решимость продолжать финансирование из своего наследства. Ей хотелось бы распоряжаться им более свободно, но один из племянников миссис Дрейпер продавал долю в фамильном имении Палмеров, и она считала своим долгом выкупить ее, чтобы не уступать посторонним людям.

Миссис Дрейпер знала о своем праве настаивать, чтобы бюджет Мемориала Дрейпера управлялся так, как угодно ей, но в то же время не хотела казаться нерациональной. По размышлении она позволила Пикерингу в качестве временной меры использовать дополнительные средства. «Сколько ни наберется задолженности, потом я все верну», – обещала она, не только сообщая ему о своих планах, но и успокаивая себя. Зимой миссис Дрейпер предстояло, по ее выражению, «пройти по острию ножа», но она надеялась после того, как удастся уладить семейные дела, «снова вздохнуть свободно».

Глава седьмая

«Гарем» Пикеринга

Спрос на должности расчетчиц в Гарвардской обсерватории вырос настолько, что некоторые молодые дамы, окончившие колледж, были готовы работать бесплатно, по крайней мере в течение испытательного срока. Миссис Флеминг обычно заворачивала столь излишне ретивых соискательниц. Даже если у нее и возникал соблазн воспользоваться краткосрочной помощью волонтерок, она не одобряла такую политику – оставлять обсерваторию перед кем-то в долгу за бесплатные услуги.

Реальные вакансии открывались редко в силу строгой экономии в обсерватории и многолетнего постоянства ее штата. Так, Анна Уинлок проработала даже дольше, чем сам директор, а у ее младшей сестры Луизы к 1902 году стаж расчетчицы приближался к двум десятилетиям. Ни одна не вышла замуж и не уволилась с тех времен, когда это сделала Нетти Фаррар в самом начале дрейперовского проекта. Как могла подтвердить миссис Флеминг, теперешние сотрудницы были замужем за своей работой. В новеньких не нуждались. И вдруг в начале 1903 года директор велел ей нанять десять новых расчетчиц.

Средства на это внезапное расширение штата появились благодаря гранту в размере $2500, поступившему от недавно учрежденного Института Карнеги в Вашингтоне. Обращался Пикеринг за грантом по официальным каналам, но благодарности передал непосредственно Эндрю Карнеги. Зная, что миллионер увлекается строительством публичных библиотек, Пикеринг говорил о собрании фотопластинок, словно о книгах. «У нас огромная библиотека фотонегативов на стеклянных пластинках, – писал он 3 февраля 1903 года. – Каждый из них уникален, хрупок и содержит огромное количество данных, относящихся к небесной сфере, иные области которой до сих пор никем не прочитаны. Грант поможет привлечь читателей и извлечь из этого хранилища истории миров доселе неизвестные факты, которые навсегда остались бы неизвестными, если бы не это единственное собрание свидетельств о них на Земле».

«Мистер Карнеги просил меня передать, что очень рад получению вашей записки, – отвечал личный секретарь сталепромышленника. – Он надеется, что Институт Карнеги поможет еще сотне подобных проектов и отныне будет находить для сотрудничества таких людей, как вы».

Новые «читательницы» в Гарварде приступили к изучению картирующих снимков (они же «обзорные снимки»), где был зафиксирован каждый участок неба. Они отслеживали историю известных объектов и новооткрытых объектов с момента их обнаружения. Они отсматривали туманные области в поисках слабых огоньков, прежде незамеченных. Они просеивали звездные поля в поисках «потерянных» астероидов, которые не находились годами.

В марте Пикеринг опять написал своему новому покровителю и сообщил две новости. «Несколько дней назад Потсдамская обсерватория объявила о новой переменной звезде, самой короткопериодической из ныне известных. Там за ней внимательно наблюдали на протяжении последних девяти месяцев – а наши фотопластинки позволяют исследовать ретроспективу до 1887 года. Прошлой ночью из Московской обсерватории пришло уведомление о еще одной любопытной переменной. У них 13 снимков ее – а у нас свыше 200, и мы не смогли бы их изучить без вашего гранта. Наша библиотека, словно Сивиллины книги[14], служит уникальным хранилищем данных, доступных человеческому познанию. Вы подарили нам ключ, посредством коего ежедневно открываются новые сведения о неизвестных мирах».

Четыре месяца спустя пришел личный ответ из замка Скибо, летней резиденции семьи Карнеги в Шотландии. «Мой дорогой профессор, продолжайте; вы на верном пути. Надеюсь увидеться с вами по возвращении. Я думал, что побиваю рекорд, продавая три фунта стали за два цента, но целое созвездие Ориона за один цент уложило меня на обе лопатки. Дерзайте! Навестите нас, если поедете за границу».

Материальное положение миссис Дрейпер с 1902 по 1903 год не улучшилось. Более того, оно ухудшилось. Почти 20 лет она направляла в мемориальный фонд Генри Дрейпера доход от одного объекта своей недвижимости в Нью-Йорке, но в 1902 году этот объект перешел в муниципальную собственность. «Эта утрата нанесла серьезный ущерб моим доходам», – написала она Пикерингу. Реорганизовав остальные владения, миссис Дрейпер «сумела свести концы с концами» весной 1903 года, но все еще была стеснена в финансах. «Я не забыла, что задолжала общему фонду обсерватории почти $1000, и надеюсь возместить их в следующем году».

Тревога заставляла ее задаваться вопросом, как тратятся ее деньги. Все ли они пошли на фотографические исследования звездных спектров? Или границы между несколькими проектами обсерватории размываются, может быть, в ущерб ей? В частности, она интересовалась, какая доля ее средств пошла на работу с телескопом «Брюс» в Арекипе и какая доля снимков, сделанных с его помощью, относилась к Мемориалу Генри Дрейпера, целью которого было исследование звездных спектров. Помимо прочего, она спрашивала, оправданно ли продолжать съемки «всего неба еженощно» в обоих полушариях? Она помнила, что дала добро на этот проект и даже оплатила один из инструментов для него, но до каких пор это может продолжаться? Ведь накопленный архив фотопластинок уже и так сделался неподъемным.

«Вы меня очень обяжете, – написала она 15 июня, – если предоставите мне перечень того, чем ныне располагает обсерватория из относящегося, по вашему мнению, к Мемориалу, включая инструменты, снимки, печатные материалы, рукописи и пр.».

Ее вопросы застали Пикеринга врасплох. Хотя в его годовых отчетах Инспекционному комитету сообщалось о состоянии дел в разбивке по проектам, работа представлялась как грандиозное целое. Параллельные линии исследований сходились и переплетались. Фотосъемка спектров неизбежно вела к открытию переменных звезд, что влекло за собой необходимость отслеживать изменения блеска в текущий момент и в ретроспективе на архивных снимках, попутно обнаруживались другие интересные объекты и открывались другие направления исследований. Одним словом, спектры, впервые запечатленные Генри Дрейпером на стеклянных фотопластинках, теперь раскрывали не только состав звезд, как в свое время мечтал доктор, но и многое другое. Так, спектральные данные о движении по лучу зрения позволили установить для многих звезд скорость их приближения или удаления от Солнца. В спектральных линиях Пикеринг и мисс Мори нашли свидетельства присутствия двух звезд там, где прежде была известна лишь одна. По спектрам можно было определить и относительные температуры звезд – по интенсивности их излучения с разными длинами волн. (Вопреки бытовым ассоциациям, связанным с красным и голубым цветом, красноватые звезды были холоднее тех, что испускали преимущественно бело-голубой свет.) Непрерывная последовательность спектральных классов – постепенная эволюция дрейперовских классов из одного в другой – указывала на то, что эволюционируют сами звезды, вероятно переходя из класса в класс в течение своей жизни.

Пикеринг в своем ответе миссис Дрейпер заверил ее, что все фотографии, отснятые дрейперовскими инструментами, входят в Мемориал Дрейпера. «Конечно, – напоминал он ей, – всякая фотография становится, как книга, хранилищем информации. Поэтому к ней могут обращаться в будущем. Это происходит ежедневно со многими дрейперовскими картографическими снимками – за счет средств из других фондов. Точно так же при изучении в рамках Мемориала Дрейпера переменных, открытых по их спектрам, непрерывно используется огромное количество снимков, сделанных с помощью "Бойдена", "Брюса" и других телескопов».

Пикеринг также подчеркивал подвижничество сотрудниц Мемориала Дрейпера. «Вам будет интересно узнать, что миссис Флеминг, не довольствуясь полным рабочим днем в обсерватории, продолжает подготовку Южного дрейперовского каталога по вечерам на дому. Для нее изготовили измерительную аппаратуру и предоставили секретаря».

Смягчившись, миссис Дрейпер написала в ответ: «Мне жаль слышать, что миссис Флеминг работает ночами. Я ценю ее энтузиазм и интерес, но боюсь, что она может перетрудиться и надорвать свои силы – я бы предпочла услышать о том, что она собирается в долгий отпуск». Сама миссис Дрейпер готовилась отплыть в Европу в июле. Перед отъездом она решила, что ей стоит переписать завещание и, таким образом, гарантировать непреходящую сохранность мемориала в честь Генри.

«Моя цель при финансировании этого Мемориала состоит, как вам известно, в увековечении имени доктора Дрейпера (моего мужа) в связи с новаторской работой в сфере астрофизики и особенно с фотографическими исследованиями звездных спектров, а также в том, чтобы внести свой вклад в пополнение знаний этого раздела астрономии». Но теперь она беспокоилась, что «с годами» эта линия исследований могла исчерпать себя.

«Обеспечивая в своем завещании продолжение работ, я должна помнить, что в сравнительно скором времени мы с вами уйдем из жизни, и мне следует застраховаться на случай, если вашему преемнику будет неинтересна эта отрасль исследований и он захочет направить средства на какие-то иные цели. Его выбор может быть разумным, но я не склонна доверять одному лишь его суждению или суждению попечителей Гарвардского университета, что будет практически одно и то же. Она полагала, что, когда наступит этот момент, решения должен принимать комитет из компетентных астрономов.

«Я высоко ценю содействие, которое вы оказываете мне вот уже 17 лет, – напоминала она Пикерингу, – и огромное количество времени и размышлений, которое вы посвятили работе над этим Мемориалом. Я убеждена, что ее результаты уже сейчас представляют величайший интерес и всей своей ценностью обязаны вам».

Ночами в западном крыле, у окуляра 6-дюймового телескопа, мисс Кэннон определяла блеск порученных ей переменных звезд. Она использовала испытанный метод, который изобрел основоположник изучения переменных звезд Фридрих Вильгельм Аргеландер, – сравнение каждой переменной с соседними звездами, которые были либо чуточку ярче, либо самую малость тусклее. Чем меньше была разница между целевой звездой и ее соседкой, тем точнее оценка. Бесполезно было пытаться сравнивать напрямую, на глаз, самый яркий блеск с самым тусклым, однако человеческая сетчатка способна надежно улавливать различия от 0,1 до 0,5 величины. Некоторые из звезд мисс Кэннон менялись в узком диапазоне, и на каждой стадии их можно было сравнивать с одной и той же эталонной звездой. Для тех переменных, у которых диапазон изменчивости по времени составлял не доли величины, а больше, мисс Кэннон задействовала в качестве эталонов по две соседние звезды и более. Каждой звезде она присвоила цифровое обозначение, связанное с ее местоположением, и фиксировала все подробности установленными условными обозначениями.

В своих занятиях мисс Кэннон была не одинока. В нескольких метрах от нее с чугунного балкона вокруг купола Большого рефрактора молодой человек по имени Леон Кэмпбелл следил за вверенными ему переменными через портативный 5-дюймовый телескоп, полевой бинокль, а нередко и невооруженным глазом. По всей Новой Англии – более того, по всей стране и даже за рубежом – другие наблюдатели переменных звезд занимались тем же. Многие астрономы-любители, зачарованные той или иной брошюрой Пикеринга, следовали его рекомендациям по выбору объектов наблюдения. Не реже раза в месяц, насколько позволяли местная погода и фаза Луны, участники этой армии добровольцев определяли блеск своих звезд, оценивали величины сравнительным методом, как мисс Кэннон, и отсылали результаты наблюдений ей в Гарвард. Тех, кто внес наиболее серьезный вклад, она помнила по именам – в их числе были Фрэнк Эванс Сигрейв, владелец частной обсерватории в городе Провиденс, штат Род-Айленд, и Мэри Уотсон Уитни, преподавательница астрономии и директор студенческой обсерватории в Колледже Вассара.

Под огромным центральным куполом Гарвардской обсерватории Оливер Уэнделл следил с помощью новейшего фотометра за более слабыми колебаниями переменных – до 0,03 звездной величины. Директор стоял подле него. Пикеринг был все так же увлечен этими наблюдениями и вел счет измерениям, проведенным на каждом сконструированном им фотометре. В ночь на 25 мая 1903 года он внес в журнал свою личную веху – миллионное фотометрическое «измерение». Пикерингу, в молодости болевшему туберкулезом, на заре астрономической карьеры не советовали выходить на улицу по ночам, но теперь он мог похвастаться, что свежий воздух излечил его от чахотки.

Пикеринг не сомневался, что звезды своими колебаниями блеска телеграфируют какие-то важные сведения о своем поведении. Если расположение спектральных линий рассказывало о химическом составе звезд, то диапазон изменения блеска во времени нес информацию о глубинных истинах, природу которых предстояло еще постичь. На данный момент оставалось лишь отслеживать и фиксировать изменения, надеясь, что когда-нибудь массив данных удастся интерпретировать. Пикеринг был не из тех, кто занимается праздными домыслами, когда можно было накапливать данные.

Мисс Кэннон собирала оценки величин, сделанные коллегами и корреспондентами, и объединяла их с оценками энтузиастов из зарубежных обсерваторий, от Потсдама до Кейптауна, публиковавших свои данные в профессиональных журналах типа Astronomische Nachrichten и Monthly Notices of the Royal Astronomical Society. С 1900 года, когда она стала отвечать за гарвардский карточный каталог переменных звезд, он пополнился 20 000 новых карточек. В 1903 году она свела неподъемную базу данных в серию таблиц, доступных для чтения любой заинтересованной стороне. Главный труд мисс Кэннон, «Предварительный каталог переменных звезд», был опубликован в «Анналах» обсерватории и немедленно получил широкое распространение.

Каталогу мисс Кэннон предшествовало много других каталогов переменных – один только Сет Карло Чандлер выпустил три, и тем не менее она назвала свой «предварительным». Это слово отражало ускоряющийся темп непрерывных открытий, которые стали возможными благодаря фотографии. Каталог дофотографической эры, изданный в 1865 году в Вене, содержал 113 известных на тот момент переменных. Книга мисс Кэннон содержала 1227. Свыше половины из них (694) были обнаружены на гарвардских фотопластинках: 509 – в шаровых скоплениях Солона Бейли из Южного полушария и 166 открыты миссис Флеминг, заметившей характерные яркие линии водорода при анализе звездных спектров для Мемориала Генри Дрейпера.

Таблицы мисс Кэннон содержали огромное количество информации, от координат каждой переменной и ее названия либо обозначения до максимума и минимума ее блеска, периодичности и спектральной категории по дрейперовской классификации. В одной колонке конкретизировался характер переменности каждой звезды – была ли она, например, разовым чудом типа сверхновой или обладала периодичностью, краткой или долгой. Здесь мисс Кэннон опиралась на систему, выработанную в 1880 году Пикерингом, который разделил переменные на пять типов.

Как карты в колоде космического пасьянса, звезды могли тасоваться и раскладываться разнообразными способами. Можно было классифицировать их, так сказать, по «мастям», в соответствии со спектрами, или по их блеску, выраженному в звездных величинах. Пять типов переменных звезд можно было представить в виде картинок – валетов, дам, королей, тузов и джокеров.

Свыше половины из тысячи с лишним звезд в каталоге мисс Кэннон подпадали под тип II по Пикерингу – долгопериодических переменных. Полный цикл изменчивости составлял у них год и даже больше. Она не могла установить причин медленных колебаний их блеска – как и более быстрых скачков и спадов, характерных для типов I, III и IV. Только у сравнительно редких переменных V типа блеск менялся по известной причине. Это были так называемые «затменно-двойные» звезды, то есть пары близко обращающихся звезд, по очереди заслонявших свет друг друга. Эталонный образец V типа – Алголь (арабск. «демон») в созвездии Персея – менял блеск с величины в 2,1 до 3,5 каждые три дня, когда более тусклый объект пары проходил перед более ярким. Получившееся частичное затмение длилось десять часов, после чего Алголь, как по расписанию, снова становился ярким. Его регулярные и явственные изменения блеска, заметные внимательному невооруженному глазу, привлекали наблюдателей с XVII века и принесли Алголю прозвища «мигающей звезды» и «бесовской звезды».

Миссис Флеминг, которая любила придумывать и шить костюмированных кукол для больниц и ярмарок, отобразила двойственную натуру Алголя в ряду кукол на астрономическую тематику, изготовленных ею как-то на Рождество для арекипских семей: большая мужская фигура, изображающая Алголь, рядом с миниатюрной черной куклой-девочкой. В мае 1902 года она сама открыла переменную типа Алголя, отслеживая на фотопластинках траекторию кометы. Ее находка стала самым свежим пополнением предварительного каталога мисс Кэннон. К сожалению, миссис Флеминг не располагала подходящим спектром, чтобы уточнить классификацию новой переменной по Дрейперу. Хотя сам Алголь она отнесла к классу B8A, а большинство из остальных 22 звезд, подобных Алголю, к классу A, искать для новой звезды место в гарвардско-дрейперовской системе было преждевременно. Мисс Кэннон довольствовалась тем, что оставила в колонке спектров напротив новооткрытой звезды типа Алголя пустое место. В ее таблицах было немало таких пустых мест, указывавших на другие пробелы – отсутствие данных о минимумах блеска, неясную периодичность, неизвестный спектр или неуточненный тип переменной. Но ведь на то каталог и предварительный, чтобы выявлять пробелы в знаниях, разве не так?

Генриетта Ливитт, выпускница и бывшая сотрудница Колледжа Рэдклифф, вернулась в Кеймбридж осенью 1903 года. Она дважды побывала в Европе, несколько лет проработала преподавателем в Белойтском колледже, штат Висконсин, неподалеку от места, где теперь жили ее родные, а потом поняла, что соскучилась по обсерватории. Когда она написала об этом Пикерингу, он предложил ей вернуться на условиях 30 центов в час – это была дань уважения к ее способностям, поскольку обычное жалованье расчетчиц составляло 25 центов в час. На этих условиях она и присоединилась к новому штату «читательниц», спонсированному Карнеги.

Несмотря на первоначальную благожелательность мистера Карнеги, в декабре 1903 года его институт резко прекратил поддержку Гарвардской обсерватории. Надежд на возобновление гранта было мало, и миссис Флеминг пришлось распустить команду только что обученных сотрудниц – всех, за исключением мисс Ливитт. Пикеринг изыскал другие средства на оплату ее полной ставки в качестве дешифровщицы «текстов» в «библиотеке» фотопластинок. Первым ее заданием по дешифровке стала Большая туманность Ориона.

Туманность Ориона – центральное украшение меча Охотника – уже была скрупулезно зарисована и картирована Джорджем Филипсом Бондом; имелся и знаменитый фотоснимок Генри Дрейпера. Она оставалась таинственной чащей звезд среди темных аллей чего-то вроде пыли и газа. Не так давно Макс Вольф из Гейдельберга, изучая эту туманность, обнаружил, что она изобилует переменными. Кто-то должен был проверить наблюдения Вольфа и подтвердить переменный характер всех его звезд. Пикеринг был уверен, что располагает и подходящей кандидатурой в лице мисс Ливитт, и несравненной коллекцией снимков с длительной выдержкой, порой до нескольких часов, которые упростят ей поиск. Так как созвездие Ориона видно и из Северного, и из Южного полушария, имелись его снимки со всех гарвардских телескопов за более чем 10-летний период.

Мисс Ливитт взялась за туманность, вооружившись хитроумным приспособлением для оценки блеска – стеклянным прямоугольничком с изображениями эталонных звезд разных величин. Этот миниатюрный эталон, примерно 2,5 × 7,5 см, в металлической оправе на длинной ручке, больше всего напоминал уменьшенную мухобойку. Мисс Ливитт называла его «мухошлепкой», так как вещица была «слишком мала, чтобы убить муху – разве только отшлепать». Через шесть месяцев она подтвердила 16 переменных Вольфа и открыла еще свыше 50 новых, в свою очередь подтвержденных миссис Флеминг.

Следующую волну открытий мисс Ливитт сделала благодаря другому методу. Эдвард Кинг, главный фотограф обсерватории, отпечатал для нее позитив с одного из стеклянных негативов туманности Ориона. На стеклянном позитиве звезды выглядели белыми на зернистом сером фоне. Каждый негатив мисс Ливитт накладывала на этот позитив и рассматривала наложение через лупу. Неизменные звезды нейтрализовали друг друга, но восемь новых переменных проявились. Через два месяца этого труда к послужному списку мисс Ливитт добавилось еще 77 переменных. Она перешла к другим туманностям в созвездиях или поблизости от них и насчитала еще 200 переменных в двух туманностях, замеченных Магелланом во время кругосветного плавания в 1520-х годах. Магеллану они показались парой светящихся облаков, плывущих в ночном южном небе. Позднее астрономы выяснили, что это звездные скопления, но оставили им название Магеллановых Облаков. В начале 1905 года только в Малом Магеллановом Облаке мисс Ливитт обнаружила 900 новых переменных.

«По части переменных звезд мисс Ливитт просто чертовка, – восторженно отзывался Чарльз Янг из Принстона в письме Пикерингу от 1 марта 1905 года. – За валом новых открытий уследить невозможно». Сходные чувства выражала миссис Дрейпер, 11 марта написавшая о «замечательных открытиях переменных мисс Ливитт». Список продолжал расти, и в майском письме миссис Дрейпер снова приветствовала «большое количество переменных в Малом Магеллановом Облаке. Безусловно странно, что так много их находится поблизости друг от друга. Передайте от меня, пожалуйста, мои поздравления мисс Ливитт». Она поздравила и брата Пикеринга, Уильяма, «с открытием десятого спутника Сатурна, [так что] он теперь обладатель двух спутников этой планеты».

Уильяму пришлось ждать четыре года, пока другие астрономы подтвердят его открытие Фебы – девятого спутника Сатурна. К 1904 году маленький спутничек разглядели не только в «Брюс», но и в другие мощные телескопы, а кроме того, оказалось, что у него самая необычная орбита в Солнечной системе. Феба обращалась вокруг Сатурна в обратном направлении, против движения других спутников и колец. Это открытие привело Уильяма к закономерному выводу о том, что изначально Феба была бродячим астероидом. Когда она пролетела слишком близко к Сатурну, планета-гигант захватила ее и удержала на орбите.

Удача с Фебой побудила Уильяма исследовать другие снимки окрестностей Сатурна, сделанные с помощью «Брюса», в поисках новых спутников. Когда 28 апреля 1905 года он, как ему показалось, обнаружил десятый спутник, то назвал его Фемидой – в честь еще одной титаниды из греческой мифологии. Он никак не мог вычислить ее орбиту, а расчетчицам было некогда помогать ему. По заведенному в Гарвардской обсерватории правилу звезды обладали приоритетом перед планетами.

Эдвард Пикеринг держал коллег-астрономов в курсе открытий мисс Ливитт, выпуская бюллетени один за другим. В ряде публикаций были напечатаны фрагменты фотоснимков, которые она изучала. Отпечатки, увеличенные для наглядности и усеянные десятками, сотнями, тысячами звезд, давали представление о масштабах ее геркулесова труда, который включал и оценку доли переменных на каждом снимке. «Очень трудно пересчитывать тусклые звезды на заднем плане, – писал Пикеринг, явно преуменьшая, – по причине их близости друг к другу, и число их, безусловно, занижено».

Время от времени Пикеринг причислял находки мисс Ливитт к сверхновым или к переменным типа Алголя, но огромное большинство переменных проявляли лишь слабые признаки изменчивости, не более чем на половину звездной величины и с очень короткой периодичностью. Непрерывно мерцая, они проходили цикл от максимума до минимума не реже раза в день. Их быстрые колебания привели к рождению нового метода съемки, при котором одна и та же фотопластинка кратко экспонировалась несколько раз, так что каждая звезда отображалась в виде серии точек. Во время своего двухдневного визита миссис Дрейпер была, как никогда, потрясена проделанной «обширной работой». «Вы так свыклись с ней, – написала она Пикерингу 29 мая 1905 года, – что не можете как следует оценить ее».

Осенью 1905 года Пикеринг повторил свою библиотечную метафору, сокрушаясь о том, что архивы фотопластинок недостаточно используются. К содержанию почти 200 000 стеклянных «томов» было привлечено всего 20 «читательниц», и директор отчаянно нуждался в расширении штата. Президент Гарварда Чарльз Элиот согласился помочь. «Я собираюсь посетить мистера Карнеги в Нью-Йорке 15 ноября, – писал он Пикерингу из своего кабинета в кампусе, – и, если будет возможность, уговорю мистера и миссис Карнеги посетить нашу обсерваторию».

Миссис Флеминг тоже пыталась оживить интерес филантропа к библиотеке фотопластинок. Она отправила его жене, Луизе Уитфилд Карнеги, длинное письмо, приложив к нему небольшой подарок.

Миссис Карнеги прислала сердечный ответ с семейной виллы в Фернандине, штат Флорида, 11 января 1906 года: «Мы уехали из Нью-Йорка через три дня после Рождества и были так заняты обустройством на зиму, что я только сейчас смогла ответить на многочисленные знаки внимания, оказанные нам друзьями в рождественскую пору. И главный среди них – ваш великолепный дар, чудесная "История звезд" в изящной рождественской упаковке, с замечательными диапозитивами. Он составляет одно из самых необычайно милых посланий, какие только можно вообразить, и, когда мы думаем о вашей доброте, у меня не хватает слов, чтобы выразить, как глубоко мы тронуты и как ценим этот дар. И еще добавлю, когда такой дар – оригинальный труд самой великой первооткрывательницы, чувствуешь себя в числе избранных, которым посчастливилось познакомиться с вами. Мы так гордимся тем, что вы шотландка! и тем, что вы женщина! Ибо я верю, что женский ум более способен "постичь глубины Вечной Мысли"[15], поскольку женское сердце находится ближе к Природе и Творцу Природы».

Объяснив, что цель поездки во Флориду – «вернуть крепкое здоровье нашей дочурке», миссис Карнеги выражала в письме надежду, «что мы однажды будем иметь великое удовольствие принимать вас не только в нашем нью-йоркском доме, но, более того, оказать вам "горское" гостеприимство у нас дома в милой Шотландии». Миссис Карнеги родилась в Нью-Йорке, в районе Грамерси-парк, но считала себя шотландкой по мужу – Эндрю был выходцем из Данфермлина.

Маргарет Карнеги, единственный ребенок в семье, была девятилетним вундеркиндом, страдавшим от растяжения связок ноги. Миссис Флеминг чувствовала привязанность к «мисс Маргарет» и часто посылала ей сувениры, которые, по ее мнению, могли порадовать ребенка – фотоснимки звезд, книгу о прокладке трансокеанских кабелей и даже образец самого кабеля. «Я была чрезвычайно рада узнать из вашего письма от 16 февраля, – сообщала она миссис Карнеги, – что здоровье мисс Маргарет улучшается и что она блаженствует под солнцем, среди цветов прекрасной Флориды. А также о том, что ей доставили радость валентинки. Мы с братом просидели весь вечер 13 февраля, вырезая и надписывая валентинки для одноклассников и друзей его маленьких товарищей. Вторая после научной работы отрада в моей жизни – радовать других».

В следующие месяцы миссис Флеминг продолжала исповедоваться миссис Карнеги: «Из моих двух сыновей только один дожил до взрослых лет. Сейчас ему двадцать шесть, он окончил Массачусетский технологический институт в 1901 году, во времена Притчетта[16]. Он горный инженер, особенно интересуется медью и последние полтора года работает на фирме Phelps Dodge Co. на медном руднике Коппер-Куин в штате Аризона… Он хороший парень и всюду находит настоящих друзей, но по причине своего пола и профессии почти со мной не видится. Впрочем, одиночество мне не грозит – мне нужно заботиться о матери, а она не дает сидеть сложа руки». Кроме того, с миссис Флеминг проживал ее младший брат, недавно овдовевший, с двумя сыновьями 8 и 12 лет.

Газетное объявление о том, что семья Карнеги планирует путешествие, встревожило миссис Флеминг – это означало, что весной они пробудут недолго в Нью-Йорке. Похоже, не стоило ожидать, что они приедут в Кеймбридж посмотреть обсерваторию, и в таком случае ей оставалось «терпеливо дожидаться осени» в надежде принять их.

Пожалуй, самое приятное потрясение в своей жизни миссис Флеминг испытала 11 мая 1906 года, за четыре дня до того, как ей исполнилось сорок девять: Королевское астрономическое общество избрало ее своим почетным членом. Общество, основанное в 1820 году, признавало заслуги женщин-астрономов еще на заре своей истории – в 1828 году оно наградило золотой медалью Каролину Гершель за открытие ряда комет. Разумеется, женщин не принимали в полноправные члены, но за прошедшие годы несколько британок стали почетными членами общества. Последней по счету, в 1903 году, была леди Маргарет Хаггингс, жена сэра Уильяма Хаггинса – былого соперника Генри Дрейпера. Миссис Флеминг стала первой американкой, удостоившейся этой чести, а точнее, первой женщиной, занимавшейся астрономией в Америке. Она все еще была шотландкой до мозга костей и говорила с акцентом. Но после столь долгой и плодотворной жизни в США решила, что, возможно, пора обратиться за американским гражданством.

Пикеринг уподобил собрание фотопластинок библиотеке без читателей. В 1906 году Инспекционный комитет обсерватории сравнил его с золотым рудником без обогатительной фабрики: «Это словно горнопромышленная компания, которая извлекла из земли огромное количество драгоценной руды, но не может переработать ее и добыть металл для продажи. Обсерватория обладает огромным объемом необработанных знаний, но ей не хватает средств, чтобы придать этим знаниям полезную форму на благо миру».

Солон Бейли, все еще остававшийся в Кеймбридже и взбудораженный ростом численности переменных звезд, упрашивал Пикеринга в 1906 году объединить астрономов всего мира в новом совместном проекте. Мисс Ливитт работала одна с несколькими областями космоса. Ее феноменальные открытия, безусловно, оправдывали исследования снимков «всего неба с тем, чтобы установить численность и распределение всех переменных звезд вплоть до самых слабых величин». Бейли опасался, что в отсутствие подобного согласованного подхода любое исследование будет обречено на ненужные повторы и пустую трату сил.

Пикеринг согласился. Он выпустил еще один бюллетень с приглашением обсерваториям всего мира обзавестись необходимыми телескопами и камерами «для изучения распределения переменных звезд и выяснения, какую роль они играют в устройстве звездной вселенной».

По оценкам Пикеринга, на небе было до 50 млн звезд ярче 16-й величины. Он хотел проверить постоянство блеска у каждой. «Сравнение такого огромного количества звезд на ряде снимков, безусловно, такое грандиозное предприятие, что на первый взгляд кажется невозможным», – признавал он в своем объявлении. Но он ожидал, что результат будет «важным достижением для нынешнего поколения наблюдателей».

Так как Гарвард находился в авангарде изучения переменных звезд, Пикеринг не стал дожидаться, пока на его призыв откликнутся другие. Он взялся за дело с собственным штатом и попросил мисс Кэннон и мисс Ивлин Леланд освоить метод мисс Ливитт. Затем он разделил небесную сферу, как Галлию[17], на три части, и поручил по одной каждой из них.

В феврале 1903 г. Лиззи Пикеринг упала у себя в спальне и сломала щиколотку, и с тех пор ее здоровье стало ухудшаться. Перелом приковал миссис Пикеринг к постели более чем на полгода; когда же она снова смогла ходить, то была не в состоянии вернуться к прежнему образу жизни. Она даже не приехала к Анне Дрейпер в Нью-Йорк 29 декабря 1905 года на празднование 20-летия Мемориала Генри Дрейпера. Миссис Дрейпер подумала, что подруга не явилась из-за временного недомогания, но, побывав у Пикерингов в марте 1906 года, убедилась, что болезнь серьезна. В последующем письме Пикерингу она выражала надежду, что его жена скоро поправится. А что еще ей было писать?

В мае, когда миссис Дрейпер в очередной раз пожелала взглянуть, как продвигаются дела в обсерватории, она остановилась в отеле Brunswick на Копли-сквер и дала ясно понять, что развлекать ее не нужно: «Не утруждайтесь обедом ради меня, я могу заранее пообедать в отеле». Кроме того, миссис Дрейпер общалась с миссис Пикеринг, продолжая сердечный обмен письмами как ни в чем не бывало. За прошедшие годы они так часто вспоминали друг о друге, что это нередко приводило к забавным казусам – их письма попадали на почту в одно время.

Операция, перенесенная миссис Пикеринг в июне 1906 года, облегчила ее страдания, но ни она сама, ни муж не надеялись, что это продлит ей жизнь. Они строили планы, учитывая перспективы.

Все лето директор продолжал работать в обсерватории в нескольких шагах от своей квартиры, где лежала больная миссис Пикеринг. В середине августа, когда он узнал, что в Кеймбридж едет чета английских астрономов – Джон и Мэри Орр Эвершеды, то послал им на пароход телеграмму с настолько любезным приветствием, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. «Крайне серьезная болезнь миссис Пикеринг не позволяет нам принять вас у себя дома, о чем мы очень сожалеем». Миссис Пикеринг скончалась 29 августа и была похоронена на кладбище Маунт-Оберн подле могил своих родителей, Джареда и Мэри Спаркс.

«Мои дальнейшие интересы в жизни, скорее всего, станут более ограниченными, и вряд ли я смогу оставаться полезным еще много лет, – писал Пикеринг две недели спустя Эдвину Сиверу из Инспекционного комитета. – Обсерватория столь отчаянно нуждается, а немедленное вложение средств позволяет достичь столь многого, что я готов отдать ей значительную часть собственных сбережений». В сентябре он внес первую часть из обещанных $25 000, подлежавших выплате в течение трех месяцев, подавая пример другим благотворителям в надежде, что они поступят так же.

Наряду с многочисленными соболезнованиями в ту осень Пикеринг получил обращение от Элизабет Линдстон Бонд, внучки первого директора обсерватории. Мисс Бонд извинялась, что беспокоит его в такое время, но ей и ее сестре требовался совет по личному делу. «Вы, конечно, знаете, как бедна моя тетя Селина», – написала она 13 октября. Да, он знал. Неожиданное разорение вынудило Селину Кранч Бонд просить у Пикеринга работу едва ли не с самого начала его руководства обсерваторией в 1877 году. Хотя ее отец Уильям Кранч Бонд обеспечил наследников благодаря успешному семейному бизнесу по производству часов и хронометров в Бостоне, бессовестный доверительный управляющий обманом лишил их наследства. Пикеринг все еще время от времени посылал 75-летней мисс Бонд задания для расчетов, которые она могла выполнять у себя на дому в Рокленде, штат Мэн.

Элизабет и ее сестра Кэтрин, дочери Джорджа Филипса Бонда, разорились вследствие той же катастрофы, что и их тетка Селина. Они тоже ненадолго устраивались к Пикерингу в качестве переписчиц и переводчиц, прежде чем нашли работу школьных учителей. Элизабет считала, что тетя Селина, «престарелая дочь столь выдающегося человека, как мой дед, и в такой бедности», может по праву претендовать на пособие гарвардского пенсионного фонда. Сестры надеялись, что Пикеринг направит их к какому-нибудь члену комитета, управляющего пенсионными фондами, и посоветует им, как действовать, ввиду «его положения в обсерватории и неизменной доброты и внимания, которое он всегда им оказывал».

Элизабет признавала, что может возникнуть множество затруднений, и не в последнюю очередь – нежелание тетки принимать от кого-либо деньги: «Она возвела свою независимость в культ».

Пикеринг заверил встревоженных племянниц, что поможет, и в тот же день письменно обратился к президенту Гарварда Элиоту с вопросом о пенсионном фонде. Узнав, что фонд поддерживает только бывших преподавателей, Пикеринг придумал вариант годового пособия, позволяющий обойти это ограничение. Он собирался вложить $1000 из собственных средств, к которым должны были добавиться такие же суммы от сестер Бонд и их родственников, в Гарвардскую корпорацию в качестве инвестиций. Селине Бонд должны были сразу же начать выплачивать по $500 ежегодно (почти вдвое больше ее нынешнего жалованья расчетчицы на дому с неполной занятостью) и пожизненно. Кроме того, она освобождалась от всяких обязанностей и получала звание почетной сотрудницы обсерватории «в знак признания выдающегося и длительного служения астрономии ее отца, брата и ее самой».

«Возможно, вы придумаете что-нибудь получше, – написал Пикеринг сестрам Бонд. – В любом случае ей лучше не знать, откуда эти деньги, – пусть она получит первое уведомление от казначея Гарварда».

Элизабет и Кэтрин Бонд приняли план, но не позволили директору заплатить и доллар ради его выполнения. «Можно я прибавлю следующее соображение? – спрашивала Кэтрин Пикеринга в середине ноября, когда все устроилось и тетка была удивлена, но довольна снизошедшим на нее признанием. – Учитывая ваше одиночество и горе, то, что за прошедшие недели вы сняли такой груз с плеч сестры и дочерей вашего предшественника, должно служить для вас утешением. Мы с сестрой и прежде радовались, что именно вы преемник нашего отца, а сейчас рады этому как никогда!»

Глава восьмая

Lingua Franca

В течение 1906 года триумвират охотниц за переменными – мисс Кэннон, мисс Ливитт и мисс Леланд, – прочесывал гарвардские фотографические карты небес. Порученная каждой треть небес разбивалась на более мелкие участки, которые требовалось обследовать по отдельности и неоднократно. Генриетта Ливитт, то ли потому, что у нее было больше опыта, то ли потому, что ей просто повезло с секторами, сразу выбилась в лидеры. В первые месяцы с начала охоты в 1906 году она обнаружила 93 новые переменные; за ней шли Энни Кэннон с 31 и Ивлин Леланд с восемью. Они не соревновались, кто откроет больше переменных, но Пикеринг подсчитывал и обнародовал их результаты. Так как главная задача состояла в том, чтобы разобраться в распределении каждого типа звезд во Вселенной, отсутствие переменных в определенных областях вызывало едва ли не такой же интерес, как их многочисленность.

Пикеринг мог бы разделить небесную сферу натрое так: поручить мисс Кэннон Северный полюс, мисс Ливитт – тропики, а мисс Леланд – крайний юг, с которым она была уже хорошо знакома, поскольку несколько лет помогала профессору Бейли просеивать звездные скопления. Однако, вместо того чтобы использовать примитивное деление по небесной широте, директор распределил 55 участков гарвардской «небесной карты» словно при раздаче игральных карт. Поэтому мисс Кэннон достались номера 1, 4, 7, 10 и т. д., мисс Леланд – номера 2, 5, 8, 11 и т. д.; а мисс Ливитт – остальные.

Для каждого участка звездного неба девушки собирали фотопластинки в пяти экземплярах – четыре негатива, отснятые последовательно с промежутком во времени, плюс отпечатанный позитив (с белыми звездами на темном фоне) за пятый день в качестве эталона для сравнения. Негативы по одному накладывали поверх соответствующего позитива, как поступала мисс Ливитт при исследовании туманности Ориона. У звезд с постоянной яркостью позитивные и негативные изображения взаимно нейтрализовались. Оттенки переменных (в черно-белых тонах) были заметны опытному глазу.

Женщины отмечали все перспективные объекты для дальнейших исследований. Одни оказывались действительно новыми находками, другие уже были знакомы по предыдущим поискам. Имея больше времени или штат, Пикеринг мог бы выделить на каждую область больше пяти снимков, но в текущих условиях разумнее был принятый порядок работы. Он даже позволял Пикерингу приблизительно определять, сколько переменных ускользнуло от обнаружения. Если, скажем, мисс Ливитт находила на одном участке десять заслуживающих внимания объектов, девять из которых оказывались новыми – о них никогда не заявляли другие обсерватории и они не попадались в ходе предыдущих исследований в Гарварде, – тогда поблизости, вероятно, скрывалось еще много неоткрытых переменных. Если же, напротив, из десяти найденных переменных девять оказывались уже известными, то эта зона сулила мало других находок.

«Нашла две новые переменные, – писала мисс Кэннон в дневнике в субботу 23 февраля 1907 года. – Ходила в клуб. Очень холодно». Женский бостонский клуб выпускниц колледжа часто выманивал ее из дома – там она могла поужинать и развлечься. Мороз стоял и в воскресенье: «Не пошла в церковь».

Покинув дом на Апленд-роуд, чтобы освободить место для матери, брата и двоих племянников миссис Флеминг, мисс Кэннон пригласила свою вдовую старшую единокровную сестру Эллу Кэннон Маршалл перебраться к ней в Кеймбридж из штата Делавэр. Все свободные вечера и воскресенья они проводили вместе – ходили на концерты и лекции, за покупками, ужинали с друзьями, разливали чай на дамских чаепитиях. Слуховой аппарат Acousticon позволял мисс Кэннон ощущать все радости жизни. Иногда она приводила мисс Леланд или другую сотрудницу из обсерватории к себе домой пообедать вместе с «сестренкой».

Вглядываясь в глубины космоса на снимках в поисках новых переменных, мисс Кэннон вместе с тем продолжала наблюдения в телескоп и пополнение своей коллекции каталожных карточек. Дважды обновив «Предварительный каталог переменных звезд», чтобы внести туда новые открытия 1903 и 1904 годов, она понимала, что ее «Второй каталог переменных звезд», вышедший в 1907 году, вряд ли будет последним. Мисс Кэннон походила на переписчика населения во время демографического бума. «Второй каталог» был полным, но включал только долгопериодические переменные. Туда не входило множество короткопериодических переменных, открытых мисс Ливитт в Магеллановых Облаках. Они требовали отдельного описания, которым занималась сама мисс Ливитт, и дело уже близилось к концу.

«Могут спросить, – писал Солон Бейли в статье для Popular Science Monthly, – в чем необходимость и даже интерес до бесконечности открывать новые переменные». Помимо «значимости прибавления всякого нового факта о Вселенной к сумме человеческих знаний» он предлагал астрономический аналог поговорки альпинистов «Потому что гора существует». По его словам, только после того, как будет открыто очень много переменных и их изменчивость тщательно изучат, могло начаться исследование причин изменчивости.

На второй год продуктивного поиска новых переменных Пикеринг продолжал добиваться улучшения материально-технической базы, чтобы книги и брошюры из библиотеки, все еще размещавшейся в старом деревянном корпусе обсерватории, получили такую же надежную защиту от пожара, как стеклянные фотопластинки. Недавние усилия Инспекционного комитета не помогли собрать достаточных средств. Словно для того, чтобы продемонстрировать опасность, в полупустой квартире Пикеринга 4 марта 1907 года начался пожар. Пламя грозило уничтожить жилые покои директора и перекинуться на примыкающее восточное крыло обсерватории. К счастью, сотрудники обсерватории, натренированные за годы учебных тревог, услышали сигнализацию и погасили пламя еще до приезда муниципальных пожарных.

В 1907 году Мина Флеминг открыла 19 новых переменных. Она определяла их, как всегда, по особенностям спектров, а не путем наложения снимков областей неба. Лишь позже, после открытия, она обратилась к картирующим снимкам ради подтверждения своих находок. Если звезду удавалось застать в разное время в разных обличьях – то ярче, то тусклее, ее переменный характер надежно подтверждался. Однако для определения точной закономерности ее изменений во времени порой требовался десяток и более соседних постоянных звезд. В идеале самая яркая из этих соседок должна быть чуть ярче, чем переменная на максимуме, самая тусклая – тусклее, чем переменная на минимуме, а различия между промежуточными не должны превышать половины звездной величины. В 1907 году миссис Флеминг опубликовала свои методические рекомендации по отбору и оценке таких последовательностей звездных эталонов. В «Фотографическом изучении переменных звезд» давались координаты и величины свыше 3000 звезд, собранные ею для того, чтобы выловить более 200 переменных.

«Многие астрономы заслуженно гордятся открытием одной переменной и удовольствуются тем, что оставляют приготовления к ее наблюдениям на долю других, – замечал Герберт Холл Тёрнер, заокеанский коллега миссис Флеминг из Королевского астрономического общества, по поводу этой работы. – Открытие целых 222 переменных и забота о будущем в таком масштабе граничат с чудом».

В каждой группе звезд миссис Флеминг измеряла блеск соседок переменной с помощью «мухошлепки», давала им буквенные обозначения, начиная с a для самой яркой, а затем вычисляла разницу блеска между a и b, b и c и так для каждого промежутка в последовательности. Затем она таким же образом оценивала эту же группу звезд на второй, третьей и четвертой фотопластинках. Хотя порядок выборки в ее последовательностях оставался постоянным, этого нельзя было сказать об интервалах яркости. Одни снимки были сделаны через 8-дюймовый телескоп Дрейпера, другие – через «Бейч». Из-за разницы между телескопами, а также между фотоэмульсией на разных пластинках возникали противоречия. Она справлялась с ними, усредняя четыре значения на каждый интервал. Эти усредненные значения давали ей ряд опорных точек с начала до конца каждой последовательности.

Условно приняв величину каждой звезды, помеченной как a, за нулевую, она устанавливала величины b и последующих звезд, последовательно прибавляя интервалы. Затем миссис Флеминг сдвигала эти промежуточные значения с нулевой условной точки отсчета, соотнося их с видимыми звездными величинами. Директор и его сотрудники как в Кеймбридже, так и в Арекипе неоднократно наблюдали многие из ее эталонных звезд и фиксировали их величины. Она брала эти значения из опубликованных отчетов и соотносила со своими. Вычитание для каждой звезды разницы между зрительной и фотографической величиной давало среднюю разность для каждой последовательности, которая на последнем этапе прибавлялась к каждой звезде, чтобы получить ее «общепринятую величину».

На титульном листе своего «Фотографического изучения» миссис Флеминг подписалась как «куратор астрофотографии». Позже в своем заявлении на гражданство США она указала просто «астроном», так как графа для указания профессии в анкете была слишком мала. В другой графе она вычеркнула «жена», вписала туда «муж» и указала в скобках «покойный» рядом с именем Джеймса Орра Флеминга. Миссис Флеминг официально стала американкой 9 сентября 1907 года.

Установив и распространив свои фотографические стандарты, миссис Флеминг приступила к необъятной работе – применению их к 222 переменным. Многие из этих звезд были запечатлены на сотне с лишним фотопластинок, и она намеревалась измерить их величины на всех имеющихся снимках, чтобы достоверно выстроить все 222 кривые блеска. В процессе работы или в дальнейшем, когда станут известными истинные величины ее эталонных звезд, кривые блеска переменных можно будет скорректировать.

В сфере определения величин все было относительно. Фотографические стандарты миссис Флеминг зависели от фотометрии Пикеринга, которая, в свою очередь, опиралась на десятилетия визуального сравнения одних звезд с другими. Чтобы достичь великой цели – определения «истинной», или «абсолютной», величины, – предстояло узнать расстояние до звезд и запыленность космоса: расстояние приглушало любой свет, а звездная пыль, если она и вправду усеивала небеса, могла заслонять свет звезд.

В то время когда Пикеринг одобрил «Фотографическое изучение» миссис Флеминг как «первое крупное собрание последовательностей эталонных звезд для фотографического исследования переменных», сам он был занят разработкой единой звездной последовательности, которая служила бы универсальным стандартом. Существенный вклад в эту работу внесла мисс Ливитт. Пикеринг предполагал, что в будущем все фотографические величины будут опираться на гарвардский «Северный полярный ряд» – длинную цепочку из сорока с лишним звезд.

В 61 год у Пикеринга все еще было достаточно острое зрение для визуальной фотометрии. Он собирался начать новый раунд визуальных оценок тусклых звезд с помощью своего новейшего фотометра и 60-дюймового (1,5 м) телескопа-рефлектора, приобретенного после смерти предыдущего владельца, британского астронома Эндрю Энсли Коммона. «Личностное уравнение» директора – координация его зрения с мозгом и руками, естественно, отличалось от «личностных уравнений» его сотрудников Уэнделла, Бейли и Серла, и тем не менее многолетняя практика повторения измерений «до тошноты» привела к тому, что их результаты удовлетворительно сошлись. Опубликованная в 1908 году «Гарвардская фотометрия в новой редакции» показала это. В ней содержались сводные данные по звездным величинам 9000 ярких звезд. Пикеринг надеялся, что астрономы всего мира будут опираться на этот свод его трудов с 1879 года как на стандартный справочник в своей области.

В знак признания вклада Пикеринга в развитие фотометрии и спектроскопии Тихоокеанское астрономическое общество вручило ему в 1908 году золотую медаль Кэтрин Брюс по совокупности заслуг. Возможно, Пикеринг был бы рад еще больше, если бы эту честь оказали миссис Флеминг, как он неоднократно предлагал, но ее шансы получить награду представлялись маловероятными.

«Гарвардская фотометрия в новой редакции», с которой ознакомились во всем мире, содержала не только усредненные данные, прежде разбросанные по нескольким томам «Анналов», но и сведения о спектральном классе каждой из 9000 звезд, установленном мисс Кэннон по классификационной системе Дрейпера. Это ценное дополнение вскоре вызвало критику со стороны молодого датского астронома Эйнара Герцшпрунга из Копенгагена.

Герцшпрунг разделял приверженность Пикеринга практической фотометрии. Несколько лет он пытался при расчете звездных величин учесть расстояние, чтобы определить истинную яркость звезд. К тому времени геометрическим методом был вычислен ряд расстояний до звезд в пределах 100 световых лет от Солнца. Относительные расстояния до более дальних звезд могли искажаться в силу их постепенного смещения с луча зрения с течением времени, причем у наиболее дальних так называемое собственное движение проявлялось меньше всего. С учетом этого Герцшпрунг обнаружил, что некоторые из наиболее ярких звезд находились дальше всего от Солнца. Он мог только гадать, какие раскаленные гиганты способны излучать столь мощное сияние из самых глубин космоса.

В спектрах самых ярких дальних звезд Герцшпрунг нашел очень узкие, четко выделяющиеся водородные линии. Он опознал их как признаки, которые Антония Мори сочла характерными для категории c в ее сложной двухступенчатой системе классификации. Герцшпрунг стал одним из первых, кто оценил проницательность методов мисс Мори, и его огорчило использование модифицированной классификации мисс Кэннон в «Гарвардской фотометрии в новой редакции». В результате 22 июня 1908 года он написал Пикерингу, что система, принятая в новом издании, чрезмерно упрощена, и сравнил ее с ботанической классификацией, основанной на размере и окраске цветков, а не на морфологии растений. Ради наглядности Герцшпрунг повторил аналогию на примере животных: «Игнорировать c-признаки при классификации звездных спектров, по-моему, то же самое, что зоологу, установившему решительные различия между китом и рыбой, продолжать относить их к одному классу».

Пикеринг, некогда опубликовавший классификацию мисс Мори, ценил ее достоинства, хотя у него и были претензии к сложности. Но мисс Мори выстроила свою систему на материале лишь по нескольким сотням звезд, и она могла не выдержать проверки на десятках тысяч. Выводы, которые Герцшпрунг сделал из работы мисс Мори, тоже показались Пикерингу поспешными.

Мисс Мори, никогда не разрывавшая отношений с Пикерингом, тоже написала ему в середине 1908 года, обращаясь за рекомендательным письмом. Она собиралась поискать должность преподавателя физики и астрономии. Директор без колебаний снова дал положительный отзыв о ее «кропотливых» исследованиях и «значимом» вкладе в науку. Потом она сообщила ему, что предпочитает не преподавать, а возобновить свои исследования. Он заверил мисс Мори, что двери обсерватории всегда для нее открыты, хотя у него и нет возможности обещать ей полную ставку.

Мисс Мори давно подрабатывала самодеятельными лекциями, которые она называла «Вечерами со звездами». Ее рекламная брошюра гордо сообщала о том, что она выступала в Корнеллском университете, в Колледже Уэллса, в Бруклинском институте гуманитарных и естественных наук, в Музее естественной истории для Нью-Йоркской академии наук и в Нью-Йоркском городском департаменте образования, а также в школах, лицеях, клубах и салонах. Она брала $10 за одну лекцию «Солнце, Луна и звезды: краткий обзор» и $30 за курс из четырех лекций по темам «Видимая Вселенная» или «Эволюция в небесах». Лекции она иллюстрировала диапозитивами, за которыми обращалась к Пикерингу и миссис Флеминг. Они также присылали ей бюллетени обсерватории и другие публикации, чтобы держать ее в курсе научных новостей в те годы, когда она преподавала литературу в школах для девочек в городках неподалеку от Гастингса-на-Гудзоне.

В декабре 1908 года мисс Мори вернулась в обсерваторию в качестве научного сотрудника. Она вновь обратилась к спектрально-двойным звездам, снискавшим ей репутацию почти 20 лет назад, и к Бете Лиры, загадочной переменной, блеск которой менялся по неупорядоченному, непостижимому графику. Мисс Ливитт, тоже заинтригованная странным поведением Беты Лиры, не раз говорила мисс Мори, что «нам никогда не разобраться с ней, если мы не забросим наверх сачок и не спустим эту штуку вниз!».

В 1908 году мисс Ливитт открыла еще 56 новых переменных на гарвардских картах неба, по-прежнему опережая с большим отрывом мисс Кэннон и мисс Леланд. Она также опубликовала результаты своего изучения Магеллановых Облаков. Путем тщательного сопоставления множества снимков мисс Ливитт отследила колебания блеска от максимума до минимума для всех своих 1777 переменных и внесла эти данные в занявшие 12 страниц таблицы. Однако полный цикл изменчивости удалось отследить лишь для небольшого числа звезд. Когда она внесла в таблицу периодичность и величины этих 16 звезд, проявилась закономерность. «Стоит заметить, – написала мисс Ливитт в отчете, – что у более ярких переменных более долгие периоды». Она задавалась вопросом, что это может означать и насколько устойчива такая тенденция. Мисс Ливитт продолжала анализировать остальные периоды, когда за пару недель до Рождества ее работу прервала болезнь. Из больничной палаты в Бостоне 20 декабря она благодарила Пикеринга за розовые розы и пожелания поправиться. Затем мисс Ливитт отправилась домой в Висконсин восстанавливать силы.

Идеальные погодные условия, осенявшие Арекипу с мая по октябрь, иногда сохранялись круглый год. Астрономы, приезжавшие с севера, отмечали неподвижность воздуха, которая давала столь замечательную видимость. Резкие перепады дневных и ночных температур не тревожили сухую атмосферу, на линзах телескопов не скапливалась предрассветная роса. Те, кто приезжал на длительное время, были едва ли не рады передышке, наступавшей в недолгий пасмурный сезон: в это время они могли отремонтировать инструменты или вернуться к другим заброшенным делам. В последнее время, однако, межсезонье удлинилось. Облачный покров теперь затягивал небо над телескопами надолго с ноября по апрель. Сотрудники Бойденовского филиала не прекращали наблюдения во время революционной канонады и локальных эпидемий оспы и желтой лихорадки, но в условиях облачности это было невозможно. Пикеринг стал собирать отзывы о подходящих местах в Южной Африке. Как прежде в Колорадо, Калифорнии и Перу, ему понадобился кто-то для разведки потенциальных мест. И снова он выбрал Солона Бейли.

На прощальном обеде президент Элиот приветствовал Бейли как «посла без портфеля» от обсерватории. К счастью, в новой экспедиции 54-летнему эмиссару не пришлось лазить по горам или строить дороги. Его африканский маршрут пролегал по плато на средней высоте 1500 м. Большое Кару, плато в Капской колонии, конечно, не могло сравниться по высоте с Андами, зато лежало гораздо южнее, и возможно, на нем было легче составить Южный полярный ряд в дополнение к северному ряду Пикеринга.

Бейли выехал из Кеймбриджа в Африку 17 ноября 1908 года через Англию, в одиночку, с двумя телескопами, фотокамерой и различным метеорологическим оборудованием в придачу. По совету, полученному в Лондоне от сэра Дэвида Гилла и сэра Уильяма Морриса (оба были ветеранами работы в Королевской обсерватории на мысе Доброй Надежды), Бейли собирался обустроить головную станцию в южноафриканском Ганновере. С этой базы можно было отправляться в экспедиции и обследовать места в Колонии Оранжевой Реки, Трансваале и Родезии.

Бейли проехал более 800 км от Кейптауна на поезде и немного за полночь сошел на узловой станции, затем ехал еще километров пятнадцать, втиснувшись на заднее сиденье запряженной лошадьми двуколки с кожаным верхом. Он добрался до единственной гостиницы Ганновера в 02:00. «Кучер открыл входную дверь, зажег свечу и оставил меня». Бейли выбрал одну из двух кроватей в номере. «На следующий день появился хозяин с женой и сделал все, что было в его силах, для моего размещения».

В разлинованном блокноте с синей обложкой Бейли фиксировал данные о ясности африканского неба над обширной территорией на протяжении всего года. «Количество безоблачных дней и в особенности их распределение в течение года, – сообщал он, – более благоприятно, чем в Арекипе». Видимость же, то есть стабильность атмосферных условий, была не лучше. Из-за движения потоков воздуха звезды часто мерцали в объективе телескопа. Перепады температур были больше, чем в Перу. Больше мешала роса, не говоря уже о частых пылевых бурях и мощных грозах.

«Обширные участки равнин, называемые вельдом, в сухой сезон выжжены и кажутся безжизненными, но в дождливый нередко становятся зелеными и живописными, – выяснил Бейли. – На ферме обязательно должен быть природный источник (fontein) воды для хозяйственных и земледельческих целей». Из всех рассмотренных в Африке мест Бейли остановился на Блумфонтейне, столице Колонии Оранжевой Реки, как на наиболее подходящем для стационарной обсерватории. Небо там набрало высокие баллы по его шкале ясности, а в округе было «много возможностей для светских и образовательных мероприятий».

Пока Бейли находился за границей, атмосферные условия в Арекипе ухудшились еще больше. Долгое время остававшийся спящим вулкан Мисти задымил, а кроме того, началось извержение вулкана Убинас примерно в 60 км к востоку от обсерватории. Обстоятельства усугублялись тем, что из-за материальных сложностей миссис Дрейпер финансирование резко сократилось.

«Недавно мне пришлось весьма тщательно обдумать мои денежные дела и перспективы, – написала она Пикерингу 24 января 1909 года, – и, к моему великому сожалению, оказалось, что я не смогу выделять обсерватории ту сумму, которую выделяла на протяжении 23 лет на проведение исследований для Мемориала Генри Дрейпера». С 1 августа ее ежемесячный взнос сокращался до $400, что составляло менее половины обычной суммы. «Мне чрезвычайно жаль, что приходится пойти на такой шаг, столь неожиданный для вас, сколь и огорчительный для меня. К счастью, я полагаю, что целевая работа, ради которой я начинала свои выплаты, а именно составление каталога звезд по их спектрам, теперь находится в достаточно удовлетворительном состоянии с точки зрения завершенности».

Щедрые пожертвования миссис Дрейпер на звездную спектроскопию стали достойной данью памяти ее мужа. Но «завершенность» проекта открывала новые направления работы. Как раз недавно 11-дюймовый телескоп Дрейпера, тот самый, благодаря которому мисс Мори получила подробные спектры ярких северных звезд, перевели на наблюдение более тусклых звезд, которые предстояло более тщательно исследовать и, возможно, внести уточнения в их классификацию.

«Я долго сомневалась, разумно ли это изменение, но теперь вижу, что альтернативы нет, – заключала миссис Дрейпер. – Я рада, что необходимость сократить пособие не возникла раньше и что достигнуто так много значимых результатов». Ей шел 70-й год, и, оглядываясь назад, она была довольна.

Пикеринг, которому было шестьдесят два, оставил всякую надежду на дорогостоящий трансатлантический переезд Бойденовской обсерватории. По просьбе миссис Дрейпер он подвел итог достижениям, полученным благодаря фонду Генри Дрейпера, и составил план дальнейшего использования средств фонда. Доклад он представил лично.

«С тех пор как вы здесь побывали, я рассмотрела отчет внимательнее, – писала миссис Дрейпер 14 февраля, в годовщину их сотрудничества, – и чувствую, как я уже вам говорила, что у нас есть все основания себя поздравить». Она сожалела, что сокращение выплат замедлит продвижение работы, но не теряла ни интереса к проекту, ни привязанности к Пикерингу. «Ваш маленький визит обрадовал меня чрезвычайно – всегда приятно слышать, как вы рассказываете о том, что делается в обсерватории. Жаль, что вам не удается улизнуть почаще».

На поправку здоровья мисс Ливитт в доме ее родителей в Белойте ушло больше года. Когда в январе 1910 года она наконец почувствовала готовность вернуться к работе, ей не хватало сил, чтобы приехать в Кеймбридж. Пикеринг разрешил ей работать удаленно – определять величины звезд Северного полярного ряда. В порядке исключения он прислал ей партию фотопластинок вместе со всеми необходимыми инструментами – деревянной рамкой для просмотра, лупой и конторской книгой. Поначалу она работала всего по два-три часа в день, но по мере восстановления сил увеличивала продолжительность работы. В мае она вернулась в обсерваторию совершенно здоровая и опять поселилась у своего дяди Эразма Дарвина Ливитта, инженера-механика, проживавшего с семьей в большом доме на Гарден-стрит неподалеку от обсерватории.

Летом 1910 года кеймбриджские кадры пополнились двумя десятками иностранных астрономов. Среди знаменитостей были королевский астроном Фрэнк Уотсон Дайсон, представлявший одновременно Эдинбург и Гринвич, Оскар Баклунд из Пулковской обсерватории в России и Карл Шварцшильд, директор Астрофизической обсерватории в Потсдаме. Всех их пригласил в США астрономический импресарио Джордж Эллери Хейл.

Хейл, теперь директор-основатель солнечной обсерватории Маунт-Вилсон, участвовал в создании Американского астрономического и астрофизического общества[18] в 1898 году, а позже задумал всемирную организацию для объединения исследователей, занимающихся его собственной темой – Солнцем. Международный союз по сотрудничеству в исследованиях Солнца, или «Солнечный союз», собирался по инициативе Хейла в Оксфорде (Великобритания) в 1905 года и в Париже в 1907 году. Готовясь к съезду 1910 года в Пасадене, Хейл надеялся, что в нем примет участие Пикеринг. Хейл рассчитывал, что влиятельный Пикеринг поможет расширить сферу интересов «Солнечного союза» и включить туда звезды помимо Солнца. Более того, Пикеринг как председатель Американского астрономического и астрофизического общества по должности идеально подходил на роль организатора открытого собрания этого общества на Восточном побережье, по времени рассчитанного так, чтобы на собрании «Солнечного союза» на Западном побережье присутствовало побольше иностранцев. Пикеринг согласился созвать членов общества и иностранных гостей в Гарвард в августе, а затем отвезти их через всю страну поездом на собрание Союза в Маунт-Вилсон.

«Приключения у меня начались еще до того, как поезд отправился из Бостона, – писал Пикеринг в своем путевом дневнике в субботу 20 августа 1910 года. – Проводники не смогли ответить мне, в каком вагоне мое купе, я стал переходить из вагона в вагон и оказался запертым в тамбуре! [Уильям] Пикеринг и профессор Бейли весело махали мне на прощание, не подозревая, что я одинокий узник в стеклянной камере, из которой не было выхода».

Только что окончившаяся трехдневная конференция в Гарварде оказалась продуктивной для всех. Шестерых выдающихся иностранных гостей приняли, по их прямой просьбе, в члены общества. Всем понравилась манера Пикеринга чередовать академические заседания с уместными развлечениями, такими как совместная экскурсия в аффилированную с Гарвардом метеорологическую обсерваторию Блу-Хилл в Милтоне вечером среды или поездка в обсерваторию Уитин при Колледже Уэллсли в четверг. В пятницу, памятуя о том, что все устали, Пикеринг водил участников не дальше Студенческой астрономической лаборатории Гарварда в кампусе. На протяжении всей недели, в любое время суток, его сотрудники показывали интересующимся гостям все, что они пожелают увидеть в Гарварде, от куполов над телескопами до архива астрофотографии в Кирпичном корпусе. Пикеринг писал в дневнике, что в поезде на Запад он собирался отсыпаться три дня, но на самом деле у него был целый список важных организационных дел, которыми пришлось заниматься в дороге.

Опыт Пикеринга в части фотографии и фотометрии позволил ему примкнуть к двум крупным европейским проектам по картированию звездного неба, в Париже и в Гронингене. Для обоих проектов настала пора выбрать стандартный эталон фотографических величин. Пикеринг хотел, чтобы в обоих использовался единый стандарт и чтобы это была «Гарвардская фотометрия в новой редакции». В качестве председателя съезда Комитета по фотографическим звездным величинам астрографических карт (парижский проект, известный также как Carte du Ciel – «Карта неба») Пикеринг обладал немалыми полномочиями, но существовали и другие фотометрические стандарты, поэтому вопрос предстояло решать голосованием. Основным конкурентом Гарварда был сотоварищ Пикеринга по комитету Карл Шварцшильд, разработавший собственные Потсдамские стандарты фотографической фотометрии. И как раз в это время Шварцшильд ехал в одном поезде с Пикерингом вместе с другими членами комитета – Гербертом Холлом Тёрнером из Оксфорда и Оскаром Баклундом из Пулкова, что составляло кворум. Более того, все путешествующие астрономы оказались в двух специально отведенных вагонах.

В воскресенье 21 августа 1910 года они добрались до «Ниагары, которая никого не разочаровала, – писал Пикеринг. – Рев водопадов, перебиваемый только разговорами об астрономии. Неофициальные собрания комитета проводились везде, где я только присяду. Утром поездка в экипаже на Козий остров и чудесная электрическая железная дорога, с которой видна вся река. Во второй половине дня – Maid of the Mist (это пароход, а не барышня) и поразительный вид на Американский водопад снизу (лучшее, что я видел). Пиджак на мне так намок, что пришлось подставлять спину солнцу, чтобы высушить его».

В понедельник они прибыли в Чикаго, осмотрели парки и физические лаборатории университета и, взяв с собой еще нескольких астрономов, вечером снова сели на поезд. Джон Стэнли Пласкетт из обсерватории Доминиона в Оттаве, который вел собственный путевой дневник, восхищался тем, как группа «ехала через весь континент в двух специальных вагонах, и восемь дней, которые заняла поездка, стали почти что семейным праздником».

Во вторник 23 августа после долгой утренней беседы с Тёрнером Пикеринг созвал у себя в купе заседание комитета по фотографическим звездным величинам. «Мы с Баклундом, Шварцшильдом и Тёрнером обсуждали проблему два часа столь оживленно, что только по окончании заседания почувствовали необычайную жару. Температура 102 [39 ºC] в тени. Столбик термометра падает, если сунуть его шарик в рот! Из открытого окна ветер горячий, как из печки. Все мы мучились, и нескольким дамам стало дурно». Многие астрономы приехали вместе с женами, и сама гарвардская знаменитость миссис Флеминг тоже была в этом поезде.

На следующий день, в среду 24-го, Пикеринг все утро работал над завершением своей части комитетского доклада о фотографических звездных величинах, а в три часа созвал новое заседание в купе. На этот раз присутствовал еще один участник, Эдвин Брант Фрост из обсерватории Йеркиса. Позже Пикеринг описывал драматические события в своем дневнике, используя настоящее время: «Они не хотят идти, так как температура почти 100 [37 ºC], и указывают на Тёрнера, а он спит. Я бужу его и заставляю всех собраться на заседание у меня в купе. Жара такая, что они не в состоянии представить свои части доклада. В результате наших трудов (тяжелых, надо сказать) мы совместно договариваемся о системе фотографических величин, которая, вероятно, станет всемирной. Мое путешествие в две тысячи миль [около 3200 км] того стоило, даже если бы я больше ничего не сделал. Астрономы очень добры и любезны, а Шварцшильд отказывается от своей (потсдамской) системы и принимает гарвардскую. Мою роль в этом решении будут оценивать как одно из самых важных моих достижений». Итак, принятие гарвардского стандарта фотометрии, одна из главных целей Пикеринга в этой поездке, стало свершившимся фактом еще до того, как поезд пересек континентальный водораздел.

Во Флагстаффе, штат Аризона, в четверг Персиваль и Констанс Лоуэллы показывали приезжим астрономам обсерваторию Лоуэлла, а потом – главную природную достопримечательность американского Запада: «Суббота, 27 августа. Утром идем в еще одно место на краю Большого Каньона. Перепечатываем на гостиничной машинке шесть экземпляров третьей редакции доклада о фотографических звездных величинах. Вечером отбываем в Пасадену». Пикеринг, взбудораженный своим успехом в утверждении гарвардских фотографических стандартов фотометрии, мог лишь надеяться, что дрейперовская система классификации звезд по спектрам одержит такую же победу в предстоящем конкурсе на международное одобрение.

За полвека с тех пор, как патер Секки сгруппировал звезды на глаз по цвету и отдельным спектральным линиям, классификационные схемы расплодились. Только в Гарварде появились две – или три, в зависимости от того, как считать модификации, внесенные мисс Кэннон в исходный дрейперовский каталог миссис Флеминг. В терминологии царило настоящее вавилонское смешение. Обращаясь к другим астрономам, чтобы не возникло никаких недоразумений, Пикеринг часто переводил гарвардские обозначения в более простые наименования Секки. Так, одну из звезд, отнесенных мисс Кэннон к классу F5G, он характеризовал как принадлежащую ко II классу по Секки (спектр с многочисленными линиями). Система Секки была привычна, как латинская грамматика, но в ней не хватало словаря для описания всех спектральных различий, выявленных благодаря фотографии и современным техникам анализа. Астрономы понимали, что можно улучшить взаимную коммуникацию, если выбрать одну классификационную систему и следовать ей или же создать новую, гибридную. Вопрос собирались поставить на повестку в Маунт-Вилсон, когда «Солнечный союз» будет обсуждать включение других звезд в свою сферу интересов.

Измученные жарой пустыни Мохаве астрономы прибыли в Пасадену вечером воскресенья 28 августа 1910 года и расположились в отеле Maryland. К коллегиальному органу, собравшемуся в Бостоне и пополнившемуся в Чикаго, теперь присоединились жители Западного побережья и новоприбывшие делегаты «Солнечного союза», приехавшие даже из Японии. Участники, которых было 87, представляли 13 стран и 50 обсерваторий на крупнейшем в истории собрании астрономов.

«Понедельник, 29 августа. Четвертая годовщина». Несомненно, Пикеринг будет отмечать дату смерти Лиззи до конца собственных дней. В этом году он провел скорбный день в приятном обществе, осматривая кабинеты, лабораторию и механическую мастерскую солнечной обсерватории Маунт-Вилсон. Все это располагалось в одноэтажном бетонном здании в городе, где группу сопровождал Хейл, рассказывавший об изготовлении уникальных инструментов, которые гости увидят в ближайшие дни у него в горах. На вечернем приеме в саду у Хейла и его жены, Эвелины Конклин Хейл, астрономы познакомились с некоторыми наиболее влиятельными лицами Пасадены.

Подъем на гору Маунт-Вилсон занял весь вторник. Часть астрономов – как были, в костюмах, галстуках и котелках, – поднимались верхом на лошадях и мулах. Другие предпочли идти пешком. Большинство же, включая Пикеринга и миссис Флеминг, поехали в экипажах. «Несколько опасных поворотов на дороге, на одном нам всем пришлось выйти. Дорога такая узкая, что упряжки пройти не могут. Колеса в одном футе от обрыва (и от смерти) на протяжении большей части пути». Те, кто не боялся смотреть вниз, восторгались видом на апельсиновые рощи и виноградники в долине.

На вершине Пикеринг, осипший от непрерывных разговоров и едкой пустынной пыли, удалился в отведенный ему однокомнатный коттедж. «Устроился совсем простецки, хотя удобно. Нечем почистить ботинки, которые постоянно белые от пыли, а не черные. В этих местах вместо щетки с ваксой употребляют метелки из перьев. Больше всего мне не хватает коровы и ванны. Воды мало, молока тем более, так как на вершине нет травы и все припасы приходится доставлять на гору снизу». При обсерватории Лоуэлла, где он недавно побывал, жила молочная корова по кличке Венера.

Большинство тем, обсуждавшихся на пленарных заседаниях «Солнечного союза», касались, естественно, Солнца; обсуждение шло на английском, французском и немецком вперемешку. Только во второй половине последнего дня, пятницы, исследователи Солнца единогласно одобрили распространение области своих исследований на звезды и официально подняли вопрос их классификации.

«Назначен комитет из 14 человек, а я избран председателем (мне любезно заявляют "разумеется"). Я встаю, чтобы выразить благодарность, и прошу членов комитета не расходиться после закрытия, чтобы мы наконец приступили к работе. Всеобщий смех при рассказе о том, как мы увидели на термометре 100º».

Проявив стойкость, все назначенные в новый комитет исполнили просьбу Пикеринга остаться и выслушали его рассказ о классификации Генри Дрейпера. Он рассказал, как буквы алфавита отошли от обычного порядка в построении мисс Кэннон, где каждая категория, по-видимому, означала особую стадию жизни звезды. Пикеринг не настаивал на том, чтобы систему приняли. Он предвидел, что будет еще много споров, прежде чем комитет, не говоря уже о «Солнечном союзе» в целом, достигнет консенсуса по классификации. Пока он просто хотел познакомить коллег с той системой, которой владел лучше всего, и выслушать их идеи, что делать дальше.

Первый выступавший, заместитель директора обсерватории Маунт-Вилсон, Уолтер Сидни Адамс, решительно высказался в пользу системы Дрейпера. Последовавшее обсуждение вскоре показало, что большинство участников разделяет его одобрение. «К моему удивлению, равно как и всех прочих, – отмечал Пикеринг в дневнике, – нашу систему одобрили практически все, так что вместо попыток заменить ее она встретила самую мощную поддержку, какую я только мог пожелать».

Глава девятая

Закономерность мисс Ливитт

В обратном поезде на восток в Бостон не было зарезервированных вагонов для астрономов, и у Пикеринга практически отсутствовала возможность заниматься политикой. Тем не менее между Сан-Франциско и Денвером ему удалось провести краткую встречу с двумя членами своего нового Комитета по классификации звездных спектров. Вместе они составили опросник для выяснения мнений коллег о преимуществах и недостатках дрейперовской системы. Хотя комитет единодушно одобрял классификацию Дрейпера, некоторые хотели модифицировать ее в той или иной мере, прежде чем официально принимать на следующем заседании «Солнечного союза», которое должно было состояться через три года в Бонне.

Прелесть дрейперовской номенклатуры заключалась в полноте данных. Гарвардские каталоги Мемориала Дрейпера содержали более 30 000 звезд, чем не могла похвастаться ни одна другая классификация. То, что огромное количество звезд вписывалось в сравнительно малое число классов, подтверждало работоспособность системы. Ее уровень сложности был удовлетворительным компромиссом между минимализмом Секки и скрупулезностью мисс Мори. Более того, она полностью основывалась на наблюдаемых различиях, не отстаивая ту или иную теорию.

Отказ от теоретизирования был для Пикеринга с самого начала делом принципа. Однако к 1910 году молодых астрофизиков стала раздражать нехватка теории. Идеальной системе классификации следовало быть достаточно строгой, чтобы задавать направление новым исследованиям, но достаточно гибкой, чтобы вмещать противоречивые идеи насчет динамики, распределения и эволюции звезд.

В ноябре секретарь комитета Фрэнк Шлезингер из Аллеганской обсерватории в Пенсильвании разослал опросник, составленный при его участии в поезде. Его получили все 15 членов комитета и примерно столько же человек, не входивших в комитет, но выбранных по причине их серьезного интереса к классификации или опыта в этой сфере – в первую очередь Энни Кэннон, Вильямина Флеминг, Антония Мори и Эйнар Герцшпрунг, тот самый датский астроном, который так приветствовал подход мисс Мори.

Опросник начинался с подведения итогов импровизированного заседания комитета на Маунт-Вилсон под конец конференции «Солнечного союза». С учетом того, что все присутствовавшие одобрили дрейперовскую классификацию как самую продуктивную из когда-либо предлагавшихся, первый вопрос звучал так: «Согласны ли вы с этим мнением? Если нет, то какую систему вы предпочитаете?»

Ответы, поступавшие в течение следующих нескольких месяцев, в подавляющем большинстве, как и следовало ожидать, склонялись в пользу системы Дрейпера. Ее поддержал даже Герцшпрунг, хотя у него были определенные замечания в ответе на второй вопрос: «В любом случае, какие возражения против дрейперовской классификации у вас возникли и какие поправки вы предлагаете?»

Здесь мишенью ряда астрономов оказались алфавитные обозначения системы. Скучные обозначения типа A и B, как им казалось, не давали наглядного представления, в отличие, например, от системы, созданной в 1899 году Норманом Локьером, где каждая категория обозначалась именем типичной для нее звезды. Так, Процион, желтоватая звезда в созвездии Малого Пса, определяла «проционовую группу» – термин громоздкий, но выразительный.

Ни Пикеринг, ни миссис Флеминг, вводя буквенные обозначения, не рассматривали их как заданные раз и навсегда – скорее, как нейтральные символы, которые легко заменить названиями, как только начнет просматриваться смысл. Однако многолетнее использование наполнило эти буквы смыслом. По крайней мере, в Гарварде упоминание A мгновенно ассоциировалось с альфа-звездой типа Альтаира в созвездии Орла – с бело-голубым светом и беспримесными водородными линиями в спектре.

Среди тех астрономов, которых устраивали заглавные буквы, были такие, кто сетовал на отсутствие алфавитного порядка в дрейперовской системе. Последовательность O, B, A, F, G, K, M казалась им нелепой или произвольной, как будто ничего не значащей. Мисс Мори решительно отвергала ее – не только по эстетическим соображениям, но и потому, что была убеждена: категории в их нынешнем порядке отражают реальный ход звездной эволюции. «Подавляющее преобладание» классов O и B в туманных областях Ориона и Плеяд, говорила она комитету, доказывает, что звезды рождаются из газовых туманностей горячими и бело-голубыми. Старея, они остывают, становятся белыми, затем желтыми, а под конец своих дней, совсем одряхлев, красными. Поэтому цифры или буквы, обозначающие каждую стадию, должны отражать непрерывное течение жизни звезды.

Астрономы, разделявшие эволюционный подход мисс Мори, обычно называли белые звезды «ранними», а красные – «поздними». Их противники настаивали на цветовых обозначениях и предостерегали от привязки классификации к эволюционной теории. Самый молодой член комитета Пикеринга, Генри Норрис Рассел из Принстона, представлял себе иной вариант эволюционного пути, чем описанный мисс Мори. Рассел допускал, что звезды могут вначале быть красными, затем разогреваться до желтого или белого цвета, а потом снова остывать до красного. Кроме того, он предполагал, что звезды проживают различную жизнь в зависимости от их изначальной массы и что лишь самые массивные достигают наивысших температур.

«Дрейперовская классификация кажется мне даже лучше из-за того, что буквы расположены не в алфавитном порядке, – заявил Рассел. – Это поможет удержать неофитов от мысли, будто она основана на какой-либо теории эволюции». Несомненно, буквы могли располагаться не в алфавитном порядке и все равно сохранять эффективность – и даже повышать ее – в качестве системы обозначений. Пикеринг легко мог в этом убедиться, взглянув на раскладку клавиатуры QWERTY на собственной пишущей машинке.

Третий из пяти вопросов состоял из трех частей: «Считаете ли вы оправданным, чтобы наш комитет рекомендовал сейчас или в ближайшем будущем какую-либо систему классификации для всеобщего употребления? Если нет, какие дополнительные наблюдения или иную работу, по вашему мнению, необходимо проделать, прежде чем давать подобные рекомендации? Хотели бы вы принять участие в этой работе?»

Неоднозначная реакция на этот вопрос не сводилась к разногласиям партий. Некоторые из наиболее активных сторонников дрейперовской системы были не готовы настаивать на ее официальном принятии, опасаясь, что пока еще слишком рано. Дрейперовская классификация безусловно была вне конкуренции, но ей на замену могло прийти что-то лучше.

Член комитета Эдвин Фрост из обсерватории Йеркиса давно мечтал о системе классификации по образцу таксономии растений и животных – подразделить царство небесное на типы, классы, роды и виды и чтобы у всех были латинские названия. Он все еще надеялся, что астрономы поставят себе такую цель на будущее. Однако на данный момент Фрост считал неразумным вносить какие-либо изменения в дрейперовскую классификацию, тем более учитывая характер Пикеринга. «При своей привычке любезно учитывать мнения других, – предостерегал Фрост в своем ответе на вопросы, – директор Пикеринг может принять те предложения, которые будут вынесены более или менее единогласно, и тогда вдобавок к нынешней неразберихе у нас появится еще одна классификация».

Четвертый вопрос касался единственной детали: «Как вы считаете, нужно ли включать в классификацию символ, обозначающий ширину линий, как проделала мисс Мори в 28-м томе "Анналов" Гарвардской обсерватории?» По этому вопросу мнения тоже неожиданно разделились. И мисс Кэннон, и миссис Флеминг ответили решительным согласием. Мисс Кэннон указала, что такие разграничения относятся лишь к малой доле изучаемых звезд. Миссис Флеминг же приветствовала любой символ, который устранял необходимость многословных примечаний.

Последний вопрос был открытым: «Какие бы еще критерии классификации вы предложили?» Ответы были самые разнообразные, но большинство оставило вопрос вообще без ответа.

Когда Пикеринг сообщил миссис Дрейпер, что система, названная в честь ее мужа, обретает признание, она заявила, что «это триумф» – заслуженное вознаграждение за многолетние труды и размышления, который директор посвятил классификации. Она говорила, что рада за него и за память Генри.

Мисс Кэннон эта повестка затронула «очень живо». «Пусть от нашего Солнца до ближайшей звезды очень далеко, – писала она в воспоминаниях, – но мы знаем, что звезды – тоже солнца и что состав многих из них точно такой же, как у нашего Солнца. А следовательно, "Солнечному союзу" уместно интересоваться составом небесных тел». Впрочем, она также беспокоилась, «как бы это высокое международное собрание не приняло какую-нибудь из других предложенных систем классификации вместо нашей».

Первый дрейперовский каталог миссис Флеминг создавала на основе тысяч мелких снимков спектров, сделанных через призму у объектива телескопа. На них хорошо отображался фиолетовый конец спектра, но очень плохо – красный. Теперь, когда благодаря новым фотографическим технологиям и усовершенствованным сухим фотопластинкам спектральный охват был шире, мисс Кэннон проверила обоснованность и устойчивость дрейперовской классификации, рассмотрев некоторые известные звезды на новых снимках. Она намеренно работала «вслепую», вначале классифицируя новые расширенные спектры и только потом заглядывая в обозначения миссис Флеминг. К ее успокоению и удовлетворению, результаты в целом сходились. Похоже, фиолетового конца спектра было достаточно, чтобы определить спектральный класс звезды. Некоторые из первоначальных характеристик мисс Кэннон исправила, но в большинстве случаев она лишь дополняла их добавочными спектральными подробностями, которыми теперь располагала, например, из F звезда становилась F5G.

Миссис Флеминг помогала редактировать все уточнявшийся дрейперовский каталог, пересматривая множество спектров, прежде относимых к категории «необычных». Открытие переменных все еще шло медленными темпами, так как ее занимала подготовка в печать выпусков «Анналов». В ту зиму она открыла «всего лишь» восемь. И все же в начале 1911 года по совокупности заслуг в области изучения переменных Мексиканское астрономическое общество наградило миссис Флеминг золотой медалью Гваделупе Альмендаро. Медаль Кэтрин Брюс по-прежнему ускользала, но у нее не было недостатка в признании со стороны коллег по Американскому астрономическому и астрофизическому обществу или почитателей, которые сделали ее почетным членом Королевского астрономического общества и Французского астрономического общества.

Миссис Флеминг так часто приходила в качестве приглашенного лектора на занятия профессора Сары Уайтинг в Уэллсли, что колледж присвоил ей звание почетного сотрудника по астрономии. Она собиралась выступить с очередной лекцией в Уэллсли, запланированной на конец мая, когда переутомление, мучившее ее всю весну, обернулось болезнью. Миссис Флеминг решила лечь в больницу, чтобы поправить здоровье, но там ей стало хуже. У нее развилась пневмония, окончившаяся фатально. Эдвард Флеминг, теперь главный металлург в крупной медной компании в Чили, не успел приехать в Бостон и повидаться с матерью. Она умерла 21 мая 1911 года. Ей было 54 года, и 30 лет своей жизни она отдала обсерватории.

«Я только что, к моему глубочайшему сожалению, увидел в журнале Science объявление о кончине миссис Флеминг, – написал Генри Норрис Рассел Пикерингу из Принстона 2 июня. – Не могу не выразить мое соболезнование по поводу утраты, которую, я знаю, будут глубоко переживать в Гарвардской обсерватории и в более широких кругах друзей». Молодой Рассел общался с миссис Флеминг на конференциях в Кеймбридже и во время предыдущего летнего путешествия в Пасадену на собрание «Солнечного союза». «Уход миссис Флеминг – тяжелая утрата для науки и, надо думать, ужасное потрясение для друзей, – сожалел он. – Я не был знаком с ее сыном, о котором она столько говорила, и вряд ли могу написать ему; но чувство утраты, когда я услышал весть о ее кончине, было столь пронзительным, что мне показалось естественным написать вам».

В некрологе миссис Флеминг, опубликованном в Harvard Graduates' Magazine, Пикеринг пересказывал отрывки из ее семейной истории, которой она делилась с ним на протяжении многих лет: о предках, «боевых Грэмах» из Клаверхауса, о том, как ее прабабка сбежала с капитаном Уокером из 79-го Шотландского полка, последовала за ним в Испанию на Пиренейскую войну и родила сына на поле битвы при Корунье в тот самый день, когда капитан погиб в бою. Безусловно, миссис Флеминг унаследовала решительный семейный характер. Как многолетний руководитель Пикеринг был вправе утверждать: «Достаточно было точно указать ей, что именно требуется, и она обеспечивала успешное выполнение задачи вплоть до мелочей». Перечислив множество ее астрономических открытий и способностей, он отмечал, что она «была поразительным примером женщины, добившейся успеха на высоких путях науки, нисколько не потеряв при этом дарований и прелести, столь присущих ее полу».

Мисс Кэннон была автором краткого некролога, прочитанного Генри Норрисом Расселом в Science, и второго, более пространного, в Astrophysical Journal. В этих статьях ей представился случай отметить качества своей покойной подруги – «от природы ясный и блестящий ум», «необычайно притягательную личность» и «ту человеческую способность к сопереживанию, которой порой не хватает другим женщинам, занятым научными изысканиями». Кроме того, мисс Кэннон не поленилась описать уникальное собрание фотопластинок, вверенное на надежное попечение миссис Флеминг: «Каждую фотографическую пластинку можно уподобить ценной книге, существующей в единственном экземпляре, которая, будучи очень хрупкой, должна храниться в безопасности и вместе с тем быть доступной, чтобы можно было заглянуть в нее в любой момент».

Мисс Кэннон казалась подходящей преемницей миссис Флеминг на должности официального куратора астрофотографии. Пикеринг обсуждал эту идею в октябре 1911 года с новым президентом Гарварда Эбботом Лоренсом Лоуэллом (братом Персиваля Лоуэлла), занявшим этот пост после отставки Чарльза Элиота в 1909 году. Мисс Кэннон не только исполняла обязанности куратора после кончины миссис Флеминг, сообщал Пикеринг, но и делала это «очень достойным образом». Более того, добавлял он в подкрепление своих слов, «мисс Кэннон – ведущий специалист по классификации звездных спектров, а возможно, и по переменным звездам».

Лоуэлл отреагировал отрицательно. «Я всегда считал, что положение, занимаемое миссис Флеминг, было несколько ненормально, – ответил он 11 октября, – и что не стоит вводить в обычай подобное обращение с ее преемницами». Поэтому он отказался рекомендовать Гарвардской корпорации назначение мисс Кэннон. Вместо этого он предложил Пикерингу самому назначить ее в рамках обычных процедур кафедры, с меньшей помпой, меньшим жалованьем и без повода упоминать ее имя в университетском каталоге.

Члены Инспекционного комитета были возмущены. «Ненормально, – отзывались они в своем отчете 1911 года об унижении мисс Кэннон, – то, что, несмотря на свое всемирное признание в качестве величайшего из ныне живущих специалистов по этому направлению и важность ее заслуг для обсерватории, она не имеет в университете официальной должности».

Для мисс Кэннон отказ в университетской должности не стал помехой в выполнении ее обязанностей. В октябре 1911 года она приступила к новым проектам по унификации и укреплению дрейперовской системы. Она переклассифицировала яркие северные звезды мисс Мори, приведя их римскую нумерацию в соответствие с нынешними дрейперовскими обозначениями. Она взялась за последний неоконченный каталог тусклых южных звезд миссис Флеминг и привела в порядок его 1688 пунктов. Теперь она работала быстрее и стала увереннее в суждениях; крепла и ее любовь к этой работе. Ей казалось, что можно продолжать в том же духе, изучая все новые фотопластинки, классифицируя до бесконечности и расширяя каталог Дрейпера по экспоненте.

К 1911 году армия добровольцев Пикеринга, наблюдавших за переменными звездами, охватила северо-восток США, а на западе распространилась до Калифорнии. Появился даже эксклав в Австралии. В Новой Англии преподаватели и студенты колледжей Амхерста, Вассара, Маунт-Холиок и других принимали активное участие в регулярных наблюдениях. Ежемесячно поступали сведения из-за рубежа от любителей из Отделения переменных звезд Британской астрономической ассоциации. В авангарде по-прежнему оставался штат профессионалов самого Гарварда, где один только Леон Кэмпбелл проводил в среднем тысячу наблюдений в месяц через 24-дюймовый рефлектор.

Центр интересов Кэмпбелла сместился весной 1911 года, когда Пикеринг отправил его в Арекипу в качестве директора Бойденовской обсерватории. Новая должность позволила Кэмпбеллу сосредоточиться на долгопериодических переменных южного неба, которые прежде не изучались, но северные переменные остались без внимания. Чтобы компенсировать пробел, Пикеринг обратился к сообществу волонтеров. Он составил список из 374 переменных, требовавших частого наблюдения, и поручил каждую звезду одному или нескольким постоянным наблюдателям. Кроме того, он широко разослал этот список в качестве приглашения. С учетом помех в виде пасмурной погоды, лунного света и личных обстоятельств наблюдатели одной и той же звезды лишними не бывают. Пикеринг подготовил печатные бланки, чтобы упростить составление отчетов, карты, по которым новобранцы могли отыскать местоположение своих звезд, и обещал публиковать волонтерские наблюдения. Дабы избежать ненужного дублирования, он призывал своих рекрутов общаться друг с другом и по возможности сотрудничать, например проводить наблюдения в разные дни месяца и разные часы ночи.

Герберт Уилсон, редактор журнала Popular Astronomy, счел, что наблюдателям за переменными требуется еще более высокий уровень организации. В выпуске за август-сентябрь 1911 года он обратился к читателям с призывом: «Нельзя ли нам организовать в Америке общество наблюдателей с "Секцией переменных звезд", "Секцией Юпитера" и т. п.?» Последовал почти моментальный отклик – в октябре Уильям Тайлер Олкотт из Нориджа (штат Коннектикут), юрист и страстный астроном-любитель, объявил о создании Американской ассоциации наблюдателей за переменными звездами (American Association of Variable Star Observers, AAVSO).

Олкотт заразился переменными от Пикеринга на публичной лекции, с которой директор выступал в 1909 году. Между ними завязалась переписка, и Пикеринг, заметив увлеченность Олкотта, поручил Леону Кэмпбеллу провести курс обучения у него на дому в Коннектикуте. Основание AAVSO закрепило уже существовавшие тесные связи Олкотта с Гарвардом.

В ассоциацию Олкотта тут же записалась Энн Сьюэлл Янг, профессор Колледжа Маунт-Холиок и одна из самых надежных постоянных наблюдательниц Пикеринга. В декабре 1911 года ее свежие наблюдения были включены в первый опубликованный отчет AAVSO на страницах Popular Astronomy. Вскоре к AAVSO примкнули Сара Фрэнсис Уайтинг и ее помощница Лия Аллен из обсерватории Колледжа Уэллсли, а также Каролина Фернесс – преемница Марии Митчелл из Колледжа Вассара. Группа приветствовала энтузиастов, какова бы ни была их основная профессия. Например, Чарльз Макатир работал машинистом в Железнодорожной компании Питтсбурга, Цинциннати, Чикаго и Сент-Луиса. Завершив ночной рейс в Питтсбург, он шел домой, где у него на заднем дворе стоял 3-дюймовый телескоп, и до рассвета наблюдал за переменными.

Члены AAVSO сосредоточились на долгопериодических переменных. Такие звезды обычно разгорались и угасали постепенно, изменения их блеска составляли до девяти звездных величин, а периодичность – несколько месяцев и даже более года. Они всегда находились на подъеме или на спаде блеска, и соратникам Пикеринга было чем заниматься в течение многих часов. В отличие от них короткопериодические переменные не поддавались наблюдению в телескоп. Они внезапно вспыхивали и угасали за несколько дней, порой даже часов, а все остальное время пребывали в покое, почти не меняясь. Требовалось большое везение или ряд последовательных фотоснимков, чтобы уловить их кратковременную вспышку. Как раз благодаря подобной серии фотографий, сделанных с промежутками в два-три дня, мисс Ливитт обратила внимание на то, что в Магеллановых Облаках несказанное множество быстро меняющихся звезд.

Мисс Ливитт снова вызвали домой в Висконсин после смерти ее отца 4 марта 1911 года, и она провела весну и лето, помогая матери наладить дела в маленьком имении преподобного Ливитта. Вернувшись осенью в Кеймбридж, она обнаружила, что коллектив обсерватории по-прежнему не может свыкнуться с утратой миссис Флеминг. Расчетчицами руководила мисс Кэннон. Мейбл Джилл, работавшая в штате с 1892 года, занималась подготовкой в печать нескольких томов «Анналов» и совместно с другой опытной работницей, Сарой Бреслин, заканчивала масштабную работу миссис Флеминг по измерению открытых ею переменных путем сверки с 222 звездными последовательностями, специально созданными для этой цели. Мисс Мори снова удалилась в старое гнездо Дрейперов в Гастингсе-на-Гудзоне.

Возобновляя поиск новых переменных на гарвардских картах неба, мисс Ливитт не прекращала размышлять о тех тысячах, которые она увидела в Магеллановых Облаках.

Изобилие переменных в этих двух южных скоплениях звезд не поддавалось никакому сравнению. Мисс Ливитт насчитала свыше 900 в Малом Облаке и 800 – в Большом, даже не пытаясь рассмотреть центральные части Облаков, где звезды сливались в неразличимую массу.

«Если бы звезды располагались в небе равномерно, – рассуждал Солон Бейли, – их количество превысило бы 10 млрд и небо так сияло, что никакой ночи бы не было». Бейли разглядывал небо Южного полушария в Арекипе, с палуб кораблей в южных широтах и на плато Большое Карру в Южной Африке. В этих далеких краях, в идеальной темноте, он видел, как усыпанный звездами Млечный Путь разливается от края до края ночи. Его телескопы сжимали необъятные расстояния, позволяя погрузиться в эту звездную реку. Мисс Ливитт, которой были недоступны столь близкие отношения с небесами, могла лишь представлять себе, как она стоит, разинув рот, в Андах, под южными извивами Млечного Пути и смотрит на Магеллановы Облака, которые тащатся за звездным потоком, словно пара заблудших овец.

Бейли был убежден, что два Облака представляют собой особые образования, отдельные от Млечного Пути. Если это так, то они находятся за пределами Галактики, а значит, каждое Облако составляет собственную, так сказать, островную вселенную. Может быть, прочие многочисленные белые туманные пятнышки, разбросанные в космосе, тоже являются отдельными системами звезд, независимыми от Млечного Пути?

На снимках Магеллановых Облаков, сделанных Бейли с двух- и четырехчасовой выдержкой через телескоп «Брюс», обнаружилось множество тусклых звезд до 17-й величины. В ходе своего первого исследования мисс Ливитт ориентировалась в них, используя метод работы Бейли с шаровыми скоплениями: она нанесла на стеклянную пластинку сетку из сантиметровых квадратов, превратив ее в прозрачный лист бумаги в клетку. Затем, накладывая эту сетку на фотоснимки Облаков, она отгораживала маленькие группы звезд и картировала их с помощью окуляра с микрометрической сеткой.

Ни на что не отвлекаясь, она выделяла отдельные звезды, нумеровала их, фиксировала относительное местоположение и отслеживала колебания блеска переменных во времени. То, что переменные располагались близко друг к другу, а подходящие в качестве эталона звезды – далеко от них, усложняло ее задачу. Закономерности изменчивости тоже представляли для нее проблему, так как большинство переменных в основном оставалось на минимуме блеска, разгораясь внезапно, кратковременными вспышками. В своей публикации 1908 года «1777 переменных в Магеллановых Облаках» она определила все разбросы величин и указала максимальное и минимальное значения для каждой звезды, насколько было в ее силах. Полные кривые блеска она вывела только для 16 звезд, но даже эта малая выборка (0,01 от общего количества) показала любопытную тенденцию: у более ярких звезд периоды были дольше, как будто один параметр зависел от другого.

Так как все эти 16 переменных находились в компактном Малом Облаке, мисс Ливитт предположила, что все они расположены примерно на одинаковом расстоянии от Земли – как ее родственники в Белойте, живущие примерно на одинаковом расстоянии от Кеймбриджа. А значит, те, которые кажутся ярче, должны быть на самом деле ярче.

Неожиданная корреляция между яркостью и периодичностью могла быть простым совпадением, как хорошо было известно мисс Ливитт. Но если та же закономерность окажется верной для большего количества аналогичных переменных, то сама по себе эта корреляция предполагала нечто изумительное.

В 1911 году мисс Ливитт проследила изменения еще девяти звезд на фотопластинках. Как и в предыдущий раз, у наиболее ярких переменных циклы изменчивости оказались самыми длительными. Она перенесла цифры на график, откладывая продолжительность периодов по оси X, а максимумы и минимумы блеска – по оси Y. Соединив точки, она получила две плавные кривые, а когда перевела периоды в логарифмическую шкалу, кривые стали прямыми. Закономерность, выявленная мисс Ливитт среди звезд, была истинной. Сообщая о результатах ее исследования в циркуляре Гарвардской обсерватории от 3 марта 1912 г., Пикеринг назвал эту закономерность «примечательной». То, что мисс Ливитт продемонстрировала в отношении 25 звезд из Малого Магелланова Облака[19], он охарактеризовал как «закон»: чем больше звездная величина, тем продолжительнее период. Стало быть, определенные типы переменных на протяжении своих циклов блеска сигнализировали об истинных звездных величинах. Эти звезды становились вехами для измерения расстояний в более далеких глубинах космоса. Когда астрономы узнают ключ к звездному шифру – как именно связаны блеск и периодичность, – они смогут определять звездные величины, взглянув на часы, а затем преодолеют межзвездные расстояния на крыльях ньютоновского закона обратных квадратов: если одна переменная вчетверо слабее другой, то она находится вдвое дальше ее.

За обнаруженную мисс Ливитт связь между периодичностью и светимостью ухватился Эйнар Герцшпрунг в Дании. Он тоже рисовал графики, увязывая один звездный параметр с другим, чтобы проверить их взаимозависимость. Герцшпрунг разделял распространенное, хотя и не общепринятое мнение своих современников, что дрейперовская спектральная классификация отражает температурный градиент: бело-голубые звезды класса O – самые горячие, красные класса M – самые холодные. Значит, у двух красных звезд, практически совпадающих по спектру, температура одинакова, и если одна из них выглядит ярче другой, то она либо ближе, либо большего размера. Герцшпрунгу нередко удавалось определить относительные расстояния между парой таких звезд по их собственному движению. Если более дальняя звезда – смещавшаяся меньше – была при этом ярче, то она безусловно обладала большей площадью поверхности, излучавшей свет. Эти рассуждения привели Герцшпрунга к мысли о возможности существования чрезвычайно крупных звезд, то есть гигантов. Прежде он превозносил мисс Мори за отмеченные ею спектральные тонкости, которые могли отличать гигантов от карликов. Теперь он благодарил мисс Ливитт за способ измерения прежде недостижимых расстояний.

В Млечном Пути Герцшпрунг выделил десяток примеров звезд, подобных тем, что изучала мисс Ливитт. Кривые их светимости подчинялись тому же закону: крутой взлет до максимального блеска, затем постепенный спад. Эти звезды были ярче на несколько порядков, чем их аналоги с такой же периодичностью среди звезд мисс Ливитт. Из этих различий, по расчетам Герцшпрунга, следовало, что Малое Магелланово Облако находится на расстоянии в 30 000 световых лет – пропасть, едва доступная воображению.

Развивая некоторые идеи Герцшпрунга, Генри Норрис Рассел пришел к сходным выводам насчет размеров, блеска и расстояний. Основываясь на собственных расчетах, Рассел утверждал, что все переменные мисс Ливитт и их желтые аналоги в Млечном Пути – гиганты.

Сама мисс Ливитт не стала двигаться в этих направлениях. Она продолжала поиск новых переменных в своей трети неба и дальнейшие уточнения величин Северного полярного ряда, предоставив другим подтверждать открытую ею зависимость.

На острове Нантакет у побережья Массачусетса, где в 1847 году Мария Митчелл совершила всемирно известное открытие кометы, была маленькая обсерватория, увековечившая ее память. Общество Марии Митчелл располагалось в доме на Вестал-стрит, где она родилась, а обсерватория – в соседнем здании с куполом. Общество было основано в 1902 году, через 13 лет после кончины мисс Митчелл, ее двоюродной сестрой Лидией Суэйн Митчелл, которая тоже родилась в доме на Вестал-стрит. Кузина Лидия, теперь миссис Чарльз Хинчман, жила с мужем и детьми в Филадельфии, но каждое лето возвращалась на Нантакет и считала своим долгом сохранять на острове дух астрономии. Она часто обращалась за советами к директору Гарвардской обсерватории и спрашивала, кого он порекомендует в качестве приглашенных лекторов. Несколько летних сезонов подряд, начиная с 1906 года, на Нантакет с лекциями приезжала Энни Джамп Кэннон. Она также вела курс астрономии по переписке и содействовала привлечению на остров «летних наблюдательниц» – Иды Уайтсайд из обсерватории Уэллсли и профессора Флоренс Харфем из Женского колледжа в Колумбии, штат Южная Каролина. Во время «Лунных ночей» публика приходила посмотреть в тот самый 3-дюймовый телескоп, в который Мария Митчелл некогда рассмотрела комету, и в 5-дюймовый телескоп фирмы Alvan Clark, купленный для нее в 1859 году группой поклонниц «Женщины Америки». Популярность мероприятий на Вестал-стрит натолкнула миссис Хинчман на мысль учредить годовую стипендию для молодых женщин, которые могли бы заниматься исследованиями в обсерватории и популяризовать астрономические знания среди местных жителей. Обратившись к Эндрю Карнеги, она получила на эти цели $10 000. В 1912 году гарвардской расчетчице Маргарет Харвуд присвоили первую стипендию по астрономии в размере $1000 от Нантакетского общества Марии Митчелл.

Мисс Харвуд работала в штате Гарварда с 1907 года – туда она пришла сразу после выпуска из Колледжа Рэдклифф по приглашению ее преподавателя астрономии Артура Серла. Мисс Харвуд с первого курса проживала у Артура и Эммы Серл вместе с их дочерями, и ее знали в обсерватории еще до начала работы. Вначале она помогала Серлу, которого называла своим «отцом в астрономии», с расчетами орбит комет. Мисс Ливитт она оказывала помощь в определении фотографических величин околополярных переменных на стеклянных пластинках, а у мисс Кэннон училась наблюдать их в телескоп. Пикеринг привлек ее к перерасчетам координат 6000 звезд, внесенных Бондами в каталог 1850-х годах.

Общество Марии Митчелл предложило мисс Харвуд первую половину стипендиального года заниматься исследованиями в Гарварде, а в июне перебраться на Нантакет, где она до декабря могла жить в комнате на втором этаже дома Митчеллов. Внизу находился музей, так что ее соседями по дому были коллекции нантакетской флоры и фауны, витрины с окаменелостями и библиотека, состоявшая из книг по астрономии и естественной истории. Вечерами по понедельникам она читала в гостиной лекции, которые продолжались снаружи на лужайке или в соседнем здании обсерватории – все выходили смотреть на звезды. Посетив это место вдали от дыма и освещения городов, профессор Пикеринг решил, что оно идеально подходит для изучения астероидов через фотографический телескоп, и общество собрало средства на покупку этого инструмента. Мисс Харвуд так очаровала семейство Митчелл и выпускниц Колледжа Вассара, предоставивших ей эту должность, что все ждали ее возвращения на второй летний сезон в 1913 году.

На другом острове, значительно южнее Нантакета – на Ямайке, Уильям Пикеринг оборудовал рассчитанную на одного человека обсерваторию в Мандевилле. Впервые Уильям опробовал Ямайку в качестве наблюдательного пункта в 1899 году, когда ездил туда во время семейного отпуска и обратил внимание на прозрачность воздуха. В октябре 1900 года, убедив брата, что Ямайка подходит для наблюдений за Эросом, Уильям вернулся туда и полгода провел рядом со своей семьей и новым телескопом на съемной вилле Вудлон в Мандевилле. На беду, хороших снимков Эроса у него не получилось. Пытаясь хоть как-то оправдать свою поездку, он задержался в Вудлоне до августа 1901 года включительно и снимал Луну для лунного атласа, который потом издал.

Следующие несколько лет, сохраняя за собой базу в Кеймбридже, Уильям ездил наблюдать Луну и планеты в Калифорнию, на Гавайи, Аляску, Азорские и Сандвичевы острова. В 1911 году, когда его рискованные инвестиции потерпели крах и он прогорел, Эдвард помог ему временно вернуться в привычную обстановку Вудлона, а 11-дюймовый рефрактор Дрейпера поехал с ним на «Гарвардскую астрономическую станцию Ямайки» (так Уильям, приукрашивая действительность, именовал виллу). В Вудлоне, некогда бывшем плантацией площадью в тысячу акров, имелось отличное место для установки телескопа – во дворе, где прежде сушили кофейные зерна. Годового жалованья Уильяма в размере $2500 на Карибах хватало гораздо дольше, чем в Кеймбридже, и он объявил, что видимость в Мандевилле не хуже, чем во Флагстаффе или в Арекипе. На его взгляд, не было причин уезжать оттуда. Так тропическая вилла Вудлон стала Вудлонской обсерваторией, а Уильям Пикеринг в ней – хозяином-барином от астрономии. В уединении он чудил все больше и мог вволю рассуждать о марсианских каналах, зеленой растительности на Красной планете и вероятности того, что на Марсе обитают какие-то животные.

Мисс Кэннон, составив классификацию 100 000 звезд, прервала работу в 1913 году, чтобы провести лето в Европе со своей сестрой миссис Маршалл. Они собирались посетить три крупные астрономические конференции на континенте, а также все банкеты, пикники, экскурсии и прочие мероприятия, сопутствующие подобным международным конференциям. Прошлая поездка мисс Кэннон в Европу в 1892 году в компании подруги и однокашницы по Уэллсли Сары Поттер была гранд-туром по популярным туристическим достопримечательностям с фотоаппаратом. На сей раз она ехала туда в качестве уважаемого астронома и единственной женщины, занимающей официальную должность в своей профессиональной организации. На собрании Американского астрономического и астрофизического общества в 1912 году его члены проголосовали за то, чтобы переименовать его в Американское астрономическое общество и назначить мисс Кэннон казначеем. Теперь она хотела увидеть своих иностранных коллег, о многих из которых знала только понаслышке или по переписке, в их естественном окружении.

«Там нет женщин среди сотрудников», – говорила мисс Кэннон о Королевской обсерватории в Гринвиче. Путешествие заставило ее по-настоящему оценить уникальность Гарварда с его многочисленным женским штатом, хотя всюду, где она бывала, ей без труда удавалось подружиться с мужчинами. В Гринвиче «я обсуждала увлекательную работу то с одним, то с другим без малейшего ощущения собственной неуместности и без тени смущения». В тот вечер королевский астроном Фрэнк Дайсон зашел за мисс Кэннон и миссис Маршал в лондонскую гостиницу, где они остановились, и отвез их на вечеринку в Берлингтон-Хаус, штаб-квартиру Королевского астрономического общества и еще четырех научных объединений. «Мне нигде не доводилось встречать такого теплого приема, такого добросердечия, такого замечательного ощущения равенства в большом мире науки, как среди этих великолепных англичан». Через несколько дней на собрании общества она выступила с официальным докладом о своих новейших исследованиях спектров газовых туманностей.

По понятным причинам миссис Маршалл не ходила на научные конференции, где мисс Кэннон привыкла быть единственной женщиной в зале среди чуть ли не девяти десятков мужчин. В Германии, писала она, «ни одна немка не посещала этих гамбургских собраний» Астрономического сообщества. «Раз-другой заходили на несколько минут две или три, но обычно я была единственной женщиной, присутствовавшей на протяжении всего заседания. Это вызывало не очень приятное чувство, но в перерывах мужчины были так любезны, что все казалось пустяками, а на обед женщины приходили толпами».

В Бонне, где с 30 июля по 5 августа проходила конференция «Солнечного союза», астрономам показывали пролет военного дирижабля, возили их на экскурсию в готический собор в Кёльне, катали на катере вверх по Рейну, а потом устроили праздничный вечер в Боннской обсерватории, на котором англоязычные делегаты спели They Are Jolly Good Fellows[20] директору Фридриху Кюстнеру, его жене и дочерям. «Обед и вообще прием пищи в Германии, – как отмечал канадский астрофизик Джон Стэнли Пласкетт, – играют гораздо более важную и торжественную роль, чем у нас, и занимают вдвое больше времени».

Пикеринг, сановный старейшина в этом сообществе, за неделю выступил с речами на нескольких банкетах. Он делился впечатлениями о своих предыдущих поездках в Бонн – город, который давно считал мировой столицей фотометрии. Именно здесь легендарный Фридрих Вильгельм Аргеландер составил звездный каталог «Боннское обозрение» и довел до совершенства свой метод исследования переменных путем сравнения их с постоянными соседками. Маленький телескоп Аргеландера, все еще стоявший в Боннской обсерватории, стал предметом поклонения заезжих астрономов.

На конференции в Бонне присутствовала лишь половина членов созданного Пикерингом Комитета по спектральной классификации, впервые собравшегося в Маунт-Вилсон. Среди тех, кто приехал, были Генри Норрис Рассел, Карл Шварцшильд, Герберт Холл Тёрнер и, разумеется, Кюстнер из здешней обсерватории. В четверг 31 июля во второй половине дня они собрались, чтобы доработать свой доклад перед пятничным обсуждением и голосованием. Группа рассматривала предложение ввести в дрейперовскую классификацию символы, отражающие ширину спектральных линий, но в итоге отказалась от этой идеи. Вместо того чтобы модернизировать дрейперовскую систему, они решили заглянуть вперед и обдумать возможность совершенно новой схемы звездной таксономии.

Утром в пятницу председатель Пикеринг зачитал рекомендации комитета перед всеобщим собранием в Институте физики. Он предложил повременить с «принятием в качестве постоянной и универсальной» какой-либо системы до тех пор, пока комитет не выработает подходящей редакции. Пока же всем надлежит пользоваться хорошо известной и получившей широкое одобрение классификацией Дрейпера. Одобрение резолюции было скорым и единодушным. Как и в отношении подпункта резолюции насчет уточнения, предложенного Эйнаром Герцшпрунгом и уже введенного в практику мисс Кэннон. Оно заключалось в добавлении к одиночным буквам нулевого подстрочного индекса. В дальнейшем обозначение A0 должно было относиться к звезде, обладавшей только признаками класса A, без всяких признаков класса B. Таким образом, простая A становилась «предварительной» классификацией.

На последнем заседании 5 августа «Солнечный союз» распустил старые комитеты и сформировал новые для работы, запланированной на следующие три года до очередной конференции в Риме.

«Когда огласили имена членов комитетов, – писала мисс Кэннон, – я с большим удивлением услышала, что меня включили в Комитет по классификации звездных спектров, и в числе моих новых впечатлений этого лета была встреча с его членами. Они сидели за длинным столом, все эти мужчины из разных стран, а я была единственной женщиной. И так как я проделала почти всю мировую работу в данной области, говорить пришлось по большей части мне».

Глава десятая

Стипендиаты Пикеринга

На новогодних открытках, разосланных в конце 1913 года из Гарвардской обсерватории, была изображена золотая звезда с пятью лучами, каждый из которых вел к надписи, обозначавшей один из звездных параметров: координаты, движение, блеск, спектр и цвет. На открытке для мисс Кэннон профессор Пикеринг лично написал свои пожелания «успехов в классификации и удачи в поисках новых типов спектра». Ежемесячно мисс Кэннон определяла или уточняла классификацию примерно 5000 звезд. Попутно она воскресила два класса, введенных миссис Флеминг, N и R, поставив R перед N. Алфавитный беспорядок ее системы в конечном итоге победила новая мнемоническая фраза: Oh, Be A Fine Girl, Kiss Me Right Now! («О, будь умницей, поцелуй меня прямо сейчас!»).

Астрономы всей Европы и США в ожидании выхода новой редакции дрейперовского каталога часто консультировались с мисс Кэннон по поводу спектров отдельных звезд, изучаемых ими. Один из многих ее постоянных корреспондентов, Герберт Холл Тёрнер из Оксфорда, передал ей 13 марта 1914 года свои поздравления по поводу чести, оказанной ей «единодушно и сердечно» в этот день. Однако официальное уведомление она получила лишь в начале мая, когда сконфуженный Артур Стэнли Эддингтон, секретарь Королевского астрономического общества, извинился перед мисс Кэннон за недосмотр.

«Готовится нечто вроде диплома, который вам скоро вручат, – обещал Эддингтон, – но, конечно же, предполагалось, что вам об этом сообщат сразу. В ошибке повинно недопонимание между председателем [Эдмондом Гербертом Гроув-Хиллсом] и мной относительно того, кто именно из нас должен был написать письмо. Оправданием нам может служить лишь то, что избрание почетного члена является редким событием, для которого нет установленной процедуры, поэтому мы не застрахованы от ошибок». Прошло восемь лет с момента избрания миссис Флеминг, и к 1914 году никого из предыдущих почетных членов, кроме леди Маргарет Хаггинс, уже не было в живых.

Работа мисс Ливитт тоже привлекла широкое внимание, хотя и не принесла ей официальных регалий, как мисс Кэннон. Мисс Ливитт не ездила на международные конференции, а сидела безвылазно в обсерватории, иногда выполняя обязанности руководителя за отъехавших. Бейли, который сам часто играл эту роль, высоко ценил то, как она с ней справляется, отмечая ее «солнечный» характер и восприимчивость к чертам, «заслуживающим уважения и симпатии, у других».

Звезды, которые навели мисс Ливитт на вывод о связи между периодичностью и светимостью, назывались цефеидами по типовой представительнице группы – Дельте Цефея (в созвездии Цефея)[21]. Англичанин Джон Гудрайк в 1785 году первым описал характер изменчивости Дельты Цефея: резкий скачок и постепенный спад блеска, которые оказались типичными и для переменных в других созвездиях. К 1890-м годам было известно около 30 цефеид, а затем Солон Бейли стал открывать их десятками в звездных скоплениях Южного полушария. Впоследствии мисс Ливитт умножила их число до легиона. К середине января 1914 года, когда она завершила подсчет переменных в своей трети неба и подвела итог многолетней работы над Северным полярным рядом, цефеиды стали привлекать внимание новых поклонников.

Харлоу Шепли, молодой американский астроном, заканчивавший аспирантуру в Принстоне под руководством Генри Норриса Рассела, приехал в Гарвард в марте 1914 года. Пикеринг принял его, как всегда, радушно, предложив снабдить любыми материалами из обсерватории, какие ему понадобятся. Мисс Кэннон пригласила Шепли к себе домой ужинать, а когда он заглянул к Солону Бейли наверх под купол обсерватории, то получил совет, определивший его путь в науке.

«Бейли – чудесный человек, добрый и благочестивый, – расхваливал его впоследствии Шепли, – но до того пропитан духом Новой Англии, что тоска берет». Шепли был родом из сельских краев Миссури и работал репортером криминальной хроники в канзасской газете, прежде чем собрался получить высшее образование. По словам Шепли, в разговоре Бейли сказал: «Я надеялся, что вы зайдете сюда; я хотел попросить вас кое-что сделать. Мы слышали, что вы собираетесь в Маунт-Вилсон. Когда вы там будете, попробуйте поработать с большим телескопом и провести измерения звезд в шаровых скоплениях». Мало кто разделял интерес Бейли к этим звездным роям, а у самого Бейли не было доступа к телескопу достаточно большому, чтобы пристально рассмотреть их – ни в Кеймбридже, ни в Арекипе.

Всякий раз, когда Шепли в Маунт-Вилсон получал возможность самостоятельно работать с тамошним 60-дюймовым рефлектором, он выполнял просьбу Бейли. «Через месяц-другой после того, как я прибыл в Маунт-Вилсон, – писал Шепли в воспоминаниях, – Шепли и шаровые скопления сделались синонимами». В скоплениях он обнаружил новые примеры таких же звезд, как у мисс Ливитт. Вскоре он разработал теорию их природы: цефеиды были не парами на близких орбитах, как полагало большинство астрономов, а одиночными огромными звездами. Основанием для его утверждения стало то, что их внезапные колебания блеска, по-видимому, объяснялись какими-то вспышками, а не периодичностью затмений звездой-партнером. Причиной изменчивости цефеид, предполагал Шепли, были резкие изменения температуры и диаметра. Он описывал их как «пульсирующие или вибрирующие массы газа».

Многие из новых цефеид, открытых Шепли, имели длительные периоды, что, по закону мисс Ливитт, указывало на большую светимость. Так Шепли получил способ уточнить их координаты и распределение скоплений в космосе. Он адаптировал методы вычисления расстояний по периодичности и величине, использованные Эйнаром Герцшпрунгом, и принялся измерять расстояние до некоторых из сотни наблюдаемых им скоплений. Шепли заметил, что целая группа их – «скопление скоплений» – кучкуется на участке Млечного Пути рядом с созвездием Стрельца. Его заинтересовало, что отличает данный конкретный участок.

Начало Первой мировой войны в Европе затормозило там астрономические исследования и, с точки зрения Пикеринга, возложило на США новую обязанность – поддерживать все области науки. Казалось, что он получил идеальную возможность помогать собратьям-ученым – недавно его назначили исполнительным председателем нового «Комитета ста» по исследованиям, основанного в 1914 году Американской ассоциацией содействия развитию науки. Однако его председательство началось неважно – первые официальные заявки на финансирование четырех проектов по физике и астрономии, поданные в Институт Карнеги, были отклонены.

В отношении нужд собственной организации Пикеринг не уставал напоминать президенту Гарварда Лоуэллу, что университет не выделяет никаких средств на поддержку обсерватории. По-прежнему боясь пожара, директор умолял заменить остальные деревянные постройки кирпичными и всякий раз облегченно вздыхал, когда записи наблюдений публиковались в выпусках «Анналов». Несколько лет, до 1914 года включительно, расходы превышали доходы, и Пикерингу пришлось сократить масштаб деятельности. Но в декабре 1914 года обсерватория получила крупную сумму, правда при печальных обстоятельствах.

«В этот год, – писал в своем годовом отчете Пикеринг, – обсерватория потеряла самую щедрую свою благотворительницу в лице Анны Палмер Дрейпер». Она скончалась от пневмонии у себя дома в Нью-Йорке 8 декабря. «Редко случается так, что женщина на протяжении стольких лет поддерживает масштабное научное предприятие и проявляет неугасающий к нему интерес. Миссис Дрейпер поддерживала Мемориал Генри Дрейпера почти 30 лет, а ее завещание дало ему надежную основу».

По условиям завещания миссис Дрейпер обсерватории отходила сумма в размере $150 000 вдобавок к четверти миллиона, которую она уже выплатила, «на обработку, сохранение, исследование и применение фотографических пластинок из Мемориала Генри Дрейпера». Предвидя волокиту с завещанием, миссис Дрейпер оставила своим душеприказчикам указание выплатить обсерватории $4000 в год смерти и затем ежегодно выплачивать по $5000, пока не уладятся все дела с ее наследством, чтобы работа Мемориала продолжалась бесперебойно. В статье The New York Times от 20 декабря, где рассказывалось о деталях завещания, ее мужа ошибочно назвали профессором астрономии в Гарварде. Свой загородный дом в Доббс-Ферри она оставила племяннику со стороны Палмеров, и, хотя в наследстве были выделены доли еще одному племяннику и племяннице, Дрейперу и Карлотте Мори, их старшей сестре Антонии не досталось ничего.

Мисс Кэннон написала пространный некролог для журнала Science. В нем она сравнивала миссис Дрейпер с другой знакомой ей женщиной – леди Маргарет Хаггинс. «Любопытно отметить, что жены двух мужчин, связанных с основанием этой дисциплины, сыграли такую важную роль в жизненном пути своих мужей… Ведь миссис Дрейпер не только помогала мужу в исследованиях на протяжении 15 лет их совместной жизни, но и сумела продолжить его работу чрезвычайно плодотворным образом после его безвременной кончины в 1882 году». О своей роли в продолжении этой работы мисс Кэннон не упоминала, сообщив лишь, что «в 1911 году начались наблюдения для Нового дрейперовского каталога, в который будут включены спектры по меньшей мере 200 000 звезд со всего неба. Этой работой миссис Дрейпер глубоко интересовалась до последнего и радовалась ее прогрессу».

Когда несколько месяцев спустя, в марте 1915 года, умерла леди Маргарет Хаггинс, мисс Кэннон написала некролог и ей. Эддинтон из Королевского астрономического общества принял его к печати в журнал Observatory. «Некролог заставляет меня по-новому оценить ее личность», – сообщал он в благодарственном письме мисс Кэннон от 3 июля. В том же письме Эддинтон, будучи квакером, а значит пацифистом, сокрушался из-за того, что текущие события приняли такой жестокий поворот: «Как печально, после тех радостных дней в Бонне, что мы оказались разделены с нашими немецкими коллегами». Дирижабль, столь восхищавший приезжих астрономов в 1913 году, стал орудием разрушения и сбрасывал бомбы на Великобританию. «Если бы только между воюющими сторонами существовало взаимное доверие, дела обстояли бы не столь удручающе, – писал Эддингтон, – но, к сожалению, в последние три месяца презрение и ненависть к немцам возросли чрезвычайно, хотя лично мне пока еще не хватает воображения представить, скажем, Макса Вольфа "мародером и убийцей детей". Знать, что на нашей стороне сочувствие едва ли не всех американских астрономов, весьма утешительно, ведь у вас гораздо больше возможностей, чем у нас, говорить что-то в пользу другой стороны».

Пикеринг тоже горевал о разрушенных войной дружеских связях между обсерваториями мира. Уже расстроился налаженный международный обмен информацией о кометах и астероидах. Место немецкого города Киля в качестве центра этого обмена занял Копенгаген, но большинство континентальных астрономов оказались отрезанными от процесса. Даже телеграммы в Копенгаген стало отправлять затруднительно, так как военные цензоры по обе стороны Атлантики не разрешали использовать шифровку вопреки протестам астрономов, которые всегда кодировали свои сообщения, заменяя цифры словами, чтобы избежать ошибок в передаче длинных цепочек цифр.

Общество Марии Митчелл осталось довольно работой Маргарет Харвуд в течение трех летних сезонов на Нантакете и пригласило ее в четвертый раз с 15 июня 1915 года, позволив провести время так, как она пожелает, при сохранении стипендии в размере $1000. Она решила отправиться на Запад работать в обсерватории Лика на горе Маунт-Гамильтон и одновременно учиться в магистратуре по астрономии в Калифорнийском университете в Беркли.

«Дорогая мисс Кэннон, – написала она 23 июня на бланке обсерватории, – это письмо одновременно и вам, и профессору Пикерингу». Впечатлений было так много, что ей не хотелось повторять все дважды.

«Поездка выдалась превосходной во всех отношениях». Мисс Харвуд жила у Эдвина и Мэри Фрост при обсерватории Йеркиса в Уильямс-Бей, штат Висконсин, а во Флагстаффе ей устроили прием сотрудники Персиваля Лоуэлла. В мастерской обсерватории Маунт-Вилсон и в офисе в Пасадене она встречалась с Харлоу Шепли.

«В тот первый вечер я увлеченно обсуждала переменные с мистером Шепли, – сообщала мисс Харвуд, – когда у него зазвонил телефон. Он снял трубку и попросил перезвонить через полчаса. Я воспротивилась, но он сказал, что тут ничего срочного, и мы продолжили. Через три четверти часа телефон зазвонил снова, и я собралась уходить. Он остановил меня, сказав, что это просто звонила миссис Шепли узнать, зайду ли я вместе с ним на ужин. Она уже звонила, но он был слишком занят разговором, чтобы задавать такие будничные вопросы! Я пошла к ним и чудесно провела время. Миссис Шепли молода и красива, притом, похоже, еще больший "знаток", чем ее супруг». Шепли женился на своей студенческой любви Марте Бец в Канзас-Сити в апреле 1914 года, затем они вдвоем сели на поезд и отправились проводить медовый месяц в новый дом в Пасадене.

«Она вышла замуж, когда готовилась защищать диплом по филологии в Брин-Морском колледже, – продолжала мисс Харвуд. – Она хорошо играет на фортепьяно, нянчится с трехмесячной малышкой (которая тоже чудо какая хорошенькая) и замечательно готовит. Мистер Шепли обучил ее астрономии, и она измеряет фотопластинки, выводит кривые блеска переменных и сама принимает письменное участие в обсуждении. Она очень застенчива и необщительна, и я почти ничего не могла о ней узнать, пока не расспросила мистера Шепли по дороге домой [в пансион, где проживали расчетчицы из Маунт-Вилсон]. Впрочем, она сыграла для меня».

На следующий день мисс Харвуд поднялась по серпантину на вершину горы в обсерваторию Маунт-Вилсон, где осталась на ночную смену. «До 01:00 я смотрела, как мистер Шепли фотографирует скопления. И я сделала снимок скопления Мессье 3 через 60-дюймовый! Пока я еще не видела этого снимка, так что лучше не хвастаться. В 24:00 мистер Ходж, ночной дежурный, сварил какао на кухне в башне 60-дюймового, и у нас был настоящий пир – клубника, какао, гренки и галеты. Так как все наблюдатели работают до утра, еда в полночь просто необходима и должна быть под рукой».

Главная новость мисс Харвуд для ее гарвардских руководителей касалась письма, которое ей переслали из Беркли. Оно было от Эллен Фитц Пендлтон, главы Колледжа Уэллсли, предлагавшей ей должность преподавателя с «жалованьем не ниже $1200» начиная с 1916–1917 учебного года и с немалой вероятностью повышения должности и оплаты в 1917–1918-м. Сроки позволяли ей окончить магистратуру, но решение по поводу Уэллсли надо было принимать прямо сейчас.

Мисс Кэннон была бы рада видеть свою протеже в числе преподавателей ее альма-матер, но мысль, что преподавание отвлечет мисс Харвуд от продолжения исследований кривых блеска астероида Эроса, расстраивала. Лидия Хинчман из Общества Марии Митчелл, которая сама преподавала, считала, что бросать исследования – ужасная идея.

«Не хочу видеть, как она сменит жизнь астронома на жизнь преподавателя, – решительно заявляла миссис Хинчман в письме мисс Кэннон от 7 сентября 1915 года. – Преподаватель преждевременно стареет и утомляется, а астроном, если мне позволительно судить по вам, моя дорогая мисс Кэннон, всегда молод».

Спеша принять меры, миссис Хинчман предложила совету общества назначить мисс Харвуд постоянной стипендиаткой и директором обсерватории Марии Митчелл с жалованьем, равным предложенному в Уэллсли. Ее плану резко воспротивилась представительница совета Энн Сьюэлл Янг из Колледжа Маунт-Холиок. «Хотя я высоко ценю превосходную работу, проделанную мисс Харвуд в Гарварде и на Нантакете, – возражала доктор Янг, – а также ее здравомыслие и такт, за которые ее полюбили жители Нантакета, я не могу одобрить назначение постоянной стипендиатки директором Нантакетской обсерватории. Я глубоко убеждена, что делу астрономии, как и женского образования, гораздо больше пользы принесет предложение новых стипендий, которые дадут возможность учиться и заниматься исследованиями талантливым или перспективным женщинам… Те из нас, кто преподает, знают, как мало подобных возможностей даже теперь выпадает женщинам, и гордятся, что таким образом вошли в астрономию. Интерес мисс Митчелл к "своим девочкам" был столь велик, что, мне кажется, она сама бы предпочла увековечить себя подобным способом. Я совершенно уверена, что мое мнение разделяют проф. [Каролина] Фернесс из Колледжа Вассара, предпринявшая столько усилий для создания фонда, а также проф. [Харриет] Бигелоу из Колледжа Смит и проф. [Сара] Уайтинг из Колледжа Уэллсли».

Миссис Хинчман ощетинилась. Она была близкой родственницей мисс Митчелл, и ей не понравилось, как пожелания покойной истолковывают посторонние. Более того, на тот момент миссис Хинчман и ее муж Чарльз вложили больше всех сил и денежных средств в учреждение стипендии. Она настроилась склонить совет к своему мнению.

«Собрание назначено на 6 октября в клубе колледжа, – сообщила она мисс Кэннон, возглавлявшей стипендиальный комитет. – Полагаю, они должны знать о работе мисс Харвуд и ее западном опыте… Я тоже постараюсь разъяснить настолько внятно, насколько позволяет вежливость, что наша обсерватория предназначена для исследований. Это никоим образом не школа для подготовки преподавателей, а наибольшая эффективность, по-моему, достигается, когда она предоставляет стипендиату возможность довести до конца начатую работу». Остальные члены комитета поддержали ее при голосовании, и мисс Харвуд, охотно приняв должность директора, стала единственной в мире женщиной во главе независимой обсерватории. Ей было 30 лет – столько же, сколько Пикерингу, когда он стал директором Гарвардской обсерватории.

Как только миссис Хинчман одержала победу в борьбе за мисс Харвуд, она сочла необходимым учредить вторую астрономическую стипендию на Нантакете. Она созвала комитет, который потратил год на сборы средств у жителей Нантакета, гарвардских друзей и бывших студенток Марии Митчелл. В Гарвардской обсерватории выдающаяся выпускница Колледжа Вассара Флоренс Кушинг вручила 16 ноября 1916 года Пикерингу чек на $12 000 – дополнительный сюрприз на большой вечеринке-сюрпризе, устроенной в честь 40-й годовщины его директорства. «Мы хотим, – сказала ему мисс Кушинг, – чтобы вы распорядились им по своему усмотрению и чтобы в будущем эти средства использовались с той же непредвзятостью по отношению к женщинам, которая характеризует ваше управление».

Комитет подумывал о том, чтобы назвать вторую стипендию «Гарвардской», но Лоуэлл как президент Гарварда указал, что фонд, которым распоряжается частное лицо, не может носить название университета. Тогда Общество Марии Митчелл решило назвать свою новую ежегодную выплату «Астрономической стипендией Эдварда Пикеринга для женщин».

«Президент Вильсон разорвал дипломатические отношения с Германией, – записала мисс Кэннон в своем дневнике в воскресенье 4 февраля 1917 года. – Опять началась страшная война подводных лодок». Пикеринг обсуждал подводную угрозу с председателем Морского консультативного комитета Томасом Эдисоном в начале боевых действий, предлагая стратегии и помощь всеми ресурсами «Комитета ста» по исследованиям. После того как США в апреле 1917 года объявили войну Германии, Пикеринг направил свою изобретательность в сторону более неотложных военных задач. Совместно с Уиллардом Герришом, гением-конструктором при обсерватории, он придумал приспособление для наводки тяжелой артиллерии. Новый прибор, как и первые фотометры Пикеринга, ориентировался по Полярной звезде. Министерство обороны одобрило его модель «Гарвардского полярного устройства» и сообщило о планах начать серийное производство.

В Маунт-Вилсон Харлоу Шепли заявил, что хочет записаться добровольцем в береговую артиллерию, но директор Джордж Эллери Хейл отговорил его, сославшись на то, что его помощь будет нужна в ведущих оптических проектах для Национального исследовательского совета. Шепли согласился остаться пока в Пасадене и продолжать наблюдения скоплений и цефеид.

«Немалая часть моей работы со скоплениями, – написал Шепли 30 января 1917 года Бейли, – стала прямым следствием моего разговора с вами в Кеймбридже три года назад, когда вы указали на возможности, открываемые оборудованием и погодными условиями в Маунт-Вилсон, и когда вы выразили надежду, что я присоединюсь к исследованиям». За это время Шепли установил расстояние до всех скоплений, содержащих переменные типа цефеид, благодаря зависимости между светимостью и периодичностью. В своей работе он опирался на предположение, что закон мисс Ливитт справедлив не только для Магеллановых Облаков, а определяет условия повсюду.

Чтобы провести измерения для скоплений, в которых нет цефеид, и совершить скачок через пространство, Шепли свел воедино множество методов и допущений. Он нередко задействовал другие переменные в скоплениях, более короткопериодические, чем цефеиды, но тоже, по-видимому, подчинявшиеся закону мисс Ливитт. В августе он решил обсудить с ней это направление мысли, но она была в отпуске на Нантакете у мисс Харвуд.

Для скоплений, слишком отдаленных, чтобы разглядеть в них переменные, Шепли усреднил величины 30 самых ярких звезд, которые смог обнаружить. Затем он сопоставил эти средние значения со средней светимостью скоплений, содержащих цефеиды, и соответственно вывел более значительные расстояния. Для скоплений, которые находились настолько далеко, что отдельные звезды в них вообще были неразличимы, Шепли измерил параметр, поддающийся наблюдению, – их видимый общий диаметр, который он сравнивал с диаметром скоплений, расстояния до которых были уже известны.

Средний диаметр скопления Шепли оценивал в 150 световых лет, или 1,5 квадрлн км. Расстояние от скоплений до Солнца выражалось в еще более непостижимых уму цифрах – от 15 000 до 200 000 световых лет. Прежде ни один астроном не отодвигал границы известной Вселенной на такие огромные расстояния.

Случайно обратив внимание на муравьев на горе Маунт-Вилсон, Шепли ненадолго отвлекся от большого и далекого и занялся малым и близким. Наблюдая за отрядами муравьев, цепочками снующих во дворе на задах бетонного здания, он заметил, что в тени кустиков толокнянки они притормаживают и переходят с бега на шаг. Вначале он считал, что муравьи прохлаждаются, как и он сам. «Но вскоре я стал задаваться вопросами, в чем дело, – вспоминал он в своей автобиографии, – и принес термометр, барометр и прочие "ометры", а также секундомер. Я устроил нечто вроде наблюдательной станции в перерывах, когда готовился к очередному ночному сражению с шаровыми скоплениями».

Шепли обнаружил, что темп муравьям задает температура окружающей среды. Чем выше столбик ртути, тем быстрее они бегают, даже с ношей. Никакие другие факторы, будь то атмосферное давление или влажность, не влияли на скорость их перемещения. «Наблюдать за ними оказалось очень увлекательно». Шепли записывал свои наблюдения за муравьями так же скрупулезно, как всякие научные данные, и вычислил зависимость между температурой и скоростью. Он следил с секундомером за муравьями на холоде ниже 2 ℃ (вид Liometopum apiculatum у края сугроба) и на 40-градусной жаре (Tapinoma sessile у себя дома в Пасадене, где он разделся и включил термостат, чтобы испытать границы выносливости муравьев). Шепли утверждал, что может определить температуру воздуха с точностью до одного градуса, пропустив пяток муравьев через свою «ловушку скоростей», и опубликовал данные по термокинетике муравьев в Proceedings of the National Academy of Sciences.

Со временем Шепли стал рассматривать шаровые скопления как строительные леса космоса. Подобно тому как планеты обращались вокруг Солнца в одной плоскости, все скопления как будто лежали в той же плоскости, что и Млечный Путь. Вместе скопления описывали огромную окружность вокруг периметра Галактики. По распределению скоплений Шепли догадался, что его собственная точка наблюдения – на горе Маунт-Вилсон на планете Земля, летящей вокруг Солнца, – была очень далека от центра этой большой окружности. Если бы он находился в центре Галактики, рассуждал он, то видел бы равномерное распределение скоплений вокруг себя. В реальности с одной стороны была видна жиденькая цепочка скоплений, а с другой – «скопление скоплений» в созвездии Стрельца. Шепли заключил, что именно там должен находиться центр. Хоть Солнце и было центром Солнечной системы, оно не являлось центром Вселенной. «В череде моих статей о шаровых скоплениях, опубликованных в 1917–1918 годах, были довольно революционные, так как изложенные в них результаты открывали доселе неизвестную часть Вселенной», – писал он о своих смелых догадках. В новой картине мира Шепли «Солнечная система не занимает центрального места, а значит, его не занимает и человек, а это неплохая идея, ведь из нее следует, что человек не такая уж важная птица. Он – явление случайное, мое любимое слово – "периферийное"».

Не видно было пределов тому, насколько глубоко в космос смогут заглянуть астрономы при свете звезд мисс Ливитт. Обозначив размеры Млечного Пути благодаря цефеидам, Шепли увидел необходимость уточнить измерения величин мисс Ливитт, чтобы убедиться в их достаточной достоверности и пригодности для поддержки его выводов. В письме Пикерингу от 20 июля 1918 года Шепли заявил: «Считаю, что важнейшая фотометрическая работа по переменным типа цефеид, которую можно проделать в настоящее время, – это исследование гарвардских снимков Магеллановых Облаков. Вероятно, на протяжении шести-семи лет с момента выхода предварительной публикации мисс Ливитт множество других проблем отвлекало ее от изучения переменных в Облаках и затрудняло ее работу». Без сомнения, главной из этих проблем была болезнь мисс Ливитт, оказавшаяся раком, но развивать дальше свои открытия в области цефеид ей мешали другие научные заботы. Письмо Шепли завершалось предсказанием: «Теория переменчивости звезд, законы их светимости, расположение объектов в пределах всей галактической системы, строение Облаков – на все эти вопросы прямо или косвенно поможет найти ответ дальнейшее изучение переменных типа цефеид».

Члены AAVSO, бессменные наблюдатели долгопериодических переменных, собрались в ноябре 1918 года в Гарвардской обсерватории. Они привыкли собираться в Коннектикуте или Нью-Джерси на дому у кого-либо из должностных лиц ассоциации, но теперь, когда из Перу вернулся Леон Кэмпбелл и возобновил тесную связь с волонтерами, обсерватория стала новым неофициальным штабом. Для дальнейшего укрепления связей с Гарвардом организация приняла в свои почетные члены Солона Бейли, Энни Кэннон, Генриетту Ливитт и Эдварда Пикеринга, особо отметив директора: «Он всегда помогал нам во всех предприятиях и пристально следил за нашими успехами на каждом этапе». Основатель ассоциации, Уильям Тайлер Олкотт, сравнивал Пикеринга с заботливым старшим братом.

В 1918 году вышла первая часть долгожданного нового издания Каталога Генри Дрейпера под редакцией Энни Кэннон и Эдварда Пикеринга. Пикеринг лично покрыл затраты на ее публикацию в 91-м выпуске «Анналов» и рассказал в предисловии о том, как она готовилась. Помимо того что мисс Кэннон четыре года «с неослабным энтузиазмом упорно трудилась» над пересмотром классификации спектров 222 000 звезд, она еще два года занималась составлением примечаний и другой подготовительной работой. Все это время у нее было не меньше пяти помощниц, хотя состав этой группы менялся. Пикеринг указал, что «девицы Грейс Брукс, Альта Карпентер, Флоренс Кушман, Эдит Джилл, Мейбл Джилл, Мариан Хоус, Ханна Локк, Джоан Макки, Луиза Уэллс и Марион Уайт» сверяли координаты и величину каждой звезды в каталоге, а также помогали с вычиткой сотен страниц таблиц и текста. Он подчеркивал эффективность их усилий и сотрудничества: «Минутная задержка в вычислениях каждого значения затормозила бы публикацию всего труда на срок, эквивалентный рабочему времени помощницы за два года».

К этому времени Пикеринг, любивший все подсчитывать, насчитал, что обсерватория удовлетворила 37 000 сторонних запросов на спектральную классификацию. С учетом частоты, с которой астрономы будут обращаться к печатному справочнику, он специально выбрал бумагу, которая «не обветшает со временем». Хотя специалисты уверяли его, что 60 % тряпичной полумассы более чем достаточно, он предпочел бумагу с содержанием 80 %, несмотря на лишние расходы. «Надеемся, что эти тома [за этим выпуском должно было последовать еще восемь] станут долговечным памятником как доктору Дрейперу, так и миссис Дрейпер».

Вкладыш иллюстрировал основные типы спектров, от B до M, с их отличительными характеристиками, однако Пикеринг в предисловии, а мисс Кэннон в послесловии выражали сожаление, что на репродукции отражается лишь малая часть фраунгоферовых линий, различимых на стеклянных негативах.

Для второго тома каталога (92-го выпуска «Анналов»), вышедшего в том же году, авторы выбрали для первой страницы студийный портрет Генри Дрейпера. На нем доктор заснят вполоборота с серьезным, но не суровым выражением лица, несколько выбившихся прядей волос торчат над ухом. Та же фотография послужила образцом для золотой медали имени Генри Дрейпера, присуждаемой Национальной академией наук.

На Рождество в 1918 году Пикеринг написал краткое предисловие для третьего тома каталога. «Мемориал Генри Дрейпера обязан своим существованием стойкой преданности миссис Дрейпер памяти ее мужа, – отмечал он. – Поэтому представляется весьма уместным поместить ее портрет на первую страницу этого, третьего тома величайшей работы из предпринятых в рамках Мемориала Генри Дрейпера». Миссис Дрейпер представлена в профиль, и кажется, будто она вот-вот позовет гостей на свой «академический» ужин. На ней платье с изысканными кружевами, рыжие волосы уложены крутыми локонами.

Еще задолго до окончания Первой мировой войны Пикеринг принялся агитировать за восстановление международных научных связей. В августе 1918 года он сказал Джорджу Эллери Хейлу: «Никакого обыденного наказания недостаточно для тех, кто повинен в зверствах, противоречащих законам государств и человечности, однако нам не следует игнорировать труд тех, кто, мирно работая в своих обсерваториях, прикладывает все силы к расширению наших познаний в эти ужасные времена». После Компьенского перемирия, заключенного в ноябре 1918 года, Пикеринг объявил, что готов написать давним друзьям в Германию сразу, как только возобновится почтовое сообщение. «Меня волнует, насколько пострадали европейские обсерватории, – написал он Элису Стрёмгрену в Копенгагенскую обсерваторию 7 января 1919 года, – и в каком состоянии они будут, когда наконец подпишут мирный договор». Его возмущала позиция ряда его коллег в США и Великобритании, предлагавших изгнать после войны из научных сообществ представителей вражеских и нейтральных стран. «Уверен, что многие астрономы согласятся со мной, – писал он Стрёмгрену, – в том, что нам следует прикладывать все силы к развитию нашей науки независимо от личных или национальных мотивов».

Но ближе к концу месяца здоровье Пикеринга пошатнулось. Работая в обсерватории, он внезапно ослабел и не смог без посторонней помощи преодолеть несколько ступеней вниз, до своей квартиры. Причиной его смерти 3 февраля была названа пневмония.

Эдвард Пикеринг пробыл в должности директора Гарвардской обсерватории 42 года, дольше, чем все его предшественники, вместе взятые. Скорбь по нему была всеобщей.

«Меня глубоко восхищали его великий талант, оригинальность воззрений, организаторские способности и неутомимая инициатива, – написал Джордж Эллери Хейл Солону Бейли 4 февраля. – Я также дорожил всем, что он сделал ради поощрения исследований и помощи астрономам повсюду. Значительный подъем обсерватории под его руководством и ее огромный вклад в развитие астрономии знаменуют, по всеобщему признанию, целую эпоху в истории науки». Хейл, который во время учебы в Массачусетском технологическом институте сотрудничал с Гарвардом на волонтерских началах, вспоминал о том, как Пикеринг показывал ему первые фотоснимки звездных спектров, сделанные Генри Дрейпером. «Но самое приятное из моих воспоминаний – это его сердечный интерес ко мне, безвестному любителю, когда я впервые явился в обсерваторию. Эту радость довелось испытать не только мне, так как круг любителей, с которыми он общался и которым помогал, был широк».

Бейли, как и Хейл, впервые оказался в обсерватории в качестве добровольца-любителя. Теперь он был исполняющим обязанности директора после кончины этого великого человека, и первым его делом стала подготовка некролога Пикерингу, опубликованного в Astrophysical Journal. «Он в равной мере очаровывал и мужчин, и женщин, – отмечал Бейли, подробно перечисляя вехи его славного жизненного пути. – Благородству его манер и речи удивлялись все, кто был знаком с ним близко. На всех, старых и молодых, знающих и умных либо невежественных и глупых, всех, кто так или иначе соприкасался с ним, ложился отблеск его личности».

Еще Бейли рассказывал об архиве стеклянных фотопластинок, которые собирались по всему свету от полюса до полюса и год за годом, как о хранилище духа Пикеринга: «Он все еще существует, его возможности никоим образом не исчерпаны, его ценность с годами во многих отношениях возрастает… Это обширное собрание астрофотографий… по-прежнему служит символом бессмертия научного труда профессора Пикеринга, более ценным и уникальным, чем просто слава».

Мисс Кэннон, непревзойденный мастер в жанре некролога, описывала в Popular Astronomy так восхищавшие всех качества директора: «Нам будет не хватать его сердечной теплоты, готовности всегда помочь молодым астрономам с выбиванием стипендии или с выбором направления исследований; его радушия – никто не принимал посетителей обсерватории так, как он; его личности с присущей ему способностью сопереживать и вдохновлять, чьи оптимизм и вера в человечество заставили нас поверить в себя и собственные способности».

Заканчивала мисс Кэннон так: «Радость причастности к тому, что он называл величайшей задачей, когда-либо встававшей перед человеком, – к исследованию звездной вселенной – никогда не покидала его, и даже во время своей последней болезни он говорил о новых идеях относительно работы… Он измерил свет звезд и впервые выстроил их в упорядоченную эволюционную последовательность. В наследство миру он оставил историю небес за последние 35 лет, запечатленную в гарвардском собрании фотоснимков».

Часть третья

В бездонной вышине

В звездах я видела возможность наблюдать явления за пределами Земли. Ничто в те времена не казалось невозможным; мы думали, что вот-вот узнаем все.

СЕСИЛИЯ ПЕЙН-ГАПОШКИНА (1900–1979),

ФИЛИПСОВСКИЙ АСТРОНОМ, ГАРВАРДСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ

Есть два способа распространять свет: быть свечой и быть зеркалом, отражающим ее.

ЭДИТ УОРТОН (1862–1937),

АВТОР «ЭПОХИ НЕВИННОСТИ» И ДРУГИХ ИЗВЕСТНЫХ РОМАНОВ

Глава одиннадцатая

Шепли считает «килобарышнечасы»

Мэри Ванн, выпускница Корнеллского университета, первой получившая стипендию Пикеринга, посвятила свой 1917–1918 стипендиальный год анализу так называемых новых звезд, которые были обнаружены на гарвардских фотопластинках с 1887 года. Таких звезд было одиннадцать, и большая часть их никем прежде не наблюдалась и не фотографировалась ни в одной обсерватории. Теперь благодаря изобилию фотоснимков и завершенному мисс Ливитт Северному полярному ряду мисс Ванн располагала всем необходимым, чтобы измерить колебания величин новых во времени и вычертить кривую светимости для каждой из них. Незадолго до того, как она покинула обсерваторию, чтобы работать для фронта, 8 июня 1918 года, в созвездии Орла появилась очередная новая, на несколько недель затмившая другие звезды, кроме самых ярких. Достигнув величины –0,5, V603 Орла стала самой яркой новой со времен изобретения телескопа, а ее фотографическое исследование осталось на долю второй стипендиатки Пикеринга – Дороти Блок, окончившей в 1915 году Хантер-колледж в Нью-Йорке.

В отличие от стипендии Нантакетского общества Марии Митчелл, которая теперь была пожизненно закреплена за Маргарет Харвуд, стипендия Пикеринга не ставила условием проживание на Нантакете. Стипендиатка могла по желанию приехать в летние месяцы на остров к мисс Харвуд, но деньги она получала на исследовательскую работу в Гарварде в течение обычного академического года (осень – весна). Отведенный ей 1918–1919 год мисс Блок посвятила измерению колебаний блеска переменных звезд, нескольких астероидов и, разумеется, большой новой звезды в Орле. Весной она также научилась фотографировать звезды и часто замещала штатных сотрудников в первой части ночной смены. Этот опыт помог ей получить предложение от обсерватории Йеркиса в Уильямс-Бей, штат Висконсин, с перспективой стать первой женщиной, допущенной к фотосъемкам через тамошний 40-дюймовый телескоп, самый большой в мире рефрактор.

Пока мисс Блок готовилась к отъезду из Кеймбриджа, племянница Генри Дрейпера Антония Мори подала заявку на следующую стипендию Пикеринга. В свои 53 года опытная мисс Мори была примерно вдвое старше как мисс Ванн, так и мисс Блок. Однако она отвечала ключевому требованию – наличие высшего образования, – поскольку окончила колледж Вассара в 1887 году и изучала астрономию под руководством самой Марии Митчелл.

«Что касается мисс Мори, – осведомлялась Лидия Хинчман из Общества Марии Митчелл у Энни Кэннон в письме от 8 апреля 1919 года, – я слышала, что она странновата, правда ли это? Слышала также, что у нее блестящий ум. Вряд ли я способна высказать какое-либо мнение, не увидев ее, но ведь это всего лишь на год, и, если вы одобряете, можно попробовать». Мисс Кэннон возглавляла отборочный комитет, но миссис Хинчман имела право – и привычку – предлагать советы: «Если ее странности не чрезмерны, я бы попробовала».

Мисс Мори возобновила свои отношения – то встречи, то разлуки – с Гарвардской обсерваторией в августе 1918 года, когда явилась на проходившую там конференцию Американского астрономического общества. Она впервые участвовала в ней как избранный член организации. Пикеринг, тогдашний председатель общества, пригласил мисс Мори остаться в Кеймбридже в качестве научной сотрудницы на добровольных началах. Так, без видов на жалованье, она воскресила свою первую любовь – тесные пары звезд, известные как спектрально-двойные. Через несколько месяцев, после смерти директора, профессор Бейли стал уговаривать мисс Мори перейти на оплачиваемую должность ассистентки Джона Стэнли Пласкетта в новенькой обсерватории в Виктории, столице Британской Колумбии, но на этом этапе своего жизненного пути она не могла так просто взять и уехать в такую даль от привычных мест.

Мисс Кэннон и мисс Мори, близкие современницы, достаточно много проработали в Гарварде вместе, чтобы узнать характеры и причуды друг друга. Мисс Кэннон сочла свою коллегу полностью заслуживающей стипендии, и мисс Мори благодарно приняла $500.

Первые две части исправленного и дополненного Каталога Генри Дрейпера, изданные в 91-м и 92-м выпусках «Анналов», заставили Харлоу Шепли с нетерпением ожидать третьей. «Можете ли сказать, когда примерно начнут рассылать 93-й? – написал он мисс Кэннон со своего наблюдательного поста в Маунт-Вилсон 8 мая 1919 года. – Именно он для меня важнее всех. Я пользуюсь вашими результатами для сверки своих исследований строения скопления и звезд южной части Млечного Пути… и они играют важную роль». Говоря о «строении скопления», Шепли имел в виду не далекие шаровые скопления, окружавшие Млечный Путь, а то, что он называл локальным скоплением – звезды в окрестностях Солнца, достаточно близкие, чтобы описать их в каталоге по координатам, звездным величинам и спектрам. Первая и вторая части грандиозного труда мисс Кэннон включали ряд долготных полос 360-градусной панорамы неба, от 0° (или «нулевого часа» на астрономическом жаргоне) до 90° («шестого часа»). Теперь Шепли были нужны седьмой и последующие часы, ожидавшиеся в следующих выпусках, чтобы продолжать исследование строения окрестностей Солнца.

Мисс Кэннон заверила его, что 93-й выпуск уже сдан в типографию, но переплетчики бастуют, и она не может сказать, насколько задержится публикация из-за улаживания их требований. Пока же она удовлетворила любопытство Шепли, выслав ему непереплетенные тетради. Даже без Пикеринга обсерватория продолжала руководствоваться его принципом: сначала собрать всю информацию, потом раздать ее нуждающимся.

«Чрезвычайно благодарен за то, что вы так любезно прислали мне гранки третьего тома Каталога Генри Дрейпера, – написал Шепли в ответ. – Я просмотрел их и получил именно те сведения, которые ожидал там найти, относительно формы и протяженности локального скопления». Шепли требовалось несколько способов измерения расстояний в Галактике. Цефеиды были хорошими индикаторами расстояний, но звезды мисс Ливитт не отличались многочисленностью. Шепли считал, что более многочисленные яркие звезды спектрального класса B тоже могут дать информацию о расстояниях. Звезды класса B были щедро рассыпаны по Млечному Пути, а их координаты и величины установлены благодаря тысячам достоверных измерений, и все эти данные были сведены воедино в гарвардских каталогах. Как правило, звезды класса B сияли примерно в 200 раз ярче Солнца. В Маунт-Вилсон Шепли мог рассматривать спектры звезд класса B в отдаленных скоплениях через 60- и 100-дюймовый телескопы. По тому, насколько относительно тусклыми выглядели более далекие B-звезды, он мог определить их удаленность и таким образом использовать как вехи. Шепли предполагал, что для измерений можно задействовать и красные гиганты, так как их тоже было много и в шаровых скоплениях, и в Млечном Пути.

Шепли, требовавшему завершения Каталога Генри Дрейпера, вторили многие ученые, занимавшиеся другими исследованиями. Однако выход следующих томов оказался сопряжен с более серьезной проблемой, чем трудовые конфликты, а именно с нехваткой финансов. «Своевременная публикация всех материалов необходима, чтобы завершить труд жизни покойного директора», – подчеркивал Солон Бейли в своем первом отчете, когда сам стал директором. По его прикидкам, затраты должны были на $15 000 превысить доход обсерватории. Занимаясь поисками финансирования, он между тем удовлетворял текущие запросы отдельных астрономов по поводу тех или иных спектров. Таких запросов ежемесячно поступали сотни.

В 1910 году Эдвард Пикеринг говорил Лоуэллу, что считает профессора Бейли единственным сотрудником, способным взять на себя руководство обсерваторией в качестве временного или постоянного директора. После смерти Пикеринга в 1919 году его обязанности естественным образом перешли к Бейли, но гарвардская администрация не торопилась официально назначить его пятым директором. Джордж Агассис, член Инспекционного комитета и покровитель обсерватории, советовал Лоуэллу поискать «свежую кровь и настоящий талант». Даже сам Бейли, которому исполнилось шестьдесят пять, не считал себя подходящим человеком для того, чтобы вести обсерваторию в будущее. Он видел в этой роли кого-то помоложе, например Харлоу Шепли из Маунт-Вилсон или, еще лучше, учителя Шепли – Генри Норриса Рассела из Принстона, которому был всего 41 год и которого многие считали блестящим мыслителем. Узнав, что рассматривается его кандидатура, осторожный Рассел отнесся к этому с недоверием. Он сильно подозревал, что Эббот Лоуэлл скорее назначил бы директором собственного «выдающегося брата», знатока Марса, будь Персиваль Лоуэлл жив. Но основатель обсерватории Лоуэлла умер во Флагстаффе в 1916 году. В то же время брат Пикеринга, Уильям, хотя и не выдвигался в директора, жил по большей части в Мандевилле. Приняв гарвардское предложение, Рассел унаследовал бы вместе с остальным коллективом и Уильяма, и эта мысль заставила его призадуматься. Уильям, похоже, был одержим марсианскими каналами, утверждал, будто обнаружил воду на Луне, и, насколько было известно, занимался вычислением местоположения следующей планеты за Нептуном.

Ни мисс Кэннон, ни мисс Ливитт не отвечали требованиям к должности директора, будучи женщинами и к тому же старше 50 лет. Впрочем, ни та ни другая не стремились к этой должности. Мисс Ливитт, которая никогда не была физически крепкой, пришлось покинуть большой дом на Гарден-стрит, проданный после смерти дяди Эразма Ливитта в 1916 году. Она переехала в пансион, а потом, когда ее овдовевшая мать вернулась на Восточное побережье, они вдвоем сняли квартиру на Линнеан-стрит неподалеку от обсерватории. Мисс Кэннон все еще счастливо жила у старшей единокровной сестры Эллы Кэннон Маршалл и продолжала получать признание в своей стране и за рубежом. Делавэрский университет присвоил ей в 1918 году степень доктора наук и объявил выдающейся уроженкой «Бриллиантового штата». В 1919 году ее английский друг Герберт Холл Тёрнер, профессор астрономии в Оксфорде, стал добиваться приема мисс Кэннон в Королевское астрономическое общество. «Позавчера, – писал ей Тёрнер 13 мая, – я предложил вашу кандидатуру в ассоциированные члены К. А. О. на равных основаниях с мужчинами. Я надеялся, что вы увидите в этом новый знак признания и что, присвоив это звание нашему единственному "почетному члену", мы устраним последний след неполноценности женщин. Но совет со мной не согласился и решил, что вы сочтете ваше нынешнее "обособление" более высокой честью».

Благодаря изменениям, внесенным в устав общества в 1915 году, теперь женщины могли становиться его полными членами (для британских подданных) и ассоциированными (для иностранок). Мисс Кэннон удовольствовалась сохранением своего «почетного» статуса и, более того, согласилась с Тёрнером в отношении другого его предложения весной 1919 года, касавшегося Общества Марии Митчелл. «Нельзя ли, допустим, в качестве дружественного акта в нынешний момент великих событий и важных новых начинаний, – рассуждал Тёрнер, – дать одну из стипендий англичанке? Мне едва ли нужно доказывать пользу подобного поступка для поощрения женского труда как такового, укрепления дружеских связей между двумя нациями и создания новой формы признания заслуг». На будущий год комитет мисс Кэннон уже решил дать стипендию мисс Мори, но в словах Тёрнера услышали отзвук «интернационального духа профессора Пикеринга» и обещали следующую стипендиатку Пикеринга поискать за рубежом.

«Большая Галактика», как назвал ее Харлоу Шепли в 1918 году, заполняла известную Вселенную. Она была так огромна, что вбирала в себя все остальное: шаровые скопления обрамляли ее, туманности находились внутри нее, а Магеллановы Облака болтались у нее по краям. Но многие астрономы не хотели ограничиваться этими пределами. В отличие от Шепли, они считали Млечный Путь одной галактикой из множества – отдельной островной вселенной в обширном архипелаге.

До 1917 года Шепли тоже придерживался теории островной вселенной. Но стоило ему раздвинуть границы Млечного Пути до колоссальных масштабов, измерив расстояния до шаровых скоплений, и его взгляды изменились. Гигантские размеры Млечного Пути как будто исключали существование других аналогичных галактик. Шепли представлялось, что вокруг нет ничего существенного, лишь мусор и пустота.

Разрешение вопроса, верна ли теория островной вселенной, зависело от определения местоположения так называемых спиральных туманностей. Эти завихрения небесного света наблюдали тысячами еще с начала XIX столетия, когда в Ирландии Уильям Парсонс и его друзья впервые рассмотрели их характерную форму через большой телескоп-рефлектор «Парсонстаунский левиафан». Спирали, как их называли для краткости, по виду могли быть вихрями светящегося газа, или межзвездной пыли, или роями звезд. Трудно было судить, не зная расстояний. Одни астрономы считали каждую галактику нарождающейся солнечной системой, ее яркий центр – звездой, а протяженные рукава – будущими планетами. Но те, кто рассматривал спирали как полноценные внешние галактики, видели в их форме модель Млечного Пути.

Джордж Эллери Хейл считал разногласия по поводу спиралей хорошей темой для публичного диспута. Когда он в конце 1919 года предложил эту тему Национальной академии наук, то в качестве запасного варианта назвал общую теорию относительности, в то время широко обсуждавшуюся в новостях. Теория относительности, выдвинутая Альбертом Эйнштейном в 1915 году, меняла представление о природе пространства, из пассивного вместилища звезд превращая его в ткань, которую звезды искривляют своим присутствием. Немецкие корни Эйнштейна и Первая мировая война поначалу не способствовали одобрению его теории, но английский пацифист Артур Стэнли Эддингтон проверил ее 29 мая 1919 года во время полного солнечного затмения, которое наблюдал с африканского острова Принсипи. Такую экспедицию для наблюдения за затмением одобрил бы даже Пикеринг. Ошеломляющие результаты, объявленные в ноябре 1919 года, показали, что на световые волны действительно оказывает воздействие гравитация – и именно в такой степени, в какой предсказывал Эйнштейн. Будучи многосторонней личностью, Эддингтон выразил свои открытия не только в прозе, но и в стихах в стиле «Рубаи» Омара Хайяма: «Пусть мудрые счет подведут измереньям; / У света есть масса – нет места сомненьям, / Нет места сомненьям отныне в одном: / Луч звездный близ Солнца прошел с искривленьем».

Выбирая между относительностью и галактикой, секретарь Академии – исследователь Солнца Чарльз Грили Эббот – выразил свои предпочтения недвусмысленно: «Если говорить об относительности, то должен признаться, что я бы выбрал предмет, в котором хотя бы с полдюжины членов Академии разбираются настолько, чтобы понять несколько слов из речи докладчиков, если у нас состоится симпозиум на эту тему. Молю Бога, чтобы прогресс в науке отправил теорию относительности куда-нибудь в космос за пределы четвертого измерения, откуда она больше нас никогда не достанет». Определив таким образом тему дискуссии в пользу спиралей, Эббот пригласил Шепли изложить его моногалактическую концепцию, а Гебера Кёртиса из обсерватории Лика – отстаивать множественность галактик.

Мероприятие состоялось в Вашингтоне, округ Колумбия, вечером 26 апреля 1920 года. Шепли, известный тем, что порой вел себя вызывающе и самоуверенно, сдулся еще до выхода на трибуну. Он опасался, что его обставит такой импозантный и красноречивый докладчик, как Кёртис, а к тому же знал, что в аудитории будет присутствовать Агассис из Инспекционного комитета Гарвардской обсерватории, чтобы оценить его пригодность к должности директора. На беду, Шепли подготовил доклад на уровне, подходящем для образованных неспециалистов, и он никого не впечатлил. Выступая первым, Шепли несколько минут объяснял, что световой год – это расстояние, которое свет проходит за год. «Теперь, когда у нас есть подходящая единица измерения звездных расстояний, – читал он по бумажке, – давайте отправимся на прогулку по Вселенной». Он предлагал экскурсию в картинках по ближним и дальним скоплениям звезд, в том числе наблюдаемым в созвездиях Ориона и Геркулеса, но при этом обещал: «Не буду утомлять вас скучными подробностями методов определения расстояний до шаровых скоплений». Спирали он обошел вниманием, разве что подчеркнул, как мало о них известно на практике. «Я склонен считать, что они вообще не состоят из звезд, а являются истинными туманностями», то есть диффузными объектами. Даже если спирали состоят из звезд, допускал он под конец, по размеру они несопоставимы с нашей звездной системой – Млечным Путем.

Затем выступил Кёртис, решительно сокративший необъятную галактику Шепли раз в десять – то есть до предполагаемого размера типичной спирали. Он изложил множество доводов в пользу того, что спирали являются галактиками, включая данные о спиральной форме самого Млечного Пути. Исследования спектров спиралей, говорил Кёртис, указывают на то, что большинство их состоит из звезд, а не свободного газа. В последние годы в десятке спиралей наблюдались вспышки новых, например новая 1895 года, обнаруженная покойной Вильяминой Флеминг внутри спирали в созвездии Центавра. Кёртис считал присутствие этих новых доказательством, что спирали содержат по меньшей мере некоторое количество звезд, хотя противники концепции островной вселенной утверждали, что новые вспыхивают при столкновении спиралей со звездами. Спирали, безусловно, двигались: их спектры указывали на огромную скорость на луче зрения, как будто в большинстве своем они мчались прочь от Солнца. Кёртис рассматривал эти невероятные скорости как очередное свидетельство внегалактического расположения спиралей, ведь ни одна звезда в пределах Млечного Пути не двигалась так быстро. Кёртис энергично изложил свои соображения и потом справедливо похвастался перед родственниками триумфальной победой в диспуте.

Очный спор завершился в тот вечер, когда публика разошлась, но проблема спиралей осталась неразрешенной. В последующие месяцы Шепли и Кёртис продолжали спорить в переписке, готовя свои доклады к публикации в Bulletin of the National Research Council. Они обменивались черновиками и взвешивали убедительность конкурирующих утверждений, но ни одному так и не удалось убедить другого в своей правоте. Пока Шепли ожидал известия, возьмет ли его Гарвард на должность директора, Кёртис получил эту должность в Аллеганской обсерватории и переехал из Калифорнии в Пенсильванию.

К лету 1920 года Калифорния и Пенсильвания присоединились к Массачусетсу, Миссури и еще 31 штату, которые ратифицировали 19-ю поправку к Конституции США. Оставалось получить одобрение одного штата, чтобы женщины всей страны получили избирательное право. На специальном заседании палаты представителей штата Теннесси 18 августа поправка с трудом, но победила и стала законом. Мисс Кэннон пошла на выборы при первой же возможности, 7 сентября, чтобы проголосовать на праймериз. В дневнике, где 2 ноября 1920 года было отмечено как «Вторник, выборы», она написала: «Серый холодный день. Женщины голосуют. Я пошла в 10:30 вместе с семьей Бейли. Голосовать совсем нетрудно!» В тот вечер она зашла в парк Бостон-Коммон, чтобы узнать последние новости о результатах голосования, и присоединилась к всеобщему восторгу по поводу избрания Уоррена Гардинга, сенатора от штата Огайо, 29-м президентом Соединенных Штатов.

В Англии же той осенью четвертая стипендиатка Пикеринга, мисс Грейс Кук из Стоумаркета, каждую ночь по многу часов проводила на улице, наблюдая за метеорами, в просторечии – падучими звездами. Сидя в шезлонге, мисс Кук высматривала в небе внезапные вспышки подвижных огней, возвещавшие о том, что в атмосферу Земли вошла частица космического камня или кометной пыли. При появлении метеора она засекала на секундомере время его полета, в свободной руке держа прямой тонкий прут длиной около 1,5 м и ориентируя его по траектории пришельца. За те несколько секунд, пока он был виден, она оценивала изменения его блеска относительно звезд, а затем записывала накопившиеся данные. Днем она могла проследить несколько траекторий на небесном глобусе и отыскать радиант, то есть источник данного метеорного потока. И хотя ей часто мешала дождливая английская погода, она наблюдала и другие явления, доступные невооруженному глазу, например полярные сияния и лунные гало, а также выискивала кометы через маленький телескоп, купленный на стипендию. Получив 9 февраля 1921 года вторую половину своего гранта от профессора Тёрнера из Оксфорда, она написала мисс Кэннон: «Кажется, он понимает, каким щедрым является этот подарок для одинокой исследовательницы, которая может откладывать ежегодно лишь малую сумму на занятия наукой. Словно сбылся чудесный сон. Надеюсь лишь на то, что я смогла распорядиться этими средствами наилучшим образом. Я прикладываю к этому все усилия». Через несколько месяцев своей затворнической работы она добавила: «Большинство моих друзей-астрономов считают, что я в Америке, в Гарварде; они думают, что стипендия предполагает проживание!»

Мисс Кэннон предвидела ход событий. При первой же своей встрече с Харлоу Шепли, когда он, еще аспирант Принстона, приехал в Кеймбридж в 1914 году, она сказала ему: «Молодой человек, я знаю вашу судьбу. Вы станете директором Гарвардской обсерватории». И рассмеялась. Много лет спустя Шепли вспоминал ее смех как пророчество или ясновидение, когда Гарвард в конце концов предложил ему это место.

«А вот и доктор Шепли!» – записала мисс Кэннон в своем дневнике 28 марта 1921 года. На следующий день у нее состоялась с ним «продолжительная беседа», и она решила: «Мне он нравится. Так молод, так чистосердечен, так умен». На самом деле 35-летнего Шепли еще не объявили директором, формально он находился на испытательном сроке, а его должность туманно называлась «наблюдатель». С учетом неудачи в диспуте вселенского масштаба и зазнайства, с которым он выдвигал смелые теории, у нового, неопытного руководителя был всего год на то, чтобы заслужить доверие Гарварда. Если у него возникнет конфликт с университетом или обсерваторией, то Джордж Эллери Хейл охотно примет его обратно в Маунт-Вилсон.

Сам Шепли считал, что перебрался в Кеймбридж насовсем. Этой весной он потратил несколько недель на подготовку директорской квартиры к приезду своей семьи, пока Марта и трое детей – Милдред, Уиллис и Алан – были в гостях у родственников в Канзас-Сити.

В свой первый день в обсерватории Шепли заглянул в кабинет к мисс Кэннон и попросил посмотреть спектр SW Андромеды, заинтересовавшей его слабой переменной. Мисс Кэннон велела сотруднице достать фотопластинку, назвав пятизначный номер по памяти – память у нее была фантастическая. К изумлению Шепли, «девушка подошла к стопкам фотопластинок, вынула одну, и это был снимок SW Андромеды!».

Совместно с мисс Кэннон Шепли приступил к исследованию распределения звезд разных спектральных классов, подсчитывая количество представителей каждого класса в широком диапазоне величин. Ранее попытку такого статистического анализа предпринимал Пикеринг, располагавший лишь 20-й долей того количества данных, которые теперь оказались в распоряжении Шепли благодаря Гарвардскому архиву фотопластинок. Фонды Кирпичного корпуса охватывали все небо.

«К счастью, в Гарварде дешевая рабочая сила была в избытке, – вспоминал Шепли о начальном периоде работы в качестве "наблюдателя". – Так мы и справлялись». В Маунт-Вилсон он привык проводить измерения фотопластинок собственноручно. В Гарварде он придумал показатель «барышнечас» для измерения времени, проведенного молодыми (и не очень) женщинами за работой по измерениям пластинок и вычислениям. «Иные задачи, – ерничал он, – занимали несколько килобарышнечасов». Безусловно, одной из наиболее трудоемких задач было продолжение подготовки Каталога Генри Дрейпера. Четвертый том вышел еще до прихода Шепли при финансовой поддержке друзей обсерватории – Джеймса и Маргарет Джуитт – и членов Американской ассоциации наблюдателей за переменными звездами. Теперь опытная расчетчица Флоренс Кушман вычитывала подготовленные мисс Кэннон корректуры пятого и шестого томов.

Шепли проигнорировал чопорную Иду Вудс, служившую неофициальной секретаршей Пикеринга, и выбрал более молодую и приветливую Арвиль (сокращенно Билли) Уокер, чтобы она помогала ему с корреспонденцией. Мисс Ливитт он сразу привлек к исследованию различных типов переменных в Магеллановых Облаках. Совместно они показали, что Облака, помимо цефеид, содержат короткопериодические переменные, характерные для скоплений. Именно в этом доказательстве нуждался Шепли, чтобы подтвердить большие расстояния, вычисленные им для шаровых скоплений, – расстояния, от которых зависела его «увеличенная» модель Галактики.

Новое подтверждение концепции Большой галактики пришло к Шепли весной 1921 года от его друга и коллеги по обсерватории Маунт-Вилсон Адриана ван Манена. Сравнив снимки одних и тех же спиралей, сделанные с промежутком в несколько лет, ван Манен углядел в их формах признаки настоящего вращательного движения. Спирали не просто вращаются, утверждал ван Манен, у них большая скорость вращения, а значит, они расположены внутри Млечного Пути. На расстоянии не более нескольких тысяч световых лет от Солнца их скорость вращения укладывается в рамки правдоподобия. Но если передвинуть их на расстояние внешней галактики, то миллиметрам, отмеченным на снимках, будет соответствовать во много раз больше километров в космосе и вращение превысит скорость света. Поскольку двигаться быстрее света невозможно, то в глазах Шепли данные ван Манена о спиральных туманностях доказывали нелепость теории островных вселенных.

«Поздравляю с туманными результатами! – приветствовал Шепли ван Манена 8 июня. – Похоже, вдвоем мы добили островные вселенные – вы впихнули спирали внутрь Галактики, а я раздвинул ее внешние границы. Мы и правда умницы».

Шепли представил себя более широким гарвардским кругам, предложив коллоквиум по астрономии, на котором постарался произвести более благоприятное впечатление, чем на прошлогоднем «диспуте» в Вашингтоне. В этот раз он рассказывал анекдоты. Бывший президент Чарльз Элиот, присутствовавший на докладе, посоветовал потом Шепли не расцвечивать значимую тему ненужным юмором.

Пытаясь обрести новых друзей в сфере астрономии в Кеймбридже и Бостоне, Шепли устроил серию открытых вечеров, где публика могла прослушать популярную лекцию и посмотреть в телескопы. Вход был бесплатный, но интересующимся надлежало зарегистрироваться и получить билет, так как обсерватория не могла вместить больших толп, а желающих оказалось много. Довольный успехом, Шепли решил назначить также специальные вечера для детей из местных школ и клубов для мальчиков и девочек.

Осенью, когда Хейл поинтересовался, ждать ли ему возвращения Шепли в Пасадену, Лоуэлл ответил, что Гарвард собирается оставить его у себя. Администрация университета проголосовала за назначение Шепли постоянным директором как раз в день, когда пришло письмо Хейла, 31 октября 1921 года.

Как только Шепли успокоился, закрепив за собой руководящую роль, замаячила другая угроза, на этот раз из Мандевиля. Уильям Пикеринг опубликовал в Popular Astronomy последние результаты своих исследований, и газеты быстро подхватили рассказ проживающего на Ямайке гарвардского профессора про «жизнь на Луне». Уильям сообщал о растительности, дающей всходы на лунной поверхности быстрыми регулярными циклами, об обилии воды и периодических выбросах пара из кратеров. «Таким образом, мы обнаруживаем, – заявлял Уильям, – под самым боком у себя живой мир, где жизнь в некоторых отношениях напоминает марсианскую, но, безусловно, не похожа ни на что на нашей собственной планете, мир, которым систематически пренебрегала астрономия на протяжении последних 50 лет».

На тот момент Уильям находился в Европе в творческом отпуске – эту привилегию Бейли выхлопотал для него у Гарвардской корпорации. Бейли мирился с выходками Уильяма и даже добился для него небольшого повышения жалованья – впервые за тридцать с лишним лет его работы в обсерватории. «Мне представляется, что большинству наблюдаемых им явлений можно доверять, – говорил Бейли в защиту Уильяма. – Трудность в интерпретации». Шепли таким терпением не обладал. Он собирался оборвать связь Гарварда с Вудлонской обсерваторией в Мандевилле сразу, как только Уильям достигнет возраста обязательного выхода на пенсию.

В то же самое время, но с совсем другими чувствами Шепли прощался с мисс Ливитт, которую оценивал как «одну из самых значительных женщин, когда-либо соприкасавшихся с астрономией». Первооткрывательница зависимости между периодичностью и светимостью умирала от рака. «Одним из немногих моих достойных поступков в жизни, – писал Шепли в мемуарах, – было то, что я навестил ее на смертном одре; как изменилась жизнь, говорили друзья, сам директор пришел проведать ее».

Мисс Кэннон часто навещала мисс Ливитт в конце ее дней, приносила небольшие гостинцы и отмечала в дневнике ухудшение ее состояния. «Декабрь, 12-е. Днем дождь, вечером ливень. Генриетта покинула нас в 22:30». Два дня спустя, 14-го, мисс Кэннон пришла на «отпевание Генриетты в часовне Первой конгрегационалистской церкви в 14:00. Гроб засыпан цветами».

Солон Бейли благородно самоустранился от руководства Гарвардской обсерваторией. Чтобы оставить новому директору пространство для маневров, Бейли решил вернуться в Перу и снова пожить в Арекипе. Вместе со своей женой Рут он ждал плодотворного воссоединения со звездными скоплениями южного неба. Их сын Ирвинг, теперь гарвардский профессор ботаники, женатый на сестре Маргарет Харвуд, Хелен, на этот раз не поехал с ними. Кто присоединился к ним, так это мисс Кэннон с подачи Шепли, чтобы сделать собственные снимки Млечного Пути для дальнейшей классификации звезд меньше девятой величины. Она вела путевой дневник, отличавшийся точностью и лиризмом: «Горизонт Нью-Йорка затуманила завеса мокрого снега 1 марта 1922 года, когда пароход Santa Luisa компании Грейса отплывал к берегам Панамы, Перу и Чили».

За две недели корабль добрался через Панамский канал до Моллендо, ближайшего к Арекипе порта. Мисс Кэннон восхищалась шлюзами Гатуна и Мирафлореса, но еще больше – видом небес. «Эпсилон и Йота Киля, Каппа и Дельта Парусов. Как упивалась я видом этих звезд, ведь мое первое астрономическое исследование было посвящено спектрам ярких южных звезд, которых я прежде не видела своими глазами».

Со времен рискованной выгрузки телескопа «Брюс» в 1896 году прогресс изменил порт Моллендо. Прощание мисс Кэннон с командой корабля получилось вынужденно «поспешным, так как в этом порту в обычае новый способ высадки пассажиров. С борта паровым краном спускают на баркас кресло вместе с пассажиром и быстро доставляют его в Моллендо. После такого новшеств ожидаешь на каждом углу. И они действительно есть. Мы еще в 160 км от Арекипы, и по дороге сплошные чудеса». Путешественники пересекли пустыню и увидели Анды. На железнодорожном вокзале в Арекипе их ждал автомобиль, чтобы довезти до обсерватории, до которой оставалось чуть больше 3 км. «Что за чудесная поездка по Арекипе, этому Каиру Южной Америки, через реку Чили и городок Янауара, где улочки настолько узкие, что пешеходы прижимаются к стенам домов, чтобы их не задавили!»

Обсерватория в Арекипе не работала с ноября 1918 года, когда руководивший ею Л. Бланшар укрыл линзы телескопа и ушел добровольцем на фронт. Еще до того, как США вступили в войну, сокращение финансирования уменьшило возможности обсерватории, а риски перевозки стеклянных фотопластинок через моря, охваченные сражениями, стали непомерны. Бессменный сторож Хуан Муньис следил за заколоченной, покинутой станцией, пока не наступил мир и она не открылась вновь. Фрэнк Хинкли, прежде уже дважды работавший в обсерватории, снова взял на себя руководство ею в 1919 году. Ему помогал верный Муньис. После кончины Хинкли в сентябре 1921 года Муньис в одиночку управлялся с техническим обслуживанием здания и оборудования, вел метеорологические наблюдения и сделал более 1000 новых снимков неба.

Наблюдения в прозрачной атмосфере Арекипы раскрывали такие глубины и подробности, что мисс Кэннон казалось, будто она взирает снизу на ожившую фотографию с длительной выдержкой. Она научилась делать собственные снимки через разные телескопы, включая «неповоротливый 24-дюймовый "Брюс". Каждый полученный снимок был для меня большой ценностью. Проявив и высушив пластинку, я как можно скорее рассматривала ее в поисках новых или необычных объектов». Один такой объект оказался неизвестной долгопериодической переменной, другой – вспыхнувшей новой.

«Похоже, я вернусь в Старый Кеймбридж в хорошей спортивной форме, – писала она Шепли, – при работе с 13-дюймовым нужно поворачивать тяжелый купол, взбираться по большим и малым лестницам и все такое прочее, что, по заявлению мистера Муньиса, мне было не под силу, так как это "не женское дело". Однако мне под силу все, кроме хороших снимков тусклых спектров». Бодрая в свои пятьдесят восемь, она часто вечерами проходила пешком 8 км туда и обратно до Арекипы «по дорогам, хуже которых не встретить» и работала пять, а то и больше часов у телескопов. «Но это большое удовольствие и нисколько меня не утомляет. Более того, при ясном небе в полночь здесь так красиво, что мне не хочется идти спать».

В дополнение к радости исследований мисс Кэннон имела удовольствие познакомиться в simpatica Arequipa[22] с той стороной личности Бейли, которая нечасто раскрывалась в Кеймбридже. «Определенная новоанглийская сдержанность и застенчивость, – отмечала она, – развеялись под тропическим небом Перу».

В начале мая, пока чета Бейли и мисс Кэннон трудились в Арекипе, большинство остальных астрономов вновь собралось в Риме на первый съезд нового Международного астрономического союза (МАС), созданного после войны взамен старого «Солнечного союза» Джорджа Эллери Хейла. Запланированная на 1916 года конференция сорвалась из-за войны, но в 1919 году представители многих научных дисциплин из 12 стран собрались в Брюсселе, чтобы создать новые объединения. МАС возник как одна из первых подобных групп, устремленных в будущее, и получил персональное благословение от бельгийского короля Альберта.

Хотя в 1922 году мисс Кэннон находилась за тысячи километров от Италии, ее присутствие в Риме было ощутимым. Генри Норрис Рассел, возглавлявший тогдашний состав Комитета по звездной классификации, пригласил ее войти туда еще в начале 1919 года, и с тех пор она постоянно обменивалась идеями с другими членами комитета. Официальный отчет Рассела показал, что система мисс Кэннон выдержала дискуссии не пошатнувшись и ее укрепил ряд дополнений, полезных для специалистов по спектроскопии. Так, для обозначения нового класса красных звезд была введена категория S (таким образом прижившаяся мнемоническая фраза удлинилась до Oh, Be A Fine Girl, Kiss Me Right Now, Sweetheart! – «О, будь умницей, поцелуй меня прямо сейчас, милочка!»). Кроме того, было узаконено использование строчной буквы c, отголоска более сложной системы классификации мисс Мори, перед любой заглавной буквой для обозначения звезды с выраженно узкими, четкими линиями. Буква c доказала свою функциональность и заняла заслуженное место в звездной номенклатуре. Аналогичным образом прошедшие десять лет подтвердили важность проведения различия между гигантами и карликами, и теперь можно было использовать префиксы d или g при необходимости.

Солон Бейли, председатель Комитета МАС по переменным звездам, написал отчет комитета, но попросил Шепли зачитать текст от его имени в Риме. В отчете рисовалось будущее сотрудничество: отныне Франция, Италия и другие страны будут координировать наблюдения по образцу успешного сотрудничества любителей и профессионалов в Американской ассоциации наблюдателей переменных.

В начале 1922 года Харлоу и Марта Шепли не были уверены в том, стоит ли им ехать в Рим. Оба их сына, Уиллис и Алан, зимой тяжело болели воспалением легких, и в какой-то момент родители даже боялись, что Уиллис не выживет. Когда кризис миновал, Шепли все еще сомневался в благоразумности длительной отлучки из обсерватории. Но когда они с Мартой все же решили поехать, это оказало влияние на планы других астрономов, собиравшихся в эту поездку. Шепли позаботился о том, чтобы отплыть на одном корабле с Расселами, и даже убедил Артура Стэнли Эддингтона сдвинуть празднование 100-летнего юбилея Королевского астрономического общества с июня на май ради удобства американских ассоциированных членов, которые уже выехали за океан. После закрытия съезда МАС 10 мая и до начала празднества КАО в Лондоне 29-го Шепли читал в Нидерландах лекции о строении Галактики и посещал немецкие обсерватории в Потсдаме, Мюнхене, Бергедорфе и Бабельсберге.

В середине июня, снова восседая за вращающимся столом Пикеринга в обсерватории, Шепли похвалялся перед Джорджем Агассисом и Инспекционным комитетом успехами поездки: «На 100-летнем юбилее КАО я рассказывал о текущих исследованиях в Гарварде, а также выступил с обращением на специальном заседании Британской астрономической ассоциации. На съезде в Риме астрономы из Гарвардской обсерватории получили 11 мест в восьми из 26 комитетов – большего признания среди американских обсерваторий удостоилась только Маунт-Вилсон; а лично у меня, разумеется, теперь больше членств, чем у всякого другого американского астронома, благодаря широкому спектру моих интересов в Гарварде, и сравниться со мной может в этом отношении только королевский астроном».

Иными словами, Агассису следовало забыть о его сомнениях, достаточно ли компетентен Шепли, чтобы руководить Гарвардской обсерваторией.

Глава двенадцатая

Диссертация мисс Пейн

Казалось бы, Харлоу Шепли должен сожалеть, что ему пришлось бросить гигантские телескопы и прекрасные условия наблюдений в обсерватории Маунт-Вилсон ради жизни в пасмурной метрополии Восточного побережья. Однако, обосновавшись в Кеймбридже, Шепли обнаружил, что его новая должность директора нравится ему больше, чем суровые условия наблюдений. «Наблюдения всегда были для меня очень тяжелым трудом, – признался он в мемуарах. – Я немало "настрадался" в те долгие холодные ночи. Днем же мне не удавалось отоспаться, потому что я наблюдал за муравьями в кустах».

В Гарварде он подружился с давно знакомым ему по переписке мирмекологом Уильямом Мортоном Уилером, которому не раз отправлял склянки с муравьями для определения вида. В преподавательском обеденном клубе Шепли, унаследовавший от Пикеринга ученое звание пейновского профессора практической астрономии, задушевно беседовал с профессорами из других областей и шлифовал свои идеи относительно преподавания астрономии. Хотя у всех старших сотрудников обсерватории – Солона Бейли, Эдварда Кинга и Уилларда Герриша – было профессорское звание, никто из них не имел докторской степени и не вел занятий в Гарварде. Единственный, кто читал вводный курс астрономии в университете, Роберт Уилер Уиллсон, не ассоциировал себя с обсерваторией. Безусловно, Шепли был прав, указывая, что «обсерватория занималась не обучением, а производством знания». Он решил расширить ее задачи и заняться подготовкой аспирантов. Если бы в Гарварде учредили аспирантуру по астрономии, говорил Шепли, Лоуэллу не понадобилось бы импортировать в качестве преемника Пикеринга «выпускника Миссурийского университета из Калифорнии».

Из собственного опыта учебы у Генри Норриса Рассела в Принстоне Шепли было известно, что аспирантам для выживания нужны стипендии. Единственной стипендией, которой располагала Гарвардская обсерватория, была Астрономическая стипендия Эдварда Пикеринга для женщин. Поэтому за аспирантами – то есть за аспирантками – Шепли обратился в женские колледжи. В конце января 1923 года после долгих поисков он принял к себе первую стипендиатку, Аделаиду Эймс.

Мисс Эймс в июне предыдущего года окончила Колледж Вассара с отличием и состояла в обществе Phi Beta Kappa[23]. Она была дочерью армейского офицера, и ей довелось пожить на Филиппинах, объездить Китай, Индию, Египет и Италию еще до того, как она поступила в среднюю школу в Вашингтоне, округ Колумбия. В Колледже Вассара она изучала интегральное исчисление, молекулярную физику и теплопередачу, оптику и спектроскопию – все это она скрупулезно перечислила в заявлении о приеме, поданном в Гарвард. У нее также был опыт работы корреспондентом и редактором студенческой газеты Vassar Miscellany News, который мог лечь в основу ее дальнейшей специализации. Летом и осенью 1922 года мисс Эймс несколько месяцев безуспешно пыталась найти работу журналистки. Теперь она обратилась к своему второму любимому занятию – астрономии. Сходный путь прошел и Шепли. Уже бывалый газетчик на момент своего поступления в колледж в 1907 году, он избрал Миссурийский университет, прослышав о его новой школе журналистики. При зачислении, однако, оказалось, что открытие школы журналистики задерживается на год, и он записался на курсы астрономии, физики и классической филологии. Хорошо владея латынью, он тем не менее вскоре бросил филологию ради практики и инструментов университетской обсерватории.

Так как в 1921–1922 годах стипендиатки Пикеринга не назначались, у фонда накопился банковский процент, что позволило Шепли увеличить размер стипендии. Он предложил мисс Эймс $650 на два семестра вычислений и работы с фотопластинками, а также зачет для аспирантуры Колледжа Рэдклифф. Кроме того, теперь, когда она приняла решение стать астрономом, он разрешил ей начать учебный год сразу же, в весеннем семестре, не дожидаясь осени. Когда она приехала, он поручил ей работу над одним из аспектов своей любимой проблемы – расстояния и распределение звезд внутри Млечного Пути. На снимках из Арекипы мисс Эймс определяла и уточняла видимый блеск двух сотен южных звезд. Также она оценивала их истинную, или «абсолютную», величину по интенсивности отдельных линий в спектрах. Затем она рассчитывала разницу между видимой и абсолютной светимостью с учетом возможной погрешности, чтобы установить расстояние до этих звезд.

«Мисс Эймс, новая стипендиатка Пикеринга, работает не покладая рук над абсолютными звездными величинами», – отмечала мисс Кэннон в дневнике в понедельник 12 февраля. Позднее, на той же неделе, она повторила: «Мисс Эймс, новая стипендиатка, отлично справляется». В марте мисс Кэннон написала Каролине Фёрнесс, бывшей преподавательнице новенькой в Колледже Вассара, о том, что «мисс Эймс демонстрирует умение и старание, притом, по-видимому, питает большой интерес к проблеме абсолютных величин». К маю гарвардский информационный бюллетень опубликовал статью «Расстояния до 233 южных звезд», подготовленную в соавторстве Харлоу Шепли и Аделаидой Эймс. Введя эту новую форму признания, Шепли превзошел самого Пикеринга. Покойный директор почти все бюллетени писал единолично, всегда ссылаясь на других внутри текста, но подписывался только лично. Шепли поместил имена исследователей на первую страницу, прямо под заглавием.

Осенью 1923 года у мисс Эймс появилась однокашница по аспирантуре – Сесилия Хелена Пейн, которая прибыла аж из Кембриджа (того, что в Англии). Мисс Пейн заинтересовалась астрономией во время солнечного затмения 1919 года на Принсипи, доказавшего правоту Эйнштейна. Хотя она и не участвовала в экспедиции, но слушала лекцию ее руководителя Артура Стэнли Эддингтона на первом курсе в Ньюнеме – женском колледже Кембриджа, где изучала ботанику, физику и химию. Как выразилась мисс Пейн, доклад ее «как громом поразил». Эддингтон так вдохновил ее, что она вернулась в общежитие и записала все его слова по памяти, после чего три ночи не могла уснуть – настолько перевернулась у нее в голове картина мира. Встретившись с великим Эддингтоном на дне открытых дверей в университетской обсерватории, она сообщила о своем желании стать астрономом. Он поддержал мисс Пейн, сказав, что не видит «непреодолимых препятствий». Другие профессора считали, что любой англичанке в этой области светит в лучшем случае успех любительницы и вакансия учителки. Но мисс Пейн не сдавалась. Она добавила в свою программу курсы по астрономии, читала профессиональные журналы, училась вычислять орбиты, вновь открыла давно стоявшую без дела обсерваторию Ньюнема, где имелся маленький телескоп, и с его помощью принялась изучать небо.

В 1922 году однокурсница свозила мисс Пейн в Лондон на выступление Харлоу Шепли перед Королевским астрономическим обществом. Имя Шепли она уже знала по статьям о шаровых скоплениях, написанным им в Маунт-Вилсон, но при личной встрече ее удивили его молодость и манеры. «Он говорил с необычайной непосредственностью, – писала мисс Пейн, – передавая реальность картины космоса искусными мазками. Передо мной был человек, который прогуливался среди звезд и рассказывал о них, как о старых знакомых». Потом, когда ее представили докладчику, она сказала, что хотела бы работать с ним в Америке, и Шепли в шутку ответил: «Когда мисс Кэннон уйдет на пенсию, вы сможете занять ее место». Конечно, это была шутка, но мисс Пейн ухватилась за нее как за повод для надежды. На следующий год она окончила колледж и, подталкиваемая обещанием стипендии Пикеринга со стороны Шепли, собрала другие стипендии и гранты, чтобы оплатить свой переезд за границу.

Шепли отвел мисс Пейн место на втором этаже Кирпичного корпуса за старым столом Генриетты Ливитт. Здесь мисс Пейн, освободившись наконец от сковывавших ее с детства викторианских предрассудков, воспользовалась своей новообретенной американской независимостью, чтобы работать без передышки. Она приходила в обсерваторию рано, сидела там допоздна и порой не покидала ее стен несколько дней подряд. Вскоре пошли слухи, что над стопками фотопластинок витает призрак мисс Ливитт и поэтому ее лампа горит всю ночь, но это просто круглосуточно трудилась мисс Пейн.

«Она здоровая, но не очень-то крепкая, – обращалась в письме к Шепли из Лондона вдовая мать мисс Пейн, – живет большей частью своим энтузиазмом, и, хотя я рада, что она занята делом, которое ей по душе, временами не могу не тревожиться, вдруг она не дает себе отдыха». Опасения Эммы Перц Пейн разделяли и гарвардские приемные матушки-наседки, Энни Кэннон и Антония Мори, которые пообещали беречь ее дочь. Они были не единственными, кто опекал мисс Пейн. Профессор Эдвард Кинг, все еще отвечавший за фотосъемки в Гарварде, обучил мисс Пейн специфике обращения с несколькими телескопами. Сотрудник ночной смены Фрэнк Боуи помогал ей проявлять фотопластинки и сообщил, что координаты любой новой кометы – прямое восхождение и склонение – могут принести неплохой выигрыш в местной нелегальной лотерее[24].

Высокая, застенчивая, нескладная мисс Пейн и красивая, обаятельная мисс Эймс стали неразлучными подругами, а также партнершами по игре в бридж у мисс Кэннон и ее сестры. Из-за этой неразлучности двух студенток прозвали «созвездием Близнецов». Между собой они любовно называли Шепли «дорогой директор» или просто «ДД». Им нравилась его манера перепрыгивать через ступеньку и непринужденная жизнерадостность, с которой он воодушевлял женщин, трудившихся за скудное жалованье: «Думаю, я с этим справлюсь, значит, и вы справитесь». Мисс Пейн признавалась мисс Эймс, что, можно сказать, молится на ДД – что она готова была бы даже умереть за него. И тем не менее, когда Шепли предложил мисс Пейн продолжить работу мисс Ливитт по фотометрии, она не согласилась. Она сказала, что хотела бы заниматься собственной программой исследований, применить к анализу звездных спектров новые теории строения атома и квантовой физики.

Никто в Гарвардской обсерватории еще не пытался заняться таким исследованием. Никто не мог похвастаться необходимой подготовкой. Но у мисс Пейн за плечами были Ньюнем-колледж и знаменитая Кавендишская лаборатория Кембриджского университета, в которой собрались первопроходцы этих нарождающихся дисциплин. Эта лаборатория была родным домом сэра Джозефа Томсона, лауреата Нобелевской премии 1906 года по физике за открытие электрона. Ученик Томсона Эрнест Резерфорд, которого мисс Пейн описывала как «белокурого великана с громовым голосом», открыл и впервые исследовал атомное ядро, а в 1908 году получил Нобелевскую премию по химии. В дни своего студенчества в Кавендишской лаборатории мисс Пейн узнала о сложном строении «боровского атома» от самого Нильса Бора, нобелиата 1922 года по физике. Хотя ни одна из лекций Бора, которые он читал с сильным датским акцентом, не запечатлелась в памяти мисс Пейн так, как доклад Эддингтона о теории относительности, она сделала неплохие конспекты и сохранила их для дальнейшего использования.

Шепли предоставил мисс Пейн право поступать по своему усмотрению и неограниченный доступ к архиву фотопластинок. Внезапно ее одолел страх перед работой с драгоценными материалами, и она обеспокоенно спросила: «А если я разобью какую-нибудь пластинку?» Тогда, заверил ее Шепли с присущим ему благодушием, она может оставить себе осколки.

Солон и Рут Бейли в марте 1922 года вернулись в Перу, рассчитывая остаться в южной обсерватории на несколько лет. Однако их планы неожиданно изменились, когда через несколько недель после того, как в октябре уехала мисс Кэннон, миссис Бейли перенесла инсульт. У нее было поражено левое полушарие мозга, нарушена речь и частично парализована правая сторона тела. Преданный Бейли ухаживал за ней, консультируясь с местными врачами и полагаясь на помощь служанки. Отчеты о состоянии здоровья Рут он отсылал на север вместе со снимками Большого Магелланова Облака, которое продолжал фотографировать. Шепли, сопереживавший несчастью супругов, хотел избавить их от бремени обязанностей в Арекипе и рассматривал в качестве возможной замены Эдварда Кинга и его жену Кейт. Кинг, которому было шестьдесят два, дружил с Бейли всю жизнь, обладал выдающейся компетентностью и был совершенно не против, но врачи из Гарвардской медицинской школы сочли, что здоровье не позволяет ему заниматься тяжелой работой в высокогорных условиях.

В марте 1923 года на подмогу Бейли в Арекипу приехала Маргарет Харвуд из Нантакетской обсерватории. Она делала снимки через телескоп «Брюс» для Солона и применяла свой послевоенный опыт сотрудничества с Надомной службой Американского Красного Креста в уходе за Рут. «Мне очень нравится здесь работать, – писала она Шепли в июне. – Теперь вторую половину ночи я работаю на "Брюсе". Купол поворачивается достаточно легко, и сам телескоп тоже… Место здесь красивое. Пока нашла только три вида муравьев, и они не сильно отличаются от новоанглийских, но вы лучше разберетесь, когда посмотрите образцы».

В августе миссис Бейли, которая все еще не могла писать и внятно говорить, порекомендовали уехать домой, предполагая, что на уровне моря у нее будет больше шансов на полное выздоровление. Она отправилась в Кеймбридж к сыну и снохе на то время, пока не вернется муж.

Тем временем поиски нового директора для южной станции завели Шепли в обсерваторию Йеркиса в штате Висконсин, куда после Гарварда устроилась на работу Дороти Блок, вторая стипендиатка Пикеринга. Там мисс Блок влюбилась в приезжего астронома по имени Иоаннис Стефанос Параскевопулос (по-английски его называли «Джон Парас»). После свадьбы она уехала с ним в его родную Грецию. Новобрачные совместно работали в Афинской национальной обсерватории, когда Шепли предложил им руководить станцией в Арекипе. Доктор и миссис «Парас» добрались до Перу в декабре 1923 года, и Бейли смог наконец отправиться домой. На прощание круг его давних друзей в этих краях преподнес ему подарок – степень почетного доктора наук старинного Национального университета Сан-Агустина вместе с почетным званием профессора астрономии.

Молодые и энергичные Парасы решили на период облачной погоды в Арекипе переместить обсерваторию и перевезли два телескопа в район медного рудника Чукикамата на севере Чили, на высоту 2700 м. Там под ясным темным небом они сделали множество фотографий, проработав до апреля, пока в Арекипе не улучшилась погода.

Сокращение сезона наблюдений в Арекипе заставило Шепли вернуться к идее Пикеринга перенести Бойденовскую обсерваторию на новое место в Южной Африке, но бюджетные ограничения не позволили ему сделать это. На первом месте стояли более насущные потребности обсерватории. На пожертвования Джорджа Агассиса и других членов Инспекционного комитета директор смог установить в Кирпичном корпусе автоматическую систему пожаротушения. Хотя Пикеринг считал, что кирпичные стены корпуса достаточно защищают от пожара, Шепли видел опасность в деревянных полах, стеллажах, ящиках, столах и прочей офисной мебели.

«С тех пор как в 1850 году в Гарварде был сделан первый фотоснимок звезды под руководством профессора Джорджа Бонда, – напоминал Шепли президенту Лоуэллу, – обсерватория служит хранилищем непрерывно пополняемого собрания астрономических фотографий». Теперь в здании хранилось почти 300 000 стеклянных пластинок. «Снимки, сделанные до 1900 года, особенно важны для изучения движения звезд и изменений их блеска, и они, разумеется, незаменимы, так как дубликатов нет в других обсерваториях». К облегчению обеспокоенных астрономов, новые огнетушители наконец обеспечили архиву ту защиту, которой он заслуживал. Испытания системы показали, что вода, распыляемая из спринклеров, не наносит вреда стеклянной вселенной, которая теперь была еще более надежно укрыта в новых металлических шкафчиках – туда не проникали пыль, плесень и влага.

Еще обсерватории требовались три-четыре дополнительные сотрудницы для работы со снимками. В январе 1924 года, как только закончился стипендиальный период мисс Эймс, Шепли принял ее в штат, чтобы заполнить все еще пустовавшее место Генриетты Ливитт. И хотя Колледж Рэдклифф еще официально не присвоил ей степень магистра наук (приходилось ждать до июня), мисс Эймс уже была готова помогать Шепли в исследовании рукавов спиральных туманностей с целью поиска признаков звездообразования. Целая тысяча новых спиралей только что обнаружилась на одном из свежих снимков из Арекипы, сделанном Бейли через телескоп «Брюс».

Шепли настаивал, чтобы мисс Пейн не ограничивалась магистратурой и продолжала исследования вплоть до получения докторской степени. Очень немногие женщины-астрономы удостаивались такой чести – доктора астрономии были в университетах Нью-Йорка, Калифорнии и Парижа, а мисс Пейн должна была стать первой в Гарварде. Она уже получила в ходе исследований значимые, заслуживающие публикации результаты и собиралась отправить в журнал Nature статью о спектрах самых горячих звезд под именем «С. Пейн», когда Шепли поинтересовался: «Вам что, стыдно признаться, что вы женщина?» Этот вопрос побудил ее сменить подпись на «Сесилия Пейн». Через несколько недель, когда Шепли счел очередную находку достойной новой публикации, он заставил ее поторопиться и подготовить статью ко времени отправки почты на следующий день. Он настолько воодушевился, что даже вызвался напечатать текст на машинке. «Какой славный вечер! – заявила мисс Пейн о своем импровизированном сотрудничестве с ДД. – До глубокой ночи я писала, он печатал. Отправили на почту. И я отправилась в свою комнату в общежитии, как во сне. Мои ноги будто не касались земли… я почти парила. Я не хотела говорить ему, что и сама неплохо печатаю на машинке».

Мисс Пейн оказалась в кабинете у Шепли как раз в тот момент, когда ему принесли письмо, датированное 19 февраля 1924 года, от Эдвина Хаббла, его бывшего коллеги по обсерватории Маунт-Вилсон. «Дорогой Шепли, – начиналось оно. – Вам будет интересно услышать, что я нашел цефеидную переменную в туманности Андромеды». Мало какое сообщение могло настолько ошарашить Шепли. Туманность Андромеды, смутно различимая невооруженным глазом, была самой крупной и наиболее пристально изучаемой спиралью. В августе 1885 года в ее середине вспыхнула новая, но это событие не засняли, так как астрофотография в ту пору находилась в зачаточном состоянии. С тех пор в туманности Андромеды не наблюдали признаков отдельных звезд ни в центре, ни в спиральных рукавах. Друживший с Шепли Адриан ван Манен, которому доводилось измерять вращение туманности Андромеды, клялся, что, по его данным, она вращается быстро, а значит, должна располагаться относительно близко – достаточно близко, чтобы различать отдельные звезды, если таковые в ней имеются. Теперь Хаббл на серии снимков с длительной выдержкой, сделанных в течение нескольких ночей подряд через 100-дюймовый телескоп, обнаружил в туманности Андромеды целые скопища звезд.

«В этом сезоне я наблюдал за туманностью настолько неотрывно, насколько позволяла погода, – говорилось в письме Хаббла, – и за последние пять месяцев отловил девять новых и две переменные». Кривая блеска, составленная им для одной из переменных, демонстрировала медленный спад и быстрый подъем до максимальной яркости, характерные для цефеид мисс Ливитт. Пик блеска новооткрытой цефеиды Хаббла приходился на очень малую 18-ю величину, хотя длительная периодичность – 31 день – говорила о том, что она должна быть в тысячи раз ярче Солнца. Звезда казалась тусклой только из-за большого расстояния. Опираясь на разработанную самим Шепли калибровку для цефеид, Хаббл рассчитал, что спираль Андромеды удалена более чем на миллион световых лет. Чтобы туманность выглядела настолько заметной на таком огромном расстоянии, она должна по размеру быть не меньше Млечного Пути. Следовательно, туманность Андромеды – галактика, самостоятельная островная вселенная.

Прочитав весть от Хаббла и взглянув на кривую блеска, Шепли протянул листочки мисс Пейн со словами: «Вот письмо, которое разрушило мою вселенную».

В ответном письме «Дорогой Хаббл…» от 27 февраля Шепли все еще выказывал признаки неготовности признать поражение: «Ваше письмо об урожае новых и о двух переменных звездах в направлении туманности Андромеды – самое занимательное, что мне доводилось читать за долгое время». Вопреки Хабблу, помещавшему переменные внутрь туманности, Шепли допускал лишь, что они находятся приблизительно в ее направлении.

Шепли никогда не симпатизировал Хабблу. Оба родились в Миссури, но Хаббл, проучившись три года в Оксфорде по стипендии Родса, сменил свой выговор Среднего Запада на утрированный британский акцент. Кроме того, он цеплялся за свое воинское звание, полученное на службе в годы Первой мировой, и продолжал в гражданской жизни представляться как «майор Хаббл». Когда в сентябре 1919 года майор по приглашению Хейла выступал с докладом в Маунт-Вилсон, он явился туда в галифе и плаще-накидке. Во время кратковременного периода совместных наблюдений Шепли и Хаббла на одной горе первый кривился всякий раз, когда второй говорил: «Юпитером клянусь!»[25] При всем при том Шепли находил кропотливую работу Хаббла безупречной: «Расстояние от вашей переменной до ядра и изобилие снимков, которыми вы теперь располагаете, – признавал Шепли в своем письме, – безусловно убеждают вас в истинной переменности этих звезд».

Новость о цефеиде предназначалась только для Шепли, так как перед ее обнародованием Хаббл собирался подкрепить вывод о расстоянии до туманности Андромеды дальнейшими наблюдениями. Однако неделю спустя после своей «бомбы» Хаббл ушел в отпуск, чтобы сыграть свадьбу с выпускницей Стэнфордского университета Грейс Бёрк Лейб, богатой вдовой из Лос-Анджелеса, и отправиться с ней в трехмесячное свадебное путешествие по Европе. Вернувшись к работе, он открыл в туманности Андромеды еще 11 цефеид. Когда-то Шепли переживал, что «жалкие» 11 цефеид Млечного Пути – недостаточное доказательство его теории Большой галактики. Теперь 12 открытых Хабблом в Андромеде нанесли идее одинокой галактики решающий удар. Хаббловы цефеиды опровергли данные ван Манена, по которым спирали вращались быстро. Несомненно, цефеиды Хаббла населяли космос со множеством островных вселенных.

«После открытия Хабблом цефеид, – писал Шепли ван Манен, – я снова поиграл с движениями и с интерпретацией измерений». Он продолжал доверять им, хотя остальные больше не доверяли.

Гебер Кёртис, былой оппонент Шепли на «дискуссии», упивался доказанной реальностью островных вселенных. В статье для журнала Scientia в 1924 году Кёртис восторгался перспективами новых знаний: «Среди великих идей, когда-либо сформировавшихся в умах мыслителей, немногие превосходят ту, что мы – микроскопические обитатели малозначительного спутника одного из миллионов солнц, образующих нашу галактику, способны заглянуть за ее пределы и узреть другие такие же галактики, диаметром в десятки тысяч световых лет, каждая из которых, как и наша, состоит из тысяч миллионов солнц, и что, таким образом, мы проникаем в дальний космос на расстояния от полумиллиона до сотни миллионов световых лет».

Пусть человек и не «такая важная птица», как иронизировал в 1918 году Шепли, отодвинувший Солнце от центра Млечного Пути, но его ум смог преодолеть пространство и время.

Сесилия Пейн терпеливо просеивала те же снимки, сделанные через объектив с призмой, что прошли через руки Нетти Фаррар, Вильямины Флеминг, Антонии Мори и Энни Кэннон. В таинственных сочетаниях линий, которые помогли ее предшественницам рассортировать звезды на классы, мисс Пейн видела новый подтекст. Речь шла об изменении состояния отдельных атомов, поглощавших и испускавших крошечные количества света. Тысячи фраунгоферовых линий в каждом спектре отмечали переход электронов, вращающихся вокруг атомного ядра, с одного энергетического уровня на другой.

Представления мисс Пейн опирались на труды индийского физика из Калькутты Мегнада Саха, впервые связавшего атом со звездами. В 1921 году Саха показал, что отличительные спектральные признаки различных классов звезд обусловлены свечением при разных температурах. Чем горячее звезда, тем легче электронам вокруг ее атомов перескочить на более высокие орбиты. При достаточном нагреве внешние электроны отрываются, оставляя положительно заряженные ионы, имеющие другой спектр. Саха разработал уравнения, предсказывающие расположение фраунгоферовых линий в спектрах различных элементов при экстремально высоких температурах, выше тех, которые можно было достичь в лабораторных печах. Затем он проверил свои прогнозы на опубликованных спектрах из Гарвардского архива. Соответствия указывали на то, что категории дрейперовской классификации зависели почти исключительно от температуры. Звезды класса O были горячее звезд класса B, которые, в свою очередь, были горячее A, и так далее до самого конца последовательности.

Корреляцию между температурой и спектральным классом звезд отмечали и другие исследователи, от первого классификатора Анджело Секки до современного теоретика Генри Норриса Рассела, но до Сахи никто не давал ей физического объяснения. По расположению и интенсивности фраунгоферовых линий Саха смог оценить истинные температурные диапазоны для звезд из различных дрейперовских категорий.

Последовав многообещающему начинанию Сахи, Эдвард Артур Милн – один из учителей мисс Пейн в Кеймбридже – переработал и улучшил его методы. Милн и его ассистент Ральф Фаулер получили другие значения звездных температур, но тоже соответствующие гарвардской системе. Фаулер и Милн исходили из намного более низкого давления звездных атмосфер, чем постулировал Саха, с учетом того, что газу вокруг звезды есть куда расширяться. В сравнении с атмосферным давлением у поверхности Земли ничтожное атмосферное давление звезды, вероятно, измерялось в малых долях грамма на квадратный сантиметр, и в подобных разреженных условиях вероятность ионизации атомов повышалась.

К 1923 году Фаулер и Милн подтвердили связь между квантовыми переходами и интенсивностью соответствующих фраунгоферовых линий. Открывалось новое направление исследований: тщательно изучив толщину линий различных спектральных классов, внимательный аналитик мог сделать вывод о содержании каждого составляющего звезду элемента. Исходный материал для открытий уже имелся в Америке, в фотоархивах Кеймбриджа и Пасадены. Когда мисс Пейн уезжала из Ньюнем-колледжа в Гарвардскую обсерваторию, Милн просил ее покопаться в тамошних снимках спектров, чтобы проверить и подтвердить теорию Сахи. «Я последовала совету Милна, – сообщала мисс Пейн, – и занялась переводом качественной информации, присущей системе Генри Дрейпера, в количественную».

Генри Норрис Рассел в Принстоне тоже втянулся в это исследование. Так как необходимых ресурсов в Принстоне не было, Рассел договорился о длительных командировках в Маунт-Вилсон и послал в Гарвард своего аспиранта Дональда Мензела изучать фотопластинки. Подготовка Мензела в области лабораторной спектроскопии дополняла знания мисс Пейн по атомной физике, но пара не сработалась.

«Я двигалась вперед в одиночку, – писала мисс Пейн о начале своих исследований. – Было ясно, что нужен количественный метод представления интенсивности спектральных линий, и я составила предварительную систему оценок на глазок. Затем последовала идентификация линейчатых спектров, выбор известных линий для исследования и трудоемкая задача оценки их интенсивности на сотнях снимков». Она часто пребывала в растерянности. Первой ее удачей стало обнаружение спектральных линий кремния у самых горячих звезд, соответствующих четырем последовательным стадиям ионизации (от нейтрального атома до утраты одного, двух и, наконец, трех электронов). Эти наблюдения позволили рассчитать нагрев, необходимый для отрыва электронов, и таким образом установить температуру звезд класса O в диапазоне от 23 000 до 28 000 градусов.

Порой мисс Мори, тоже любившая работать допоздна, забегала к ней поделиться любопытными данными своего текущего спектрального исследования южных двойных звезд. Удовольствие от этих разговоров, по словам мисс Пейн, «немного портили назойливые комары», поскольку мисс Мори не любила закрытых окон, но ей было жалко убивать живность.

Элемент за элементом, прикидывая, строя графики и делая расчеты, мисс Пейн разбирала спектры, чтобы определить температуру звезд. Все ее данные отражали температуру звездных атмосфер – видимых поверхностных слоев звезд, излучавших свет. О температурах в недрах звезд можно было только гадать. Никто не знал, какие процессы дают звездам их могучую энергию.

Шепли, твердо вознамерившийся увидеть мисс Пейн первой в Гарварде обладательницей докторской степени по астрономии, собрал комиссию преподавателей, чтобы составить для нее предварительные вопросы к письменному экзамену. Она успешно сдала его 10 июня 1924 года. Как полноправная соискательница докторской степени мисс Пейн посещала летние астрономические конференции в Нью-Гэмпшире и Онтарио, размышляя между тем, где взять деньги на продолжение учебы. Стипендия Пикеринга предоставлялась на год, и ее продление не предусматривалось.

В Торонто, на августовском съезде Британской ассоциации содействия развитию науки, мисс Пейн снова встретила своего первого кумира Артура Стэнли Эддингтона, а также Эдварда Артура Милна. Они предупредили ее, что в Англии перспективы для женщин-астрономов не улучшились и ей по возможности надо оставаться по эту сторону Атлантики. К счастью, мисс Пейн, будучи аспиранткой моложе тридцати, которая хотела обучаться в США при сохранении иностранного гражданства, соответствовала требованиям Мемориальной стипендии Розы Сиджвик, которую назначала Американская ассоциация женщин, обучавшихся в университетах. Полученные таким образом в сентябре $1000 обеспечили ей второй год в Гарварде.

Возобновив измерения звездных температур, мисс Пейн замахнулась и на выяснение соотношений элементов в звездах разных классов. Но если определенные с большим трудом температуры согласовывались с предыдущими теориями, то новые данные по содержанию элементов смущали ее. Если звезды состояли из тех же веществ, что и земная кора, то, как предполагали многие астрономы, относительные пропорции тоже должны совпадать. Ожидалось, что распространенные на Земле вещества – кислород, кремний и алюминий – будут столь же распространенными на звездах. Расчеты мисс Пейн действительно показали соответствие для большинства элементов, кроме двух самых легких – водорода и гелия. Звездные атмосферы изобиловали водородом. Гелия тоже было много, но водорода на звездах оказалось чуть ли не в миллион раз больше, чем на Земле. На фоне избытка водорода и гелия количество всех других компонентов звезд было, можно сказать, следовым.

В декабре Шепли отослал черновик необычного отчета мисс Пейн ведущему специалисту по составу звезд Расселу. Рассел похвалил ее метод, но отверг результаты. «Явно невозможно, – сказал он ей 14 января 1925 года, – чтобы водорода было в миллион раз больше, чем металлов».

Мисс Пейн очень дорожила своей методологией. Однако авторитет такого статусного и опытного ученого, как Рассел, был неоспорим. Она послушно смягчила свои выводы. Когда в феврале мисс Пейн подготовила отчет для публикации в Proceedings of the National Academy of Sciences, то отметила «неправдоподобно высокие» доли водорода и гелия с оговоркой, что они «почти наверняка не соответствуют действительности». В столь молодой дисциплине, как физическая химия звезд, аномальные результаты не были поводом для конфуза. Скорее они указывали на загадки, которые предстояло исследовать и объяснить.

Официально Солон Бейли ушел на пенсию из Гарвардской обсерватории 1 февраля 1925 года, хотя де-факто не прекратил там работать. В свои 70 лет он продолжал открывать и изучать переменные звезды в шаровых скоплениях и по предложению Шепли начал писать авторизованную историю обсерватории.

В том же году ушел в отставку и Уильям Пикеринг. Как и Бейли, он продолжал занятия астрономией и содержал Мандевильскую обсерваторию за свой счет. Пикеринг купил новый телескоп после того, как Шепли заставил его вернуть тот, что долго находился на Ямайке, – 11-дюймовый рефрактор, подаренный Гарварду в 1886 году миссис Дрейпер. Как только инструмент опять оказался в Кеймбридже, Шепли вновь задействовал его в звездной спектроскопии и фотометрии.

Генриетта Ливитт получила в 1925 году запоздалое признание от поклонника, еще не знавшего, что она умерла. «Многоуважаемая мисс Ливитт, – так начиналось письмо Гёсты Миттаг-Леффлера из Шведской королевской академии наук от 23 февраля. – То, что рассказал мне мой друг и коллега профессор фон Цейпель из Уппсалы о вашем изумительном открытии эмпирического закона связи между звездными величинами и периодичностью переменных типа цефеид в Малом Магеллановом Облаке, столь глубоко потрясло меня, что я всерьез склонен номинировать вас на Нобелевскую премию по физике 1926 года, хотя мое знание предмета еще несовершенно». Автор, ярый борец за признание женщин в науке, в 1899 году добивался полноправного профессорского звания в Стокгольмском университете для Софьи Ковалевской, математика из России. В 1903 году он сумел убедить Нобелевский комитет присудить премию по физике Марии Кюри наравне с ее мужем Пьером и их соотечественником Анри Беккерелем, первооткрывателем радиоактивности.

Шепли ответил Миттаг-Леффлеру 9 марта: «Исследования мисс Ливитт по переменным звездам в Магеллановых Облаках, приведшие к открытию связи между периодичностью и видимой величиной, дали нам очень эффективный инструмент измерения межзвездных расстояний. Лично мне они оказались очень полезными, поскольку именно я интерпретировал наблюдение мисс Ливитт, обосновал его с точки зрения абсолютной светимости, распространил на переменные шаровых скоплений и использовал в измерениях Млечного Пути. Не так давно Хаббл сумел использовать график зависимости периодичности и светимости, построенный мною на основе трудов мисс Ливитт, для измерений расстояний до спиральных туманностей. Большую часть времени, проведенного в Гарвардской обсерватории, она занималась тяжелой рутиной по определению стандартных величин, на которые можно опираться в исследованиях галактической системы. Будь мисс Ливитт свободна от этих повинностей, уверен, ее научный вклад был бы еще более блестящим». Шепли просил разрешения поделиться этим знаком признания со стороны шведских ученых – разумеется, конфиденциально – с матерью и братом мисс Ливитт.

Мисс Пейн часто поздравляла себя с тем, что ей удалось избежать рутинной работы, выпавшей на долю мисс Ливитт. Весной 1925 года она переживала, по ее словам, «нечто вроде экстаза» в те шесть недель, пока писала диссертацию. В ней мисс Пейн описывала новаторство своих методов, представляла откалиброванную шкалу звездных температур и выводы об относительном содержании химических элементов в звездах. Основываясь на своих предыдущих дискуссиях с Генри Норрисом Расселом, она повторила оговорку насчет переизбытка водорода и гелия, то есть снова отмахнулась от их колоссальной доли как от «почти наверняка не отражающей действительность».

Как Пикеринг в 1895 году начал выпуск Гарвардских информационных бюллетеней ради объявления о том, что мисс Флеминг открыла вторую новую – в созвездии Парусов, так и Шепли запустил серию «Гарвардские монографии» в 1925 году ради того, чтобы представить широкому вниманию диссертацию мисс Пейн. Вместо того чтобы запихивать ее труд в один из выпусков «Анналов», рассылавшихся по подписке обсерваториям и научным институтам, Шепли издал «Атмосферы звезд» в твердой обложке и выставил на продажу по $2,50. Один экземпляр он послал в подарок Расселу, который тут же ответил: «Проглотил сразу, как только получил вчера». Рассел заявил, что лучшей диссертации, чем у мисс Пейн, ему читать не доводилось, разве что диссертация самого Шепли об орбитах затменно-двойных звезд. «Особенно меня поражают, – писал Рассел, – широта познаний в предмете, ясность стиля и значимость собственных результатов мисс Пейн».

Ошеломляющим стало открытие, что все звезды примерно одинаковы по составу. Буквенные категории дрейперовского каталога обозначали различия температуры, а не химического состава. Генри Дрейпер бы удивился.

Водородный вопрос, однако, требовал разрешения. Если многочисленные, выраженные спектральные линии водорода не означали реального высокого содержания, то что они отражали? Присутствуя во многих спектрах, водородные линии служили основой классификации звезд по категориям. Формы спектров задавали тон при разработке классификации Генри Дрейпера – так Пикеринг в ту пору для отдохновения собирал головоломки, непременно перевернув сотни деталей картинками вниз, чтобы избежать подсказок; он складывал их, ориентируясь исключительно по форме. В свете нового представления о спектральных линиях, подкрепленного атомной теорией, преобладание водородных линий казалось парадоксальным. Эта новая загадка привлекала Рассела, который на досуге увлекался еще и разгадыванием газетных кроссвордов. Рассел открыто сравнивал анализ сложного спектра с «решением большого кроссворда». Он постигал тонкости расшифровки и определения спектров, засиживаясь в Маунт-Вилсон, приводя туда астрономов фотографировать звездные спектры для его исследований и сотрудничая с физиками из Национального бюро стандартов, которые снабжали его лабораторными спектрами конкретных элементов.

В предисловии редактора к «Атмосферам звезд» Шепли напоминал читателям, что применение атомного анализа в астрономии находится еще в зачаточном состоянии. Книга мисс Пейн, писал он, показывает общее состояние вопроса, но может быть исправлена и дополнена в ближайшем будущем. А пока, заключал он с гордостью, «книга принята в качестве диссертации, отвечающей требованиям к степени доктора философии в Колледже Рэдклифф».

Одновременно с присуждением степени мисс Пейн целых две степени «почетный доктор» получила мисс Кэннон. Колледж Уэллсли намеревался присвоить ей степень 29 мая 1925 года, как раз в тот день, когда она собиралась отплыть в Англию, поэтому она купила билеты на другой рейс, несколькими днями позже. «Уверяю вас, уважаемая президент Пендлтон, – сказала мисс Кэннон в своей речи по случаю присвоения степени, – такая честь, оказанная мне в альма-матер, где я впервые попробовала заняться астрономическими исследованиями, где профессор Уайтинг впервые навела мои мысли на замечательную передовую тему спектроскопии, станет для меня величайшим стимулом еще энергичнее продолжать работу в непрерывно расширяющейся сфере астрономии». В 1921 году, когда Гронингенский университет пригласил ее в Голландию на присвоение почетной докторской степени по математике и астрономии, она сочла, что у нее нет времени на разъезды, и попросила прислать диплом по почте. Ни на один день не удалось выманить ее из обсерватории и в 1923 году, когда национальная Лига женщин-избирательниц объявила ее одной из «Двенадцати величайших женщин современной Америки» (наряду с социальной работницей Джейн Аддамс, суфражисткой Керри Чапмен Кэтт и романисткой Эдит Уортон).

После церемонии в Уэллсли мисс Кэннон отправилась в Англию, чтобы присутствовать на генеральной ассамблее Международного астрономического союза в Кембриджском университете, запланированной на середину июля. В этот раз она поехала одна – ее сестре было уже под восемьдесят, и поездка была ей не по силам. Большинство участников ассамблеи разместили в студенческом общежитии, но мисс Кэннон занимала комнату в квартире при обсерватории как особая гостья Артура Стэнли Эддингтона и его сестры Уинифред. На ассамблее МАС Харлоу Шепли представил иллюстрированный доклад о работе мисс Кэннон над дополнением к Каталогу Генри Дрейпера. Потом она поехала гостить к своим друзьям Герберту и Дейзи Тёрнерам в Оксфорд, где стала первой женщиной в истории университета, получившей степень почетного доктора наук. Оттуда мисс Кэннон отправилась в Гринвич для участия в празднестве, устроенном сэром Фрэнком и леди Каролиной Дайсонами в честь 250-летия Королевской обсерватории. Присутствовала и королевская семья, и мисс Кэннон сохранила газетную вырезку, где описывался цвет платья королевы – синий, средний между гиацинтом и гортензией.

Мисс Пейн, тоже присутствовавшая на астрономических мероприятиях 1925 года, осталась на лето в Англии, у своих матери и сестры Леоноры, начинающего архитектора. (Брат-археолог, Хэмфри, уехал на раскопки в Грецию.) «Хотела бы вернуться на работу, – написала она Шепли в конце июля. – Мне нужно съездить в Кеймбридж и окончательно убедиться, что возвращение в Америку будет радостью, а не соглашательством». Осенью она вернулась в Гарвардскую обсерваторию уже в качестве постдока, сняла квартиру в Кеймбридже и получила постоянный вид на жительство в США, рассчитывая в будущем на полноправное гражданство и право голосовать. Внезапно оказалось, что у нее проблемы с деньгами. Предыдущие стипендии выплачивались в начале месяца, и она думала, что график выплат останется прежним. Но оказалось, что ей придется ждать выплаты до конца месяца. Чтобы покрыть текущие расходы, она заложила свои украшения и скрипку.

Глава тринадцатая

Музыкальная шутка

Сесилии Пейн понравилось иметь собственный дом. Обосновавшись в новой квартире, она с удовольствием погрузилась в то, что называла «женскими делами», – готовила, шила, принимала гостей. «Когда тратишь несколько лет на проект, прежде чем он принесет результаты, – объясняла она, – то ощущаешь немалое удовлетворение, создав на кухне шедевр за пару часов».

Мисс Пейн видела себя «бунтаркой против женской роли», пока не осознала, что на самом деле ее бунт «был против отношения как к неполноценному члену общества». Она вовсе не возражала, чтобы к ней относились по-другому («Разумеется, женщины отличаются от мужчин. Само их мировоззрение и подход свидетельствуют об этом»), лишь бы никто из собратьев-ученых не смотрел на нее сверху вниз из-за ее пола. Она не особенно рисковала столкнуться с этим в Гарвардской обсерватории, где Энни Джамп Кэннон могла испечь овсяное печенье для собрания Бондовского астрономического клуба, а затем прочесть перед этим собранием авторитетную лекцию о своих достижениях в спектроскопии.

Мисс Кэннон недавно переехала со своей старшей сестрой миссис Маршалл в уютное бунгало на Бонд-стрит, как раз у границы владений обсерватории. Она называла это жилище «звездным домиком». В нем бурлила светская жизнь обсерватории. Девиз, каллиграфически выведенный в гостевой книге мисс Кэннон, выражал следующую философию: «С тех пор как Ева вкусила яблоко, / Многое зависит от трапезы». На страницах книги сохранились записи о приемах, например «Ужин с девицами из обсерватории» (с подписями всех 16 приглашенных), «Обед с Эдвардом Флемингом» или «Чаепитие в саду. Полк. и миссис Эймс, Аделаида[26]».

Однако идеалом семейственности в коллективе обсерватории была, безусловно, Марта Шепли. Как и в прежних случаях участия жен, сестер и дочерей директоров в исследованиях, миссис Шепли попала в астрономию благодаря семейным связям. Однако ее математические способности проявились еще до брака и превышали способности супруга в этой области. Вначале Марта помогла Харлоу с расчетами для его принстонской диссертации, а затем стала писать собственные статьи об орбитах затменно-двойных звезд в Astrophysical Journal. В Пасадене она писала совместно с Харлоу статьи о цефеидах. После переезда в Кеймбридж, несмотря на то что ей приходилось ухаживать за четырьмя детьми (четвертого, Ллойда, она родила 2 июня 1923 года), миссис Шепли продолжала заниматься расчетами элементов орбит затменно-двойных звезд. Хотя она не получала жалованья, имя ее неоднократно появлялось в гарвардских информационных письмах и бюллетенях. Вместе с тем она продолжила традицию гостеприимства Лиззи Пикеринг, часто приглашая приезжих ученых остановиться у них в директорской квартире при обсерватории. Задушевный стиль руководства Харлоу заставлял Марту часто устраивать вечеринки, на которых сотрудники общались с именитыми гостями, играли в настольный теннис и шарады, музицировали. Сама она была настолько виртуозной пианисткой, что никто не возражал, если звуки ее упражнений долетали до рабочих кабинетов. В своей роли директорской жены миссис Шепли получила популярное и любовное прозвище «первой леди Гарвардской обсерватории».

Основной коллектив расчетчиц, нанятых еще Пикерингом, продолжал трудиться в Кирпичном корпусе под руководством Шепли. Луиза Уэллс работала в обсерватории с 1887 года, Флоренс Кушман – с 1888-го, Ивлин Леланд, Лилиан Ходждон и Эдит Джилл – с 1889-го, сестра Эдит, Мейбл, – с 1892-го, а Ида Вудс, выпускница Уэллсли, – с 1893 года.

Мисс Кэннон и мисс Мори, тоже входившие в старую гвардию обсерватории, когда-то стояли особняком, имея высшее образование в области астрономии. К 1925 году они оказались в окружении сразу десятка студенток, выпускниц и обладательниц более высоких научных степеней. Так, Маргарет Харвуд ездила на Запад учиться в магистратуре еще до того, как Шепли перенаправил стипендию Пикеринга на аспирантские нужды. Аделаида Эймс и Сесилия Пейн уже руководили исследовательской работой двух магистранток, Гарвии Гастингс-Уилсон из Колледжа Вассара и Маргарет Уолтон из Суортморского колледжа. Кроме того, в обсерватории появилась приглашенная исследовательница нового уровня – профессор, доктор Присцилла Фейрфилд. Мисс Фейрфилд получила степень по астрономии в 1921 году в Калифорнийском университете в Беркли и с тех пор вела курсы «Небесная механика» и «Измерения и расчеты по фотопластинкам» в Колледже Смит на западе Массачусетса. Впервые приехав работать в Гарвард летом 1923 года, она попросила всего лишь оплатить расходы на проживание. В 1925 году вдобавок к летней работе она преодолевала триста с лишним километров туда и обратно между Нортгемптоном и Кеймбриджем всякий раз, когда в выходные дождь освобождал ее от руководства студенческой обсерваторией Колледжа Смит.

Благодарный Шепли добился для мисс Фейрфилд гранта в размере $500 от Гулдовского фонда Национальной академии наук. «Предлагаю вам наконец приступить к трате этих средств, – советовал он ей 23 ноября 1925 года. – Я хотел бы порекомендовать вам потратить их достаточно быстро и эффективно, так как убежден, что при некотором содействии отсюда и результативности, достигнутой на средства Гулдовского фонда, Колледж Смит через годик поддержит это исследование». Мисс Фейрфилд сопоставляла спектры и собственное движение гигантов и карликов дрейперовского класса M, чтобы яснее установить границы между ними. Она использовала Гулдовскую стипендию, чтобы платить студенткам, помогавшим ей с расчетами, по 30 центов в час. «Кажется, – прибавлял Шепли, – у нас теперь есть возможность создать в Колледже Смит хорошее бюро измерений или расчетов, преследующее две цели – выполнение научной работы и спасение души; сделаем Колледж Смит такой школой для девочек, в которой проводятся полноценные исследования по астрономии». В приписке от руки он признавался, что последняя фраза – «забавное заявление одной профессорши из Колледжа Рэдклифф!».

Естественно, Шепли стремился распространить свою аспирантскую программу по астрономии, наряду с женщинами, и на мужчин. Поначалу, располагая только стипендией Пикеринга, он мог разве что перенаправлять достойных соискателей мужского пола по другим адресам. Положение изменилось в 1926 году благодаря великодушию главы Инспекционного комитета Джорджа Агассиса. Новая стипендия Агассиса позволила принять Фрэнка Хогга из Торонтского университета в качестве первого аспиранта по астрономии в Гарварде (а не в Рэдклиффе). Одновременно с мистером Хоггом прибыла новая стипендиатка Пикеринга – Хелен Сойер из Колледжа Маунт-Холиок. Вскоре стало заметно, что мистер Хогг, анализировавший спектры комет, и мисс Сойер, занимавшаяся звездными скоплениями, питают друг к другу не только научный интерес. Их ухаживания опровергли шутку, давно гулявшую в обсерватории: «Чем Кирпичный корпус похож на небеса? Тем, что там никогда не женятся и не выходят замуж».

После трех попыток спасти арекипский проект, перебираясь на время пасмурного сезона в Чили, Джон и Дороти Параскевопулосы согласились на новую гарвардскую миссию. Неустанные хлопоты Шепли от имени обсерватории принесли ему $200 000 от Международного совета по образованию при Рокфеллеровском фонде и столько же от внутриуниверситетских источников. Этого было достаточно, чтобы наконец перенести Бойденовский филиал из Перу в Южную Африку. В ноябре 1926 года Парасы принялись паковать оборудование перед отъездом на восток. В Блумфонтейне они собирались использовать в качестве главного телескопа «Брюс» до замены его на более мощный и современный. Изготовлением 60-дюймового (1,5 м) рефлектора, которому предстояло стать самым большим в Южном полушарии, уже занималась в Питтсбурге компания J. W. Fecker.

Пикеринг уже покупал 60-дюймовый рефлектор в 1904 году, надеясь усовершенствовать свою программу визуальной фотометрии. Однако тот телескоп, сконструированный британским астрономом Эндрю Энсли Коммоном, работал плохо, и Пикеринг после нескольких лет возни с ним отказался от него. Шепли разобрал эту древность и вынул одно из стеклянных зеркал, чтобы дать ему новую жизнь в новом 60-дюймовом.

Перенос и расширение южных исследований представлялись самым выдающимся материальным достижением обсерватории за 30 лет. Дистанционное руководство этим проектом высасывало силы из Шепли, но не отрывало его от других видов деятельности. Вместе с мисс Сойер, теперешней стипендиаткой Пикеринга, он разрабатывал схему классификации более сотни шаровых скоплений в окрестностях Млечного Пути. С мисс Эймс он высматривал объекты за пределами этих окрестностей, обращаясь к более далеким спиралям, уже признанным внешними галактиками – островными вселенными за пределами Млечного Пути, и составлял их перепись. Кроме того, Шепли принимал иностранных гостей, которых влекло в Гарвард собрание фотопластинок: едва успев попрощаться с Эйнаром Герцшпрунгом, прожившим у него семь месяцев в 1926–1927 годах, он уже встречал нового гостя – Бориса Герасимовича из России. Одновременно, как представитель обсерватории и ответственный за поиски финансирования, Шепли постоянно выступал с публичными докладами и вел серию популярных радиопередач, тексты которых потом собирал и редактировал для публикации – и все это одновременно с работой над собственной книгой о звездных скоплениях в серии «Гарвардские монографии».

Видя, что директор вот-вот надорвется, Джордж Агассис забеспокоился. «Вы – та самая редкая птица, нужный человек на нужном месте, – напоминал Агассис беспокойному директору 20 мая 1927 года. – Не загоните себя. Помните, что "тише едешь, дальше будешь", незачем втискивать в один день больше дел, чем туда влезет. Делегируйте полномочия, а если это невозможно, снижайте объемы. Вам нельзя сгореть на работе, вы слишком ценный человек». Шепли обещал к концу лета устроить семейный отпуск.

В июле Парасы добрались до Оранжевой республики Южно-Африканского Союза и выбрали место для новой постоянной обсерватории в Масельспорте, в двух десятках километров от Блумфонтейна. Высота приземистого холма, так называемого инзельберга, на котором они обосновались, составляла около 1400 м, вдвое ниже андского пика. Но видимость – а это главное – была лучше, чем в Арекипе. Бойденовская станция, зародившаяся на Маунт-Гарварде, теперь царила на Гарвард-инзельберге. Город Блумфонтейн принял новый научный центр с распахнутыми объятьями – за государственный счет в Масельспорт провели водопровод, электричество и телефонную линию. Через несколько недель Парасы смогли возобновить свои наблюдения за небом южных широт.

Подводя главные итоги года в сентябрьском отчете президенту Гарварда Лоуэллу, Шепли перечислил более 40 выполнявшихся проектов, не пытаясь избежать в их описании астрономической терминологии. Он не стал перечислять публикации обсерватории за последние 12 месяцев, поскольку их было слишком много и полная библиография оказалось бы чересчур длинной. Вскоре после подачи отчета директор и первая леди обсерватории объявили о рождении 11 октября 1927 года своего пятого ребенка, Карла Бетца Шепли.

В ноябре Лидия Хинчман, основательница и меценат Нантакетского общества Марии Митчелл, выделила еще одну специальную стипендию для женщин в Гарвардской обсерватории. «Подарок пришелся кстати, – отметил Шепли в своей благодарственной записке. – За день до его получения мисс Хелен Сойер, одна из рэдклиффских магистранток у нас в обсерватории, обсуждала со мной возможность продолжить учебу, чтобы получить докторскую степень по астрономии». Мисс Сойер, которая при поступлении в Маунт-Холиок выбрала химию, на третьем курсе переключилась на астрономию под влиянием профессора Энн Сьюэлл Янг. В особенности подействовало на нее одно событие: «Ради наблюдения полного солнечного затмения 24 января 1925 года мисс Янг сумела забронировать специальный поезд, чтобы отвезти весь колледж на поле для гольфа в Коннектикуте, где проходила полоса полного покрытия. Великолепие этого зрелища связало меня с астрономией на всю оставшуюся жизнь, хотя я чуть не отморозила ноги, пока мы стояли почти по колено в снегу».

Еще в Маунт-Холиок у мисс Сойер появилось «особое пристрастие к шаровым скоплениям – моим любимым небесным объектам». В Гарварде она работала со всемирно признанным специалистом по этим объектам и даже записывала свои наблюдения в один журнал с Шепли. Мисс Сойер была рада познакомиться и с Солоном Бейли, первопроходцем по части скоплений, погрузиться в изучение тех самых снимков, которые он сделал через телескоп «Брюс» в Перу. На основании этих и других снимков она помогла Шепли разделить звездные конгломераты на несколько подклассов по концентрации звезд в их центрах. Различия указывали на разные эволюционные стадии развития скоплений. Под руководством Шепли мисс Сойер также уточнила видимые фотографические величины всех скоплений, стремясь подтвердить расстояние до каждого.

В июне 1928 года мисс Сойер готовилась к получению магистерской степени в Колледже Рэдклифф, а мистер Хогг – в Гарварде. Оба искали еще более высокого академического признания, и не только его. Фрэнк предполагал закончить аспирантуру за год, но Хелен требовалось как минимум два года, а то и три. В Колледже Рэдклифф настаивали, чтобы она освоила немецкий язык, к тому же Маунт-Холиок дал ей недостаточную подготовку по математике и атомной физике. По правде говоря, впервые оказавшись в Гарварде на коллоквиуме, где мисс Пейн делала доклад «Продолжительность жизни возбужденного атома водорода», она приняла такое название за шутку.

Мисс Пейн превратилась из стажера в полноправного астронома в 1927 году и получила от обсерватории жалованье $175 в месяц. В ее новые обязанности входило редактирование всех внутренних публикаций – «Анналов», бюллетеней, информационных писем и монографий. Она занималась этим с удовольствием и по-настоящему любила «суматоху университетского издательства, вид и запах свежих оттисков, вычитывание гранок, мастерство верстки». Она также строила графики для других авторов, а в случае с иностранными авторами правила статьи, если было необходимо улучшить их английский.

Мисс Пейн, хотя не была штатным преподавателем, учила аспирантов и руководила диссертационным исследованием Фрэнка Хогга. Шепли считал, что она заслуживает академической должности, и сообщил об этом Лоуэллу, который воспротивился идее. Когда-то он отказал мисс Кэннон в звании куратора фотографии Гарвардской корпорации, а теперь отказывался принять мисс Пейн в преподавательский штат университета. Более того, по словам Шепли, президент поклялся, что, покуда он жив, мисс Пейн не станет преподавателем в Гарварде.

Хотя одна дверь перед мисс Пейн захлопнулась, она не остановилась и пошла по тем дорогам, которые были для нее открыты. Она продолжила работу мисс Ливитт по фотографическим звездным величинам, как изначально хотел Шепли. Также по просьбе Шепли она принялась писать новую монографию, продолжение «Атмосфер звезд», о звездах высокой светимости.

Занимаясь спектрами самых ярких звезд, она задалась вопросом, не тускнеет ли их свет при прохождении через пространство. Возможно, неизвестный поглотитель – мелкая пыль или непрозрачный газ – отбирает у звездного света долю его блеска. В таком случае яркие звезды класса O должны быть еще ярче, чем кажутся, а значит, ближе, чем думают астрономы. Расстояние само по себе уменьшает яркость по известному закону – закону обратных квадратов Ньютона: из двух звезд с одинаковой светимостью та, что вдвое дальше от наблюдателя, выглядит вчетверо тусклее. Если добавить в уравнение пыль, то более далекая звезда будет казаться еще дальше.

Предшественники мисс Пейн уже задумывались о возможности «межзвездного поглощения» света. Ее непосредственный коллега Эдвард Кинг допускал эффект угасания и годами занимался фотографическими экспериментами, чтобы его уловить. Хотя Кингу не удалось подсчитать количество света, которое теряется при прохождении через космос, он был убежден, что потери есть. Шепли, напротив, уверенно утверждал, что свет звезд и спиральных галактик не ослабляется никакими невидимыми препятствиями. По мнению Шепли, свет могли поглощать только видимые участки затемняющей материи, например темные пылевые облака в некоторых звездных скоплениях. Он был уверен, что за пределами таких участков поглощение не происходит. Все оценки Шепли расстояний до шаровых скоплений и расстояния от Солнца до центра Млечного Пути исходили из беспрепятственного движения света в межзвездном пространстве. Мисс Пейн сочла, что по этому пункту с ДД лучше не спорить. Из уважения к нему она приняла его точку зрения и даже подкрепила ее дополнительными данными.

Шепли задался целью картировать весь Млечный Путь. Он положил неплохое начало, отодвинув Солнце от центра Галактики, но это был только первый шаг к полной картине. Если взглянуть на нашу родную Галактику извне, примет ли она спиральную форму со звездными рукавами, закрученными вокруг яркого центрального ядра? Или будет напоминать одну из множества кляксообразных, неспиральных галактик? Или ее строение окажется еще более неправильным? Шепли рассчитывал, что вехами послужат цефеиды и другие переменные. Поэтому ему понадобились новые сотрудницы, чтобы выискивать на свежих снимках новые переменные и отслеживать изменения их величин по новым фотометрическим стандартам мисс Пейн. По мнению самой мисс Пейн, задача картирования Млечного Пути изнутри напоминала попытку описать весь Лондон и его окрестности, стоя на углу одной из улиц в густом тумане.

«Каковы ваши нынешние планы, – допытывался Шепли у Присциллы Фейрфилд 26 мая 1928 года, – на лето и на измерение собственного движения короткопериодических цефеид и как насчет того, чтобы потратить средства вашего Гулдовского фонда на еще одну измерительницу для Гарвардской обсерватории?» Он умолял ответить как можно скорее, так как уезжал в Европу на генеральную ассамблею Международного астрономического союза, проходившую в Лейдене, а также на Гейдельбергскую конференцию Немецкого астрономического общества: «Через неделю я покину это полушарие на два месяца».

Мисс Фейрфилд ответила 29 мая: «Я поменяла планы и сама этим летом еду в другое полушарие. Надеюсь, что из-за этого придется лишь отложить, а не прекратить мои измерения собственного движения короткопериодических цефеид, так как я собираюсь вернуться в начале сентября».

В июле в Лейдене состоялось крупнейшее и самое представительное из всех собраний астрономов на тот момент. Впервые участники, общим числом 243, получили бейджики в форме звезды, чтобы им было легче узнавать друг друга. Со времени предыдущего съезда 1925 года в Союз вступили новые страны, включая Аргентину, Египет и Румынию. Там царил новый послевоенный дух восстановления связей, благодаря которому 14 астрономов из Германии свободно участвовали во всех дискуссиях и мероприятиях – правда, они не имели права голоса при определении политики Союза до того, как будет принято решение о приеме в него их страны. Они присутствовали там по личному приглашению Виллема де Ситтера, председателя МАС и директора Лейденской обсерватории. Во вступительном слове де Ситтер признавал «великий немецкий народ», подразумевая под величием «объем и значимость его вклада в астрономию».

Когда мисс Фейрфилд сошла с поезда на лейденском вокзале, она сразу же привлекла внимание голландского аспиранта Бартоломеуса (Барта) Яна Бока. Местный организационный комитет поручил ему официальную встречу иностранных делегатов, особенно дам, приехавших без сопровождения, таких как хрупкая белокурая мисс Фейрфилд и ее старшая коллега по Колледжу Смит, Харриет Бигелоу. Искренняя теплота его приема за время недельной конференции только выросла. Везде, куда следовала Присцилла, рядом с ней тут же оказывался Барт.

Помимо Шепли и мисс Фейрфилд гарвардский контингент в Лейдене включал Сесилию Пейн, Маргарет Харвуд, Антонию Мори и Аделаиду Эймс. На этой первой в своей жизни генеральной ассамблее мисс Эймс была избрана членом МАС. Кроме того, в знак признания заслуг в области изучения спиральных галактик ее назначили членом Комитета МАС по туманностям и скоплениям. Шепли написал в Массачусетс ее родителям, чтобы сообщить им, как она довольна.

Мисс Фейрфилд пыталась отбиваться от ухаживаний своего новоиспеченного кавалера, который был на добрый десяток лет моложе ее. Но Барт Бок был настойчив и в конце концов развеял ее недоверие.

Иное, но столь же благоприятное впечатление он произвел на Шепли. Учившийся в Лейдене у Виллема де Ситтера и Эйнара Герцшпрунга, он запоем читал статьи Шепли о Млечном Пути. Теперь аспирант Гронингенского университета Бок дал Шепли понять, как искренне жаждет с ним сотрудничать. Шепли, всегда восприимчивый к энтузиазму молодых астрономов, решил, что это отличная мысль.

На официальных заседаниях МАС в Лейдене астрономы всего мира заявили, что их по-прежнему устраивает дрейперовская классификация звезд. Дальнейшие исследования лишь подтвердили ее непреходящую практическую ценность.

Тем временем вызывавшая всеобщее восхищение создательница этой системы оставалась у себя дома в Кеймбридже. Мисс Кэннон присматривала за своей все больше дряхлевшей старшей сестрой и изучала тусклые звезды для нового выпуска дополнения к Каталогу Генри Дрейпера. Хелен Сойер, сидевшая в соседнем с ней кабинете, слышала, как она «день за днем» диктует буквенные категории своей ассистентке Маргарет Уолтон. Мисс Кэннон диктовала классификацию так быстро, что мисс Уолтон едва успевала записывать. Гарвардский первокурсник Джесси Гринштейн, только что приступивший к занятиям астрономией, однажды заметил, что среднестатистический человек может издалека отличить слона от медведя, тогда как «мисс Кэннон отличит дикого слона от ручного и гризли от бурого медведя с первого взгляда». Генри Норрис Рассел в один из своих регулярных визитов в обсерваторию хотел расспросить стареющую мисс Кэннон о ее методиках, но мисс Пейн сказала, что это бесполезно. Она сомневалась, что мисс Кэннон сможет объяснить свои методы работы и даже что она сама понимает, как ей это удается. Ее мистическая способность к мгновенному распознаванию не подчинялась логике. Она просто видела, какая это звезда.

Рассел, напротив, больше полагался на логику. С тех пор как он убедил мисс Пейн сделать оговорку, что ее результаты «почти наверняка не отражают действительности», его не оставляли размышления о проблеме избытка водорода. В Маунт-Вилсон он накопил новые данные и неоднократно проводил расчеты, которые указывали на то, что в составе Солнца и других звезд преобладает водород. Но всякий раз он отвергал эти результаты как ложные, пока не настал момент, когда отвергать их было уже невозможно. Он признал неоспоримую вездесущность водорода. В пространной статье «О составе атмосферы Солнца», вышедшей в Astrophysical Journal в июле 1929 года, Рассел наконец согласился с мисс Пейн и сослался на ее работу 1925 года. Он не упоминал о своем былом недоверии, когда в конце 50-страничного текста признавал, что «огромная доля H [водорода] едва ли подлежит сомнению».

Состав Вселенной перевернулся. Огромный переизбыток водорода и гелия, о котором впервые догадалась Сесилия Пейн, низводил все другие космические составляющие до уровня примесей. То, что долгое время считалось редким, оказалось распространенным, как показал глубокий анализ Рассела: самые легкие и невесомые элементы правили бал.

«Ваше любезное предложение исследовательской стипендии Агассиса чрезвычайно обрадовало меня, и я принимаю ее без колебаний, – написал Барт Бок Харлоу Шепли 22 апреля 1929 года. – Присцилла была в восхищении, услышав о гарвардском шансе. До этого она обещала приехать в Гронинген, но теперь, когда нам представился столь замечательный случай, положение намного лучше. Я никогда не забуду, что вы дали мне возможность работать вместе с женщиной, которую люблю, и я в самом деле приложу все усилия, чтобы вас не разочаровать».

Новый аспирант прибыл в США в субботу 7 сентября, в понедельник сыграл свадьбу со своей нареченной в доме ее брата в городе Трой, штат Нью-Йорк, и неделю спустя написал Шепли, что проводит «самый чудесный и счастливый» медовый месяц в Беркшир-Хиллс.

Биржевой крах в октябре 1929 года не нанес мгновенного ущерба обсерватории, где настроение оставалось жизнерадостным и в декабре. Шепли предложил Кеймбридж в качестве площадки для проходившего дважды в год съезда Американского астрономического общества и пригласил сотню его участников в директорскую квартиру на новогоднюю вечеринку. В тот вечер сотрудники обсерватории показывали шуточную музыкальную постановку. Либретто и песни для нее написал полувеком ранее, в 1879 году, Уинслоу Аптон, бывший ассистент при телескопе. Он использовал музыку из модной тогда оперетты Гилберта и Салливана о корабле Её Величества со смешным названием Pinafore, то есть «Женский передник». Аптону явно понравился хор сестер, кузин и тетушек, поднимающихся на борт корабля, и он переделал их в группу расчетчиц. Сюжет с двумя младенцами, которых подменили при рождении, Аптон заменил на дурашливую интригу вокруг пары призм, украденных из одного из фотометров Пикеринга.

Либретто Аптона представляло собой пародию на происходившее в обсерватории. Так как ему довелось работать там в то время, когда Вильямина Флеминг ждала ребенка и работала секретаршей, он не забыл упомянуть «нашу шотландскую горничную», которая, «увы, уехала в родные края».

В одной из первых сцен молодой Аптон, живший в каморке под лестницей, которая вела к Большому рефрактору, жалуется на шум, который не дает ему спать в нерабочее время. Артур Серл, выслушав его, предлагает ему найти комнату за пределами обсерватории. Аптон обещает: «Найду, когда мне будет хватать жалованья». Серл на это отвечает: «Полагаю, ты помрешь от старости в этой каморке, прежде чем дождешься, пока повысят жалованье».

Несмотря на то что со времен Аптона в обсерватории многое изменилось, зарплаты астрономов по-прежнему оставались актуальной темой. Она получала дальнейшее развитие в песне: «Живет несчастный астроном / Привольно, как в клетке щегол: / Внимая чутким ухом, улавливаешь слухом / Директорский глагол; / Открывай купол, колесо крути / И на звезды смотри, и не смей отойти, / И изволь пахать в ночи даже в холода, / И не жди, что повысят оплату труда!»

Нынешняя команда с удовольствием воскрешала всех призраков новогоднего прошлого, в особенности рыцарственного Пикеринга, чье самое страшное ругательство, когда его по ходу пьесы выводят из себя, звучало как «О Сириус!».

На повторном представлении в понедельник 13 января перед ежемесячным собранием Бондовского астрономического клуба в директорскую квартиру снова втиснулось около полусотни гостей. «После этого вечера, – с шутливой торжественностью обещал Шепли, – мы возобновим наши трезвые и методичные попытки поддерживать научную репутацию обсерватории».

За рубежом Гарвард теперь считался «местом встреч астрономов со всего мира». Его многонациональный облик был необычным даже для безусловно интернационального мира астрономии. В 1930 году Шепли с радостью принимал Свена Росселанда из Норвегии и Эрнста Эпика из Эстонии, хотя, как он полушутя говорил Джорджу Агассису, «наш теперешний персонал и ученых гостей даже рассадить негде». За годы его директорства численность персонала почти утроилась.

Над горизонтом Шепли сгущалась туча, и это было межзвездное поглощение. Весной 1930 года Роберт Трамплер из обсерватории Лика в Калифорнии получил доказательства того, что Млечный Путь полон пыли. Трамплер, когда-то собиравший для Шепли муравьев в Австралии, теперь продемонстрировал, что Галактика нашпигована невидимыми частицами. Пыль ставила под сомнение практически все измерения величин и, соответственно, вычисленные по ним расстояния. Трамплер пришел к этим выводам на основе наблюдений за сотней так называемых рассеянных скоплений – тесных ассоциаций звезд, не так скученных, как в шаровых скоплениях. Он рассчитал расстояние до каждого рассеянного скопления двумя способами – по их видимому блеску и по их видимому диаметру. Оба параметра, как и следовало ожидать, с расстоянием уменьшались, но блеск рассеянных скоплений падал намного быстрее, чем размер. Некая «темная материя» определенно поглощала свет. Насколько мог судить Трамплер, таинственный поглотитель находился в границах Млечного Пути, но распределен был неравномерно – он концентрировался в плоскости Галактики и рассеивался у полюсов.

Оценивая протяженность Галактики в 300 000 световых лет, Шепли делал ставку на прозрачность. С учетом же межзвездного поглощения Млечный Путь сжимался примерно вдвое. «Это был тяжелый удар по воззрениям Шепли, – отмечала мисс Сойер, – и он глубоко переживал его». Но Шепли все-таки захотел довести эту новость до сведения научного сообщества. Мисс Сойер рассказывала, что он попросил ее «отрецензировать статью Трамплера для коллоквиума – думаю, он знал, что сопереживание заставит меня высказаться по возможности деликатно». Это был последний доклад мисс Сойер в Гарварде. В сентябре она сыграла свадьбу с Фрэнком Хоггом в своем родном доме в Лоуэлле, штат Массачусетс, и большая часть семейственного коллектива обсерватории присутствовала в качестве свидетелей. Чета поселилась в Саут-Хедли, поблизости от своих новых мест работы – Хелен стала ассистенткой профессора Энн Сьюэлл Янг в Колледже Маунт-Холиок (с перерывами на диссертацию по шаровым скоплениям), а Фрэнк – исследователем, приписанным к 18-дюймовому телескопу в Колледже Амхерста.

Маргарет Уолтон, выпускница Суортмора и бывшая стипендиатка Пикеринга, которая теперь вела записи для мисс Кэннон, вышла замуж за Ньютона Мэйолла, ландшафтного архитектора, увлекавшегося наблюдениями за переменными. Она познакомилась с ним как-то летом на Нантакете, когда работала у Маргарет Харвуд. При этом мисс Уолтон сохранила свою должность в Гарвардской обсерватории и свою девичью фамилию.

Брак больше не знаменовал конец карьеры для женщины-астронома, как было в молодости мисс Кэннон. Она одобряла новый тренд и отстаивала права всех стипендиаток Пикеринга, собиравшихся замуж: «Не кажется ли вам, что научная работа, не прикованная ни к определенному графику, ни к стенам конторы, может без проблем осуществляться замужними женщинами? – риторически вопрошала мисс Кэннон в одном из своих регулярных докладов как председательница Нантакетской комиссии по астрономическим стипендиям. – Фотографии звезд можно изучать дома на досуге, и вряд ли они займут у жены или матери больше времени, чем нередко занимает игра в бридж и прочие светские занятия».

Солон Бейли шесть лет писал «Историю и труды Гарвардской обсерватории, 1839–1927». По завершении книга вышла в серии «Гарвардских монографий» в начале 1931 года. Всего через несколько месяцев, 5 июня, Бейли умер после внезапной непродолжительной болезни в своем летнем доме в Норвелле. При кончине присутствовали его жена и сын. Скорбящая мисс Кэннон процитировала в некрологе своему другу строку из шекспировского «Юлия Цезаря»: «Прекрасна жизнь его». Она знала Бейли 30 лет и могла, не кривя душой, написать в Publications of the Astronomical Society of the Pacific: «Он заслужил всеобщее доверие своей чуткостью, справедливостью, неиссякающей добротой и полным отсутствием эгоизма».

Другой хороший друг и коллега Бейли, Эдвард Кинг, написал отдельный некролог для публикации в Popular Astronomy. Но, прежде чем текст попал в печать, Кинг сам заболел и 10 сентября, всего через десять дней после выхода на пенсию, умер. Мисс Пейн, сдружившаяся с Кингом на почве увлечения коллекционированием старинных изданий классики, написала ему некролог в следующем выпуске Popular Astronomy. Она цитировала письмо, полученное Кингом от Бейли прошлой весной, когда оба вспоминали о своем долгом пути в астрономии: «Проделать работу, которая получит всеобщее признание, заслужить искреннее уважение многих и истинную любовь хотя бы некоторых – это, безусловно, достаточные причины считать, что жизнь стоит прожить».

Несмотря на Великую депрессию, в 1931 году Шепли пополнил финансы обсерватории пожертвованиями и взносами на более чем миллион долларов, в основном из Рокфеллеровского фонда. В июле рядом со старым кирпичным корпусом началось строительство нового, более просторного и оснащенного по последнему слову в сфере пожарной безопасности. Он был рассчитан на пополнение архива фотопластинок в течение еще 50 лет. В октябре Шепли объявил, что несколько фотографических телескопов скоро переедут с Обсерваторского холма в уединенное местечко в лесах к северо-западу от Кеймбриджа, близ деревни Гарвард, штат Массачусетс. Новое место называлось Ок-Ридж, тамошние заросли кленов, дубов, сосен и берез должны были укрыть телескопы от ветра, копоти и досаждающего искусственного освещения. Шепли также обнародовал свой план установить в Ок-Ридже 60-дюймовый рефлектор, северный близнец того, что сделали для Блумфонтейна. Вскоре на лесном участке площадью 12 га должны была появиться самая передовая наблюдательная станция на востоке США.

За «вклад в астрономическую науку» Шепли недавно получил от Национальной академии наук медаль, увековечившую имя доктора Дрейпера. Маленькое элитарное братство обладателей Дрейперовской медали включало Эдварда Пикеринга, Джорджа Эллери Хейла, Генри Норриса Рассела и Артура Стэнли Эддингтона. Шепли решил, что настало время добавить в этот реестр женское имя, и номинировал мисс Кэннон.

«Дело ее жизни под эгидой Мемориала, основательница которого учредила и эту медаль, близится к завершению, – написал Шепли членам Комитета фонда Дрейпера при академии. – Нет нужды объяснять характер и непреходящее значение ее вклада». Именно она привела систему классификации в ее нынешнюю общеупотребительную форму и единолично описала каждую из четверти миллиона звезд. «Насколько я помню, Каталог Генри Дрейпера пока еще не удостаивался в США официального признания в виде медали, утверждения, почетной степени и т. п., – продолжал Шепли. – Мисс Кэннон равнодушна к подобным знакам признания, но мне думается, что проделанная ею работа – величайший вклад в науку, который стал возможен благодаря Дрейперам, и что было бы справедливо номинировать мисс Кэннон на медаль».

Комитет согласился. Радостный Шепли подготовил неофициальное уведомление, пока еще не пришло официальное. Оно выглядело так:

ДОКТОРУ ЭННИ ДЖАМП КЭННОН,

доброму духу Кирпичного корпуса, достославной собирательнице ученых степеней и наград, создательнице девяти бессмертных томов и нескольких тысяч овсяных печений, мастерице народных танцев и игры в бридж, крестной матери SW Андромеды и в первую очередь лауреатке

Дрейперовской медали Национальной академии наук –

первой медали, когда-либо врученной женщине этим почтенным собранием консерваторов, и одной из высочайших наград, вручаемых астрономам любого пола, расы, религиозных или политических пристрастий. В знак признания этой великой чести и от имени сотрудников Гарвардской обсерватории совершаю над вами помазание обычной звездной пылью, дарую вам метагалактическую эмблему удачи и возлагаю на вас сей символ в знак того, что вы стали самым веселым в мире Дрейперовским лауреатом.

Глава четырнадцатая

Награда мисс Кэннон

Грядущие празднества в обсерватории обещали быть самым грандиозным мероприятием Харлоу и Марты Шепли: на сентябрь 1932 года была намечена трехгодичная генеральная ассамблея Международного астрономического союза. Приглашая МАС в Гарвард, директор предложил по этому случаю увеличить перерыв между съездами до четырех лет. Это поставило бы событие в один ряд с прежними приемами в европейских столицах, где главы Церкви и государства руководили пышными церемониями. Но вместо внешней мишуры генеральная ассамблея в Гарварде должна была ознаменоваться настоящим чудом природы – полным солнечным затмением. В среду 31 августа 1932 года без малого в 16:00 по местному времени Луна должна была заслонить Солнце, а небо над Новой Англией – потемнеть. Приезжие астрономы могли рассредоточиться вдоль полосы полного покрытия от Квебека до Мэна, Вермонта, Нью-Гэмпшира и Массачусетса, затем упаковать свое оборудование и отправиться в Кеймбридж.

Конечно, планам Шепли могла помешать плохая погода. По прогнозам шансы на идеальные условия наблюдения в день затмения составляли всего лишь 50 на 50, а невозможность наблюдать затмение, безусловно, испортила бы настроение астрономам. Даже мисс Кэннон расстроилась (хотя и ненадолго), когда во время затмения 1923 года в Южной Калифорнии набежавшее облако помешало ей заснять спектр солнечной короны. И все же директор сделал ставку на удачу. Он поручил Аделаиде Эймс, своей первой аспирантке, а теперь его помощнице в изучении галактик, подготовку к приему МАС.

В мае 1932 года в ожидании близящейся ассамблеи Шепли и мисс Эймс заканчивали свое обширное, решающее исследование внешних галактик. Они рассмотрели свыше тысячи островных вселенных, запечатленных на фотопластинках Гарвардского архива, расклассифицировали формы этих «туманностей», 700 из которых оказались спиралями, и подсчитали суммарный блеск каждой по унифицированной системе фотометрических величин. Каталог Шепли – Эймс впервые показал распределение подобных объектов по всему небу. Хотя в картине Млечного Пути Шепли все еще недоставало подробностей, они с мисс Эймс приблизились к определению контуров дальнего космоса. Он был больше, чем им представлялось, и как будто все время увеличивался. Еще в 1914 году Весто Мелвин Слайфер из обсерватории Лоуэлла в Аризоне продемонстрировал смещение спектров большинства спиральных туманностей в красную область. Это означало, что они удаляются от наблюдателя с огромной скоростью. Позднее Эдвин Хаббл в Маунт-Вилсон развил открытие Слайфера. Проведя трудоемкую оценку расстояний до убегающих спиралей, он увидел новое соотношение, которое назвали законом Хаббла: чем дальше галактика, тем быстрее она убегает.

В конце июня, оставив текст и таблицы Каталога Шепли – Эймс в типографии колледжа, мисс Эймс отправилась с несколькими коллегами по обсерватории в короткий отпуск на озеро Сквам у города Холдернес в Нью-Гэмпшире. У семьи ее подруги Мэри Аллен там был загородный домик с видом на горы Уайт-Маунтинс. В воскресенье 26-го мисс Эймс и мисс Аллен выгребли на байдарке на середину озера, и тут налетел шквал. Лодка перевернулась. Вначале они посмеялись над происшествием, пытаясь вернуть байдарку в нормальное положение. Затем бросили судно и поплыли к берегу. Обе девушки хорошо плавали, но, когда Мэри, плывшая впереди, выбралась на мель и оглянулась, позади никого не было. Несколько раз она звала Аделаиду. Отчаянно звала на помощь. Прибежали остальные и стали нырять в том месте, где близкая к истерике уцелевшая в последний раз видела над водой голову подруги. Но следа ее так и не нашли. Кому-то пришлось позвонить полковнику Фалесу Эймсу, начальнику Спрингфилдского арсенала, и сообщить ему, что его 32-летняя дочь утонула, по-видимому из-за судороги.

Когда в понедельник весть дошла до Шепли, он закрыл обсерваторию и вместе с Леоном Кэмпбеллом поехал на озеро помогать полковнику Эймсу. Там уже находилась полиция, руководившая поисковыми отрядами, пешими и на лодках. Над озером до темноты кружили самолеты. Во вторник мисс Кэннон записала в дневнике: «Тело Аделаиды пока не нашли». Прошло больше недели, прежде чем удалось отыскать ее останки. На отпевании в церкви Христа в Кеймбридже 7 июля, по словам мисс Кэннон, ей было больно смотреть на полковника и миссис Эймс. На следующий день они похоронили свою дочь – свое единственное дитя – на Арлингтонском национальном кладбище.

Традиционное нежелание допускать женщин к профессиональной деятельности во многих областях науки привело в 1897 году к основанию небольшой организации со штабом в Бостоне – Общества помощи женщинам в научных исследованиях. Поначалу единственной функцией общества был сбор средств на поддержку исследовательской программы для американок на Зоологической станции в Неаполе, где профессор Антон Дорн, как и Пикеринг, поощрял женское участие. Через несколько лет общество расширило свою деятельность и стало выдавать гранты исследовательницам, а потом учредило Исследовательскую премию Эллен Ричардс, вручаемую по совокупности заслуг. Она была названа в честь покойной Эллен Своллоу Ричардс, химика и соосновательницы общества, первой женщины, ставшей полноправной студенткой Массачусетского технологического института. В 1876 году она основала в институте Женскую лабораторию и после нескольких лет преподавания без оплаты и ученого звания стала доцентом по химическому анализу, промышленной химии, минералогии и прикладной биологии. Даже тогда ей не платили, но, будучи замужем за Робертом Холлоуэллом Ричардсом, заведующим кафедрой горного дела в МТИ, она могла позволить себе работать бесплатно.

Общество помощи женщинам в научных исследованиях вручило премию Эллен Ричардс 1932 года в размере $1000 двум достойным претенденткам – доктору Хелен Дин Кинг, биологу из Института Уистара при Пенсильванском университете, и доктору Энни Джамп Кэннон из Гарвардской обсерватории. Приняв это решение, 12 членов общества объявили, что довольны достигнутыми результатами, и составили резолюцию о самороспуске организации. «Принимая во внимание, – говорилось в ней, – что цели, ради которых наше общество трудилось 35 лет, достигнуты, так как женщины получили возможность участвовать в научных исследованиях наравне с мужчинами и получать признание своих достижений, постановляем, что общество прекращает свое существование по завершении этого заседания».

Со стороны может показаться, что роспуск общества был преждевременным. Видимо, так считала и мисс Кэннон, перенявшая у него эстафету благих дел. «Ваше письмо насчет Исследовательской премии Эллен Ричардс очень важно, – ответила она Марджори Николсон, декану Колледжа Смит, 10 июня 1932 года, – а приложенный чек, безусловно, служит замечательным признанием моих многолетних астрономических исследований». По ее словам, она испытывала двойную благодарность, поскольку была знакома с Эллен Ричардс и помнила разговоры с ней – в Бостонском клубе и на встречах Ассоциации выпускниц колледжа – о возможностях для женщин.

«Если бы только я могла довести через вас до сведения комитета, – продолжала мисс Кэннон, – до сведения благотворителей и всех участниц бывшего Общества помощи женщинам в научных исследованиях свою благодарность за премию. Надеюсь употребить ее на какое-нибудь содействие женским астрономическим исследованиям. Более того, сама мысль о ней станет для меня постоянным стимулом прикладывать больше усилий для разрешения проблем, над которыми я тружусь сейчас, ведь мне нужно теперь оправдать веру стольких женщин высочайшим служением, какое только возможно».

Мисс Кэннон направила свои $1000 на учреждение премии Энни Джамп Кэннон. Она пожелала, чтобы премия вручалась Американским астрономическим обществом раз в два или три года достойным женщинам независимо от их гражданства. Мисс Кэннон знала, что этот стартовый капитал нескоро принесет доход, способный его заметно увеличить, но не хотела откладывать первое вручение премии на неопределенный срок. Ей было уже под семьдесят, и она хотела вручить премию Кэннон лично хотя бы раз. Она решила прибавить к денежной сумме какой-нибудь дамский сувенир – брошь или кулон со звездными мотивами, который можно сохранить на память и носить после того, как будут потрачены деньги, – и начала искать мастерицу, которая сможет изготовить задуманное ею украшение.

Не только астрономы стекались на Северо-Запад, чтобы увидеть полное затмение 31 августа 1932 года. Благодаря широкой рекламе это событие стало популярным туристическим аттракционом, и, хотя большинство ученых смотрели в небо, кое-кто изучал связь затмения с земными феноменами, например его воздействие на радиосвязь и поведение животных. Гарвардский мирмеколог Уильям Мортон Уилер неоднократно видел старые сообщения о том, что муравьи во время затмений якобы прекращают всякую активность, как будто остолбенев от внезапной тьмы средь бела дня. Уилер предполагал, что муравьи реагируют на резкий спад температуры, но не на отсутствие света. Стремясь узнать больше, он призвал заинтересованных добровольцев делиться сообщениями.

«Конечно, непросто проводить полевые наблюдения за насекомыми во время полного затмения, – признавал Уилер в Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences, – так как наблюдателю одновременно хочется увидеть замечательное астрономическое событие, которое, быть может, ему никогда больше не доведется созерцать». Тем не менее Уилер надеялся, что энтомологи преодолеют желание поглазеть в небо и посмотрят вниз, чтобы собрать данные, которые можно проверить при будущих затмениях. «Даже астрономы, – говорил он, – выясняли на опыте, чего ожидать при полном затмении, прежде чем научились заранее делать сложные приготовления».

Астрономы, как им и полагалось, готовились к событию. Целый корабль, нагруженный инструментами Королевской обсерватории (среди них был телескоп 15-метровой длины), вышел из Гринвича 13 июля, чтобы у сопровождающих ученых было достаточно времени для сборки и тренировки на месте. Те, кто собирался просто любоваться затмением, а не проводить наблюдения, могли приехать и в последний момент.

В августе группа канадских астрономов прибыла в город Луисвилль в провинции Квебек, чтобы разместить инструменты на тамошней ярмарочной площадке. Там они встретились с французской экспедицией и командой из Американского общества астрономов-любителей Нью-Йорка. Всем трем группам удалось провести наблюдения в оптимальных условиях и выполнить большинство своих задач за 101 секунду полного покрытия. Всего в 40 км к северу, в городе Сент-Алексис-де-Мон, фортуна отвернулась – заставленный оборудованием лагерь, обустроенный за несколько недель, накрыло облачным фронтом, который не позволял увидеть ничего. Группа в Горэме, штат Нью-Гэмпшир, тоже сообщила о полном провале из-за погодных условий, хотя четверо участников сумели увидеть полное покрытие через разрыв в облаках, отъехав на полсотни километров к востоку на автомобиле. Прочие остались и вопреки всему выполнили свою тщательно отрепетированную программу, надеясь, что в ходе затмения облака разойдутся, но этого не произошло. В целом лишь немногим исследователям удалось выиграть ставку на затмение. Среди них было несколько гарвардских партий, и в первую очередь главная, разместившаяся в Уэст-Грей, штат Мэн. Под Уэст-Актоном, штат Массачусетс, кто-то заметил брачный полет муравьев, которые выползали из-под земли, чтобы спариться в воздухе, было известно, что такое поведение провоцируется похолоданием.

Многие из почти 200 делегатов кеймбриджского съезда МАС обменивались впечатлениями о затмении, собравшись в субботу 3 сентября на открытие мероприятия в мемориальном зале Элис Лонгфелло[27] в кампусе Колледжа Рэдклифф. Бернис Браун, декан колледжа, во вступительном слове не смогла удержаться от обыгрывания темы затмения: «Мы привыкли принимать в колледж студенток, которые смотрят на мир через розовые очки, – сказала она, – но мы впервые принимаем гостей с закопченными стеклами».

Студентки разъехались на летние каникулы, освободив лекционные залы и общежития для астрономов. Декан Браун выразила надежду, что часть гостей вернется сюда еще раз во время занятий. «Гарвардская обсерватория, – признательно сообщала она, – не только охотно дает уроки девушкам из Рэдклиффа, но и приютила немало магистранток и аспиранток. Мы рады принимать у себя их коллег».

Сэр Фрэнк Дайсон, Королевский астроном Великобритании и нынешний председатель МАС, поблагодарил декана Браун и приветствовал Чарльза Фрэнсиса Адамса, министра ВМС, передавшего официальное приветствие от президента Герберта Гувера. Обращаясь к Шепли, сэр Фрэнк вспомнил предыдущий визит: «В 1910 году по дороге на заседание "Солнечного союза" в Маунт-Вилсон мы видели достижения профессора Пикеринга. Мы все очень рады приехать снова. Мы рады снова видеть милое лицо мисс Кэннон. Мы все рады видеть Гарвардскую обсерваторию и исследования, которыми вы занимаетесь, в особенности по Млечному Пути».

Обращаясь к остальной аудитории, сэр Фрэнк приветствовал ее, отдельно упомянув представителей Германии и Австрии, чьи страны официально еще не вошли в Союз. Затем он попросил участников ассамблеи встать и почтить память 22 членов МАС, умерших со времени лейденского съезда. Он перечислил имена. «Иные, – говорил сэр Фрэнк, – например месье Бигурдан, патер Хаген и доктор Кнобель, умерли в силу преклонного возраста, но других, таких как месье Андуайе, генерал Феррье и профессор Тёрнер, мы надеялись видеть среди нас еще долгие годы, и нам трудно смириться с их утратой. В особенности мы хотим выразить соболезнования профессору Шепли и коллективу Гарвардской обсерватории по поводу трагической гибели их талантливой и очаровательной коллеги мисс Аделаиды Эймс, которая была секретарем местного комитета, занятого приготовлениями к этому съезду. Мы помним заслуги в сфере астрономии всех, кого потеряли, и сохраним о них добрую память».

Гибель мисс Эймс раздавила ее «небесного близнеца» Сесилию Пейн. Мисс Пейн входила в число гостей на озере Сквам и была не в силах обсуждать то, что там случилось. Однажды она столкнулась со знакомым, который краем уха слышал о происшествии и воскликнул: «Надо же, а мне сказали, что вы утонули!» В ответ на это мисс Пейн призналась, что лучше бы это была правда – лучше бы озеро загубило ее собственную жизнь, а не жизнь мисс Эймс.

Впоследствии мисс Пейн сравнивала себя, «поглощенную работой, застенчивую и непривлекательную», с покойной, которая была ее кумиром – красивая, общительная, всеми любимая. Мисс Пейн приняла решение на будущее постараться больше «наслаждаться жизнью и раскрывать свою человеческую сторону». Открытая и беззащитная, она впервые в жизни влюбилась «безрассудно, безосновательно, но тем не менее глубоко (я все делаю либо глубоко, либо никак), – писала она в воспоминаниях. – Однако в скором времени я поняла, что моя любовь не взаимна и никогда не будет взаимной, и это повергло меня в отчаяние». Присцилла и Барт Бок, стараясь помочь ей преодолеть черную полосу, посоветовали на время уехать. Она последовала их совету и собралась в длительную поездку по обсерваториям Северной Европы.

Летом 1933 года мисс Пейн побывала в Лейдене, Копенгагене, Лунде, Стокгольме, Хельсинки и старинной Тартуской обсерватории в Эстонии с 9-дюймовым рефрактором, который сконструировал Йозеф фон Фраунгофер. Всюду, куда она приезжала, ее приветствовали и баловали. Предыдущим летом на съезде МАС в Кеймбридже она возобновила знакомство с Борисом Герасимовичем, пригласившим мисс Пейн к себе в Пулково. Во время поездки в Европу, однако, все, кто принимал ее, в том числе американский консул в Эстонии, уговаривали выбросить из маршрута российское звено. У США нет дипломатических отношений с Советским Союзом, сказал консул, и ей не смогут помочь в случае затруднений. Но мисс Пейн не прислушалась к этим уговорам и собиралась сдержать обещание, данное Герасимовичу.

После того как поезд пересек границу СССР, мисс Пейн осталась одна. В Ленинграде ее встретил Герасимович с водителем на пикапе, но, так как на переднем сиденье запрещалось сидеть втроем, она всю дорогу до обсерватории ехала в кузове. «Я провела в Пулково две недели, – писала мисс Пейн, – а казалось, прошла целая жизнь. Атмосфера напряжения никогда не рассеивалась. Дело было не только в нищенских и убогих условиях, в которых жил директор одной из крупнейших обсерваторий. И не только в дефиците продуктов (продукты строго нормировались, и со мной делились пайками). Я привезла им кофе, и они устроили в честь этого праздник – там никто не пробовал кофе вот уже несколько лет. Однажды на ужин было особое лакомство – морковь, и хозяин признался, что украл ее с соседского огорода. Неудивительно, что я давилась едой – хоть она и была неаппетитной, но я же их объедала. Все боялись – боялись разговаривать, чтобы их не подслушали. Одна из молодых женщин… увела меня в поле и шепотом умоляла помочь ей уехать за границу: "Я бы посуду мыла, – говорила она, – я бы все делала, лишь бы отсюда выбраться". А что я могла сделать? Чем бы я смогла помочь? Я была в ужасе».

В этой мрачной обстановке мисс Пейн совершенно забыла о личном горе. Она постоянно чувствовала себя так, словно не может дышать, и увезла это чувство с собой в Германию. В августе, все еще в состоянии шока, мисс Пейн посетила собрание Немецкого астрономического общества в Математическом институте. Она заметила там своего учителя Эддингтона, но постеснялась войти в его избранный круг и села одна в заднем ряду большой аудитории. Рядом с ней присел молодой незнакомец примерно одних с ней лет и спросил по-немецки: «Вы мисс Пейн?» Он представился как Сергей Илларионович Гапошкин. Он приехал на конференцию из Потсдама на велосипеде, преодолев почти две с половиной сотни километров в надежде встретиться с ней, и дал ей автобиографический очерк с описанием его бедственного положения. Она прочла его ночью, отрывая время от сна. Гапошкин был русским эмигрантом, которому грозило преследование нацистов. Один из десяти детей в бедной семье из крымского города Евпатория, он работал на рыболовецких судах, хуторах и фабриках, чтобы воплотить свою детскую мечту стать астрономом. Гапошкин учился в Болгарии и Берлине и написал докторскую диссертацию о затменно-двойных звездах, в которой ссылался на статьи Харлоу Шепли и Сесилии Пейн. Но недавно он лишился работы в Бабельсбергской обсерватории по политическим мотивам. В Германии Гапошкина подозревали в том, что он советский шпион, а в возвращении в Россию ему отказали – там власти считали его немецким шпионом. «Конечно, я должна ему помочь, – решила мисс Пейн. – Увидев его на следующий день, я сказала, что обещать ничего не могу, но сделаю все возможное».

Впоследствии Гапошкин написал, что первая встреча с мисс Пейн удивила его – он ожидал, что она окажется такой же старой, как ее знаменитая гарвардская коллега Энни Джамп Кэннон. Ее молодость и манера держаться напомнили ему «одинокий зрелый персик, забытый на дереве, потемневший и чуть сморщившийся, но ставший еще вкуснее».

Мисс Пейн сумела без особого труда убедить Шепли в том, что Гапошкина надо спасать. С начала 1920-х годов директор оказывал помощь русским астрономам, пострадавшим от войны, революции и внутренних неурядиц. Да, ответил Шепли, у них в Гарварде найдется место для Гапошкина, но как его вывезти? Он был лицом без гражданства и без средств к существованию. Мисс Пейн, натурализованная гражданка США с 1931 года, отправилась в Вашингтон хлопотать о визе для человека без гражданства.

В воскресенье 26 ноября 1933 года пароход Гапошкина вошел в Бостонскую гавань, и мисс Пейн встретила его на причале. Она отвезла новоприбывшего в квартиру, которую подыскала ему в Кеймбридже, и в тот же вечер повела его с собой в гости к Шепли, чтобы представить директору и другим сотрудникам обсерватории. Так как Гапошкин почти не говорил по-английски, мисс Пейн продолжала общаться с ним на немецком. А поводы для общения находились постоянно, так как ему поручили работать над новыми фотометрическими стандартами под ее непосредственным руководством. Даже его годовая зарплата размером $800 выделялась из средств на ее проект. Знакомство перешло в привязанность. Через три месяца совместной работы они сбежали в Нью-Йорк и расписались в мэрии 5 марта 1934 года. Шепли, заранее извещенный об их планах, содействовал свадьбе через своих нью-йоркских друзей, которые не только выступили в роли свидетелей, но и устроили для четы свадебное угощение с икрой и шампанским. На следующий день новобрачная написала Шепли из отеля «Вудсток»: «Никогда не думала, что смогу быть так счастлива».

Шепли сообщил коллективу обсерватории новость о свадьбе Пейн и Гапошкина на одном из своих «Дырявых квадратов». Так назывались неформальные встречи, еженедельно проходившие в библиотеке недавно расширенного Кирпичного корпуса. Назвали их так потому, что на них столы читального зала сдвигали в прямоугольник, расставив стулья по его внешнему периметру, так, чтобы участники сидели лицом друг к другу. «Дырявые квадраты» (Hollow Squares аспиранты тут же переименовали в Harlow Squares, по имени Шепли) служили директору для того, чтобы рассказывать о научных достижениях других обсерваторий, представлять приезжих астрономов и давать сотрудникам Гарварда возможность отчитываться о собственных успехах и выдвигать новые идеи.

Похоже, никто не замечал романтических отношений мисс Пейн и ее русского ассистента, так как реакцией стало потрясение, даже возмущение: у них отсутствовало что-либо общее, разве что оба были одинокими астрономами в возрасте за тридцать. Хуже того, Сесилия со своим ростом 175 см была на полголовы выше новообретенного супруга, которому, по всеобщему мнению, ничего не светило.

Со временем рассказ о том, как участники «Дырявого квадрата» отреагировали на объявление о свадьбе, оброс красочными подробностями. Утверждали, будто мисс Кэннон грохнулась в обморок, но, конечно, ничего подобного на самом деле не было. Она знала, что союз двух ученых может дать нечто большее, чем сумма его частей. Замужняя или нет, Сесилия в ее глазах по-прежнему оставалась основной претенденткой на премию Энни Джамп Кэннон, вручение которой планировалось на декабрь 1934 года во время конференции Американского астрономического общества (ААО) в Филадельфии. По совпадению, нынешние председатель общества и его первый заместитель сыграли особо важную роль в судьбе лауреатки – это были Генри Норрис Рассел и Харлоу Шепли.

Проценты, наросшие на первоначальные $1000, позволяли выплатить первую премию в размере лишь $50. Однако мисс Кэннон отыскала искусную ювелиршу Марджори Блэкмен и заказала ей задуманную золотую брошь в форме спиральной галактики. После нескольких предварительных опытов с серебром мисс Блэкмен, прежде незнакомая с астрономией, сумела придать брошке форму туманности, отшлифовала на обратной стороне участок для гравированной надписи и добавила петельку, позволявшую носить брошку и на цепочке, как кулон. Мисс Кэннон была довольна. «По-моему, получилось красиво, – писала она секретарю ААО Реймонду Смиту Дугану незадолго до конференции. – Ведь правда, это первая вселенная, созданная женщиной?»

На банкете 28 декабря Рассел вручил Пейн-Гапошкиной награду за «ее неоценимую работу по расшифровке звездных спектров». Она произнесла подобающую случаю краткую речь и затем вызвала мисс Кэннон рассказать несколько случаев из практики подготовки Каталога Генри Дрейпера.

Мисс Кэннон все чаще просили поделиться воспоминаниями. Ее помощница Маргарет Уолтон стала печатать эти истории на машинке и складывать в папки, помеченные надписями вроде: «Под южными звездами» или «Бывало, в Дувре». Некоторые подробности своего детства мисс Кэннон помнила так же отчетливо, как классификацию звезд. «В доме, где я родилась, – диктовала она мисс Уолтон, – на белой мраморной каминной доске стоял позолоченный подсвечник в виде дерева. У подножия его двое детей будили спящего охотника. Пять раскидистых ветвей служили рожками для свечей, окруженных стеклянными призматическими подвесками. Первыми моими игрушками, сколько я помню, были эти призмы, которые легко снимались. Держать такую в руках, ловить солнечный луч и смотреть, как на стене пляшут яркие радужные краски, – это был восторг для моих детских глаз. Я и сейчас держу в руках одну из этих подвесок и вижу, что она украшена звездами. Звезды и призмы! Надо же, как это детское развлечение напророчило мне профессию, которая определила всю мою жизнь».

Мисс Кэннон увлеченно продолжала классифицировать все более тусклые звезды, но публикация задерживалась из-за нехватки средств. В 1937 году Шепли решил эту проблему, изменив формат. Вместо таблиц с рядами и столбиками цифр, обычных для Каталога Генри Дрейпера и первых выпусков Дополнения, были введены «Карты Генри Дрейпера» в виде отпечатков с фотопластинок. На этих пластинках мисс Кэннон нумеровала спектры и указывала буквенный класс для каждого, а в ряде случаев и оценку величины. Таким образом, в каждую аннотированную иллюстрацию втискивалось несколько сотен звезд, заслуживающих описания. Сотрудникам больше не нужно было указывать каждую звезду в дополнение к ее другим каталожным обозначениям или записывать ее склонение и прямое восхождение. Такой подход сэкономил столько печатных страниц, что можно было ежегодно публиковать в пять-десять раз больше спектров. У мисс Кэннон не было нужды сбавлять темп.

Помимо классификации мисс Кэннон также вела библиографию наблюдений за переменными. Собрание из 15 000 каталожных карточек, унаследованное ею в 1900 году, с тех пор выросло в несколько раз почти до 200 000. Кроме того, у нее имелся тонкий блокнот, в котором была собрана заметно менее объемистая библиография поэзии на астрономическую тематику – творчество Мильтона, Лонгфелло, Теннисона. Эти строчки из «Природы»[28] Ральфа Уолдо Эмерсона она так любила, что даже переписала их: «Хочу постичь я кротость звезд, / Что всходят в ночи на небесную твердь, / Не бросив теней, не оставив борозд, / Ни тлен не изведав, ни смерть».

Мисс Кэннон уже перевалило за семьдесят, и она по-прежнему делала доклады перед персоналом обсерватории шесть дней в неделю. Каждую весну она выбирала новую стипендиатку Пикеринга и новую получательницу финансовой поддержки из Нантакета от 90-летней Лидии Хинчман. Знакомые лица постепенно вытеснялись свежими личиками новых молодых девушек. В 1937 году ушла на пенсию Флоренс Кушман после 49 лет работы расчетчицей, корректором и ассистенткой Уилларда Герриша, который вскоре тоже удалился на покой. Лилиан Ходждон, помощница куратора фотоархива, уволилась после полувековой службы. Позиция мисс Ходждон, как и мисс Кэннон, была почетным званием обсерватории, а не университетской должностью. Но в январе 1938 года, через пять лет после того, как Джеймс Конант сменил Эббота Лоренса Лоуэлла на посту президента, Гарвардская корпорация официально признала мисс Кэннон астрономом и куратором астрофотографии на ставке имени Уильяма Кранча Бонда. Одновременно корпорация отменила и дискриминацию миссис Пейн-Гапошкиной, сделав ее филипсовским астрономом.

«НУ И НУ! – восклицала секретарь обсерватории Арвиль Уокер в стенгазете, где объявлялось об этом двойном событии. – Впервые за 301 год своего существования Гарвардский университет сознательно присвоил женщинам академический статус… Это повод. Давайте отметим обедом вскладчину – отель Commander – вторник, 18 января, 12:30–85¢. Пожалуйста, своевременно уведомите о ваших планах мисс Уокер». Пришло целых 50 поздравителей.

От восторга мисс Уокер слегка преувеличила характер чести, оказанной мисс Кэннон и миссис Пейн-Гапошкиной. Новые звания действительно были присвоены им корпорацией и одобрены Надзорным советом, но они не являлись по-настоящему академическими. Мисс Кэннон продолжала выполнять прежнюю работу, хотя ее должность теперь была связана с именем первого директора обсерватории Уильяма Кранча Бонда. Имя Филипса в звании «филипсовского астронома» тоже уходило корнями в историю обсерватории. Эдвард Бромфилд Филипс, гарвардский однокурсник и близкий друг Джорджа, сына Бонда, покончил с собой в 1848 году в возрасте 23 лет, завещав обсерватории $100 000. В результате первым филипсовским профессором стал Уильям Кранч Бонд, следующими – Джордж Филипс Бонд и Джозеф Уинлок. При Пикеринге у директоров появилось звание «пейновский профессор» в память о меценате Роберте Трите Пейне, который завещал еще большее состояние. Тогда филипсовскую ставку профессора отдали Артуру Серлу, а после официального выхода Серла на пенсию в 1912 году передали ее Солону Бейли. Теперь это звание позволило миссис Пейн-Гапошкиной попасть в список сотрудников Гарвардского университета. Шепли надеялся, что его значение этим не ограничится. Когда он добивался ставки филипсовского астронома для миссис Пейн-Гапошкиной, ему пришлось убеждать корпорацию, что присвоение этого звания женщине не включает ее в преподавательский состав колледжа и даже в состав кафедры астрономии. Между тем Шепли доверительно сообщил президенту Конанту: «В будущем, если университет одобрит эту политику, я бы хотел порекомендовать изменить название должности, чтобы она звучала как "Филипсовский профессор астрономии"». В конце концов, миссис Пейн-Гапошкина уже преподавала и руководила аспирантами, заседала в трех комиссиях МАС и пользовалась всемирным признанием в астрофизике, спектроскопии и фотометрии. А еще она была матерью двоих детей. Эдвард, названный в честь ее отца, родился 29 мая 1935 года, а Кэтрин – 25 января 1937. Гапошкины приобрели в Лексингтоне дом с большим участком, который расчистили от камней и дикой ежевики, чтобы освободить место для цветов и деревьев.

Премия Энни Джамп Кэннон, вручавшаяся раз в три года исполнительным советом Американского астрономического общества, постепенно росла в денежном эквиваленте. В 1937 году она досталась Шарлотте Мур Ситтерли, персональной расчетчице Генри Норриса Рассела. При каждом новом награждении мисс Кэннон давала новой мастерице возможность создать собственную ювелирную вселенную. Премии за 1940 год удостоилась Юлия Винтер Ганзен из Эстервольдской обсерватории Копенгагенского университета – специалистка по расчету орбит комет и астероидов. Хотя на момент вручения награды мисс Винтер Ганзен работала в США, она не смогла приехать из Беркли на банкет, который опять проходил в Филадельфии. Получив в январе 1941 года по почте чек и прилагавшееся к нему украшение, она написала в благодарственном письме мисс Кэннон: «"Медаль" наконец пришла и, к моему приятному изумлению, оказалась вовсе не медалью. Мне нравится этот оттенок женственности – то, что она приняла форму брошки, которая годится для повседневной носки. По-моему, она прекрасна, и я ношу ее с того дня, как получила – надевала и вчера, когда у меня брали интервью на радио в Окленде, и у меня был повод выразить свою признательность этой стране и ее астрономам, повод, которому я была тем более рада, что упустила возможность высказать свои чувства тогда, в Филадельфии».

А дальше мисс Винтер Ганзен спрашивала: «Почему бы вам этой зимой не приехать в Калифорнию и не насладиться здешним чудесным климатом? Я знаю, наши астрономы будут счастливы вас приветствовать». Мисс Кэннон отказалась – она была слишком занята, чтобы думать о поездке. «В прошлую субботу я читала по радио на коротких волнах "Историю звездного света", – сообщала она 21 января своей оксфордской подруге по переписке Дейзи Тёрнер, вдове Герберта Холла Тёрнера. – Доктор Шепли заболел гриппом и слушал передачу, как он говорит, в горизонтальном положении. Он хорошо отозвался о ней, что меня очень обрадовало. Есть что-то жутковатое в выступлении перед такой воображаемой аудиторией… Помните Бондовский клуб? Он все еще действует, и мне предстоит вести астрономический курс для группы, которая придет через две недели… Еще я занята как пчелка множеством сторонних интересных вещей. Только что забегала моя дорогая соседка Рут Манн и говорила о том, что на следующей неделе у нее дома собирается Кеймбриджское историческое общество. Она хочет, чтобы я надела лучшее вечернее платье».

Запланированную на август 1941 года генеральную ассамблею МАС в Цюрихе уже отменили из-за эскалации военных действий в Европе. «Ох, хоть бы Оксфорд не пострадал, – переживала мисс Кэннон в письме к миссис Тёрнер. – Как все это безжалостно, ужасно и невероятно». Чтобы не продолжать тему войны, мисс Кэннон переключалась на другие новости об общих друзьях и событиях повседневной жизни. «Погода у нас стоит холодная, но кристально ясная, яркое солнце, воздух бодрит. Он придает сил, я отлично себя чувствую». Она завершала словами: «Снова и снова с любовью, Э. Дж. К.».

Она продолжала работать и хорошо себя чувствовала до середины марта, но потом ее здоровье внезапно пошатнулось. Через несколько недель состояние мисс Кэннон стало настолько серьезным, что ей пришлось лечь в Кеймбриджскую больницу, где в пасхальное воскресенье она умерла.

«Тринадцатого апреля 1941 года, – сообщала Сесилия Пейн-Гапошкина в журнале Science, – мир лишился великой исследовательницы и великой женщины, астрономия потеряла выдающуюся работницу, а множество людей – любимую подругу. Скончалась мисс Энни Кэннон».

Сесилия помнила тот день, не столь давний, когда они с Сергеем пригласили весь коллектив в Лексингтон, на вечеринку в саду, которую испортил проливной дождь, и тут влетела Энни, веселая, в ярком платье в цветочек, и сказала, что, может быть, ее наряд «как-нибудь скрасит эту погоду». Хотя мисс Кэннон завершила свой путь в возрасте под восемьдесят, про нее можно было сказать, что она умерла молодой.

«В этом году, – скорбел Шепли в своем отчете за 1941 год, – обсерватория понесла тяжелую утрату, лишившись мисс Энни Джамп Кэннон. На 77-м году жизни мисс Кэннон все еще занималась классификацией спектров звезд – работой, в которой она была одним из пионеров и которую выполняла более 40 лет. За это время она исследовала спектры почти полумиллиона звезд. Помимо результатов, опубликованных в Каталоге Генри Дрейпера и в Дополнении к Каталогу Генри Дрейпера, она расклассифицировала еще около 100 000 звезд, и эти материалы остались неопубликованными на момент ее смерти.

Чтобы увековечить биографию и труды этой достойной дамы, чьи добрые советы, энтузиазм и целеустремленность очаровывали и ободряли всех, кто знал ее, обсерватория запланировала выпуск серии мемориалов. Вскоре выйдет мемориальный том "Анналов" со 100 000 ранее неопубликованных спектров. Затраты на это издание уже покрыты благодаря щедрости ее друга Джеймса Джуитта, почетного профессора арабского языка в Гарвардском университете. В качестве следующего мемориала рассматриваются две стипендии в обсерватории; они будут и дальше вдохновлять примером мисс Кэннон юношей и девушек, заинтересованных в астрономических исследованиях. Одна будет предоставляться студенткам Колледжа Уэллсли, альма-матер мисс Кэннон, в первую очередь студенткам из ее родного штата Делавэр. Кабинет, в котором работала мисс Кэннон, отведен под Мемориальную комнату и скоро будет оформлен соответствующим образом. В этой комнате и в других, где ей доводилось работать, будут продолжаться те виды исследований, которыми занималась она».

Глава пятнадцатая

Звезды и их век

В военные 1940-е Сесилия и Сергей Гапошкины остались в обсерватории практически одни. Они часто брали с собой на работу детей, которые катались на санках с крутого склона Обсерваторского холма и играли в прятки в пыльных катакомбах под Большим рефрактором. В их семье появился третий ребенок – Питер, родившийся 5 апреля 1940 года. Кроме дома на Шейд-стрит в Лексингтоне у них была небольшая ферма под Таунсендом, где сосед помогал им выращивать свиней и птицу для продажи на местных рынках. Как натурализованные граждане США они считали сельскохозяйственный труд своим патриотическим долгом и развозили мясо и яйца на тележке, запряженной лошадью, чтобы сэкономить дефицитный бензин. В 1942 году, когда проживавшие на Западном побережье американцы японского происхождения были интернированы, Гапошкины приютили семью пастора Каспера Хорикоси, сын и дочь которого стали товарищами по играм для Эдварда и Кэтрин.

Чтобы самим лучше разобраться в мировом кризисе и просветить других, Гапошкины организовали дискуссионную группу под названием «Форум по международным проблемам». Она собиралась вечерами раз в две недели в библиотеке обсерватории при сердечном одобрении Шепли. В ней участвовали представители всех кафедр университета, а также сообществ Бостона и Кеймбриджа. Исполнявшая роль председательницы миссис Пейн-Гапошкина старалась не принимать чью-либо сторону, в особенности, по ее словам, когда участники «выдвигали свои доводы с неумеренным напором». Временами она опасалась, что диспуты на этой платформе приведут к рукоприкладству.

Повсеместно от Кеймбриджа до Ок-Риджа и Блумфонтейна молодые мужчины уходили на военную службу. Как отмечал Шепли, сотрудники удивлялись, обнаружив, насколько их астрономическая подготовка и практика полезны в военном деле. В конце концов, морякам было нужно ориентироваться по звездам, а у астрономов были инструменты и методы, которые легко приспосабливались к стратегическим целям. Осенью 1942 года директор сообщил президенту Конанту, что 25 его подчиненных занято в 11 видах военных исследований, часть из которых слишком секретна, чтобы распространяться о них. Миссис Шепли работала в интересах флота, рассчитывая баллистические траектории. Фрэнсис Райт, из младшего поколения расчетчиц, практически полностью посвятила себя преподаванию навигации по звездам, как и Барт Бок. Шепли часто находился в отъездах по делам, связанным с учеными-беженцами, в частности участвовал в «собраниях комитета в Нью-Йорке по сбору средств на спасение людей от гитлеровского режима». Конант возглавил новый Национальный совет оборонных исследований, отвечающий за проекты, связанные с расщеплением атомного ядра, и то и дело уезжал из Гарварда в засекреченные места на Среднем и Южном Западе.

Почти половина телескопов в Ок-Ридже была законсервирована из-за того, что для работы с ними не хватало аспирантов, но Бойденовская станция в Блумфонтейне оставалась на пике активности. Новый 60-дюймовый рефлектор эксплуатировался бесперебойно, как и старый 8-дюймовый «Бейч», 13-дюймовый «Бойден» и большой фотографический телескоп «Брюс». В июле – августе 1942 года в Южной Африке стояла необычайно ясная зимняя погода, и Парасы сумели побить все свои предыдущие рекорды по объему выполненных работ. Но бо́льшую часть фотопластинок им приходилось оставлять у себя до тех времен, когда транспортировка через океан станет безопасной.

У Гапошкиных не было военных заданий, и они продолжали исследования переменных звезд. Из 20 000 переменных, открытых за предыдущие полвека ночной фотосъемки всего неба, они выбрали 2000 таких, которые хотя бы раз вспыхивали ярче десятой величины. Затем они проследили эти звезды на архивных снимках вплоть до 1899 года и вывели для каждой кривую блеска, чтобы классифицировать тип изменчивости. Также были перепроверены некоторые новые, чтобы посмотреть, что с ними стало со времен их вспышки. Например, оказалось, что звезда U Скорпиона, впервые привлекшая к себе внимание как Новая Скорпиона 1863 года, вспыхивала снова в 1906 и 1936 годах и, таким образом, оказалась первой известной «повторно новой». Архив снимков хранил новость 1906 года в тайне десятилетиями; событие 1936 года тоже оставалось до сих пор незамеченным. Словно оракул, огромный стеклянный архив был полон знаний, но делился ими только тогда, когда вопрошающие задавали правильный вопрос.

За время своего длительного сотрудничества супруги поделили царство переменных пополам. Сесилия специализировалась на цефеидах и других «истинных переменных», которые вспыхивали и затухали сами по себе, а Сергей занимался звездами, свет которых то и дело полностью или частично заслонялся их спутником. У него был «нюх» на необычные пары звезд. Так, он доказал, что гигант VV Цефея не только меняет блеск как типичная цефеида, но также с периодичностью в 20 лет частично затмевается маленькой звездой-компаньоном. Прежде никто не замечал этот маленький довесок изменчивости в его периодичности. Шепли восторгался Сергеем «за столь удивительное везение, или же интуицию, с которой он вылавливает такие необычные затменные звезды». По собственному рассказу Гапошкина, все его «вылавливание» заключалось в том, что он искал звезды в океане стеклянных фотопластинок.

На зимнем заседании Американского астрономического общества 1943 года, проходившем в Цинциннати, исполнительный совет решил вручить четвертую премию Энни Джамп Кэннон старой подруге и сослуживице мисс Кэннон – Антонии Мори. Ныне 77-летняя мисс Мори, участница открытия спектрально-двойных звезд в 1889 году, в последующие годы не переставала ими интересоваться. Она также следила за своей любимой переменной, странной Бетой Лиры, на сотнях гарвардских спектрограмм, снимавшихся десятилетиями. Через два года после того, как ее отчет о «Спектральных изменениях Беты Лиры» был опубликован в гарвардских «Анналах» за 1933 год, она вышла на пенсию, но по-прежнему возвращалась в обсерваторию за каждым новым снимком, на который попадала Бета Лиры, чье поведение оставалось загадкой.

Тетка мисс Мори, Антония Дрейпер-Диксон, умерла в 1923 году, оставив племяннице бриллиантовый перстень, некогда принадлежавший Анне Палмер Дрейпер. Фамильная усадьба в Гастингсе-на-Гудзоне перешла под опеку Американского общества сохранения природных и исторических ландшафтов. Мисс Мори, жившая в старом коттедже при обсерватории, построенном для ее деда, собиралась превратить часть владений площадью порядка 4 га в ботанический сад. Она разрешила соседским детям свободно гулять по земле «Парка Дрейпера» и вместе с ней на прогулках узнавать названия растений, птиц, насекомых и минералов, которые она сама полюбила в детстве. Посоветовавшись с Шепли, мисс Мори приобрела подержанный 6-дюймовый телескоп фирмы Alvan Clark – не только для себя, но и как аттракцион для местных жителей, которым она также читала бесплатные лекции по своим областям знаний. В 1932 году члены Гастингского общества астрономов-любителей заложили цементную платформу для телескопа, а комиссия из мэрии собрала средства на возведение защитного павильона. Но павильон так и не был достроен, и грандиозный план мисс Мори не воплотился в жизнь.

В последнее время мисс Мори беспокоила судьба секвойных лесов Запада. Из-за большого спроса на древесину в военное время секвойи отправлялись на лесопилку, и никто не задумывался об их охране. Мисс Мори собиралась по возможности изменить положение. Она рассказала об этом Пейн-Гапошкиной, к которой относилась как к дочери и которая разделяла ее любовь к ботанике. Хотя они обсуждали в основном звезды и спектры, у них находилось достаточно других тем для разговора, чтобы Пейн-Гапошкина охарактеризовала мисс Мори как «мечтательницу и поэта, всегда страстно обличавшую несправедливость, вечно боровшуюся за правое дело (и часто проигрывавшую)».

Первоначальная классификация звезд мисс Мори получила новое признание в 1943 году, когда астрономы обсерватории Йеркиса предложили уточнения к Каталогу Генри Дрейпера. Новая система МКК, названная так в честь Уильяма Моргана, Филипа Кинана и Эдит Келлман, сохраняла буквенные категории мисс Кэннон в привычном порядке, как и числовые индексы от 0 до 9, обозначавшие промежуточные спектральные определения. Главным нововведением системы МКК стало добавление римских цифр от I до V для обозначения светимости, или собственной яркости каждой звезды – именно того параметра, который мисс Мори пыталась описать с помощью буквенных обозначений a, b, и c. Сам Морган выражал величайшее уважение в отношении мисс Мори, которую считал еще более квалифицированным классификатором звезд, чем покойная мисс Кэннон.

Выпуск мемориального тома «Анналов» памяти мисс Кэннон задержался, так как в военное время не хватало денег и рабочих рук. К 1944 году число сотрудников обсерватории, полностью загруженных работой для фронта, выросло с 25 до 32. Тем временем филиалу в Блумфонтейне по-прежнему везло с погодой, и фотопластинок набралось столько, что их было уже негде держать. Шепли мечтал увидеть плоды двухлетней работы в Южном полушарии. Рассудив, что из Англии в Африку почта и товары доставляются довольно стабильно, а плата за страховку международных перевозок резко упала, он попросил доктора Параскевопулоса отослать часть снимков в США. Около 1500 фотографий (десятая доля от накопленных) была отправлена вместе с другими грузами на борту корабля Robin Goodfellow из Кейптауна в Нью-Йорк, но 25 июля 1944 года в Южной Атлантике корабль был торпедирован и затонул. Никто из экипажа не спасся.

После войны все представлялось в ином свете – особенно после того, как обычные преступления, свойственные всякому вооруженному конфликту, померкли на фоне уничтожения нескольких сотен тысяч людей оружием нового класса. Стали говорить, что наука «познала грех».

Даже глядя в будущее и надеясь на возрождение обсерватории, Шепли содрогался при воспоминании о том, что повидал. «Стоит ли нам проектировать большие новые здания в городах в эру атомных бомб? – спрашивал он в своем отчете Конанту за 1946 год. – Быть может, сотрудникам обсерватории с их опытом и специальными знаниями стоит принять участие в создании международных научных институтов в рамках вклада в международное психическое оздоровление? Быть может, нашим специалистам по баллистике, ракетам, оптике стоит отойти от применения науки в военных целях? Быть может, стоит придумать план, как спрятать наши лучшие снимки, записи и публикации таким образом, чтобы их можно было найти и использовать через века, когда разумные существа будут не такими социально безответственными?»

Подобные замечания вкупе с либеральной политикой директора и его помощью иностранным ученым-эмигрантам навлекли подозрения со стороны Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. В ноябре 1946 года Комиссия вызвала Шепли на закрытые слушания в Вашингтоне, но в итоге он не понес никакого наказания. Позже, когда сенатор Джозеф Маккарти обвинил его в связях с коммунистическими организациями, Шепли ответил, что сенатор «соврал шесть раз в четырех предложениях и это, похоже, национальный рекорд лживости».

Если астрономам война показала их значение для национальной обороны, то власти увидели смысл в поддержке определенных областей фундаментальных исследований в астрономии. Так, стало известно, что Солнце влияет на тот слой атмосферы Земли, который принципиально важен для радиосвязи. Высокогорная станция для мониторинга поведения Солнца, открытая Гарвардской обсерваторией в 1941 году под Клаймаксом, штат Колорадо, попала под крыло Управления морских исследований. Во время войны, когда крупномасштабные военные операции зависели от радиосвязи, атаки подстраивались под график солнечной активности. Знания в новооткрытой сфере солнечно-земных связей принесли прямую выгоду послевоенному коммерческому мореходству и авиации. Осуществлявшийся под Клаймаксом в мирное время гарвардский проект по фотосъемке метеоров принес важную информацию об атмосферном давлении, плотности и сопротивлении воздуха.

Однако государственные ведомства не видели пользу в исследовании переменных звезд или строения Млечного Пути и его места среди прочих галактик. Поэтому Шепли столкнулся с трудностями при возрождении своей области научных интересов. Он отчаянно нуждался в новых расчетчицах, но зарплаты на этой работе, и без того низкие, после войны казались еще ниже – из-за инфляции цены выросли, а в новых промышленных отраслях платили больше. Понимая необходимость поддержки фундаментальных исследований гражданскими ведомствами, Шепли содействовал учреждению Национального научного фонда в США, а также участвовал в создании ЮНЕСКО, Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры.

В 1946 году Гарвардская администрация отреагировала на левацкий уклон Шепли перестройкой иерархии в обсерватории. Шепли сохранил звание директора, но уступил управление новосозданному Совету обсерватории, куда вошли Барт Бок, Дональд Мензел, Сесилия Пейн-Гапошкина и Фред Уиппл, специалист по метеорам и кометам, работавший в обсерватории с 1931 года. Бока повысили до штатного профессора и заместителя директора, поручив ему руководство филиалом в Ок-Ридже. Мензела назначили заведующим кафедрой астрономии и заместителем директора по исследованиям Солнца. Пейн-Гапошкина сохранила прежнее звание филипсовского астронома.

Некоторые из бывших сотрудниц обсерватории были согласны вернуться после войны на прежние низкие зарплаты. Так, Эллен Доррит Хоффлейт вернулась в 1948 году из любви к астрономии, хотя в обсерватории ей платили вдвое меньше, чем в армии. Доктор Хоффлейт окончила Колледж Рэдклифф в 1928 году и сразу же поступила работать в обсерваторию. Она начинала с переменных, но вскоре переключилась на метеоры, а затем на определение светимости звезд по ширине спектральных линий. Во время войны она перешла работать из Радиационной лаборатории Массачусетского технологического института в Лабораторию баллистических исследований при Абердинском полигоне в Мэриленде, а затем на ракетный полигон Уайт-Сэндс в штате Нью-Мексико. Ей доводилось рассчитывать все, от таблиц стрельб для корабельных орудий до скоростей трофейных ракет V2. Теперь, снова работая с естественными небесными объектами, она использовала для анализа распределения звезд арендованный компьютер IBM. Дни существования профессии расчетчицы были сочтены.

Бывшая стипендиатка Пикеринга Хелен Сойер Хогг восприняла новость о том, что стала лауреаткой премии Энни Джамп Кэннон, не так, как предполагалось. Удовлетворение смешалось с тревогой и апатией, накатившей на нее в последние несколько месяцев. «Всю весну мне было очень грустно», – сообщала она Шепли в письме от 25 июля 1949 года. Незадолго до того она встречалась с ним на июньском собрании Американского астрономического общества в провинции Онтарио, где теперь проживала. «Я уходила с заседаний в Оттаве еще более расстроенной, чем приходила; а ночные наблюдения, которыми я занималась систематически с момента возвращения, лишь в очередной раз убеждали меня, что я не справлюсь с ночной работой из-за непростой семейной ситуации. Иными словами, мой поводок натянулся дальше некуда». Хелен с мужем Фрэнком, канадцем по происхождению, в 1931 году переехали в город Виктория, Британская Колумбия, чтобы работать в Астрофизической обсерватории доминиона. Официально трудоустроился там только Фрэнк, но Хелен также трудилась полный рабочий день на добровольных началах. Она стала первой женщиной, допущенной к 72-дюймовому рефлектору. Когда в 1932 году у Хоггов родилась дочь Салли, Хелен продолжала сеансы наблюдений, держа Салли рядом в коляске. Сочувствовавший директор обсерватории Джон Стэнли Пласкетт дал миссис Хогг грант в размере $200, чтобы она смогла нанять домработницу для присмотра за младенцем. В 1935 году Фрэнку предложили профессорскую должность в его альма-матер, Торонтском университете, и семья вернулась на восток. Хелен тоже получила работу в Торонто. Она стала научным сотрудником кафедры астрономии и аффилированной с университетом обсерватории Дэвида Данлэпа в 1936 году, в год рождения Дэвида Хогга. Еще один сын, Джеймс, родился у Хоггов в 1937 году, а в 1939 году Хелен опубликовала свой «Каталог 1116 переменных звезд в шаровых скоплениях». Начало войны принесло ей в 1941 году возможность вести занятия по астрономии в университете, и с тех пор она не прекращала преподавать. «Я просила Фрэнка дать мне бессрочный отпуск за свой счет от моих университетских обязанностей, но его очень огорчает даже мысль об этом». Премия Энни Джамп Кэннон, казалось ей, навешивает на нее новый груз обязательств. «Мне представляется, что эта награда несет с собой определенную долю ответственности, когда ее вручают человеку моего возраста. [Ей было 44.] Иными словами, некрасиво взять премию и бросить работу!» В смятении она никак не могла собраться и ответить секретарю Американского астрономического общества Чарльзу Хафферу, принимает ли она премию. «Ему, вероятно, не приходит в голову, что в силу обстоятельств для меня может быть желательным отказ».

Приуныл и сам Шепли, отстраненный от активных исследовательских работ, но он по-прежнему мог утешить свою бывшую студентку, в особенности если она разделяла его долгую верность шаровым скоплениям. «Несомненно, на этом критическом этапе вы берете на себя слишком много, – отвечал он 29 июля 1949 года, – занимаясь и семейными делами, и всеми остальными. Академический отпуск, безусловно, хорошая идея; но от кабинетной работы с астрономической литературой, фотографиями скоплений и вычислительной машиной отказываться нельзя, даже если ее придется разместить где-то в уголке дома. И кроме того, наверное, вам будет интересно и не слишком обременительно писать о старых книгах – это нужно делать для того, чтобы не выбывать из игры, пока время и силы позволяют. Насчет премии – как бы то ни было, не глупите. Награда вручается за прошлые достижения и не налагает новых обязательств. Что, если я бы начал разбрасываться медалями потому, что деградировал до унылого-преунылого директора, посредника, который только заставляет других работать? Давайте не будем грустить. Одно из оснований для такого решения – то, что после 15–20 лекций по космогонии в Гарвардской летней школе я считаю эту вселенную лучшей из известных мне».

Летнюю аспирантскую программу по астрономии и астрофизике Шепли организовал в 1935 году. Во время войны она прервалась, но потом была восстановлена, и теперь в ней участвовали полтора десятка человек. Подобно тому как при Пикеринге обсерватория стала ассоциироваться с фотометрией и фотографией, Шепли прочно связал ее с подготовкой аспирантов. Он взрастил целое поколение гарвардских астрономов.

Миссис Хогг приняла-таки премию Энни Джамп Кэннон на июньском заседании ААО 1950 года, проходившем в Индианском университете в Блумингтоне. Вскоре после этого, 1 января 1951 года, ее муж – в то время 46-летний директор обсерватории Дэвида Данлэпа – скончался от инфаркта. К ней перешли многие его профессиональные обязанности, в том числе преподавание на курсах и ведение еженедельной астрономической колонки в газете Toronto Star, но директорская должность досталась не ей.

В августе 1951 года Шепли уведомил, что уйдет с поста директора Гарвардской обсерватории в конце следующего года, незадолго до своего 67-го дня рождения. К его огорчению, университет все никак не мог выбрать преемника ни из собственных рядов, ни из другого учреждения. Шли месяцы, сотрудники все больше тревожились. В то же время отсутствие официального преемника понижало статус обсерватории в глазах потенциальных студентов и астрономов в целом. В марте 1952 года президент Конант учредил специальную комиссию во главе с его коллегой военных лет Робертом Оппенгеймером, чтобы оценить гарвардскую программу по астрономии. Шепли готовился покинуть свой пост в августе, и исполняющим обязанности директора назначили Дональда Мензела из Совета обсерватории.

При Мензеле в обсерватории наступила эпоха потрясений. В следующие два года снесли старые деревянные постройки, возвели кирпичные корпуса рядом с Большим рефрактором, выгнали Американскую ассоциацию наблюдателей за переменными звездами из владений обсерватории, а Бойденовская станция в Южной Африке была заброшена. В январе 1954 года Мензел был официально назначен шестым директором, а в 1955 году Гарвардская обсерватория заключила новый плодотворный союз со Смитсоновской астрофизической обсерваторией, переехавшей из Вашингтона, округ Колумбия, в Кеймбридж. В Ок-Риджской обсерватории, переименованной в Станцию Агассиса, в память о покровительствовавшем ей Джордже Агассисе, большой новый телескоп ознаменовал приобщение Гарварда к нарождающейся дисциплине – радиоастрономии. Там, где некогда царил 60-дюймовый оптический рефлектор, теперь антенна диаметром 20 м принимала слабые радиосигналы из дальнего космоса.

В 1956 году Сесилия Пейн-Гапошкина стала штатным профессором и первой женщиной в Гарварде, достигшей такого уровня. Она разослала написанные от руки приглашения всем студенткам, занимавшимся астрономией, отпраздновать это событие вместе с ней в библиотеке обсерватории, где она встала во весь свой рост, расправила плечи и с усмешкой сказала: «Чувствую себя так, словно достигла чего-то совершенно невероятного».

Как штатный профессор Сесилия могла претендовать на роль заведующей кафедрой, и эта должность свалилась на нее следующей осенью. Хотя она давно мечтала о престиже, связанном с этой должностью, служебные обязанности то вызывали скуку, то действовали на нервы. Что еще хуже, они отнимали время у исследований. В 1958 году Гарвардская корпорация под председательством Натана Пьюзи наконец избрала Сесилию Пейн-Гапошкину филипсовским профессором астрономии. Но даже тогда ее зарплата в размере $14 000 в год, хотя и превышала оклад мужа, была намного ниже, чем у мужчин на соответствующей должности.

Кэтрин Вольф Брюс занялась инвестициями в астрономию слишком поздно и не дожила до ответов на свои вопросы о Вселенной. Учрежденная ею медаль, однако, продолжает и ныне связывать ее имя с каждым значительным достижением в науке, которой она покровительствовала. В числе сотни с лишним обладателей золотой медали Кэтрин Брюс – Артур Стэнли Эддингтон, разгадавший внутреннее строение звезд и установивший, что их конечная судьба определяется массой при рождении; Генри Норрис Рассел, определивший ход эволюции звезд и показавший, что они в самом деле с возрастом меняют цвет; Ханс Бете, прояснивший процесс ядерного синтеза, являющийся источником энергии звезд. Помимо Эдварда Пикеринга в число удостоившихся медали сотрудников Гарвардской обсерватории входят Харлоу Шепли, Барт Бок и Фред Уиппл, предложивший модель «грязного снежка» для объяснения строения комет.

До сих пор лишь четыре женщины получили медаль Кэтрин Брюс. Первой в 1982 году стала Маргарет Пичи Бербидж, англичанка по происхождению, изучавшая спектры галактик. Совместно со своим мужем Джеффри и коллегами Уильямом Фаулером и Фредом Хойлом она показала, что тяжелые элементы синтезируются в недрах звезд. В 1990 году медаль досталась Шарлотте Мур-Ситтерли. В девичестве Шарлотта Мур, она в 1929 году устроилась расчетчицей в Принстон, а когда Генри Норрис Рассел ушел в творческий отпуск, воспользовалась этой возможностью, чтобы поступить в аспирантуру Калифорнийского университета в Беркли, где в 1931 году защитила диссертацию по спектрам солнечных пятен. Затем она вернулась в Принстон, в 1937 году вышла замуж за астронома Бэнкрофта Ситтерли, продолжила работу и впоследствии стала руководителем программы по атомной спектроскопии в Национальном бюро стандартов. Вера Рубин, выбравшая для учебы Колледж Вассара из-за его исторической связи с Марией Митчелл, получила медаль Кэтрин Брюс 2003 года за измерения вращения галактик, которые привели к открытию темной материи. Сандра Мур-Фабер, лауреатка 2012 года, училась в аспирантуре в Гарварде, но работала в основном в обсерваториях Калифорнийского университета, изучая образование галактик, их строение и объединение в скопления. В 2013 году она стала одним из 12 лауреатов Национальной медали за научные достижения.

Названный в честь мисс Брюс телескоп, который Шепли называл «великим охотником за галактиками Южного полушария», в 1950 году списали. Он уступил свое место в Блумфонтейне новому 30-дюймовому инструменту, который обещал еще более высококачественные снимки при более короткой выдержке. Линзы и тубус «Брюса» еще несколько лет находились в Африке в целости и сохранности, но без дела, пока их не отправили в США, где они также остались лежать без дела в Ок-Ридже. Старое здание с куполом для «Брюса» в Арекипе превратили в часовню.

Сама мисс Брюс похоронена, как она и завещала, на Гринвудском кладбище в Бруклине (Нью-Йорк), месте упокоения самых богатых и знаменитых людей города ее времени. Там же погребена чета Дрейпер под общим пятиугольным надгробием, на котором выбита точная копия медали конгресса за вклад доктора Дрейпера в наблюдения за прохождением Венеры по диску Солнца в 1874 году.

Медалью Дрейпера, как и медалью Брюс, по-прежнему награждают астрономов по совокупности заслуг. В числе лауреатов обеих медалей – Эдвард Пикеринг, Джордж Эллери Хейл, Артур Стэнли Эддингтон, Харлоу Шепли и Ханс Бете, но пока еще нет ни одной женщины. С тех пор как медаль Дрейпера получила мисс Кэннон, лишь одна женщина удостоилась ее – радиоастроном Марта Хейнс из Корнеллского университета, разделившая награду 1989 года с Рикардо Джованелли за совместное картирование крупномасштабного распределения галактик.

Сохранилась и премия Энни Джамп Кэннон. Ее получили Маргарет Уолтон Мэйолл, бывшая ассистентка мисс Кэннон, в 1958 году и директор Нантакетской обсерватории Маргарет Харвуд в 1961 году. С 2006 года премию стали вручать чаще – Американское астрономическое общество теперь выбирает очередную лауреатку ежегодно. Годовой денежный эквивалент теперь превышает $1000 (первоначальный взнос мисс Кэннон), но к нему больше не прилагается украшение ручной работы. В 2016 году премия Кэннон досталась Лауре Лопес из Университета штата Огайо за исследования в области радиоастрономии и рентгеновской астрономии, связанные с жизненными циклами звезд.

На Обсерваторском холме в Кеймбридже, штат Массачусетс, теперь находится Гарвардско-Смитсоновский центр астрофизики – плодотворный союз бывших Гарвардской и Смитсоновской обсерваторий. В нем работают 300 ученых, занятых в исследовательских программах, поддерживаемых университетом и государством и охватывающих все области астрономии. Около трети штата составляют женщины.

Монументальный труд по классификации звезд, известный как Каталог Генри Дрейпера с Дополнением, работа над которым началась при Вильямине Флеминг в 1880-е годы и продолжалась Энни Джамп Кэннон до 1940 года включительно, все еще регулярно используется. Студенты, изучающие астрономию, запоминают порядок звездных температур по мнемонической фразе Oh, Be A Fine Girl, Kiss Me! – только теперь у нее появился вариант со словом guy («парень») вместо girl («девушка»). Несколько лет на вводном курсе астрономии в Гарварде попытались было провести конкурс на менее глупую и сексистскую мнемоническую фразу, но анонимный оригинал сохранил как первенство, так и практичность. Сохраняют актуальность и тысячи идентификационных номеров дрейперовского каталога, которыми расчетчицы обозначали звезды. Например, переменная HD 209458 в созвездии Пегаса стала темой новостей, когда современные методы позволили обнаружить планету на орбите вокруг нее.

Система классификации Антонии Мори, включавшая 22 спектральных класса и ряд подклассов, современникам казалась слишком сложной, чтобы получить поддержку. Однако она позволяла различать величины и возраст звезд, принадлежащих к одной и той же широкой категории. После того как в 1908 году Эйнар Герцшпрунг впервые похвалил чутье мисс Мори, одно из ее обозначений было введено в дрейперовскую классификацию в 1922 году, а в 1943 году при внедрении новой системы МКК в нее включили еще некоторые градации Мори. В 1978 году, четверть века спустя после кончины Антонии Мори, ее система получила дальнейшую реабилитацию – Уильям Морган опубликовал «Исправленный спектральный атлас Моргана – Кинана для звезд древнее Солнца» с новыми соавторами Гельмутом Абтом и Дж. Тапскоттом. Морган посвятил эту книгу «Памяти Антонии Мори (1866–1952), замечательного специалиста по морфологии звездных спектров».

Генриетта Ливитт не участвовала в разработках классификации, но своими поисками переменных и открытием связи между периодичностью и блеском цефеид внесла не менее, а может быть, и более важный вклад в развитие астрономии. Выведенная мисс Ливитт зависимость между периодичностью и светимостью дала Харлоу Шепли возможность раздвинуть границы Млечного Пути. Те же цефеиды с применением тех же аналитических методов позволили Эдвину Хабблу оценить непомерные расстояния до спиральных туманностей. С помощью цефеид Хаббл в 1924 году доказал, что Млечный Путь не единственная галактика во Вселенной, а позже продемонстрировал, что Вселенная расширяется, становясь еще более огромной, о чем свидетельствует стремительное разбегание большинства внешних галактик. Но цефеиды еще не все рассказали о космических расстояниях. Во время Второй мировой войны немецкий эмигрант Вальтер Бааде, работавший в Маунт-Вилсон с 1931 года, воспользовался масштабными отключениями электричества, при которых ночное небо становилось темнее. Подробное изучение Бааде звезд в туманности Андромеды позволило разделить цефеиды на две подгруппы. Он заново откалибровал шкалу расстояний и пришел к выводу, что общий размер Вселенной вдвое превосходит оценки Хаббла. Современные астрономы опираются на зависимость между периодичностью и светимостью при расчетах текущей скорости расширения Вселенной.

Взаимосвязь между расстоянием и красным смещением, открытая Хабблом в царстве туманностей, назвали законом Хаббла. По этой же логике, как утверждают некоторые ученые, взаимосвязь между периодичностью и светимостью, обеспечившую почву для открытий Хаббла, следует с полным правом переименовать в закон Ливитт. Эта идея набирает популярность с января 2009 года, когда исполнительный совет Американского астрономического общества единогласно принял резолюцию о переименовании. Поводом послужил 100-летний юбилей «первого доклада Генриетты Ливитт о зависимости между периодичностью и блеском цефеид». Хотя члены совета понимали, что у ААО «нет полномочий устанавливать астрономическую номенклатуру», они отметили, что им «будет очень приятно», если название «закон Ливитт» войдет в широкое употребление.

Когда в наши дни заходит разговор о дамах-расчетчицах из Гарвардской обсерватории, их часто представляют как эксплуатируемых за гроши, недооцененных жертв конвейерной системы. Пикеринга обвиняют в том, что он поручал им нудную работу, за которую не взялся бы ни один мужчина, но это далеко от истины. До того как на заре XX века астрономия трансформировалась в астрофизику, как мужчины, так и немногие женщины, работавшие в этой области, были добровольными рабами рутины. Эту реальность Артур Серл, исполнявший обязанности директора в период между Уинлоком и Пикерингом, пытался растолковать журналисту, вознамерившемуся писать о романтике жизни обсерватории. «Честно предупреждаю вас, – вразумлял Серл Томаса Кервана из газеты Boston Herald, – что задуманная вами статья не получится одновременно правдивой и увлекательной. У астронома работа такая же скучная, как у бухгалтера, да и сходства весьма много. Даже результаты, полученные при астрономических исследованиях, хотя они и относятся к более высоким материям, чем обычные торговые сделки, куда менее интересны, чем результаты бухучета, по крайней мере для широкого читателя, если, конечно, сильно не приукрасить их, но тогда к науке они будут иметь мало отношения».

Пикеринг, увлекшийся все возрастающими успехами своей ночной работы с фотометром, положил начало новой эре фотографии и спектроскопии, изменившей лицо обсерватории. Когда он стал директором, там уже работали несколько женщин; он пригласил новых сотрудниц и доверил им классификацию звезд. Он также привлекал на помощь для наблюдений за переменными выпускниц и преподавательниц женских колледжей. Его отношение к женщинам, которое считалось справедливым, и назначение стипендий способствовали дальнейшему расширению участия женщин в астрономии. Харлоу Шепли, придя в Гарвард, сумел перенаправить стипендиальные средства на программу развития последипломного образования, которая изначально – и по необходимости – отдавала предпочтение женщинам. Присвоение Сесилии Пейн докторской степени по астрономии впервые в Гарварде напрямую связано с «гаремом» Пикеринга и уникальной коллекцией фотопластинок обсерватории.

Нынешние астрономы больше не используют стеклянные фотопластинки для съемок космоса. Приборы с зарядовой связью стали вытеснять фотопленку еще в 1970-е годы, а в последние два десятилетия съемка небесных объектов осуществляется почти исключительно в цифровой форме. Но как бы широко или глубоко современные приборы ни заглядывали в космос, они не могут увидеть, как выглядело небо в какой-либо день с 1885 по 1992 год. Гарвардский архив фотопластинок, запечатлевший звездные ночи на протяжении целого столетия, остается уникальным, бесценным и незаменимым.

Полмиллиона стеклянных пластинок хранятся в расширенном Кирпичном корпусе. Они стоят вертикально на полках множества металлических шкафчиков. Часть первых фотографий находятся в бумажных конвертах с рукописными пометками прежних сотрудниц. На всех конвертах, старых и новых, имеются наклейки со штрихкодом, содержащим информацию, которая помогает действующему куратору поддерживать порядок в архиве. Приходящие исследователи отмечаются на входе и выходе. Историки ценят фотопластинки за их старую информацию, за винтажный союз стекла и серебряно-желатиновой эмульсии, в которой запечатлелись звезды. Астрофизики обращаются к пластинкам, чтобы дополнить и интерпретировать новейшие открытия с учетом так называемой «астрономии во времени». Небесные обитатели, о которых даже не подозревали во времена Пикеринга – пульсары, квазары, черные дыры, сверхновые, рентгеновские двойные, – тем не менее оставили свои отпечатки на фотопластинках.

Когда расчетами занимались люди, они исследовали снимки на глазок, стараясь высмотреть как можно больше интересных объектов. Пикерингу и Шепли все время не хватало «читателей», чтобы использовать библиотеку фотопластинок должным образом. Самые мотивированные из методичных сотрудниц, исследуя снимок, на котором было 100 000 звезд, могли обработать лишь малую их часть. И поныне информационное содержимое архива пластинок остается по большей части неиспользованным.

Чтобы извлечь все эти дожидающиеся изучения данные с помощью современных компьютерных алгоритмов, в 2005 году Гарвардско-Смитсоновский центр астрофизики запустил при поддержке Национального научного фонда проект оцифровки. Его цель состоит в том, чтобы после очистки, сканирования и анализа каждой пластинки обеспечить «Цифровой доступ к столетию неба в Гарварде» (Digital Access to a Sky Century at Harvard, сокращенно DASC@H). За десять с лишним лет работа выполнена примерно на четверть.

Все процедуры и инструменты для DASC@H пришлось изобретать и создавать на месте, от машины наподобие посудомоечной – для очистки пластинок – до специально спроектированного высокоскоростного сканера, куда помещаются как стандартные фотопластинки 20 × 25 см, так и снимки с телескопа «Брюс» размером 35 × 43 см. На каждом этапе задачи сохранения исторического облика пластинок вступают в противоречие с научными потребностями. Например, при очистке пластинок, необходимом подготовительном этапе для получения чистых четких сканов, автоматически смываются все пометки на стекле, сделанные знаменитостями вроде Генриетты Ливитт и Энни Кэннон. Компромиссное решение – сфотографировать перед очисткой каждый снимок и конвертик, чтобы зафиксировать все пометки. Некоторые пластинки представляют слишком большую историческую ценность, чтобы портить их, и они будут храниться бессрочно. Одна из них, снятая еще в ту эпоху, когда природа спиральных туманностей вызывала споры, запечатлела участок звездного неба. На нем кто-то обвел кружком крохотное завихрение вещества, неразличимое без увеличительного стекла. Рядом с чернильным кружком вопросительная надпись: «Галактика?»

Каталожные карточки и журналы наблюдений, где указаны телескоп, небесные координаты, дата и время выдержки каждого снимка, тоже выкладываются в интернет усилиями волонтеров, которые занимаются по несколько часов в день их расшифровкой на краудсорсинговой платформе Смитсоновского института. Добровольцы работают на своих компьютерах с высококачественными фотографиями сотен страниц журналов, и каждая из этих страниц содержит статистические данные до 20 фотопластинок и примечания к ним.

В первый момент участники команды DASC@H, помимо извлечения данных, мало что могли сказать в оправдание своего долгосрочного проекта. Они хотели сделать снимки доступными и удобными для изучения во всем мире, защитить их от неосторожного обращения посетителей и спасти изображения от неминуемого разрушения, например из-за расслоения эмульсии. Но как только проект был запущен, непредвиденное событие предоставило дополнительный довод в его пользу.

Утром в понедельник 18 января 2016 года во дворе дома 60 по Гарден-стрит (официальный адрес Центра астрофизики) прорвало трубу. Эта труба снабжала водой четыре здания, в том числе старый Кирпичный корпус и его пристройки 1902 и 1931 годов. Вода хлынула из прорыва с такой силой, что размыла фундамент и затопила нижний этаж хранилища с фотопластинками. Около 61 000 пластинок оказалось под водой. Призванные на помощь специалисты из Вайсмановского центра сохранения фондов при университете пришли к выводу, что худшим последствием затопления будет плесень. Поселившиеся на пластинках споры могут прорасти и образовать новые «биологические созвездия». При всей предусмотрительности Пикеринга в том, что касалось создания и защиты архива, он не предполагал, что угрозой станет не огонь, а вода.

Специалисты велели немедленно перенести фотопластинки в сухое помещение, где есть возможность хранить их при температуре ниже нуля – в таких условиях плесень не развивается. Временный безопасный приют смогли обустроить… на улице, так как погода стояла ясная и морозная. Десятки волонтеров явились спасать архив; всю ночь с понедельника на вторник и весь следующий день они переносили хрупкие пластинки на сухую землю. Ни одна из них не разбилась.

В среду спасенные пластинки перевезли на грузовиках в центр реставрации документов «Полигон» в Норт-Андовере, где их высушили сублимационным методом, а потом очистили.

Одна за другой, как звезды на небе с наступлением ночи, утонувшие и помутневшие пластинки снова стали раскрывать живые небесные картины, когда-то запечатленные на них. На них снова проступили звездные спектры, переменные, скопления, спиральные галактики и прочие светящиеся объекты, которые когда-то впервые открылись узкому кругу увлеченных женщин.

Благодарности

Я выражаю сердечную признательность:

Венди Фридман, профессору астрономии и астрофизики Чикагского университета, подавшей идею этой книги более 20 лет назад;

Майклу Карлайлу из литературного агентства InkWell Management, который помог этому проекту выкристаллизоваться и нашел ему идеальный дом у Кэтрин Корт в издательстве Viking;

Алисон Доэйн, Джонатану Гриндли, Дэвиду Слиски и Линдси Смит за доступ к стеклянной вселенной Гарвардского архива фотопластинок;

Кристоферу Эрдману, Марии Макэхерн, Эми Коэн, Луизе Рубин, Кэти Фрей и Дейне Букен из Библиотеки Джона Вольбаха в Гарвардско-Смитсоновском центре астрофизики за то, что относились ко мне как к своей;

Робину Макэлени, Тиму Дрисколлу, Памеле Хопкинс, Робину Карлоу, Барбаре Мелони, Эду Копенгагену, Каролине Тански, Самюэлю Бауэру, Мишель Гашетт и Дженнифер Пелоуз из Архива Гарвардского университета за возможность ознакомиться с дневниками мисс Кэннон и другими ценными документами;

Сьюзен Уэйр, Саре Хатчен и Джейн Каменски из Библиотеки Шлезингеров за то, что помогли пролить свет на прошлое многих гарвардских дам, связанное с Колледжем Рэдклифф;

студенткам, преподавательницам и сотрудницам Колледжа Смит, обеспечившим самую подходящую обстановку для того, чтобы писать об истории женщин;

Уильяму Эшворту, Барбаре Беккер, Дэвиду Деворкину, Сьюзен Эдвардс, Оуэну Гингериху, Алиссе Гудман, Кэтрин Харамунданис, Дугу Оффенгарцу, Джею и Наоми Пасахофф, Уильяму Шигану, Джозефу Тенну и Барбаре Уэлтер за чтение черновых рукописей и ценные замечания;

Томасу Файну и Лии Халлоран за то, что помогли с примерами к этой истории;

Исааку Клейну, Стивену Собелу, Альфонсо Триджани, Барри Груберу и Гари Рейзвигу за постоянную мотивацию;

Шерил Хеллер и команде GeekHampton в Сэг-Харбор, штат Нью-Йорк, за неоценимую помощь в работе с компьютерами, которые в наши дни пришли на смену расчетчицам.

Источники информации

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЦЕЛЬ МИССИС ДРЕЙПЕР

Переписка Анны Палмер Дрейпер с Эдвардом Пикерингом хранится в Архиве Гарвардского университета вместе с остальной корреспонденцией обсерватории и цитируется с разрешения правообладателя.

Обращение Пикеринга, призывающее женщин участвовать в наблюдениях за переменными, было помещено в «Отчете о работе, проделанной в Гарвардской обсерватории в 1877–1882 годах», а также издавалось в виде отдельной брошюры под названием «План обеспечения наблюдений за переменными звездами».

Бумажные экземпляры всех публикаций обсерватории, включая «Анналы» и годовые отчеты, хранятся в Библиотеке Джона Вольбаха в Гарвардско-Смитсоновском центре астрономии и астрофизики в Кеймбридже. Большинство этих материалов оцифровано и доступно по адресу: http://adsabs.harvard.edu/historical.html.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧТО УВИДЕЛА МИСС МОРИ

Письма Антонии Мори к своей родне из семейства Дрейпер хранятся в Библиотеке Конгресса и цитируются здесь с позволения ее родственников.

Переписка, касающаяся Бойденовского филиала Гарвардской обсерватории, хранится в Архиве Гарвардского университета.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЩЕДРЫЙ ДАР МИСС БРЮС

Письма к Эдварду Пикерингу от Кэтрин Вольф Брюс и от ее сестры Матильды хранятся в Архиве Гарвардского университета.

Взволновавшая мисс Брюс статья астронома Саймона Ньюкома называлась «Место астрономии в науке» и вышла в 1888 году в журнале Sidereal Messenger.

Речь Вильямины Флеминг, подготовленная для чикагской конференции, была опубликована под заглавием «Сфера женской работы в астрономии» в 1893 году в журнале Astronomy and Astro-Physics.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НОВАЯ ЗВЕЗДА

Пикеринг сообщил о первом открытии новой звезды Вильяминой Флеминг в статье «Новая звезда в созвездии Наугольника» на страницах Astronomy and Astro-Physics.

Переписка Пикеринга с Антонией Мори, а также с преподобным Миттоном Мори хранится в Архиве Гарвардского университета.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕРУАНСКИЕ СНИМКИ БЕЙЛИ

Энни Джамп Кэннон на протяжении всей жизни вела дневники и писала много писем. Ее дневники, блокноты с вырезками и другие бумаги, включая либретто прослушанных ею опер, которые она коллекционировала, хранятся в Архиве Гарвардского университета.

«Стихотворное посвящение обсерватории Колледжа Вассара» Антонии Мори, написанное в 1896 году, было опубликовано в Popular Astronomy в 1923 году.

Эдмунд Галлей призывал на латыни астрономов наблюдать за прохождением Венеры по диску Солнца в обращении «Новый метод определения параллакса Солнца», опубликованном в Philosophical Transactions of the Royal Society в 1716 году.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЗВАНИЕ МИССИС ФЛЕМИНГ

Рукописный дневник Вильямины Патон Флеминг, входивший в состав гарвардского проекта Chest of 1900, хранится в Архиве университета, и его можно найти в интернете по адресу: http://pds.lib.harvard.edu/pds/view/3007384.

Комментарии президента Гарварда Эдварда Нобла по поводу вручения Эдварду Пикерингу второй золотой медали были опубликованы в Monthly Notices of the Royal Astronomical Society в феврале 1901 года.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ГАРЕМ» ПИКЕРИНГА

Переписка между Эндрю Карнеги и Эдвардом Пикерингом, а также письма, которыми обменивались Луиза Карнеги и Вильямина Флеминг, хранятся в Архиве Гарвардского университета.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. LINGUA FRANCA

Герберт Холл Тёрнер написал о «замечательных» достижениях Вильямины Флеминг в посвященном ей некрологе, который был опубликован в Monthly Notices of the Royal Astronomical Society в 1911 году.

Дневник Эдварда Пикеринга о поездке в Пасадену на собрание «Солнечного союза» в 1910 году хранится в Архиве Гарвардского университета и был подготовлен к публикации в Southern California Quarterly историком Говардом Плоткином.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗАКОНОМЕРНОСТЬ МИСС ЛИВИТТ

Фрэнк Шлезингер из Аллеганской обсерватории собрал ответы астрономов, опрошенных после конференции 1910 года в Пасадене, и опубликовал их в Astrophysical Journal под заголовком «Переписка относительно классификации звездных спектров».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СТИПЕНДИАТЫ ПИКЕРИНГА

Харлоу Шепли вспоминал о событиях своей жизни в задушевных мемуарах под названием «Через кочки к звездам», изданных в 1969 году. Он посвятил книгу памяти Генри Норриса Рассела.

Письма Маргарет Харвуд к Энни Джамп Кэннон, Эдварду Пикерингу и Харлоу Шепли хранятся в Архиве Гарвардского университета вместе с другими материалами, касающимися обсерватории, но основная часть ее личных бумаг и фотографий находится в Библиотеке Шлезингеров по истории женщин Америки в Рэдклиффском институте перспективных исследований, Кеймбридж.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ШЕПЛИ СЧИТАЕТ «КИЛОБАРЫШНЕЧАСЫ»

Как председатель Комиссии по астрономическим стипендиям Энни Джамп Кэннон фиксировала деятельность прошлых и текущих стипендиаток Пикеринга в своих отзывах для годового отчета Нантакетского общества Марии Митчелл. Смитсоновская астрофизическая обсерватория в сотрудничестве с NASA Astrophysics Data System любезно предоставляет возможность ознакомиться с ними по адресу: http://www.adsabs.harvard.edu.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДИССЕРТАЦИЯ МИСС ПЕЙН

Сесилия Пейн вспоминала события своей жизни в мемуарах, которые она озаглавила «Рука красильщицы». Они были опубликованы в 1984 году вместе с хвалебными статьями нескольких ее коллег в книге «Сесилия Пейн-Гапошкина: Автобиография и другие воспоминания» под редакцией ее дочери Кэтрин Харамунданис.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. МУЗЫКАЛЬНАЯ ШУТКА

Хелен Сойер Хогг вспоминала события своей профессиональной биографии в выступлении на памятном симпозиуме в Кеймбридже 25–29 августа 1986 года. Его материалы впоследствии были изданы в виде книги «Симпозиум памяти Харлоу Шепли по системам шаровых скоплений в галактиках».

Материалы еще одного симпозиума, организованного в 2000 году в честь столетия со дня рождения Сесилии Пейн, опубликованы в сборнике «Звездная Вселенная: К столетнему юбилею Сесилии Пейн-Гапошкиной». Там же опубликованы тексты арий Джозефины и других персонажей шуточной оперетты.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. НАГРАДА МИСС КЭННОН

Выступления декана Колледжа Рэдклифф Бернис Браун и королевского астронома сэра Фрэнка Дайсона на открытии генеральной ассамблеи МАС 1932 году опубликованы в 4-м томе Transactions of the International Astronomical Union.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ЗВЕЗДЫ И ИХ ВЕК

Резолюция исполнительного совета Американского астрономического общества, касающаяся признания заслуг Генриетты Ливитт, в том числе пожелание членов совета переименовать зависимость периодичности и светимости цефеид в «закон Ливитт», опубликована в AAS Newsletter за май – июнь 2009 года. Новый термин появился в 2008 году на конференции в честь столетия открытия мисс Ливитт, состоявшейся в Гарвардско-Смитсоновском центре астрофизики. Информацию о конференции со ссылками на доклады можно найти по адресу: https://www.cfa.harvard.edu/events/2008/leavitt.

Основные даты истории Гарвардской обсерватории

1839 Обсерватория основана Гарвардской корпорацией в доме, прежде принадлежавшем семейству Дана. Уильям Кранч Бонд назначен астрономом-наблюдателем.

1843 Большая комета вдохновила жителей Бостона и его окрестностей собрать средства на покупку мощного телескопа для обсерватории.

1844 Обсерватория переехала на Саммерхаус-хилл, где для нового 15-дюймового телескопа заложили подходящее основание.

1845 Джон Квинси Адамс возглавил первый Инспекционный комитет Гарвардской обсерватории.

1846 Джордж Филипс Бонд назначен помощником наблюдателя. Выпущен первый годовой отчет.

1847 Большой рефрактор, 15-дюймовый телескоп с линзой, изготовленной в Мюнхене, установлен в новом здании обсерватории.

1848 Бонды открыли восьмой спутник Сатурна и назвали его Гиперионом. Эдвард Бромфилд Филипс завещал обсерватории $100 000 на покрытие зарплат и текущих расходов.

1849 Принято постановление о включении обсерватории в состав университета и изменении должности Бонда-старшего на директорскую.

1850 Первый фотоснимок звезды (Веги) сделан Джорджем Филипсом Бондом и Джоном Адамсом Уипплом. Дженни Линд наблюдает болид в Большой рефрактор.

1856 Вышел первый том «Анналов Гарвардской обсерватории».

1859 Кончина Уильяма Кранча Бонда. Джордж Филипс Бонд стал вторым по счету директором.

1866 Джозеф Уинлок назначен третьим директором.

1868 Артур Серл поступает на работу ассистентом.

1870 Меридианный круг, инструмент для определения звездных координат (астрометрии), изготовлен для Уинлока в Лондоне и установлен в Гарварде. Работа по астрометрии поручена Уильяму Роджерсу.

1875 После кончины Джозефа Уинлока его дочь Анна поступила в штат расчетчиц. На работу принята мисс Рода Сандерс – первая расчетчица, не приходящаяся родней никому из сотрудников обсерватории.

1876 Артур Серл становится исполняющим обязанности директора.

1877 Эдвард Чарльз Пикеринг заступил на пост четвертого директора и запустил свою программу фотометрии звезд.

1879 Вильямина Флеминг устроилась горничной к Пикерингам. Эдвард Пикеринг внедрил меридианный фотометр для определения блеска звезд.

1880 Эдвард Пикеринг опубликовал свою пятичленную классификацию переменных.

1881 Вильямина Флеминг стала постоянной сотрудницей обсерватории.

1882 Эдвард Пикеринг и его брат Уильям из Массачусетского технологического института экспериментируют с фотосъемкой ночного неба. Эдвард публикует обращение к добровольцам, в особенности женщинам, с призывом наблюдать за переменными звездами и делиться наблюдениями с Гарвардом.

1883 Гарвардская обсерватория становится официальным центром распространения информации об открытиях комет и других объектов, сделанных наблюдателями в разных местах; эта информация передается по телеграфу в другие обсерватории.

1884 Результаты первого фотометрического исследования опубликованы в 14-м томе «Анналов». Эдвард Пикеринг ввел деление небесной сферы на 48 равных областей, известных как «гарвардские стандартные области».

1885 На грант от фонда Бейча приобретен 8-дюймовый телескоп, необходимый для программы Пикеринга по фотосъемкам ночного неба. Вильямина Флеминг приступила к измерениям и расчетам звездных величин по фотоснимкам.

1886 Анна Палмер Дрейпер начала финансировать фотосъемки звездных спектров с тем, чтобы воплотить неосуществленную мечту своего покойного мужа, доктора Генри Дрейпера. Эдварду Пикерингу присуждена золотая медаль Королевского астрономического общества за «Гарвардский фотометрический каталог».

1887 Гарвард получил средства от фонда Бойдена на возведение высокогорной обсерватории. К штату сотрудников Гарвардской обсерватории присоединился Уильям Пикеринг. Эдвард Пикеринг стал пейновским профессором практической астрономии; звание филипсовского профессора перешло к Артуру Серлу.

1888 Антония Мори поступила в штат расчетчиц и начала изучать спектры ярких северных звезд.

1889 Солон Бейли при участии своей жены Рут Паултер Бейли начал наблюдения в Перу. Кэтрин Вольф Брюс пожертвовала $50 000 на изготовление 24-дюймового астрофотографического телескопа. Эдвард Пикеринг открыл первую спектрально-двойную, Антония Мори – вторую.

1890 «Дрейперовский каталог звездных спектров» вышел в 27-м томе «Анналов» с классификациями, выполненными Вильяминой Флеминг. Солон Бейли открыл Бойденовский филиал Гарвардской обсерватории в Арекипе.

1891 Уильям Пикеринг занял должность директора Бойденовского филиала в Арекипе. Артур Серл начал преподавать астрономию женщинам.

1893 Солон Бейли вернулся руководить Бойденовским филиалом в Перу. Стеклянные фотопластинки перенесли в новый Кирпичный корпус. Вильямина Флеминг готовит доклад «Сфера женской работы в астрономии» для выступления на Колумбовой выставке в Чикаго; тогда же она открыла свою первую новую на снимках из Арекипы. Заработал телескоп «Брюс» в Кеймбридже.

1895 Эдвард Пикеринг учредил Harvard College Observatory Circular для распространения новостей обсерватории начиная с открытия «Новой Парусов» Вильяминой Флеминг (ее вторая новая, обнаруженная на снимках из Арекипы). Третью, Новую Центавра, она открыла через несколько месяцев. Генриетта Ливитт поступила работать в обсерваторию на волонтерских началах. Солон Бейли обнаружил множество переменных в некоторых звездных скоплениях Южного полушария.

1896 Энни Джамп Кэннон поступила в обсерваторию на должность научного сотрудника и начала изучение спектров ярких южных звезд. Телескоп «Брюс» доставлен в Арекипу.

1897 Антония Мори опубликовала «Спектры ярких звезд» в 28-м томе «Анналов», и ее имя было указано на титульном листе.

1898 На конференции в Гарварде создана национальная профессиональная организация астрономов, позже получившая название Американского астрономического и астрофизического общества. Эдвард Пикеринг организует выпуск Harvard College Observatory Bulletin, где к телеграфной информации добавляются подробности, полученные по почте.

1899 Вильямине Флеминг присвоено звание куратора астрофотографии. Уильям Пикеринг открывает девятый спутник Сатурна, Фебу.

1900 Эдвард Пикеринг и Вильямина Флеминг ведут дневники для гарвардского проекта послания потомкам Chest of 1900. Кончина Кэтрин Вольф Брюс.

1901 Эдвард Пикеринг получил вторую золотую медаль Королевского астрономического общества за изучение переменных звезд и развитие астрофотографии. Энни Кэннон опубликовала каталог ярких южных звезд в 28-м томе «Анналов».

1903 Энни Кэннон опубликовала свой «Предварительный каталог переменных звезд» в 48-м томе «Анналов». Генриетта Ливитт вернулась после перерыва в несколько лет и стала штатной сотрудницей. Эдвард Пикеринг издал «Фотографическую карту всей небесной сферы».

1905 Генриетта Ливитт заметила большое количество переменных в Магеллановых Облаках. Эдвард Пикеринг становится президентом Американского астрономического и астрофизического общества.

1906 Эдвард Пикеринг и Генриетта Ливитт приступили к масштабному проекту измерения фотографических величин. Вильямина Флеминг избрана почетным членом Королевского астрономического общества.

1907 Энни Кэннон опубликовала «Второй каталог переменных звезд» в 55-м томе «Анналов». Вильямина Флеминг опубликовала «Фотографическое исследование переменных звезд» в 47-м томе «Анналов». Маргарет Харвуд поступила на работу в обсерваторию.

1908 Эдвард Пикеринг опубликовал «Гарвардскую фотометрию в новой редакции» в 50-м и 54-м томах «Анналов». Солон Бейли представил каталог 263 ярких скоплений и туманностей в 60-м томе. В нем же Генриетта Ливитт опубликовала открытые ею «1777 переменных в Магеллановых Облаках». Эдвард Пикеринг получил золотую медаль Кэтрин Брюс.

1909 Солон Бейли разведывает перспективные места для новой обсерватории в Южной Африке.

1910 В Гарварде состоялась конференция Американского астрономического и астрофизического общества с участием зарубежных астрономов. Международный союз по сотрудничеству в области исследований Солнца («Солнечный союз») на съезде в Пасадене принял дрейперовскую систему классификации, разработанную Энни Кэннон в Гарварде.

1911 Кончина Вильямины Флеминг. Один из волонтеров Пикеринга, Уильям Тайлер Олкотт, основал Американскую ассоциацию наблюдателей за переменными звездами.

1912 Рукописный Harvard Bulletin стал печатным. Эдвард Пикеринг и Энни Кэннон продемонстрировали яркость звезд класса B. Генриетта Ливитт опубликовала свое открытие зависимости между периодичностью и светимостью. Маргарет Харвуд получает первую астрономическую стипендию от Нантакетского общества Марии Митчелл. Американское астрономическое и астрофизическое общество переименовано в Американское астрономическое общество (ААО). Энни Кэннон избрана казначеем ААО и стала первой женщиной в его администрации.

1913 Генри Норрис Рассел и Эйнар Герцшпрунг независимо получили значимую корреляцию между абсолютной величиной и спектральным классом (впоследствии получившую название «диаграмма Герцшпрунга – Рассела»).

1914 Энни Кэннон стала почетным членом Королевского астрономического общества. Маргарет Харвуд изучает кривую блеска астероида Эроса. Кончина Анны Палмер Дрейпер.

1915 Маргарет Харвуд назначена директором обсерватории Марии Митчелл на Нантакете.

1916 Нантакетское общество Марии Митчелл учредило Астрономическую стипендию Эдварда Пикеринга для женщин. Солон Бейли завершил предварительный каталог 76 шаровых скоплений для 76-го тома «Анналов».

1918 В «Анналах» (т. 91) вышел первый из девяти томов разросшегося Каталога Генри Дрейпера.

1919 Кончина Эдварда Пикеринга. Солон Бейли назначен исполняющим обязанности директора.

1920 Харлоу Шепли и Гебер Кёртис спорят о размерах Вселенной.

1921 Харлоу Шепли стал пятым директором. Кончина Генриетты Ливитт. Харлоу Шепли и Энни Кэннон изучают связь между спектральным классом и звездной величиной.

1922 Международный астрономический союз принял гарвардскую «Дрейперовскую классификацию звезд», разработанную Вильяминой Флеминг, Антонией Мори и, в особенности, Энни Джамп Кэннон.

1923 Аделаида Эймс стала первой гарвардской аспиранткой по астрономии, приехавшая из Англии Сесилия Пейн – второй. Запущена серия Harvard Reprints с целью более широкого распространения статей сотрудников, ранее опубликованных в специализированных журналах.

1924 Харлоу Шепли выпустил первую из серии статей о расстояниях до Магеллановых Облаков, их размере и строении. Девятый том «Мемориала Генри Дрейпера» вышел в 99-м томе «Анналов».

1925 Харлоу Шепли запустил новую книжную серию «Гарвардские монографии», открыв ее диссертацией Сесилии Пейн «Атмосферы звезд».

1926 Harvard Bulletin перешел на ежемесячный формат, каждый выпуск освещает несколько тем. В промежутках между выпусками бюллетеня Харлоу Шепли начал рассылать «Гарвардские извещения» с новостями о кометах, новых, астероидах и т. д.

1927 Число известных переменных звезд достигло 5000, из них свыше 4000 открыты в Гарварде по фотопластинкам. Харлоу Шепли и Хелен Сойер завершили новый каталог шаровых скоплений, число которых достигло 95. Бойденовский филиал переведен из Южной Америки в Южную Африку.

1929 Присцилла Фейрфилд вышла замуж за Барта Бока.

1930 Свадьба Хелен Сойер и Фрэнка Хогга.

1931 Кончина Солона Бейли (июль), Эдварда Кинга (сентябрь). Энни Кэннон получила Дрейперовскую медаль Национальной академии наук.

1932 Гибель Аделаиды Эймс. Съезд Международного астрономического союза в Гарварде.

1933 Антония Мори опубликовала в 84-м томе «Анналов» статью «Спектральные изменения Беты Лиры». Несколько телескопов перевезены из Гарварда в сельскую местность Ок-Ридж.

1934 Романтический побег Сесилии Пейн и Сергея Гапошкина. Сесилия, отныне Пейн-Гапошкина, стала лауреатом премии Энни Джамп Кэннон.

1935 Харлоу Шепли запустил летнюю аспирантскую программу по астрономии и астрофизике.

1939 Энни Кэннон в Гарварде открыла десятитысячную по счету переменную звезду.

1941 Кончина Энни Кэннон.

1943 Антония Мори получила премию Энни Джамп Кэннон.

1946 Назначен Совет обсерватории, чтобы давать директору рекомендации в области политики и программ. Туда вошли Барт Бок, Дональд Мензел и Сесилия Пейн-Гапошкина.

1949 Маргарет Уолтон Мейолл завершает «Дополнение к Каталогу Генри Дрейпера» и публикует его в 112-м томе «Анналов», посвященном памяти Энни Джамп Кэннон.

1950 Хелен Сойер Хогг получила премию Энни Джамп Кэннон.

1952 Кончина Антонии Мори. Харлоу Шепли уходит на пенсию. Исполняющим обязанности директора стал Дональд Мензел.

1954 Дональд Мензел официально назначен шестым директором обсерватории.

1955 Смитсоновская астрофизическая обсерватория перенесена из Вашингтона, округ Колумбия, в Кеймбридж ради сотрудничества с Гарвардской обсерваторией.

1956 Сесилия Пейн-Гапошкина стала первой женщиной, получившей штатную должность профессора в Гарварде; кроме того, она возглавила кафедру астрономии.

1973 Образован Гарвардско-Смитсоновский центр астрофизики в результате объединения двух обсерваторий под руководством общего директора.

1979 Кончина Сесилии Пейн-Гапошкиной.

2005 Запущен проект оцифровки стеклянных фотопластинок «Цифровой доступ к столетию неба в Гарварде» (Digital Access to a Sky Century at Harvard – DASC@H).

Глоссарий

Американское астрономическое общество – первое национальное профессиональное сообщество астрономов в США, основанное в 1898 году и первоначально носившее название Американского астрономического и астрофизического общества.

Астрономическая единица – среднее расстояние от Земли до Солнца.

Блеск – см. Величина.

Величина (звездная) – блеск небесного тела, в разное время определялся по разным стандартам. Чем больше число, тем тусклее выглядит объект. Астрономы различают «видимую» величину (каким объект кажется наблюдателям с Земли в зависимости от расстояния и межзвездного поглощения света) и «абсолютную» величину, то есть видимую звездную величину, если бы звезда находилась на расстоянии 10 парсек (32,6 световых лет) от наблюдателя и свет от нее не подвергался межзвездному поглощению; она позволяет сравнивать светимость звезд.

Видимость – качество условий наблюдения, в идеале – ясное небо и минимум движения воздуха. Астрономы оценивают видимость по шкале от 1 (очень плохая) до 10 (идеальная). Имеется в виду шкала, разработанная Уильямом Пикерингом. В настоящее время в оптической астрономии видимость оценивают по угловому размеру изображения точечного источника на небе. Шкалу Пикеринга до сих пор используют астрономы-любители.

Видимый свет – узкий диапазон электромагнитного спектра между инфракрасной и ультрафиолетовой областями.

Галактика – гравитационно-связанная система из миллиардов звезд вместе с огромным количеством газа и пыли.

Двойная звезда – пара звезд, обращающихся вокруг общего центра гравитации.

Дублет – сочетание двух линз, позволяющее добиться желаемого оптического эффекта.

Затменно-двойная переменная – пара звезд, обращающихся вокруг общего центра гравитации и расположенных так, что они заслоняют друг друга на луче зрения наблюдателя.

Ион – атом, потерявший один или несколько электронов и потому несущий положительный заряд.

Королевское астрономическое общество – первая в мире организация астрономов, основанная в 1820 году (тогда – Лондонское астрономическое общество).

Космогония – теория происхождения и развития Вселенной.

Красное смещение – смещение известных спектральных линий в сторону красной области спектра, вызванное удалением объекта от наблюдателя.

Кривая блеска – график изменений блеска переменной звезды (или другого небесного тела) во времени.

Линия K – одна из темных линий поглощения, наблюдаемая в солнечном спектре и спектрах многих других звезд; указывает на присутствие ионизированного кальция.

Личностное уравнение – время реакции астронома. Термин применялся в XIX–XX веках в контексте визуальных наблюдений.

Лучевая скорость – скорость приближения/удаления объекта вдоль луча зрения.

Магеллановы Облака – два плотных конгломерата звезд и туманностей, наблюдающихся из Южного полушария. Ныне известно, что они представляют собой галактики – спутники Млечного Пути.

Мессье нумерация (M31 и т. д.) – идентификационные номера каталога, созданного наблюдателем комет Шарлем Мессье (1730–1817), которому требовался способ учета туманных объектов, не являвшихся кометами.

Металлы – в астрономии так принято называть все элементы тяжелее водорода и гелия.

Метеор – явление сгорания в атмосфере метеорного тела или космического мусора яркостью до –4 звездной величины.

Млечный Путь – широкая полоса звездного света, пересекающая небо, которой наблюдатели на протяжении веков давали различные истолкования – от разлитого молока богини Геры до названия галактики, в которой находится наша Солнечная система.

Немецкое астрономическое общество (Atronomische Gesellschaft) – второе старейшее астрономическое общество после Лондонского королевского. Основано в Гейдельберге в 1863 году.

Объектив – светособирающая линза или группа линз телескопа на конце, обращенном к объекту наблюдения.

Околополярная звезда – звезда, которая находится вблизи полюса мира, то есть полюса видимого вращения небесной сферы, обусловленного вращением Земли вокруг своей оси.

Ориона туманность – с точки зрения визуальных наблюдений – яркий объект в мече Ориона под обозначением M42.

Островная вселенная – понятие, изначально введенное Иммануилом Кантом (1724–1804) для обозначения звездной системы, похожей на нашу Галактику, но независимой от нее.

Параллакс – смещение (разница видимого положения) объекта относительно фона при наблюдении с двух разных точек. Параллакс используется астрономами для определения расстояний вплоть до нескольких сотен световых лет от Солнца.

Период – временной цикл изменений блеска переменного источника.

Прямое восхождение – координата во второй экваториальной системе координат, не меняющаяся из-за суточного вращения Земли. Измеряется как угол вдоль небесного экватора от точки весеннего равноденствия до круга склонения источника.

Радиоастрономия – астрономические исследования в радиодиапазоне электромагнитных волн, обычно от сотен микрометров и больше.

Рассеянное скопление – группа звезд (от сотен до тысяч), образованных из одного молекулярного облака. В таких скоплениях звезды близко расположены в плоскости неба, имеют примерно один возраст и собственные движения (направление и скорость).

Светимость – истинная яркость звезды, то есть общее количество энергии, излучаемое ею в единицу времени.

Северный полярный ряд – 46 звезд (впоследствии это число возросло до 96), выбранных в качестве эталонов сравнения для точного определения фотографических звездных величин.

Склонение – координата в первой и второй экваториальных системах координат, измеряется от небесного экватора вдоль меридиана до светила. Принимает положительные значения к северу от небесного экватора и отрицательные – к югу.

Скопление – визуально связанная группа звезд.

Собственное движение – движение небесного тела в картинной плоскости / плоскости неба.

Спектр вспышки – внезапное изменение линий солнечного спектра с темных на яркие непосредственно перед и сразу после фазы полного покрытия при солнечном затмении.

Спектр – распределение энергии излучения или поглощения по длинам волн. Если пропустить видимый солнечный свет через спектрограф, его можно описать как радугу из цветных полос и фраунгоферовых линий.

Спиральная туманность – устаревшее название спиральной галактики.

Туманность – во времена, с которых начинается эта книга, – любой нечеткий объект в космосе; в наши дни – гигантское межзвездное облако ионизированного газа.

Фраунгоферовы линии – темные линии поглощения в непрерывном (радужном) спектре звезд.

Хроматическая аберрация – искажение изображения, вызванное тем, что излучение с разными длинами волн не фокусируется в одной точке.

Цефеида – пульсирующая переменная звезда, блеск которой меняется с характерной предсказуемой цикличностью, что делает ее полезной для оценки космических расстояний.

Часовой механизм – механическое или электрическое приспособление, поворачивающее телескоп против вращения Земли, чтобы он оставался направленным на заданный объект.

Шаровое скопление – группа из тысяч связанных взаимным притяжением звезд с повышенной концентрацией объектов в центре.

Электромагнитный спектр – полный диапазон звездного излучения от самых длинных волн (радиоизлучения) до самых коротких (гамма-излучения).

Эпоха – заданный момент времени для астрономических наблюдений.

Эфемерида – таблица предсказанных координат небесного тела в заданные моменты времени, например планеты, спутника или кометы.

Люди, связанные с Гарвардской обсерваторией

Агассис, Джордж Рассел (21 июля 1862 – 5 февраля 1951), как и его знаменитые отец и дед, был штатным сотрудником Гарвардского музея сравнительной зоологии. Стал влиятельным и щедрым членом Инспекционного комитета обсерватории. Когда он скончался, помогать обсерватории стала его вдова Мейбл Симпкинс Агассис.

Аптон, Уинслоу (12 октября 1853 – 8 января 1914), проработал в Гарварде лишь два года, а потом работал в Военно-морской обсерватории США, Службе связи США и в Университете Брауна. Однако он запечатлел атмосферу Гарвардской обсерватории 1877–1879 годов в шуточной оперетте.

Бейли, Солон Ирвинг (29 декабря 1854 – 5 июня 1931), расширил географию филиалов обсерватории, отыскав подходящие места для высокогорных станций сначала в Южной Америке, потом в Южной Африке. Определял и исследовал переменные звезды в шаровых скоплениях (он именовал их «переменными типа скоплений»).

Бок, Бартоломеус (Барт) Ян (28 апреля 1906 – 5 августа 1983), еще студентом в Лейдене выбрал в качестве предмета исследования строение и эволюцию Млечного Пути и продолжал заниматься этой темой в Гарварде. Темные газопылевые туманности, которые он считал областями звездообразования, теперь называются глобулами Бока.

Бонд, Джордж Филлипс (20 мая 1825 – 17 февраля 1865), сын первого директора обсерватории Уильяма Кранча Бонда, принимал участие во всех открытиях отца, а в 1859 году сам стал директором. Он продолжил эксперименты с астрофотографией и первым среди американских астрономов получил золотую медаль Королевского астрономического общества.

Бонд, Селина Кранч (4 декабря 1831 – 25 ноября 1920), сестра Джорджа и шестой ребенок Уильяма Кранча Бонда, начала работать в обсерватории с юных лет, потом получила должность расчетчицы и занимала ее до конца жизни.

Бонд, Уильям Кранч (9 сентября 1789 – 29 января 1859), успешный производитель хронометров, впоследствии первый директор обсерватории и основатель ее службы точного времени. Первооткрыватель (совместно с сыном Джорджем) внутреннего кольца Сатурна и его восьмого спутника Гипериона. Участвовал в первой фотосъемке звезды (Веги) 1850 году.

Брюс, Кэтрин Вольф (22 января 1816 – 13 марта 1900), богатая нью-йоркская наследница, в зрелые годы загоревшаяся интересом к астрономии. Финансировала множество исследовательских проектов, журналов и астрономических приборов, консультируясь с директором обсерватории Эдвардом Пикерингом, а также учредила престижную награду по совокупности вклада в науку – медаль Кэтрин Брюс.

Герасимович, Борис Петрович (31 марта 1889 – 30 ноября 1937), директор Пулковской обсерватории в России, работал в Гарварде в 1926–1929 годах и в 1932 году приезжал туда снова. На родине в период сталинских чисток был обвинен в «низкопоклонстве» перед западной наукой и расстрелян.

Герриш, Уиллард Пибоди (31 августа 1866 – 11 ноября 1951), постоянно работавший при обсерватории гений-конструктор, проектировал телескопы и часовые механизмы для управления движением телескопов во время съемок с длительной выдержкой. Изобретенный им код Герриша в 1906 году пришел на смену телеграфному коду Сета Карло Чандлера.

Герцшпрунг, Эйнар (8 октября 1873 – 21 октября 1967), уроженец Дании, работавший в Лейденской обсерватории в Нидерландах, первым использовал открытую Генриеттой Ливитт связь между периодичностью и светимостью для измерения расстояния до Малого Магелланова Облака. Открыл существование как гигантов, так и карликов среди красных звезд, продемонстрировал переменный характер Полярной звезды; при его участии был намечен общий курс эволюции звезд.

Дрейпер, Анна Палмер (19 сентября 1839 – 8 декабря 1914), помогала своему мужу Генри Дрейперу в изготовлении телескопов и астрофотографии. После его безвременной кончины финансировала продолжение его дела в Гарварде. Созданная в результате этой работы классификационная система носит его имя.

Дрейпер, Генри, дипломированный врач (7 марта 1837 – 20 ноября 1882), вслед за своим отцом, доктором Джоном Уильямом Дрейпером, занялся медициной, астрономией и фотографией. Первым заснял спектр звезды в 1872 году, а затем сфотографировал тусклые звезды туманности Ориона в 1882 году.

Кинг, Эдвард Скиннер (31 мая 1861 – 10 сентября 1931), четыре десятилетия заведовал в Гарварде астрофотографией. Участвовал в разработке унифицированной фотометрической шкалы, разрабатывал тесты для оценки качества и единообразия фотопластинок и пытался определить влияние космической пыли на видимые звездные величины.

Кэмпбелл, Леон (20 января 1881 – 10 мая 1951), строил кривые блеска переменных звезд и обучал других этой методике. На протяжении многих лет собирал, объединял и публиковал отчеты Американской ассоциации наблюдателей переменных звезд.

Кэннон, Энни Джамп (11 декабря 1863 – 13 апреля 1941), провела классификацию спектров нескольких сотен тысяч звезд для девятитомного Каталога Генри Дрейпера и Дополнения к нему. Ее система с порядком спектральных классов вида OBAFGKM была принята на международном уровне в 1922 году и до сих пор не теряет значения.

Ливитт, Генриетта Суон (4 июля 1868 – 12 декабря 1921), открыла тысячи переменных звезд. Первой заметила зависимость между максимальной яркостью переменных типа Дельты Цефея и периодичностью, с которой меняется их блеск, – взаимосвязь, оказавшуюся ценным подспорьем для измерения космических расстояний.

Лоуэлл, Персиваль (13 марта 1855 – 12 ноября 1916), – брат президента Гарвардской корпорации Эббота Лоренса Лоуэлла и поэтессы Эми Лоуэлл, основатель обсерватории во Флагстаффе, штат Аризона, где он изучал Марс и пытался найти девятую планету за Нептуном.

Мензел, Дональд (11 апреля 1901 – 14 декабря 1976), заинтересовался астрономией после наблюдения полного солнечного затмения в 1918 году и, разъезжая по всему миру, стал рекордсменом по числу увиденных затмений. Впервые посетил Гарвард в 1923 году, будучи аспирантом профессора Генри Норриса Рассела в Принстоне. Сменил Шепли на посту директора обсерватории в 1952 году.

Митчелл, Мария (1 августа 1818 – 28 июня 1889), стала первой женщиной США, открывшей комету в 1847 году. После того как друг ее семьи Уильям Кранч Бонд (директор Гарвардской обсерватории) объявил об открытии, она получила золотую медаль от датского короля. В 1865 году Мэтью Вассар пригласил ее в качестве первой преподавательницы астрономии в основанный им женский колледж. У нее училась Антония Мори.

Мори, Антония Каэтана де Пайва Перейра (21 марта 1866 – 8 января 1952), племянница Генри и Анны Дрейперов, первая женщина с законченным высшим образованием среди сотрудниц обсерватории. Открыла одну из первых спектрально-двойных звезд, разработала спектральную классификацию, позволяющую отличать гиганты от карликов.

Параскевопулос, Джон (Иоаннис) Стефанос (20 июня 1889 – 15 марта 1951), получивший международную известность как «доктор Парас», руководил переводом Бойденовской станции из Арекипы (Перу) в Южную Африку, где вместе со своей женой Дороти Блок пополнил Гарвардский архив сотней тысяч фотопластинок.

Пейн, Сесилия Хелена (в замужестве Пейн-Гапошкина) (10 мая 1900 – 7 декабря 1979), одна из первых женщин, получивших докторскую степень по астрономии, и первый человек, получивший ее в Гарварде. В ходе диссертационного исследования уточнила температуры различных классов звезд и установила, что в их составе преобладает водород.

Пикеринг, Уильям Генри (15 февраля 1858 – 16 января 1938), младший брат Эдварда, перенес опыт фотосъемки из Массачусетского технологического института в Гарвард и стал первым директором Бойденовской станции в Арекипе. Занимался наблюдениями планет и их спутников, в 1899 году открыл спутник Сатурна Фебу.

Пикеринг, Эдвард Чарльз (19 июля 1846 – 3 февраля 1919), четвертый директор обсерватории. Пробыл на этом посту дольше всех, с 1877 по 1919 год. Упрочил репутацию обсерватории, развивая фотометрию, фотографию и спектроскопию. Запустил проекты по созданию Дрейперовского мемориала, посвященного спектральной классификации, и ночной фотосъемки всей небесной сферы. Избран председателем Американского астрономического общества в 1905 году и сохранил эту должность до конца жизни.

Райт, Фрэнсис Вудворт (30 апреля 1897 – 30 июля 1989), пришла в Гарвард в 1928 году после работы преподавателем в Колледже Элмайра. Во время Второй мировой войны обучала навигации по звездам офицеров ВМС США, а также написала книгу по этой теме. Защитив в 1958 году диссертацию по астрономии в Колледже Рэдклифф под руководством Фреда Уиппла, продолжала работать до 1971 года.

Рассел, Генри Норрис (25 октября 1877 – 18 февраля 1957), из Принстонского университета, при жизни считавшийся ведущим американским астрономом, был научным руководителем Харлоу Шепли и Дональда Мензела. Трудолюбивый и авторитетный, он изучал состав и эволюцию звезд, связь величины и спектрального класса, а также различия между гигантами и карликами.

Роджерс, Уильям Август (13 ноября 1832 – 1 марта 1898), на протяжении десятилетних наблюдений за звездами, пересекавшими местный гарвардский меридиан, уточнял их координаты. Также 20 лет выполнял расчеты, в которых ему помогала его жена, урожденная Ребекка Джейн Титсуорт.

Серл, Артур (21 октября 1837 – 23 октября 1920), проработал в обсерватории 52 года, в том числе исполняющим обязанности директора после смерти Джозефа Уинлока. Помогал Пикерингу с фотометрией и преподавал астрономию в Колледже Рэдклифф.

Сойер, Хелен (в замужестве Хогг) (1 августа 1905 – 28 января 1993), занималась изучением шаровых скоплений с Харлоу Шепли. Защитив диссертацию в Гарварде, вместе со своим мужем Фрэнком Хоггом переехала в Канаду и стала первой женщиной, работавшей с мощными телескопами в провинциях Британская Колумбия и Онтарио. Популяризировала астрономию в своих газетных колонках и других сочинениях.

Уайтинг, Сара Фрэнсис (23 августа 1847 – 12 сентября 1927), выучилась у Эдварда Пикеринга обустройству лаборатории практической физики и учредила собственную в Колледже Уэллсли, где была преподавательницей и вдохновительницей Энни Джамп Кэннон.

Уилсон, Гарвия Гастингс (23 декабря 1900 – 4 мая 1989), выпускница Колледжа Вассара 1923 года, вынужденная отложить поступление в аспирантуру до 1924 года из-за болезни. В Гарварде изучала Магеллановы Облака, но в 1925 году вернулась в Колледж Вассара в качестве преподавательницы физики. В 1927 году вышла замуж за бухгалтера Хьюберта Стэнли Рассела.

Уинлок, Анна (15 сентября 1857 – 3 января 1904), старшая из детей Джозефа и Изабеллы Уинлок, в 1869 году ездила с отцом в Кентукки наблюдать полное солнечное затмение. Вскоре после смерти отца поступила в Гарвардскую обсерваторию расчетчицей и проработала там 30 лет.

Уинлок, Джозеф (6 февраля 1826 – 11 июня 1875), работал расчетчиком, а впоследствии редактором American Ephemeris and Nautical Almanac. Назначенный в 1866 году третьим директором Гарвардской обсерватории, посвятил себя усовершенствованию имеющихся инструментов и приобретению новых.

Уиппл, Фред Лоуренс (5 ноября 1906 – 30 августа 2004), специалист по кометам, поступил работать в Гарвардскую обсерваторию в 1931 году, в 1955 году стал директором Смитсоновской астрофизической обсерватории. Среди его разработок – первая сеть слежения для искусственных спутников и щит Уиппла для защиты космических аппаратов от повреждения метеорными частицами.

Уокер, Арвиль (2 августа 1883 – 5 августа 1963), поступила работать в обсерваторию сразу после выпуска из Колледжа Рэдклифф в 1906 году. Помимо изучения переменных звезд и кривых блеска новых, она работала личным секретарем Харлоу Шепли и была авторитетным консультантом для младших женщин в обсерватории.

Уолтон, Маргарет (в замужестве Мэйолл) (27 января 1902 – 6 декабря 1995), тесно сотрудничала с Энни Джамп Кэннон в сфере классификации звезд и завершила работу над Дополнением к Каталогу Генри Дрейпера, оставшимся незаконченным после кончины мисс Кэннон. В годы Второй мировой войны входила в специальную оборонную группу Массачусетского технологического института, впоследствии была Мемориальным астрономом Пикеринга в Американской ассоциации наблюдателей за переменными звездами.

Уэнделл, Оливер Клинтон (7 мая 1845 – 5 ноября 1912), свыше 30 лет помогал Пикерингу с фотометрическими исследованиями, особое внимание уделяя изменениям блеска переменных.

Фейрфилд, Присцилла (впоследствии Бок) (14 апреля 1896 – 19 ноября 1975), преподавала астрономию в Колледже Смит, одновременно занимаясь измерениями ширины спектральных линий на фотопластинках в Гарварде. Совместно со своим мужем Бартом Боком написала популярную книгу «Млечный Путь»; вплоть до четвертого издания в 1974 году чета непрерывно исправляла и дополняла первоначальную версию 1941 года.

Фернесс, Каролина (24 июня 1869 – 9 февраля 1936), стала первой женщиной и шестым человеком вообще, защитившим диссертацию по астрономии в Колумбийском университете в 1900 году. Потом она 20 лет преподавала этот предмет в Колледже Вассара, где прежде училась сама. Среди ее студенток были Аделаида Эймс и Гарвия Уилсон.

Филипс, Эдвард Бромфилд (5 октября 1824 – 21 июня 1848), однокашник Джорджа Бонда по Гарварду, покончил с собой, завещав обсерватории $100 000. В память о нем учреждены Филипсовская ставка профессора и Филипсовская библиотека.

Флеминг, Вильямина Патон (15 мая 1857 – 21 мая 1911), первая женщина, получившая официальную должность в Гарвардском университете, разработала схему классификации звезд, открыла 10 новых и более 300 переменных звезд исключительно по спектрам на фотопластинках.

Харвуд, Маргарет (19 марта 1885 – 6 февраля 1979), стала первой стипендиаткой Нантакетского астрономического общества Марии Митчелл, а впоследствии директором обсерватории этого общества. На этом посту она оставалась 41 год, занимаясь исследованиями астероидов с переменным блеском.

Хейл, Джордж Эллери (29 июня 1868 – 21 февраля 1938), в молодости год стажировался у Эдварда Пикеринга, потом занялся солнечной спектроскопией. Основал Astrophysical Journal, при его участии также были основаны Американское астрономическое общество, Международный астрономический союз и ряд обсерваторий – Йеркиса, Паломарская и Маунт-Вилсон.

Хинчман, Лидия Суэйн Митчелл (4 ноября 1845 – 3 декабря 1938), основала Нантакетское общество Марии Митчелл в память о своей знаменитой родственнице и развивала многие его начинания, в частности назначение стипендий молодым женщинам, собравшимся заняться астрономией.

Хогг, Фрэнк Скотт (26 июня 1904 – 1 января 1951), стал в 1928 году первым гарвардским доктором астрономии вслед за Сесилией Пейн, получившей эту степень в Колледже Рэдклифф в 1925 году. Впоследствии руководил обсерваторией имени Дэвида Данлэпа под Торонто, был редактором канадских астрономических журналов и изучал лучевые скорости звезд.

Чандлер, Сет Карло (16 сентября 1846 – 31 декабря 1913), проработал в обсерватории недолго, но на протяжении 30 лет поддерживал тесную связь с Гарвардом. Он работал актуарием, в свободное время наблюдая за переменными звездами, а также разработал код для передачи новостей астрономии по телеграфу.

Шепли, Марта Бец (3 августа 1890 – 24 января 1981), «первая леди» обсерватории, получила три степени в Миссурийском университете (бакалавр педагогических наук в 1910 году, бакалавр гуманитарных наук в 1911 году, магистр гуманитарных наук в 1913 году), а затем продолжила занятия латинской и германской филологией в Брин-Морском колледже. Ее математические способности позволяли ей рассчитывать все что угодно, от орбит затменно-двойных до баллистических траекторий для американского флота в годы Второй мировой войны.

Шепли, Харлоу (2 ноября 1885 – 20 октября 1972), пятый директор обсерватории (1921–1952), добавил в список задач обсерватории подготовку аспирантов. Опираясь на взаимосвязь периодичности и светимости у переменных типа цефеид, доказал, что Солнце расположено вдали от центра Млечного Пути, вопреки распространенному тогда мнению.

Эддингтон, сэр Артур Стэнли (28 декабря 1882 – 22 ноября 1944), одним из первых понял значение теорий Эйнштейна, отправился на остров Принсипи у Западного побережья Африки наблюдать полное солнечное затмение 1919 года и вернулся с доказательством общей теории относительности. Возглавил попытки ученых понять внутреннее строение звезд. Посвящен в рыцари в 1930 году.

Эймс, Аделаида (3 июня 1900 – 26 июня 1932), выпускница Колледжа Вассара, стала первой магистранткой по астрономии в обсерватории. Получила степень магистра в Колледже Рэдклифф в 1924 году. Совместно с директором Харлоу Шепли занималась каталогизированием галактик.

Янг, Энн Сьюэлл (2 января 1871 – 15 августа 1961), защитила диссертацию по астрономии в Колумбийском университете и 37 лет преподавала в Маунт-Холиок. Организовала поездку 800 студенток из колледжей Смит и Маунт-Холиок, в числе которых была Хелен Сойер, для наблюдения полного солнечного затмения в январе 1925 года в Виндзор, штат Коннектикут.

Примечания

ПРЕДИСЛОВИЕ

В первые годы существования Гарвардскую обсерваторию часто называли «обсерваторией в Кеймбридже». Присвоенное ей в 1849 году название «Астрономическая обсерватория Гарвардского колледжа» устраняло путаницу с метеорологической обсерваторией, хотя слово «колледж» не соответствовало действительности, поскольку основанный в 1636 году Гарвард получил статус университета еще в 1780 году. В этой книге для краткости используется название «Гарвардская обсерватория».

Вначале обсерватория размещалась в «Доме Дана» на Гарвардском дворе, но в 1844 году переехала на холм Саммерхаус-Хилл, который со временем стали называть Обсерваторским холмом.

Первые инструменты Гарвардской обсерватории принадлежали лично Уильяму Кранчу Бонду.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЦЕЛЬ МИССИС ДРЕЙПЕР

Полное имя миссис Дрейпер было Мэри-Анна, но она всегда подписывалась как Анна Палмер Дрейпер.

Доктор Джон Уильям Дрейпер, отец Генри, сделал в 1839 году первый фотоснимок Луны, а также, в 1840 году, один из первых портретных снимков при естественном солнечном освещении (моделью послужила его сестра Дороти-Кэтрин).

В 1877 году ученые с энтузиазмом восприняли открытие Генри Дрейпером ярких кислородных линий в спектре Солнца, но не прошло и года, как его стали оспаривать, особенно британские наблюдатели, в частности Норман Локьер. Главной целью поездки Дрейперов в Англию в 1879 году и визита к Уильяму и Маргарет Хаггинс было предоставление Генри возможности выступить перед Королевским астрономическим обществом. После этого доклада он провел дополнительные исследования, чтобы подтвердить свое открытие, но умер до объявления новых результатов. Спор длился до 1896 года, пока немецкие физики Карл Рунге и Фридрих Пашен не сумели достоверно определить кислород в солнечном спектре по темным фраунгоферовым линиям, а не по ярким линиям, которые Дрейпер ошибочно счел доказательством.

Полярная звезда впоследствии оказалась переменной, но с незначительным изменением яркости. В 1911 году датский астроном Эйнар Герцшпрунг обнаружил колебания ее величины на 0,14 с периодичностью менее чем четыре дня. В настоящее время известно, что Полярная звезда представляет собой кратную систему из трех звезд (одного гиганта и двух карликов). Она является не только частью кратной системы, но и классической цефеидой, то есть переменной типа Дельты Цефея, открытой Генриеттой Ливитт. То, что колебания яркости «незначительны», ничуть не умаляет ее значимости.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧТО УВИДЕЛА МИСС МОРИ

Так как Земля совершает и суточные, и годовые обороты, земная ось медленно меняет наклон, описывая полный круг за 26 000 лет. Поэтому звезда, указывающая на полюс, не всегда одна и та же. Наша нынешняя Полярная звезда Северного полушария не имеет аналогов в Южном.

Изменение наклона земной оси называется прецессией. Из-за нее прямое восхождение и склонение звезд меняются примерно на градус в столетие. Поэтому звездные каталоги XIX века давали звездные координаты на определенную «эпоху»[29], например 1875.0. Наблюдения, сделанные во внеэпохальные годы, например в 1885 году, пересчитывались на 1880.0 или 1890.0.

Большинство звезд, видимых невооруженным глазом, носят названия, присвоенные им в Средневековье арабскими астрономами, например Альтаир (самая яркая звезда в созвездии Орла) или Вега (самая яркая в созвездии Лиры). В начале XVII века немецкий астроном Иоганн Байер ввел систему обозначения греческими буквами, и Вега получила название «Альфа Лиры», вторая по яркости звезда в этом же созвездии – «Бета Лиры», и так далее по алфавиту при необходимости. Хотя на Западе сохраняются арабские наименования звезд, с древних времен существуют также вавилонские, индийские, китайские и прочие названия.

Джон Уильям Дрейпер (1811–1882) познакомился и вступил в брак с Антонией Каэтаной де Пайва Перейра Гарднер (1814–1870) в Англии, когда ездил к своим родственникам. У четы родилось шестеро детей: Джон Кристофер (1835–1885), Генри (1837–1882), Вирджиния (1839–1885), Дэниел (1841–1931), Уильям (1845–1853) и Антония (1849–1923). Дороти-Кэтрин Дрейпер (1807–1901), чье самоотречение позволило брату получить образование, помогала ему и заботиться о детях, потому что ее невестка часто болела. В 32 года у Дороти появился ухажер с серьезными намерениями, но брат воспротивился браку, и она так и не вышла замуж.

Полное имя Антонии Мори – Антония Каэтана де Пайва Перейра Мори. Из семей де Пайва и Перейра происходили бразильские предки ее бабки Антонии Каэтаны де Пайва Перейра Гарднер (в замужестве миссис Джон Уильям Дрейпер).

Германн Карл Фогель (1842–1907) в Германии открыл спектрально-двойные звезды одновременно с Эдвардом Пикерингом и независимо от него. Исследуя спектры, чтобы определить движение звезд по лучу зрения, Фогель доказал, что у Алголя и Спики имеются невидимые спутники.

Дзета Большой Медведицы, она же Мицар, в телескопе раздвоилась на Мицар A и B, заснятые Джорджем Бондом в 1857 году. В 1889 году Эдвард Пикеринг разглядел, что Мицар A сам является двойной звездой – впервые открытой методом спектроскопии. Впоследствии Мицар B тоже оказался парой звезд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЩЕДРЫЙ ДАР МИСС БРЮС

В пересчете на современные деньги $50 000, пожертвованные мисс Брюс, составили бы свыше $1 млн.

Портретов мисс Брюс, насколько мне известно, не сохранилось. В поисковиках по соответствующему запросу находится прекрасный портрет дамы в полный рост, в отделанном мехом желтом платье, но это ее двоюродная сестра Катарина Лориллард Вольф, тоже богатая наследница и меценатка, покровительствовавшая Метрополитен-музею в Нью-Йорке.

Портреты всех директоров обсерватории висят в Гарварде – не хватает только Джорджа Филипса Бонда. Первопроходец в области фотографии, он почему-то ни разу не сфотографировался сам и не заказал своего портрета.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НОВАЯ ЗВЕЗДА

Когда-то «новые звезды» считались действительно новыми, но, согласно современным представлениям, это вспышки древних звезд в двойных системах. Старая звезда истощила свое топливо и сбросила оболочку, но вытягивает водород из звезды-спутника. Когда на ее поверхности накапливается достаточно водорода, происходит взрывная реакция ядерного синтеза и звезда внезапно сбрасывает верхний слой водородной оболочки и в результате увеличивает светимость в тысячу – миллион раз. В течение жизни звезды это может происходить неоднократно. Объекты, наблюдавшиеся Тихо Браге, Галилеем и Кеплером, в настоящее время классифицируются как сверхновые – финальные катастрофические взрывы звезд с массой выше восьми масс Солнца. Так как при этом событии звезда гибнет, феномен вспышки сверхновой не повторяется.

Карлотта (1874–1938), сестра Антонии Мори, училась в Колледже Рэдклифф, затем в Корнеллском и Колумбийском университетах. В Корнеллском университете она получила докторскую степень по геологии в 1902 году, занялась палеонтологией, ездила в экспедиции по всему миру и проводила раскопки в Бразилии, Венесуэле, Южной Африке и на островах Карибского моря. Вторая сестра, Сара, родившаяся в 1869 году, умерла еще ребенком. Их брат Джон Уильям Дрейпер Мори, которого в юности называли просто Дрейпером (1871–1931), учился в Гарварде и стал врачом. Позже выбросил из своей фамилии слово «Мори».

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕРУАНСКИЕ СНИМКИ БЕЙЛИ

Основание Тихоокеанского астрономического общества в феврале 1889 года напрямую вдохновлялось солнечным затмением предыдущего месяца. Сотрудники обсерватории Лика, а также любители-астрономы и фотографы в Калифорнии остались довольны отличными условиями наблюдения и результатами экспедиции. Они учредили организацию, которая до сих пор остается площадкой дружелюбного общения профессионалов и любителей. Численность ее выросла с 40 до 6000 человек. Первой женщиной, принятой в нее, стала Роуз О'Халлоран в 1892 году.

Профессиональная организация астрономов США поначалу не имела названия. Хейл очень хотел, чтобы в названии фигурировало слово «астрофизика», и в 1899 году организация стала Американским астрономическим и астрофизическим обществом. Со временем это наименование сочли излишне громоздким, тем более что астрофизика проникла во все сферы астрономии, и в 1914 году оно было сокращено до Американского астрономического общества.

Аристарх Самосский в отсутствие точных инструментов для наблюдений недооценил расстояния до Солнца и Луны. Солнце не в 20, а в целых 400 раз дальше от Земли, чем Луна.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЗВАНИЕ МИССИС ФЛЕМИНГ

Эдвард Пикеринг тоже вел дневник для проекта Chest of 1900, фиксируя свои повседневные дела в лаборатории и занятия на досуге. Он писал, что летом любит кататься на велосипеде, два-три раза в неделю проезжая по 30–40 км. Так как это была его единственная физическая активность, он признавался, что зимой, когда кататься возможностей мало, ему плохо без нагрузки. В пасмурные вечера миссис Пикеринг часто читала ему вслух романы. Вдвоем они любили играть в шахматы.

Анонимный дар 1902 года поступил от Генри Роджерса из компании Standard Oil.

Еще одна всемирная кампания по наблюдению астероида Эрос была проведена в 1975 году. Теперь известно, что этот объект в форме картофелины совершает оборот вокруг своей оси за пять часов, а переменный блеск его объясняется неоднородным составом.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ГАРЕМ» ПИКЕРИНГА

Уильям Пикеринг в апреле 1905 года заявил, что открыл 10-й спутник Сатурна, и назвал его Фемидой, но открытие так и не подтвердилось.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. LINGUA FRANCA

О первом успешном измерении расстояния до звезды, 61 Лебедя, объявил астроном Фридрих Вильгельм Бессель в 1838 году. Он выбрал эту звезду из-за ее заметного собственного движения, что указывало на сравнительную близость, затем наблюдал ее по двум разным лучам зрения. Если поднести к лицу палец и смотреть на него то одним, то другим глазом по очереди, будет казаться, что он прыгает вправо-влево относительно фона. Точно так же, если звезда расположена достаточно близко, она будет смещаться на фоне более дальних звезд, если рассматривать ее с шестимесячными интервалами с противоположных точек земной орбиты (диаметр которой равняется двум астрономическим единицам). Бессель измерил угол смещения звезды – параллакс – и выразил расстояние до нее в астрономических единицах, а затем перевел в световые годы, и получилось около десяти. Это был триумфальный успех. Однако, так как звездные параллаксы ничтожны, этот метод годится лишь для измерения расстояний до ближайших звезд, не более чем в нескольких сотнях световых лет от Солнца.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗАКОНОМЕРНОСТЬ МИСС ЛИВИТТ

Как и подозревали Энни Джамп Кэннон, Антония Мори, Генри Норрис Рассел и многие другие, различные цветовые категории дрейперовской классификации действительно отражают определенные стадии жизненного цикла звезд. Теперь астрономам известно, что лишь самые массивные звезды в молодости бывают ярко-голубыми или белыми; вследствие столь мощного горения они выгорают гораздо быстрее, чем звезды с меньшей массой вроде Солнца. Наше Солнце, звезда класса G, существует около 5 млрд лет и излучает желтый свет[30], что говорит о температуре поверхности порядка 6000 градусов. Еще через несколько миллиардов лет, когда большая часть его водорода превратится в гелий, Солнце увеличится в диаметре, но поверхность его охладится и оно станет красным гигантом класса M. В конечном итоге оно станет несветящимся белым карликом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СТИПЕНДИАТЫ ПИКЕРИНГА

Изучение переменных типа цефеид сыграло роль не только в измерении космических расстояний, но и в других областях астрофизики. Попытки Артура Стэнли Эддингтона и других ученых объяснить, почему звезды пульсируют, в итоге привели к пониманию строения, поведения и сроков жизни звезд в целом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ШЕПЛИ СЧИТАЕТ «КИЛОБАРЫШНЕЧАСЫ»

На 1920–1921 академический год Нантакетское общество Марии Митчелл избрало стипендиаткой Пикеринга Фьяметту Уилсон, но та заболела и умерла в июле 1920 года, не успев даже узнать о том, что получила стипендию, которая в результате досталась ее коллеге Грейс Кук.

Две заглавные буквы в начале названия звезды, например SW Андромеды, указывают на то, что она переменная. Звезды, получившие названия до того, как была обнаружена их переменность, например Дельта Цефея, сохраняют прежнее наименование.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДИССЕРТАЦИЯ МИСС ПЕЙН

Первой женщиной, окончившей аспирантуру по астрономии, стала Доротея Клюмпке, уроженка Сан-Франциско, занимавшаяся исследованиями колец Сатурна и защитившая диссертацию в Парижском университете в 1893 году. Оставшись в Европе, она работала во Французском бюро измерений и вышла замуж за английского астронома-любителя Айзека Робертса.

В США первой женщиной, получившей докторскую степень по астрономии, стала Маргаретта Палмер (1862–1924), защитившаяся в Йельском университете в 1894 году. Она была однокашницей Антонии Мори по Колледжу Вассара и посвятила свою диссертацию орбите кометы 1847 VI, открытой ее преподавательницей Марией Митчелл. До аспирантуры Палмер работала в Йельском университете расчетчицей и оставалась в штате его сотрудников до самой смерти.

Дополнение к Каталогу Генри Дрейпера, публиковавшееся в шесть приемов с 1925 по 1936 год, добавило еще около 50 000 спектральных классификаций тусклых звезд к четверти миллиона вошедших в девятитомный Каталог Генри Дрейпера.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. МУЗЫКАЛЬНАЯ ШУТКА

Гарвардско-рэдклиффская труппа Gilbert & Sullivan Players представила шуточную оперетту Аптона в концертном исполнении 26 октября 2000 года в Американской академии гуманитарных и точных наук в Кеймбридже в рамках мероприятий, связанных со 100-летним юбилеем Сесилии Пейн-Гапошкиной.

Так называемая «темная материя», открытая Робертом Трамплером, была межзвездной пылью. Ее не следует путать со значением, в котором этот термин употребляют современные астрономы, подразумевая таинственное невидимое вещество, которое, как предполагают, удерживает галактики от распада.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. НАГРАДА МИСС КЭННОН

После того как Харлоу Шепли объявил о свадьбе Сесилии Пейн и Сергея Гапошкина, мисс Кэннон сделала соответствующую запись в своем дневнике. Дневник был записной книжкой, рассчитанной на пять лет, где на каждый день отводилось место только для одного абзаца, и оно было уже занято записью о том, как задняя стена протекла и вода затопила подвал по щиколотку (не ясно, правда, у нее дома или в обсерватории). Кроме того, там было упомянуто чтение лекции о начальном периоде существования обсерватории. Поэтому мисс Кэннон приписала косым почерком справа на полях напротив этой записи о событиях 5 марта: «С. Х. П. и С. Г. обвенчались в Муниципальной церкви, Нью-Йорк».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ЗВЕЗДЫ И ИХ ВЕК

Элементы орбиты Беты Лиры были впервые полностью успешно рассчитаны в 2008 году. Звезды в системе находятся так близко друг к другу, что до наших дней эта задача оставалась невыполнимой. В настоящее время известно около 1000 переменных типа Беты Лиры.

Многие прежние сотрудники Гарвардской обсерватории похоронены в Кеймбридже, на кладбище Маунт-Оберн. Это красивое место – одновременно и погребальный комплекс, и дендрарий. Так как могилы астрономов распределены по участку случайным образом, служба при кладбище предлагает карту, на которой их захоронения отмечены звездочками. На Маунт-Оберн воссоединились члены семей Бонд, Кинг и Бейли, включая второго сына Солона и Рут – Честера Романью Бейли, умершего в 1892 году в возрасте всего трех месяцев. Тогда Бейли как раз вернулись из Новой Англии после своей первой командировки в Перу, и второе имя ребенку было дано в честь их нового друга из Арекипы.

Парные надгробия Эдварда и Лиззи Пикеринг стоят бок о бок. В эпитафии Лиззи сообщается, что она была женой Эдварда Чарльза Пикеринга и дочерью Джареда Спаркса. У ее мужа, помимо дат рождения и смерти, выбито только одно слово – «Танатопсис», название поэмы Уильяма Каллена Брайанта о смерти. На каменной плите над могилой Вильямины Патон Флеминг тоже всего одно слово – то, которым она называла себя при жизни: «Астроном».

Библиография

AbirAm, Pnina G., and Dorinda Outram, eds. Uneasy Careers and Intimate Lives: Women in Science, 1789–1979. New Brunswick, CT: Rutgers University Press, 1989.

Adams, Walter S. "The History of the International Astronomical Union." Publications of the Astronomical Society of the Pacific 61 (1949): 5–12.

Albers, Henry, ed. Maria Mitchell: A Life in Journals and Letters. Clinton Corners, NY: College Avenue Press, 2001.

Bailey, Solon I. "The Arequipa Station of the Harvard Observatory." Popular Science Monthly 64 (1904): 510–22.

______. "Conditions in South Africa for Astronomical Observations." Scientific Monthly 21 (1925): 225–44.

______. "Edward Charles Pickering, 1846–1919." Astrophysical Journal 50 (1919): 233–44.

______. The History and Work of Harvard Observatory, 1839 to 1927. New York: McGraw Hill, 1931.

______. "ω Centauri." Astronomy and Astro-Physics 12 (1893): 689–92.

______. "The Study of Variable Stars." Popular Science Monthly 69 (1906): 175–85.

Baker, Daniel W. "History of the Harvard College Observatory During the Period 1840–1890" (брошюра, перепечатка серии из шести статей в газете Boston Evening Traveller). Cambridge, MA, 1890.

Bartusiak, Marcia, ed. Archives of the Universe: 100 Discoveries That Transformed Our Understanding of the Cosmos. New York: Pantheon, 2004.

______. The Day We Found the Universe. New York: Pantheon, 2009.

Becker, Barbara J. Unravelling Starlight: William and Margaret Huggins and the Rise of the New Astronomy. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Bergland, Renée. Maria Mitchell and the Sexing of Science: An Astronomer Among the American Romantics. Boston: Beacon, 2008.

Blaauw, Adriaan. History of the IAU: The Birth and First Half-Century of the International Astronomical Union. Dordrecht, Netherlands: Springer, 2012.

Boyd, Sylvia L. Portrait of a Binary: The Lives of Cecilia Payne and Sergei Gaposchkin. Rockland, ME: Penobscot Press, 2014.

Cahill, Maria J. "The Stars Belong to Everyone: Astronomer and Science Writer Helen Sawyer Hogg (1905–1993)." Journal of the American Association of Variable Star Observers 40 (2012): 31–43.

Chandler, S. C. "On the Observations of Variable Stars with the Meridian-Photometer of the Harvard College Observatory." Astronomische Nachrichten 134 (1894): 355–60.

Christianson, Gale E. Edwin Hubble: Mariner of the Nebulae. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1995.

Clerke, Agnes M. A Popular History of Astronomy During the Nineteenth Century. Edinburgh: Adam & Charles Black; New York: Macmillan, 1887.

Coles, Peter. "Einstein, Eddington and the 1919 Eclipse." arXiv: astroph/0102462 (2001).

Collins, J. R. "The Royal Astronomical Society of Canada's Expedition to Observe the Total Eclipse of the Sun, August 31, 1932." Journal of the Royal Astronomical Society of Canada 26 (1932): 425–36.

Conway, Jill K. The Female Experience in 18th and 19th Century America: A Guide to the History of American Women. New York: Garland, 1982.

Des Jardins, Julie. The Madame Curie Complex: The Hidden History of Women in Science. New York: Feminist Press, 2010.

DeVorkin, David H. "Community and Spectral Classification in Astrophysics: The Acceptance of E. C. Pickering's System in 1910." Isis 72 (1981): 29–49.

______. Henry Norris Russell: Dean of American Astronomers. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

DeVorkin, David H., and Ralph Kenat. "Quantum Physics and the Stars (III): Henry Norris Russell and the Search for a Rational Theory of Stellar Spectra." Journal for the History of Astronomy 21 (1990): 157–86.

Dick, Steven J. Sky and Ocean Joined: The U. S. Naval Observatory, 1830–2000. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Dobson, Andrea K., and Katherine Bracher. "A Historical Introduction to Women in Astronomy." Mercury 21 (1992): 4–15.

Draper, Henry. On the Construction of a Silvered Glass Telescope, Fifteen and a Half Inches in Aperture, and Its Uses in Celestial Photography. Washington, DC: Smithsonian Institution, 1864.

______. "Researches upon the Photography of Planetary and Stellar Spectra." Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences 19 (1884): 231–61.

Fernie, J. D. "The Historical Quest for the Nature of the Spiral Nebulae." Publications of the Astronomical Society of the Pacific 82 (1970): 1189–230.

______. "The Period-Luminosity Relation: A Historical Review." Publications of the Astronomical Society of the Pacific 81 (1969): 707–31.

Frost, Edwin B. "A Desideratum in Spectrology." Astrophysical Journal 20 (1904): 342–45.

Gingerich, Owen. "How Shapley Came to Harvard, or, Snatching the Prize from the Jaws of Debate." Journal for the History of Astronomy 19 (1988): 201–7.

Gingrich, C. H. "The Fifth Conference of the International Union for Cooperation in Solar Research." Popular Astronomy 21 (1913): 457–68.

Glass, I. S. Revolutionaries of the Cosmos: The Astro-Physicists. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Grindlay, Jonathan E., and A. G. Davis Philip, eds. The Harlow Shapley Symposium on Globular Cluster Systems in Galaxies. Dordrecht, Netherlands: Kluwer, 1988.

Hale, George Ellery. The New Heavens. New York: Charles Scribner's Sons, 1922.

Hall, G. Harper. "The Total Eclipse of 1932." Journal of the Royal Astronomical Society of Canada 26: 337–44.

Haramundanis, Katherine, ed. Cecilia Payne-Gaposchkin: An Autobiography and Other Recollections. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Hearnshaw, John B. The Analysis of Starlight: Two Centuries of Astronomical Spectroscopy. 2nd ed. New York: Cambridge University Press, 2014.

______. The Measurement of Starlight: Two Centuries of Astronomical Photometry. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Henden, Arne A., and Ronald H. Kaitchuck. Astronomical Photometry: A Text and Handbook for the Advanced Amateur and Professional Astronomer. New York: Van Nostrand Reinhold, 1982.

Hirshfeld, Alan W. Parallax: The Race to Measure the Cosmos. New York: W. H. Freeman, 2001.

______. Starlight Detectives: How Astronomers, Inventors, and Eccentrics Discovered the Modern Universe. New York: Bellevue Literary Press, 2014.

Hoar, Roger Sherman. "The Pickering Polaris Attachment." Journal of the United States Artillery 50 (1919): 230–36.

Hoffleit, Dorrit. "E. C. Pickering in the History of Variable Star Astronomy." Journal of the American Association of Variable Star Observers 1 (1972): 3–8.

______. Maria Mitchell's Famous Students. Cambridge, MA: American Association of Variable Star Observers, 1983.

______. Misfortunes as Blessings in Disguise. Cambridge, MA: American Association of Variable Star Observers, 2002.

______. Women in the History of Variable Star Astronomy. Cambridge, MA: American Association of Variable Star Observers, 1993.

Hoskin, M. A. "The 'Great Debate': What Really Happened." Journal for the History of Astronomy 7 (1976): 169–82.

______. Stellar Astronomy: Historical Studies. Chalfont St. Giles, Bucks, UK: Science History Publications, 1982.

Hughes, Patrick. A Century of Weather Service: A History of the Birth and Growth of the National Weather Service, 1870–1970. New York: Gordon and Breach, 1970.

James, Edward T., Janet Wilson James, and Paul S. Boyer, eds. Notable American Women, 1607–1950: A Biographical Dictionary. 3 vols. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1971.

Johnson, George. Miss Leavitt's Stars: The Untold Story of the Woman Who Discovered How to Measure the Universe. New York: Norton, 2005.

Jones, Bessie Zaban, and Lyle Gifford Boyd. The Harvard College Observatory: The First Four Directorships, 1839–1919. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1971.

Kass-Simon, G., and Patricia Farnes, eds. Women of Science: Righting the Record. Bloomington: Indiana University Press, 1990.

Kennefick, Daniel. "Testing Relativity from the 1919 Eclipse: A Question of Bias." Physics Today, March 2009, 37–42.

Lafortune, Keith R. "Women at the Harvard College Observatory, 1877–1919: 'Women's Work,' the 'New' Sociality of Astronomy, and Scientific Labor." Master's thesis, University of Notre Dame, 2001.

Langley, Samuel P. The New Astronomy. Boston: Ticknor, 1888.

Lankford, John. American Astronomy: Community, Careers and Power, 1859–1940. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Levy, David H. The Man Who Sold the Milky Way: A Biography of Bart Bok. Tucson: University of Arizona Press, 1993.

Lockyer, J. Norman. Elementary Lessons in Astronomy. London: Macmillan, 1889. Mack, Pamela Etter. "Women in Astronomy in the United States 1875–1920." Bachelor's thesis, Harvard University, April 1977.

McLaughlin, Dean B. "The Fifty-third Meeting of the American Astronomical Society." Popular Astronomy 43 (1935): 75–78.

Mozans, H. J. (псевдоним-анаграмма, настоящее имя John A. Zahm). Woman in Science. New York: Appleton, 1913.

Newcomb, Simon. "The Place of Astronomy Among the Sciences." Sidereal Messenger 7 (1888): 65–73.

North, John. The Norton History of Astronomy and Cosmology. New York: Norton, 1994.

Ogilvie, Marilyn Bailey. Women in Science: Antiquity Through the Nineteenth Century; A Biographical Dictionary with Annotated Bibliography. Cambridge, MA: MIT Press, 1990.

Pasachoff, Jay M., and Terri-Ann Suer. "The Origin and Diffusion of the H and K Notation." Journal of Astronomical History and Heritage 13 (2010): 120–26.

Payne, Cecilia Helena. Stellar Atmospheres: A Contribution to the Observational Study of High Temperature in the Reversing Layers of Stars. Cambridge, MA: Harvard College Observatory, 1925.

Payne-Gaposchkin, Cecilia. "The Dyer's Hand: An Autobiography." 1979. Published posthumously in Cecilia Payne-Gaposchkin: An Autobiography and Other Recollections, 2nd ed., edited by Katherine Haramundanis, 69–238. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

______. Introduction to Astronomy. New York: Prentice-Hall, 1954.

______. Stars in the Making. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1952.

Peed, Dorothy Myers. America Is People and Ideas: Library Researching for the Space Age. New York: Exposition, 1966.

Philip, A. G. Davis, and Rebecca A. Koopmann, eds. The Starry Universe: The Cecilia Payne-Gaposchkin Centenary. Proceedings of a symposium held at the Harvard-Smithsonian Center for Astrophysics, Cambridge, Massachusetts, October 26–27, 2000. Schenectady, NY: L. Davis, 2001.

Pickering, Edward C. "A New Star in Norma." Astronomy and Astro-Physics 13 (1893): 40–41.

______. "On the Spectrum of Zeta Ursae Majoris." American Journal of Science, 3rd ser., 39 (1890): 46–47.

______. Statement of Work Done at the Harvard College Observatory During the Years 1877–1882. Cambridge, MA: John Wilson & Son University Press, 1882.

Pickering, William H. "Mars." Astronomy and Astro-Physics 11 (1892): 668–75.

Plaskett, J. S. "The Astronomical and Astrophysical Society of America." Journal of the Royal Astronomical Society of Canada 4 (1910): 373–78.

______. "The Solar Union." Journal of the Royal Astronomical Society of Canada 7 (1913): 420–37.

Plotkin, Harold. "Edward Charles Pickering." Journal for the History of Astronomy 21 (1990): 47–58.

______. "Edward Charles Pickering's Diary of a Trip to Pasadena to Attend Meeting of Solar Union, August 1910." Southern California Quarterly 60 (1978): 29–44.

______. "Edward C. Pickering and the Endowment of Scientific Research in America, 1877–1918." Isis 69 (1978): 44–57.

______. "Edward C. Pickering, the Henry Draper Memorial, and the Beginnings of Astrophysics in America." Annals of Science 35 (1978): 365–77.

______. "Harvard College Observatory's Boyden Station in Peru: Origin and Formative Years, 1879–1898." In Mundialización de la ciencia y cultura nacional: Actas del Congreso Internacional "Ciencia, Descubrimento y Mondo Colonial," edited by A. Lafuente, A. Elena, and M. L. Ortega, 689–705. Madrid: Doce Calles, 1993.

______. "Henry Draper, the Discovery of Oxygen in the Sun, and the Dilemma of Interpreting the Solar Spectrum." Journal for the History of Astronomy 8 (1977): 44–51.

______. "William H. Pickering in Jamaica: The Founding of Woodlawn and Studies of Mars." Journal for the History of Astronomy 24 (1993): 101–22.

Putnam, William Lowell. The Explorers of Mars Hill: A Centennial History of Lowell Observatory, 1894–1994. West Kennebunk, ME: Phoenix, 1994.

Rossiter, Margaret W. Women Scientists in America: Struggles and Strategies to 1940. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982.

Rubin, Vera. Bright Galaxies, Dark Matters. New York: Springer-Verlag, 1996.

Sadler, Philip M. "William Pickering's Search for a Planet Beyond Neptune." Journal for the History of Astronomy 21 (1990): 59–64.

Schechner, Sara J., and David H. Sliski. "The Scientific and Historical Value of Annotations on Astronomical Photographic Plates." Journal for the History of Astronomy 47 (2016): 3–29.

Schlesinger, Frank. "The Astronomical and Astrophysical Society of America." Science 32 (1910): 874–87.

Shapley, Harlow. "On the Nature and Cause of Cepheid Variation." Astrophysical Journal 40 (1914): 448–65.

______. Through Rugged Ways to the Stars. New York: Charles Scribner's Sons, 1969.

Shapley, Harlow, and Cecilia H. Payne, eds. The Universe of Stars. Cambridge, MA: Harvard Observatory, 1929.

Smith, Horace A. "Bailey, Shapley, and Variable Stars in Globular Clusters." Journal for the History of Astronomy 31 (2000): 185–201.

Smith, Robert W. The Expanding Universe: Astronomy's "Great Debate," 1900–1931. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Spradley, Joseph L. "Women and the Stars." Physics Teacher 28 (Sept. 1990): 372–77.

Stanley, Matthew. "The Development of Early Pulsation Theory, or, How Cepheids Are Like Steam Engines." Journal of the American Association of Variable Star Observers 40 (2012): 100–108.

Strauss, David. Percival Lowell: The Culture and Science of a Boston Brahmin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

Tenn, Joseph S. "A Brief History of the Bruce Medal of the A.S.P." Mercury 15 (1986): 103–11.

Wayman, Patrick. "Cecilia Payne-Gaposchkin: Astronomer Extraordinaire." Astronomy & Geophysics 43 (2002): 1.27–1.29.

Williams, Thomas R., and Michael Saladyga. Advancing Variable Star Astronomy. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Wilson, H. C. "The Fourth Conference of the International Union for Cooperation in Solar Research." Popular Astronomy 18 (1910): 489–503.

Young, Charles A. "The Great Comet of 1882." Popular Science Monthly 22 (Jan. 1883): 289–300.

Zerwick, Chloe. A Short History of Glass. New York: Abrams, 1990.

Фотографии

1. Анна Палмер Дрейпер финансировала гарвардский проект по фотосъемке звездных спектров, чтобы осуществить мечту своего покойного мужа. Этот портрет написан художником Джоном Уайтом Александером в 1888 году

2. Темные фраунгоферовы линии на спектре Солнца и других звезд позволили патеру Анджело Секки из Ватиканской обсерватории разделить звезды на классы. Этот рисунок взят из его книги 1877 года Le Stelle: Saggio di Astronomia Siderale, на нем показаны примеры его классификации[31]

3. Участники экспедиции, собравшиеся в Ролинсе, Территория Вайоминг, для наблюдения полного солнечного затмения 29 июля 1878 года. С правой стороны стоят: английский астроном Норман Локьер, Томас Эдисон, Генри и Анна Дрейпер[32]

4. Купол здания Большого рефрактора доминировал на изображении Гарвардской обсерватории 1870 года. Телескоп меньшего размера был установлен в западном крыле

5. Эдвард Чарльз Пикеринг стал директором обсерватории в 1877 году и руководил ею на протяжении сорока с лишним лет

6. Вильямина Патон Флеминг начала работать у Пикерингов в качестве прислуги, но впоследствии она создала систему классификации звезд по их спектрам

7. Миссис Флеминг (стоит на заднем плане) стала старшей в группе расчетчиц и получила титул куратора астрофотографии[33]

8. Чернилами на этой паре спектров звезды Мицар помечены двойная линия K на верхнем изображении и одиночная линия K на нижнем. Эта разница позволила Эдварду Пикерингу открыть в 1887 году первую спектрально-двойную звезду[34]

9. Для фотосъемки звезд Южного полушария Гарвард открыл филиал, Бойденовскую обсерваторию, в перуанской Арекипе рядом с потухшим вулканом Мисти. Справа виден дом для наблюдателей, построенный Уильямом Пикерингом

10. Энни Джамп Кэннон, выпускница Колледжа Уэллсли, вела астрономические исследования в Колледже Рэдклифф и помогала Гарвардской обсерватории в то время, когда была сделана эта фотография (примерно 1895 год)[35]

11. Антония Мори (крайняя справа) и ее сестра Карлотта (крайняя слева) с их теткой Энн (миссис Дэниел Дрейпер) и маленькими двоюродными сестрами Харриет и Дороти-Кэтрин. Женщина в темном платье неизвестна[36]

12. Черные точки на этом стеклянном негативе – Малое Магелланово Облако, галактика – спутник Млечного Пути, видимая в Южном полушарии. Пятно справа – это плотное шаровое скопление звезд 47 Тукана[37]

13. Этот миниатюрный инструмент, прозванный «мухошлепкой», помогал расчетчицам проводить сравнительную оценку блеска звезд[38]

14. Генриетта Суон Ливитт открыла зависимость между яркостью и временем цикла изменения звездной величины переменных звезд определенного типа. Эта зависимость, называемая также законом Ливитт, позволяет измерять расстояния в космическом пространстве[39]

15. Многие известные зарубежные астрономы приехали в Гарвард в августе 1910 года. Крайняя из женщин слева – это мисс Кэннон в белом платье. Перед ней опустился на колени Леон Кемпбелл, перед которым сидит Уинслоу Аптон, создатель либретто шуточной оперетты. Рядом с мисс Кэннон стоят Люси Мей Рассел, жена Генри Норриса Рассела, и сам Генри Рассел. Пикеринга мы видим в первом ряду в центре. В этом же ряду находится миссис Флеминг, вся в черном, а позади нее стоит Генриетта Ливитт в белом платье. Солон Бейли, лысый и бородатый, сидит на правом краю

16. Пикеринг позирует у входа в Кирпичный корпус в окружении женского персонала, примерно 1911 год. Крайняя слева – Маргарет Харвуд, а прямо перед ней стоит Арвиль Уокер. На правом краю первого ряда находится Ида Вудс. Белокурая леди позади нее – это Флоренс Кушман. Справа от нее стоит Энни Кэннон, а сзади между ними – Ивлин Леланд[40]

17. Эта цепочка гарвардских помощниц, снятая в 1918 году, начинается (слева) с Иды Вудс, за которой идут Ивлин Леланд, Флоренс Кушман, Грейс Брукс, Мэри Ванн, Генриетта Ливитт, Молли О'Рейли, Мейбл Джилл, Альта Карпентер, Энни Кэннон, Дороти Блок, Арвиль Уокер и оператор телескопа Фрэнк Хинкли. Замыкает цепочку справа Эдвард Кинг, заведующий астрофотографией[41]

18. Этот снимок Большого Магелланова Облака с двухчасовой выдержкой, сделанный с помощью 8-дюймового телескопа Бейча в Арекипе 23 января 1897 года, дал сотрудникам обсерватории сотни объектов для вычислений и размышлений[42]

19. Кирпичный корпус, где хранились фотопластинки, стал вторым домом для Энни Кэннон (слева), которая классифицировала более четверти миллиона звезд по их спектрам, и ее коллеги Генриетты Ливитт, которая выискивала переменные звезды и изучала их поведение[43]

20. В течение обычного рабочего дня мисс Кэннон проставляла числовые обозначения рядом со спектрами на пластинке, а затем диктовала их и свою оценку спектрального класса звезд помощнице, которая вела записи[44]

21. Когда Харлоу Шепли стал директором обсерватории, Энни Кэннон вместе с Солоном и Рут Бейли отправилась в Перу, где она нередко после долгих пеших или конных прогулок днем допоздна занималась наблюдениями[45]

22. По словам мисс Кэннон, она готова лазать по лестницам и управлять 13-дюймовым бойденовским телескопом, чтобы самостоятельно делать снимки южных звезд[46]

23. Харлоу Шепли нравилось работать за оригинальным вращающимся столом с книжным шкафом, придуманным его предшественником Эдвардом Пикерингом

24. Сесилия Пейн приехала в Гарвардскую обсерваторию из Кембриджского университета (Англия), где она под влиянием Артура Стэнли Эддингтона решила посвятить себя астрономии[47]

25. Мисс Пейн (справа) и Аделаида Эймс (в центре), которых называли «созвездием Близнецов», приветствуют в 1924 году Гарвию Гастингс-Уилсон, третью магистрантку. Мисс Пейн продолжила учебу в аспирантуре и первой в Гарварде получила степень доктора астрономии[48]

26. Маргарет Харвуд специально села на пол для этого постановочного снимка, сделанного 19 мая 1925 года. Гарвия Уилсон, крайняя слева, сидит за одним столом с Энни Кэннон (которая слишком занята, чтобы оторвать взгляд) и Антонией Мори (на переднем плане). Женщина за чертежной доской – это Сесилия Пейн[49]

27. Сцена из шуточной оперетты, разыгранная в канун нового, 1929 года. Участники (слева направо): Питер Миллман; Сесилия Пейн в роли Джозефины; Генриетта Своуп, Милдред Шепли, Хелен Сойер, Сильвия Масселлс и Аделаида Эймс – хор расчетчиц; Леон Кэмпбелл в роли профессора Серла[50]

28. Переход с табличного представления данных к графическому позволил снизить стоимость публикации классификации мисс Кэннон для Дополнения к Каталогу Генри Дрейпера[51]

29. Антония Мори установила 6-дюймовый кларковский телескоп в старой усадьбе Дрейперов в Гастингсе-на-Гудзоне. Она собиралась популяризировать астрономию среди местных жителей, особенно среди детей[52]

30. В детстве Кэтрин и Эдвард Гапошкины играли в обсерватории, поблизости от своих родителей Сергея Гапошкина и Сесилии Пейн-Гапошкиной[53]

31. Около полумиллиона стеклянных пластинок стоят вертикально на полках металлических шкафчиков в гарвардском хранилище. На бумажных конвертах пластинок указаны дата съемки, запечатленная область звездного неба, использованный телескоп, выдержка, состояние атмосферы и другая касающаяся наблюдений информация[54]

32. Большой рефрактор в настоящее время стоит в своем здании с куполом без дела. В просторном кресле наблюдателей, спроектированном первым директором Уильямом Кранчем Бондом, могут уместиться два человека, однако ночное небо над Кеймбриджем в наши дни недостаточно темное и не позволяет разглядеть что-то новое[55]

Рекомендуем книги по теме

52 упрямые женщины. Ученые, которые изменили мир

Рэйчел Свейби

Всё, что движется: Прогулки по беспокойной Вселенной

Алексей Семихатов

Уравнение Бога: В поисках теории всего

Митио Каку

Вселенная. Краткий путеводитель по пространству и времени от Солнечной системы до самых далеких галактик и от Большого взрыва до будущего Вселенной

Сергей Попов

Сноски

1

Территория Вайоминг – так называли территорию современного штата Вайоминг до его образования. – Прим. науч. ред.

2

Бикон-Хилл – престижный жилой район Бостона. – Прим. ред.

3

Древняя шкала звездных величин в формализованном виде принята и сейчас. У очень ярких источников – звезд, планет, Солнца – она отрицательная. Логарифмическая основа шкалы связана с человеческим восприятием, способностью отличать яркость на глаз; похожим образом устроена шкала громкости в децибелах. – Прим. науч. ред.

4

К 1880-м годам ученым уже было известно, что атомы разных элементов могут поглощать и излучать свет. Спектр Солнца был получен Волластоном и описан Фраунгофером в начале XIX века; в 1859 году Кирхгоф и Бунзен независимо друг от друга идентифицировали спектральные линии натрия, что открыло путь к определению линий других элементов. К 1882 году о них знали достаточно много и они уже были основой первой спектральной классификации, предложенной Анджело Секки. – Прим. науч. ред.

5

Это произошло в 1814 году. См.: Joseph Fraunhofer (1814–1815), Denkschriften der Königlichen Akademie der Wissenschaften zu München, 5: 193–226. – Прим. науч. ред.

6

По-видимому, первую дифракционную решетку изготовил американский астроном Дэвид Риттенхаус в 1785 году (см. Transactions of the American Philosophical Society, vol. 2, pp. 201–206, 1786). Темные линии в спектре Солнца были открыты Уильямом Волластоном в 1802 году (William Hyde Wollaston (1802) Philosophical Transactions of the Royal Society, 92: 365–380), но именно Фраунгофер заметил, что их положение в спектре не меняется. Всего он нашел 574 линии и присвоил им буквенно-цифровые коды, некоторые из них используются в обозначении спектральных линий до сих пор (например, линии H и К кальция). Также Фраунгофер систематически исследовал спектры различных источников света. – Прим. науч. ред.

7

Метод основан на эффекте Доплера – изменении видимой длины волны, излучаемой источником вследствие его движения относительно наблюдателя. – Прим. науч. ред.

8

Согласно современной классификации, это сверхновая типа Ia. – Прим. науч. ред.

9

Примерное расстояние от Земли до Солнца было известно уже в конце XVII века. Первая относительно точная оценка (95,6 млн км) была выполнена Джереми Хорроксом и Уильямом Крабтри в 1639 году по наблюдениям прохождения Венеры по диску Солнца. В 1672 году Джованни Кассини и Жан Рише по измерению параллакса Марса дали сравнимую с современными измерениями оценку расстояния от Земли до Солнца: 21 600–22 000 радиусов Земли (равных 1500 лье), что дает 144,0–146,7 млн км (современная оценка – 149,6 млн км). Нельзя сказать, что наблюдения последующих прохождений Венеры по диску Солнца дали более точный результат, они подтвердили его достоверность, потому что у многих исследователей независимо получились близкие к нему результаты. Изучение орбиты Эроса позволило существенно уточнить оценку. – Прим. науч. ред.

10

В 1900 году уже был известен закон смещения Вина, опубликованный в 1893 и 1894 годах и утверждающий, что максимум интенсивности излучения смещается в сторону более длинных, то есть красных, волн с уменьшением температуры излучающего тела. Однако тот факт, что гарвардская классификация определяет звезды по их поверхностной температуре, не был полностью понят до тех пор, пока в 1920 году индийский астроном Мегнад Саха не применил уже известную теорию ионизации сначала к хромосфере Солнца, а потом и к звездным спектрам. – Прим. науч. ред.

11

В южном небе видно больше звезд, чем в северном, потому что именно в той части неба находится центр Галактики, где сосредоточена большая часть видимых звезд. – Прим. науч. ред.

12

Неточная цитата из Библии: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай» (Екклезиаст 9:10). – Прим. пер.

13

Впервые опубликованный в 1839 году, этот роман Филипа Медоуза Тейлора преподносился как подлинные мемуары убийцы из индийской секты душителей.

14

Сивиллины книги – собрание записанных в стихотворной форме премудростей древнегреческого оракула, полученных римским царем Тарквинием Гордым от пророчицы Сивиллы.

15

Цитата из американского церковного гимна. – Прим. пер.

16

Генри Смит Притчетт (1857–1939), возглавлявший Массачусетский технологический институт в 1900–1906 годах, был астрономом. – Прим. пер.

17

«Галлия разделяется на три части» – из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря. – Прим. пер.

18

Ныне Американское астрономическое общество. – Прим. пер.

19

Это классические цефеиды, или переменные типа Дельты Цефея. Благодаря строгой зависимости период – светимость их используют для измерения расстояний в Галактике и называют стандартными свечами. – Прим. науч. ред.

20

Букв. «они славные ребята» – традиционное поздравление в песенной форме. – Прим. пер.

21

В античной мифологии царь Цефей – отец прикованной Андромеды. Созвездия Цефея и Андромеды расположены по бокам созвездия Кассиопеи (матери Андромеды).

22

Simpatica Arequipa (исп.) – милая Арекипа. – Прим. пер.

23

Старейшее и самое престижное студенческое общество в США. – Прим. пер.

24

В 1920-е годы лотереи в США были запрещены законодательно, поэтому речь идет о криминальной деятельности. – Прим. пер.

25

Стереотипное выражение британских аристократов. – Прим. пер.

26

Иначе говоря, с Аделаидой пришли ее родители – полковник Эймс и миссис Эймс. – Прим. пер.

27

Элис Лонгфелло (1850–1928) – дочь поэта Генри Лонгфелло, покровительница Колледжа Рэдклифф. – Прим. пер.

28

Речь идет не об эссе «Природа», а о главе «Природа» в поэме «Фрагменты о природе и жизни». – Прим. пер.

29

Каталоги всегда дают указание на эпоху. В настоящее время координаты дают на эпоху 2000 года. Если обращаться к работам начала второй половины XX века, то координаты будут даны на эпоху 1950 года. – Прим. науч. ред.

30

Солнце излучает свет во всем видимом диапазоне, но максимум приходится на 550 нм, зеленый участок спектра. – Прим. науч. ред.

31

Angelo Secchi, Le soleil, 1875–1877.

32

Courtesy of Carbon County Museum, Rawlins, Wyoming.

33

UAV 630.271 (E4116), Harvard University Archives.

34

Courtesy of Harvard College Observatory.

35

Schlesinger Library, Radcliffe Institute, Harvard University.

36

Courtesy of Hastings Historical Society, New York.

37

Courtesy of Harvard College Observatory.

38

Lindsay Smith, used with permission.

39

HUGFP 125.82p, Box 2, Harvard University Archives; bottom: Special Collections Research Center, University of Chicago Library.

40

HUPSF Observatory (14), olvwork360662, Harvard University Archives.

41

UAV 630.271 (391), olvwork432043, Harvard University Archives.

42

Courtesy of Harvard College Observatory.

43

HUGFP 125.82p, Box 2, Harvard University Archives.

44

Courtesy of Harvard College Observatory.

45

HUGFP 125.36 F, Box 1, Harvard University Archives.

46

HUGFP 125.36 F, Box 1, Harvard University Archives.

47

Courtesy of Katherine Haramundaniss.

48

Courtesy of Katherine Haramundaniss.

49

Courtesy of the Harvard University Archives.

50

Courtesy of Charles Reynes.

51

Chart 1, Volume 105, Harvard College Observatory Annals.

52

Courtesy of Hastings Historical Society, New York.

53

Courtesy of Katherine Haramundanis.

54

Lia Halloran, used with permission.

55

Richard E. Schmidt, used with permission.

Content

Дава Собел
Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды

Предисловие

Часть первая Краски звездного света

Глава первая Цель миссис Дрейпер

Глава вторая Что увидела мисс Мори

Глава третья Щедрый дар мисс Брюс

Глава четвертая Новая звезда

Глава пятая Перуанские снимки Бейли

Часть вторая «О, будь умницей, поцелуй меня!»

Глава шестая Звание миссис Флеминг

Глава седьмая «Гарем» Пикеринга

Глава восьмая Lingua Franca

Глава девятая Закономерность мисс Ливитт

Глава десятая Стипендиаты Пикеринга

Часть третья В бездонной вышине

Глава одиннадцатая Шепли считает «килобарышнечасы»

Глава двенадцатая Диссертация мисс Пейн

Глава тринадцатая Музыкальная шутка

Глава четырнадцатая Награда мисс Кэннон

Глава пятнадцатая Звезды и их век

Благодарности

Источники информации

Основные даты истории Гарвардской обсерватории

Глоссарий

Люди, связанные с Гарвардской обсерваторией

Примечания

Библиография

Фотографии

Рекомендуем книги по теме

Сноски