Б. Алан Уоллес

Ум в равновесии. Медитация в науке, буддизме и христианстве

Посвящается Саре и Трою, а также всем, кто стремится к большему пониманию и большей осмысленности существования

Предисловие переводчика

Как объясняет в своем предисловии автор, эта книга родилась в качестве ответа на развернутый личный вопрос о том, как преобразить и наполнить подлинным смыслом нашу жизнь. При этом труд, который в результате сформировался, не ограничивается несколькими простыми рекомендациями по психопрактике или мыслями о том, как быть хорошим человеком. Эта книга объединяет в себе познания трех традиций: буддизма, христианства и современной науки, но посвящена не сопоставлению их наиболее интересных идей, а последовательному созерцательному проникновению в глубинную природу реальности.

Рабочая гипотеза, которую доктор Уоллес предлагает нашему вниманию, заключается в том, что каждый из нас способен напрямую постичь природу существования и нашего собственного ума. Разумеется, для этого нам потребуется систематичная и прилежная практика медитации, на которую нас может вдохновить множество научных выводов, описанных в первой части книги. Не менее важны и упорядоченная стратегия, изложенная в практических разделах труда, и сущностные рекомендации квалифицированных учителей. Тех, кто хочет испробовать описанные в книге методы на собственном опыте, мы приглашаем воспользоваться многочисленными аудиопрактиками под руководством автора — они будут полезны на первых этапах медитации и помогут впитать правильные инструкции более глубоко[1].

Мы искренне надеемся, что публикация этой книги на русском языке поспособствует осмыслению подлинного назначения созерцательной практики и формированию культуры, в которой осознанность, мудрость, понимание взаимозависимости и доброта рассматриваются как насущные качества, ведущие к повышению уровня личного и общественного благополучия.

Буддийский монах досточтимый Лобсанг Тенпа

Предисловие

Осенью 2006 года моя падчерица Сара Волланд написала мне письмо, содержавшее просьбу. В начале она отметила, что полностью удовлетворена своей жизнью в целом, включая уровень материального процветания. Теперь ей очень хотелось бы улучшить качество своей внутренней жизни и своего ума, а потому она просит меня написать книгу, которая содержала бы рекомендации на эту тему, — руководство, которым в будущем она могла бы поделиться с собственным сыном. Саре хотелось получить книгу, которая принесла бы пользу ее семье и любым другим людям, стремящимся к знаниям, с тем чтобы перевести свою жизнь на совершенно новый уровень.

Сара обратилась ко мне с этой просьбой не только из-за нашего родства, но и из-за моей необычной подготовки в сфере восточных и западных подходов к пониманию реальности. За последние тридцать восемь лет мне довелось получить подобную благословению возможность встретить множество личных учителей, обладающих глубокими прозрениями; среди них были Далай-лама и другие необычайные созерцатели и мастера медитации. Получив от Далай-ламы монашеский постриг, я на протяжении четырнадцати лет подвизался в буддийских монастырях в Индии, Тибете, Шри-Ланке и Швейцарии. В монашеский период своей жизни и после его завершения я посвятил несколько лет уединенной медитации в Гималайских горах, буддийских монастырях, пустынях и дома в Калифорнии. Кроме того, я получил степень бакалавра физики и философии науки в Амхерст-колледже и защитил докторскую диссертацию по религиоведению в Стэнфорде, после чего четыре года преподавал на кафедре религиоведения в Университете Калифорнии в Санта-Барбаре. С 1990-го я веду сотрудничество с многочисленными командами ученых-когнитивистов из крупных университетов, изучаю влияние медитации на умственное и эмоциональное равновесие и благополучие, а также основал Институт изучения сознания в Санта-Барбаре, который призван способствовать этим исследованиям. За эти годы я перевел и написал множество трудов, обращенных к исследователям буддизма, созерцателям, философам и ученым.

Однако Сара попросила меня написать книгу для таких читателей, как она, — книгу, которая была бы посвящена основополагающим вопросам о природе ума и человеческого существования, но при этом не использовала бы технического жаргона из сфер буддизма, науки и философии. По ее словам, в более юном возрасте она всегда чувствовала, что рождена для каких-то подлинно великих и значимых свершений; при этом ей казалось, что подобные чувства испытывает только она сама. Тем не менее благодаря многочисленным дружеским узам и отношениям с другими людьми она с удивлением узнала: большинство из ее близких друзей и спутников переживают нечто подобное — ощущают, что они рождены для чего-то особенного. Однако мало кому, судя по всему, удается это предназначение понять и исполнить. Сара подумала: должно быть, мы чувствуем зов величия не просто так! К сожалению, с возрастом и без достойных ответов на наши вопросы эти чувства угасают.

Бо́льшую часть своей жизни Сара придерживалась христианской веры. Она считает, что многому научилась у этой конфессии и испытала благодаря ей множество чудесных переживаний. Тем не менее ей кажется: узнать и открыть можно еще очень многое. Ее глубочайшая интуиция подсказывает ей, что медитация может быть чистейшей и самой глубокой формой молитвы, которую можно было бы пережить. В силу этих чувств она хочет изучить самые подлинные и древние формы медитации, а также историю и происхождение этих практик. Занимаясь медитацией, она надеется найти ответы на вопросы, которыми задаемся мы все. Кто я? Представляем ли мы собой просто роли, которые в данный момент играем в своей жизни — как родители, супруги и члены общества, — или же в каждом из нас на более глубоком уровне есть что-то гораздо большее, что-то, что нельзя считать лишь порождением нашего окружения? Существуем ли мы как нечто отличное от своих тел? Рождаемся ли мы во грехе и зле и можно ли преобразить человеческую природу так, чтобы достичь совершенной благости и ощутить единство с Богом?

Зная о моем длительном сотрудничестве с учеными-когнитивистами в различных исследовательских проектах, Сара также спросила: что именно могут сказать о достижениях экспертов-практикующих те, кто их изучал? Если опереться на выводы этих исследований, каких достижений мы можем ожидать от своей практики в современном мире, с учетом нашего текущего образа жизни? Какие уровни стоят выше этих достижений? Какие виды пользы от регулярной медитации получают обычные люди? С какими проблемами они сталкиваются и как они их преодолевают? Может ли получить пользу от медитации агностик? Существует ли экспресс-медитация для занятых людей, которые настороженно относятся к любой институционализированной религии?

Просьба Сары глубоко меня тронула. Эта книга — мой ответ, опирающийся на мудрость моих многочисленных западных и восточных учителей и наставников, среди которых — буддийские и христианские мыслители и созерцатели, философы, психологи, нейрофизиологи и физики. Написание этой книги принесло мне больше радости, чем работа над любым другим моим текстом. Написав главу, я отправлял ее Саре, чтобы та ее оценила. Она критически читала полученный текст и часто просила о прояснении непонятных моментов; о дополнительных материалах, до использования которых я сам бы не додумался; о пересмотре разделов, которые, по ее мнению, были сформулированы не слишком удачно, и об удалении частей, которые показались ей неактуальными. За все тридцать пять лет моей писательской деятельности у меня никогда не было лучшего редактора — редактора, который так глубоко интересовался бы материалом, который поддерживал бы мои попытки поделиться тем, чему я научился, и при этом не стеснялся бы выступить с решительной критикой тех мест, где мой текст казался неудовлетворительным.

Первые главы рассматривают происхождение медитации и научные исследования той пользы, которую она приносит. Во второй часть главы идут парами — одна посвящена определенной практике медитации, другая — связанной с ней теории. Главы, посвященные практике, призваны обобщенно описать поэтапный путь из медитаций, которые были бы в равной степени актуальны для христианства и буддизма и в равной степени с ними совместимы. Этот путь начинается с самой базовой тренировки в осознанности (памятовании) и завершается самыми продвинутыми практиками, которые предназначены для постижения глубочайшей природы сознания и того, как оно связано с миром в целом. Читатели, которые хотят познакомиться с этими практиками, могут прочесть указания, а затем попробовать их применить. Другой вариант — приобрести компакт-диск с аудиоинструкциями для каждой из практик; осваивая медитации, вы можете слушать эти записи. Этот диск можно приобрести в Институте исследований сознания в Санта-Барбаре. Тем, кто приступает к освоению этой последовательности медитаций, не следует ожидать, что все их плоды можно будет получить, просто попробовав каждую несколько раз. Весь спектр преимуществ обычно можно получить только благодаря многолетней прилежной практике под руководством квалифицированного учителя.

Я глубоко благодарен Саре за то, что она обратилась ко мне с исходной просьбой, и за ее неустанные усилия, которые помогли мне ответить настолько удачно, насколько позволяют мои способности. Я также нахожусь в неоплатному долгу перед Кимберли Сноу (за ее редакторские рекомендации), Кимберли Сноу и Нэнси Линн Клибэн (за выполненную ими превосходную корректуру), а также Фредом Купером, Адамом Франком, Беном Шапиро и Пьером Луиджи Луизи (за их рекомендации в технических вопросах). Я в особенности хотел бы поблагодарить своего друга и коллегу Брайана Ходеля за его бескорыстные усилия в деле улучшения текста в целом. Наконец, выражаю свою искреннюю благодарность Венди Локнер — редактору отдела религии и философии в Columbia University Press, которая так активно поддерживала мою работу, и заместителю главного редактора Лесли Крисел, которая превосходным образом отредактировала весь текст. Надеюсь, наши совместные усилия действительно принесут пользу множеству людей, стремящихся к пониманию и желающих достичь большего уровня осмысленности и удовлетворенности в своей жизни.

Часть 1

Медитация: где она зародилась и как дошла до нас

Медитация — одна из самых сокровенных тайн человечества. Если бы существа из другой галактики попытались пристально нас изучить, читая книги о нашей истории, смотря наши фильмы, блуждая в интернете, они получили бы лишь самое поверхностное представление об этой тайне. Они сделали бы тот же вывод, к которому приходит и большинство из нас: медитация — это техника релаксации, которая помогает снизить уровень стресса и используется в качестве второстепенной терапевтической поддержки при некоторых недугах. Кроме того, — да, конечно! — в качестве части своих ритуалов ее используют и определенные религии (индуизм, буддизм и некоторые другие). Вот, собственно, и все!

Что остается сокрытым? Роль медитации как точного инструмента для научного изучения сознания и Вселенной, то есть использование эмпирических методов, сходных с теми, которые являются обязательной частью научного подхода. Практикующие из различных созерцательных сообществ по всему свету с древних времен ведут систематические изыскания и рассказывают о своих открытиях, относящихся ко внутренней реальности и ее связи с внешними явлениями. Да, они также выяснили, что медитация помогает вести спокойный, безмятежный образ жизни и оказывает позитивное влияние на умственное и физическое здоровье. Таковы, однако, лишь второстепенные виды пользы, полученные этими практикующими в рамках основного процесса поиска.

Если некоторые из этих созерцателей намеренно сохранили свои открытия в тайне, основная причина, в силу которой подлинное происхождение медитации на сегодняшний день остается сокрытым от широкой общественности, состоит в том, насколько грубо мы определяем само понятие «религия». Обычно мы считаем религию просто определенным мировосприятием, основанным на вере в авторитет («Иисус, Мохаммед или Моисей сказали то-то, и потому я в это верю»). Мы бездумно бросаем в одну кучу тех, кто верует без каких-либо вопросов к откровениям религиозных деятелей, и «религиозные» группы, которые задаются вопросами и изучают реальность в надежде подтвердить существование духовных явлений и пережить их напрямую. Между этими двумя категориями существуют огромные различия. Тщательно их проверяя, мы поймем: в восприятии этих двух видов «религиозных» практикующих как одинаковых столько же смысла, сколько и в утверждениях, что солнце и луна суть одно и то же — ведь и то и другое находится в космосе!

Эта книга описывает мультикультурный подход к медитации как средству улучшения нашего образа жизни, как способу достижения глубоких прозрений относительно природы ума и сознания (что ведет к невиданному прежде благополучию) и как основе для подлинных альтруизма и сострадания. Часть 1 описывает историю и процесс развития медитации, демонстрирует ее основные цели и методы, а также показывает, чем она отличается от религии, основанной только на вере. Если мы не понимаем и не учитываем эти различия, нам будет сложно понять значимость и невероятный потенциал созерцания как способа исцелить наш полный проблем и расколов мир.

1

Кто я?

В древней истории о незрячих и слоне[2] царь собрал группу людей, которые от рождения были слепы. Он велел им потрогать слона, а затем описать сделанные открытия. Один из них потрогал голову, а остальные прикоснулись соответственно к бивням, хоботу, ногам и спине. В зависимости от того, какой части слона каждый из них касался, они сравнивали его с горшком, с лемехом плуга, с веревкой, с колонной и со стеной. Услышав от других отличные мнения, они немедленно вступили в диспут и стали спорить, кто из них прав — а некоторые обратились к насилию.

Я вспоминаю об этой истории, когда размышляю над многообразием ответов, часто противоречащих друг другу, на древний вопрос: «Кто я?» Богословы, философы и ученые веками пытаются ответить на этот вопрос, но прийти к консенсусу удавалось лишь в редких случаях. Почему? Может быть, картину происходящего скрыли из виду свойственные им уникальные предубеждения? Возможно, препятствие для обретения понимания создали их обусловленные ответы, а также выбранные ими источники авторитетной информации и методы изысканий?

У нас, людей, было много времени на размышления о нашей самости. Библия говорит, что человек создан по образу божьему. Если это утверждение соответствует истине, оно должно быть позитивным, ведь Библия настаивает, что Бог есть благо и что так же прекрасно его творение. Тем не менее немало иудеев и христиан делают упор на дурной природе человека и на том, что спасения от наших врожденных загрязнений нужно искать где-то вовне, у Бога или Иисуса. В исторических событиях и в современном мире мы видим множество свидетельств в пользу того, что человек по сути своей есть существо дурное. При этом невозможно отрицать, что в мире присутствует и много добра. Так что же тогда является более основополагающим — зло или добро? Может, мы просто представляем собой смесь этих двух начал? Богословы веками спорят на эти темы, но конца и края их спорам не видно.

Биологи говорят нам, что люди медленно эволюционировали из более ранних приматов в рамках процесса естественного отбора. Биологические виды, которые существуют в данный момент, от поколения к поколению постепенно адаптировались к меняющейся среде, чтобы продолжать выживать и размножаться. Если индивидуум выживает достаточно долго, чтобы породить потомство, он добивается эволюционного успеха. Если потомства нет, жизнь конкретного существа — что бы эта жизнь ни включала — считается биологической неудачей. Итак, с точки зрения биолога люди есть животные, которые проводят свою жизнь под влиянием генов, инстинктов и эмоций; их главные цели — выживать и размножаться. Слова «добро» и «зло» не имеют никакого научного смысла — кроме как в контексте нашей способности продолжать жить и рожать детей.

Когда вопросом о человеческой природе занялись психиатры (начиная с Зигмунда Фрейда), они также сделали упор на нашем примитивном стремлении к сексу и к тому, чтобы властвовать над другими. Их воззрения близки к представлениям биологов и психологов, занимающихся эволюцией: хотя наше сознательное поведение и может казаться весьма цивилизованным, а иногда и альтруистичным, наши подсознательные импульсы мрачны, эгоистичны и жестоки. Однако ученые-когнитивисты не вполне согласны с этой идеей. За последние десять лет сформировалось направление позитивной психологии, сосредоточенное на человеческом процветании и добродетели. Это молодая область научных изысканий, пока не успевшая собрать большой объем подтверждающих эмпирических данных. Тем не менее психологи, которые ей занимаются, ставят важные вопросы и расширяют горизонты своей науки, которая на протяжении последних шестидесяти лет почти целиком сосредотачивались на тех, кто страдает от душевных недугов и повреждений мозга или имеет обычный уровень психического здоровья. Ученые лишь недавно начали изучать высочайший потенциал человеческого ума.

На протяжении большей части первой половины ХХ века в академической психологии США доминировал бихевиоризм. Это направление настаивало на том, чтобы изучать человеческую природу только посредством проверки животного и человеческого поведения. Ученые-бихевиористы намеренно избегали интроспекции — изучения нашего ума и личного опыта от первого лица. Позже, на закате бихевиоризма в шестидесятых годах, появилась когнитивная психология, которая, кажется, относится к субъективным переживаниям более серьезно. Тем не менее в это же время происходило активное развитие компьютерных технологий, а потому исследователи в этой сфере вскоре начали сравнивать ум с компьютером.

Развитие технологий в последние десятилетия XX века позволило наукам, изучающим мозг, добиться невиданного прежде роста. С этого момента многие нейрофизиологи стали делать вывод о том, что ум на самом деле есть мозг — или же что ум есть продукт деятельности мозга. Они утверждают, что все наши личные переживания состоят из функций мозга, на которые влияют все остальное тело, ДНК, диета, поведение и окружающая среда. По результатам такого анализа делается вывод: люди есть биологически запрограммированные роботы. Это означает, что свободы у нас не больше, чем у любого другого автоматического устройства, — просто программы наши сложнее, чем программы машин, сделанных людьми. Тем не менее не все нейрофизиологи согласны с этим выводом. Некоторые теперь изучают влияние, которое на мозг оказывают мысли и поведение. Даже они в целом считают ум эмерджентным[3] свойством мозга и потому утверждают: одни мозговые функции влияют на другие. При этом на сегодняшний день четкий консенсус по поводу выводов из уже проведенных исследований отсутствует.

Вы, возможно, заметили, что во всех этих подходах было упущено из виду нечто необычайно важное: наш собственный опыт жизни в качестве человека. Тем не менее созерцатели Востока и Запада изучали природу ума, сознания и человеческой самости; как я считаю, им удалось осветить измерения реальности, которые в современном мире остаются во многом неизученными. Религия настолько зациклилась на доктрине, а наука стала такой материалистичной, что созерцательные методы исследования часто упускают из виду. При этом в современном мире медитация (когда ее вообще практикуют) используется только для снижения стресса и преодоления иных физических и психологических проблем. Тем не менее она может также принести и некоторые из глубочайших прозрений о человеческой природе и самости.

С точки зрения личного чувства того, что мы собой представляем, большинство из нас мощно отождествляют себя с ролями, которые мы играем в повседневной жизни: например, с ролями родителя, супруга, ребенка, учащегося или человека с определенной профессией. Подобные роли важны и определяют наши взаимоотношения в обществе. Но что останется, если вычесть конкретные отношения с другими людьми и те виды деятельности, которыми мы регулярно занимаемся? Что мы собой представляем, когда тихо сидим в своей комнате и ничего не делаем, просто присутствуя?

Давайте изучим этот вопрос на практике, отправившись для этого в своего рода экспедицию на передовые рубежи ума. Слово «экспедиция» мне особенно нравится из-за своих корней. Оно происходит от латинского слова expeditio, а то состоит из слога «экс», который значит «выходить» или «освобождаться», и слога «пед», означающего «стопы». Итак, «экспедиция» предполагает, что мы выбираемся из места, где увязли наши стопы. Экспедиция, о которой я говорю, предполагает: сначала мы признаём, где именно застряли в старых привычках, которые ни к чему не ведут, а затем предпринимаем шаги, чтобы освободиться.

Мы живем в ожесточенном мире, где большинство из нас думает: если мы ничего не делаем — хотя бы не смотрим телевизор, — мы тратим время впустую. Мы так увязаем в своей деятельности, взаимоотношениях, мыслях и эмоциях, что считаем: к этому все и сводится. Давайте сделаем краткий перерыв. Найдите у себя дома тихий уголок и удобный стул, на котором вы смогли бы просидеть десять минут. Ни о чем намеренно не думая, попробуйте просто осознавать свои тело и ум. Сохраняйте безмолвие и, не реагируя, позволяйте ощущениям тела, мыслям и эмоциям проявляться перед вашим осознаванием.

Тик-так, тик-так…

Можете ли вы подлинно сохранять умственную тишину по собственному желанию — или же ум как одержимый извергает одну мысль за другой? Когда мысли возникают, способны ли вы просто за ними наблюдать — или же замечаете, что бесконтрольно в них увязаете, что каждый умственный образ и каждое желание захватывают ваше внимание? Контролируете ли вы на самом деле свой собственный ум — или же он контролирует вас, вынуждая вас путать ваши мысли о мире с непосредственным опытом на уровне тела, ума и окружающей среды? Спокойный и ясный ум можно использовать превосходным образом, а вот ум бурлящий и бесконтрольный причинит огромный вред и лично вам, и другим существам. Итак, первая задача на пути созерцания — обуздать невероятную мощь ума и распорядиться ей как следует.

2

Истоки созерцания

Созерцание на Западе

В этой книге я снова и снова буду ссылаться на относящиеся к созерцанию теории и практики, которые в первую очередь происходят из древнегреческой философии, христианства и буддизма. Как мы увидим, хотя каждой из этих традиций присущи уникальные качества, есть между ними и важные виды сходства. Английское слово contemplation — «созерцание» — происходит от латинского contemplatio, что соответствует греческому слову theoria. Оба термина указывают на совершенную преданность делу раскрытия, прояснения и выявления природы реальности. В наше время слово contemplation в первую очередь предполагает размышление над какой-то темой. Однако исходный смысл созерцания и теории был связан с прямым восприятием реальности — не с помощью пяти физических чувств или мышления, а благодаря умственному восприятию[4]. Приведем пример: когда вы напрямую наблюдаете за собственными мыслями, ментальными образами и сновидениями, вы используете умственное восприятие, которое посредством практики созерцания можно совершенствовать и расширять. Как же с созерцанием связана медитация? Санскритский термин «бхавана» соответствует англоязычному понятию meditation (медитация) и в буквальном смысле означает «взращивание». Медитировать — значит взращивать понимание реальности, чувство подлинного благополучия и добродетель. Таким образом, медитация есть постепенный процесс тренировки ума, а ведет он к цели созерцания, при котором мы обретаем прозрение относительно природы реальности.

В греческой традиции истоки практики медитации можно проследить как минимум до Пифагора (около 552–507 гг. до н. э.), на которого повлияли орфическая религия и орфические мистерии, сосредоточенные на том, чтобы очистить ум от загрязнений и раскрыть его более глубокие ресурсы. Пифагор был первым, кто назвал себя философом, то есть «любителем мудрости» — из скромности он отверг слово «софос», или «мудрец». В своих обширных странствиях по Средиземноморскому региону и за его пределами он действительно искал мудрость, понимание.

Примерно в 525 году до н. э. после многолетних поисков Пифагор перебрался с греческого острова Самос в город Кротон, расположенный в Южной Италии. Там он основал религиозно-философское общество, в котором учил мужчин и женщин вести образ жизни, основанный на уравновешенном состоянии тела и духа. Его ученики проживали в общине, построенной по принципу самодостаточности и коммунизма. Чтобы очистить душу, они должны были придерживаться высоких этических стандартов, заниматься физическими упражнениями, практиковать безбрачие, придерживаться вегетарианской диеты и проводить длительные периоды в безмолвии и различных видах трезвенности. Их формальное образование включало подготовку в музыке, математике, астрономии и медитации. Из-за того что ни один из текстов Пифагора не сохранился, мы мало знаем о различных медитативных методах, которым учили и которые практиковали он и его последователи.

Пифагор, возможно, наиболее известен благодаря своей теореме, посвященной соотношению длин трех сторон прямоугольного треугольника. Поскольку в Индии[5] эта теорема была сформулирована еще в VIII веке до н. э., существует вероятность, что Пифагор в своих обширных странствиях познакомился с ней и с другими областями познаний — особенно связанными с медитацией — благодаря индийским источникам. Философ также широко известен благодаря своей вере в реинкарнацию; по его мысли, душа бессмертна и перерождается как в человеческих, так и в животных телах. По легенде, он заявлял, что способен вспомнить до двадцати собственных прошлых жизней и прошлых жизней других людей. Тем не менее у нас нет никакого способа проверить, были ли эти «воспоминания» точными — а если да, родился ли он с этой способностью или же развил ее с помощью медитации. Одна из цитат, приписываемых Пифагору, такова: «Учитесь безмолвию… Пусть ваш тихий ум внимает и впитывает», а основным упором его медитативной традиции было внимание к «гармонии сфер», объединявшей темы из областей музыки, математики и астрономии. Философ верил, что наилучшая жизнь есть жизнь, посвященная страстному, сочувственному созерцанию, которое порождает определенный экстаз, проистекающий из прямого прозрения относительно природы реальности.

Возможное индийское происхождение теоремы Пифагора и его вера в реинкарнацию побудили некоторых историков заключить, что на философа, вероятно, оказали влияние индийские идеи, принесенные через Персию и Египет. Большей частью сведений о Пифагоре мы обязаны Аристотелю (384–322 гг. до н. э.). По его словам, пифагорейцы были первыми, кто добился прогресса в изучении математики; по их представлениям, все аспекты природы соизмерялись с числами. Именно числа были первичными аспектами всей природы и всё собой пронизывали. Пифагорейцы рассматривали числа в контексте различных конфигураций единиц в пространстве и на этой основе сделали вывод о том, что элементы чисел есть элементы всех вещей. Как поясняет Аристотель, «пифагорейцы также верят в одного вида число — математическое, только они утверждают, что оно не является отдельным от ощутимых субстанций, которые из него созданы. Ибо они конструируют всю Вселенную из чисел, только не чисел, состоящих из абстрактных единиц. Они полагают, что у единиц есть пространственная величина»[6].

Пифагор, как утверждается, восхищался иудаизмом, рассматривающим Бога как высшего правителя Вселенной, которой он предписывает свои божественные законы. По словам древнееврейского историка Иосифа Флавия (37–100 гг. н. э.), иудейская секта ессеев также восхищалась учениями Пифагора, потому что придерживалась образа жизни, построенного по примеру его общества[7]. Члены этой группы проживали в Иудее с середины II века до н. э. до 70 года н. э. (когда их уничтожили римляне). Подобно ранним пифагорейцам, ессеи удалялись от основной части общества, жили чрезвычайно экономно, владели совместным имуществом и верили, что Бога лучше всего почитать не животными жертвоприношениями, а очищением ума. Хотя безбрачие не было частью еврейской традиции, члены этой группы отвергали брак для себя лично — он был угрозой общинному образу жизни, — но не осуждали его в целом. Они совершали ритуальные омовения в холодной воде, то есть крещение, и верили в методы целительства, при которых сила протекала через руки. Ессеи очень критически относились к этическим нормам современных им еврейского и римского обществ. Они верили в скорое пришествие Царства Божьего и в то, что предвестником его станет разрушительная война между праведниками и грешниками.

Исследователи с XIX века строят предположения о возможных связях между ессеями и Иоанном Крестителем, а также Иисусом. Наличие подобной связи предполагало бы, что практики и верования пифагорейцев оказали влияние на раннюю христианскую традицию. Образ жизни и учения Иоанна Крестителя действительно поразительно близки к тем, которых придерживались ессеи. Он соблюдал безбрачие, носил одежды из верблюжьей шерсти и, будучи аскетом, питался саранчой и диким медом. В Иудейской пустыне он проповедовал: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Подобно ессеям, в рамках ритуала для устранения загрязнений и грехов Иоанн крестил других. Встречая фарисеев и саддукеев, он подвергал их жесткой критике и называл порождениями ехидны[8].

Самым знаменитым из иудеев, пришедших к Иоанну за крещением, был Иисус из Назарета, восхвалявший его как превосходящего всех предшествующих пророков: «Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его»[9]. Поскольку Иисус был крещен Иоанном, можно допустить, что он принимал его учение. Сразу после этой церемонии Иисус удалился в пустыню, где сорок дней постился и молился, преодолев при этом дьявольское искушение. Вернувшись из своего пустынного затвора, он начал проповедовать идеи, который были общими для ессеев и Иоанна Крестителя: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное»[10].

Даже если Иосиф Флавий и прав в том, что ессеи придерживались образа жизни, преподанного грекам Пифагором, сложно понять, в какой степени они разделяли пифагорейские убеждения — например, веру в реинкарнацию, — хотя они очевидным образом верили в бессмертие души. Весьма примечательно, что Иисус провозгласил Иоанна Крестителя пророком Илией[11]. Судя по всему, слушателей это утверждение не удивило, ведь многие иудеи уже верили, что пророки могут перерождаться или «возрождаться». В соответствии с библейским сюжетом Илия еще при жизни был взят огненной колесницей с огненными конями и вихрем вознесен на небо[12]. Новый Завет утверждает, что Иоанн был наделен «духом и силой» Илии, что легко интерпретировать в пользу реинкарнации. Тем не менее богословы подвергли эти отрывки разнообразным толкованиям.

Благодаря Сократу (около 470–399 до н. э.) и Платону (около 427–347 до н. э.) учения пифагорейцев в конечном итоге были ассимилированы философской школой неоплатонизма, основателем которой был Плотин (около 205–270 гг.). Родившись в Египте, он девять лет изучал греческую мысль в Александрии, а затем присоединился к экспедиции, отправившейся в Персию — там он надеялся изучить философские сочинения персов и индийцев. Эта военная компания не увенчалась успехом, и Плотин так и не добрался до желанных мест. Он верил, что человеческого совершенства и счастья можно достичь в этом самом мире, а путь к ним — это практика созерцания. Целью этой практики было достижение блаженного единения с Единым, которое Плотин описывал как окончательную реальность, превосходящую все слова и понятия. Его знаменитый труд «Эннеады» был собран, составлен и отредактирован Порфирием (около 232–305 гг.), также известным своей биографией Пифагора. Порфирий писал, что за шесть лет его собственной учебы под руководством Плотина тот достигал подобного божественного единения четыре раза. Созерцание есть единственная нить, объединяющая Единое со всеми сотворенными вещами, которые из Него исходят. Благодаря созерцательной практике человек приходит к постижению источника собственного бытия. Подобно Пифагору и Сократу, Плотин считал, что отдельные души перерождаются, жизнь за жизнью переживая плоды своего нравственного и безнравственного поведения — пока в конечном итоге не достигнут полного очищения и не отыщут высочайшее счастье, рожденное созерцанием.

Писания Плотина веками вдохновляли христианских, иудейских, мусульманских и гностических философов и созерцателей. Одним из наиболее влиятельных среди них был Ориген (около 185–254 гг.). Этого уроженца Александрии многие считали величайшим христианским богословом своего времени. Он также полагал, что душа жизнь за жизнью проходит через процесс духовной эволюции, пока в конечном итоге не достигнет знания (гнозиса) Бога посредством созерцания (теории). Примерно с III века созерцатели-христиане начали вести уединенный, медитативный образ жизни в египетской части пустыни Сахара. Многие отыскали там убежище, скрываясь от хаоса и преследований со стороны Римской империи. Эти первые отшельники жили в пустыне и известны как «отцы-пустынники». Они создавали общины на периферии населенных центров — достаточно далеко, чтобы не подвергаться имперским проверкам, но достаточно близко, чтобы иметь доступ к цивилизации[13].

Хотя большинство ранних отцов-пустынников были неграмотными, Евагрий Понтийский (345–399 гг.) был высокообразованным знатоком классических дисциплин. Он был одним из первых пустынников, начавших записывать и систематизировать их устные учения. Евагрий был ярым сторонником Оригена и разделял его воззрения относительно перерождения человеческих душ и достигаемого ими в конце концов совершенства — единения с Богом. Один из главных учеников Евагрия, Иоанн Кассиан (ок. 360–433 гг.), адаптировал труды своего наставника для западной аудитории и основал аббатство Сен-Виктор — комплекс из двух монастырей (мужского и женского) на юге Франции. Так он создал один из первых подобных институтов на Западе. Это аббатство послужило моделью для последующего развития христианского монашества.

Созерцание на Востоке

Самые ранние свидетельства существования медитативной культуры в нашем мире были найдены в наследии Индской цивилизации, земли которой простирались с территории современного Пакистана до долины реки Ганг в Индии. Пик развития этой культуры пришелся на период с 3000 до 2500 года до нашей эры. От этой цивилизации остались тысячи резных печатей в форме маленьких глиняных табличек — это часть древнейших в мире памятников письменности. На некоторых из печатей изображены йогины, сидящие в классических позах для медитации.

До времен Будды Гаутамы (ок. 563–483 гг. до н. э.) — современника Пифагора — медитация в письменных источниках упоминается на удивление редко. Тем не менее ясно, что к тому периоду уже существовала чрезвычайно насыщенная и многообразная традиция созерцания — именно в нее Будда и погрузился, оставив свою жизнь во дворце в возрасте двадцати девяти лет. Гаутама посвятил себя созерцательным изысканиям, обращенным к освобождению от циклов рождения, смерти и перевоплощения, а потому вера в реинкарнацию, судя по всему, в период его жизни была делом обычным. Первым учителем медитации, к которому обратился будущий Будда, был Алара Калама. Этот наставник преуспел в самадхи — медитативных состояниях, в которых внимание оттягивается от физических чувств, мысли успокаиваются, а практикующий переживает необычайные блаженство и безмятежность. С буддийской точки зрения та медитация, которой обучал этот мастер, может вести к прямому достоверному постижению прошлых жизней — и потому продвинутые практикующие рассматривали реинкарнацию не как догмат религиозной веры, а как истину, которую можно проверить эмпирически.

Ранние буддийские источники утверждают, что Гаутама быстро достиг самого возвышенного и чистого из видов самадхи, которым учил Алара Калама. В этом состоянии его ум погрузился в бесформенное измерение бытия, лишенное какого-либо содержания, кроме переживания чистого «ничто». Тем не менее это достижение не удовлетворило его желания достичь освобождения от циклов бытия, и потому он обратился к еще более реализованному созерцателю по имени Уддака Рамапутта. Под руководством этого наставника Гаутама достиг еще более тонких уровней самадхи. Тем не менее он понял, что сами по себе подобные состояния медитативного погружения не ведут к достижению его цели — к «высшему состоянию возвышенного покоя» посредством постижения реальности такой, какая она есть. Он осознал, что после завершения подобной медитации и при взаимодействии с будничной реальностью человек все равно подвержен страданиям и лежащим в их основе причинам. Поняв, что достижение этих состояний не устраняет проблему с корнем, Гаутама несколько лет терзал свое тело аскетическими практиками, включая пост; он стремился к освобождению через установление своего рода власти ума над материей. Тем не менее в результате этих практик его тело истощилось, а умственные способности ослабли. Тогда Гаутама понял: достижение самадхи — не окончательная цель, но подобные очищенные состояния сознания можно применять для медитативного изучения природы страданий и их причин.

Среди великих религиозных учителей из истории человечества Будда уникален призывом не верить в некие положения просто потому, что об их истинности говорит много людей, — или потому, что они основаны на давней традиции, на авторитете писаний, слухах, домыслах или почтении к учителю. Вместо того нам, насколько возможно, следует проверять утверждения других людей на собственном опыте и самим решать, верны ли они. Логично заключить, что именно так Будда поступил и с представлениями о реинкарнации, которые в его время преобладали[14]. В самых ранних источниках, содержащих его собственный рассказ о достижении просветления, он повествует: с сосредоточенным, очищенным, податливым и спокойным умом он достиг «прямого постижения» природы сознания и истоков страдания[15]. Сначала он напрямую узнал конкретные обстоятельства многих тысяч своих собственных прошлых жизней в многочисленные периоды сжатия и расширения мира. Вторым видом прямого постижения стало созерцательное наблюдение за чередой жизней других существ. При этом он увидел взаимосвязи между их действиями и плодами поступков, проявлявшимися в последующих жизнях. Третьим видом прямого познания, обретенного в ночь просветления, стало постижение четырех благородных истин: «Я напрямую узнал — так, как есть, — что „Это страдание“, что „Это исток страдания“, что „Это прекращение страдания“ и что „Это путь, ведущий к прекращению страдания“». Именно на этом этапе Гаутама и стал буддой, «пробужденным», потому что его ум полностью освободился от всех омрачений и завес. В этой реализации нирваны он отыскал наивысшее состояние великого покоя, к которому стремился. Оставшиеся сорок пять лет своей жизни он посвятил тому, чтобы вести к подобной свободе от страданий других людей. Из-за этого его стали называть Великим Лекарем, показавшим, как реализовать подлинное благополучие, очищая ум от загрязнений, взращивая добродетель и обретая созерцательные прозрения относительно природы реальности.

В этом чрезвычайно кратком обзоре истоков медитации в греческой философии, христианстве и буддизме мы увидели несколько общих тем и прозрений. При этом ориентация медитативной практики в разных традициях различается — так же как и интерпретация опыта созерцания. Пифагорейцы считали, что Вселенная имеет упорядоченную природу, и верили в одно высшее божество, превосходящее все остальные, хотя при этом, вероятно, и принимали классический греческий политеизм. Медитация для них была тесно связана с музыкой, математикой и астрономией. У христиан она была сосредоточена на единении с единым высшим Богом. У буддистов, разделявших индийскую веру в существование множество богов, медитативная практика использовалась для достижения освобождения из циклов бытия. При этом очевидно: и на начальных, и на более поздних этапах формирования каждой из этих традиций медитация сыграла жизненно важную роль.

3

Научная экстернализация медитации

Хотя созерцание и лежит у истоков западных религий, философии и науки, в современных научных дисциплинах оно почти никакой роли не играет. Такое положение дел — не следствие постепенного угасания, как в случае с медитацией в христианстве; его причины сокрыты у истоков современной науки, в XVII веке. В тот период существование сверхъестественного мира, который состоял из Бога и других духовных сущностей, включая дьявола и ангелов, рай и ад, необходимо было принимать на основе авторитета Библии. За понимание этого измерения реальности отвечали богословы, воззрения которых принимались на веру. Человеческую душу можно было рассматривать как нечто духовное — в том смысле, что она происходила от Бога и обладала свободной волей, не зависящей от тела и физического окружения. В то же время душа представляла собой часть природы, ведь она управляла телом и подвергалась воздействию физических чувств. Итак, в духовные аспекты души нужно было верить — они происходили от божественного авторитета, — а ее природные аспекты объясняли философы, которые в первую очередь полагались на силу своих рассуждений. Ученые должны были стремиться к пониманию третьего измерения реальности — внешнего мира материи и природных сил, и полагались они при этом на прямые наблюдения и эксперименты.

Слово «медитация» можно возвести к индоевропейскому глагольному корню «мед», который означает «размышлять» или «измерять». Как мы уже увидели, в раннем христианстве медитация была привязанным к опыту средством для обретения непосредственных созерцательных прозрений о природе реальности. Однако в средневековой схоластике и в современной философии медитацию низвели до рациональных интроспективных размышлений. В стремлении к пониманию внешней Вселенной, состоящей из материи, наука изобрела собственную «медитацию»: измерение физических процессов, достоверность которого могли бы подтвердить все компетентные наблюдатели.

Все великие первопроходцы в науке XVII века были набожными христианами, а их изыскания относительно мира природы можно было бы рассматривать как мистическую попытку объединить человеческое понимание природного мира с пониманием Бога. К этой же цели со времен Августина стремились и христианские созерцатели; при этом они предполагали, что эту цель невозможно реализовать при жизни — только на небесах. По мере того как традиция созерцательных изысканий, направленных на внутренний мир, в Европе угасала, ученые придумывали новые методы изучения мира внешнего — в надежде, что подобное изучение приведет к пониманию божественного уже в этой жизни.

Никто из этих первопроходцев не оказал такого влияния, как Галилео Галилей (1564–1642 гг.). В детстве он поступил в монастырь ордена камальдолийцев, которые объединяли уединенную жизнь отшельника со строгими правилами монашеской жизни. Подобный образ жизни привлекал Галилея, и он хотел принять монашество, но не получил согласия от своего отца — тот не располагал средствами, чтобы поддерживать сына в религиозном служении, не приносящем никаких доходов. Следуя желаниями своего родителя, Галилео поступил в Пизанский университет, чтобы изучать медицину. Тем не менее вскоре он переключился на математику и научные дисциплины. Молодой человек в целом презирал схоластическую философию — в ней он видел не более чем закоренелый консерватизм, с подозрительностью относящийся к новаторским идеям и новым методам исследований.

Галилей в значительной степени заложил основы «научного метода» изучения материального мира: изощренных, тщательных, количественных наблюдений за физическими сущностями в сочетании с математическим анализом полученных данных. Побуждением, лежавшим в основе его исследований, было желание понять природу Божьего творения с точки зрения самого Бога, превосходя ограничения и иллюзии человеческих чувств. Этого можно добиться, утверждал Галилей, используя математические рассуждения — математику он считал собственным языком Бога. Подобную теистическую интерпретацию центральной роли математики в природе веками ранее уже отстаивали пифагорейцы.

Хотя Галилео был готов оставить сверхъестественные вопросы в руках церкви, он настаивал, что научное изучение мира природы должно происходить свободно и независимо от авторитета Библии и греческой мысли. Сделав этот революционный шаг, он перевернул иерархию познаний, которой придерживались средневековые схоласты. Эмпирические наблюдения, которые философы в целом считали самой низшей формой знания, Галилей перенес на самый высокий уровень. Разум был важен для интерпретации эмпирических познаний, а авторитет традиции принимался только в тех случаях, когда ему не противоречили тщательные наблюдения или здравые рассуждения. Какая огромная перестановка!

Галилей отказался от аристотелевского упора на понимании того, почему явления таковы, какие они есть, и вместо того сосредоточился на кропотливых измерениях и наблюдениях за тем, как движутся небесные и земные объекты. Философы-схоласты тех времен слепо принимали представления Аристотеля: небесные тела якобы неизменны и движутся по совершенной окружности, а Земля находится в их центре. В 1609 году Галилей создал телескоп с двадцатикратным увеличением. С его помощью он обнаружил четыре луны Юпитера (которые вращались вокруг Юпитера, а не Земли), кратеры на Луне, пятна на Солнце (свидетельство того, что небесные тела меняются) и фазы Венеры — доказательство того, что она вращается вокруг Солнца, а не Земли. Другие астрономы с менее мощными инструментами жаловались, что не могут подтвердить все его наблюдения. В результате некоторые из них усомнились в их достоверности, а другие даже стали утверждать, что все они представляют собой лишь оптические иллюзии, созданные линзами Галилея.

Средневековые астрономы были давно знакомы с обманчивой природой облика небесных тел и особенно видимого движения планет. Придерживаясь древнегреческой мысли, они полагали, что Луна, Солнце, планеты и звезды вращаются по совершенным окружностям вокруг Земли. За одну ночь можно увидеть, что планеты на небе движутся с востока на запад — но если наблюдать ночь за ночью, на фоне звезд планеты кажутся движущимися с запада на восток. При этом иногда будет казаться, что планета обратила свое движение вспять; какое-то время на фоне созвездий она может двигаться с востока на запад. Это изменение направления называется попятным движением. Чтобы объяснить подобные обманчивые видимости так, чтобы они соответствовали греческой мысли, ранние астрономы разработали сложную, абстрактную систему эпициклов: планеты-де движутся по малым окружностям, которые, в свою очередь, совершают большой оборот вокруг Земли. Таким, по их мнению, было реальное, объективное движение планет в противоположность ложным субъективным видимостям их попятного движения. Оказалось, что вся эта теория была основана на ложном допущении. Астрономическая наука смогла добиться прогресса только благодаря использованию телескопа, который направили на обманчивые видимости телесных тел.

Когда Галилей впервые описал свои открытия, сделанные с помощью телескопа, в качестве свидетельства, подтверждающего теорию Коперника о вращении Земли вокруг Солнца, с нападками на него выступила не церковь. На самом деле священники и епископы из числа иезуитов и доминиканцев были в восторге от новых перспектив, открытых с помощью телескопа, — чтобы отпраздновать открытия Галилея, они устроили для него роскошные приемы в Риме. Отцу Клавиусу, который был несомненным лидером иезуитских астрономов, сначала было сложно принять новые сведения. Тем не менее, когда он и его коллеги раздобыли собственные телескопы, они подтвердили все наблюдения Галилея. В конечном итоге конфликт между Галилеем и церковью разгорелся из-за ее советников из числа преподавателей-мирян. Они настаивали, что Рим обязан остановить Галилея, а не то он уничтожит всю университетскую систему, подорвав авторитет аристотелевских воззрений, на которых она основана. Эти философы-схоласты отказывались даже взглянуть через телескоп, ибо они категорично настаивали: все видимое через линзы и противоречащее их убеждениям должно являться оптической иллюзией.

Открытия, сделанные Галилеем с помощью телескопа, превратили спор о движениях Солнца и Земли друг относительно друга из интеллектуального диспута в вопрос, который можно решить на основе свидетельств. Ученый гордился тем, что смог создать первый настоящий телескоп и направить его на небо — но особенно ценил свою гениальность в тщательных наблюдениях за широким спектром физических сущностей, в понимании поведения частей этих сущностей и в их описании с точки зрения математических пропорций[16].

Галилея (за его роль в создании научного метода исследований) считают отцом современной науки, а французского философа, математика и ученого Рене Декарта (1596–1650 гг.) называют отцом современной философии: он сформулировал концептуальные рамки, в которых научные изыскания могли бы происходить. Получив по желанию своего отца степень юриста, Декарт отказался от академической жизни и решил искать лишь те познания, которые он мог бы отыскать в самом себе или в «великой книге мира»[17]. Путешествуя по Германии в возрасте двадцати лет и размышляя над тем, как использовать математику для решения проблем физики, Рене пережил во сне видение, благодаря которому «открыл основы чудесной науки». Это происшествие стало переломным моментом в опыте юного Декарта, и всю оставшуюся свою жизнь он посвятил изучению связи между математикой и природой.

Основа науки Декарта — предположение, что у объектов есть два вида свойств. Все физические объекты — протяженные субстанции — обладают длиной, высотой, шириной, изменениями, местоположением и числом. Благодаря этим первичным качествам такие объекты можно понять в математическом контексте. Кроме того, у них также должны быть и вторичные качества — цвет, звук, вкус, запах, жар и холод. Декарт полагал, что подобные качества не существуют объективно — в самих физических объектах. Вместо этого они представляют собой качества нашего восприятия окружающего мира. Относительно первичных качеств мыслитель заключил: когда их «воспринимают ясно и отчетливо», их можно познать определенным образом. При этом в вопросе о вторичных качества он, напротив, отмечал: «В моем мышлении они проявляются так смутно и путано, что я не знаю, настоящие они или же ложные и только кажущиеся; то есть я не знаю, будут ли возникающие во мне представления об этих качествах представлениями о реальных вещах или же они отображают лишь [идеи], которые существовать не могут»[18].

Декарт предполагал, что разделение между первичными и вторичными качествами материи необходимо, чтобы избежать ложных выводов о природе реальности. В частности, он отвергал допущение, в целом известное как «наивный реализм» и свойственное нам всем с детства, — мысль о том, что цвета, звуки, запахи, вкусы и тактильные переживания существуют в объективном мире, независимо от актов нашего восприятия[19]. Декарт заключил: «Можно показать, что вес, цвет и другие подобные качества, ощущаемые в телесной материи, можно из нее вычесть, после чего она сама сохранится. Из этого следует, что природа материи не зависит ни от одного из этих качеств»[20]. Объективный мир, в представлении Декарта, на самом деле не имеет ни цвета, ни запаха, ни вкуса и так далее. Опровержение наивного реализма соответствует всем последующим научным открытиям и остается неотъемлемой частью научных представлений о природе в целом. Хотя элементарные частицы, атомы, молекулы, электромагнитные поля и волны считаются существующими независимо от каких-либо наблюдателей, визуальные образы мира вокруг, которые мы воспринимаем, не существуют вовне. Как отмечает невролог Антонио Дамасио, «Нет никакого изображения объекта, которое передавалось бы от объекта к сетчатке и от сетчатки в мозг»[21]. Подобные изображения существуют лишь в нашем уме (где бы он ни был).

Английское слово science — «наука» — происходит от индоевропейского корня sker, который означает «резать» или «отделять». Под руководством Декарта современная наука начала проводить решительную границу, отделяющую объективный мир физической Вселенной от субъективных миров личного опыта индивидуумов. Полностью разделяя объективный физический мир и субъективный мир ума, Декарт, по сути, вверил материальное измерение ученым, а измерение субъективное оставил философам и богословам. Со времен Галилея и Декарта физики и биологи поколениями придерживались этого разделения, добившись необычайного прогресса в измерении и понимании реалий, которые являются объективными, физическими и поддающимися исчислению. На самом деле к последним десятилетиям XIX века многие физики считали, что их понимание физического мира достигло полноты и совершенства во всех основных аспектах. При этом в философском понимании умственных реалий — включая мысли, ментальные образы, эмоции, желания, сновидения и само сознание — аналогичного прогресса добиться не удалось. Ученые отыскали эффективные методы для «медитации на» объективных физических вещах — для их измерения. Философы же разработать методы для тщательного рассмотрения субъективных умственных событий не смогли.

Уильям Джеймс (1842–1910 гг.), великий родоначальник психологии из США, считал, что научное понимание ума в его время едва ли превосходило физику до Галилея[22]. После 1600 года, отмечал он, ученые создавали методы для изучения внешнего мира — методы, которые можно было бы подвергнуть математическому анализу. Благодаря этому вопросы, о которых долго спорили философы, были наконец решены с помощью эмпирических методов науки. Чем больше развивалась наука, тем меньше проблем оставалось в руках философов[23].

Карьера Уильяма Джеймса содержит бесчисленные примеры, которые — если бы им всерьез подражали — привели бы западную психологию к более полному и сбалансированному пониманию ума, чем то, которым мы располагаем сейчас. Получив школьное образование в США и Европе, в 1861 году Джеймс поступил в Научную школу имени Лоуренса в Гарварде, а еще через три года — в Гарвардскую медицинскую школу, которую он окончил в 1869 году. Частично под влиянием биологического детерминизма, который ему прививали в годы врачебного образования, он начал переживать повторяющиеся приступы жесткой депрессии. Позже он описывал этот опыт как погружение в глубинный кризис — кризис духовный, кризис бытия, кризис смысла и воли. Однако в 1870-м он пережил откровение, поняв, что свобода воли — отнюдь не иллюзия: с помощью своей воли он может вытащить себя из депрессии. Джеймс решил, что он не просто машина, которой бы управляли биологические процессы в теле. Первым актом его свободной воли стало решение поверить в эту свободу.

В 1873 году Джеймс начал преподавать в Гарварде анатомию и физиологию. Еще через два года он стал преподавателем психологии и основал в университете первую лабораторию для научного изучения ума. Уильям определял психологию как «науку умственной жизни — и ее феноменов, и их условий. Феноменами здесь является то, что мы называем чувствами, желаниями, актами познания, рассуждениями, решениями и тому подобным»[24]. Физики изучали физические объекты, которые были доступны всем компетентным наблюдателям, — а вот психологи должны были изучить умственные процессы, которые переживались субъективно, а также их связь с другими объектами, с мозгом и со всем остальным миром. Однако умственные переживания — дело личное; они не поддаются непосредственному наблюдению с помощью научных инструментов. В связи с этим Джеймс предполагал: для изучения умственных процессов психология должна в первую очередь использовать интроспекцию[25]. При этом непосредственное наблюдение за нашими собственными умственными состояниями и процессами должно дополняться сравнительными исследованиями, такими как изучение поведения животных, а также экспериментальной наукой о мозге.

Пока Джеймс сосредотачивался на интроспективном наблюдении за сознательными умственными переживаниями, австрийский невролог Зигмунд Фрейд (1856–1939 гг.) прославился благодаря своим теориям об уме бессознательном. Его новаторские труды сыграли жизненно важную роль в создании психоаналитической школы психологии. Терапевты из этого направления стремятся обнаружить связи между бессознательными компонентами умственных процессов своих пациентов. Опираясь на устные рассказы пациентов о субъективных переживаниях наяву и в сновидениях, Фрейд пытался понять скрытые механизмы ума.

К началу XX века ни академические психологи, ни сторонники психоанализа не преуспели в создании способов методичного наблюдения за умственными процессами от первого лица. Из-за этого после всего тридцати лет применения интроспекция как средство научного изучения ума была в значительной степени отброшена. К этому привели две основные причины[26]. Одна состояла в том, что исследователям, работавшим в разных лабораториях, было сложно воспроизвести результаты изысканий других экспертов — потому что испытуемые, которые практиковали интроспекцию, обычно «наблюдали» именно то, чего от них ожидали авторы эксперимента. Нужно заметить, что психологи не добились существенного прогресса в совершенствовании собственной интроспекции и особо в ней не упражнялись — во всяком случае, в контексте своей профессиональной деятельности. Вместо того проверкой своего ума должны были заниматься участники экспериментов — но без какой-либо длительной, тщательной подготовки, которая позволила бы им делать тщательные и надежные наблюдения. Таким образом, хотя ученые активно использовали интроспекцию в своих исследованиях, они оставили ее в руках любителей. Интроспекция так и не поднялась над уровнем «народной психологии».

Вторая важная причина, из-за которой научное сообщество отказалось от интроспекции, состояла в том, что она противоречила духу научных исследований предшествующих трехсот лет — исследований, которые систематически сосредотачивались на объективных, физических и исчисляемых реалиях. К первым десятилетиям ХХ века естественные науки оказались столь успешными — особенно в сравнении с религией и философией, — что все большее число людей стали приравнивать мир природы к миру физическому. Иными словами, реальными они считали только то, что могли измерить ученые: физические сущности и процессы. Все остальное считалось «сверхъестественным», а потому и несуществующим или по меньшей мере не имеющим значения с точки зрения научных изысканий.

Отказавшись от научного использования интроспекции, академическая психология в англоязычном мире переключилась на бихевиоризм, который сделал все возможное, чтобы устранить отсылки к умственным состояниям и процессам, переживаемым субъективно[27]. Джон Б. Уотсон (1878–1958 гг.), один из первопроходцев этого направления в Америке, заявлял, что психология больше не является наукой об умственной жизни, как ее определял Уильям Джеймс. Как «чисто объективная, экспериментальная отрасль науки о природе», утверждал Уотсон, психология никогда не должна «использовать термины „сознание“, „умственные состояния“, „ум“, „содержание“, „проверяемое интроспективно“, „образы“ и тому подобное»[28]. Подобное табу, наложенное на субъективный опыт, было частично вызвано тем, что ум или душа ассоциировались с религией, и частично тем, что умственные явления явно имели нефизическую природу[29]. Подозрительность относительно религии со стороны ученых — дело понятное, ведь религия, по их мнению, требовала некритической веры в авторитеты. Наука, напротив, приписывала наибольшее значение познаниям, полученным с помощью опыта.

Вот в чем состояла загвоздка. Для того чтобы экспериментальные данные считались данными эмпирическими, они должны поддаваться проверке — быть доступными множеству компетентных наблюдателей. Однако умственные процессы можно наблюдать только изнутри. Их не может зафиксировать ни какой-либо сторонний наблюдатель, ни какой-либо научный инструмент — ведь те разработаны для измерения всевозможных физических реалий. Из-за этого психологи столкнулись с дилеммой: следует ли сохранять упор на эмпирическом, лежавший в основе научного прогресса на протяжении трехсот лет? Может, стоит вместо этого ограничиться наблюдением за внешними, физическими объектами, за сферой реальности, в которой наука со времен Галилея добилась такого большого прогресса? Ученые выбрали второй вариант, сузив сферу своих исследований. Бихевиористы решили изучать человеческое поведение, а не какие-либо загадочные внутренние, духовные, умственные сущности, которые, кажется, не имеют каких-либо собственных физических свойств[30].

Бихевиоризм — по крайней мере так, как он развивался в академической исследовательской психологии, — был в первую очередь озабочен поиском эффективных способов понять человеческий ум через поведение, а не тем, чтобы сделать выводы относительно подлинной природы умственных процессов. Такой подход подобен попыткам понять человеческую анатомию и физиологию без вскрытий, которые в средневековой медицине были запрещены. Большинство бихевиористов прекрасно осознавало собственные умственные состояния, но полагало: психология будет развиваться быстрее и с меньшим числом отступлений, если на какое-то время оставить интроспекцию за бортом. Однако радикальные бихевиористы, начиная с Уотсона, пошли еще дальше и заявили, что умственные состояния в целом и сознание в частности вообще не существуют — именно потому, что у них нет никаких физических свойств![31] Это явный пример отрицания реальности: идеологическая преданность материализму обесценила основанные на опыте свидетельства, которые не вписывались в данную систему верований. Что еще хуже, бихевиористы приравняли поведение к самим психологическим процессам. Роботы демонстрируют поведение, но не имеют сознания и субъективных переживаний. Люди также проявляют определенное поведение — но как бы тщательно мы его ни изучали, само по себе физическое поведение не предоставляет свидетельств даже в пользу существования умственных реалий, которые мы все переживаем. Утверждать, что субъективные переживания можно свести к объективному поведению, — самая настоящая интеллектуальная бесчестность или пример глубокой помраченности.

К 1960-м годам академические психологи начали все более явно понимать ограничения подхода, который игнорировал умственные процессы. Новая сфера когнитивной психологии начала относиться к субъективным переживаниям более серьезно. Кроме того, со времен возникновения когнитивной нейронауки в последние десятилетия XX века много внимания стали уделять связанным с субъективным опытом процессам в мозге. Ученые добились большого прогресса в попытках определить те части и функции мозга, которые необходимы для зрения и других физических чувств, а также для конкретных умственных процессов, например памяти, эмоций и воображения. Это совершенно правомочный подход к косвенному изучению умственных переживаний — ведь он опирается на сильные стороны четырехсот лет научных исследований физической реальности. Однако подлинная природа самих умственных процессов остается столь же загадочной, как и прежде.

Каковы взаимоотношения между процессами в уме и в мозге — между нашими субъективными переживаниями и нашей физической «аппаратурой»? Можно ли считать эту связь сугубо причинно-следственной — в том смысле, что процессы в мозге порождают субъективный опыт, — или же ментальные и нейронные процессы вообще являются одним и тем же, только при взгляде изнутри и снаружи? Кристоф Кох, работающий над передовыми исследованиями нейронных коррелятов сознания, на эту тему отмечает: «Характер состояний мозга и феноменальных состояний представляется слишком различным, чтобы их можно было полностью свести друг к другу. Я подозреваю, что взаимоотношения между ними сложнее, чем обычно полагают. Сейчас лучше всего сохранять в этом вопросе открытость и сосредоточиться на опознании коррелятов сознания в мозге»[32]. Что совершенно естественно, Кох как профессиональный нейрофизиолог опирается на свои сильные стороны — в частности, на изучение мозга. Однако изучение одного только мозга не принесло нам никакой информации о подлинной природе субъективного опыта. При объективном наблюдении за состояниями мозга они не демонстрируют никаких признаков умственных состояний. При субъективном наблюдении за ментальными состояниями те не демонстрируют никаких признаков мозговой активности.

Многие нейрофизиологи убеждены, что умственные процессы появляются в мозге как его эмерджентные свойства. Эмерджентное свойство возникает на основе крупной конфигурации компонентов, но не присутствует ни в одной из самих частей. Так, одна молекула H_2O комнатной температуры не будет жидкой, но большое скопление таких молекул демонстрирует качество текучести. Текучесть — это хорошо изученное физическое свойство, которое легко измерить технологическими инструментами. Аналогичным образом, многие производные свойства физических сущностей сами по себе имеют физическую природу и поддаются измерению: в мозге, например, мы можем измерить кровообращение, электрические и химические изменения. Однако умственные процессы не имеют физических качеств, и их нельзя измерить объективно. Они радикально отличаются от любых других эмерджентных свойств, возникающих в физическом мире, а потому оснований считать их производными свойствами какой-либо физической сущности крайне мало.

Некоторые нейрофизиологи, однако, игнорируют эти проблемы и — возможно, ненамеренно — запутывают вопрос, попросту утверждая, что умственные процессы тождественны своим неврологическим основам[33]. Это правдоподобная гипотеза, но какие-либо научные свидетельства в ее пользу так и не появились. Поэтому утверждать, что это научный вывод, — интеллектуальная бесчестность; на сегодняшний день это не более чем непроверенное мнение. В этом вопросе настоящая наука рискует превратиться в псевдонауку, одна из отличительных черт которой — в том, что она старается доказать истинность гипотезы, а не проверить ее. Допущение о том, что гипотеза верна и просто нуждается в доказательстве, приходит на смену открытости ума, которой и отличается научный метод. Итак, многие нейрофизиологи приняли именно этот псевдонаучный подход; они пытаются не проверить, а доказать, что субъективные переживания можно полностью понять через физические процессы в мозге[34]. Как вы помните, в XVII веке многие европейцы считали, что у души есть и сверхъестественные, и естественные свойства. Настаивая, что человеческий ум должен быть сущностью исключительно естественной, ученые относились к нему как к чему-то всенепременно физическому — хотя ум не демонстрирует никаких физических свойств и не может быть зафиксирован физическими инструментами. Такова центральная проблема всех научных исследований ума — проблема, которую еще только предстоит решить.

Психологи продолжают изучать ум косвенно; они задают сознательным субъектам вопросы и наблюдают за их поведением. Таким образом, они напрямую исследуют физические следствия умственных процессов. Меж тем нейрофизиологи косвенно изучают ум посредством наблюдений за неврологическими основами субъективных переживаний; так они напрямую исследуют физические корреляты умственных актов — актов, которые могут быть либо причинами, либо следствиями. Объединение дисциплин психологии и нейронауки называется когнитивной наукой (когнитивистикой). Если исследователи в этой сфере ограничивают свои изыскания изучением одних только поведения и мозга, им не будет известно, что субъективные переживания вообще существуют. У авторов экспериментов есть лишь один способ удостовериться, что умственные состояния существуют: пережить их самостоятельно. Вот почему столь ценна уверенность Уильяма Джеймса в том, что в процесс научного изучения ума должна быть полностью интегрирована интроспекция.

Ученые-когнитивисты так и не создали продвинутых средств для проверки самих умственных актов. Наблюдение подобного рода они доверяют участникам исследований (обычно — студентам бакалавриата), получающим оплату и не имеющим профессиональной подготовки в наблюдении за умственными процессами и в их описании. Оставляя интроспекцию в руках любителей, ученые гарантируют, что прямое наблюдение за умом остается на уровне народной психологии. В этом вопросе когнитивную науку следовало бы поместить в контекст других естественных наук. Представители экспериментальной физики проходят профессиональную подготовку в наблюдении за физическими процессами, а биологи — за процессами биологическими. Ученые-когнитивисты вызвались понять умственные процессы, но, в отличие от представителей всех остальных естественно-научных дисциплин, не проходят профессиональной подготовки в наблюдении за реалиями, образующими сферу их исследований.

При этом мы не утверждаем, что когнитивные науки не узнали об уме много нового. На самом деле психологи и нейроученые очень много узнали о широком спектре умственных процессов (некоторые из которых не поддаются интроспекции) и соответствующих им процессов в мозге. Кроме того, их познания множеством ценных способов применяются при диагностике и лечении умственных недугов. Объективными измерениями мозга нейроученые заменили медитации на соответствующих им субъективных умственных процессах. Этот подход подарил им множество прозрений относительно нейронных основ ума — но очень мало понимания подлинной природы и происхождения сознания, а также всех остальных субъективных умственных процессов.

За последние сто лет ученые-когнитивисты не смогли создать никаких способов точного и прямого наблюдения за умственными реалиями, и это привело их к соответствующему выводу — выводу о том, что интроспекцию нельзя использовать в качестве научно-исследовательского метода. Это убеждение, которого все еще активно придерживаются психологи и нейрофизиологи, все равно позволяет изучать ум через поведение и мозговую активность. Тем не менее оно дискредитирует ценность интроспекции и косвенно подкрепляет допущение о том, что умственные процессы есть лишь процессы в мозге, рассматриваемые с субъективной точки зрения. Из этого допущения следует, что процессы в мозге реальны, а умственные процессы иллюзорны.

Тем не менее в наше время глобальные перемещения и связь стали общедоступными; благодаря этому у нас появляется гораздо больший, чем когда-либо прежде, доступ ко всем цивилизациям мира. По этой причине быстро растущее число ученых-когнитивистов теперь проявляет активный личный и профессиональный интерес к созерцательным традициям, которые прежде им были незнакомы, а также к тем, которые сформировались на Западе. Таким образом, научное неприятие медитации, сохранявшееся веками, скоро, возможно, останется в прошлом.

4

Научные исследования медитации

Можно ли сказать, что наши умственные состояния и поведение полностью определяются такими физическими факторами, как деятельность мозга и гены, — или же мы можем усилить личное чувство благобытия, прилагая к тому усилия, включающие медитацию? Именно таков основополагающий вопрос, лежащий в основе всех научных исследований медитативных практик. Вспомните, что глубокая, суицидальная депрессия Уильяма Джеймса частично проистекала из убежденности, массово распространенной в середине XIX века, в том, что человек представляет собой лишь марионетку, которой помыкают биохимические процессы в теле. Джеймс преодолел свое состояние, осознав, что научные свидетельства в пользу подобной редукционистской гипотезы недостаточны. Исследования, проведенные за последние годы, сделали это представление о человеческой природе как подобной природе робота еще более сомнительным.

Одна из наиболее интересных областей современных нейрофизиологических изысканий — нейропластичность, или способность нейронов в мозге меняться под влиянием опыта. В контексте нашей повседневной жизни этот принцип предполагает, что мы можем менять свой мозг, изменяя свои мысли, настрои и поведение. Исследования показывают: мозг представляет собой непрестанно меняющийся орган, структура которого откликается не только на требования внешней среды, но и на состояния, порождаемые во внутреннем мире, включая аспекты сознания. В одном новаторском эксперименте нейрофизиологи из Гарвардской медицинской школы попросили одну группу волонтеров каждый день на протяжении недели упражняться в игре на фортепиано, а другую — просто представлять подобные упражнения, воображая движение пальцев и извлечение нот. У тех, кто действительно играл на фортепиано, моторная кора — участок мозга, контролирующий движение пальцев, — к концу недели увеличилась, как и ожидалось. Однако такие же изменения произошли и в мозге тех, кто лишь воображал весь процесс! Они просто представляли, что играют на музыкальном инструменте, но это привело к измеримым физическим изменения в мозге. Слова «все это происходит не на самом деле, а просто в твоем уме» больше нельзя считать актуальными.

Исследователи в Институте биологических исследований Солка (Ла-Хойя, штат Калифорния) показали, что мозг взрослого человека может менять свою структуру и свои взаимосвязи, а потому и свои функции — хотя ученые долго считали, что подобная способность к изменениям теряется в раннем детстве. Это означает, что мы можем сознательно преображать свой ум и мозг на протяжении всего своего существования, выбирая свое окружение, образ жизни и виды умственной активности, которой мы себя посвящаем. Одно из выражений нейропластичности — это нейрогенез, или возникновение новых клеток мозга и, что еще важнее, новых синаптических связей. Здоровый человеческий мозг содержит около ста миллиардов нервных клеток, или нейронов. Из каждого нейрона исходят длинные отростки, которые называются аксонами и дендритами — через них в форме электрических импульсов передается информация. Дендриты передают сигналы в нейроны, а аксоны — в другие клетки. Связка между аксоном и дендритом называется синапсом; через него информация передается с помощью химических посредников, которые называются нейромедитаторами. Нейрогенез усиливает связи на уровне синапсов, и это — больше, чем просто образование новых мозговых клеток, — по-настоящему влияет на работу нашего ума.

Нейрогенез позволяет нам формировать новые связи, ведущие к пониманию новизны, — в противном случае старые, уже устоявшиеся связи могут вынудить нас воспринимать даже новые явления в застарелом и отжившем ключе. Подобная способность формировать новые связи с возрастом обычно ослабевает, но ее можно усилить, если жить в так называемой обогащенной среде — в среде, где мы встречаем интересные, новые и бросающие нам вызов занятия и переживания. Эта обогащенная среда также может включать мир нашего воображения и все виды деятельности, которыми мы занимаемся на уровне ума. Итак, медитация может быть одним из наиболее эффективных способов оживления наших мозга и ума.

Недавние открытия ученых Университета Макгилла в Монреале бросают вызов представлению о том, что люди — рабы своих генов, своих нейромедиаторов и своей мозговой проводки. Новая сфера, которую осваивают эти исследователи, — эпигенетика: изучение функциональных изменений генома, при которых цепочка ДНК самих генов не меняется. Гены могут быть очень активными, частично активными или спящими. Степень их активности определяется химическим окружением, а на него, помимо прочего, влияет и забота со стороны родителей. Условия, относящиеся к внешней среде, могут вести к формированию белков, которые называются факторами транскрипции, а те определяют, как именно гены влияют на все остальное в человеческом организме. Ген состоит из двух сегментов: один производит белки, а другой представляет собой регулирующий участок, который включает и выключает сам ген. Факторы транскрипции взаимодействуют именно со вторым сегментом. Исследования животных и людей показали: для порождения необходимого уровня мозговых химических веществ, требуемых для эмоционального здоровья и равновесия, важны заботливые опекуны и низкие уровни стресса[35]. Гены, унаследованные нами от предков и подвергавшиеся влиянию миллионов лет естественного отбора, вовсе не обязательно определяют наши личность, способности или характер. Напротив, наше физическое и умственное поведение может влиять на то, будут ли наши гены чрезвычайно активными, частично активными или неактивными. Так, у ребенка может быть генетическая предрасположенность к синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), но благодаря тренировке внимания активность соответствующих генов можно ослабить или остановить.

Стресс мешает нейрогенезу, но некоторые виды деятельности ему способствуют, и именно в этой сфере медитация может сыграть ключевую роль. До недавнего времени большинство научных исследований медитации считались «маргинальной наукой». Тем не менее эта сфера начала привлекать внимание общественности в конце 1960-х годов, когда врачи из Гарвардской медицинской школы и Калифорнийского университета в Ирвайне установили: группа, практиковавшая трасцендентальную медитацию (ТМ) показала снижение уровней стресса и тревожности, что соотносилось со снижением потребления кислорода и замедлением ритма дыхания. Этот стиль медитации предполагает, что человек на протяжении двадцати или более минут сосредотачивается на мысленно повторяемой мантре с желанием выйти за пределы обычного состояния сознания. Исследователи предположили, что к «реакции релаксации»[36] привели два вида активности: повторение (например, повторение слова или молитвы) и намеренное пренебрежение мешающими повторению мыслями. Благодаря сходным исследованиям, проведенным в последующие десятилетия, медитацию такого плана сейчас рекомендуют в качестве лечения при гипертонии, сердечной аритмии, хронических видах боли, бессоннице и побочных эффектах терапии рака и СПИДа[37].

Медитация приобретает широкую популярность в качестве средства, дополняющего стандартные медицинские подходы к лечению широкого спектра хронических заболеваний, включая рак, гипертонию и псориаз[38]. Ученые из Йельской медицинской школы недавно провели исследование того влияния, которое медитация оказывает на улучшение качества жизни пациентов, умирающих от СПИДа. Они признали, что качество жизни остается важным даже в условиях смертельной болезни; то же касается характера и умиротворенности смерти пациента. В Калифорнийском тихоокеанском медицинском центре (Сан-Франциско) был создан проект дзен-хосписа (Zen Hospice Project, ZHP). Его назначение — понять, каким образом взаимодействие с умирающими пациентами хосписа влияет на благополучие волонтеров, и понять роль, которую в устранении страха смерти играет духовная практика. В этом проекте волонтерам хосписа была предложена сорокачасовая программа подготовки, делающая упор на сострадании, равностности, памятовании и практическом уходе за лежачими больными. Исследователи выяснили, что подобная подготовка в том числе привела к усилению чувства сострадания и ослаблению страха смерти.

В другом исследовании, связанном с этим проектом, ученые убедились в благотворном влиянии регулярной медитации осознанности, которой занимались сиделки дзен-хосписа[39]. В этом контексте под осознанностью понимают состояние, в котором мы ясно осознаем реальность текущего мгновения и сосредоточены на ней; мы принимаем и признаем эту реальность, не увязая в мыслях о ситуации или эмоциональных реакциях на нее[40]. В медитации осознанности сотрудников хосписа учили направлять свое осознавание на дыхание, замечая возникновение и исчезновение мыслей, эмоций и ощущений. Когда они замечали, что теряются в содержимом своего ума (в мыслях, эмоциях и внутренней умственной болтовне), их призывали мягко перенаправлять внимание на дыхание — до тех пор, пока осознавание не достигнет устойчивости.

С течением времени участники этого исследования начали замечать, что возвращать внимание к текущему мгновению становится легче. Практикуя медитацию в действии, на протяжении всего дня они внимали тому, что делают, — и вопросу о том, зачем именно они чем-то заняты. Осознанность ощущалась как отсутствие попыток держаться за прошлое, будущее или «текущесть» и как раскрепощение непосредственно в том, что происходило. Упражняя свой ум, участники направляли осознанность на свои повседневные обязанности, в рамках которых они готовили пищу, мыли пациентов, кормили их, сидели с ними и слушали их. Преимущества, полученные благодаря этой практике, включали чувство нераздельности между сиделкой и пациентом; чувство неподвижности в процессе осуществления некоей деятельности; освобождение от желания, чтобы все обстояло иначе, и страхов перед тем, что может случиться, а также ясную осознанность среди эмоциональных переживаний.

В конце 1970-х годов Джон Кабат-Зинн — исследователь из клиники по снижению стресса в медицинском центре Университета Массачусетса — разработал программу снижения стресса на основе осознанности (Mindfulness-Based Stress Reduction, MBSR). На сегодняшний день эту программу преподают более чем в двухстах пятидесяти клиниках по всему миру. На встрече с Далай-ламой, которая состоялась в 1990 году и была посвящена осознанности, эмоциям и здоровью, Кабат-Зинн отметил: стресс усиливает симптомы всех известных недугов, от обычной простуды до рака[41]. Итак, ослабление стресса с помощью медитации теоретически может оказать огромное влияние на наше физическое и психологическое благополучие. Приведем пример: исследователи Университета Торонто показали, что медитация может предотвратить повторное возникновение депрессии у пациентов, подверженных рецидивирующим аффективным расстройствам. Другие исследования подтверждают этот вывод[42]. Все большее число исследований медитации в крупных НИИ по всему миру демонстрирует ее пользу при работе с непрерывно расширяющимся спектром психологических и физических проблем[43]. Ученые показали, что даже краткие периоды медитации на протяжении дня способствуют отдыху и здоровью тела и ума — больше, чем попытки вздремнуть.

В одном подобном исследовании Кабат-Зинн объединил усилия с Ричардом Дэвидсоном — главой Лаборатории функциональной визуализации мозга имени В. М. Кека в Университете Висконсина в Мэдисоне. Дэвидсон впервые начал изучать связь между эмоциями, мозгом и медитацией в 1970-е годы. Кабат-Зинн и Дэвидсон недавно провели исследование влияния, оказываемого восьминедельной базовой подготовкой в медитации осознанности; его участниками были работники биотехнической компании из Висконсина, подверженные высокому уровню стресса. Предварительные результаты показывают: прошедшие подготовку демонстрируют усиление активности в левой доле префронтальной коры — как в состоянии покоя, так и в обстоятельствах, подразумевающих эмоциональные затруднения. Усиленная активация в этой области мозга ассоциируется с позитивным эмоциями и более низким уровнем стресса, а также с укреплением иммунной системы[44].

После этого Дэвидсон и его команда изучили продвинутых созерцателей из тибетской буддийской традиции — практикующих, которые занимались медитативной подготовкой на протяжении периода до шестидесяти тысяч часов. Подключив этих монахов к сенсорам ЭЭГ, ученые увидели поразительное усиление гамма-волн в мозге в целом и усиленную нейронную активность в левой части префронтальной коры — в области, связанной с чувством, которое исследуемые описывают как счастье. Хотя ученые не вполне уверены, как интерпретировать эти данные в контексте человеческого опыта, они предполагают: подобная умственная тренировка активирует интегративные механизмы мозга, а также может вызывать краткосрочные и долгосрочные нейронные изменения[45].

Еще одно исследование — от ученых Гарварда, работающих в Массачусетской больнице общего профиля[46], — позволяет предполагать, что долгосрочная медитация может увеличивать толщину коры, то есть внешнего слоя мозга. Используя измерения, проводимые с помощью МРТ, они выяснили: медитация, использующая сосредоточение внимания на наших собственных умственных состояниях и процессах, ведет к утолщению участков мозга, отвечающих за внимание, интроспекцию и переработку данных, поступающих от органов чувств. Даже сорок минут ежедневной медитации, судя по всему, ведут к утолщению частей мозговой коры, связанных с вниманием и обработкой сенсорных данных. Различия в толщине префронтальной коры были наиболее ярко выражены у участников старшего возраста, а это позволяет предполагать, что медитация может замедлить возрастное угасание внимания и осознанности применительно к тому, что нас окружает[47].

Психологи Орегонского университета изучают вопрос о том, можно ли тренировать у детей младшего возраста «управляющее внимание» — способность регулировать наши психологические и поведенческие отклики, особенно в конфликтных ситуациях. Когда мы ощущаем сильное эмоциональное возбуждение, наша способность к управляющему вниманию позволяет удерживать сосредоточение на том, что важно, и не увязать в компульсивных мыслях и воспоминаниях. Этот аспект внимания переживает особо быстрое развитие с двух до семи лет, но, как считается, продолжает формироваться и до ранней зрелости. В одном недавнем исследовании детям с четырех до шести лет (а это идеальная группа для изучения влияния подобной тренировки) предоставили подготовку, призванную усилить управляющее внимание[48]. Это исследование впервые показало, что навыки управляющего внимания у маленьких детей можно тренировать — что, возможно, приведет к созданию более эффективных видов лечения для детей, страдающих от проблем с вниманием и другими аспектами поведения. Исследователи также считают, что эффект тренировки внимания может касаться и более общих навыков — например, тех, которые измеряются тестами на уровень интеллекта. Иными словами, усиление навыков внимания может поспособствовать повышению вашего IQ.

Одно из наиболее важных исследований того влияния, которое медитация оказывает на внимание, было недавно проведено нейрофизиологом Амиши Джа и двумя ее коллегами в Университете Пенсильвании. Они сравнили влияние, которому подверглись две группы практикующих, проходящих два вида подготовки в осознанности. В первую группу входили новички, которые прошли восьминедельный курс по снижению стресса на основе осознанности (MBSR), требующий всего тридцать минут сосредоточения на дыхании каждый день. Когда возникало отвлечение, участники должны были мягко возвращаться вниманием к объекту. Во вторую группу входили опытные практикующие, которые участвовали в месячном интенсивном затворе по практике осознанности; эта группа практиковала по 10–12 часов в день. Была и третья группа: в нее вошли люди, которые никогда не медитировали и не получили никакой подготовки. Когда группы прошли соответствующие курсы, выяснилось: первой группе удавалось фокусировать внимание на объекте медитации лучше, чем второй и третьей. При этом вторая группа была более компетентна (чем первая и вторая) во внимательном осознавании окружения[49].

Хотя тренировка внимания обязательно должна быть одним из ключевых факторов, ведущих к позитивным психологическим изменениям, необходимо принимать в расчет и другие аспекты ума — например, желания, настрои и эмоции[50]. Осенью 2000 года Далай-лама встретился с группой психологов-когнитивистов, чтобы рассмотреть тему деструктивных эмоций с научной и буддийской точки зрения[51]. Мне выпала честь быть одним из устных переводчиков на этой встрече. После нескольких дней интереснейшего диалога, объединившего различные дисциплины и культуры, Далай-лама отметил: хотя подобные дискуссии очень полезны, важно, чтобы мы применили свои коллективные познания и опыт для того, чтобы принести миру практическую пользу. Один из участников встречи, Пол Экман — заслуженный профессор психологии в Университете Калифорнии в Сан-Франциско (UCSF) — ответил на этот призыв и приступил к созданию программы «Развитие эмоционального равновесия» (Cultivating Emotional Balance, CEB). И он, и Далай-лама попросили меня сразу присоединиться к этому исследовательскому проекту. Мы с Полом составили восьминедельную программу подготовки, которая включала бы психологические интервенции и медитации, извлеченные из буддийской традиции. Эта всесторонняя подготовка включала практики для укрепления управляющего внимания, развития осознанности и взращивания эмпатии, любящей доброты и сострадания. В 2003-м мы провели пилотное исследование, после чего под руководством Маргарет Кемени (еще одного психолога из UCSF) запустили два цикла клинических испытаний, где эта подготовка была предложена группам школьных учителей. Мы рекомендовали всем участникам медитировать как минимум двадцать пять минут в день. Им также советовали «приправлять» каждый свой день памятованием, для чего нужно было применять мгновения медитации на протяжении всего дня — например, при ожидании зеленого сигнала светофора, в очередях, между чтением электронных писем и так далее.

Мы выяснили, что участие в программе CEB сопровождалось значительным, а иногда и радикальным снижением уровней депрессии, хронической тревожности, негативных эмоций (таких как раздражение, фрустрация и враждебность) и компульсивного мышления. С другой стороны, эта подготовка привела к значительному росту позитивных эмоциональных состояний (например, терпения, эмпатии, приязни и сострадания), осознанности и внимательности к другим, а также к улучшению сна. Эти психологические преимущества были выявлены к концу участия в программе и сохранялись через пять месяцев после ее окончания.

Если говорить о нервной системе участников, то благодаря пройденной подготовке они переживали меньше утомления при столкновении с ситуациями, вызывающими эмоциональное напряжение, а после завершения определенного эпизода быстрее возвращались к состоянию равновесия. Кроме того, к лучшему изменился гормональный отклик. Кортизол, который часто называют главным гормоном стресса, — это стероидный гормон, который в ответ на стресс производят надпочечники. Он необходим для поддержания нормальных физиологических процессов в периоды стресса. При этом избыточные уровни кортизола в крови могут привести к ослаблению когнитивных способностей, угнетению функций щитовидной железы, дисбалансу сахара в крови (например, гипергликемии), уменьшению плотности костей и объема мышечной ткани, а также повышенному кровяному давлению. Полученные недавно данные позволяют предполагать, что слишком низкие уровни кортизола могут сопровождать депрессию и выгорание, а также повышенный риск воспалительных заболеваний. Участники программ CEB продемонстрировали высокую скорость восстановления от кортизоловой активности, что показывает: их системы производства кортизола откликались на расстраивающие ситуации более адаптивно. Вкратце, эта подготовка усилила присущую педагогам способность восстанавливаться после расстраивающих ситуаций — на уровне психики, вегетативной нервной системы и гормонального фона. Учитывая, насколько напряженной работой занимаются школьные учителя, кажется вероятным: умственная подготовка, которая помогла педагогам, может помочь почти любому, кто пытается справиться с трудностями современной жизни.

Один из наиболее интересных аспектов человеческой психики — то, что Пол Экман называет рефрактерным периодом. Это состояние возникает сразу после неких беспокоящих эмоциональных переживаний. Пока оно длится, отмечает Пол, «наше мышление неспособно вместить информацию, которая не вписывалась бы в ощущаемую нами эмоцию, не подкрепляла или не оправдывала бы ее». Это «делает наше восприятие мира и самих себя предвзятым»[52]. Приведем пример: если вы рассердились на коллегу, на протяжении рефрактерного периода вы сможете сосредотачивать внимание только на тех аспектах его личности и поведения, которые подкрепляют ваше текущее чувство враждебности. Даже при мыслях о нейтральном (а тем более позитивном) поведении коллеги вы неизбежно будете видеть это поведение в дурном свете; на какое-то время вы будете слепы ко всем добродетелям этого человека.

В том, что касается рефрактерного периода, медитация становится своего рода «приборной панелью эмоций»: она позволяет вам оценить датчики и объективно понять, не грозит ли вам перегруз — чтобы кипение ума не застало вас врасплох. Нейронная основа подобных эмоциональных реакций — лимбическая система, которая связана с префронтальной корой. Оказывая влияние на эту кору, медитация может поспособствовать восстановлению эмоционального равновесия в тех случаях, когда страх или гнев нарушают наше душевное спокойствие. Временной промежуток между событием-триггером и откликом миндалевидного тела (то есть центра страха) у большинства из нас составляет всего четверть секунды. Этой доли секунды достаточно, чтобы эмоции наводнили наши суждения, и именно так часто и происходит[53]. Медитация, которая повышает нашу чувствительность к подобным реакциям, предоставляет нам возможность разрушить эту ярко выраженную цепную реакцию, позволяя нам «распознать искру перед огнем». Благодаря этому мы получаем возможность принимать более продуманные решения о том, каким эмоциям следовать, а какие не выражать.

Тренировка в медитации также может помочь в укреплении широкого спектра других человеческих добродетелей, включая простое качество доброты. В рамках встречи с Далай-ламой в 2000 году Пол Экман получил возможность несколько минут побеседовать с ним один на один. «При разговоре он держал меня за руки», вспоминал Пол, «и я преисполнился чувства благости и уникального телесного ощущения, которое я не в силах описать». Экман большую часть своей жизни испытывал трудности с гневом и яростью — но теперь, говорит он, ему понятно, каково почти каждый день ощущать бодрость и оптимизм. Недавно, в возрасте семидесяти двух лет, он отметил: «Будь я на тридцать лет моложе, в качестве научной задачи я попытался бы объяснить, что произошло со мной в тот день». Ему очень хочется узнать, как именно Далай-лама смог всего за один вечер исцелить его от взрывного темперамента, над которым он много лет работал в процессе психоанализа. С этой целью Пол недавно опросил восемь человек, которые пережили после встречи с Далай-ламой сходную трансформацию[54].

Моя собственная первая личная встреча с Далай-ламой состоялась осенью 1971 года; я в тот момент проживал в Дхарамсале в Индии. Эта первая встреча оказала на меня глубокое влияние, и это влияние усилилось через восемь лет, когда мне выпала возможность послужить в качестве переводчика в рамках лекционного тура Далай-ламы по Европе — прямо перед его первым визитом в Соединенные Штаты. Я заметил: находясь рядом с ним, я словно бы пребывал в поле доброты, вызывавшем невиданное прежде чувство безмятежности и благополучия. Те из нас, кому доводилось встречать подобных необычайных людей, неизбежно будут задаваться вопросом: родились ли они такими или же их необычайные качества мудрости и сострадания были развиты посредством тренировки? Рассуждая на тему своего жизненного пути, Далай-лама ясно отмечает: его духовная практика, включающая ежедневную медитацию на протяжении более чем пятидесяти лет, глубоко и множеством способов преобразила его ум[55]. Он каждый год путешествует по разным странам мира и преподает медитативные практики, которые опираются на две с половиной тысячи лет опыта буддийской традиции и на его собственный опыт.

Быстро растущее число ученых-когнитивистов — особенно тех, что только начинают свой карьерный путь, — выражают интерес к объединению научных методов психологии и нейронауки с созерцательными подходами буддизма и других традиций. Они хотят изучать ум с разных точек зрения. Институт «Ум и жизнь», который с 1987 года спонсирует встречи по буддизму и науке с участием Далай-ламы, начиная с 2003 года проводит недельный летний исследовательский семинар; участвуют в нем учащиеся магистратур и аспирантур в области наук об уме и гуманитарных дисциплин. В рамках этих интенсивных семинаров опытные ученые делятся открытиями, которые они сделали в своих исследованиях медитации, а знатоки буддизма и созерцатели учат всех участников буддийской теории и методам. Таким образом формируется новое поколение «контемплативных ученых» — людей с профессиональной подготовкой как в когнитивных науках, так и в теории и практике медитации.

Следуя аналогичному подходу, с зимы 2007 года Институт исследований сознания в Санта-Барбаре проводит цикл ретритов по медитации, специально предназначенных для исследователей в области психологии и нейронауки. На протяжении последних ста лет науки об уме пытались дистанцироваться от всего, что связано с религией и даже философией. Однако сейчас исследователи в этой области демонстрируют невиданные прежде уровни открытости и любопытства относительно более глубокого понимания пользы, которую медитация приносит на физиологическом и психологическом уровнях. Им интересно понять, какую пользу медитация могла бы принести в деле изучения природы ума изнутри.

Все это может означать, что мы достигли значительного поворотного момента в истории науки, которая на протяжении первых четырехсот лет своего существования направляла внимание исключительно на объективный, физический мир. В будущем объединение векторов научных изысканий, которые направлены на нечто внешнее и объективное, и созерцательных изысканий, которые устремлены внутрь, неизбежно принесет нашему пониманию природы и потенциалов сознания беспрецедентную глубину.

Часть 2

Медитация в теории и на практике

В своем введении к части 1 я сделал весьма дерзкое утверждение о том, что медитация есть нечто гораздо большее, чем просто приятная форма расслабления или своего рода терапия от стресса, — что с помощью медитации мы способны раскрыть глубочайшие тайны «я» и его отношений со Вселенной. Здесь, в части 2, я опишу некоторые из невероятно многообразных теорий о медитации, а также соответствующих им практик. Нам не следует удивляться, что медитация применяется в столь многих областях человеческих изысканий и с таким количеством тонкостей. В конце концов, западная наука существует всего четыреста лет, а медитация сопровождает нас около четырех тысячелетий. Хотя созерцание появилось в древних цивилизациях, у которых не было печатных станков, ему посвящен огромный объем литературы, часто подкрепляющей устную традицию, которая передавалась на протяжении более ста поколений.

Поскольку для большинства читателей этот материал будет новым, я излагаю его постепенно, но при этом не ограничиваюсь просто описанием различных форм медитации. Вы разовьете гораздо более глубокое понимание — и, возможно, увидите, почему медитация актуальна в вашей собственной жизни, — если приложите определенные усилия, чтобы попробовать практики, предшествующие каждому теоретическому разделу. Разумеется, чтобы эти методы принесли плоды, потребуются усилия и преданность делу. В этом смысле они ничем не отличаются от любых других навыков, которые мы могли бы развить и освоить. Тем не менее я верю, что применение этих практик, даже краткое, позволит вам увидеть хотя бы малую часть их глубины и потенциала.

5

Практика. Внимаем дыханию жизни

Найдите тихое помещение, где вы сможете находиться в одиночестве и где вас никто не побеспокоит. Ослабьте освещение и выберите комфортное место, где вы сможете просидеть двадцать пять минут — на стуле или, если вам удобно, со скрещенными ногами на подушке. Вы также можете лечь на спину, например, на кровати. В этом положении у вас под головой подушка, ноги выпрямлены, руки находятся по сторонам от торса, а ладони обращены к потолку. Глаза закрыты или частично приоткрыты. В каком бы положении вы ни находились, удостоверьтесь, что спина выпрямлена и что на физическом уровне вы чувствуете себя привольно.

Теперь сосредоточьте внимание на своем теле. Вы переживаете ощущения от подошв стоп до макушки — и внутри тела, и на его поверхности. Полностью присутствуйте в теле. Если в каких-то участках ощущается зажатость, вдыхайте в них (по крайней мере, на уровне воображения), а на выдохе выпускайте замеченное напряжение. Осознавайте ощущения в мышцах своего лица — в области челюсти, рта и лба — и расслабляйте их. Пусть лицо расслабится, как у спящего младенца. Особенно четко осознавайте глаза. Поэты говорят нам, что глаза — окна души. Когда мы расстроены, взгляд ощущается как жесткий и пронзительный, а глаза оказываются навыкате. Наши умственные состояния влияют на глаза — но и мы можем повлиять на свой ум, если глаза расслабим. Смягчите и расслабьте область глаз, избегая напряжения между бровей или во лбу. Пусть все тело чувствует себя привольно.

На протяжении этих двадцати пяти минут пусть ваше тело будет максимально неподвижным — за вычетом естественного движения дыхания. Это отсутствие движений поспособствует стабилизации ума и поможет вам более непрерывно фокусировать свое внимание. Если вы сидите на стуле или со скрещенными ногами, чуть приподнимите грудину, а брюшные мышцы смягчите и расслабьте так, чтобы на вдохе ощущения дыхания можно было прочувствовать прямо в животе. Если вы дышите поверхностно, то заметите расширение только в области брюшной полости. Если вдох будет более глубоким, расширение произойдет сначала в области пресса, а затем и в зоне вокруг диафрагмы. Если вдохнуть очень глубоко, сначала расширится живот, потом область диафрагмы, а затем и грудная клетка. Попробуйте сделать три медленных и глубоких вдоха-выдоха, при которых вы переживаете ощущения дыхания по всему телу. Вдохните почти до предела, а затем без усилий выпустите воздух.

После этого вернитесь к нормальному дыханию, которое не форсируется. С памятованием внимайте ощущениям от дыхания всюду, где они в теле проявляются. Дышите настолько без усилий, насколько возможно, словно бы пребывая в глубоком сне. С каждым выдохом думайте о том, чтобы выпустить избыточное телесное напряжение и отпустить любые виды цепляния за непроизвольные мысли, возникшие в вашем уме. Продолжайте расслабляться вплоть до конца выдоха — пока новый вдох не вольется в ваше тело спонтанно, подобно приливу.

Внимая нежному ритму своего дыхания, вы можете услышать лай соседской собаки, звуки дорожного движения или голоса других людей. Замечайте все, что мгновение за мгновением предстает перед вашими пятью физическими чувствами, и все это оставьте так, как есть. Также замечайте все, что происходит в вашем уме, включая мысли и эмоции, возникающие в качестве отклика на раздражители в вашем окружении. Каждый раз, когда ваше внимание увязает в чувственных раздражителях, мыслях или воспоминаниях, выдыхайте, отпускайте умом то, что его занимает, и мягко возвращайтесь к своему дыханию. Пусть ваше внимание пребывает в поле телесных ощущений, а мир и активности вашего ума пусть струятся вокруг вас без препятствий — без попыток каким-либо образом их контролировать или на них влиять.

6

Теория. Приходим в чувство

Одно из самых устойчивых заблуждений — убежденность в том, что исток нашей неудовлетворенности сокрыт где-то вовне. Неважно, кто мы, — мы считаем, что мир находится в таком плачевном состоянии из-за поведения людей, которые от нас отличаются. Приверженцы либеральных политических взглядов винят в проблемах мира консерваторов, а консерваторы точно так же убеждены, что являются частью решения, а не проблемы. Политические активисты винят тех, кто аполитичен, в отказе принять ответственность за решения собственного правительства. Широкая общественность винит в своих невзгодах руководство страны, считая свой финансовый вклад в управление родиной «бременем налогов». Последователи различных религий критикуют тех, кто принадлежит к другим течениям той же веры, а также тех, кто придерживается других религий или относится к неверующим. При этом атеисты, упорно цепляясь за собственное материалистическое вероучение, винят во всех мировых бедах последователей религий. Каждый из нас убежден, что Бог или, по крайней мере, правда и праведность на нашей стороне.

Это повсеместное заблуждение преобладает и на локальном уровне, и на уровне глобальном. Видя проблемы в своем городе или районе, мы считаем, что виноват кто-то другой. Примерно половина браков в США завершается разводом, и в большинстве случаев каждый из супругов обвиняет в расставании бывшего партнера. Даже признавая, что наше собственное поведение было не вполне идеальным, мы с легкостью делаем вывод: до такого меня довел другой человек. Ах, если бы он с самого начала лучше себя вел — тогда-то мы бы не отдалились друг от друга! То же самое касается и разлада между родителями и детьми — источником проблем нам всегда кажется другая сторона.

Вот гипотетическое решение — предлагаю вам представить, как бы оно сработало. Закройте глаза и представьте, что всех жителей Земли, делающих вклад в страдания мира, внезапно переносят на Луну. Некоторые жители Древней Индии считали, что души тех, кто не достиг освобождения, переселяются на Луну, где их встречают предки — так что для подобных мыслей есть прецедент. Представляя, что вы очищаете планету от злодеев, никого не упустите! Закончив, откройте глаза и оглянитесь вокруг.

Добро пожаловать в дурдом! Пока вы отправляли на Луну всех, кто значится в вашем черном списке, кто-то наверняка отослал туда же и вас. Все шесть с половиной миллиардов жителей Земли теперь на Луне — и если вы теперь посмотрите на планету через телескоп, то, возможно, увидите, что все остальные биологические виды устраивают грандиозное празднование. Слава богу, теперь их родина наконец-то свободна от раковой опухоли под названием «человечество»! Без нашего вмешательства экосфера быстро восстановит свое равновесие и планета будет все больше и больше напоминать сады Эдема. Луна же будет казаться невероятно перенаселенным, бесплодным и унылым каторжным поселением. Как сказано в знаменитой цитате Жана-Поля Сартра, «Ад — это другие люди».

Мы склонны думать, что другие люди — проблема, а мы — часть ее решения. Но в этом нет никакой логики. Несомненно, окружающие могут совершать поступки, делающие вклад в страдания и боль в этом мире, — и было бы чудесно, если бы они осознали, в чем неправы. Но давайте не будем ждать, что другие вот-вот изменятся к лучшему! Мы (по крайней мере, в своих уголках мира) можем начать принимать ответственность за собственное поведение — можем начать создавать более радужное будущее для самих себя и для тех, кто к нам ближе всего.

Начать этот процесс можно с восстановления равновесия в нашем теле и уме, а описанная в предыдущем разделе практика памятования о дыхании может оказаться большим шагом в этом направлении. Когда человечество перестанет в силу жадности и заблуждений нарушать равновесие природы, экосфера сама себя исцелит. Почва восстановит свое плодородие, водоемы очистятся, проблема глобального потепления сама собой решится, атмосфера освободится от всех загрязнений, озоновый слой исцелится. Что до микроуровня, каждый из нас нарушает равновесие своих тела-ума каждый раз, когда поддается эмоциональным огорчениям, вызванным неуверенностью, страхом, страстным желанием, враждебностью или бестолковостью. Подобное эмоциональное бурление негативно сказывается на нашем мозге, иммунной системе, гормонах и нервной системе в целом. Направляем на ритм своего дыхания памятующее внимание, мы можем заметить, как именно беспокоящие мысли и эмоции наше дыхание нарушают и ограничивают — что, в свою очередь, выводит из равновесия все остальное тело. Разлаживается наша личная экология.

Следствие подобного дисбаланса в теле и уме — чувство физического и эмоционального стресса: мы раскачиваемся между психологическими гиперактивностью и истощением. Эти симптомы представляют собой сигналы, которые нам посылает наше страдающее тело, — но мы часто отвечаем на них наркотиками, алкоголем, работой, развлечениями, пищей, сном и тысячей других способов заглушить боль. Послания тела нам не нравятся, и потому мы затыкаем рот его курьерам.

Памятование о дыхании — не панацея, но оно помогает нам соприкоснуться с локальной реальностью нашего дыхательного процесса. Дыхание — самый постоянный из источников нашего питания; это непрестанные приливы и отливы, при которых тело взаимодействует со своим природным окружением. Нарушая ритм дыхания, мы блокируем этот канал обеспечения. Однако если мы будем внимать дыхательному процессу с памятованием и бездеятельно, нам постепенно удастся восстановить те уровни его скорости и объем, которые необходимы телу в каждое мгновение, — а тогда вернется и наша жизненная энергия. Этот процесс естественным образом происходит, когда мы хорошо высыпаемся, потому что во сне наше дыхание движется без вмешательства со стороны беспокоящих мыслей и эмоций. Верно и обратное — после бессонной ночи, полной неприятных сновидений, мы обычно чувствуем себя разбитыми. Наше дыхание не получило возможности восстановить равновесие в теле и уме. Тренируясь, мы можем научиться приводить свое дыхание к его естественному ритму даже в периоды бодрствования. Благодаря этому наши тело и ум будут изнашиваться гораздо меньше.

Древнейшая индийская литература о созерцании показывает, что самой ранней из всех практик медитации было сосредоточение внимания на священном слоге «Ом» в сочетании с дыханием. Во времена Будды памятование о дыхании уже было хорошо известно. По его собственным словам, он достиг просветления, занимаясь подобной практикой. Наставления Будды просты. Избегая намеренного контроля над дыханием или попыток его как-либо видоизменять, сначала просто отмечайте продолжительность каждого вдоха и выдоха. По мере успокоения ума объем дыхания будет постепенно уменьшаться, и вы заметите, что вдохи и выдохи стали относительно краткими. С течением времени ваше внимание будет все более и более непрестанно созерцать дыхание на всем протяжении вдоха и выдоха. В конечном итоге ритм дыхания будет становиться все более и более умиротворенным, а ваше тело будет успокаиваться.

С того момента, когда Будда начал учить этой практике, сто поколений буддийских созерцателей по всей Азии снова и снова открывали для себя ее пользу — для обретения не только умственного спокойствия и равностности, но и внутреннего чувства блаженства. По мере того как эта практика растет и развивается, негативные эмоции начинают проявляться гораздо реже — а когда все-таки возникают, то обычно угасают, не потревожив ум так, как это произошло бы прежде. Эти результаты предполагают, что ум — когда ему предоставляют такую возможность — обладает необычайной способностью исцелять сам себя. Подобно тому, как чистая рана зарастает, а сломанные и правильно зафиксированные кости срастаются, наши психологические раны могут исцелиться, когда внимание прочно привязано к дыханию и не отклоняется на помыслы страстного желания или враждебности.

Желая поспособствовать стабилизации внимания на дыхании и уменьшить число блуждающих мыслей, многие буддийские практикующие ведут мысленный подсчет вдохов и выдохов. Другие стремятся к той же цели, повторяя два слога — «буд-дхо» (вариация слова «будда») — с каждым вдохом и выдохом. В традиции тибетского буддизма распространена практика повторения слогов «Ом а: хум» (что произносится как «Оом-ааа-хууунг») — по одному слогу на вдохе, в паузе после вдоха и на выдохе. «Ом» символизирует тело, «а:» — речь, а «хум» — ум. Считается, что умственное начитывание этих слогов в процессе дыхания очищает тело, речь и ум. Все эти техники — адаптации исходных наставлений Будды о том, как уравновешивать и успокаивать тело и ум с помощью памятования о дыхании.

Дыхание также занимает центральную роль в иудейской и христианской мысли, начиная с книги «Бытие», в которой сказано, что Бог создал человека из праха земного, а затем вдохнул в его ноздри дыхание жизни (Бытие 2:7). В Новом Завете утверждается, что дыхание Иисуса обладало некой божественностью — подув на своих апостолов, он говорит: «Примите Духа Святаго» (Иоанн 20:22). Греческий монах и богослов Максим Исповедник (580–662 гг.) просто утверждал, что «Бог есть дыхание»[56].

Медитация на дыхании была важной для христиан уже к IV веку. Как гласит повествование, Евагрий Понтийский обратился к знаменитому монаху и отшельнику Макарию Великому (300–391 гг.) и попросил у него совета о том, как жить. Макарий ответил, что Евагрию следует привязать страховую веревку своего ума к скале Иисуса Христа, повторяя с каждым дыханием Иисусову молитву: «Господи Иисусе, помилуй мя». Таково, возможно, первое письменное описание повторения этой молитвы в сочетании с памятованием о дыхании[57].

В Средние века эта практика получила дополнительное развитие в греко-православной созерцательной традиции. Так, святой Симеон Новый Богослов (949–1022 гг.) учил методу памятования о дыхании, в котором мы мягко контролируем дыхательный процесс так, чтобы он постепенно замедлялся — это способствует успокоению ума[58]. Греческий созерцатель святой Григорий Палама (1296–1359 гг.) также рекомендовал новичкам-практикующим с помощью дыхания сосредотачивать внимание внутри. Он разъяснил эту тему следующим образом:

Поскольку у только что приступивших к духовному пути даже сосредоточенный ум постоянно скачет, им постоянно приходится снова его возвращать; ибо они по неопытности не ведают, что нет ничего более трудноуловимого и летучего, чем их собственный ум. Именно поэтому некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание, в наблюдении за ним как бы задерживая дыханием и разум[59].

По мысли святого Григория, памятование о дыхании, в особенности в сочетании с физической и умственной неподвижностью, естественным образом ведет к замедлению дыхания, а кульминацию этого процесса он называл «объединенным сосредоточением» (или «единовидной свернутостью»). Те, кто достиг мастерства в этой практике, по его словам, «прекращают всю сопоставительную, перечислительную и разную другую познавательную работу душевных сил, всякое чувственное восприятие и вообще всякое произвольное телесное действование, и, насколько возможно, даже всякое не вполне произвольное, как, например, дыхание»[60]. Иными словами, глубокое сосредоточение ума в этой практике собирает наше осознавание внутри, отстраняя его от всех видов телесной активности, от чувственного переживания того, что нас окружает, и даже от мыслей. Это период для того, чтобы глубоко вглядываться в само наше существо, а не оставаться на поверхности, где мы занимаем себя чем-то просто ради самой занятости.

На глубокое духовное влияние этой практики указывал знаменитый испанский созерцатель святой Иоанн Креста (1542–1591 гг.). Он писал: «Душа, объединенная и преображенная в Боге, дышит Богом в Боге тем же божественным дыханием, которым Бог, пребывая в этой душе, дышит ею в себе»[61]. Эти слова показывают, что Бог посредством дыхания на глубоко личном уровне пребывает в каждом человеке — эта тема появляется в христианском богословии очень рано. Таким образом, глубочайшее назначение христианской практики памятования о дыхании — помочь нам осознать динамичное присутствие Божье в нас самих.

Начать практику медитации — все равно что посадить крохотный росток. То, сможет ли он пустить глубокие корни, вырасти в полноценное дерево и много лет оставаться здоровым, зависит от типа почвы, в которую его посадили, и от получаемого питания. Наше восприятие реальности, наши ценности и приоритеты, наш образ жизни — это почва, питающая медитацию. Если они благоприятствуют практике и поддерживают ее, медитация в долгосрочной перспективе расцветет и сможет в огромной степени обогатить нашу жизнь. Если условия неблагоприятны, наше погружение в практику окажется кратким или, в лучшем случае, нерегулярным и поверхностным.

Медитацию в традиции раннего христианства во многом поддерживало библейское утверждение о том, что люди были созданы по образу Божьему (Бытие 1:27). Христианские созерцатели давно посвящают себя практике с тем, чтобы уподобляться в своей жизни Богу, то есть, насколько это возможно, подражать его совершенству. Отвечая на вопрос о высочайшей из христианских ценностей, Иисус отвечал: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки». (Матфей 22:37–40)

В раннем христианстве любовь к Господу предполагала искреннее желание познать Бога, которого описывали через понятие «неизменного света». Лишь посредством подобного прозрения об окончательной реальности — прозрения, переживаемого на личном опыте, — можно было бы отыскать подлинное счастье. Считалось, что познание Бога принесет «радость, даруемую истиной», которая, в свою очередь, приведет к «совершенной жизни». Итак, на глубочайшем уровне нам нужно знать только одну вещь: как отыскать эту истину, которая принесет нам счастье?

Хотя самый ранний идеал буддизма состоял в освобождении от цикла перерождений, примерно в начале христианской эры в Индии появилось новое буддийское движение, известное как махаяна, или «великая колесница». Приверженцы этой традиции считали цель личного освобождения слишком ограниченной; они проповедовали идеал бодхисаттвы — стремление к высочайшему возможному состоянию духовного пробуждения с тем, чтобы освободить всех существ от страданий и каждое из них привести к устойчивому состоянию неподвластной времени радости. На протяжении бесчисленных жизней, которые предшествовали его просветлению, Гаутама (позже получивший известность как Будда) вел жизнь бодхисаттвы, подавая пример для всех, кто позже последовал по его стопам. Основополагающая предпосылка, лежащая в основе образа жизни бодхисаттвы, такова: все существа обладают потенциалом для достижения совершенного просветления. Наша задача — реализовать этот потенциал на уровне повседневной жизни. Только тщательно объединив идеалы подлинного счастья, истины и добродетели, мы и сможем полностью постичь смысл жизни.

7

Практика. Единство неподвижности и движения

Успокойте свое тело в комфортной позе — будь то сидя на стуле, сидя со скрещенными ногами или лежа на спине. Начните с «успокоения своего тела в его естественном состоянии»[62] — так, чтобы оно было наделено тремя качествами. Первое — это физическое чувство расслабления, легкости и комфорта, которые должны сохраняться на протяжении всей сессии продолжительностью в двадцать пять минут. Сама по себе медитативная практика уже достаточно сложна, так что важно не подвергать себя никакому ненужному физическому дискомфорту. Чтобы развить второе качество, позвольте телу быть настолько неподвижным, насколько возможно, и избегайте какого-либо ненужного движения, такого как ерзание или почесывание. Двигайтесь, только если заболят ноги или спина. Чтобы развить третье качество, примите позу бдительности. Если вы сидите вертикально, держите спину прямой и слегка приподнимите грудную клетку, чтобы без усилий вдыхать животом. Если вы лежите на спине, выпрямите тело, отведя руки от туловища примерно на тридцать градусов. Пусть глаза будут частично открыты, а взгляд ни на чем не сфокусирован.

Теперь «успокойте свою речь в ее естественном состоянии» — свободном от усилий безмолвии, — при этом успокаивая в естественном ритме свое дыхание (так же, как вы делали это в первой медитации). С каждым выдохом отпускайте любую остаточную зажатость в своем теле. Продолжайте расслабляться и отпускать на протяжении всего выдоха, пока в ваше тело естественным образом и спонтанно не вольется вдох. Дышите с такой же свободой от усилий, как если бы находились в состоянии глубокого сна, но на протяжении всего цикла четко памятуйте об ощущениях дыхания во всем теле. В качестве предварительного упражнения на этом этапе вы можете намеренно успокаивать свой ум, подсчитывая циклы своего дыхания: для этого кратко ведите отсчет, прибавляя по единице в самом конце каждого вдоха. Другой вариант — с каждым дыханием мысленно повторять «Иисус» (краткую форму Иисусовой молитвы) или три слога «Ом a: хум».

В процессе вдоха пристально внимайте ощущениям от дыхания — всюду, где они возникают в вашем теле. В процессе выдоха отпускайте любые ненамеренные мысли, которые, возможно, возникли. Просто отпускайте их, как если бы то были листья, сдуваемые ветерком вашего выдоха. Аналогичным образом, когда ваше внимание захватывают визуальные впечатления или звуки из вашего окружения, отпускайте их, не пытаясь подавлять, и возвращайте свое внимание к полю ощущений внутри своего тела. Чтобы поспособствовать стабилизации своего ума, вы можете отсчитать двадцать один цикл дыхания.

Теперь переходите к основной практике этой сессии — к тому, что называется «успокоением ума в его естественном состоянии». На предварительном этапе вы оттянули внимание от своего окружения и практиковали памятование о дыхании в поле собственного тела. Теперь оттяните внимание от тела к полю своего ума, где вы переживаете умственные образы, мысли, эмоции, желания, воспоминания и фантазии. Вы все равно будете переживать визуальные впечатления, звуки и тактильные ощущения — однако интерес и внимание нужно сосредоточить исключительно на уме. Чтобы опознать эту сферу переживаний было легче, намеренно породите умственный образ. Он может быть обыденным, как яблоко или апельсин, или сакральным, как Иисус или Будда. Удерживайте свое внимание на этом образе до тех пор, пока он не пропадет. Теперь вы направили свое внимание на сферу ума. Удерживайте его в этой сфере и ждите, пока сам собой не возникнет очередной умственный образ. Как только он появится, просто осознавайте его — не цепляясь и не пытаясь его отбросить.

Выполняя эту практику, вы словно бы садитесь в первом ряду в театре собственного ума. Вы не режиссер, который пытается контролировать, кто выходит на сцену или что они там делают. Вы также и не актер, выходящий на подмостки и играющий различные роли. Вы увлеченный наблюдатель — но наблюдаете вы пассивно, не взаимодействуя с объектами, людьми и происходящими на сцене событиями. Вы также никогда не знаете, что случится дальше. При первых попытках выполнить эту практику вы можете заметить, что ум внезапно пустеет. Будьте терпеливы и продолжайте наблюдать. Через какое-то время образы неизбежно проявятся. Когда это случится, просто наблюдайте за ними, не увязая в них и не отождествляя себя с ними. Просто присутствуйте с ними, наблюдая за каждым их движением; отмечайте, как они сначала возникают, как они со временем движутся и меняются и как они в конечном итоге исчезают.

Также осознавайте дискурсивные мысли, то есть умственную болтовню. На начальном этапе вы можете намеренно породить обыденную мысль — например, «Это ум» — или мысленно прочесть мантру или молитву, такую как Иисусова молитва. Когда эта мысль возникнет, пристально наблюдайте за ней и заметьте, как она исчезает: внезапно или постепенно угасая. Как только мысль растворится, оставьте свое внимание ровно там, где она пребывала, потому что теперь вы наблюдаете за пространством ума — и именно там проявится следующее умственное событие.

Познакомившись с наблюдением за умственными образами и мыслями — сначала намеренно их создавая, а затем позволяя им возникать самостоятельно, — продолжайте наблюдать за пространством ума и за всем, что в нем возникает. Это умственное пространство не относится к какому-либо конкретному физическому региону, и у него нет центра, периферии, размера или границ. Начав наблюдать за мыслями и образами, вы, возможно, выясните: они исчезают, как только вы их замечаете. Будьте терпеливы и расслабляйтесь еще глубже. Тогда вы начнете находить область спокойствия внутри движений ума. Когда мы начинаем эту практику, наш ум — обычно растревоженный — подобен стеклянному шару со снегом внутри, который только что потрясли. В нем вращается метель воспоминаний и фантазий, которые быстро возникают и исчезают. Успокоение ума в его естественном состоянии предполагает, что мы позволяем всем этим видам умственной активности возникать без препятствий, контроля и каких-либо попыток их изменить.

В повседневной жизни проявляется множество видов мыслей, эмоций и желаний. Когда наше внимание сосредоточено на чем-то внешнем — на мире вокруг нас, — наши чувственные переживания часто скрывают нашу внутреннюю жизнь, подобно тому как солнце в светлое время суток затмевает звезды. Эти умственные активности продолжают подсознательно проявляться, даже когда мы им не внимаем; они оказывают на нашу жизнь мощное влияние. В этой практике мы открываем ящик Пандоры — свой собственный ум — и фокусируем всю полноту своего внимания на том, что проявляется из этого внутреннего пространства. Возникающие мысли периодически будут уносить нас за собой; наше внимание будет переключаться на то, к чему эти мысли относятся. Так, при возникновении воспоминаний о личной встрече, которая произошла утром, ваше внимание сосредотачивается на связанных с ней людях и обстоятельствах. Мы называем подобное мечтаниями. В этой практике нужно наблюдать за мыслями и образами этого воспоминания как за самостоятельными событиями, как за тем, что возникает здесь и сейчас в пространстве вашего ума. Не позволяйте своему вниманию уноситься в прошлое. Аналогичным образом поступайте, и когда возникают фантазии, тревоги или ожидания относительно будущего — просто осознавайте их в текущем мгновении.

Ум постоянно находится в движении, но среди движений мыслей и образов все равно сохраняется пространство осознавания, в котором можно покоиться в текущем мгновении — так, чтобы содержимое ума не дергало вас туда-сюда в пространстве и времени. Таково единство неподвижности и движения. Какие бы проявления ни возникали в вашем уме — приятные или неприятные, мягкие или резкие, хорошие или дурные, длинные или короткие, — просто их допускайте. Наблюдайте за ними без отвлечений и без того, чтобы цепляться за них умом, отталкивать их и отождествлять себя с ними; без предпочтений того, чтобы они продолжались или исчезли. Пусть ваше осознавание будет нейтральным, как само пространство, и ярким, как хорошо отполированное зеркало. Вы наблюдаете за ликом своего собственного ума со всеми его дефектами, шрамами и мушками. Таков прямой путь к самопознанию.

Иногда вы можете начать ощущать прострацию и отсутствие четкой фокусировки. Когда такое происходит, оживите свое осознавание, снова сосредоточившись на практике и упражняя свое внимание в четкой фокусировке на пространстве ума и его содержимом. Возможно, вы будете косвенно замечать свое дыхание. В этом случае пусть вдох послужит поводом более четко сосредоточиться на уме. В другие периоды вы заметите, что содержимое ума отвлекает вас и уносит вас за собой. Пространство вашего осознавания словно бы сжимается до размеров ваших мыслей и воспоминаний. Как только вы замечаете, что отвлекаетесь, нужно раскрепостить тело и ум, а также отпустить цепляние за мысли, захватившие ваше внимание. Это не означает, что сами мысли нужно изгонять. Напротив, пусть они продолжают существовать сами по себе — столько, сколько смогут. Тем не менее отпустите усилия, требуемые, чтобы себя с ними отождествлять. Это особенно легко сделать на выдохе — в естественный для расслабления период.

Осознавание, которое мы направляем на ум, должно быть различающим и разумным, но также свободным от суждений. Мы не оцениваем некую мысль как нечто «лучше» или «хуже» других. Иногда вы можете заметить, что компульсивно занимаетесь своего рода внутренним комментарием — как если бы вы были режиссером, который пытается контролировать происходящее, и по крайней мере критиком, выносящим суждения об игре каждого из актеров. Прекратите этот процесс и просто наблюдайте за тем, что происходит на сцене вашего ума, — без комментариев. Если внутренние суждения все равно проявляются, просто наблюдайте за ними; они также представляют собой содержимое ума, а потому — зерно для мельницы вашей практики.

Если вы продолжите успокаивать ум в его естественном состоянии, количество мыслей и образов постепенно будет сокращаться. Иногда вы вообще не сможете заметить какого-либо содержания. В этом случае пристально наблюдайте за фоном — за пустым пространством, в котором проявляются мысли и образы. Отметьте: является ли это пространство простым «ничто»? Есть ли у него какие-либо собственные характерные черты? При этом вы можете начать замечать чрезвычайно трудноуловимые умственные события, которые прежде от вашего внимания ускользали. Эти проявления насколько малозаметны, что радар вашего обычного сознания засечь их не в силах. Тем не менее по мере усиления яркости и остроты внимания вы можете начать осознавать умственные процессы, которые прежде были замкнуты в вашем подсознании. Некоторые из них могут сохраняться по несколько секунд и при этом едва пересекать порог сознания — настолько они малозаметны; другие могут проноситься через пространство ума за долю секунды. По мере того как ваше памятование становится все более и более непрерывным, вы можете начать впервые замечать эти микрособытия.

Теперь вы отправились в одну из величайших экспедиций — исследование сокрытых глубин своего ума. Откуда ни возьмись могут появиться давно забытые воспоминания. Вас могут обуревать странные фантазии. Самые странные мысли и желания могут внезапно выскочить на поверхность и застать вас врасплох. Какие мысли и образы бы ни возникали, просто осознавайте их с распознаванием того, что это лишь видимости, предстающие перед умом. Наблюдайте за ними, не позволяя им вас засосать. Пассивно, но бдительно позволяйте им проявляться в пространстве вашего ума — и позволяйте им снова в нем раствориться. Подобно отражениям в зеркале, эти мысли и образы не обладают никакой самостоятельной способностью вам вредить или помогать. Они столь же невещественны, как миражи или радуги, и все же обладают собственной реальностью, ведь в контексте причин и следствий взаимодействуют между собой, а также с вашим телом. Обнаружив светоносное неподвижное пространство осознавания, где проявляются движения ума, вы начнете открывать для себя внутреннюю свободу и место, где можно отдохнуть, даже когда через внутреннее царство проносятся бури бушующих эмоций и желаний.

8

Теория. Познание и исцеление ума

Истоки зла и страданий

В соответствии с библейской историей страдания начались с изначального греха Адама и Евы, а все последующие поколения рода человеческого были запятнаны этим грехом как своего рода дефективным духовным геном. Таким образом, в присутствии зла в этом мире нельзя в конечном итоге обвинить Бога — хотя он и создал возможность подобного развития событий, предоставив своим творениям свободу воли, он не несет ответственности за те поступки, которые они свободно выбрали. Библия утверждает, что Бог выбрал народ Израиля для особых взаимоотношений, но все равно позволил его представителям страдать от различных природных бедствий, таких как голод, засуха и моровые поветрия. Богословы тысячелетиями пытались понять этот вопрос. Некоторые предполагали, что Бог гневается на свой грешный, непослушный народ и подвергает его страданиям из соображений искупления — чтобы пробудить смирение, поспособствовать преодолению гордыни и подвергнуть испытанию веру. Другие предполагают, что пути Господни слишком неисповедимы для понимания простых смертных — но это означает, что Бог может калечить, терзать и убивать как вздумается и не нести за это никакой ответственности.

Что до христианской традиции, апостол Павел утверждал: Бог вверил людей их собственному развращенному ума, и мы в силу своей свободной воли выбрали исполниться «всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия и злобы»[63]. Говоря о природе, присущей людям от рождения, Павел настаивал: праведников среди нас нет — но, если мы веруем в Иисуса Христа, благость божья может снизойти в нас и течь через нас. Бог впоследствии награждает или наказывает каждого человека, иудея или неиудея, в соответствии с совершенными им поступками. Тем, кто посвящал себя добродетели, он дарует вечную жизнь — а тот, кто был своекорыстен, отвергал истину и следовал злу, познаёт ярость и гнев Господни[64].

Греческий философ Эпикур (341–270 гг. до н. э.) был одним из первых западных мыслителей, которые отвергли веру в бессмертие души, а также божественные вознаграждение и наказание после смерти. Чтобы отвергнуть теистические выводы относительно происхождения зла и страданий в этом мире, он использовал следующий довод: в том ли дело, что Бог хочет предотвратить зло, но не в силах? Тогда он бессилен. Может, но не хочет? Тогда он полон злобы. И может, и хочет — тогда откуда зло? В представлении Эпикура все события в мире в конечном итоге были основаны на движениях и взаимодействиях атомов, движущихся в пустом пространстве.

Чрезвычайно похожее воззрение за четыре века до того предложил индийский философ Чарвака[65]. Подобно Эпикуру, он верил, что все состоит из базовых физических элементов природы. Таким образом, люди — это просто физические организмы, а ум — эмерджентное свойство определенных конфигураций этих элементов, которое после смерти исчезает. Чарвака учил, что целью идеальной жизни является удовольствие, а чтобы его обрести, нужно накапливать богатство и стремиться к чувственным и интеллектуальным радостям. Этика — это просто то, что люди определяют на субъективном уровне, ибо ничего объективно правильного или дурного не существует[66].

Атеисты активно придерживаются подобных воззрений с тех самых пор. Фрейд, например, указывал на три источника страданий: «превосходящая нас мощь природы, бессилие наших собственных тел и недостаточность правил, которые определяют взаимоотношения людей в семье, государстве и обществе»[67]. Чтобы справиться со страданиями, вызванными природными бедствиями и болезнями, он советовал полагаться на науку, «обращаясь в наступление против природы и подчиняя ее человеческой воле»[68]. Тем не менее в силу нашей «собственной физической конституции» мы способны на добродетель или счастье лишь в очень ограниченной степени и потому должны довольствоваться лишь скромной степенью умственного равновесия и благополучия[69].

Ключевой элемент в библейском рассказе о происхождении зла и страданий — это богоданная свобода воли, ибо без нее Бог кажется злобным существом, сотворившим человечество лишь для страданий и не принимающим никакой ответственности за свою роль в наших мучениях. Многие современные биологи не только утверждают, что Бога нет, но и настаивают, что свобода воли — это иллюзия, ибо все человеческие действия вызваны лишь нейробиологическими событиями, которые разворачиваются в соответствии с законами физики и химии[70]. Такова современная версия атомизма Эпикура. Однако в этом вопросе нет консенсуса: другие нейроученые показали, что исследования мозга и воли не предоставляют достаточных данных для подтверждения или опровержения существования свободной воли[71].

Нейрофизиологи четко определили участки мозга, которые наиболее тесно коррелируют с эмоциями. Миндалевидное тело — часть лимбической системы, расположенная в середине мозга, — мощно ассоциируется со страхом, гневом, грустью и отвращением. Однако другие эмоции, например чувство вины или смущение, связаны с нейронной активностью в других частях тела. Кроме того, с эмоциями связана и фронтальная кора, которая во многом соотносится со способностью к рассуждению. Если этот участок поврежден, ослабевает и наша способность переживать эмоции какого-либо рода. Опираясь на подобные нейрофизиологические открытия, фармацевтическая индустрия добилась значительного прогресса в создании широкого спектра медикаментов, призванных деактивировать нейробиологические процессы, регулирующие физическую боль и умственное страдание. Большинство из этих медикаментов не делают ничего для устранения основополагающей причины и страданий, и потому во многих случаях они ведут к долгосрочной зависимости, так что это палка о двух концах — а то и попросту проблема. Подобная зависимость может легко отвлечь нас от поисков первичных причин страданий и работы с ними.

Один из наиболее распространенных видов умственных страданий в наше время — депрессия. Несмотря на множество лекарств, созданных для устранения ее симптомов, около четырех миллионов американцев страдают от депрессии, которая не поддается химическому воздействию. Даже в тех случаях, когда антидепрессанты работают, исследования показывают: их эффективность на 50–75 процентов определяется эффектом плацебо, то есть просто верой в эффективность лечения. Подобная вера вызывает в мозге изменения, которые отличны от изменений, связанных с самими медикаментами, — и эти преобразования все равно устраняют страдания от депрессии[72]. Доказано, что сила веры или убежденности также способна устранять физические страдания — она вызывает физические изменения в областях мозга, связанных с этим видом дискомфорта. Хотя сила веры, известная как «эффект плацебо», способна оказывать на здоровье позитивное влияние, «эффект ноцебо» может вести к противоположным результатам. Когда люди ожидают болезненных или тревожащих переживаний, именно они и проявляются. В этом случае происходит то же самое: мысли, эмоции и убеждения вызывают в мозге физический отклик. При этом природа этих причинно-следственных взаимодействий между умом и телом совсем не ясна.

Что очевидно, человеческий ум играет в появлении зла и страданий одну из главных ролей. Блаженный Августин утверждал, что две главные причины мучений — это «любовь к вещам тщетным и тлетворным» и «глубина неведения»[73]. Буддийская традиция также считает коренными причинами зла и страданий страстное желание и неведение. Хотя христианские и буддийские созерцатели придерживаются разных представлений о самой природе этих причин, в целом их диагноз относительно истока мучений совпадает: он касается работы человеческого ума. Рассматривая вопрос о происхождении добра и зла, радости и горя, Будда провозгласил: «Всем вещам предшествует ум; они проистекают из ума и состоят из ума»[74]. Учитывая, что в поисках подлинного счастья и смысла ум играет главенствующую роль, он заслуживает самого тщательного наблюдения. Осуществить это наблюдение можно с помощью систематичной созерцательной практики.

Наблюдение за умом

В библейском контексте практику тихого наблюдения за умом можно понять в контексте четвертой заповеди: «Помни день субботний, чтобы святить его». Августин утверждал, что эта заповедь призывает нас взращивать безмолвие сердца и спокойствие ума. «Это святость, — писал он, — потому что здесь пребывает Дух Божий. Именно это и есть подлинный праздник, тишина и покой… своего рода день субботний нам предложен в нашем сердце». Развивая эту мысль, он утверждает, что Бог словно бы говорит: «перестаньте быть столь беспокойными, усмирите шум в своем уме. Отпустите пустые фантазии, которые заполоняют вашу голову». Бог говорит: «Успокойтесь и познайте, что Я — Бог» (Псалом 45)[75].

Этой медитативной практике явно учил Евагрий Понтийский, который составил рекомендации для начинающего созерцателя: «Пусть он тщательно наблюдает за своими мыслями. Пусть наблюдает за их интенсивностью, периодом их угасания; пусть следует за ними, когда они поднимаются и опадают. Пусть он тщательно замечает сложность своих мыслей, их периодичность, вызывающих их бесов, порядок их очередности и природу связанных с ними ассоциаций»[76]. Говоря о бесстрастном осознавании мыслей и чувств, Евагрий учил своих последователей тихо наблюдать за мыслями и чувствами, не погружаясь в них[77].

Греко-православные созерцатели сохранили эту традицию развития самоосознавания посредством наблюдения за умом. В этом процессе мы развиваем качества бдительности (непсис) или различения (диакризис), позволяющие нам отличать друг от друга благие и дурные помыслы[78]. Как красноречиво пишет современный исследователь Мартин Лэрд, подобная практика до сих пор применяется христианскими созерцателями: «Когда вытесненный материал проникает в сферу осознавания — а Томас Китинг называет это „выгрузкой бессознательного“[79], — мы можем ощутить значительную боль. Тем не менее такова сущность освобождающей интеграции: мы допускаем в сферу осознавания то, что прежде было от нее сокрыто. Пока мы этого не увидим, мы не поймем, что внутри нас уже было что-то невероятно обширное и сакральное — эта безмолвная страна, сокрытая глубже, чем обсессивные умственные модели»[80].

В буддизме также присутствует древняя и высокоразвитая традиция наблюдения за умом. Один из методов, которые Будда преподал для противодействия отвлечениям, состоял в том, чтобы сфокусировать внимание на некоем достойном объекте, а затем отпустить его и просто покоиться во внутреннем памятовании и привольном состоянии, без какого-либо мышления или активных изысканий[81]. Искусный практикующий, говорил он, сосредотачивает и очищает ум, ясно постигая его характерные черты. При этом без подобного различающего осознавания ум не будет ни сосредоточен, ни очищен[82].

Особый упор на практике успокоения ума в его естественном состоянии делала традиция махаяны, которая постепенно распространилась из Индии в Непал и затем Тибет. Непальский буддийский созерцатель XI века Майтрипа, например, учил практике устойчивого наблюдения за любыми добродетельными и недобродетельными мыслями, которые возникают в уме, — без желания или отторжения. Благодаря этому, утверждал он, мысли угасают сами собой, и явно проявляется ясное, пустое осознавание, не имеющее других объектов, помимо самого себя[83]. Панчен Лосанг Чокьи Гьялцен (1570–1662 гг.), наставник Пятого Далай-ламы Тибета, объяснял эту практику следующим образом:

Какие бы мысли ни возникали, не подавляя их, распознавайте, из чего они проявляются и в чем растворяются. Сохраняйте фокусировку, наблюдая за их природой. Таким образом движение мыслей постепенно прекратится и проявится неподвижность… каждый раз, когда вы наблюдаете за природой любых возникающих мыслей, они будут сами собой исчезать, после чего проявится пустота. Подобным образом, если вы проверите ум, когда он остается без движения, то увидите незамутненную, ясную и явную пустоту, без каких-либо различий между первым и вторым состояниями. Это переживание широко известно практикующим и называется «единство неподвижности и движения»[84].

Этой практикой давно занимается школа великого совершенства (дзогчен) в тибетском буддизме — школа, которая сосредоточена на постижении природы осознавания. Дуджом Лингпа (1835–1904 гг.), один из величайших созерцателей XIX века в этой традиции, писал: подобного рода медитация особенно подходит людям с испытывающим стресс телом и возбужденным, грубым умом[85]. Кажется, так можно было бы описать почти всех жителей современного мира! «Подобным людям, — писал он, — следует расслабиться и допускать мысли так, как есть, непрерывно наблюдая за ними с непоколебимым памятованием и тщательным самонаблюдением»[86]. В этом случае движение мыслей не прекращается — но, если мы не теряемся в них, как обычно, мысли оказываются озарены памятующим осознаванием. Дуджом Лингпа продолжает: «Если вы постоянно посвящаете себя этой практике во все периоды — как во время сессий медитации, так и между ними, — в конечном итоге все грубые и тонкие мысли успокоятся в пустом пространстве сущностной природы вашего ума. Вы достигнете неподвижности в непоколебимом состоянии, где будете переживать радость, подобную теплу огня, ясность, подобную заре, и неконцептуальность, которая подобна океану, который не колеблют волны»[87]. Его описание этой практики отличается такой ясностью, что есть смысл привести из него длинную выдержку:

Видимости и осознавание становятся одновременными, так что проявления, как кажется, освобождаются, как только их наблюдаешь. Таким образом, появление и высвобождение происходят одновременно. Как только что-то проявляется из собственного пространства, оно высвобождается обратно в него же — как молния, которая вспыхивает в небе и в нем же исчезает. Поскольку мы приходим к этому, глядя вовнутрь, подобное называется освобождением в пространстве. Все это на самом деле есть объединение и однонаправленная фокусировка памятования и видимостей. Когда все приятные и неприятные опытные видения растворяются в абсолютном пространстве, сознание покоится в собственной безупречной, лучезарной ясности. Какие бы мысли и воспоминания ни возникали, не цепляйтесь за эти переживания; не видоизменяйте и не судите их, но позвольте им возникать, пока они рыскают туда-сюда. Благодаря этому усилия, связанные с явным, устойчивым постижением, — как в случае с мыслями, которые ухватывает напряженное памятование, — сами собой исчезают. Подобные усилия побуждают неудовлетворенный ум бесконтрольно гоняться за умственными объектами. Иногда, испытывая неудовлетворенность — как если бы вам чего-то недоставало, — вы можете компульсивно предаваться большому объему умственной активности, включающей зажатое сосредоточение и тому подобное. На данной стадии сознание успокаивается в своем собственном состоянии, проявляется памятование и, благодаря меньшей степени цепляния за переживания, сознание приходит к своему собственному естественному, не видоизмененному состоянию. Таким образом вы достигаете состояния естественно успокоенного памятования. Это переживание будет успокаивающим и нежным; сознание будет ясным и явным, а мысли не будут ему ни помогать, ни вредить. Вы также будете переживать необычайное чувство неподвижности, при котором нет необходимости что-либо видоизменять, отвергать или принимать[88].

Хотя у христианских и буддийских описаний этой практики много общего, между их основополагающими допущениями и толкованиями преимуществ подобной медитации, судя по всему, существуют значительные различия. Августин выразил представления многих христиан, сказав, что душа не может быть счастлива собственной благостью, ибо должна искать совершенство «вне себя» — а его можно отыскать только в неизменном, то есть в Боге[89]. Последующие созерцатели в римско-католической и греко-православной традициях также подчеркивали, что польза медитации не проистекает из наших собственных усилий — она полностью зависит от благодати[90]. «Я» изображается как несчастный грешник, испорченная природа которого для спасения нуждается во внешнем божественном вмешательстве.

Буддийская традиция, напротив, всегда утверждала, что ум не является по природе своей загрязненным или помраченным, а освобождения можно достичь благодаря собственным усилиям. Сам Будда ясно подчеркнул эту мысль прямо перед своим уходом в нирвану. Своим последователям он сказал: «Будьте сами себе островом, будьте сами себе прибежищем — так, чтобы вашим прибежищем не был никто иной»[91]. Хотя ум и может в силу привычек быть загрязнен омрачающими мыслями и эмоциями, его сущностная природа чиста и светоносна, так что он способен исцелять сам себя — без какого-либо вмешательства со стороны некой высшей силы.

На поверхности может показаться, что между христианством и буддизмом здесь наблюдается фундаментальное различие, но давайте взглянем чуть глубже. Когда мы ставим вопрос о том, нужно ли искать счастье и освобождения вне себя, важно спросить: а каковы границы «я»? Если я отождествляю себя с телом, его от внешнего мира отделяет кожа. Я также могу отождествлять себя со своей умственной деятельностью, включая мысли, ментальные образы, эмоции, намерения, желания, воспоминания, фантазии и сновидения. Очевидным образом, преимущества успокоения ума в его естественном состоянии не проистекают из того, что «я» что-то делаю с умом — я, скорее, просто наблюдаю за тем, как проявления возникают и исчезают в сознании. Я не пытаюсь какие-либо из них менять. Итак, польза, которую приносит эта практика, не создана мной как тем, кто мыслит, — она спонтанно проявляется, когда ум последовательно успокаивается в собственном безмятежном, светоносном, базовом состоянии. Если я считаю, что это пространство внутренней чистоты сокрыто где-то вовне — или принадлежит Богу, — эти виды пользы можно приписать благодати. Если, однако, я рассматриваю это пространство как более глубокое измерение собственного существа, мне нет необходимости искать освобождение где-либо вне себя. Итак, кто же проводит границы между тем, что относится к внешнему, и тем, что принадлежит к внутреннему? Как мне кажется, разделительную черту проводим мы сами — точно так же, как мы определяем и все остальные понятия в своем словарном запасе, тем самым размечая границы того, на что эти понятия указывают.

Декарт получил наибольшую известность благодаря своему тезису «Я мыслю, а следовательно, я существую» — благодаря утверждению, которое предполагает «эгоцентричное» представление о мыслях и других видах ментальной активности[92]. Тем не менее в данной практике мы бросаем вызов допущению, что именно мы есть деятель, который отвечает за порождение всех всплывающих в уме мыслей, образов, желаний и эмоций. Каждый, кто желает применить этот метод наблюдения за умом, быстро заметит: многие ментальные процессы возникают сами по себе, без какого-либо активного участия со стороны нас как деятеля. Вы просто отстраненный наблюдатель, который пассивно видит, как мысли возникают и исчезают в пространстве вашего ума; при этом вы начинаете понимать, что многие мысли возникают без мыслящего[93]. Подобные ментальные акты рассматриваются как природные явления, которые проявляются мгновение за мгновением и в зависимости от предшествующих физических и психологических причин. Более того, тщательно проверяя таким образом свой собственный ум, мы освободимся от привычной склонности бесконтрольно полагать, что наши мысли и умственные образы относительно людей и событий точно и полностью их отражают — так, как они существуют вне зависимости от нашей собственной точки зрения и нашего опыта. Это подлинно освобождающее изменение.

Все великие революции в физических науках и науках о жизни были основаны на непосредственном, тщательном наблюдении за исследуемыми явлениями. Практика успокоения ума в его естественном состоянии позволяет нам бесстрастно и «объективно» наблюдать за ментальными явлениями, включая весь спектр умственных состояний и актов, которые мы переживаем субъективно. Чтобы это наблюдение стало скрупулезным методом научных изысканий, оно должно быть свободно от разных видов субъективной предвзятости, связанной с личными допущениями, эмоциями, желаниями и страхами — ровно так же, как и любые другие виды научных наблюдений. Кроме того, эта практика объективна в том смысле, что мы в значительной степени выносим за рамки общей картины эго, всеми силами стараясь отстраниться от своих предубеждений и предвзятости.

Успокоение ума в его естественном состоянии — не только эффективный способ познания ума; эта практика также может оказаться и чрезвычайно полезным средством умственного исцеления. Мы уже знаем, что тело обладает выдающейся способностью к самовосстановлению. Идет ли речь о повреждении, таком как ссадина или трещина в кости, или о натиске вредоносных бактерий или вирусов — тело обладает поразительной способностью исцелять свои раны и очищать себя от причиняющих вред факторов из окружающей среды. Тем не менее чтобы этот процесс был успешным, телу часто нужна поддержка: так, рану нужно хранить в чистоте и под бинтами, сломанную кость необходимо зафиксировать, загрязненные ткани нужно хирургически удалить. Тело и ум так тесно связаны, что разумно предположить: ум также обладает огромной способностью к самоисцелению. Проблема в том, что, когда ум ранен — травмой от природного бедствия, социального конфликта или болезни, издевательств других людей или даже нашего собственного вредоносного поведения, — мы часто позволяем его ранам загнивать. Ум с одержимостью ворошит воспоминания прошлого или строит домыслы о будущем, а мы компульсивно зацикливаемся на них или детализируем их так, что усиливаем собственные умственные омрачения. Психологи называют эту склонность руминацией; такова одна из причин, из-за которых наши умственные раны загнивают, что препятствует естественной способности ума к исцелению.

В этой практике вы «хирургически удаляете» умственные привычки к тому, чтобы (1) думать, что переживаемые вами мысли и образы существуют вне вашего собственного ума, (2) компульсивно откликаться на эти умственные акты страстным желанием и отторжением, как если бы акты сами по себе были неотъемлемо приятными или неприятными, и (3) отождествлять себя с ними, как если бы вы были независимым деятелем, который их создает, и при этом рассматривать их как неотъемлемо «свои» просто потому, что их переживаете только вы. Ученые преуспевают в понимании природных явлений, которые снова и снова могут подвергать проверке многочисленные наблюдатели. При этом явления, которые возникают только в конкретный момент (и потому неповторимы) и с конкретным индивидуумом (таким, как вы) являются не менее реальными. Более того: одно то, что некое явление наблюдаете только лично вы, вовсе не обязательно делает его вашим. Можно привести пример: если вы в одиночку наслаждаетесь прекрасным закатом, назвать его своей собственностью вы все равно не можете. Вы просто оказались в нужном месте в нужный момент и потому наблюдаете происходящее. То же касается и всех субъективных переживаний. Их не может напрямую наблюдать кто-либо иной, но это не делает их менее реальными, чем публичные события, — и не подразумевает, что мы несем личную ответственность за все, чему становимся свидетелями при наблюдении за пространством ума.

Подобный переход от эгоцентричного к натуралистичному представлению об умственных явлениях может оказаться невероятно освобождающим. В этом процессе тщательного наблюдения за умственными актами — без отвлечения, без цепляния — мы начинаем видеть, что ум способен исцелять сам себя. Мы держим раны ума в чистоте, и — приписываем ли мы происходящее благодати сверхъестественного существа или естественным качествам осознавания — многие из узлов в уме начинают сами собой распускаться. Эта практика не описывается как панацея или как замена для профессиональной психотерапии. Иногда подобные внешние виды психологических интервенций необходимы. Однако объединение этой практики с подобными видами вмешательства, судя по всему, обладает огромным потенциалом и может поспособствовать тому, чтобы люди с психологическими проблемами смогли установить более плодотворное сотрудничество со своим терапевтом — так, чтобы восстановить и усилить свое умственное здоровье. Подобная «кросс-культурная» терапия — это новая и быстро развивающаяся сфера клинических исследований, которая в будущем может принести огромную пользу[94].

Памятование и самонаблюдение

Цель практики успокоения ума в его естественном состоянии — развитие более глубоких переживаний физических и умственных раскрепощенности, неподвижности и бдительности. Чтобы достичь этой цели, мы применяем и совершенствуем две способности своего ума — памятование (внимательность, осознанность) и самонаблюдение. Как было сказано в предшествующей главе, психологи недавно начали исследовать влияние осознанности, которую они определяют как «вид свободного от усложнений и вынесения суждений, сосредоточенного на текущем мгновении осознавания, в рамках которого каждые мысль, чувство или ощущение, возникающие в поле внимания, признаются и принимаются так, как есть»[95]. Это удачное описание той формы осознавания, которое мы привносим в эту практику, но отнюдь не эквивалент тому пониманию осознанности (памятования), которое предлагает буддийская традиция. На пали — языке, на котором впервые были записаны учения Будды, — понятие, которое переводится как «осознанность» (памятование, внимательность), звучит как сати. Будда определял это качество как способность «помнить, держать в памяти то, что было сказано и совершено давным-давно»[96]. Итак, основной смысл осознанности в буддизме — это памятование, то есть противоположность забывчивости. Когда мы направляем это качество на наблюдение за умом, мы мгновение за мгновением «вспоминаем» о своем внимании и собираем его: не поддаваясь забывчивости, мы наблюдаем за непрерывным потоком возникающих и исчезающих проявлений.

Возможно, самая ранняя попытка полностью объяснить смысл сати, предпринятая в буддийской литературе, содержится в беседе Менандра Первого (II век до н. э.), индо-греческого царя северо-западной Индии, и Нагасены, буддийского мудреца, который прошел подготовку под руководство греко-буддийского монаха Дхармараккхиты. Когда царь задает вопрос о природе памятования, Нагасена отвечает: это качество обладает свойствами «привлечения в ум» и «удержания». Затем он поясняет: «Когда памятование проявляется, оно привлекает в ум благотворные и неблаготворные склонности, с недостатками и без недостатков, низменные и возвышенные, мрачные и чистые, вместе с тем, что им противоположно… Памятование, когда оно проявляется, проходит по путям благотворных и неблаготворных склонностей: эти склонности благотворны, те неблаготворны; эти склонности полезны, те неполезны»[97].

Эту тему вновь поднял индийский буддийский ученый Буддагхоша (V в.) — самый авторитетный составитель комментариев из традиции тхеравады, которую сегодня в первую очередь сохраняют в Юго-Восточной Азии. В своем классическом труде «Путь очищения» он начинает объяснение этой темы с утверждения, что именно благодаря памятованию мы и способны вспоминать явления или события прошлого. Этой способности, пишет он, присуще свойство «не-плавучести» — в том смысле, что ум пристально вовлечен в избранный объект внимания. Памятованию присуще свойство «не-утраты»: оно позволяет нам удерживать внимание без забывчивости. Она проявляется как «ограждение» или способность «находиться лицом к лицу с объектом» — «веревка памятования» прочно удерживает внимание на избранном для него объекте, будь то относительно устойчивый одиночный объект или поток событий. Основа этой способности — «мощное подмечание», под чем подразумевается его различающее качество. Обобщая, Буддагхоша утверждает: памятование следует рассматривать как подобное столбу (ибо оно закреплено на объекте) и сторожу (ибо оно ограждает врата восприятия)[98].

Занимаясь практикой успокоения ума в его естественном состоянии, мы не пытаемся что-либо менять в его содержании — вместо этого мы просто наблюдаем за всем, что возникает, с непоколебимым памятованием. Тем не менее в контексте нашей повседневной жизни памятование, как упоминают Нагасена и Буддагхоша, может играть более активную роль: оно помогает взращивать благотворные умственные состояния и устранять неблаготворные. Подобно привратнику, не допускающему в город тех, кто не имеет права войти, правильно закрепленное памятование предотвращает возникновение неблаготворных ассоциаций и реакций применительно к физическим чувствам. Многие буддийские трактаты описывают памятование как основной фактор, который ограждает ум[99], или как ментальную способность, оказывающую контролирующее влияние на мысли и намерения[100]. Из-за этого предполагать, что памятование всегда будет пассивным, неверно.

В контексте буддийской медитации слово «памятование» подразумевает созерцание — способность «видеть» или «пристально наблюдать». Очевидным образом, в этом смысле оно очень близко к латинскому contemplatio и греческому theoria, которые также означают «созерцать» и «наблюдать». Подобно пифагорейцам и христианской созерцательной традиции, Будда подчеркивал, что памятование важно для всех видов медитации — ведь оно оказывается сущностным условием для «созерцания» и «знания»[101].

Когда мы успокаиваем ум в его естественном состоянии, объектом памятования оказываются пространство ума и все возникающие в нем виды ментальной активности. Однако, чтобы эта практика была эффективной, нам также необходимо применять и совершенствовать и другую умственную способность — самонаблюдение. В буддийской традиции его определяют как повторяемую снова и снова проверку состояния наших тела и ума; самонаблюдение считается формой различающей разумности[102]. Таким образом, буддийское понимание памятования и самонаблюдения во многом напоминает христианское понимание бдительности и различения.

Два основных дисбаланса внимания, с которыми мы обычно сталкиваемся в медитативной практике, — вялость и возбужденность. Когда проявляется вялость, ум теряет ясность; мы поддаемся прострации или просто оказываемся в притупленном, сонливом состоянии, ведущем к засыпанию. При появлении возбужденности ум отвлекается и оказывается растревожен, из-за чего нам сложно на чем-либо удерживать внимание непрерывно. Как вялость, так и возбужденность ведут к утрате памятования: внимание либо схлопывается, либо компульсивно уносится за чем-то иным вовне. Применяя способность к самонаблюдению, мы проверяем качество своего внимания и замечаем (настолько быстро, насколько это возможно), не возник ли один из двух видов дисбаланса. Буддагхоша так проясняет взаимоотношения между этими двумя способностями: «Памятованию присуще свойство вспоминания. Его функция — не забывать. Оно проявляется как ограждение. Самонаблюдению присуще свойство непомраченности. Его функция — исследовать. Оно проявляется как проверка»[103]. Иными словами, благодаря памятованию мы непрерывно, без забывчивости сосредотачиваемся на уме; с помощью самонаблюдения мы проверяем, не поддалось ли внимание вялости или возбужденности. Таким образом, самонаблюдение как бы «заглядывает памятованию через плечо».

Недостаточно просто распознать, что наше внимание поддается притупленности или возбужденности. Как только мы замечаем, что это произошло, нам нужно применить подходящий объем усилий для преодоления дисбаланса. Это акт воли. Когда мы распознаем возникновение вялости, первейшее противоядие состоит в том, чтобы освежить интерес к объекту памятования. В этом случае мы применяем больше усилий и обостряем фокусировку внимания. В противоположной ситуации, как только мы замечаем, что ум отвлекается и увязает в мыслях, в качестве противоядия необходимо чуточку расслабиться — и телом, и умом. Что бы ни всплывало, мы просто всему внимаем с непоколебимым памятованием.

Чтобы подкрепить эту практику, между сессиями полезно применять памятование и самонаблюдение, для того чтобы преображать ум более активно: взращивать благотворные умственные состояния, а также отвергать мысли и другие импульсы, которые причиняют вред нам самим и другим существам. Именно на это указывал Нагасена, сказавший, что памятование проходит по тропам благотворных и неблаготворных умственных склонностей, распознавая их полезное и вредоносное влияние. Именно об этом говорил и Буддагхоша, сравнивший памятование с привратником, который охраняет двери восприятия. Ум может быть одной из самых разрушительных сил природы; когда мы замечаем, что он вышел из-под контроля, совершенно разумно было бы его обуздать, а добиваемся мы этого с помощью памятования.

Предлагая рекомендации по образу жизни, который поддерживал бы медитативную практику, традиционные буддийские источники ссылаются на четыре элемента: (1) нравственную дисциплину, (2) обуздание органов чувств, (3) памятование и самонаблюдение, а также (4) удовлетворенность[104]. Базовые условия для подобной практики также включают в себя подходящую диету, одежду и, когда это необходимо, лекарства. Нравственная дисциплина предполагает, что мы всеми силами стараемся избегать поведения, которое вредило бы нам и другим существам. Когда наши физические чувства устремляются к объектам, нарушающим равновесие ума — то есть вызывающим страстное желание или враждебность, — может быть полезно обуздать чувства и сосредоточить внимание на самих наших умственных процессах; так мы лучше их поймем. Этот прием не устраняет склонность к страстному желанию и враждебности, но по крайней мере позволяет нам не зарываться в них еще глубже. Памятование и самонаблюдение полезны всегда, а не только во время медитации; они позволяют нам сохранять контакт с реальностью, не увязая в фантазиях и не соскальзывая в умственную притупленность. А удовлетворенность в том, что касается базовых потребностей, — ключ к поискам подлинного счастья, которое проистекает изнутри, а не из приятных раздражителей. Если мы соберем эти базовые компоненты, наша практика медитации и наша повседневная жизнь постепенно сольются воедино. Разделение между формальной медитацией и обычными делами на протяжении дня начнет угасать. Мы сможем отыскать внутреннюю тишину даже при активном образе жизни — а она усилит чувство единения неподвижности и движения.

Отражения ума

Когда мы погружаемся в практику успокоения ума в его естественном состоянии, может возникнуть вопрос: какова природа видимостей, проявляющихся в пространстве ума, — и что они нам говорят о его собственной природе? Наилучший способ обрести прозрение относительно этих видимостей — тщательно за ними наблюдать. Астрономы получили познания о звездах и планетах благодаря тщательному наблюдению; биологи изучили растения и животных таким же образом. Мысли, умственные образы, желания и эмоции проявляются из сокрытых уголков ума. В этом процессе на них влияют биологические процессы в наших телах и наш опыт в этой жизни, а возможно, и в жизнях прошлых. Когда мы отождествляемся с этими умственными явлениями, они оказывают на наши тело, ум и поведение мощное влияние. Тем не менее, когда мы просто наблюдаем за ними, как нас учила предыдущая практика, мы можем учиться у них и при этом не поддаваться их власти. Эти видимости могут рассказать нам о наших бессознательных надеждах и страха. Они же раскрывают творческий потенциал светоносного пространства ума, из которого проявляются.

Хотя многие люди считают, что субъективный опыт должен быть эквивалентен активности мозга, наука ни разу не продемонстрировала этого равенства, а для сомнений в этом допущении существуют веские основания. Предположим, например, что вы только что мягко побеседовали с человеком, который очень расстроен, и вам благодаря чувствительности и доброте в разговоре удалось собеседника успокоить. Впоследствии вы можете ощущать радость от того, что смогли помочь. При возникновении этого переживания радости в мозге, безусловно, проявляются определенные конфигурации нейронной активности. Однако если бы та же активность мозга была вызвана искусственно — например, с помощью наркотических веществ, — она не соответствовала бы тому же самому умственному состоянию. Эмоция, которую вы ощутили после акта помощи кому-то, будет наделена бо́льшим смыслом, чем сходная эмоция, порожденная химическим способом. Активность мозга предоставляет лишь частичное объяснение тех видов субъективных переживаний, которые мы мгновение за мгновением переживаем. Любая попытка свести умственные процессы к активности мозга упускает из вида нечто жизненно важное: сами умственные процессы!

Декарт утверждал, что первичное качество физических сущностей — это их протяженность в пространстве: то, что у них есть определенное местоположение и пространственные измерения. Многие люди считают, что мысли на самом деле находятся у нас в голове, ведь именно там расположены соотносящиеся с ними виды нейронной активности. Однако мы знаем: физические следствия иногда проявляются вдали от своих причин, а для причинно-следственных связей на физическом уровне вовсе не обязательно требуются столкновения ощутимых объектов. Декарт, который придерживался механистических представлений о Вселенной, считал, что подобный физический контакт необходим всегда (кроме как во взаимодействии ума с телом), но современная физика отказалась от этого допущения. Так, когда два электромагнитных поля, которые двигаются в космосе, взаимодействуют между собой и создают интерференционные паттерны, их столкновение нельзя понимать с точки зрения механики. При этом в квантовой физике многие физические взаимодействия происходят на расстоянии — без столкновения частиц, которые были бы подобны крошечным бильярдным шарам.

Если мы принимаем к сведению представления современной физики и отказываемся от устаревших воззрений Декарта, нам не обязательно считать, что умственные события в буквальном смысле расположены внутри мозга просто потому, что именно там проявляются их нейронные корреляты[105]. Более того, совсем не обязательно заключать, что определенное явление будет физическим просто потому, что на него влияют физические процессы, а оно само оказывает влияние на другие физические сущности. Хотя именно таких убеждений до сих пор придерживаются многие люди, не знакомые с современной физикой, ученые больше не принимают подобный принцип за строгий закон, который управлял бы природой в целом.

Если бы умственные процессы были физическими, у них бы были физические качества, такие как местоположение, пространственные измерения и масса; мы смогли бы их обнаружить, используя по крайней мере некоторые из технологических инструментов, созданных для измерения всех известных видов физических сущностей. Однако как бы пристально ни проверялся мозг, ученым не удается увидеть в нем каких-либо ментальных событий — только взаимодействие химических веществ и электричества. Как бы пристально ни наблюдали за своим умом созерцатели, они, судя по всему, не в силах обнаружить каких-либо механизмов мозга — механизмов, которые служили бы причиной для переживаемых умственных процессов. На самом деле чем пристальнее мы изучаем мозг и умственные процессы, тем яснее становится, что у них очень мало общего — кроме самой взаимосвязи. Можно предположить, что Кристоф Кох именно поэтому (как мы уже упоминали) скептически относится к возможности понимания умственных процессов как чего-то, что не превосходило бы активности мозга[106].

Тем не менее остается вопрос: можем ли мы действительно познать природу ума, изучая видимости мыслей и других умственных процессов? В конце концов, многие чувственные видимости иллюзорны. Земля, например, кажется плоской. Солнце кажется вращающимся вокруг Земли. В природе существует множество других оптических иллюзий, таких как миражи. Почему нам следует верить своему непосредственному опыту, связанному с умом, — разве он не может ввести нас в заблуждение? Те же самые сомнения, однако, можно озвучить применительно ко всем нашим непосредственным переживаниям. Как справедливо отмечал Декарт, цвета, звуки, запахи, вкусы и тактильные ощущения кажутся существующими в объективном мире независимо от того, что мы их переживаем. Тем не менее эти видимости иллюзорны. Фотоны и электромагнитные поля — объективная основа переживаемых нами цветов — сами по себе не имеют никакого цвета. Цвета возникают исключительно в зависимости от сознательного субъекта, который эти фотоны и поля воспринимает. Аналогичным образом, звуки не существуют как некая объективная часть волн в таких носителях, как воздух или вода, а запахи и вкусы не существуют в воздухе или в пище независимо от того, кто их переживает. Тем не менее если бы ученые отказались проверять эти видимости просто потому, что они иллюзорны, они бы ничего не узнали об окружающем нас мире! Галилей не поверил бы визуальным видимостям, которые стали основой для его многочисленных открытий о солнце, луне, планетах и звездах, а Дарвин не стал бы серьезно относиться к результатам своих многочисленных биологических наблюдений, которые легли в основу его теории эволюции.

Вся история науки показывает: мы изучаем мир, тщательно наблюдая за видимостями, а затем продумывая свои наблюдения. Внимая ментальным явлениям в процессе успокоения ума в его естественном состоянии, мы следуем по стопам поколений ученых, которые изучали внешний мир, тщательно наблюдая за тем, что представало перед их физическими чувствами. Вот, однако, одно значительное различие: Галилей смог усилить свое зрительное восприятие с помощью телескопа, и последующие поколения ученых и инженеров разработали множество технических средств для усиления наших физических чувств с целью более детального освоения мира вокруг. Однако ни один из этих инструментов не в силах обнаружить никаких ментальных процессов. Единственный способ засечь умственную активность — наблюдать за умом с помощью умственного осознавания. Занимаясь этим процессом, мы четко видим: умственным состояниям и процессам не присущи никакие из качеств, которые Декарт приписывал только физическим сущностям. Таким образом, у нас есть две веские причины предполагать, что ментальные события не являются физическими. Во-первых, их нельзя обнаружить с помощью каких-либо технологических инструментов (созданных для измерения всевозможных видов физических сущностей); во-вторых, при наблюдении за умственными явлениями они не демонстрируют никаких физических черт.

По мере продвижения в успокоении ума в естественном состоянии становится все более очевидно, что ум не представляет собой нечто единое. Поначалу мысли могут исчезать, как только мы их наблюдаем, — или же мы будем замечать их, когда они нас уже унесли. Но когда мы приобретаем опыт, мы начинаем видеть: некоторые умственные проявления, такие как дискурсивные мысли и ментальные образы, обладают неким качеством «объектности». Мы чувствуем, что наблюдаем за ними «там» — в пространстве ума. То же касается и объектов, которые мы воспринимаем в сновидении. Если я вижу сон о том, что нахожусь в полном людей помещении, само помещение и люди проявляются как объекты моего осознавания — как и возникающие в медитации внутренняя болтовня и ментальные образы.

Мы, возможно, заметим, что эмоции и желания носят более субъективный характер: они предстают не столько в качестве объектов нашего умственного осознавания, сколько в качестве его качеств. Тихо замечая их, но не позволяя им полностью нас захватить, мы можем поддерживать осознавание более обширного контекста, в котором эти эмоции и желания возникают. Иными словами, мы можем воспринимать лес как нечто целое, не ограничивая свое ведение отдельными деревьями. Когда само наше чувство самости сливается с подобным ограничивающим умственным импульсом, мы можем стать «скудоумными» в буквальном смысле, а это может привести ко множеству прискорбных поступков. За умственными образами мы наблюдаем в тот же момент, когда они возникают в уме, — а вот при переживании эмоций и желаний мы, возможно, будем вспоминать умственные состояния, которые только что ускользнули. Предположим, что вы ощущаете негодование по поводу человека, который бездумно с вами обошелся. В этот момент ваше внимание направлено на поведение соответствующего индивидуума. Однако стоит вам направить внимание на само негодование, как вы перестаете напитывать его мыслями об обидчике, а потому оно может сразу угаснуть. При возникновении эмоции или желания ум обычно сосредотачивается на объекте этих умственных состояний, а не на них самих. Вероятно, Уильям Джеймс размышлял именно об этом, когда написал: «Никакие субъективные состояния, присутствуя в уме, не являются собственным объектом; их объектом всегда является нечто иное… Стоит их назвать, как мы немедленно ослабляем их силу»[107].

В связи с этим об эффекте от наблюдения за умом встают интереснейшие вопросы. Вот пример: если вы страдаете от депрессии, приведет ли наблюдение за депрессией к ее ослаблению? Этот вопрос вам следует проверить самостоятельно. Иногда, особенно если депрессия представляет собой преходящую эмоцию относительно недавних событий, она, как вы заметите, исчезнет сразу, как только вы направите на нее пристальное внимание. Тем не менее, если вы погрузились в депрессию как устойчивое настроение — без какого-либо конкретного объекта, — она, как можно заметить, будет сохраняться, даже когда вы ей внимаете. Тем не менее, если распознать в депрессии состояние ума, а не ваше неотъемлемое качество, она, возможно, не будет столь сильно ощущаться как капкан. Другой пример: если вы будете наблюдать за присутствуем желания, проявляющегося в уме, потеряет ли оно свою мощь сразу — из-за того, что вы его осознали? Если речь идет о мощном и привычном желании, оно может сохраняться, даже когда на нем фокусируются. Но если это преходящее состояние, возникшее из-за конкретной мысли или некоего чувственного переживания, оно может исчезнуть. Изучению влияния, которое ваше осознавание оказывает на мысли, эмоции и желания, стоит посвятить много времени. Практика успокоения ума может оказаться невероятно освобождающей — ведь вы все яснее и яснее распознаете, что не тождественны этим умственным активностям.

Декарт отмечал: наблюдая за видимостями своего ума, он воспринимал их столь смутно и путано, что даже не знал, правдивы ли они. Такой же опыт, безусловно, в начале практики успокоения ума в его естественном состоянии получают многие. Однако одно из примечательных качеств умственного осознавания — в том, что с помощью тренировки его можно очистить. Начиная заниматься этой практикой, вы, возможно, будете воспринимать только наиболее поверхностные и грубые ментальные явления, но, погружаясь в нее все глубже и глубже — особенно если практиковать по много часов в день, день за днем или неделю за неделей, — можно начать явно и четко воспринимать все более тонкие и краткие события. В этом процессе совершенствования ментального осознавания мы озаряем светом сознания элементы ума, которые до того оставались подсознательными — например, старые воспоминания, эмоции и желания. Процесс изучения умственных глубин начался.

9

Практика. Созерцаем свет сознания

Успокойте свое тело в комфортном положении — сидя на стуле, сидя со скрещенными ногами или лежа. Сохраняйте неподвижность и бдительность; сделайте три медленных глубоких вдоха-выдоха, переживая ощущения от дыхания во всем теле. Затем успокойте свое дыхание в его естественном ритме, позволяя телу самому выбирать, как дышать: глубоко или поверхностно, медленно или быстро, регулярно или нерегулярно. Теперь покойтесь умом в открытом, не делающем выбора осознавании. Позвольте своему вниманию устремляться к любому из шести чувств (к пяти физическим чувствам и уму) и не пытайтесь как-либо его контролировать. Если ваше внимание захватит некий звук, позвольте осознаванию покоиться на этом звуке, не зацикливаясь и не отстраняясь. Аналогичным образом, если перед осознаванием проявятся некие визуальные впечатления или физические ощущения, просто присутствуйте с ними, не увязая в них и не отождествляя себя с ними. Когда вы замечаете мысли, воспоминания или другие умственные события, пусть ваше внимание прикоснется к ним так, как бабочка касается цветка — без цепляния. Несколько минут покойтесь в этом просторном чувстве осознавания, в рамках которого вы отказываетесь от какого-либо чувства, что вы контролируете свой ум.

Теперь начните оттягивать свое внимание, фокусируясь исключительно на пространстве своего тела и замечая любые виды ощущений, которые там проявляются, — от кончиков пальцев ног до макушки. Вместо того чтобы позволять дикому скакуну ума блуждать по всем шести чувственным полям (включая ментальную сферу), заключите его в загоне своего тела. В этом пространстве, однако, все так же позволяйте своему уму покоиться на любом ощущении, которое привлекает ваше внимание. Просто присутствуйте с этим ощущением, не увязая в нем и не пытаясь его как-либо контролировать.

Через несколько минут оттяните свое внимание еще больше — в пространство своего ума (как в предыдущей практике). Замечайте умственные события, которые там возникают и исчезают. Наблюдайте за содержанием своего ума, таким как дискурсивные мысли и образы, когда оно мгновение за мгновением предстает перед вашим осознаванием в качестве объекта. Также осознавайте импульсы, которые вы переживаете субъективно, — например, эмоции и желания. Продолжайте покоиться в открытом пространстве ведения, не отождествляя себя с этими импульсами. Просто осознавайте их, не пытаясь их видоизменять или на них реагировать.

Внимая этому объективному содержанию и этим субъективным импульсам, вы сосредоточились на переднем плане ума. Теперь перенесите свое внимание на задний план, из которого умственные события проявляются, в котором они разворачиваются и где они в конечном итоге растворяются. Тщательно наблюдайте за этим ментальным пространством и отмечайте: обладает ли оно какими-либо собственными характерными чертами или же это просто «ничто»?

Теперь переходите к заключительному шагу этой медитации. Во всех предыдущих упражнениях вы сосредоточивали свое внимание на чем-то: либо на одной из своих пяти физических чувственных сфер, либо на своем уме. Ваше осознавание было подобно лазерной указке, направленной на экраны полей ваших переживаний; она их озаряла. Теперь направьте эту лазерную указку на нее саму. Оттяните внимание к его собственной природе, не интересуясь ничем иным, даже пространством ума и его содержанием. Пусть осознавание покоится в собственном пространстве и просто осознает, что является осознающим. Какие объекты ни проявлялись бы перед вашим сознанием, допускайте их, не пытаясь их отгонять. Просто ими не интересуйтесь. Как только они начинают утягивать ваше внимание вовне, отпустите их и позвольте своему осознаванию покоиться в его собственной природе. Каждый раз, когда возникает мысль, немедленно отпускайте ее и позволяйте своему уму успокоиться в неконцептуальном режиме тихого, неподвижного осознавания.

Каким бы простым ни казалось описание этой практики, вначале она может показаться вам несколько затруднительной. В этом случае вы можете объединить ее со своим дыханием. На каждом вдохе оттягивайте свое ведение к нему самому и просто переживайте текущее мгновение сознания. С каждым выдохом немедленно отпускайте любые мысли или другие отвлечения, которые могли захватить ваше внимание, и при этом продолжайте осознавать опыт осознавания. С каждым вдохом пробуждайте свое внимание, преодолевая вялость и притупленность; с каждым выдохом расслабляйте внимание, преодолевая возбужденность и растревоженность.

Ваше знание того, что вы осознаете, — возможно, самое точное из имеющихся у вас познаний. Это знание знания, осознавание того, что происходит осознавание, — прямо здесь, прямо сейчас. Поддерживайте пристальное, бдительное осознавание осознавания и проверяйте, сможете ли вы различить его качества. Неподвижное оно или текучее? Есть ли у него пространственные размеры, большие или маленькие? Обладает ли оно формой, центром или границами? Если у него есть размер или форма, будут ли они изменчивыми или постоянными? Наконец, можете ли вы опознать уникальные черты сознания, которые не присущи ничему иному?

В этой практике вы поддерживаете памятование о самом осознавании, но также важно применять и способность к самонаблюдению: отслеживать качество внимания. С помощью самонаблюдения вы отмечаете, не поддался ли ваш ум вялости; как только это происходит, вы можете ей противодействовать — можете пробудить внимание, обновляя свой интерес к осознаванию. Когда с помощью самонаблюдения вы замечаете, что ум увяз в отвлекающих мыслях или других раздражителях, немедленно расслабьтесь и отпустите эти умственные объекты. Чтобы продолжать держаться за отвлечения, нужны усилия, а потому откажитесь и от этих усилий, и от отвлекающих вас объектов; пусть ваше ведение вернется домой. Вы словно бы погружаетесь в глубокий сон без сновидений, но не теряете ясность осознавания, как это обычно происходит в процессе отхода ко сну, а поддерживаете высокий уровень бдительности. Все больше и больше привыкая к этой практике, вы, возможно, постепенно обнажите неподвижность и светоносность, которые естественным образом присущи осознаванию. В этом случае вам больше не нужно будет противодействовать возбужденности и притупленности — вы перестанете увязать в умственных состояниях, которые скрывают основополагающую природу сознания.

Продолжайте практиковать двадцать пять минут, а затем завершите медитацию. Привыкая к этой практике все больше и больше, вы можете увеличивать продолжительность сессий, но не делайте их настолько длинными, чтобы снижалось качество. Полезно использовать таймер, который сообщит вам об окончании отведенного времени, — так вам не придется прерывать практику, поглядывая на часы. Пока вы медитируете, старайтесь поддерживать ясное, непоколебимое памятование.

10

Теория. Исследование природы сознания

Поиски в христианстве

Направление осознавания вовне, чтобы оно озарило самое себя, — это практика, которая веками использовалась в различных созерцательных традициях Востока и Запада. В рамках христианства ее истоки можно возвести к отцам-пустынникам, которые в ранние века существования христианской церкви медитировали в Египте. Так, замечания об этой практике в своем трактате «Слово о трезвении и добродетели»[108] нам оставил Исихий Пресвитер (VII в.) — иеромонах, живший в обители на горе Синай. Центральная тема этого руководства по медитации — внимательность, которую автор определяет как «неподвижность сердца, безмолвствующего от всякого помысла»[109]. «Когда сердце достигло неподвижности, — пишет он, — оно воспримет высоты и глубины познания; а ухо безмолвствующего разума услышит от Бога дивное»[110]. Благодаря этому мы начинаем переживать особый вид духовного благобытия.

Медитативную практику, в рамках которой осознавание направляют на него само, с X по XIV век сохраняли греко-православные отшельники. Так, монах Симеон Новый Богослов (949–1022 гг.) советовал устремляющимся к созерцанию прежде всего озаботиться тремя целями: (1) освободиться от всех тревог относительно вещей подлинных и воображаемых, (2) стремиться к чистой совести, без какого-либо чувства самоосуждения, и (3) достичь полной непривязанности, чтобы мысли не влекло ни к чему мирскому, включая наше собственное тело[111]. Затем, когда осознавание оттянуто от всех обыденных забот, нужно сфокусировать внимание в сердце и продолжать практику следующим образом:

Сначала ты найдешь там мрак и непроглядную толщу. Позже, подвизаясь и практикуя это занятие днем и ночью, ты отыщешь, словно бы чудом, непрестанную радость. Ибо как только разум находит место сердечное, он сразу узревает то, чего прежде совсем не знал. Он видит в сердце открытое пространство и созерцает себя светоносным и полным различения. Отныне, с какой бы стороны ни появился отвлекающий помысел, разум немедленно изгоняет и истребляет этот помысел, призывая Иисуса Христа… Прочему ты научишься, с Божьей помощью, ограждая ум и держа Иисуса в сердце. Ведь, как сказано, «сиди в келье своей, и это всему тебя научит»[112].

Никифор Уединенник жил во второй половине XIII века и пребывал в тихих местах на святой горе Афон. В своем трактате «О трезвенности и хранении сердца» он подчеркивал значимость обращения вовнутрь, при котором мы позволяем своему ведению погрузиться в глубины сердца, чтобы отыскать сокрытые сокровища внутреннего царства. Святой Григорий Палама (1296–1359 гг.), который провел в монашеском уединении на святой горе двадцать лет, также призывал тех, кто ищет «жизни, проводимой во внимании к себе и неподвижности, вернуть разум вовнутрь и заключить его в тело — в частности, в сокровенное тело внутри тела, которое мы называем сердцем»[113]. При этом он ясно давал понять, что слова о ведении, которое опускается в сердце, не следует понимать буквально, ведь наши умственные способности, как он писал, не расположены — с точки зрения местоположения — в физическом сердце «как в сосуде»[114].

Хотя христианские созерцательные изыскания относительно природы ведения по мере перехода к современности все больше и больше угасали, они не исчезли целиком. Еще в XIX веке русский православный монах Феофан Затворник (1815–1894 гг.) упомянул эту практику, когда написал: «Образы держат внимание вовне, как бы они священны ни были, а во время молитвы вниманию надо быть внутри, в сердце: сосредоточение внимания в сердце есть исходный пункт должной молитвы»[115]. А современный американский исследователь созерцания Мартин Лэрд ясно описывает этот метод следующим образом:

Перенесите свое осознавание с отвлечений на само ведение, на осознающесть. Нет ничего, кроме самой этой светоносной обширности, этой бездонной глубины. Что взирает в эту светозарную обширность? Сама светозарная обширность. Это не отдельное «я», которое боится, сердится или завидует. Очевидным образом, страх, гнев и зависть могут присутствовать — но мы не найдем никого, кто бы боялся, сердился или завидовал: только светоносную, бездонную глубину, которая вглядывается в светоносную, бездонную глубину[116].

Благодаря этой практике христианские созерцатели, как описывается, веками достигали исключительных состояний внутреннего знания и подлинного благополучия — своего рода «даруемой истиной радости», — которые возникают, когда сердце очищается и успокаивается в своих сокровенных глубинах.

Прозрения относительно сознания в XX веке

С начала XVII века, пока ученые ограничивали сферу своих изысканий миром внешним, внутренний мир человеческих души и сознания был предоставлен богословам и философам. Несмотря на свои многочисленные хитроумные теории, они не смогли достичь консенсуса даже по самым элементарным вопросам, и к концу XIX века это неизведанное измерение природного мира начали исследовать ученые. Уильям Джеймс был пленен этой темой, поскольку ее можно было рассматривать с научной, философской и духовной точки зрения. Он отверг представление о том, что все физические и умственные явления проистекают из некоей первичной субстанции под названием «материя». В его представлениях первичная субстанция Вселенной — чистый опыт, который он описывал как «неприкрашенную, необусловленную действительность или существование, просто то» — до разделения на субъект и объект[117].

Джеймс отмечал, что психология в его время мало чем превосходила физику до Галилея, и, несмотря на многочисленные открытия когнитивных наук в XX веке, его оценка применительно к научному исследованию сознания все еще верна[118]. Он добавлял: определенная тема остается философской проблемой только до тех пор, пока ее не удастся понять с помощью научных средств — с этого момента она покидает руки философов[119]. Тот факт, что философы продолжают зарабатывать на жизнь, сочиняя одну книгу за другой и утверждая, что они объясняют в них сознание, — свидетельство в пользу того, что подлинной наукой о сознании Запад пока не обладает. Ученые и философы продолжают строить домыслы относительно подлинной природы ума в противоположность тому, каким он предстает перед интроспекцией. При этом они используют исключительно логические средства и не опираются на какие-либо убедительные эмпирические данные. Эйнштейн отмечал: «Предположения, к которым мы приходим исключительно с помощью средств логики, будут совершенно пусты в том, что касается реальности. Благодаря тому, что Галилей это понимал, — и в особенности благодаря тому, что он смог вдолбить это понимание в голову научного мира, — он является отцом современной физики, а на самом деле и современной науки в целом»[120].

Философия (буквально «любовь к мудрости») с методологической точки зрения обращена к преодолению субъективной предубежденности и достижению теоретического знания, которое и должно быть центральным элементом мудрости. Именно в этом с исторической точки зрения и состояло назначение этой дисциплины. При этом современные философы почти ни в чем друг с другом не согласны; они не создали систему познаний, основанную на консенсусе. Это может означать, что их воззрения сильно подвержены субъективным предубеждениям, мешающим развитию мудрости. Основная причина этой неудачи состоит в том, что философы слишком увлеклись своей узкой специализацией и отступили от философии практической. Хотя многие из их рассуждений и могут быть хитроумными, в большинстве своем они не приносят почти никакой пользы ни в науке, ни на уровне повседневной жизни.

Большинство бихевиористов, аналитических философов и нейроученых XX века в своем подходе к изучению ума были объединены двумя характерными чертами: они предполагали, что сознание есть физическая функция тела, и не создали никаких средств для скрупулезного наблюдения за самим сознанием. В этом они подобны философам-схоластам во времена Галилея — те отказывались усомниться в допущениях аристотелевской метафизики и не создали никаких серьезных средств для наблюдения за звездами или планетами. Как отмечает философ Дэниел Деннет, интроспекция и само сознание — это свойства ума, которые сложнее всего интегрировать в механистическую картину науки[121]. С поразительной откровенностью он добавляет: «В вопросах сознания… мы всё еще в ужасной каше. Сознание на сегодняшний остается единственной темой, которая даже самых искушенных мыслителей лишает дара речи и сбивает с толку»[122].

Некоторые философы утверждают, что нейроученые и бихевиористы наблюдают за умственными событиями косвенно — для этого они напрямую наблюдают за функциями мозга и поведением, которые с умом связаны. Если бы эта мысль была верна, на основе своих физических наблюдений эти ученые должны были бы обрести способность определять, каковы ментальные события, за которыми они косвенно наблюдают, — причем определять это без опоры на описания субъективных переживаний от лица самих исследуемых. Однако ни на что подобное они не способны. Без подобных описаний, основанных на непосредственном умственном опыте, ученые даже не знали бы, что умственные события вообще происходят, и тем более каковы они или чему они посвящены. Этот факт опровергает широко распространенное и почти не подвергаемое сомнениям представление о том, что ментальные события представляют собой лишь производные свойства конфигураций нейронов — подобно тому как широкий спектр физических свойств проявляется из других, более базовых физических процессов.

Франклин Меррелл-Вольф (1887–1985 гг.) был выдающимся американским философом, который, возможно, предвидел путаницу в вопросе о сознании — путаницу, ставшую характерной чертой научных и философских изысканий относительно ума в XX веке. Окончив Стэнфордский университет со степенью в области математики и второстепенной специализацией в философии и психологии, он продолжил изучать философию в Гарварде, а затем преподавал математику в Стэнфорде. После этого он отказался от многообещающей академической карьеры, чтобы попытаться самостоятельно постичь природу сознания. Его усилия привели к ряду примечательных созерцательных открытий в 1936 году, когда ему было сорок девять лет. Последствия этого опыта в некоторой степени сохранялись до смерти философа в 1985 году. Его изыскания в сфере созерцания были одновременно вдохновлены западной философской традицией (особенно Иммануилом Кантом) и писаниями индийского созерцателя Шанкары (середина VIII в.), который впервые собрал воедино воззрения индуистской философской школы адвайта-веданта[123].

Последователи Шанкары утверждали: когда мы переживаем некий объект, этот акт познания всегда сопровождается непосредственным самоосознаванием самого осознавания. Так, когда мы видим объект — например, кувшин, — вместе с тем одновременно происходит и осознавание самого акта визуального восприятия. Это осознавание называется «сознанием-свидетелем»; оно озаряет все явления и является непогрешимым, нейтральным и вечным, существующим независимо от чего-либо, помнимого самого себя[124]. Посвятив себя проверке природы сознания с помощью подобного самоосознавания, Меррелл-Вольф пережил прозрение, которое, как он считал, сыграло жизненно важную роль в устранении препятствий для просветляющего опыта, который он пережил позже. Благодаря этому прозрению он понял: так называемое пустое пространство на самом деле является полным и вещественным, а ощутимые объекты представляют собой своего рода «частичный вакуум». В результате он начал переживать пустое пространство как вещественный передний план, а физические предметы потеряли свою значимость. Это, в свою очередь, привело к восприятию материальных объектов как части «зависимой, или производной, реальности»[125].

В рамках своего духовного пробуждения, которое произошло через несколько дней после этого прозрения, Меррелл-Вольф обратил вспять течение сознания, направленное вовне, — так, что оно вернулось к своему источнику и перестало проецировать в ум какие-либо (даже самые тонкие) объекты[126]. По словам самого философа, этот акт обращения сознания вспять происходит, когда мы переходим из обыденного двойственного сознания к сознанию запредельному; его он переживал как основу бытия. В этом переходе, утверждал Меррелл-Вольф, «одно сознание гаснет, и его немедленно замещает другое»[127]. В запредельном состоянии двойственность субъекта и объекта исчезает, и потому мы ощущаем единство со всем, что переживаем. Наше чувство личной самости растворяется в ощущении пространства без разделения на субъект и объект. В мыслях, которые возникали в этом состоянии, Меррелл-Вольф переживал чувства глубины, абстрактности и великой всеобщности, а за этим состоянием простиралась «непроницаемая тьма», в которой он узнал «сущность света»[128]. Остаточным влиянием этого постижения стали глубокие чувства удовлетворенности, радости, благожелательности и безмятежности даже перед лицом невзгод[129].

Меррелл-Вольф описывал свой личный опыт запредельного сознания словами, которые на удивление близки к свидетельствам христианских и индуистских созерцателей, живших за последнюю тысячу лет. Хотя их интерпретации пережитого опыта были встроены в контекст соответствующих мировоззрений, многие из этих великих созерцателей, как представляется, прикоснулись к тонкому основополагающему состоянию сознания, которое от основных научных и философских изысканий до сих пор ускользает.

Буддизм: направляем сознание на само себя

Медитативная практика, в которой мы «подворачиваем сознание» — или обращаем осознавание на него само, — вероятно, была создана в Индии задолго до времен Будды (то есть исторического периода две тысячи пятьсот лет назад); Будда также стал ее применять. Он утверждал: развитие внимания посредством его направления на само сознание — самая глубокая среди многочисленных преподанных им техник для достижения самадхи (мощно сосредоточенного внимания)[130]. В подобной практике важно распознать, что осознавание не замкнуто в черепе или даже в теле, и потому Будда учил: чтобы внимать сознанию, нужно направлять ведение вверх, вниз и во всех направлениях, без границ[131].

Медитативное обращение сознания на само сознание также начала использовать возникшая позже буддийская традиция махаяны, которая расцвела в Индии и Центральной Азии. Индийский созерцатель VIII века Падмасамбхава оставил следующие практические указания: «Пусть само осознавание устойчиво наблюдает за собой. Иногда позволяйте своему уму успокоиться в центре сердца и ровно оставляйте его там. Иногда ровно фокусируйте его в небесном просторе и там им покойтесь. Таким образом вы переключаете внимание различными, чередующимися способами, и ум успокаивается в своем естественном состоянии»[132]. Когда это произойдет, физические чувства будут оттянуты к умственному ведению, и вы перестанете осознавать физическое окружение и даже тело, а дискурсивные мысли и ментальные образы постепенно растворятся в светоносной открытости ума. Хотя Падмасамбхава и предлагает позволить осознаванию покоиться «в сердце», буддийские созерцатели — как и христианские адепты, уже упомянутые в этой главе, — не предполагают, что сознание в буквальном смысле находится в сердце физическом[133].

Непальский буддийский мастер медитации Майтрипа, живший в XI веке, описывал эту практику следующим образом:

Сядьте на мягкую подушку в уединенном, затемненном помещении. Свободно покойтесь взглядом в пустом пространстве перед собой. Полностью отпустите все мысли, относящиеся к прошлому, будущему и настоящему, а также все мысли благотворные, неблаготворные и этически-нейтральные… Не привлекайте в ум никаких помыслов. Позвольте уму, подобно небу без облаков, быть ясным, пустым и ровно свободным от цепляния. Успокойте свое осознавание в состоянии совершенной пустоты. Благодаря этому вы будете переживать безмятежное состояние осознавания, наделенное радостью, светоносностью и бесконцептуальностью. Находясь в этом состоянии, отмечайте, переживаете ли вы какие-либо виды привязанности, ненависти, цепляния, попыток удержания, вялости или возбужденности; распознавайте различия между добродетелями и пороками[134].

Тибетские буддисты массово практикуют медитацию на самом осознавании больше тысячи лет. Панчен Лосанг Чокьи Гьялцен описывает ее следующим образом:

Порождая силу памятования и самонаблюдения, полностью и неумолимо отсекайте все мысли, как только они возникают; не позволяйте им разрастаться. После этого покойтесь в этом состоянии, не позволяя мыслям изливаться вовне, и немедленно расслабляйте свое внутреннее напряжение, не жертвуя при этом памятованием или самонаблюдением[135].

Его наставления по этой практике были вдохновлены выдающейся тибетской созерцательницей Мачик Лабкьи Дронмой (1062–1150 гг.), которая учила, что нам следует расслаблять свой ум в этом состоянии медитативного равновесия. Для этого мы чередуем интенсивное сосредоточение и мягкое высвобождение осознавания, поддерживая при этом непрерывный поток памятования. В отличие от практики наблюдения за мыслями, описанной в главе 7, в данной медитации вы незамедлительно отсекаете мысли в момент их возникновения и позволяете своему осознаванию покоиться в его собственной природе. Этот метод сравнивают с дуэлью между мечником и лучником. Мысли, спонтанно изливающиеся из ума, подобны стрелам, которые пускает лучник. Задача мечника — отбрасывать их, как только они приближаются.

В наставлениях, приведенных в предыдущей главе, вы обращаете свое осознавание на него само и мощно сосредотачиваетесь с каждым вдохом. С каждым выдохом мы мягко высвобождаете свое ведение, при этом отсекая мысли, как только вам удается их осознать. Таким образом, невольные мысли постепенно угасают, а ум успокаивается в своем естественном состоянии. По мере того как вы всё глубже и глубже успокаиваетесь в этом неподвижном, светоносном состоянии сознания, все воспоминания угасают, а ваше обыденное чувство личной идентичности исчезает. У вас может возникнуть ужасающее ощущение, что вы падаете в бездну, где потеряете саму свою самость. Если это чувство возникает, просто осознавайте страх, не увязая в нем. Это непросто, но здесь важно достойно принять вызов. По мере того как вы привыкаете к этой практике все больше и больше, вы сами увидите: бояться в этом светоносном мраке нечего. Единственное, что вы потеряли, — это сконструированное концепциями чувство собственного «я», то есть искусственное построение. По мере того как ваш ум успокаивается в своем естественном состоянии, чувство «я есмь» постепенно распадается. Вы начали изучать глубинное пространство ума, используя внутренний телескоп мощно сосредоточенного, ясного самадхи.

Самадхи, телескоп для ума

В связи с упадком западных созерцательных изысканий и взлетом современной науки внимание людей переключилось со внутренней среды человеческого осознавания вовне, на физическую Вселенную. Христианские созерцатели пытались открыть «царствие небесное внутри», а первопроходцы научной революции начали проверять физическое небо над своей головой. Для того чтобы усилить и улучшить процесс наблюдений за небесной твердью, они разработали свой собственный вид «самадхи». Им стал телескоп, который изобрели голландцы и который впоследствии в 1609 году усовершенствовал Галилей. Первый инструмент позволил ему наблюдать за небесными телами с восьмикратным увеличением; тем не менее он продолжал совершенствовать свои телескопы, пока они не получили способность к двадцатикратному увеличению. Изобрести подобные инструменты было непросто, и даже после их создания Галилею из-за дрожи в руках и биения сердца было сложно добиться их устойчивости. Кроме того, ему регулярно приходилось протирать линзы тканью — в противном случае они запотевали из-за его дыхания, из-за влажного воздуха или тумана или даже из-за пара, который исходил от глаз, особенно в теплую погоду[136]. Тем не менее Галилей преодолел эти препятствия и стал наблюдать за ночным небом с невиданными прежде уровнем ясности и точности, что привело к ряду новых открытий.

Развитие астрономической науки со времен Галилея шло рука об руку с созданием все более мощных телескопов. В 2003 и 2004 годах космический телескоп «Хаббл» использовали для создания снимков с выдержкой в миллион секунд; для этого телескопу пришлось четыреста раз облететь вокруг Земли. Это погружение в глубокий космос показало первые галактики, которые проявились из так называемых темных веков Вселенной — из периода времени вскоре после Большого взрыва. «Хаббл» направили на участок пространства, который телескопам на Земле казался почти пустым. Однако благодаря долгой выдержке на участке неба размером с десятую часть диаметра Луны ученые смогли увидеть почти десять тысяч галактик!

Это необычайное продвижение в науке и технологиях показало: человеческому уму присуща поразительная способность изучать внешний мир природы — физическую Вселенную. Но для изучения внутреннего мира природы, то есть ума, нужно построить и усовершенствовать внутренний телескоп самадхи. Использование мощно очищенного, устойчивого и сосредоточенного внимания ни в коей мере не ограничивается только созерцательными традициями Индии — хотя самые ранние и выдающиеся открытия в этой сфере, судя по всему, сделали именно они.

Ранние христианские созерцатели, безусловно, признавали насущность успокоения ума и сосредоточения внимания, а также добились в этом вопросе определенного продвижения. Так, святой Августин (354–430 гг.) описывал свой опыт сфокусированного внимания как состояние между сном и смертью: «душа отрешается от всех телесных чувств гораздо полнее, чем во сне, но меньше, чем при смерти»[137]. О созерцательном состоянии, которое возникает, когда мы оборачиваем ведение на него само, он писал: «Это то, что пророк называет нашим „я“ до нашего рождения, предвечно ведомым Богу: „Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя“(Иеремия 1:5)». Августин, подвергшийся мощному влиянию писаний Платона, был убежден: подлинного счастья не достичь посредством преходящего объединения души с «неизменным светом» разума Божьего. Вместо этого душу нужно каким-то образом полностью и необратимо вознести над царством перемен. Как уже упоминалось, несмотря на длительную преданность Августина духовной практике, к концу жизни он заключил: мы начинаем созерцание в этой жизни, но довести его до совершенства сможем только посредством смерти, которую некоторые христианские созерцатели рассматривают в качестве наивысшего духовного переживания. В этом состоит фундаментальное различие между христианскими и буддийскими представлениями о потенциале созерцательной практики. Буддисты всегда заключали, что высочайшие состояния реализации можно обрести в этой же жизни — и это приведет к постоянному очищению и умственной свободе.

Вера в то, что полностью освободить ум можно только благодаря смерти, чужда созерцательным традициям Индии, где развитие самадхи началось на много веков раньше и, судя по всему, достигло более высоких уровней тонкости и устойчивости. Задолго до времен Будды индийские созерцатели предположительно могли находиться в глубочайших состояниях самадхи часами и даже несколько дней подряд. В одном случае, когда Будду спросили о различиях между его учениями и доктриной более ранних созерцателей, он ответил, что его предшественники не понимали практику самадхи в полной мере[138]. Именно на это он, вероятнее всего, указывал, когда в другом учении заявил, что «пробудился к медитативной стабилизации» (дхьяне). Речь шла не о том, что он первым достиг подобного продвинутого состояния самадхи, а о том, что он первым полностью понял как преимущества, так и ограничения подобного опыта[139].

Подлинное самадхи, в соответствии с учениями Будды, представляет собой мощно сосредоточенное состояние осознавания, в рамках которого все наши умственные способности объединены и направлены на один конкретный объект. Санскритское существительное «самадхи» связано с глаголом, который означает «скапливать» или «собирать» — например, хворост для костра. Таким образом, самадхи буквально означает, что мы «собираем» себя, то есть достигаем собранности или объединения ума[140]. Будда снова и снова подчеркивал значимость развития подобного контроля над умом; благодаря ему мы сможем думать только то, что захотим, и будем властвовать над умом (вместо того чтобы он властвовал над нами). Так мы учимся укрощать блуждающий ум, что сравнивается с обузданием перевозбужденного слона[141].

Буддисты в целом говорят о четырех стадиях медитативной стабилизации, каждая из которых будет более тонкой, чем предшествующая. Многие буддисты тхеравады верят, что первая, самая базовая форма стабилизации предоставляет подходящую основу для достижения высочайших состояний созерцательного прозрения (випашьяны), полностью и необратимо освобождающего ум от всех омрачающих склонностей. По словам автора тхеравадинских комментариев Буддагхоши (V в.), когда мы достигаем первой стадии стабилизации, самадхи можно поддерживать «всю ночь и весь день — так же как здоровый человек, встав с сидения, может весь день простоять»[142]. Когда ум находится в подобном состоянии погружения, а физические чувства полностью отключены, практикующий все равно при желании может использовать дискурсивное мышление и логические рассуждения. Тем не менее ум больше не извергает одну невольную мысль за другой, не поддается бесконтрольному самоотождествлению с ними и не впадает в отвлечения.

После своего просветления Будда рассказал о собственных затруднениях в деле достижения первой стабилизации; при этом он обращался к группе монахов, которые, очевидно, переживали сходные трудности. Даже одному из наиболее выдающихся последователей, которого звали Моггаллана, для достижения этого уровня самадхи потребовалась помощь Будды[143]. Возможно, самое важное следствие достижения первой медитативной стабилизации состоит в том, что она освобождает нас от пяти помех: (1) чувственного страстного желания, (2) злобы, (3) вялости и притупленности, (4) возбужденности и тревоги, а также (5) сомнений. Первая степень самадхи временно устраняет эти помехи на время медитации, хотя необратимое их очищение происходит только при последующем достижении созерцательного прозрения. Когда достигнута первая стабилизация, этим состояниям также становится гораздо сложнее загрязнять наш ум после медитации. Ум даже тогда остается «податливым», «послушным» и «устойчивым, так что его легко направить на восприятие вещей такими, каковы они на самом деле»[144]. Когда мы спокойным и податливым умом видим всё таким, каким оно подлинно является, подобное ви́дение влияет на глубокие слои ума, далеко превосходящие поверхностное интеллектуальное понимание, — ведь прозрения смогут пробиться в эти уголки ума и потому принести внутреннее преображение.

Будда ясно дал понять, что для достижения высочайшего состояния духовной свободы ум следует освободить от этих препятствий[145]. Хотя знатоки учений придерживаются разных мнений о степени самадхи, которая нужна в качестве основы для достижения нирваны, в учениях Будды (как они записаны в палийском каноне) есть свидетельства, что необходимым условием для просветления является первая медитативная стабилизация[146]. Сам Будда не проводил тонких различий между полным достижением этой стадии самадхи и «сосредоточением доступа» к первой стабилизации. Тем не менее это различие провели последующие созерцатели традиций тхеравады и махаяны; в соответствии с учениями многих махаянцев сосредоточение доступа как чуть менее устойчивое состояние самадхи окажется достаточным[147].

Даже достижение доступа к первому уровню медитативной стабилизации — уровню сосредоточения, который широко известен как шаматха (медитативная безмятежность), — позволяет без усилий и непрерывно сохранять свободное от изъянов самадхи как минимум четыре часа, хотя, возможно, и не полные сутки. Достигнув этой степени устойчивости, практикующие могут без усилий поддерживать медитативное равновесие, которое свободно даже от тончайших следов вялости и возбужденности. Хотя это состояние умственного равновесия не будет постоянным, его можно сохранить, если придерживаться созерцательного образа жизни и поддерживать остроту внимания посредством регулярной практики.

Буддийские и христианские созерцатели сделали разные выводы относительно возможности полного очищения ума от всех страстей и омрачений, прямого восприятия окончательной природы реальности и достижения совершенства созерцательного прозрения в этой самой жизни. Почти все буддисты согласны, что эти идеалы в принципе достижимы в этом же рождении, хотя подобные свершения и являются чем-то редким. При этом большинство христиан считают, что достичь этих целей можно только после смерти. В воззрениях относительно природы и масштабности загрязнений ума, а также природы Бога и нирваны между этими традициями существует множество значимых различий. Тем не менее описанные выше соображения ведут к вопросу: могут ли некоторые из этих разночтений быть связаны с разницей в уровнях самадхи, достигнутых буддийскими и христианскими созерцателями? Можно ли предполагать, что если бы христиане реализовали тот же уровень медитативной устойчивости, о котором заявляют буддисты, они бы изменили свои представления о том, что именно созерцательная практика может принести уже в этой жизни? Единственный способ ответить на эти вопросы — развивать более продвинутые стадии самадхи (точно так же, как существование других галактик можно проверить только с помощью чрезвычайно мощных телескопов). Только благодаря этому мы и сможем полностью изучить глубокое пространство сознания со всеми его скрытыми измерениями.

11

Практика. Проверяем природу наблюдателя

Успокойте свое тело в его естественном состоянии — либо сидя, либо лежа. Затем, с памятованием внимая тактильным ощущениям во всем теле, позвольте своему дыханию успокоиться в его естественном ритме. Дышите без усилий, словно бы в состоянии глубокого сна, — без намеренных попыток каким-либо образом видоизменять этот процесс.

Хотя бы частично приоткройте глаза и покойтесь пустым взглядом в пространстве перед собой. На вдохе оттягивайте осознавание к самому осознаванию, озаряя его природу. На выдохе высвобождайте его, отпуская все мысли и умственные объекты. Подворачивая осознавание со вдохом, вы никогда не обнаружите реальный субъект. Высвобождая осознавание со вдохом, вы отпускаете все содержание ума — так что не остается никаких объектов, за которые можно было бы ухватиться. На каждом вдохе заглушайте поток обсессивных мыслей и образов, оттягивая осознавание к источнику подобного умственного содержания. С каждым выдохом заглушайте компульсивную склонность отождествляться с невольными мыслями, эмоциями и желаниями — отпускайте все содержание ума. На протяжении всего цикла из вдоха и выдоха мягко поддерживайте осознавание осознавания.

По мере того как ваш ум успокаивается, дыхание будет становиться все более и более незаметным. Когда это случится, отстранитесь своим ведением от дыхания; покойтесь в непрерывном потоке осознавания осознавания. Теперь устремите свое внимание вниз, мягко высвободите ум и без какого-либо объекта медитации покойтесь телом и умом в естественном состоянии. Без чего-либо, на чем можно было бы медитировать, ничего не видоизменяя и не примешивая, покойтесь осознаванием без колебаний — в его собственном естественном состоянии, в его природной прозрачности, так, как есть. Оставайтесь в этом светоносном состоянии, покоясь умом так, чтобы он был раскрепощенным и свободным.

Затем периодически задавайте вопрос: «Что за сознание сосредотачивается?» Устойчиво сфокусируйте свое внимание — и снова задайтесь этим вопросом. Продолжайте процесс, чередуя эти этапы. Подобное чередование постановки вопроса и фокусировки внимания внутри — эффективный метод для устранения проблем вялости и сонливости. Когда вы отвлекаетесь на шум или какие-то иные ощущения в своем окружении, пусть отвлечение напомнит вам о необходимости вернуть блуждающий ум к текущему мгновению[148].

Занимайтесь этой практикой двадцать пять минут. Затем, завершая ее, продолжайте рассматривать все видимости как то, чем они и являются, — как видимости. Не овеществляйте ничего снаружи и не «субъективируйте» ничего внутри. Рассматривайте все как видимости, предстающие перед осознаванием, без каких-либо абсолютных объектов «вовне» или субъектов «внутри». Видимости, проявляющиеся перед вашими физическими чувствами, не существуют независимо от ума — не больше, чем отражения в водоеме существовали бы независимо от воды. Ваши мысли и умственные образы есть лишь отражения в вашем восприятии. Они не отображают ничего, что уже существовало бы вовне, независимо от вашего ума. Это просто содержимое вашего ума и ничто иное.

Каждый раз, когда вы расстраиваетесь, распознавайте, что истинной причиной вашего дискомфорта не является что-либо вовне. Источник страданий также не сокрыт и в чистой, светоносной природе вашего собственного осознавания. Основополагающий источник ваших проблем — это помраченная склонность овеществлять субъекты и объекты, склонность цепляться за них, как если бы они были реальными и прочными, существующими в силу собственной природы.

Во всех видах деятельности поддерживайте непоколебимое памятование, покоясь в состоянии светоносного осознавания настолько непрерывно, насколько возможно — без цепляния за неотъемлемое существование объектов или субъектов. Продолжайте взаимодействовать с реальностью, поддерживая памятующее присутствие применительно к событиям, которые происходят в среде вокруг вас и в вашем собственном уме. Не скатывайтесь назад в обсессивные мысли и компульсивное цепляние. Живите, как если бы вы находились в осознанном сновидении (то есть распознавали сновидение как сновидение), и экспериментируйте с изменением того, как вы переживаете реальность, меняя то, как вы ее рассматриваете. Такова дорога, ведущая к свободе.

12

Теория. Основополагающее состояние сознания

Основа становления

В соответствии с самыми ранними записями учений, сохранившимися на языке пали, Будда утверждал: сосредотачивая осознавание на его собственной природе, мы в конечном итоге начнем воспринимать «знак ума». Под термином «знак» в данном контексте подразумеваются отличительные характерные черты, с помощью которых мы можем что-то узнать или вспомнить — причем в данном случае речь идет об уме или самом сознании[149]. Здесь это сами по себе качества светоносности и познающести. Для того чтобы опознать определяющие признаки сознания — а не просто то, что коррелирует с ним на уровне нейронов или поведения, — нам нужно относиться к нему так же, как к любому природному явлению: необходимо наблюдать за ним напрямую, ясно и непрерывно. В прошлом научные изыскания были основаны на наблюдении объективном, но за сознанием нельзя наблюдать объективно или открыто — только в контексте нашего собственного субъективного опыта. Как отмечает один современный философ, ошибка, которой нам нужно избегать, — это отказ серьезно отнестись к сознанию как таковому. Чтобы избежать этой ошибки, нам, возможно, придется «забыть историю науки и перейти к созданию того, что может стать новой стадией в этой истории»[150].

Эта новая стадия может во многом положиться на две с половиной тысячи лет опытных изысканий относительно природы сознания в буддийской традиции. Когда мы достигаем «сосредоточения доступа» к первому уровню стабилизации, как описано в главе 10, физические чувства засыпают, мысли и умственные образы угасают, а наше осознавание успокаивается в естественно-чистом, беспрепятственном, светоносном состоянии, которое называется бхавангой, или «основой становления». Опознав это базовое (с относительной точки зрения) состояние сознания, вы постигаете «знак ума» — основополагающие свойства, с помощью которых ум можно распознать. Это базовое состояние обычно нам недоступно, поскольку оно в первую очередь проявляется в глубоком сне. Чтобы раскрыть мощь бхаванги, ум нужно полностью «пробудить» посредством медитативного развития — так, чтобы можно было полностью выявить его лучезарный потенциал[151].

Бхаванга проявляется, когда осознавание отстранено от физических чувств, а умственные активности — например, дискурсивные мысли и образы — угасли. Подобное естественным образом происходит во сне без сновидений и в последнее мгновение жизни[152]. Некоторые ранние буддисты считали бхавангу коренным сознанием, из которого проявляются все сенсорные формы сознания и все ментальные активности; этот процесс во многом подобен появлению веток, листьев и плодов дерева из его корня[153].

Определяющие черты сознания

По утверждению многочисленных сторонников махаянской традиции буддизма, сознание отличается двумя основополагающим качествами: светоносностью и познающестью[154]. Чтобы получить о смысле этих понятий некое представление, представьте, что вас погрузили в камеру сенсорной депривации — настолько эффективную, что вы полностью перестали осознавать свое тело и физическое окружение. Ваши физические чувства не считывают никаких сигналов. Теперь представьте, что все дискурсивные мысли, умственные образы и другие активности ума утихают. Даже в этом состоянии глубокой неактивности перед вашим осознаванием проявляется некая пустая открытость, а порождает эту видимость светоносное качество ума. Кроме того, присутствует и непосредственное чувство того, что вы обладаете осознаванием, — это также выражение умственной светоносности. Сознание не только озаряет эту пустоту и свое собственное присутствие в качестве осознавания — оно также знает, что пространство ума является пустым и что оно осознается. Это знание есть познающесть сознания — его вторая определяющая черта.

Эти два уникальных качества присущи только сознанию. Без него нет никаких видимостей — никаких цветов, звуков, запахов, вкусов, тактильных ощущений или умственных образов, таких как сновидения. Кроме того, в его отсутствие ничего не познается. Когда физические чувства неактивны, а активности ума утихают, остается только умственное осознавание, которое иногда называется интроспекцией. Этот термин используется в двух разных значениях: речь может идти о (1) размышлении относительно наших мыслей, эмоций и других умственных состояний и процессов или (2) об осознавании содержимого ума и самого осознавания. К сожалению, люди часто путаются в этих значениях, из-за чего легко может возникнуть путаница.

Субстратное сознание

Занимаясь практикой, описанной в предшествующей главе, вы можете озарить светом осознавания прежде бессознательные воспоминания, фантазии и эмоции всех видов. Привычные схемы умственной организации существенно редактируют и перерабатывают наш обычный опыт умственных состояний; из-за этого мы обычно переживаем мысли и эмоции, которые считаем «нормальными». Тем не менее в данном виде тренировки свет сознания, подобно зонду в глубоком космосе, озаряет прежде незамеченные умственные процессы — процессы, которые кажутся совершенно чужими с точки зрения нашего прошлого опыта и нашего чувства личной идентичности.

По мере того как мы сознательно обнажаем глубокое пространство ума, наблюдая за ним на протяжении многих тысяч часов, мы проникаем в измерения, которые обычно сокрыты и являются гораздо более хаотичными, — на уровни, где порядок и структура человеческой психики лишь начинают проявляться. Умственные процессы, которые прежде были сокрыты в подсознательном, слой за слоем раскрываются, и в конечном итоге ум успокаивается в своем естественном состоянии, из которого проявляются и сознательные акты, и акты, которые обычно относятся к подсознанию. Это упражнение в истинной глубинной психологии — упражнение, в котором мы наблюдаем за «образцами грунта» подсознательного ума, рассекая при этом множество слоев скопившейся в уме концептуальной структуризации[155].

Кульминация этого медитативного процесса — переживание субстратного сознания (алая-виджняна), которому присущи три сущностные черты: блаженство, светоносность и неконцептуальность. Данное блаженство не возникает в ответ на какие-либо чувственные раздражители, ведь физические чувства отключены, как если бы мы пребывали в глубоком сне. Оно также не возникает в зависимости от приятных мыслей или умственных образов, потому что эти виды умственной активности неактивны. Вместо этого оно оказывается врожденным качеством ума, который успокоился в своем естественном состоянии, за рамками беспокоящего влияния сознательной и бессознательной ментальной активности[156]. Светоносность субстратного сознания — одно из двух определяющих свойств сознания в целом; это то, что озаряет все видимости, предстающие перед умом. Неконцептуальность в данном контексте переживается как глубокая неподвижность. Однако она не свободна от мыслей полностью, ибо это измерение сознания на подспудном уровне структурируется концепциями. Достигнув подобного равновесия внимания, вы реализуете шаматху и обретаете способность без усилий пребывать в этом состоянии по меньшей мере четыре часа. При этом ваши физические чувства полностью отключены, а умственное ведение остается чрезвычайно устойчивым и бдительным.

Тибетский созерцатель XIX века Дуджом Лингпа описывал этот процесс следующим образом: «Тот, кто имеет опыт пустоты и ясности и направляет свое внимание вовнутрь, может пресечь все внешние видимости и прийти к состоянию, в котором, как он считает, нет ни видимостей, ни мыслей. Это переживание лучезарности, с которым не смеешь расстаться, есть субстратное сознание»[157]. Тибетские созерцатели считают, что переживание субстратного сознания приносит прозрения относительно рождения и эволюции человеческой психики. Привлекая аналогию из современной биологии, этот уровень можно описать как своего рода «стволовое сознание». Подобно тому, как стволовая клетка адаптируется под конкретное биохимическое окружение (например, мозг или печень), субстратное сознание подстраивается под конкретный биологический вид. Это самое раннее состояние сознания в человеческом эмбрионе. Подвергаясь обусловливающему и структурирующему воздействию со стороны широкого спектра физиологических (а позже и культурных) факторов влияния, оно постепенно принимает отличительные черты конкретной человеческой психики. Субстратное сознание не является неотъемлемо человеческим, ведь оно также представляет собой и основополагающее состояние сознания всех остальных живых существ. Человеческий ум проявляется из этого измерения осознавания — измерения, которое предшествует человеческой, концептуальной двойственности ума и материи и является более основополагающим[158]. Утверждается, что как ум, так и все переживания материи происходят из этого светоносного пространства, в котором нет разделений с точки зрения какого-либо ясного чувства субъекта и объекта. Таким образом, гипотеза о субстратном сознании отвергает как картезианский дуализм, который был описан ранее, так и веру, что Вселенная есть нечто исключительно физическое. Кроме того, эту гипотезу можно проверить на собственном опыте — независимо от наших идеологических предпочтений и теоретических допущений.

Созерцатель может намеренно изучать это измерение сознания с помощью практики, которая была описана выше, — практики, где дискурсивные мысли утихают, а все видимости нас самих, других людей, нашего тела и нашего окружения растворяются. На этом этапе, как и в состояниях сна и смерти, ум собран внутри, а физические чувства неактивны. Что при этом остается? Состояние яркого, ясного сознания, которое представляет собой основу для появления всех видимостей, предстающих перед потоком ума определенного индивидуума. Все явления, предстающие перед чувственным и ментальным восприятием, наделены этой ясностью и проявляются перед этим пустотным, светоносным субстратным сознанием.

Хотя буддизм в целом описывают как традицию, отвергающую существование души, подобное описание субстратного сознания может показаться возвратом к этой концепции. Так ли это? Все зависит от того, как вы определяете слово «душа». Тот вид «я» или души, который отвергался ранним буддизмом, описывался как нечто неизменное, бесчастное и независимое. Субстратное сознание (как оно описывается в традиции великого совершенства в тибетском буддизме) представляет собой поток возникающих и уходящих мгновений сознания, а потому не является чем-то неизменным или бесчастным. Кроме того, оно обусловлено различными источниками влияния, включая предшествующие мгновения осознавания в потоке самого субстратного сознания. В этом смысле оно не является независимым. Мы также не можем считать это измерение сознания сугубо человеческим; речь, скорее, идет о тонком потоке осознавания, из которого в процессе формирования эмбриона проявляется человеческий ум. В процессе умирания он вновь растворяется в тот же потоке. Каждый раз, когда вы погружаетесь в сон без сновидений, ваш ум растворяется в субстратном сознании, которое снова и снова активируется, чтобы порождать одно сновидение за другим — причем каждое из них вновь растворяется в основополагающем ведении. В конце концов вы снова просыпаетесь и вновь проявляется ваш бодрствующий ум.

Впервые пережив это блаженное, светозарное, концептуально безмолвное состояние, вы легко можете принять его за нирвану или за окончательную природу сознания. Тем не менее тибетские созерцатели веками настаивали на том, что перед вами лишь относительное основополагающее состояние осознавания; его переживание не приносит уму постоянного освобождения. Панчен Лосанг Чокьи Гьялцен, например, отмечает: переживание этого измерения сознания позволяет нам распознать феноменологическую природу ума[159]. Аналогичное утверждение делает и Дуджом Лингпа: это переживание приносит прозрения об относительной природе ума, которую не следует путать с «ведением ясного света» или любыми другими возвышенными состояниями реализации. И действительно: если вы застрянете в этом состоянии и не продолжите продвигаться в своей практике медитации, данный уровень ни на шаг не приблизит вас к просветлению[160].

Что понятно, современные ученые пока не воспроизвели это открытие. Пока методы изучения ума сводятся к материалистическим подходам — к исследованиям мозга и поведения, — наше понимание ума всенепременно будет материалистичным. При этом более глубокие измерения сознания, которые становятся заметны только при достижении направленного вовнутрь самадхи, останутся неизученными и неведомыми. С точки зрения ученого-материалиста существование субстратного сознания относится к сфере метафизики. Тем не менее для адепта созерцания оно представляет собой эмпирический факт, который можно выявить лишь с помощью глубоко очищенного, устойчивого и явного внимания, которое, подобно мощному телескопу, направлено на внутреннее пространство ума.

Субстрат

Когда наш ум успокоился в своем естественном состоянии, пустое пространство, которое мы осознаем, называется субстратом (алая)[161]. Описать его сложно, ведь на этом этапе из-за отсутствия мыслей «я» и «не я» явное переживание разделения между субъектом и объектом отсутствует. Здесь присутствует «субъективное» осознавание субстрата, который предстает перед вами как объект — как своего рода вакуум, в котором временно утихли все виды умственного содержания. Ум теперь можно сравнить с лучезарно-прозрачным стеклянным шаром, внутри которого успокоились все растревоженные снежинки — ментальные активности.

Субстрат пронизан полем творческой энергии, которая в традиции махаяны известна как джива, или жизненная сила. Именно этот энергетический поток, а не мозг, считается подлинным хранилищем воспоминаний, умственных черт, поведенческих моделей и даже физических черт, переходящих из одной жизни в другую[162]. Все чувственные и умственные видимости проявляются из пространства субстрата; он обладает способностью порождать альтернативные виды реальности — например, ландшафт сновидений, которые мы видим, когда спим. Когда субстрат проявляется во сне без сновидений, он, говоря обобщенно, не поддается наблюдениям, и потому сделать умозаключение о его существовании можно только на основе состояния бодрствования. Тем не менее также говорится: если мы посвятим развитию умственного и физического расслабления, а также устойчивости и яркости внимания тысячи часов, мы сможем напрямую и явно распознать это внутреннее пространство — и понаблюдать за тем, как умственные и сенсорные явления проявляются из него на основе широкого спектра психологических и физических видов влияния. Когда ум человека, не имеющего созерцательной подготовки, растворяется в субстрате в момент смерти, такой человек переживает краткое состояние забытья. При этом тот, кто познакомился с субстратом и изучил его с помощью самадхи, сможет перешагнуть через порок смерти сознательно; такая личность сможет распознать субстрат как субстрат и посему умрет осознанно. Дуджом Лингпа на эту тему отмечает: «Истинный субстрат — нечто нематериальное и свободное от мыслей; это подобная пространству открытость и пустота, в которой парят видимости. Знайте, что вы приходите к этому состоянию в глубоком сне без сновидений, когда теряете сознание и когда умираете»[163].

Тщательно проверяя субстрат с помощью мощно сфокусированного, устойчивого внимания, мы открываем определенную относительность пространства-времени применительно к наблюдателю и содержанию ума. Вы начинаете проверять «пространство» между мыслями, которое характеризуется проходящим временем. Что это означает? Временные разрывы между умственными событиями неотрывны от пространства между ними. Затем вы на основе собственного опыта можете выяснить, является ли это субъективное пространство-время чем-то постоянным или же меняющимся относительно течения содержания ума. Можно ли сказать, что при возникновении мыслей этот континуум сокращается, расширяется или остается неизменным? Так, схлопывается ли пространство ума в мысли и кажется ли вам, что время течет медленнее? Если у мыслей есть мощный эмоциональный заряд, влияют ли они на пространство-время ума больше, чем мысли эмоционально нейтральные? Можно ли сказать, что позитивные мысли и эмоции влияют на это пространство-время не так, как негативные, и если да, в чем именно состоит различие?

Когда вы внимаете пространству ума, мысли и образы проявляются подобно потокам частиц, исходящим из вакуума. Это пространство пронизывают поля позитивных, негативных и нейтральных эмоций, переживающих ежемгновенные флуктуации; через него проносятся волны желаний, часто включающих в себя мысли и эмоции. Сущность практики — наблюдать за возникновением и исчезновением всех этих проявлений, а также за самим потоком пространства-времени, при этом не допуская сжатия осознавания.

Говоря об этой относительности пространства-времени, Далай-лама отмечает:

Если вы, упражняясь в различных созерцательных практиках, наделяете свой ум мощью, благодаря созреванию ваших созерцательных прозрений перед вами открывается определенное царство реальности. Можно рассмотреть пример, который описан в некоторых буддийских текстах: практикующие, которые достигли очень продвинутых состояний, способны ужать целые эпохи в единое мгновение, а одно мгновение растянуть до целой эпохи. С точки зрения постороннего наблюдателя то, что практикующий переживает как целую эпоху, выглядит как всего один миг. Это явление будет субъективным — его переживает только сам практикующий[164].

Сохранение сознания

Объединенное измерение субстрата и субстратного сознания не является ни физическим пространством, ни человеческой психикой. Тем не менее все наши переживания объективных и субъективных явлений проявляются именно с этого слоя, а он сам открывает врата к более тонкому измерению бытия — к уровню более базовому, чем наш двойственный мир ума и материи[165]. Созерцатели, которые изучали это нематериальное измерение реальности, открыли принцип сохранения сознания, который проявляется в каждом мгновении переживаний. Никакие из составных частей тела — в мозге или где-либо еще — не превращаются в ментальные состояния и процессы. Эти субъективные переживания не порождены телом и в то же время не возникают из ничего. Вместо того все объективные ментальные видимости возникают из субстрата, а все субъективные умственные состояния и процессы — из субстратного сознания. В контексте человеческой жизни обуславливающее влияние на эти умственные состояния оказывают мозг и окружающая среда. Сами умственные проявления, в свою очередь, влияют на мозг, тело и материальное окружение. При этом они не превращаются в эти физические явления. С этой точки зрения современные домыслы ученых и философов о том, что мозг порождает субъективные умственные переживания, основаны на непроверенном ложном допущении — допущении о том, что за порождение всех возможных состояний сознания несет ответственность только мозг. Логическая брешь в этих объяснениях — попытки объяснить, как определенные виды нейронной активности могут быть эквивалентны умственным проявлениям, — неустранима, потому что нейронные и ментальные события не бывают полностью идентичными друг другу[166].

Это воззрение соответствует гипотезам Пифагора, Сократа, Оригена, святого Августина и Уильяма Джеймса, а также совместимо со всем, что нам сейчас известно о взаимодействиях ума и мозга. В столкновение между материалистическим и созерцательным мировоззрениями буддизм приносит практический способ проверки этих представлений на личном опыте — посредством совершенствования внимания и успокоения ума, особенно в контексте практики самадхи, где мы обращаем осознавание на него само.

Уильям Джеймс предлагал три различные модели, которые могли бы объяснить корреляции между процессами в мозге и субъективными переживаниями. Первая: мозг порождает мысли так же, как электрическая цепь порождает свет. Вторая: мозг высвобождает (или допускает) умственные события подобно тому, как спусковой крючок в арбалете выпускает стрелу, — он устраняет препятствие, удерживающее тетиву. Третья: мозг передает мысли так же, как призма передает свет, порождая удивительный спектр цветов[167]. В соответствии с третьей моделью, за которую Джеймс и выступал, поток сознания может быть явлением, отличным от мозга и взаимодействующим с ним при жизни. Этот поток впитывает самость, личность и воспоминания, представляющие собой составную часть этого взаимодействия, и может продолжить существовать уже без мозга. Современные научные познания о взаимодействиях ума и мозга совместимы со всеми тремя гипотезами, предложенными Джеймсом. Тем не менее нейрофизиологи, не имеющие никаких экспериментальных средств для проверки этой теории, просто сделали допущение о достоверности первой гипотезы — той, которая соответствует их материалистическим посылкам, почти никогда не подвергаемым ими сомнению. Буддийские созерцатели никогда не были ограничены идеологическими обязательствами материализма. Подвергнув сознание предельно тщательному и опытному изучению, они сделали открытия, которые бросают вызов некоторым из самых базовых допущений, лежащих в основе современной науки.

13

Практика. Раскачивающееся осознавание

Успокойте свое тело в его естественном состоянии, наделенном качествами расслабления, неподвижности и бдительности. Затем, с памятованием внимая ощущениям во всем теле, позвольте своему дыханию успокоиться в естественном ритме. Дышите без усилий, словно бы в глубоком сне.

Хотя бы частично приоткройте глаза и покойтесь пустым взглядом в пространстве перед собой. Чередуйте собирание внимания на себе как наблюдателе с высвобождением осознавания в пространство — без фокусировки на каком-либо объекте. Вслед за этим чередуйте высвобождение осознавания с фокусировкой на том, что именно контролирует ум. Ритмично высвобождайте и сосредоточивайте внимание. Задавайтесь вопросом: «Что за деятель отпускает и сосредотачивает ум?» Устойчиво сосредоточьте внимание на себе, а затем снова отпустите. Продолжая чередовать прочное, непоколебимое сосредоточение осознавания и мягкое высвобождение, ровно покойтесь в состоянии открытости.

14

Теория. Сознание без начала или конца

Смерть и за ее пределами

В современном мире судьба индивидуального сознания после смерти в целом считается вопросом религиозных верований или метафизических убеждений. Материалисты меж тем считают, что ответ на этот вопрос уже несомненно найден: смерть должна предполагать прекращение индивидуального существования и сознания. Тем не менее поскольку ученые (многие из которых придерживаются материалистических воззрений) пока не опознали причины, которые необходимы и достаточны для существования сознания, они в равной степени невежественны и в том, что касается его судьбы после смерти. Хотя описываемые ими убеждения основаны на данных, не позволяющих сделать какие-либо окончательные выводы, многие придерживаются этих убеждений с беспрекословным упорством самых пылких верующих. Таковы следствия попыток сделать некие выводы о сознании, при этом не имея никаких средств для непосредственной проверки его природы.

Представление о том, что человеческое сознание или душа рассеиваются и уничтожаются в момент смерти, было распространено во времена Сократа[168]. Однако сам Сократ, опираясь на созерцательные прозрения пифагорейцев, утверждал: истина о том, что происходит в момент смерти — вопреки массовой вере в личное уничтожение, — известна лишь тем, кто изучал философию. Истинный философ, по его словам, «практикует смерть», отбрасывая чувственную жажду и телесные желания. Когда такой искатель истины умирает, его душа «отправляется в место, которое, подобно ей самой, будет неделимым, божественным, бессмертным и мудрым, где по ее прибытии душу ожидает счастье и избавление от… всех… человеческих зол»[169]. Однако души обычных людей, которые не занимались подобной философской тренировкой, продолжают после смерти блуждать в качестве духов. В конечном итоге «в силу страстного желания телесности, которое непрестанно их преследует, они снова оказываются заточены в теле. Как и можно ожидать, они привязываются к тому же характеру или той же природе, которую взрастили при жизни»[170].

Подобно пифагорейцам, ранние индуистские созерцатели Индии изучали природу и судьбу сознания с помощью силы самадхи. Они сообщали, что после смерти поток индивидуального сознания, объединенный с непрерывностью жизненной энергии, покидает тело. Этот поток сознания-энергии в конечном итоге воплощается вновь, снова и снова[171].

Существование подобной жизненной силы (дживы), сопровождающей тонкий поток сознания при жизни и после ее окончания, также утверждается в ранних буддийских писаниях. В соответствии с одной историей на эту тему материалист принц Паяси провел ужасающий эксперимент: он повелел заточить некоего преступника в запечатанный сосуд, где того держали до самой смерти. После этого принц проверил, есть ли какие-либо объективные основания полагать, что после открытия сосуда его покинет некая жизненная сила. Не увидев свидетельств в пользу этой теории, он сделал вывод: никакой жизненной энергии не существует. Тем не менее выдающийся ученик Будды Махакассапа возразил: поскольку какую-либо жизненную силу, входящую в человека или покидающую его, также нельзя объективно замерить в процессе сновидений, неразумно ожидать, что свидетельства в пользу ее прихода или ухода можно будет обнаружить и в момент смерти[172]. Махакассапа не стал опровергать саму гипотезу принца — он возразил лишь против его допущения, что здесь возможны объективные измерения. Подобно самому сознанию, жизненная энергия есть нечто, что можно обнаружить только на уровне нашего собственного субъективного опыта.

В других частях палийского канона упоминается некое тело, созданное умом, — тело, которое продолжает существовать после смерти и обладает формой, включающей конечности и части. Еще при жизни это тело можно с помощью медитации вывести из грубого физического тела, а затем снова в него вернуть. Жизненная сила частично зависит от обычного тела, но может покинуть его с помощью тела, созданного умом, — то есть занимает некое пространство, но не препятствует материи. В противоположность этому грубый ум возникает параллельно с формированием утробного плода и зависит от физического тела[173].

В главе 12 мы отметили: последнее мгновение процесса умирания происходит, когда грубый ум полностью и необратимо растворяется в основе становления, то есть субстратном сознании. Как объясняется, сразу перед этим заключительным растворением проявляется воспоминание о некоем поступке — либо благотворном, либо неблаготворном, в зависимости от наших общих склонностей при жизни, — и этот поступок указывает на то, какой вид перерождения нас ожидает[174]. Буддисты, индуисты и пифагорейцы солидарны в вопросе о том, что движущей силой в основе подобного переселения сознания оказывается страстное желание. Будда утверждал: подобно тому, как ветер разносит вдаль огонь лесного пожара, сознание переносится из одной жизни в другую течением страстного желания. Эта движущая сила — подобно огню, который ветер переносит через свободный от него участок, — сохраняется в период между тем, когда сознание «оставляет» свое тело в момент смерти, и тем, когда оно проявляется в теле новом[175]. Этот интервал называется становлением[176], из чего естественным образом следует: основа становления эквивалентна тонкому потоку сознания, который переносится из одной жизни в другую. Именно из него в сочетании с процессом формирования физического тела возникает каждая индивидуальная психика, то есть грубый ум.

Ранние буддийские тексты описывают промежуточное состояние между смертью и следующим перевоплощением как трехчастный период «блуждания и колебаний», а также «прихода и ухода», в рамках которого существа «стремятся быть»[177]. Первая стадия состоит в том, что мы покидаем тело с желанием вновь переродиться — подобно человеку, который покидает дом, или кусочку, который отлетает от нагретого куска железа, по которому бьют молотом. На второй стадии мы блуждаем туда-сюда и ищем перерождение — словно человек, блуждающий по дороге или между домами, или раскаленный кусочек железа, взлетающий в воздух. На третьей стадии сознание падает из предыдущего состояния в новое перерождение — подобно человеку, который усаживается на площади или входит в дом, или кусочку железа, который падает и вклинивается в землю[178].

Иудейские и христианские представления о перерождении

Вера в перерождение обычно ассоциируется с восточными религиями, и она действительно особенно преобладает в культурах, которые разработали изощренные методы, позволяющие совершенствовать внимание и направлять его вовнутрь, на природу сознания. Хотя современные жители Запада не смогли создать подобные способы проверки глубин сознания, на сегодняшний день в перерождение верит примечательное число христиан и нехристиан. В соответствии с опросом, проведенным Институтом Харриса в 1998 году, веру в реинкарнацию признали за собой двадцать три процента жителей США, включая двадцать два процента всех христиан и тридцать два процента нехристиан[179]. Аналогичные опросы, недавно проведенные в Великобритании, показали, что в перерождение верит от тридцати до тридцати пяти процентов ее жителей.

Хотя большинство современных иудейских и христианских деноминаций эту веру не разделяют, в Библии и последующих богословских писаниях у нее есть свои основания. Еврейский историк I века Иосиф Флавий, например, утверждал, что фарисеи — последователи течения, которое создало раввинистический иудаизм, — верили в реинкарнацию. Последователи этой школы были талмудическими раввинами, которые вели правовой диспут по вопросу интерпретации Торы и в то же время практиковали определенные формы медитации. По словам Иосифа, фарисеи верили, что души злодеев после смерти подвергаются наказанию, а души людей добрых переселяются в другие тела, в которых они могут возродиться и обрести новую жизнь. Идею реинкарнации не принимали только саддукеи — члены другой иудейской школы, которые верили, что со смертью все завершается[180].

Один из фарисеев, упомянутых в Новом Завете, — Никодим, член синедриона. Как-то раз он с огромным почтением пришел к Иисусу, назвав его «учителем, пришедшим от Бога». Иисус ответил: «Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится вновь[181], не может увидеть Царствия Божия»[182]. Хотя Иосиф Флавий утверждал, что фарисеи верили в реинкарнацию в буквальном смысле, Никодим, судя по всему, относился к этой теме скептически — он спросил: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?» После этого Иисус говорит о духовном перерождении, которое должно произойти, чтобы человек вошел в Царство Божье. Тем не менее он не отвергает возможности буквального перерождения во плоти.

Хотя современные христианские богословы в целом отвергают возможность реинкарнации, в Новом Завете есть как минимум одна отсылка к перевоплощению индивидуума — мы уже упоминали ее в главе 2. Это пророк Илия, который, по словам Иисуса, вновь родился как Иоанн Креститель[183]. Самым важным христианским богословом, который разделял эту веру, был Ориген (185–254 гг.). Поскольку в писаниях нет никаких объяснений того, что предшествует созданию индивидуальной души, Ориген обратился за ответами к писаниям Платона. Он утверждал, что в безначальных циклах эволюции Вселенной у каждой души нет ни начала, ни конца. Хотя физическое тело угасает и обращается в прах, нематериальная душа возрождается или перевоплощается; победы в предшествующих жизнях ее укрепляют, а поражения — ослабляют[184]. В конечном итоге, если индивидуальная душа благодаря вдохновению от Иисуса Христа позволит мудрости и свету Божьим засиять в ее текущей жизни, она сможет оставить бремя тела и обрести полное примирение с Господом.

В отличие от многих современных богословов, верящих, что Бог обречет большую часть человечества и всех нехристиан на вечные муки, Ориген был убежден: размах и мощь любви Божьей столь велики, что в конечном итоге к нему вернется все — даже Сатана и его легионы. Все люди — «кровные братья» самого Бога и не могут вечно оставаться от него отделенными. Даже те, кто бегут от Бога, в конечном итоге должны будут к нему вернуться, и тогда все вещи будут подчинены Богу, а он будет «всем во всём»[185]. В качестве свидетельства предсуществования душ Ориген ссылается на Послание к ефесянам (1:4): «Так как Он избрал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви». На Никейском соборе 325 года учения Оригена были исключены из доктрины христианской церкви, а самого его позже пятнадцать раз анафемствовали[186]. В процессе голосования по этому вопросу сторонники учений Оригена о перерождении уступили своим оппонентам лишь на один голос.

Святой Августин (354–430 гг.), который до сих пор остается одним из центральных столпов римско-католического и протестантского богословия, описал четыре гипотезы о происхождении человеческой души: (1) она происходит от душ родителей; (2) она создается с нуля из индивидуальных условий в момент зачатия; (3) она существует где-то еще и посылается в человеческое тело Богом и (4) она нисходит на уровень человеческого бытия по собственному выбору[187]. Он счел, что каждая из этих гипотез совместима с христианской верой, и провозгласил, что выбирать одну из них следует только на основе здравых рассуждений[188].

Тем не менее в 543 году, вместо того чтобы решать этот вопрос на основе созерцательных прозрений и рационального анализа, император Юстиниан сочинил догматический эдикт, в котором для текста «О началах» — главной богословской работы Оригена — предложены девять анафем. В тот же год император приказал христианскому патриарху Мине созвать всех епископов, находившихся в Константинополе, и принудить их подписаться под этими воззрениями. Впоследствии, на Втором Константинопольском соборе 553 года, писания Оригена были подвергнут официальному осуждению, а в отношении него лично были объявлены пятнадцать анафем, включающих описание веры в перерождение как ереси. В связи с этим вопрос о том, что же происходит после смерти, остался открытым. Многие христиане на сегодняшний день придерживаются выводов Лионского собора 1274 года, который провозгласил: после смерти душа немедленно отправляется либо на небеса, либо в ад. В Судный день все души вместе со своими телами предстанут перед судом Христовым и ответят за свои деяния. Эти положения были подкреплены решением Флорентийского собора 1439 года, который почти теми же словами описал быстрый переход души к раю или аду. Тем не менее эти решения противоречат вере многих современных христиан в то, что душа до Судного дня пребывает в состоянии, которое подобно глубокому сну; в Судный день же люди восстанут из мертвых и встретятся со своим творцом. Очевидным образом, консенсуса по этим вопросам среди христиан не было прежде и нет сейчас.

Вместо того чтобы полагаться на эмпирические свидетельства или аргументированные логические рассуждения, христианская церковь, судя по всему, предоставила решение вопроса о посмертном существовании политикам и церковным соборам. Несмотря на то что Библия эту тему не освещает, большинство христианских богословов с VI века исключают возможность реинкарнации. Вместо того чтобы рассматривать эту тему исключительно как вопрос религиозной веры, которая при этом мало основана на писаниях или вообще на них не опирается, возможно, удачнее было бы вести исследования с открытым умом — это больше соответствовало бы духу Августина.

В иудейской литературе идея реинкарнации, судя по всему, впервые упоминается в сочинениях Анана бен Давида (VIII в.), который для указания на переселение душ использовал термин «гильгуль». Вера в реинкарнацию в контексте иудаизма тесно связана с эзотерической традицией, известной как каббала. Самый ранний известный каббалистический текст называется «Книга творения» («Сефер Йецира»); он, в соответствии с одной из традиций, был записан пророком Авраамом (ок. 1700-х гг. до н. э.), спрятан в пещере, а затем найден в I веке раввином Шимоном бар Йохаем, который получил божественное дозволение раскрыть эти учения своим последователям. В XIV веке испанский каббалист Моше де Леон впервые явил миру книгу «Зоар» — чрезвычайно влиятельное в каббалистический философии писание. Де Леон утверждал, что отыскал свитки этого текста, составленные более чем за тысячу лет до того. Главный текст, описывающий сложные законы реинкарнации в этой традиции иудаизма, — «Врата реинкарнаций» («Шаар Ха-Гильгулим»), основанные на сочинениях каббалистического наставника раввина Исаака Лурии (1534–1572 гг.) и составленные его последователем, раввином Хаимом Виталем. «Книга сияния» («Сефер ха-Зоар») описывает доводы в пользу реинкарнации, почти идентичные тем, которые приводил ранний христианский богослов Ориген. В соответствии с этим классическим памятником иудейского мистицизма души в конечном итоге должны вернуться к абсолюту, из которого они произошли. Тем не менее для достижения этого состояния они должны развить совершенства, семена которых были в них вложены. Если к концу рождения добродетели не дошли до совершенства, души должны перевоплощаться вновь — до тех пор, пока не будут удовлетворены все условия для воссоединения с Богом[189]. Это представление до сих пор сохраняется в хасидском иудаизме.

Буддийские представления о перерождении

Вера в перерождение преобладает во всех школах буддизма; их первоистоком является опыт просветления, пережитый Буддой. Сам Будда пришел к выводу, что для появления человеческой психики и формирования человеческого зародыша необходимы три фактора: сексуальный союз родителей, овуляция матери и присутствие существа в промежуточном состоянии, обладающего кармой для рождения у этих родителей в этот конкретный момент[190]. Хотя такие существа, безусловно, подвергаются влиянию своей кармы (своих действий в прошлых жизнях), они также выбирают родителей, у которых затем рождаются. Из-за этого перерождение — не вопрос предопределения, в рамках которого будущее было бы полностью обусловлено событиями прошлого.

Созерцательные открытия относительно существования прошлых жизней, как утверждается, воспроизводились множеством поколений буддийских практикующих, которые развивали самадхи и использовали его для изучения природы и происхождения сознания. Этот процесс в первую очередь осуществляется благодаря взращиванию памятования, под которым в первую очередь понимается способность вспоминать[191]. Почти все школы буддизма на сегодняшний день принимают это открытие. Хотя некоторые современные последователи традиции дзен отвергают буддийскую теорию реинкарнации как ложную или не имеющую значения, позиция Догена Дзэндзи (1200–1253 гг.) — основателя школы сото-дзен в Японии — была иной. Несколько текстов из его главной антологии «Сокровищница ока истинной Дхармы» («Сёбогэндзо») явно посвящены этой темы. Среди них — текст «Глубокая вера в причины и следствия» («Дзинсин-инга»), критикующий дзен-мастеров, которые отрицают карму, и «Карма трех времен» («Сандзи-го»), который освещает эту тематику более подробно[192].

Большинство христиан в наше время предполагают, что душа создается на основе индивидуальных условий в момент зачатия, хотя в Библии это нигде не утверждается; общее для них убеждение состоит в том, что после смерти душа рано или поздно отправляется либо на небеса, либо в ад и никогда не возвращается. Ни одно из этих убеждений не поддается эмпирической или логической верификации или опровержению, и потому их нельзя считать научными гипотезами или философскими выводами. Это просто догматы религиозной веры, у которой нет какой-либо принимаемой всеми основы в писаниях.

Научные исследования перерождения

Большинство современных нейроученых, психологов и философов убеждены: человеческий ум развивается параллельно с формированием мозга и нервной системы в период беременности, а все умственные процессы и состояния сознания прекращаются со смертью мозга. В этом воззрении все состояния сознания и все виды ментальных процессов — не более чем функции или эмерджентные свойства мозга. Тем не менее, пока исследования ума ограничиваются лишь изучением мозга, поведения и работы обычной человеческой психики, знания о сознании будут ограничиваться работой грубого ума, о которой мы узнаем с помощью ее физических коррелятов. Материалистические ограничения подобного подхода предопределяют природу возникающего в результате представления об уме: оно также будет материалистическим.

Обобщим: хотя тезис о том, что ум есть физическое свойство мозга, принимают почти все ученые-когнитивисты нашего времени, он не является гипотезой, которую можно подтвердить или опровергнуть с помощью методов преобладающих течений психологии или нейронауки. Нам известно, что функции обычного ума тесно соотносятся с конкретными функциями мозга — но никто не знает, какова именно природа этих корреляций. Ученые также не знают подлинную природу самих ментальных явлений и, как уже упоминалось, не знают, каковы достаточные и необходимые условия для сознания в людях или других живых организмах.

Научное сопротивление тому, чтобы хотя бы рассмотреть возможные свидетельства, подтверждающие теорию реинкарнации, имеет глубокие корни; его яро защищают, и не без причины. Если мы выясним, что индивидуальное сознание не возникает в мозге и не прекращается в момент смерти, последствия подобного открытия выйдут далеко за пределы одного только научного понимания ума. Если теория реинкарнации верна, окажется, что жизнь и сознательные организмы на этой планете возникли не только в силу материальных причин, и потому теорию эволюции придется переоценить на всех уровнях — придется принять в расчет нефизическое влияние, которое проявлялось как в возникновении жизни и сознания, так и во всем процессе биологической эволюции.

Последствия подобного открытия не будут ограничиваться одной только биологией. Если нефизический поток сознания переходит из одной жизни в другую, влияя на физические организмы и подвергаясь их влиянию, физикам придется переоценить природу физических причинно-следственных связей во Вселенной в целом. Природа будет рассматриваться как нечто открытое для нефизических видов влияния, и окажется, что возможны духовные виды вмешательства — те, которые теисты веками отстаивали, а материалисты отрицали. Ставки действительно высоки, ибо репутация тысяч ученых и нанимающих их институтов коренится в совершенно материалистических представления о Вселенной; многие из них — если опровергнуть их основополагающие допущения о природе — почувствуют смущение и унижение. Для многих попросту проще пренебрегать любыми эмпирическими данными, которые заставляют в этих допущениях усомниться. Однако подобная воображаемая безопасность, основанная на неведении, полностью противоречит духу открытого, самокритичного научного изыскания[193].

По иронии судьбы, ученые, которые поддаются подобной ограниченности мышления, подражают средневековым схоластам, которые возражали против рождения современной науки. В данный момент они выступают против непредвзятых научных изысканий относительно природы ума и сознания почти так же, как представители средневековой схоластики выступали против научного исследования природы объективного физического мира.

Хотя христианские и материалистические представления о том, что происходит в момент смерти, в соответствующих сообществах сомнениям практически не подвергаются, теории, связанные с реинкарнацией, можно проверять на уровне опыта и осмыслять с помощью рационального анализа. За последние сорок лет ученые выделили и изучили несколько тысяч случаев, в рамках которых маленькие дети со всего света точно достоверно описывали то, что можно было бы считать воспоминаниями об их прошлых жизнях. Покойный Ян Стивенсон, почетный профессор психиатрии и бывший директор Отдела исследований личности в Университете Вирджинии, стал первопроходцем подобного рода исследований и много о них писал[194]. Эту работу в духе научных изысканий с открытым умом продолжает его коллега Джим Такер[195].

Многим людям после пробуждения утром сложно вспоминать даже сновидения минувшей ночи: как только мы начинаем взаимодействовать с чувственными переживаниями и мыслями нового дня, немедленно включается автоматический процесс забывания. Воспоминания о прошлой жизни, судя по всему, точно так же постепенно скрываются под слоями того, что новорожденный узнает в своей новой жизни. Тем не менее, если предыдущая жизнь завершилась неожиданно и в насильственном ключе, этот процесс забывания иногда нарушается или откладывается — как если бы внезапная смерть, часто произошедшая относительно рано, оставляла некие «незавершенные дела», каким-то образом помогающие вспомнить подробности прошлого рождения. Большинство детей, которые утверждали, что они помнят свою прошлую жизнь, и были изучены Стивенсоном и его коллегами, сообщали, что в предыдущем рождении пережили внезапную и насильственную смерть. Эти дети обычно переставали говорить о своих воспоминаниях в возрасте от пяти до восьми лет.

Чтение рассказов о детях, которые точно описывали подробности жизни умершего человека (которого они называли собственным предыдущим воплощением), — дело поразительное. Еще больше удивляют случаи (а более двухсот таковых подверглись тщательному изучению), в рамках которых у детей находилась родинка или врожденная аномалия развития, соответствующая аналогичному знаку (обычно — смертельной ране) на теле умершего, перерождением которого они себя считали. Типичный пример — история индийского мальчика, которого звали Ханумант Саксена. Он родился с большим скоплением ярких родимых пятен рядом с центром груди. За несколько недель до зачатия Хануманта мужчину из его деревни с близкого расстояния застрелили из ружья; этот мужчина почти сразу умер. Между возрастом в три года и пять лет Ханумант говорил о себе как об этом мужчине, и Стивенсон (на основе посмертного эпикриза) смог подтвердить близкое соответствие необычного родимого пятна у мальчика и смертельной раны у покойного мужчины[196].

В восемнадцати случаях Стивенсон нашел у детей родимые пятна, которые соответствовали входной и выходной огнестрельным ранам у покойных, жизнь которых эти дети вспоминали. Часто получалось, что маленькое родимое пятно соответствовало входному отверстию от пули, а пятно более крупное и необычное по форме — отверстию выходному[197]. Чтобы объяснить перенос подобных черт от одного тела к другому, Стивенсон выдвинул предположение о существовании «поля», которое сохраняет воспоминания и отличительные предрасположенности умершего. Это гипотетическое поле он назвал «психофорой»[198].

Как уже отмечалось в предыдущем разделе, посвященном субстрату, буддисты давно объясняют перенос подобных воспоминаний и физических характеристик отсылками к дживе, или жизненной силе, которая переходит из одной жизни в другую. Ее можно рассматривать как информационное поле, которое неотделимо от субстрата и представляет собой нечто более базовое, чем наши человеческие, концептуальные построения относительно «ума» и «материи». Именно из этого сконфигурированного информацией пространства и проявляются наши переживания ума и тела, обусловленные нашим опытом восприятия и концептуальными рамками, к которым мы приучены. Можно привести современную аналогию: передачу жизненной силы между воплощениями можно сравнить с программным обеспечением, которое по беспроводной интернет-связи передается от одного компьютера к другому. Когда передача завершена, жизненная сила обуславливает «железо» своего носителя и сама подвергается его влиянию, точно так же как скачанное программное обеспечение находит себе место внутри среды личного ПК. Стоит жизненной силе воплотиться, и она аналогичным образом начинает влиять на переживания и опыт той формы жизни, с которой объединилась. Таким образом, в момент зачатия происходит слияние генетической информации, полученной посредством яйцеклетки и спермы родителей, и информации о прошлой жизни, полученной через жизненную силу. Взаимодействие между двумя элементами представляет взаимодействие между научной теорией эволюции и буддийской теорией кармы.

Важно отметить, что с буддийской точки зрения этой жизненной силой обладают только сознательные существа, такие как люди и животные, — не растения. Эта сила переносит отпечатки наших прошлых жизней из одной жизни в другую. Когда подобная карма созревает, она проявляется не только в том виде перерождения, который мы обретаем, но и в окружении, в котором мы рождены, а также в тех обстоятельствах, с которыми мы встречаемся на протяжении своей жизни. Из-за того что ум и объективный мир, который каждый из нас населяет, тесно переплетены друг с другом, даже природные бедствия (такие как наводнения и засухи), как утверждается, частично вызваны прошлой кармой существ, которые эти невзгоды переживают. Таким образом, эти события с точки зрения буддизма не посланы миру Богом и не вызваны исключительно безличными объективными законами природы. Нет, мы соучаствуем в создании мира, который населяем (как будет объяснено в этой книге позже).

В соответствии с историями из традиции тибетского буддизма еще один способ сохранить воспоминания из прошлой жизни — развить продвинутые состояния медитативного осознавания, подкрепленные высокой степенью фокусировки и устойчивости внимания. Когда реализованные тибетские созерцатели доходят до конца своего жизненного срока, они могут умереть сознательно, поддерживая сознательное ведение на протяжении всего промежуточного состояния после смерти вплоть до следующего воплощения. Их коллеги часто ищут перерождения, или тулку, подобных адептов, и эти тулку в юном возрасте часто способны вспомнить множество деталей своей прошлой жизни, включая людей, с которыми они были знакомы. С самого раннего возраста они часто демонстрируют мощную склонность и способности к духовной практике. В некоторых случаях тибетские ламы, как утверждается, рассказывали своим коллегам о том, где именно они собираются переродиться, и о том, кем будут их родители; благодаря тому новое перерождение можно опознать быстрее, без длительного поиска[199]. По мере взросления тулку воспоминания о прошлых жизнях обычно угасают, однако благодаря дополнительной духовной подготовке такой человек может снова, уже в текущей жизни, стать реализованным созерцателем.

Джим Такер и один из его коллег также изучали примеры детей, которые, как утверждается, помнили промежуточное состояние между завершением прошлой жизни и своим рождением в жизни текущей. Такие дети обычно делали о прошлой жизни (которую они, по своим словам, помнили) утверждения, поддающиеся верификации с большей легкостью, чем у других детей, предположительно вспоминающих прошлых рождения. Эти дети также обычно вспоминали больше имен. Анализ повествований тридцати пяти бирманских детей, у которых были воспоминания о периоде между жизнями, показал, что подобные воспоминания можно разделить на три части: стадию перехода, стадию устойчивости в определенном месте и стадию возвращения, которая включала выбор родителей или процесс зачатия.

Переживания, которые эти дети вспоминали применительно к переходному периоду, часто были некомфортными или неприятными и относились к предшествующей жизни. Некоторые дети утверждали, что видели, как их предыдущее тело готовили к похоронам, или созерцали сами похороны; другие пытались установить связь со своими безутешными родственниками, но выясняли, что общаться с живыми не могут. Один ребенок сказал, что в этот период не понимал, что умер. Эта переходная стадия часто завершалась, когда некий старейшина или пожилой человек в белом направлял исследуемого в определенное место, где он или она пребывали на протяжении большей части оставшейся промежуточной фазы.

На втором этапе, как рассказывали исследуемые, они проживали в определенном месте, придерживались определенного расписания или исполняли определенные обязанности; некоторые, по их словам, видели вокруг себя других развоплощенных существ или взаимодействовали с ними. Судя по их рассказам, в этот период они переживали разную степень комфорта. Описывая третью стадию, некоторые дети вспоминали, что последовали за своими будущими родителями домой — очевидно, по собственной инициативе, — когда те проходили мимо, занимаясь повседневными делами — например, купаясь или возвращаясь с работы. Другие утверждали, что к текущим родителям их направил кто-то еще — часто некие старейшины или пожилой человек, упомянутый в описании первой стадии. Эти три стадии имеют определенное сходство с буддийскими описаниями трех стадий промежуточного состояния, которые мы упомянули в предшествующем разделе.

Хотя конкретные образы, связанные с промежуточным состоянием, могут различаться в зависимости от культуры тех, кто рассказывает о подобных воспоминаниях, предварительное исследование показало: сами три стадии, судя по всему, носят универсальный характер. Такер и его коллега заключают: «Дети, которые рассказывают о подобных воспоминаниях, обычно делают более достоверные, чем у других испытуемых, утверждения о прошлой жизни (которую, по их словам, они помнят) и вспоминают больше имен. В связи с этим их рассказы о событиях промежуточного периода представляются частью закономерности, связанной с более мощными воспоминаниями о том, что предшествовало текущей жизни»[200]. Примеры детей, которые точно вспоминают свои прошлые жизни, могут встречаться по всему миру гораздо чаще, чем мы предполагаем, — но в обществе, которое отвергает возможность перерождения, подобные «воспоминания» автоматически отвергаются как детские фантазии.

Все исследования случаев с детьми, которые, как утверждалось, помнили свои прошлые жизни, классифицируются как антропология — отрасль наук об обществе. Учитывая природу этого исследовательского проекта, научное сообщество почти неизбежно должно было его проигнорировать или бездумно отвергнуть — ведь среди наук разных областей познания в современной академической среде существует очень четкая иерархия или вертикаль власти.

Дополнительные — и убедительные с научной точки зрения — данные мы получаем в сфере изучения околосмертного и внетелесного опыта. Один из самых примечательных и интересных с научной точки зрения случаев включает подлинные внетелесные переживания женщины, которая перенесла очень серьезную операцию на мозге. В августе 1991 года у Пэм Рейнольдс, профессиональной певицы и сочинительницы песен из Атланты (штат Джорджия), была диагностирована аневризма сосуда в стволе головного мозга — одной из самых труднодоступных мозговых структур. Эта аневризма могла в любой момент разорваться, что привело бы к смерти или параличу. Обычно подобное состояние считается неоперабельным, но нейрохирург Роберт Спецлер, директор Института неврологии имени Бэрроу в Фениксе (Аризона) был экспертом в проведении процедуры под названием «гипотермическая остановка сердца» — единственного хирургического метода, который можно было использовать в подобной ситуации. В этой процедуре тело охлаждают до тех пор, пока не произойдет остановка сердца, что приводит к клинической смерти. Пока тело пациента находится в этом искусственном состоянии, хирурги перекрывают мозговой кровоток, чтобы снизить риск кровоизлияния во время самой операции.

В случае с Пэм команда из двадцати медиков выполняла эту процедуру на протяжении шести часов и пятидесяти пяти минут. Пока хирурги вскрывали ее череп и подбирались к аневризме, пациентку подключили к сердечно-легочному аппарату, который охладил ее кровь и вызвал гипотермию. Температура тела упала до двадцати одного градуса, в результате чего сердце остановилось (за вычетом периодических проблесков электрической активности). После этого хирурги полностью остановили ее сердце, введя в него хлорид калия — то же вещество, которое используется для смертной казни. В результате температура тела упала до пятнадцати градусов. Ствол головного мозга перестал реагировать, и хирурги дренировали кровеносные сосуды мозга, включая саму аневризму. После того как нужный сосуд был восстановлен, сердечно-легочный аппарат снова нагрел тело пациентки до состояния, в котором сердце начало подавать признаки жизни.

На следующий день после операции Пэм рассказала о переживаниях, начавшихся вскоре после анестезии, выполненной с использованием большой дозы барбитуратов — те должны были дополнительно отключить ее мозг и вызвать очень глубокое коматозное состояние. По ее воспоминаниям, во время операции она словно бы почувствовала тянущие ощущения в области макушки, а затем оказалась снаружи, где она смотрела на свое тело сверху вниз. При этом она превосходно, кристально четко видела все происходящее (хотя глаза ее были закрыты бинтами) и с невиданной ясностью слышала все звуки в помещении (хотя в ее уши вставили затычки). Глядя вниз, она увидела в руке доктора Спецлера инструмент со сменными частями и услышала гортанный звук, который соответствовал ноте «ре». Она не просто слышала уникальный звук хирургической дрели, но и четко различала речь. Помимо прочего, она вспомнила, что женский голос произнес: «У нас проблема. У нее слишком узкие артерии». Когда после операции ее разрядом вернули к жизни, Пэм почувствовала, что ее словно бы уронили в ледяной бассейн. Когда пациентка поделилась этими воспоминаниями со своими медиками, они признали, что все ее описания точны. Пятнадцать лет спустя она отметила, что воспоминания об этом опыте год за годом остаются четкими, не угасая и не замутняясь.

Доктор Карл Грин, один из нейрохирургов Неврологического института имени Бэрроу, с открытой прямотой отметил: «Когда речь заходит о проблеме сознания и мозга, возможно все что угодно». Доктор Спецлер пояснял: «На происходящее ей открылся своего рода вид сверху. Пришли ли эти образы откуда-то извне и были ли они затем ей каким-то образом усвоены? Не думаю, что есть способ это определить. Но весьма примечательно, что она настолько точно описала то, что не должно было быть доступно ее зрению». Не существует попросту никаких научных — а точнее, материалистических — объяснений визуальных и слуховых внетелесных переживаний Пэм, которые проявились, пока ее мозг находился в состоянии клинической смерти и не участвовал в кровообращении. Таков один из наиболее четких клинических случаев, показывающих, что научные изыскания и объяснения останутся ограниченными, пока ученые настаивают: научными интерпретациями якобы будут только те, которые соответствуют метафизическим допущениям материализма[201]. Вот как выглядит иерархическая структура современных познаний:

Неписаное правило научных изысканий состоит в том, что все исследования в физике должны проводиться в соответствии с принципами научного материализма. Если физик осуществляет эмпирические исследования в области, которая считается «паранормальной» или «сверхъестественной», он, скорее всего, столкнется с мощным неодобрением. Так, лауреат Нобелевской премии в области физики Вольфганг Паули сотрудничал с Карлом Юнгом и вместе с ним предположил существование архетипического измерения реальности, которое превосходит разделение на ум и материю[202]. Хотя эти идеи совместимы с современной физикой, Паули — зная, что они нарушают принципы научного материализма, — не разрешал публиковать свои сочинения по этой теме до своей смерти: он боялся насмешек со стороны коллег. Именно по этой же причине Коперник до своей смерти не допускал публикации своей теории о гелиоцентричной Солнечной системе. Он боялся осуждения со стороны своего работодателя — Римско-католической церкви: осуждения, которое привело бы к отлучению и вечным мукам.

В соответствии с описанной выше иерархией, биологам настоятельно не рекомендуется заниматься любыми исследованиями или изысканиями, которые нарушали бы законы современной физики; ученые-когнитивисты должны считаться с текущими воззрениями биологов; социологи должны подгонять свои изыскания под представления когнитивных наук, а светские исследователи религии должны рассматривать изучаемое в соответствии с методами и воззрениями всех остальных академических дисциплин. Ян Стивенсон и его коллеги в Университете Вирджинии использовали методы социальных наук и бросили этой иерархии вызов. Их выводы относительно реинкарнации отвергают одно из ключевых верований когнитивных наук, которые расположены в табеле о рангах гораздо выше наук об обществе.

Благодаря этому Стивенсон и его коллеги также бросили вызов материалистическим допущениям биологии и физики, а это для многих ученых в современной академической среде попросту недопустимо. Неважно, насколько систематичны методы или убедительны данные, — они выступают против многовековой научной инерции: против воззрений, которые всегда оттесняли роль сознания на периферию мира природы, который все еще уподобляется бессознательной машине — как и предполагал на заре современной науки Декарт.

Контемплативные исследования сознания в науке

Выступая в защиту психологии как естественно-научной дисциплины, Уильям Джеймс предлагал в качестве основного средства для исследования ума использовать интроспекцию — прямое наблюдение за умственными явлениями. Только с помощью интроспекции возможно произвести утонченные наблюдения и тщательные эксперименты, которые предоставили бы нам более обширное видение природы ума и его роли в естественном мире. Джеймс глубоко скептически относился к механистическому материализму, который в его времена уже доминировал во всех ветвях науки. Из-за этого он предельно прилежно и с величайшими усилиями посвящал себя именно тем сферам, в которых шансы опровергнуть допущения материализма были наиболее высоки. Благодаря этому он очень серьезно относился как к религиозному опыту, так и к рассказам об экстрасенсорных явлениях, — в обеих этих сферах он проявлял мощную разумность и большую открытость ума. К сожалению, за прошедший век его радикально эмпирический подход к изучению сознания затмили методы многих поколений бихевиористов, психологов, нейрофизиологов и философов — тех, кто ограничил свои эмпирические и теоретические изыскания метафизическими рамками механистического материализма. Эти люди невероятно прилежно и с величайшими усилиями избегали пространств, где их теории с наибольшей долей вероятности можно было бы опровергнуть. В результате за прошедший век мы не увидели практически никакого прогресса в открытии природы и происхождения сознания у людей или в процессе эволюции в целом.

Буддийская традиция, напротив, на протяжении двух с половиной тысяч лет придерживалась радикально эмпирического подхода к изучению ума; буддийские созерцатели заявляют, что сделали множество основополагающих открытий о сознании и в том числе о его переходе из жизни в жизнь. Как уже упоминалось, опытные прозрения Будды относительно существования прошлых жизней — его собственных и других существ — были, как утверждается, воспроизведены буддийскими созерцателями тысячи раз, причем даже в недавнем прошлом. Будда обрел постижение прошлых жизней благодаря силе самадхи, а особые указания о том, как повторить этот процесс созерцательных изысканий, содержится в классическом труде Буддагхоши «Путь очищения»[203]. Процесс обретения подобной способности вспоминать прошлые жизни объясняли и современный бирманский мастер медитации Па Аук Тавья Саядо, и покойный знаток тибетского буддизма геше Гендун Лодро[204]. Тем не менее подобные исследования никогда не проводились при участии ученых, в контролируемых условиях.

По словам Буддагхоши, в идеале мы сначала достигаем четвертой медитативной стабилизации — чрезвычайно продвинутого состояния самадхи, в рамках которого дыхание полностью останавливается, а ум успокаивается в глубоком состоянии равновесия; все физические чувства при этом растворяются в умственном осознавании. Как утверждается, человек, достигший подобного состояния, может оставаться в медитации много дней подряд и при этом совершенно не будет замечать свое окружение. Учитывая редкость этого достижения, я однажды обратился с вопросом на эту тему к выдающемуся мастеру медитации из Тибета по имени Янгтанг Ринпоче — среди своих коллег он известен глубокими медитативными реализациями. Я спросил, можно ли точно вспомнить свои прошлые жизни на основе более скромного достижения — реализации шаматхи, которую мы обсудили в главе 10. Он ответил: «Да, благодаря светоносности этого состояния сознания спонтанно проявляется экстрасенсорное восприятие, а оно включает в себя и способность вспоминать прошлые жизни». Тем не менее он добавил: «то, могут ли люди в наше время все еще достичь шаматхи, — вопрос открытый»[205].

Учитывая, насколько важную роль достижение шаматхи играет на буддийском пути к освобождению, с 2003 года я веду сотрудничество с командой психологов и нейрофизиологов из Калифорнийского университета в Дейвисе; оно происходит в рамках научного исследования, которое известно как «Проект шаматха»[206]. В феврале 2007 года Институт исследований сознания в Санта-Барбаре и Калифорнийский университет в Дейвисе начали первую стадию этого исследования, в рамках которой тридцать семь человек, собранных в ретритном центре в Колорадо, на протяжении трех месяцев практиковали шаматху по 8–10 часов в сутки. В этот период они подвергались широкому спектру физиологических и психологических измерений — их проводила команда из пяти ученых, занятых исследованием влияния, которое может оказать подобная интенсивная медитация на протяжении длительного периода времени. В сентябре того же года к своему собственному трехмесячному ретриту приступила и вторая группа из тридцати трех человек (контрольная группа для научного исследования). Хотя на момент написания этой книги проанализирована лишь малая часть терабайтов данных, собранных в рамках исследования, мы получили четкие свидетельства в пользу того, что эта трехмесячная подготовка привела к снижению омраченной привязанности, тревожности, трудностей в эмоциональной регуляции и невротизма — и в то же время к усилению памятования, совестливости, эмпатической заботы, склонности к позитивным эмоциям и благополучия в целом.

С момента окончания первого ретрита прошло уже больше года, но около десяти участников продолжают полностью посвящать себя практике, медитируя до двенадцать часов в день; я как инструктор этого исследования продолжаю направлять их в этом процессе. Как отметил Янгтанг Ринпоче, могут ли люди в современном мире достичь этого состояния — вопрос открытый. Я как инициатор данного проекта полон решимости продолжать искать ответ.

Даже когда шаматха достигнута, для обретения способности точно вспоминать далекие воспоминания может потребоваться дополнительная медитативная подготовка. В главе 12 мы упомянули: по мнению многих буддийских созерцателей, воспоминания хранятся в жизненной силе, которая имеет ту же природу, что и субстрат (алая). Когда ум после достижения шаматхи успокаивается в субстратном сознании, мы, как утверждается, можем направить свой ум в прошлое и успешно нацелить его на конкретные периоды времени во все более и более отдаленные времена, даже до нашего рождения в этой жизни. В связи с этим возникает возможность научного исследования, которое можно было бы назвать «Проект алая», — исследования, которое позволило бы подвергнуть буддийскую гипотезу о прошлых жизнях проверке посредством опыта.

Для подобного исследования потребуется группа участников (чем больше, тем лучше), которые достигли бы шаматхи. Покоясь в субстратном сознании, они сосредоточат свое внимание на определенном времени — например, неделей ранее, в конкретный час и конкретную минуту. Испытуемые будут сосредотачивать свое внимание на этой цели, пока не ощутят уверенность, что четко вспомнили свои переживания неделю назад; затем они подробно расскажут о том, что они считают своими воспоминаниями. После этого точность этих рассказов о прошлом будет проверена с помощью объективных средств — например, вопросов к людям, которые в тот же момент находились в том же месте. Если воспоминания окажутся достоверными, в следующий раз испытуемые направят внимание на более раннюю дату, а точность их рассказа снова подвергнется проверке. Этот процесс, участники которого будут направлять свое внимание все дальше и дальше в прошлое, будет продолжаться, пока отчеты можно будет подвергнуть объективной проверке.

В конечном итоге испытуемых попросят сосредоточить свое внимание на конкретном времени до их собственного зачатия. Если они не смогут ничего вспомнить, такой результат подкрепит утверждения материалистов о том, что сознание возникает в процессе развития мозга. Но если они вспомнят, что в прошлой жизни были кем-то еще, эти «воспоминания» можно будет подвергнуть объективной проверке и посмотреть, соответствуют ли они неким реальным людям, которые жили в прошлом. Кроме того, нужно будет определить, могли ли испытуемые получить доступ к соответствующей информации обычными методами, а не с помощью медитации. Если их воспоминания окажутся точными и можно будет без малейших сомнений утверждать, что у них не было никакого иного способа узнать подробности жизни покойного индивидуума, которого они вспомнили, подобные результаты станут данными, подтверждающими буддийскую гипотезу о перерождении. Подобное исследование стало бы методичным научным способом проверить буддийскую теорию с помощью опыта.

Если воспоминания действительно хранятся в потоке, который существовал и до этой жизни, вполне можно спросить: почему же мы не помним своих прошлых рождений? Тибетский буддизм уподобляет процесс умирания засыпанию, промежуточное состояние — сновидению, а зачатие — пробуждению. Всего за одну ночь люди обычно переживают от пяти до семи циклов сновидений, которые начинаются примерно через девяносто минут после погружения в сон. Когда начинается первый цикл сновидений, люди обычно забывают события предшествующего дня; на какое-то время их реальность состоит исключительно из событий в этом сновидении. Через несколько минут они вновь погружаются в сон без сновидений, во время которого их умы вновь оседают в субстратном сознании. В этом процессе они обычно забывают события только что закончившегося сновидения. Затем еще через один-два часа они погружаются во второй цикл сновидений — и снова не помнят то, что происходило за предшествующий день и в предыдущем сновидении. Этот процесс повторяющейся амнезии продолжается всю ночь, пока человек не перейдет от последнего сновидения к состоянию бодрствования. На этом этапе некоторые люди могут четко вспомнить одно или несколько сновидений, проявившихся за ночь, но многим сложно вспомнить даже тот сон, который они видели прямо перед пробуждением. И чем больше они погружаются в события нового дня, тем меньше им обычно удается вспомнить сновидения минувшей ночи[207].

Этот цикл амнезии на протяжении дня и ночи, как объясняется, параллелен тому, что происходит с момента нашей смерти, в процессе переживания мириада подобных сновидению событий в промежуточном состоянии и, в конечном итоге, когда мы обретаем новое перерождение. Платон упоминал нарушение памяти между жизнями в мифе об Эре в конце «Государства»; там он утверждает, что души людей, переходя из жизни в жизнь, пьют воды забвения[208]. Практика йоги сновидений в тибетском буддизме предназначена для преодоления подобной амнезии во сне — она позволяет распознать и изучить состояние сновидений, пока мы спим[209]. Таковы так называемые осознанные сновидения, а осознанный сон без сновидений проявляется, когда мы знаем, что спим без сновидений и покоимся в субстратном сознании. Подобная тренировка готовит нас к тому, чтобы узнать это сознание на заключительном этапе умирания, а затем распознать события промежуточного состояния как таковые. Достигнув подобной ясности, мы сможем мудрым образом направить свое сознание к следующему перерождению так, чтобы приносить пользу себе и другим. В этом состоит основное назначение йоги сновидений.

В «Проекте алая» мы бы подступились к гипотезе о перерождении с точки зрения психологии. Тем не менее проверить эту буддийскую теорию можно и в контексте биологических данных. Буддийские созерцатели утверждают, что жизненная сила, или джива, которая переходит из одной жизни в следующую, является «физической» в том смысле, что она напрямую влияет на тело и подвергается его влиянию. При этом жизненная сила нематериальна, потому что она не состоит из материальных частиц. Аналогичные примеры физических, но нематериальных явлений есть и в современной физике. Электромагнитные поля в классической физике, гильбертово пространство и волны вероятности в физике квантовой, пространство-время в теории относительности — все эти явления считаются физическими, но ни одно из них не состоит из атомов или элементарных частиц. Как уже упоминалось, жизненная сила — это хранилище воспоминаний, умственных черт и паттернов поведения. На конфигурацию этой силы влияет физическое тело — а отпечатки в ней самой влияют на формирование тел жизнь за жизнью.

Ян Стивенсон и его коллеги изучили ряд случаев, в рамках которых обстоятельства смерти в одной жизни, предположительно, оставили родимые пятна на теле жизни следующей[210]. Конфигурация жизненной силы каждого человека совершенно уникальна; накапливая отпечатки в силу текущих переживаний, с течением времени она меняется. Жизненная сила, которая переносит отпечатки, ведущие к формированию подобных родимых пятен, тесно связана с видом жизненной энергии (праны), который, как утверждается, локализуется в центре груди и, в свою очередь, тесно сопряжен с субстратным сознанием. Возможно, что благодаря жизненным энергиям, связанным с этой жизненной силой, между ней и порождаемыми телом электромагнитными полями существует связь; в этом случае у каждого индивидуума с точки зрения электромагнитных полей должна быть уникальная «подпись», или сигнатура. Более того, субстратное сознание наиболее систематично проявляется в процессе сна без сновидений. Это означает, что в этот период каждый человек может демонстрировать уникальную электроэнцефалограммную «подпись». Недавние научные исследования принесли данные, которые свидетельствуют о возможном существовании подобных уникальных ЭЭГ-профилей[211].

В связи с этим возникает возможность проведения научного исследования, которое можно было бы назвать «Проект джива». В его рамках мы сначала зафиксировали бы уникальный ЭЭГ-профиль (или сигнатуру) пожилых продвинутых практикующих из традиции тибетского буддизма. Если этот профиль тесно связан с конфигурацией жизненной энергии конкретного человека — его или ее жизненной силой, — существует вероятность, что уникальная сигнатура перейдет и в следующую жизнь. Поскольку в тибетской традиции часто находят и распознают перерождения выдающихся созерцателей, после смерти пожилого практикующего и признания его перерождения можно было бы сравнить ЭЭГ-профили ребенка и умершего. При их совпадении мы получили бы веские физические свидетельства в пользу того, что жизненная сила переходит из одной жизни в другую.

В соответствии с буддийской теорией то, что продолжает существовать после смерти, не является неизменными, бесчастными и независимыми душой, «я» или энергией. Вместо этого речь идет о непрерывно меняющемся потоке сознания и энергии, который ведет к формированию человеческой психики и обуславливает формирование эмбриона в процессе беременности. Самое первое мгновение сознания в развивающемся утробном плоде состоит из одного только субстратного сознания, и именно это сознание — единственное, что остается на заключительной стадии процесса умирания. Здесь мы наблюдаем совершенную симметрию: конец жизни отражает начало циклического процесса, которым и отличается природа сознательных существ в этой Вселенной. В этом потоке сознания и энергии, объединяющем разные жизни, нет никакого устойчивого, незыблемого «я» — есть лишь поток зависимо связанных проявлений тела-ума, которые возникают при опоре на предшествующие причины и условия.

15

Практика. Покоимся в неподвижности осознавания

Успокойте свое тело в его естественном состоянии, а свое дыхание — в его естественном ритме. После этого, свободно покоясь взором в просторе спереди, устойчиво сосредоточьте свое внимание в пространстве над собой — без желания и не привнося в ум никаких объектов. Снова расслабьтесь. Затем устойчиво, непоколебимо направьте свое осознавание в пространство справа от себя, затем слева от себя, а затем снизу. Таким образом, начните процесс изучения пространства осознавания, отмечая, есть ли у него какой-либо центр или какая-либо периферия.

Периодически позволяйте своему осознаванию успокоиться в центре вашей груди. Ровно оставляйте его в этом пространстве. В другие периоды ровно сосредоточивайте его в небесном просторе и оставляйте там. Перемещая таким образом свое внимание, вы позволите своему уму постепенно успокоиться в его естественном состоянии. После этой практики ваше осознавание будет ровно, ясно и устойчиво пребывать всюду, куда вы его поместите. Благодаря тому, что внимание однонаправленно фокусируется внутри, физические чувства отключаются, а ум, когда невольные мысли успокаиваются, растворяется в субстратном сознании. Теперь ваше сознание пребывает в покое. Оно пронизано чувством светоносной пробужденности и ровным ощущением благополучия[212].

16

Теория. Мир скептицизма

Научный скептицизм

Буддийская гипотеза о жизненной силе, которая переходит из одного физического воплощения в другое, напоминает нам об отвергнутом научном предположении, что живые существа наделены силой жизни, известной как élan vital. Несмотря на популярность, которой это воззрение пользовалось в XIX веке, никто не смог обнаружить подобную силу объективно, а в 1938 году русский биолог Александр Опарин предложил альтернативную теорию — теорию о том, что жизнь происходит из неживого, что предполагает постепенный переход от неорганической к органической материи. Научное принятие этой гипотезы мощно усилилось в 1953 году, когда американский биолог Стенли Миллер объединил в стеклянной камере базовые газы, близкие к составу земной атмосферы в ранний период, с электрическим зарядом, получив таким образом аминокислоты — один из кирпичиков, из которых складывается жизнь. Хотя в тот период казалось, что ученые вот-вот создадут жизнь в лаборатории, все подобные попытки провалились. В интервью с агентством Reuters в 1996 году Миллер признавал: «Получение аминокислот создало впечатление, что все остальные шаги окажутся очень простыми. Оказалось же, что всё сложнее, чем я думал. Этот процесс подобен череде маленьких приемов. Когда вы освоили прием, все просто. Проблема в том, чтобы им овладеть»[213].

Аминокислота и живая клетка — очень отличающиеся друг от друга сущности. В одной клетке между собой динамично и очень сложными способами взаимодействуют многие тысяч компонентов, и каждый из них зависит от действий множества других. Трансформация (или отсутствие трансформации) одного компонента может повлиять на всю цепочку событий или даже на то, как функционирует клетка в целом. Аминокислоты того вида, который создал Миллер, можно уподобить одиночным винтикам, а живую клетку сравнить с работающими наручными часами. Отдельные винтики, безусловно, полезны, ведь без них часы не сделать — и точно так же для формирования клетки необходимы аминокислоты. Тем не менее сами по себе эти кислоты мертвы; они не взаимодействуют между собой как компоненты живой клетки. Поэтому утверждение Миллера о том, что между аминокислотами и живой клеткой стоит лишь «череда маленьких приемов» подобно утверждению о том, что такой череде подобна и разница между отдельными винтиками и часами. При этом здесь есть отличие: часовщики знают, как соединять винтики и другие механические компоненты, чтобы собрать часы, — а вот биологи совершенно не представляют, как искусственно воспроизвести шаги, отделяющие аминокислоты от живого организма. Когда воспроизводящий себя организм уже существует, биологи знают, как мутация и естественный отбор могут повлиять на эту форму жизни и привести к тому многообразию, которое мы наблюдаем. Тем не менее эти познания не объясняют, откуда взялся первый одноклеточный организм.

Гипотеза Опарина не была подтверждена — никто пока не смог создать из неорганических молекул живой организм, — однако сейчас ее массово считают доказанным научным фактом. Происхождение жизни во Вселенной свели к «череде маленьких приемов», которые, как считает научное сообщество, смогут открыть будущие поколения — так они подтвердят материалистические допущения нашего времени. Любые другие гипотезы, такие как об élan vital, сейчас кажутся совершенно неправдоподобными, ведь никакой вид подобной жизненной энергии в научной лаборатории ни разу обнаружен не был. С помощью той же самой логики радикальные бихевиористы в 1950-е годы отрицали существование субъективных умственных состояний: они не существуют, потому что их невозможно замерить научными средствами. Большинство нейроученых-когнитивистов отказались от этого абсурдного убеждения; сейчас они полны решимости обнаружить нейронные корреляты субъективных умственных состояний и их выражений на уровне поведения.

Тем не менее большинство этих исследователей все еще живут с допущением о том, что все умственные явления, включая само сознание, представляют собой эмерджентные свойства мозга, который взаимодействует с нашим физическим и социальным окружением. Хотя никто пока не смог объяснить ум исключительно с точки зрения физики и генетики, почти все предполагают, что он существует лишь как система физических процессов. Это примечательно, потому что никакие субъективные переживания — даже такие простые, как физическая боль, — нельзя измерить с помощью технологических инструментов, способных замечать все известные виды физических событий. Когда же мы наблюдаем за субъективными умственными состояниями с помощью интроспекции, они не демонстрируют совершенно никаких физических признаков: у них, судя по всему, нет массы, местоположения или размерности в физическом пространстве, нет скорости или каких-либо других физических качеств. Несмотря на это, большинство ученых без каких-либо вопросов предполагают, что эти состояния должны быть физическими свойствами мозга. Это довольно смелый акт веры!

В наше время умственные состояния часто сравнивают с компьютерными программами, которые переносят информацию, — однако об информации в программах можно говорить только применительно к сознательным программистам, которых их создают, и пользователям ПК, которые усматривают в них смысл. Приведем иллюстрацию: если вы играете в шахматы с компьютером Deep Blue, вы можете сознательно обдумывать свой следующий ход, пока компьютер бессознательно просчитывает свой. Все, что делает Deep Blue, можно понять с точки зрения математических алгоритмов — без каких-либо отсылок к сознанию.

Нет никаких логических или эмпирических оснований считать, что шахматные ходы буквально «предстают» перед Deep Blue или что компьютер сознательно «знает», как играть. Аналогичным образом нет и веских оснований считать, что современные компьютерные системы наделены сознательным самопониманием. Работа компьютеров целиком понимается с точки зрения текущих законов физики, а их механические взаимодействия можно настроить так, чтобы они подражали сознательной человеческой умственной активности. Однако перейти к выводу, что подобные виды взаимодействия являются сознательными процессами, — все равно что приписать побуждения, чувства и желания погодным условиям, извержениям вулканов и землетрясениям. Это попросту современная версия анимизма, которую, по иронии судьбы, выражают многочисленные современные сторонники искусственного интеллекта[214].

Подобная путаница особенно мощно преобладает в современной сфере робототехники. Процесс обучения робота можно определить как создание роботом новых версий исходных инструкций, как собирание и сортировку данных в творческом ключе. Когда робот бессознательно «учится» чему-то, он на самом деле интегрирует в единое целое группу одновременно выполняемых компьютерных программ, с которых и начинал. Однако, когда люди-наблюдатели видят, что робот двигает глазами или поворачивает голову, когда они видят запрограммированные движения груди, которые так похожи на процесс дыхания, они начинают говорить о роботе как о чем-то живом. Современный суеверный анимизм снова в деле!

Исследователи в этой области верят, что сознание робота связано с двумя сферами: обучением роботов (способностью мыслить, рассуждать, творить, обобщать, импровизировать) и их эмоциями (способностью чувствовать). Машинное обучение уже существует — в том смысле, что машины способны осваивать новые навыки, выходящие за рамки их исходным способностей; однако у нас нет оснований считать, что роботы что-либо сознательно знают или понимают. Некоторым исследователям кажется, что роботы однажды смогут пережить и эмоции, хотя способа проверить эту гипотезу у них нет. Родни Брукс, бывший директор лаборатории информатики и искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте, даже утверждает, что эмоции у роботов, возможно, уже появились — что продвинутые роботы не только демонстрируют поведение, ассоциируемое с эмоциями, но и действительно их переживают. Хотя никаких эмпирических свидетельств в пользу этого утверждения, основанного на вере, у него нет, он косвенно обосновывает его, провозглашая: «Мы все машины. Роботы состоят из компонентов, отличных от наших, — мы состоим из биоматериалов, они состоят из кремния и стали, — но в принципе даже человеческие эмоции механистичны»[215]. Вместо того чтобы предоставить какие-либо данные, подкрепляющие подобную веру в эмоции у роботов, он ссылается на другое верование — на то, что и люди по сути своей есть не больше чем роботы! Таким образом одно безосновательное убеждение зиждется на другом в равной степени безосновательном убеждении, и все это прикидывается наукой.

Не подвергая сомнению достоверность подобного механистического представления о сознании, Брукс упускает из вида тот факт, что человеческие эмоции невозможно обнаружить с помощью каких-либо объективных физических средств; он просто утверждает, что человеческие эмоции, такие как грусть, состоят из различных нейрохимических веществ, циркулирующих в мозге. Если это так, рассуждает он, уровень такого чувства, как грусть, у роботов можно установить в качестве цифры в компьютерном коде.

Полагаясь на метафизическую идеологию, а не на подтверждающие ее эмпирические данные, Брукс провозглашает: «Люди состоят из биомолекул, которые взаимодействуют в соответствии с законами физики и химии. Нам нравится считать, что контроль в наших руках, но это не так». Из этого следует, что и люди, и роботы — состоим ли мы из плоти или из металла — по сути своей есть лишь коммуникабельные машины. Однако Лиджин Арьянанда, исследовательница в лаборатории искусственного интеллекта в Университете Цюриха, возвращает нас к эмпирическим фактам, которые не приукрашены метафизическими домыслами: «Каждый, кто говорит вам, что во взаимодействии между человеком и роботом робот что-либо „делает“, просто себя дурачит. Любые взаимодействия человека и работа происходят, потому что человек их предопределил»[216]. Ученые пока не нашли способа наделить робота сознанием — а если и нашли, никак не могут это сознание обнаружить. Очевидная причина в том, что у них нет какого-либо способа обнаружить сознание в человеке или в любом другом живом существе.

Истоки жизни и сознания до сих пор остаются научными тайнами — несмотря на весь прогресс в сферах генетики, нейрофизиологии, искусственного интеллекта и робототехники. Научное сообщество пока не договорилось об определении сознания, не имеет объективного научного способа его измерять и не знает, каковы необходимые и достаточные причины для его порождения. Уильям Джеймс отмечал этот уровень научного неведения о природе умственных явлений больше ста лет назад, и с тех пор, пребывая под властью допущений механистического материализма, мы мало продвинулись вперед. Что упускалось из виду во всех исследованиях на эту тему за прошедший век? Взгляд на то, как мы переживаем свои тело-ум, от первого лица. Именно на основе множества веков подобных эмпирических данных — а не преданности метафизическим догматам и надеждам на будущие научные прорывы — и сформировались буддийские описания жизненной силы и происхождения сознания.

Будда обобщил дух созерцательного скептицизма следующим образом:

Не опирайтесь на то, что неоднократно слышали, на традиции, на слухи, на то, что содержится в писаниях, на домыслы, на аксиомы, на ошибочную логику, на предубеждения относительно понятия, которое обдумывали, на кажущиеся способности других и на мысли «Этот монах — наш учитель»… Когда вы сами знаете: «Это вещи благие, это вещи, не заслуживающие осуждения, это вещи, которые восхваляют мудрые, — если за них браться и им следовать, они приведут к благу и счастью», — вступите в эти вещи и пребывайте в них[217].

Философский скептицизм

По мере того как бихевиоризм в первой половине XX века шел на подъем, субъективный опыт в целом и сознание в частности вытеснялись на обочину — из-за настоятельных утверждений, что научное изучение ума должно быть сугубо объективным. Б. Ф. Скиннер (1904–1990 гг.), самый знаменитый и влиятельный из всех американских бихевиористов, не подвергал сомнению практическую полезность внутреннего мира, который мы ощущаем и за которым наблюдаем с помощью интроспекции; тем не менее он настаивал, что умственные состояния и процессы нельзя пронаблюдать или познать четко[218]. На самом деле он даже заявлял, что никто ни разу не смог напрямую видоизменить какие-либо умственные активности или черты — например, мысли, мнения, побуждения, выбор, интересы или мечтания — и что с ними нельзя каким-либо образом соприкоснуться[219]. Эти странные утверждения, столь очевидным образом несовместимые с повседневным опытом, а также наукой, предполагают, что Скиннер обладал невероятно ограниченными способностями к интроспекции, что очень сильно навредило и его пониманию ума. Отвергая возможность определить сознание с точки зрения характерных черт, которые мы переживаем от первого лица, он вместо того решил приравнять опыт познания к «совершенно особой форме поведения»[220]. Это очевидно заведомо ложное утверждение, ведь мы, очевидным образом, можем что-то познать еще до того, как станем предпринимать в связи с объектом познания определенные действия — или даже вообще без действий. Кроме того, и люди, и роботы в равной степени способны на бессознательное поведение.

С созерцательной точки зрения кажется, что всю школу бихевиоризма, несмотря на ее ценные прозрения относительно человеческого и животного поведения, создали и развивали люди с умственными ограничениями — с ослабленной способностью наблюдать за собственным субъективным опытом. Почти неудивительно, что Скиннер и другие бихевиористы были так полны решимости описывать ум исключительно с физической точки зрения — сначала заменяя мозгом ум, а затем и личность[221].

Хотя многие ученые в наше время рассматривают основные воззрения бихевиоризма как полные глубоких изъянов и давно отвергнутые, за многие из тех же убеждений выступают современные аналитические философы, такие как Дэниел К. Деннет. По его представлениям о человеческой природе, «мы роботы, состоящие из роботов — каждый из нас состоит из нескольких триллионов роботов-клеток, где каждая столь же лишена ума, как и составляющие ее клетки, — однако все они трудятся вместе как гигантская команда, создающая все действия, происходящие в сознательном деятеле»[222]. Хотя Деннет, как и Скиннер, признает, что у каждого из нас есть собственный интроспективный опыт умственных состояний и активностей, он настаивает: нам не следует верить тому, что мы таким образом воспринимаем. Он отмечает: в конце концов, хотя нам и кажется, что Солнце вращается вокруг Земли, это впечатление ошибочно. Аналогичным образом при опоре на интроспективные видимости умственных событий точно так же неизбежно должно происходить сокрытие подлинной природы ума и сознания. Тем не менее, если бы Галилей не поверил своим наблюдениям за Солнцем, Луной и планетами — наблюдениям, выполненным от первого лица и усиленным используемым телескопом, — он бы никогда не сыграл свою ключевую роль в истории астрономии и науки в целом. Однако при размышлениях о том вкладе, который христианские и буддийские созерцатели, возможно, сделали в понимание природы и потенциалов сознания, Деннет просто сбрасывает их со счетов: «Как мне кажется, лучшее, что о них можно сказать, — это то, что они не нарывались на неприятности, а это уже неплохо»[223].

Еще один видный аналитический философ, Джон Р. Сёрл, обобщает влияние, которое маргинализация субъективного опыта в XX веке оказала на научное и философское изучение сознания:

Было бы сложно преувеличить катастрофические виды влияния, которые неспособность свыкнуться с субъективностью сознания оказала на философские и психологические труды последней половины века. В некоторых аспектах, которые на первый взгляд совсем не очевидны, значительная часть несостоятельности большинства трудов по философии ума и огромная часть бесплодия академической психологии последних пятидесяти лет… проистекают из устойчивой неспособности осознать и смириться с тем фактом, что онтология умственного — это не поддающаяся редукции онтология «от первого лица»[224].

В этом высказывании Сёрл подчеркивает: реальность опыта, переживаемого от первого лица, нельзя свести к чему-либо иному, например к поведенческим склонностям или активности нейронов. Таким образом, субъективный опыт не поддается онтологической редукции. «Поскольку умственные явления по сути своей связаны с сознанием, — пишет он, — а сознание по сути своей субъективно, приходится заключить, что онтология умственного — по сути онтология от первого лица… В результате оказывается… что восприятие от первого лица будет первичным»[225]. После этого Сёрл признает возможность «самосознания», при котором мы переносим свое внимание с объекта сознательного опыта на сам свой опыт[226]. По иронии судьбы, несмотря на свою уверенность в главенстве восприятия умственных событий от первого лица, Сёрл относится к интроспекции ничуть не более благосклонно, чем его коллега Деннет[227].

Все большее число нейрофизиологов — особенно с 1990-х годов, с «десятилетия мозга», — начинают посвящать свои исследования нейронным коррелятам широкого спектра ментальных процессов. Несмотря на многочисленные успехи в обнаружении связей между конкретными событиями в уме и в мозге, сама природа умственных процессов и их связи с мозгом остается загадкой. Более того, никто пока не обнаружил нейрологические корреляты самого сознания. Б. Ф. Скиннер полагал: те, кто отверг его попытку свести ум к поведению, «причинили огромный вред — это ведущие физиологи, которые ведут ошибочные испытания и ищут нейронные корреляты образов, воспоминаний, сознания и так далее»[228]. Однако голландский нейроученый Виктор А. Ф. Ламме недавно в ответ заметил: проблемы начались с утверждений о том, что присутствие или отсутствие сознательного опыта всегда нужно проверять на уровне поведения. По его мнению, «нам нужно отпустить свои интуитивные или психологические представления о сознательном опыте и уступить дорогу нейрофизиологическим аргументам. Мы добьемся прогресса, только когда перенесем свои представления об уме ближе к преставлениям о мозге»[229].

Полностью отвергая интроспекцию как способ проверки природы сознания, Ламме выдвигает предположение: ключевой чертой сознания являются повторяющиеся акты взаимодействия между нейронами коры. Если определить сознание исключительно с точки зрения этих взаимодействий, полагает этот ученый, давние дебаты о сознании, которые ведут философы и психологи, можно будет завершить. Однако многие нейроученые относятся к подобному редукционистскому пониманию ума скептически. К их числу принадлежит и Кристоф Кох, который затратил на опознание нейронных коррелятов сознания немало усилий.

Ученые в целом определяют природные явления с точки зрения наблюдаемых у них качеств, но мы можем знать очень много о повторяющихся взаимодействиях между нейронами коры и при этом не знать ничего о сознании, которое мы напрямую переживаем. Вместе с тем мы также можем знать очень много о собственном непосредственном опыте сознания и ничего при этом не знать о подобных видах взаимодействия. Итак, какой-либо веской причины описывать сознание с точки зрения активности мозга, судя по всему, нет. Эти попытки — просто решение приравнять что-то, что мы с научной точки зрения не понимаем, к чему-то, что нам понятно (или понятно в чуть большей степени).

Ламме не смог заглушить диспут по этому вопросу даже среди собственных коллег-нейрофизиологов и тем более среди философов и психологов, которые так и не пришли к какому-либо консенсусу относительно природы сознания. Истинный дух философского скептицизма выразил еврейский экзистенциалист Мартин Бубер: «Своим друзьям я иногда описываю свою точку зрения как „узкую кромку“. Этим я хотел показать, что не покоюсь на обширном плоскогорье системы, включающей в себя ряд абсолютных утверждений, — вместо этого я нахожусь на узком горном гребне между двумя безднами, где нет никакой страховки со стороны знания, выражаемого словами, но есть определенность встречи с тем, что пока не раскрыто»[230].

Созерцательный скептицизм

Говоря о процессе оценки новых теорий и гипотез, ученые часто ссылаются на следующий принцип: необычайные утверждения требуют необычайной подтверждающей информации. Однако вопрос, которым они при этом почти всегда пренебрегают, таков: «необычайные» для кого? Если существует лишь одно достоверное мировоззрение — например, миропонимание современной науки, — ответить на этот вопрос мы сможем быстро. В этом случае теория будет необычайной, если она идет вразрез с текущими массовыми научными убеждениями. Однако если представлений о реальности, которые были бы эмпирически обоснованы, множество — как в случае с научными и созерцательными представлениями о природе сознания, — теория может быть «необычайной» для одного сообщества, но обычной для другого.

Возьмем, к примеру, происхождение жизни на Земле. С точки зрения ортодоксальной современной биологии 3,6 миллиарда лет назад из праха земного появилась первая живая клетка; она начала воспроизводить себя, чем занимались и ее потомки. В конце концов через миллиарды поколений и бесчисленных генетических мутаций из этой единственной живой клетки эволюционировали все живые организмы — все микробы, растения, животные и люди на Земле. На определенном этапе этого эволюционного процесса из достаточно сложных электрохимических событий в некоем многоклеточном организме проявилось сознание, так что этот организм в очень примитивном ключе начал субъективно осознавать свое окружение и свое собственное физическое воплощение (как нечто отдельное от этого окружения). Сторонники этого воззрения настаивают: на происхождение и эволюцию жизни и сознания на Земле не оказывалось никакое нефизическое влияние. Всех, кто начинает сомневаться в этом историческом описании, обычно обвиняют в магическом, иррациональном, религиозном или сверхъестественном мышлении — а все эти категории противоречат духу научных изысканий.

Подобный догматизм, который слишком часто путают с наукой, называется сциентизмом: верой в то, что мир природы состоит только из физических явлений, которые можно объяснить в соответствии с законами физики и биологии. Все остальное считается «сверхъестественным» и сразу отвергается. Сторонники сциентизма неспособны признать, что человеческие умонастроения о «физическом» очень существенно поменялись за последние четыреста лет научных изысканий. Даже современные физики не вполне согласны друг с другом относительно параметров этого понятия, ведь благодаря открытиям физики XX века многие физические сущности и процессы растворились в царстве математических абстракций. Это в особенности часто происходит в квантовой физике, где неизмеренные квантовые системы можно понять только с точки зрения абстрактных, нематериальных «функций вероятности»; когда их измеряют, они обращаются в реальные физические вещи. Граница между «физическим» и «нефизическим» стала очень расплывчатой, а потому попросту ненаучно и наивно классифицировать как «сверхъестественное» или «магическое» все, что не является физическим или не поддается объяснениям с точки зрения текущих сводов законов физики и биологии — сводов, которые пока очень далеки от полноты! Говорить, что за необъясненные природные явления будут отвечать законы физики и биологии, которые кто-то откроет в будущем, — просто выражение веры в сциентизм, которую никогда не следует путать с эмпирически показанными научными фактами.

С научной точки зрения описанная выше теория о происхождении жизни и сознания принимается так массово, что считается общепризнанным фактом. Никакая иная теория не кажется даже отдаленно конкурентоспособной. Однако с созерцательной точки зрения эта теория необычайна и требует необычайных подтверждающих свидетельств. Поэтому давайте оценим эмпирические данные, подкрепляющие это воззрение, словно бы оценивая его впервые. Для начала зададимся вопросом: как ученые определяют «жизнь»? В вопросе о том, как определить понятие «живой организм», существуют разные научные школы мысли; некоторые из них сосредотачиваются на клеточном уровне, другие — на молекулярной репликации. Вот операционное определение «живого»: это система, определяемая на пространственном уровне границей, которую она сама создает, а также поддерживающая себя посредством внутренней регенерации всех своих составных частей; она вбирает питательные вещества и выбрасывает формируемые отходы через полунепроницаемую мембрану. Это определение является общим для всего живого, включая все растения и животных. Даже самые примитивные одноклеточные организмы содержат по крайней мере несколько сотен генов, а стало быть, и тысячи компонентов — и все эти компоненты сложными способами связаны между собой.

Затем мы обращаемся к жизненно важному вопросу: какими были необходимые и достаточные причины для того, чтобы 3,6 миллиарда лет назад на Земле появились одноклеточные организмы? Ученые придерживаются по этому вопросу разных гипотез. Некоторые, следуя по стопам Стенли Миллера, считают, что жизнь впервые возникла из органических соединений в «первичном бульоне». Подобные соединения с химической точки зрения относительно устойчивы — и потому для того, чтобы обратиться в живые организмы, они должны были подвергнуться к активации со стороны внешнего источника энергии. Именно этот процесс Миллер и воспроизвел, когда искусственно создал аминокислоты пятьдесят лет назад.

Другие ученые считают: жизнь появилась в некой плоской местности, где минеральные поверхности могли бы запустить химические процессы, которые и привели к возникновению живых клеток. Подобное могло произойти на дне океана, рядом с подводными вулканическими каналами. Третьи предполагают, что первая живая клетка на Земле на самом деле прилетела на астероиде с какой-то другой планеты в далекой солнечной системе. Это бы предполагало, что эта клетка пережила путешествие через миллиарды миль в открытом космосе, где температура составляет минус двести семьдесят градусов по Цельсию (или около трех градусов по Кельвину). После этого, когда астероид проник через атмосферу Земли, клетка должна была пережить ударное давление в 7,5 миллиона фунтов на квадратный дюйм и шоковое нагревание до более чем тысячи градусов по Цельсию — а затем еще и шок от столкновения с поверхностью Земли. Довольно крепкий получается одноклеточный организм! Разумеется, даже если эта весьма спорная теория верна, она никак не объясняет происхождение жизни во Вселенной в целом. Мы просто перекладываем ответственность на какую-то отдаленную планету, которую пока никто не опознал. Едва ли такое объяснение можно назвать научным! Тем не менее некоторые сторонники сциентизма предпочитают даже эти объяснения любой теории, которая предполагает нефизические виды влияния. Это свидетельствует об их беспрекословной метафизической преданности своей идеологии.

Никто не знает, верна ли какая-либо из этих гипотез. В настоящее время у нас нет никакого способа их проверить — ученые пока не опознали необходимые и достаточные для жизни условия. Пятьдесят лет лабораторных попыток создания живых организмов из неживых химических соединений не увенчались успехом. Это не означает, что ученые никогда не создадут в лаборатории жизнь — просто по факту между аминокислотами, которые можно создать из первичных газов, и первыми живыми, воспроизводящими себя формами существует огромное различие в сложности, а все описанные выше теории — лишь гипотезы, не имеющие каких-либо эмпирических подтверждений.

Все это ни в коей мере не способно поколебать веру тех, кто предан этому материалистическому, механистическому представлению о происхождении жизни. Некоторые исследователи полны решимости создать, смоделировать, сконструировать, отладить и испытать искусственные живые системы. На сегодняшний день им удалось произвести индивидуальные биологические кирпичики, но они пока не создали совершенно новые синтетические самовоспроизводящиеся организмы «с нуля». Несмотря на это, некоторые из них намереваются склеить вместе различные созданные в лабораториях биологические компоненты, или «биоустройства», используя части природных клеток для конструирования гибридных организмов. Подобные биоустройства не могут воспроизводиться самостоятельно — им нужно захватить живую клетку, — и потому задача искусственного создания живого организма остается все такой же трудной[231].

Хотя исследователи в этой сфере убеждены, что живая клетка — не более чем своего рода биохимическая машина, подтвердить свои допущения они смогут лишь тогда, когда сотворят уникальное, поддерживающее самое себя, самовоспроизводящееся и устойчивое органическое создание. Этого пока не произошло, и потому вся механистическая, материалистическая теория происхождения жизни на Земле остается ничем не подтвержденной гипотезой. С созерцательной точки зрения это необычайная теория, которая не подкреплена почти никакими эмпирическими данными.

Теперь давайте обратимся к вопросу о природе и происхождении сознания. Как мы уже отмечали, психологи и нейрофизиологи-когнитивисты почти солидарны в своей вере, что сознание представляет собой физическую функцию или эмерджентное свойство мозга в его взаимодействии с остальными частями тела, а также с физическим и социальным окружением. Они уверены: понимание сознания с точки зрения физики, химии и биологии — лишь вопрос времени. Меж тем, как уже упоминалось, все переживаемые на субъективном уровне умственные явления, включая само сознание, невозможно обнаружить какими-либо инструментами физики, химии и биологии — а когда мы наблюдаем за этими явлениями напрямую, с помощью интроспекции, они не демонстрируют совершенно никаких физических черт. Итак, с созерцательной точки зрения необычайное утверждение о физической природе сознания кажется совершенно лишенным каких-либо подтверждений со стороны всех доступных нам научных и личных данных.

Нет сомнений в том, что определенные функции мозга — причина, необходимая для порождения конкретных умственных состояний и процессов; однако никто при этом не знает, будут ли эти функции достаточными для порождения всех возможных состояний сознания. Буддистам уже много веков известно, что каждое умственное состояние в человеческой жизни соотносится с определенным телесным коррелятом и что изменение или нарушение конкретных физических процессов может изменить или пресечь связанные с ними умственные состояния. Таким образом, многие из недавних нейрофизиологических открытый, основанных на сканировании мозга, которое показывает корреляции между мозгом и умом, просто со множеством утонченных деталей подтверждают то, что буддисты давно в целом считали истиной. Более того, уже много веков очевидно, что повреждение мозга может нарушить или устранить определенные умственные процессы (такие как зрение, память и тому подобное), а интоксиканты и галлюциногены могут радикальным образом поменять состояние нашего сознания. Тем не менее буддисты и представители других созерцательных традиций на собственном опыте изучали более тонкие состояния сознания, подключиться к которым обычно можно только благодаря многолетней и систематичной медитативной подготовке, — состояния, которые от функций мозга не зависят. Они также выяснили, что обычные умственные состояния на самом деле проявляются не из мозга, а из этих тонких, нефизических потоков сознания, которые не пресекаются в момент смерти.

Поскольку у ученых нет объективных средств, позволяющих обнаружить подобные тонкие состояния или любые виды нефизического влияния, которые могли бы участвовать в порождении сознания, они обычно отвергают саму возможность подобных вещей. Таков пример ситуации, в которой мы позволяем ограничениям методов изыскания предопределить выводы относительно явления, которое мы пытаемся понять. Единственный способ напрямую пронаблюдать явления, которые действительно могут иметь нефизическую природу — например, умственные образы, мысли и различные режимы сознания, — состоит в том, чтобы методично наблюдать за нашим собственным умом. Но за сто тридцать лет существования современной психологии подобных продвинутых методов изысканий от первого лица никто не создал.

При этом мы не утверждаем, что психологи не относятся к субъективным повествованиям других людей серьезно. Они десятилетиями слушали клиентов на сессиях психоанализа, проводили опросы и создавали методы психофизики; на основе полученных описаний они измеряли настрои, убеждения, компетенции, эмоции, уровни боли и так далее. Тем не менее они не смогли создать никаких способов методичного наблюдения за самими умственными явлениями. Представьте себе текущее состояние астрономии, если бы Галилей и его наследники проводили все свои исследования посредством опросов и наблюдений за мозговыми состояниями и поведением людей, которые не проходили никакой подготовки и лишь иногда смотрели бы вверх, в ночное небо, а затем рассказывали бы «ученым» о своих наблюдениях, — притом что сами астрономы при этом закрывались бы в лабораториях без окон!

Поскольку сознание невидимо для всех объективных, физических средств наблюдения, неудивительно, что ученые не смогли дать ему определение на языке естественных наук. Тем не менее мы все осознаём, что с помощью пяти физических чувств сознаём свое физическое окружение и свои собственные тела и — в разной степени — также интроспективно ведаем собственные умственные состояния и процессы. При этом определяющие черты сознания — в том виде, в котором мы их переживаем, — можно выразить только на языке опыта от первого лица, а не с помощью объективной биологической терминологии.

В какой момент в рамках 3,6 миллиарда лет биологической эволюции на Земле впервые появились сознательные организмы? Поскольку ученые не знают, каковы необходимые и достаточные причины сознания в любом живом организме, — и не могут объективно зафиксировать сознание даже тогда, когда о его присутствии уже знают, — ответить на этот вопрос они не в силах. Поэтому они просто предполагают, что некоторые ранние организмы с простой нервной системой — например, гидра — обрели сознание загадочным образом. Аналогичным образом ученые совершенно не представляют, каковы необходимые обстоятельства для появления сознания в развивающемся человеческом эмбрионе, — а потому не знают, когда оно в нем появляется и тем более когда это сознание становится именно человеческим. Хотя неведение в этом вопросе является почти тотальным, большинство ученых все еще цепляются за «иллюзию знания» о том, что все необходимые и достаточные для сознания причины окажутся исключительно физическими по своей природе. Нефизические гипотезы недопустимы, хотя граница между «физическим» и «нефизическим» остается в лучшем случае размытой.

Многие ученые, занимающиеся умом, считают, что понимание сознания — самая сложная из стоящих перед наукой задач, однако с начала XX века и недавнего времени научное сообщество ее игнорировало. Затем, в 1976 году, Фрэнсис Крик (который вместе с Джеймсом Д. Уотсоном открыл двуспиральную структуру ДНК) решил рассматривать сознание как биологическое явление, и потому его стали воспринимать как достойный объект научных исследований. Тем не менее, несмотря на почти тридцать лет непрерывных усилий, направленных на понимание сознания в контексте механистического материализма, Крик не добился почти никаких успехов.

Некоторые исследователи в этой сфере полагают: если они смогут найти биологическое объяснение единства сознания — нейронные корреляты, которые отвечают за сопряженность нашего личного осознавания самих себя и своего окружения, — то смогут осуществить экспериментальные манипуляции, которые позволят решить «трудную проблему»: понять, как именно нейронная активность порождает субъективные переживания. При этом другие исследователи заявляют, что нейронные корреляты единства сознания, скорее всего, будут обширно распределены по всей коре и по таламусу, из-за чего исследователям вряд ли удастся найти их в какой-то простой группе коррелятов.

Некоторые ученые и философы предлагают ограниченное определение сознания у людей. Они говорят, что оно представляет собой осознавание самих себя или осознавание того, что мы обладаем осознаванием. С точки зрения этого определения сознанием называется наша способность не просто осознавать свои субъективные состояния, но и внимать этим переживаниям и размышлять над ними — в контексте нашей жизни прямо сейчас и в контексте нашей жизни в истории[232]. Эта интроспективная способность к осознаванию долгое время считалась уникальной чертой людей. Тем не менее недавние исследования показали, что на осознавание и рефлексию применительно к своим ментальным процессам способны не только другие (помимо людей) приматы, но даже и крысы[233].

Исследователи искусственного интеллекта много десятилетий подряд отрицали возможность подобной интроспекции, ведь она, как им казалось, противоречила любым объяснениям в контексте механистического материализма. Однако теперь были разработаны компьютерные системы, которые способны рассуждать о том, что пошло не так в вычислениях, и оценивать, следует ли продолжать движение по заданному пути к решению — или же переключиться на новую стратегию. Когда подобное делают люди, мы называем этот процесс сознательным, внутренним интроспективным осознанием, или метакогницией. Когда компьютеры бессознательно подражают поведению, которое ассоциируется с сознательной метакогницией у людей, некоторые исследователи искусственного интеллекта наивно делают вывод: они-де изобрели способные на интроспекцию машины. Майкл Кокс из BBN Technologies уверенно провозглашает: «Не думаю, что у машин есть какой-то обязательный барьер в вопросах понимания самих себя. В интроспекции или метакогниции нет ничего магического, мистического, духовного или сугубо человеческого». Однако вспомните уже озвученное предупреждение другого эксперта в той же сфере: «Любые взаимодействия человека и робота происходят, потому что человек их предопределил»[234]. Аналогичным образом компьютер смог бы стать сознательно самосознающим, только если бы на это качество его запрограммировал его создатель. Однако поскольку ученые не знают, каковы необходимые и достаточные причины сознания в каком-либо живом организме, они не в том положении, чтобы создать эти причины в некоей машине. Если они считают, что их создания переживают сознательное самопонимание, они сами и повинны в магическом, мистическом мышлении — а их верования не основаны абсолютно ни на каких подтверждающих данных.

Ученые в целом согласны, что им неизвестно, как именно активация конкретных нейронов ведет к субъективному компоненту сознательного восприятия — даже в простейших случаях, таких как переживание физической боли. В настоящий момент нет никаких эмпирических средств, которые пролили бы на эту проблему свет; нет также и какой-либо вразумительной теории о том, как объективные явления (например, электрические сигналы в мозге) могут вызывать субъективные переживания. Некоторые считают, что прорыв в этой сфере произойдет только в связи с крупными инновациями в методах изысканий, которые позволяют ученым опознавать и анализировать элементы субъективного опыта и их связь с мозгом. Однако для того потребуется, чтобы ученые пристально наблюдали за максимально обширным спектром субъективных переживаний, а это возможно только с помощью интроспекции. Для этого может потребоваться полное преобразование научной мысли, последствия которого затронут не только науки об уме, но и биологию с физикой.

Для того чтобы бросить вызов ортодоксальным методам и воззрениям современной науки, требуется дерзкое воображение и неустрашимая отвага. Тем не менее подобные новаторы смогут набраться смелости благодаря совету лауреата Нобелевской премии в области физики Ричарда Фейнмана:

Обрести более обширное видение можно лишь посредством совершенствуемых измерений и тщательных экспериментов. Тогда мы увидим неожиданное: мы увидим вещи, которые далеки от того, что мы ожидали бы, — далеки от того, что мы могли бы вообразить… Для развития науки нам нужна способность экспериментировать и честность в описании результатов — о результатах нужно отчитываться без того, чтобы кто-то говорил о своих предпочтениях в том, какими они должны оказаться… Один из способов остановить науку — заниматься экспериментами только в той сфере, где вам известен закон. Те, кто осуществляет эксперименты, должны предельно прилежно и с величайшими усилиями вести поиск именно там, где наши теории имеют больше всего шансов оказаться ошибочными. Иными словами, мы пытаемся как можно быстрее доказать свою неправоту — потому что только так и можно продвинуться вперед[235].

17

Практика. Пустотность ума

Успокойте свои тело, речь и ум в их естественном состоянии — так же как в предыдущих практиках. Затем устойчиво, непоколебимо, ясно и без концептуальных усложнений покойтесь осознаванием в пространстве перед собой. Когда ваше осознавание успокоится, а ум утихнет, проверяйте то, что стало устойчивым. Мягко высвобождайте осознавание и расслабляйтесь, а затем снова наблюдайте за своим сознанием в текущем мгновении. Спросите себя: какова природа этого ума? Позвольте уму устойчиво наблюдать за самим собой. Является ли этот ум чем-то светоносным или неподвижным или же при попытке за ним наблюдать вы ничего не находите?

Пристально проверяйте природу своего ума, на котором сейчас фокусируетесь. Присутствуют ли при этом в качестве двух разных вещей две сущности — вы как тот, кто успокоил ум, и сам успокоенный ум? Если да, проверяйте природу каждой из них, чтобы понять, в чем же состоит различие. Однако если присутствует лишь одна сущность — ваш ум, — опознайте ее характерные черты. Можно ли эту одну сущность, этот «ум», отыскать в каждом из умственных проявлений, возникающих мгновение за мгновением, — в одном или более? Или же ум существует независимо от каждого из этих умственных мгновений, надзирая за ними и, возможно, их контролируя? Если ум нельзя найти ни в одном из объектов, предстающих перед осознаванием, проверяйте природу того, что наблюдает за объектами, и спрашивайте, какими качествами этот «наблюдатель» обладает в отрыве от видимостей.

Обладает ли ум пространственными измерениями, центром или периферией? Опираясь на собственный непосредственный опыт, проверьте, расположен ли ум где-либо — внутри или вовне вашего тела. Какова природа ума как того, что существует само по себе? Если вам не удается опознать его неотъемлемую природу, наблюдайте за этой пустотой. Если ум не обладает бытием в качестве некой самостоятельной сущности, как он может в данный момент медитировать? Кто или что не находит ум? Устойчиво вглядывайтесь прямо в это «нечто». Если вам не удается понять, каково оно, тщательно проверьте: не является ли само это осознавание необнаружимости умом? Если да, каков он? Каковы присущие ему свойства? Если вы заключаете, что у него нет никаких собственных качеств, отдельных от видимостей, проверяйте природу того, что сделало этот вывод. Посмотрите, как ваш опыт переживания ума вписывается в категории существования или несуществования.

Возможно, вы выясните: при поисках природы ума ее не удается опознать как нечто существующее или несуществующее. В этом случае тщательно проверяйте то, что пришло к этому выводу. Наделено ли оно качеством устойчивости? Светоносности? Пустотности? Проверяйте ум, пока не достигнете уверенного прозрения относительно его природы[236].

18

Теория. Мир, в котором мы участвуем, глазами буддизма Теория. Мир глазами буддизма

Бессамостная Вселенная

Во времена Будды индийские философы проповедовали широкий спектр представлений о природе реальности. Некоторые утверждали, что Вселенную контролирует сверхъестественная сила — либо всемогущее высшее существо, либо многообразие богов. Другие считали, что люди — независимые субъекты, которые переживают плоды собственных действий. Третьи выступали за предопределенность, утверждая, что всеми вещами правят судьба или карма, и потому люди заблуждаются, если полагают, что их действия что-либо меняют. Четвертые полностью отвергали какие-либо виды причинно-следственных связей и заявляли, что все происходит случайным образом. Несмотря на свои разногласия, сторонники всех эти воззрений были солидарны в представлении о том, что у Вселенной была первопричина — либо божественный творец, либо исходная первичная субстанция, из которой мир и проявился.

В отличие от этих мыслителей Будда описал невиданное прежде представление о Вселенной как собрании зависимо связанных природных событий, не признавая какого-либо сверхъестественного влияния или вмешательства со стороны творца или Бога, который существовал бы вне Вселенной. Так, происхождение человеческих мучений он объяснял нашими собственными омрачениями (такими как страстное желание, враждебность и заблуждение), а не Богом, который сотворил мир и наказывает нас за наши грехи. Все явления в мире можно было бы понять с точки зрения естественных причинно-следственных связей, которые включают как умственные, так и физические процессы. Своим смелым учением Будда отверг все четыре существовавшие прежде теории причинности.

Как понять реальность? Будда предположил, что в качестве точки отсчета следует использовать мир переживаний, а не объективный, физический мир, который, как мы воображаем, существовал бы независимо. Опираясь на опыт, он попытался понять реальность страданий, реальность их основополагающих причин, реальность возможности освобождения от страданий и реальность пути, который вел бы к подобному освобождению. В результате своих изысканий Будда заключил, что миру явлений присущи три основополагающие черты. Первая: все явления, которые возникают в зависимости от причин и условий, подвержены изменениям. Вторая: все переживания, загрязненные умственными омрачениями (например, страстным желанием, враждебностью и заблуждением), неудовлетворительны. Третья: неизменное, бесчастное, независимое «я» (или эго) отыскать невозможно — ни среди физических или умственных явлений, ни где-либо еще. В дополнение к этим трем признакам бытия он также говорил о значимости преодоления заблуждения — цепляния за явления как существующие вещественно и самостоятельно[237].

Хотя буддизм широко известен благодаря своему упору на «не-я», это не означает, что Будда отвергал существование «я» полностью. На самом деле в одной ситуации, где ему задали вопрос о существовании «я», он отказался дать как утвердительный, так и отрицательный ответ[238]. Как он сам объяснял впоследствии, если бы он отверг существование «я», его ответ можно было бы ошибочно понять как форму нигилизма или философского отрицания реальности как таковой — как позицию, которой он всегда тщательно избегал.

Чтобы понять смысл «не-я» в учениях Будды, рассмотрите свое собственное чувство самости в контексте допущения, что вы являетесь чем-то неизменным, односоставным и независимым. Считаете ли вы, что день за днем и год за годом имеете одну и ту же статичную самость? Являетесь ли вы сегодня той же личностью, которой были много десятилетий назад? Если вам кажется, что это так, тщательно проверьте свои тело и ум — посмотрите, удастся ли вам найти хоть что-то, что не меняется. Считаете ли вы себя единым и единичным «я», которое существует отдельно от многочисленных непрестанно меняющихся процессов ваших тела и ума? Если да, попробуйте опознать эту единую сущность под названием «я» в сфере своего опыта. Наконец, кажется ли вам, что вы существуете независимо от своих тела, ума и окружения? Приглядитесь к своему опыту и попробуйте понять, есть ли в нем какие-либо свидетельства в пользу существования подобного независимого эго — либо в ваших теле и уме, либо отдельно от них. Так, можете ли вы опознать себя как нечто идентичное определенной функции или определенному участку мозга (или любой другой части тела)? Или же это просто части тела и функции, составные части целого? То же и при наблюдении за мыслями, эмоциями, воспоминаниями и актами восприятия — является ли что-либо из проявлений именно вами? Или же эти проявления именно то, чем кажутся: мысли, эмоции, воспоминания и акты восприятия?

После этого пристально наблюдайте за тем, как на причинно-следственном уровне друг на друга влияют физические и умственные события. Присмотритесь к тому, как мысль влияет на следующую мысль или эмоцию, как ваши эмоции влияют на ваше тело, как ощущения в теле влияют на ваши мысли, желания, намерения и эмоции. Вот пример: возможно, у вас возникает негативная мысль о поведении вашего супруга, из-за чего вы начинаете ощущать раздражительность по отношению к своим детям. Это может привести к накоплению телесного напряжения, что, в свою очередь, побудит вас осудить себя и приведет к депрессии и низкой самооценке. Можно ли эти причинно-следственные взаимодействия понять в их собственном контексте — с точки зрения самих этих психофизических процессов — или же вы видите основания считать, что их контролирует и подвергает влиянию отдельное «я» (или эго), которое было бы независимым от тела и ума?

Размышляя о своем взаимодействии с другими людьми и миром вокруг, отмечайте, выступает ли ваше чувство «я» (как неизменного, неделимого, независимого эго) в качестве основы для эгоцентричного желания и враждебности. Так, когда вы с негативным отношением сосредотачиваетесь на чужих недостатках, кажется ли вам, что вы по сути своей превосходите этого человека, что его изъяны — неотъемлемая часть его самости, а ваше превосходство — неотъемлемая часть вашего истинного «я»? Возникают ли из-за чувства отдельной самости барьеры между вами и другими людьми? Возникает ли из-за него ощущение того, что вы не можете поменяться, что вы живете в ловушке собственного прошлого? Все эти чувства могут быть основаны на основополагающем заблуждении — на том, что вы ошибаетесь относительно природы своей самости. Если вы отождествляете себя со своими недостатками и ограничениями, считая себя все той же неизменной личностью, которой всегда являлись, вы можете соскользнуть в бездну самоосуждения. Если вы сосредотачиваетесь на своих добродетелях и при этом выискиваете недостатки других, вы поддадитесь чувству собственного превосходства и будете постоянно смотреть на других сверху вниз. Медитация может взломать это окаменевшее чувство нашей собственной самости и самости других, показав, что мы находимся в процессе изменений — наши тела и умы непрестанно меняются. После этого мы сможем перестать зацикливаться на недостатках других и будем заново спонтанно воссоздавать себя и свои отношения день за днем.

Буддийское воззрение таково: никакие неотъемлемо существующие «я», эго или душу нельзя отыскать ни внутри тела и ума, ни отдельно от них. Это, однако, не означает, что вы совсем не существуете или что все ваши мысли и действия порождены исключительно химическими процессами тела. Ваши мысли, эмоции, желания и намерения влияют на ваши умственные состояния и на ваше тело, а физиологические процессы аналогичным образом влияют на ваш ум. Вы существуете — не как отдельное эго, но в зависимости от собрания ментальных и физических событий, которые мгновение за мгновением возникают и взаимодействуют в связке с вашим постоянно меняющимся окружением. Чем больше психологи и нейроученые изучают ум и мозг, тем больше они приходят к выводу об отсутствии какого-либо отдельного «я», управляющего умом или контролирующего мозг. Вместо этого взаимодействия ума и мозга можно понимать внутри них самих — без каких-либо отсылок к «я», существующему независимо от ума и тела.

Буддизм добавляет к этому важное прозрение: врожденное чувство подобного неотъемлемо существующего «я» — это основополагающее заблуждение, которое выступает в качестве основы для страстного желания и привязанности применительно к нам самим, а также для враждебности и ненависти по отношению к другим. Эти три умственных токсина — страстное желание, враждебность и заблуждение — представляют собой корень всех страданий. Когда вы голодны, естественно искать пищу; когда вы напуганы, естественно пытаться избежать опасности. Эти базовые отклики необходимы для нашего выживания, и в них нет ничего дурного. Проблемы возникают, когда мы воображаем некое абсолютное разделение между собой и другими, а затем цепляемся за «я» и «мое» с эгоцентричной привязанностью — на любого «другого», угрожающего нашему благополучию, откликаемся враждебностью и агрессией. Медитация помогает нам развить ясное понимание того, как предпринять необходимые шаги, чтобы удовлетворять наши подлинные нужды и избегать опасности, при этом не поддаваясь нездоровой привязанности, которая лишь причинила бы нам страдания.

Приведем практический пример. Сидя и тихо медитируя, вспомните ситуацию, в которой вас кто-то оскорбил — либо словами, либо поступками. Подумайте о происшествии, в рамках которого над вами посмеялись или поиздевались; позвольте проявиться эмоциям боли и, возможно, гнева. Затем тщательно проверьте возникающее чувство «я»: кого задели и оскорбили, кто сердится? Ваше тело? Ваш ум? Или же присутствует чувство, что личность, откликающаяся на подобную обиду, существует отдельно от тела и ума? Является ли это чувство вас как независимого эго иллюзией или же вы способны отыскать его основу в реальности? Затем перенесите эту практику на уровень повседневной жизни. Как только вы оказываетесь в ситуации, где ощущаете мощный отклик эго, проверьте природу этого мощного чувства «я». Само чувство, безусловно, существует. Но есть ли действительно какое-то существо, которое соответствовало бы субъективному переживанию «я», вашей собственной самости — или же это иллюзия? Аналогичным образом, когда вам кажется, что вы контролируете (или не контролируете) свой ум, тщательно проверьте, существуете ли вы на самом деле как независимый субъект действий, властвующий над своими телом и умом.

Чем мощнее вы ощущаете, что являетесь независимым эго, тем больше вероятность, что вас будут задевать грубые или зловредные замечания других людей. Ощущать обиду или чувствовать, что наши попытки защитить себя справедливы, — дело естественное. Однако подумайте обо всем времени и всех усилиях, которые посвятили попыткам изменить поведение других людей, а затем спросите себя, насколько эффективными были эти попытки. Выяснили ли вы, что грубые люди действительно хотят последовать вашим советам, особенно когда вы даете их с чувством морального превосходства? В близких и полных любви взаимоотношениях, таких как брак или дружба, безусловно, есть место для того, чтобы помогать людям изменить их поведение — так, чтобы оно причиняло меньше вреда им самим и другим. Такова часть дружбы подлинной. Однако большинство других людей не желают наших советов, и потому если мы сможем вообще не обижаться на их поведение, то в значительной степени убережем от износа себя же. Зачем нам страдать от помраченных настроев и поведения других людей, когда у нас и своих проблем полно?

Буддийские созерцатели веками исследовали тему «я» и выяснили, что отыскать какое-либо независимое «я» нельзя. Подобные изыскания в сфере опыта — прямой путь к тому, чтобы обнажить иллюзию неизменного, несоставного, независимого «я» и освободить себя от нее[239]. Тот же вид анализа можно использовать и при проверке всех остальных явлений. Так, Будда отмечал: повозка, подобно «я», не существует как нечто субстанциональное в отрыве от своих различных частей или в дополнение к ним[240]. Повозку также нельзя отыскать и среди какой-либо из ее отдельных частей, а вся груда компонентов сама по себе повозкой не будет. Термин «повозка» — это нечто, что мы используем для обозначения собрания частей, ни одна из которых — ни отдельно, ни вместе — повозкой не является. Понятие «я» таким же образом используется для обозначения тела и ума, которые сами по себе подлинным «я» не будут. «Я» возникает лишь тогда, когда я концептуально обозначаю его как таковое. Используя эти концепции и условности (включая слова «я» и «мое»), мы обычно цепляемся за эти понятия как реальные, независимые от наших проекций, и это ведет к нескончаемым страданиям. Те, кто свободен от заблуждений, все равно используют эти понятия и слова, но не дают им ввести себя в заблуждение[241].

В использовании этих слов нет ничего дурного. Проблемы возникают лишь тогда, когда мы цепляемся за «я» и «мое» как за нечто абсолютно реальное и отдельное от всех остальных существ. Именно это и создает наше чувство абсолютного разделения между нами и другими — чувство, которое составляет корень расизма, идеологической нетерпимости и всевозможных конфликтов. Хотя все вещи, о которых мы думаем и которые мы называем, кажутся существующими с собственной стороны — в силу собственной неотъемлемой природы, — они «пустотны» от подобной сущности. Они не являются абсолютно отдельными от нас и потому не являются «реальными», объективными причинами наших счастья и боли. Наши мысли и настрои переплетены со всем, что переживаем. Осознав это, мы начнем меньше переживать разочарование и фрустрацию — меняя свой ум, а не ожидая, что внешний мир изменится в соответствии с нашими пожеланиями.

Видимости всех этих объектов ума иллюзорны в том смысле, что они кажутся существующими в силу собственной природы, независимо от наших актов восприятия, мыслей и языка. При этом на самом деле все, что мы переживаем, возникает лишь относительно этих субъективных систем координат. В этом смысле все, что мы воспринимаем, может считаться «пустотной видимостью», подобной тем, которые возникают в сновидениях. Они кажутся абсолютно объективными, но «пустотны» от неотъемлемого существования с собственной стороны. Чтобы полностью пробудиться к окончательной природе явлений, нам нужно распознать пустотную природу не только «я», но и ума, а также всех физических элементов во Вселенной[242].

Если все явления пустотны от неотъемлемой самоприроды, как же они существуют, как же они способны функционировать? Именно здесь в дело вступают учения Будды о зависимом возникновении. Все непостоянные явления возникают в зависимости от предшествующих причин и условий. Тем не менее подобная причинно-следственная связь не состоит из абсолютно объективных взаимодействий между реальными явлениями. Так, когда Будду спросили, вызваны ли страдания самим человеком, кем-то иным, ими обоими или ни тем, ни другим, он отверг все эти четыре варианта. Если бы в непрерывном потоке своего личного бытия вы были одним и тем же в момент совершения определенного действия и в момент переживания его плодов, из этого следовало бы: вы существуете как неизменная сущность, которая сохраняется с течением времени. Однако свидетельств в пользу существования подобного незыблемого эго или «я» нет. Каждый элемент в вашем теле и уме переживает непрестанные изменения; ничто от мгновения к мгновению не остается неизменным. Но если вы считаете, что ваша самость в момент совершения действия и ваша самость при переживании его последствий совершенно различны, вы игнорируете уникальную непрерывность потока своего ума и слаженные, подобные закону взаимосвязи, которые соединяют ваши более поздние переживания с более ранними.

Безусловно, свой вклад в возникновение страданий делает множество факторов, например болезни, оружие, природные бедствия, поведение других людей и наши собственные мысли и действия. Все эти виды влияния участвуют в переживании страдания, но само по себе страдание не является неотъемлемо порожденным любыми из этих факторов. В дополнение к предшествующим причинам, таким как болезнь, природные катаклизмы и война, существование страданий зависит от ярлыка «страдания», который мы проецируем на свое бытие.

Эту мысль, возможно, проще понять применительно к созданию повозки. Вы постепенно объединяете колеса, шасси и сидение, но в какой именно момент появляется повозка? Когда ее можно выкатить? Или когда она осуществляет функцию повозки? Для того чтобы это узнать, нужно понять, что вы подразумеваете под самим этим словом. Это означает, что данное собрание частей действительно становится повозкой, только когда вы проецируете на эти части мысль или ярлык «повозка». Без зависимости от этого субъективного обозначения части сами собой колесницей не станут. Аналогичным образом, если вы постепенно будете разбирать повозку, она перестанет быть таковой, только когда вы уберете обозначение «повозка». Существование и несуществование средства передвижения зависит не только от объективных причин, частей и признаков, но и от мыслей «Это повозка» и «Это больше не повозка».

То же самое касается и субъективных проявлений, таких как страдания. Поскольку они, как и все остальные явления, не имеют никакой неотъемлемой природы, независимой от всех ярлыков и концепций, они не возникают абсолютным образом сами из себя, из чего-то еще, из себя и иного или ни из того, ни из другого. Аналогичным образом при возникновении страданий они становятся «моими», только когда я цепляюсь за них как за «мои». В самой природе мучений нет ничего, что делало бы их моими. Однако, когда я отождествляюсь с ними как со своими, они именно так и ощущаются. Мать может точно так же отождествлять себя со страданиями своего ребенка, переживая их почти столь же явно. При этом страдания других детей она на столь же личном уровне ощущать не станет — ведь она не считает их своими и потому не испытывает столь мощного отождествления с их радостями и бедами. Будда определенно не отказывался признать существование страданий, однако бросил вызов допущению о том, что они неотъемлемым образом возникают в зависимости от самих себя или от любых других неотъемлемо существующих явлений. В другой беседе он аналогичным образом отверг допущение о том, что любым из этих четырех способов возникает и счастье[243].

Если мы видим, что наши радости и горести существуют не неотъемлемо, а только относительно того, как мы их рассматриваем, мы перестаем быть жертвой собственных чувств и эмоций. Они не приходят к нам сами собой — мы переживаем их в соответствии с тем, как к ним относимся. Если мы не отождествляем себя с ними и просто наблюдаем за тем, как они проявляются в сфере нашего опыта, они не смогут нас захлестнуть. В этом случае мы сможем научиться новым, сознательно применяемым способам относиться к собственным эмоциям. Мы можем использовать свою боль, чтобы развить большую эмпатию и сострадание к другим; когда возникает радость, мы можем поднести ее другим, а не пытаться цепляться за нее, чтобы она длилась подольше. Иногда наши возможности изменить свое окружение или поведение других крайне ограничены — но мы можем изменить то, как переживаем события, и свои эмоциональные отклики, меняя свое мышление применительно к происходящему. Таков практический путь к свободе. В тибетском буддизме существует целый жанр практик, известных как «тренировка ума» (лоджонг) и посвященных преображению наших переживаний счастья и страдания посредством изменения того, как мы к ним относимся. Постижение не-неотъемлемой природы наших чувств и эмоций — центральный элемент всех этих практик[244].

Ничто не существует в силу собственной независимой природы, и потому ничто не может породить какое-либо иное явление, которое существовало бы само по себе. С точки зрения условного уровня явления действительно возникают в зависимости от причин и условий. При этом в своем существовании они также зависят от своих частей и признаков. Так, повозку создает столяр, но ее существование также зависит от ее компонентов, таких как шасси, колеса и сидение. Кроме того, чтобы какое угодно явление стало существующим, оно должно быть обозначено соответствующим ярлыком. Если бы у нас были только шасси, колеса и сидение, они не стали бы повозкой, пока кто-нибудь не приписал бы соответствующее обозначение. Аналогичным образом тело и ум не являются личностью неотъемлемо — «я» возникает лишь тогда, когда на тело и ум навешивается соответствующий ярлык. Абсолютного существования, независимого от осмысляющего ума, не имеют даже пространство и время. Как только мы обозначаем некое явление в соответствии с общепринятым словоупотреблением, появляется возможность сказать, что оно существует в этих условных рамках. Однако несмотря на иллюзорные видимости, которые убеждают нас в обратном, ничто не существует независимо от всех подобных рамок — рамок языка и мысли[245].

Мир иллюзии

Хотя учения Будды, записанные на языке пали, включают объяснения пустотной, невещественной природы всех явлений (а не только отсутствия неотъемлемой самости личности), многие приписываемые Будде учения махаяны раскрывают эту тему гораздо более подробно. Эти наставления, как считается, выражают «совершенство мудрости» — они проливают свет на основополагающую природу реальности. Заблуждение относительно неотъемлемого бытия выступает в качестве основы, из-за которой мы цепляемся за самих себя как абсолютно отдельных, независимых субъектов действия. Это цепляние, в свою очередь, порождает иллюзию абсолютного разделения между нами и другими. Подобное ведет к привязанности к «своей» стороне, а также оборонительному поведению и враждебности по отношению к стороне «другой»; все это приводит к тревожности, фрустрации и конфликтам. Следствие всей этой цепочки зависимо связанных событий — нескончаемые страдания. Понимание глубинной взаимозависимости всех существ вместе с нашим природным окружением — ключ к свободе от страданий. В силу этих причин подобные учения называются «совершенством мудрости» — вершиной всех буддийских наставлений.

Одно из самых знаменитых учений махаяны — «Сутра, рассекающая подобно алмазу», которую уже две тысячи лет изучают, практикуют и почитают в разных частях Азии[246]. В ней Будда провозглашает: для достижения совершенного просветления необходимо понять, что ни один объект ведения не существует независимо от того, что его осознают. Объекты восприятия (например, образы и звуки) не существуют независимо от органов чувств, которые их переживают; а концептуальные объекты, такие как электромагнитные поля и гравитация, не существуют независимо от осмысляющих их умов. Пример: когда в лесу падает дерево, оно не издает никаких звуков — если ни у кого нет ушей, позволяющих эти звуки воспринять. Животные и люди слышат звуки относительно своих органов слуха. Лиса, к примеру, слышит звуки не так, как змея. Когда в лесу падает дерево, мы — люди, подвергшиеся влиянию современной науки, — говорим, что оно порождает волны в атмосфере, или звуковые волны, и происходит это независимо от того, достигнут ли эти волны чьих-либо барабанных перепонок. Однако научные теории и умственные образы волны существуют лишь относительно умов, которые их осмысляют. Некие разумные инопланетные существа могли бы посетить Землю и осмыслить «волны» совсем не так, как их осмысляют современные ученые. Посему говорить о волнах в отрыве от концептуальных рамок и языков бессмысленно.

Все объекты ума кажутся существующими независимо, с собственной стороны, но это иллюзия. Существующими независимо, с собственной стороны, кажутся и наши субъективные умы — и это также иллюзия. Все это не означает, что ум и все объекты ума вообще не обладают бытием. Вместо того они существуют как видимости, предстающие перед умом — умом, который также не существует независимо от предстающих перед ним видимостей. Такова окончательная природа всех явлений; говорится, что познавший это «ведает Будду». Учения в «Сутре, рассекающей подобно алмазу» завершаются следующей строфой:

Все обусловленные явления подобны

Сновидению, иллюзии, капле росы

И вспышке молнии.

Таким образом их созерцайте[247].

Эти учения Будды, впервые записанные в Индии две тысячи лет назад, позже оказали невероятное влияние на культуру и духовное наследие Тибета, где их сохраняли и практиковали более десяти столетий. Дуджом Ринпоче — выдающийся тибетский ученый и созерцатель XX века, которого считали перерождением Дуджома Лингпы, — объяснял, как определить природу объектов, кажущихся нашему уму внешними:

Все одушевленные и неодушевленные явления, включая нас самих и других существ, а также вещи, которые обозначаются и описываются как «препятствия», «демоны» и «помехи», кажутся истинно существующими. Тем не менее в отрыве от обманчивых видимостей нашего собственного ума в реальности совершенно ничего не существует. Вещи действительно проявляются, но не реальны[248].

То, что мы воспринимаем в сновидении, кажется существующим «там», а себя в сновидении мы переживаем как истинно существующих «здесь» (где бы мы во сне ни находились). При этом все подобные видимости иллюзорны. Вы можете подойти к человеку в своем сновидении, потрогать его, чтобы убедиться в его реальности, и почувствовать плотность тела. Однако никакого реального тела, которое существовало бы независимо от вашего ведения этих визуальных и тактильных ощущений, на самом деле нет. Эти чувственные видимости «пусты» от субстанционального, абсолютно объективного бытия. В равной степени иллюзорно и ваше собственное физическое присутствие в сновидении. Все эти объективные и субъективные видимости существуют только относительно того, что вы их осознаёте. Они не являются неотъемлемо реальными, но между событиями, которые произошли в сновидении, вы все равно можете распознать наделенные смыслом причинно-следственные связи. Аналогичным образом дело обстоит и в состоянии бодрствования: то, что мы переживаем в качестве объектов, и наше собственное чувство самости кажутся существующими как реалии со своей собственной стороны. Тем не менее все подобные видимости бодрствующего состояния иллюзорны. Основное различие состоит в том, что видимости в сновидении порождены лишь нашим личным осознаванием, а видимости в состоянии бодрствования проявляются из более глубокого, более совместного источника, который мы обсудим позже, в заключительных главах.

Как можно выйти за рамки нашего ошибочного способа переживания «реальности»? Дуджом Ринпоче объясняет, как определить природу ума, которую мы считаем чем-то внутренним:

Не привнося ничего в ум, поместите свое осознавание в неизмышленном, расслабленном состоянии. Направив свое внимание вовнутрь, полностью сконцентрируйтесь на самой природе ума. Благодаря этому проявится «самоясность», которая лишена объекта, свободна от крайностей концептуальных усложнений и свободна от какого-либо чувства, постигающего и постигаемого, включая каких-либо наблюдателя и наблюдаемое, переживающего и переживаемого, а также субъект и объект. Свежим образом погрузитесь в медитативное равновесие в этом самом состоянии, ничего не измышляя, не загрязняя и не меняя[249].

Эти два отрывка из сочинений Дуджома Ринпоче — обобщенное описание медитации, которую мы объяснили в предыдущей главе. Они вычленяют самую сущность медитации на совершенстве мудрости и призваны рассечь заблуждение цепляния за реальное, неотъемлемое существование объектных и субъектных явлений — цепляния, составляющего корень всех страданий. Вся предшествующая буддийская практика, включая тренировку в этике, однонаправленном внимании и наблюдение за умом, подводит нас именно к подобной медитации. Тем не менее важно знать: хотя книги (такие как эта) и могут предоставить вам некое понимание того, как заниматься практикой, личное руководство со стороны опытного учителя ничем не заменить.

В другом подходе природу всех внешних и внутренних явлений можно постичь с помощью тщательной проверки того, как они исходно проявляются, того, как они присутствуют после появления, и того, как они исчезают. Это тщательное изучение можно применить как к объектам, которые предстают перед вашим умом, так и к самому уму. Благодаря ему вы можете самостоятельно выяснить, что ничто не возникает само из себя, из чего-то иного, из себя и иного разом или же ни из того, ни из другого[250]. Вы не существуете ни во внешних, ни во внутренних явлениях, а внешние и внутренние явления не пребывают в вас. Чувство «я» и видимости, предстающие перед «я», проявляются одновременно, но у них нет ни внутреннего, ни внешнего местоположения.

Основа ума и всего, что перед ним проявляется, есть пространство ума, известное как субстрат. В состоянии бодрствования все элементы физического мира, все чувственные видимости и все умственные события проявляются в сфере этого пространства, а концептуальный ум за них цепляется. То же касается и состояния сновидений — все события проявляются из этого пространства ума, присутствуют в нем, а затем вновь в нем растворяются. Тибетский мастер XIX века Дуджом Лингпа на эту тему отмечал:

Таким образом, пространство, мы сами, другие существа и все чувственные объекты имеют единый вкус; они определенно не являются отдельными. Более того, именно сама светоносность — и ничто иное — и проявляет видимости. Сущностная природа ума и его основа есть само пространство. Различные видимости проявляются в царстве умственного постижения — прозрачного, ясного, вечно присутствующего сознания. Отображение этих видимостей подобно отражениям в зеркале или образам планет и звезд в прозрачном, ясном водоеме. Когда прозрачное, ясное сознание отступает в центральную сферу всепронизывающего, пустого пространства, оно направлено вовнутрь. В этот момент ум и все видимости исчезают, бесконечно распыляясь в этически нейтральном, всепронизывающем вакууме. Из-за цепляния за «я» сущностная природа этой великой всепронизывающей пустоты, основы явлений, проявляется как ум и его мысли. В этом нет сомнений[251].

Этот отрывок относится к пространству субстрата — светоносному пустому пространству, из которого, как мы обсуждали в главе 12, проявляются все объективные и субъективные видимости. Когда мы просыпаемся утром, все чувственные видимости мира вокруг нас проявляются из (и внутри) пространства нашего собственного субстрата. Подобно голографическим образам, визуальные формы, звуки, запахи, вкусы и тактильные ощущения не обладают самостоятельным существованием в объективном мире, независимом от этого пространства ума, — хотя нам и кажется, что они на сто процентов «где-то там». Аналогичным образом именно в субстрате проявляются и все наши дискурсивные мысли, умственные образы, желания и эмоции. Когда мы погружаемся в глубокий сон без сновидений, все чувственные и умственные видимости растворяются обратно в субстрате; когда мы видим сновидения, в нем же проявляются все связанные с ними видимости — они подобны отражениям в зеркале или образам планет и звезд в прозрачной, ясной воде.

Основная причина, из-за которой происходит само разделение на субъект и объект, — это наше цепляние за самих себя как за независимых деятелей. Вслед за этим второстепенная причина — концептуализация — запускает процесс проявления видимостей из пространства. Когда мы отступаем от своих концептуальных обозначений чего-то как существующего, нам кажется, что объект полностью угасает или исчезает. Все явления суть просто видимости, возникающие из зависимо связанных событий, и не более — и совершенно ничто не существует со своей собственной стороны[252].

У этих тем пустотности и зависимого возникновения, восходящих к исходным учениям Будды, есть свои параллели в истории европейской философии и науки. Одной из первых было философское движение эмпиризма, которое возникло в XIV веке; основу ему положили сочинения францисканского монаха Уильяма Оккама (ок. 1285–1349 гг.). Эмпиризм (или эмпирицизм) представляет собой философскую теорию познания, делающую упор на роли опыта (и особенно чувственного восприятия) в формировании идей и при этом отвергающую представление об идеях врожденных. Разные поколения философов начиная с XVIII века интерпретировали эту теорию по-разному, а развитие физики в XX веке оживило это воззрение и привело к выводам, которые поразительно близки к буддийским.

19

Практика. Пустотность материи

Успокойте свои тело, речь и ум в их естественном состоянии, а затем приведите свое осознавание к отдохновению в пространстве перед вами — отдохновению непоколебимому, ясному, без каких-либо концептуальных усложнений и без каких-либо объектов медитации.

Теперь направьте свое внимание на некий объект в физическом мире — например, на ваше собственное тело. Проверяйте видимости, которые вы обозначаете как «тело». Напрямую, с минимумом концептуальных наслоений, наблюдайте за визуальными видимостями тела и тактильными ощущениями внутри и на поверхности тела. Являются ли на самом деле какие-либо из этих индивидуальных видимостей вашим телом? Или же это просто видимости, у каждой из которой есть собственное название? Визуальная видимость руки — это просто визуальная видимости руки, а не тело. Аналогичным образом тактильные ощущения плотности, тепла и движения в теле суть просто тактильные ощущения, а не тело. Если вы проверите индивидуальные составные части тела, то заметите: у каждой из них есть собственное название, но ни одна из них не является самим вашим телом. Можете ли вы — в отрыве от всех составных частей и качеств, в отрыве от этих индивидуальных видимостей — опознать свое тело как отдельную сущность, которая обладает этими чертами и являет эти видимости? Какова природа тела как чего-то подлинного и существующего самостоятельно? Можно ли его где-либо отыскать — либо среди частей, либо отдельно от них? Или же в процессе поиска вы в конечном итоге остаетесь с необнаружимостью — пустотностью от тела, в рамках которой не остается даже ярлыка?

Рассмотрите все элементы, из которых складывается ваш непосредственный опыт физического мира: все, что является плотным, текучим, теплым или холодным, а также подвижным. Когда вы ищете реальную, неотъемлемую природу этих элементов, можно ли отыскать ее среди их составных частей или отдельно от них? Обладает ли что-либо внутренне-присущими качествами или же все это лишь ярлыки, проецируемые на иллюзорные видимости? Даже сама категория «видимостей» — лишь человеческое построение. Аналогичным образом, категории «субъекта» и «объекта» — и даже «бытия» и «небытия» — есть лишь порождения концептуального ума. Они не существуют в отрыве от ума, который их воображает.

Даже если вы пришли к выводу, что все эти видимости невещественны и пустотны, подумайте, является ли сам ярлык «пустотность» чем-то большим, чем просто слово или понятие. В процессе формирования мира нашего опыта мы сначала цепляемся за собственное самобытие, а на его основе опознаём другие явления как существующие в отрыве от нас. Эти явления возникают благодаря процессу, в рамках которого мы концептуально опознаём объекты на основе простых видимостей, предстающих перед нашим осознаванием. Когда мы посредством своих мыслей обозначили объект ярлыком и тем самым его очертили, нам начинает казаться, что он существует независимо от нашего мыслительного процесса. Затем, когда видимости меняются, а мы устраняем свою концептуальную проекцию объекта, нам кажется, что он исчезает. Все явления есть лишь видимости, которые проявляются из зависимо связанных событий, и не более. При тщательной проверке мы не находим ничего, что подлинно существовало бы с собственной стороны.

Кроме того, когда вы засыпаете, все объектные видимости в реальности бодрствующего состояния — включая видимости неодушевленного мира, населяющих мир существ и все предстающие перед пятью чувствами объекты, — растворяются в вакууме субстрата. Затем, когда вы просыпаетесь, чувство «я есмь» утверждается вновь. Как и прежде, из видимости «я», подобно возникающим из субстрата сновидениям, проявляются все внешние и внутренние видимости — включая те, что относятся к неодушевленному и одушевленному миру и чувственным объектам. Среди этих внутренних и внешних видимостей с некоторыми мы себя отождествляем как с «я» и «мое»; за другие мы цепляемся как за нечто, существующее в силу собственной природы. Таким образом, мы продолжаем заблуждаться, веря в неотъемлемую природу всех явлений. Только распознав пустотную, светоносную природу ума и всех видимостей, мы сможем освободиться от этого заблуждения и познать реальность такой, какой она является[253].

20

Теория. Мир, в котором мы участвуем, через призму философии и науки Теория. Мир через призму философии и науки

Мир нашего опыта

К первой половине XVIII века многочисленные победы классической физики, сформулированной Ньютоном, вызвали у большинства ученых и философов на Западе уверенность в том, что наука начала пробиваться к самой природе физического мира — так, как он существует сам по себе, независимо от всех видов наблюдения и от мысли. Исходный поиск Галилея и других первопроходцев в научной революции — увидеть Вселенную с точки зрения ока Божьего — как казалось, начал приводить к успеху. Физики считали, что теперь постигают природу объективного мира, каким его сотворил Бог. Это философское воззрение известно как метафизический реализм и утверждает, что мир состоит из независимых от ума объектов; что есть только одно истинное и полное описание такого, как существует мир, и что истина предполагает некого рода соответствие между независимо существующим миром и его описанием[254]. Для ученых это подразумевает, что объекты научных изысканий в принципе описуемы — сами по себе. Кроме того, они считаются существующими объективно независимо от любых описаний или интерпретаций, которые на них проецируют какие-либо субъекты[255].

Ирландский философ Джордж Беркли (1685–1754 гг.) откликнулся на это воззрение глубоким скепсисом, а к представлению о знаниях (как их понимает школа эмпиризма) предложил совершенно новый подход. В возрасте тридцати шести лет Беркли получил титул доктора богословия, а тринадцать лет спустя его назначили епископом Церкви Ирландии. Он задавался вопросом: если все наши теории — это видимости, основанные на наблюдениях и человеческих понятиях, откуда мы знаем, представляют ли они что-либо в реальном мире, существующем в отрыве от наших наблюдений и идей? Ответ Беркли был таким: мы никак не можем подтвердить или опровергнуть подобное соответствие человеческих теорий и объективного мира природы. Физики живут с допущением о том, что их наблюдения вызваны физическими объектами, однако Беркли предположил, что видимости могут быть вызваны и чем-то иным. В соответствии с его теорией, Бог порождает в нашем уме видимости физических объектов, но сами физические предметы при этом вообще не создает; это воззрение известно как субъективный идеализм[256]. В соответствии с этими представлением наше восприятие дерева — это идея, которую Бог порождает в нашем уме. Дерево продолжает существовать во всеведущем уме Бога, даже когда вы не рядом и за ним не наблюдаете. Вкратце, ум Божий напрямую порождает все наши переживания этого мира — и при этом ни в какой момент не создает абсолютно объективный физический мир, который был бы основой чувственного восприятия.

С точки зрения этой идеалистической версии эмпиризма единственные объекты, которые мы познаем и переживаем, — это то, что мы воспринимаем. Поэтому все, что мы называем «реальными» и «материальными» объектами, состоит лишь из того, что содержится в нашем восприятии. Философию Беркли можно обобщить в принципе «Esse est percipi» («Существовать — значит быть воспринятым»), подразумевающем, что мы можем напрямую познавать только ощущения, которые воспринимаем, и свои представления об объектах, но не независимые объективные сущности, которые мы называли бы «материей». Рамки для этой философии создают три основополагающих утверждения: (1) любые знания о мире, которыми мы обладаем, можно было получить только посредством прямого восприятия; (2) ошибочные идеи о мире — результат мышления о том, что мы воспринимаем; (3) наши познания о мире можно очищать и совершенствовать, просто снимая с нашего чистого восприятия слои всех мыслей (а вместе с тем и языка). Если бы мы стремились к подобному чистому восприятию, утверждал Беркли, мы бы смогли обрести глубочайшие возможные прозрения относительно мира природы и человеческого ума.

К этому идеалу прохладно отнеслись как ученые, так и западные философы, хотя представление о том, что наши познания о мире можно усовершенствовать с помощью очищения актов восприятия, и распространено в буддизме. Среди трех основных древнеиндийских подходов к получению знаний — на основе людей или текстов, которые считаются авторитетными, на основе логических рассуждений и на основе прямого восприятия — Будда делал упор на третьем. Он, в частности, предположил: прямое наблюдение за умом и его отношениями с чувственным опытом — исключительно эффективный способ обрести познания о реальности как таковой[257]. Величайший источник ошибок с точки зрения буддийской традиции — наши концептуальные проекции относительно мира. Нирвана же обретается благодаря непосредственному, неконцептуальному опыту.

Иммануил Кант (1724–1804 гг.) — один из наиболее выдающихся и влиятельных европейских философов современности — отверг субъективный идеализм Беркли, но при этом сам ощущал глубокий скепсис относительно мысли, что мы можем узнать что-либо о мире независимо от своего восприятия и идей. Кант вырос в очень религиозной семье, которая делала упор на мощной преданности и буквальном прочтении Библии, однако со временем стал очень критично относиться к религиозным нормам своего времени — но при этом всю жизнь не переставал верить в Бога. В соответствии с философией Канта все, что мы наблюдаем, состоит из видимостей, которые возникают относительно наших методов наблюдения, а все наши представления об объективном мире также переплетены с человеческим разумом и не отображают физические реалии так, как те существуют сами по себе. Аналогичным образом, когда мы с помощью интроспекции наблюдаем за своими умственными состояниями и процессами, мы постигаем только психологические видимости, а не некий абсолютно субъективный их источник — не некий субъект, который познает, изъявляет волю и выносит суждения. Хотя Кант не отрицал неотъемлемого существования явлений, он отверг возможность того, что мы когда-либо их позна́ем — либо посредством прямого наблюдения, либо с помощью логических умозаключений[258].

Несмотря на претензии к метафизическому реализму, озвученные такими философами, как Беркли и Кант, он оставался доминирующим мировоззрением среди ученых на протяжении всего XIX века. Однако в начале века двадцатого Уильям Джеймс разработал новую философию радикального эмпиризма, которая, как мы уже увидели, отвергает абсолютную двойственность ума и материи в пользу мира опыта. С точки зрения этих представлений сознание не существует как некая самостоятельная сущность и не является функцией материи; не считается самостоятельной сущностью и сама материя. Сами категории ума и материи — это концептуальные построения, а чистый опыт (как нейтральная территория между этими категориями) первичен[259]. Эта гипотеза сильно напоминает вывод, сделанный буддийскими созерцателями на основе переживаний в глубоком самадхи.[260]

Критикой метафизического реализма с позиций эмпиризма продолжают заниматься такие современные философы, как Бас ван Фраасен из Принстонского университета. Этот философ, обратившийся в католицизм во взрослом возрасте, отмечает: между сторонниками эмпиризма и представителями метафизического реализма с XIV века происходят философские битвы. Вторые считают, что философия и наука совместными усилиями пытаются выявить то, что происходит в природе, — независимо от человеческих наблюдений и мышления. Эмпирики, напротив, призывают нас вернуться к опыту, при этом скептически относясь к философским и научным объяснениям того, почему опыт должен быть таким или эдаким. Ван Фраасен утверждает: наука может лишь предоставлять нам вразумительные описания эмпирических данных, при этом не полагая, что она описывает или объясняет то, что происходит независимо от опыта[261].

Чарльз М. Тейлор — еще один современный философ (и еще один набожный католик), который критически относится к метафизическому реализму, особенно в вопросе о человеческой самости. Он преподавал в Оксфордском университете, Университете Макгилла и Северо-Западном университете, а в 2007 году получил престижную Темплтоновскую премию за продвижение к исследованиям или открытиям относительно духовных реалий. В своей влиятельной работе «Истоки „я“: формирование современной идентичности» Тейлор описывает четыре признака, которые обычно считаются применимыми к объектам научного изучения. Объекты изучения должны рассматриваться «в абсолютном измерении», то есть не с точки зрения их значения для нас или любого другого субъекта, а самостоятельно («объективно»); объекты являются сами собой — независимо от каких-либо описаний или интерпретаций, приписанных им любыми субъектами; объекты в принципе можно описать явным образом, а также (в теории) без отсылок к тому, что их окружает[262].

Под влиянием научной революции идеал постижения космического порядка благодаря созерцанию стал рассматриваться как тщеславная и ошибочная, как самонадеянная попытка избежать тяжкого труда, связанного с доскональным изучением[263]. Тем не менее Тейлор предупреждает: если мы позволим научным изысканиям стать главенствующей силой в нашем мировоззрении, «мир полностью потеряет свой духовный контур, все дела окажутся бессмысленными, а мы будем бояться устрашающей пустоты, своего рода головокружения, или даже того, что наш мир и телесное пространство треснут по швам»[264].

Обсуждая вопрос человеческой самости, Тейлор утверждает: идеал современной науки — «отстраненное „я“, которое способно объективизировать не только окружающий мир, но и свои собственные эмоции и склонности, страхи и понуждения, тем самым создавая определенную дистанцию и самоконтроль, которые позволяют ему действовать „рационально“»[265]. Однако опасность подобной объективизации «я» состоит в том, что мы отделяем свое чувство идентичности от его качественных черт — черт, которые и определяют нас как людей-деятелей. В результате мы повреждаем свое чувство того, что мы личность — особенно когда «я» низводят до биологических процессов в мозге. Наше чувство осмысленности частично проистекает из того, что мы выражаем свои переживания в словах, и потому «открытие» нашей собственной природы и природы реальности в целом зависит от «изобретения» мира, который мы населяем, и переплетено с этим «изобретением».

Гарвардский философ Хилари Патнэм — еще один выдающийся современный мыслитель, который глубоко поразмыслил над нашим участие в совместном сотворении Вселенной, которую мы населяем. Как верующий иудей он рассматривает свою религию как способ — хотя и не единственный — передачи опыта общения с Богом. При этом он добавляет: чтобы радоваться религиозным и моральным достижениям иудаизма, нет нужды отрицать такие же достижения других конфессий и людей[266]. Подобно Уильяму Джеймсу, Патнэм объединяет идею о философском возвращении к общему опыту с интересом к религиозным переживаниям. Он в целом солидарен с Чарльзом Тейлором: мы ограничиваем свои познания о человеческих природе и уме, игнорируя такие субъективные и влияющие на происходящее факторы, как человеческие желания и убеждения, — сужая сферу своего внимания до объективной и бессознательной деятельности мозга[267].

Философские работы Патнэма поразительно схожи с буддийскими воззрениями, которые мы уже обсудили в этой главе — хотя он, судя по всему, сформулировал свою философию без влияния со стороны каких-либо созерцательных традиций Азии. Патнэм утверждает, что наши слова и концепции столь глубоко влияют на наш опыт того, что мы называем «реальностью», что для людей попросту невозможно пронаблюдать или описать Вселенную так, как она существовала бы независимо от наших собственных концептуальных рамок[268]. Однако, когда мы выбрали язык и концептуальные рамки, с помощью которых собираемся в мире разбираться, мы можем открыть о нем факты, которые не будут просто плодами воображения или искажениями сигнала, вызванными нашими методами наблюдения. Иными словами, методы, которые мы выбираем для наблюдения за миром, и идеи, которые мы выбираем для придания своим наблюдениям смысла, ограничивают то, что мы можем узнать о реальности, — но не предопределяют ответы на наши вопросы. Так, звезды не находятся в причинно-следственной связи с нашим умом — мы их не создаем; тем не менее мы наблюдаем за звездами с помощью своих человеческих чувств, которым помогают инструменты технологии, и осмысляем их с помощью человеческих идей. В отрыве от языка и концепций считать истинным или ложным ничего нельзя — и потому наши постоянно растущие познания о Вселенной порождены нашими переживаниями этого мира, а носители языка играют творческую роль в том, чтобы сформулировать известную нам реальность.

Все это предполагает, что акты нашего восприятия мира — включая те, которые мы осуществляем с использованием научных инструментов, — сильно обусловлены нашими мыслями и допущениями, а потому также подвержены ошибкам. Об этом давным-давно говорил и Будда, который отметил: ошибочные воззрения проистекают не только из отвлеченных размышлений, но и в силу некритичной опоры на созерцательный опыт. Ошибкам подвержено даже то, что мы считаем «непосредственными переживаниями» — ведь они обычно структурированы нашими допущениями и ожиданиями[269]. Патнэм отмечает, что между наблюдением и построением теорий нет абсолютной разделительной черты. Скорее можно сказать: наши наблюдения структурируются и фильтруются нашими теориями, а наши теории основаны на наших наблюдениях. Мир (как мы его переживаем и осмысляем) есть порождение нашего восприятия и мыслей. В этом отношении мы подобны героям романа, которые пишут свою собственную историю. Это не означает, что до человеческого опыта — и в этом смысле независимо от него — ничего не было, но предполагает, что переживаемая нами Вселенная не существует независимо от наших способностей к восприятию и концептуальному мышлению. Эта тема участия, которое наблюдатель принимает в мире опыта, получила мощную поддержку со стороны открытий современной физики, к которой мы сейчас и обратимся.

Мир информации

Физики с начала современной эпохи пытались понять природу Вселенной как того, что воспринималось бы с точки зрения Бога, то есть с некой абсолютно объективной позиции. Как уже упоминалась, все первопроходцы в деле научной революции были набожными христианами; поиск чистой объективности был их стратегией для того, чтобы познать ум творца через его творение[270]. Этот подход к знанию сохранялся и в XX веке, даже когда многие ученые отказались от всех религиозных убеждений. Альберт Эйнштейн выразил этот идеал в краткой форме: «Физика есть попытка постичь реальность, которая предполагается не зависящей от наблюдений»[271]. Большинство ученых, от космологов до нейроученых, живут с допущением, что мир по сути своей сводится к физическим сущностям, а также их эмерджентным свойствам и взаимоотношениям. Приверженность подобному воззрению массово считается рациональной, а отклонения от нее вызывают обвинения в «магическом мышлении» и иррациональности.

Если мы собираемся верить, что Вселенная состоит исключительно из физических сущностей и свойств, нужно иметь четкое определение «физического»[272]. Если мы определим эту категорию как все, что можно обнаружить с использованием научных систем измерения и определить с использованием терминологии и понятий физики, получится, что умственные состояния и процессы — вместе с самим сознанием — следует считать нефизическими, ведь они не соответствуют ни одному из этих двух критериев. Когда мы интроспективно наблюдаем за ментальными процессами (такими как дискурсивные мысли, умственные образы и эмоции), они не демонстрируют никаких физических черт — например, массы, местоположения или движения. Таково второе указание на то, что физическими они не являются. Несмотря на все подобные свидетельства, люди все равно могут считать, что ум и сознание имеют физическую природу и что однажды это будет показано благодаря прогрессу в когнитивных науках. Однако это позиция, основанная на вере, а не научное мнение. Более того, огромный акт веры требуется и для того, чтобы счесть: вся реальность соответствует нашим текущим представлениям о физическом, которые ограничены нашими текущими технологиями для измерения того, что мы таковым считаем.

Научные материалисты обычно определяют физическое как все, что может повлиять на известные физические сущности и процессы или же подвергнуться их влиянию. На мгновение оставим в стороне очевидную обтекаемость этого определения, которое не объясняет, что же такое «физические сущности и процессы». Подобное механистическое воззрение предполагает полную достоверность принципа замкнутости, в соответствии с которым причинное влияние на физические явления могут оказать только физические явления. Тем не менее этот принцип приходится переосмыслить в контексте квантовой физики — та подрывает его подлинность в качестве абсолютного, неизменного закона природы. С точки зрения квантовой теории принцип неопределенности энергии-времени допускает нарушения принципа замкнутости: он допускает, что влиять на материю могут и нефизические процессы. Как пишет Пол Ч. В. Дэвис, «Одно выражение принципа неопределенности состоит в том, что физические свойства переживают спонтанные и непредсказуемые флуктуации. Из-за этого может произойти неожиданный всплеск энергии; чем короче интервал, тем больше амплитуда отклонения энергии»[273]. Подобные флуктуации, возможно, сыграли ключевую роль в самом формировании известной нам Вселенной, образовав не только то, из чего наша Вселенная состояла до расширения, но и само пространство-время[274].

Классическая физика утверждает, что атом почти целиком состоит из пустого пространства, а ядро занимает лишь малейшую его часть. При этом теория квантового поля выходит далеко за рамки этой простой модели. В этой теории, объединяющей квантовую физику со специальной теорией относительности Эйнштейна, все конфигурации массы и энергии сводятся к математическим абстракциям, проявляющимся из пустого пространства. Все физические процессы состоят из невещественных «возмущений» в пустом пространстве — во многом подобно тому, как волны в пруду представляют собой возмущения в воде. Хотя само по себе пустое пространство очертаний не имеет, оно проявляется как физические формы и потому составляет то, что мы считаем «реальным миром»[275]. Эта теория очень сильно отличается от представлений XIX века, в соответствии с которыми материя состоит из комковатых кусочков чего-то реального — кусочков, которые движутся в абсолютных пространстве и времени.

Судя по всему, между буддийскими воззрениями, которые были описаны в предыдущем разделе, и современной физикой существуют глубокие параллели. Обе системы предлагают идею о том, что все феномены есть иллюзорные видимости, возникающие из пространства и состоящие из его проявлений. Все эти видимости потому «пустотны» от какого-либо реального, вещественного бытия в отрыве от этого пространства. Тем не менее большинство ученых все еще считают, что пространство есть нечто исключительно объективное, независимое от умов любых наблюдателей. С другой стороны, буддийские представления о субстрате рассматривают его как субъективное пространство, где проявляются все видимости. Тему сходства между научными и буддийскими представлениями о пространстве мы рассмотрим в последующих главах, но сейчас скажем: обе традиции считают, что явления возникают из пространства, хотя его само они понимают по-разному. В соответствии с буддийским воззрением все представления о пространстве существуют только относительно умов, которые их осмысляют. Эта мысль могла бы повлиять на то, как ученые понимают физический мир, и оказать в равной степени важное влияние на наши представления о нашем собственном месте в мире природы — что и описано в учениях «совершенства мудрости».

Эмпирические исследования австрийского физика Антона Цайлингера, работающего на передовой линии изучения фундаментальных вопросов квантовой физики, побудили его усомниться в допущении, что Вселенная в основе своей состоит из физических сущностей и процессов. Он отмечает, что в классической физике физические свойства систем считаются первичными; присутствует допущение о том, что они существуют еще до акта наблюдения и независимо от кого-либо, кто на них смотрит. Информация, основанная на научном наблюдении, считается вторичной, ведь какую-либо информацию о физических свойствах можно получить только потому, что они уже существуют. В квантовой физике все наоборот. Информация об изучаемой системе первична, потому что она существует независимо от каких-либо конкретных сделанных нами наблюдений. Физические свойства этой системы считаются вторичными, ведь они представляют собой просто выражения информации о системе, созданной посредством акта наблюдения[276].

Цайлингер настаивает на невозможности абсолютного разделения между тем, кто осуществляет эксперимент, и системой, которую с помощью этого эксперимента исследуют. На квантовом уровне мы узнаём, что Вселенная — это не машина, которая движется по своему непреклонному пути (как воображал Декарт). Напротив: открытия ученых зависят от поставленных ими вопросов о природе, от разработанных ими экспериментов и от созданных ими систем измерения. На всех этапах этого процесса ученые неизбежно будут вовлечены в создание того, что наблюдают.

Цайлингер обощает это революционное отношение к пониманию мира природы следующим образом:

Возможно, мы ощущаем искушение допустить: каждый раз, когда мы задаем вопросы о природе, о мире вовне, предполагается некая реальность — реальность, существующая независимо от того, что о ней можно было бы сказать. Здесь мы заявим, что подобна позиция лишена какого-либо смысла. Очевидно, что любое свойство или любая черта реальности «вовне» могут быть основаны только на получаемой нами информации. О мире или о реальности нельзя сделать совершенно никаких утверждений, не основанных на подобной информации. Посему нужно заключить: представления о реальности в отсутствие хотя бы основополагающей способности делать о ней утверждения — с целью получения информации о ее чертах — совершенно невозможно подтвердить или обосновать. Это подразумевает, что разделение между информацией, то есть знанием, и реальностью лишено какого-либо смысла[277].

Ученые со времен Коперника пытались понять мир так, как он существует с точки зрения Бога, то есть независимо от человеческих наблюдений. Таково, как утверждал Эйнштейн, допущение, лежащее в основе всей классической физики. Однако квантовая физика, как провозглашает Цайлингер, бросает вызов правомочности самого этого поиска. Все, что мы наблюдаем — как ученые или не ученые, — существует лишь применительно к нашему способу наблюдения; все, что мы воображаем, существует лишь применительно к моделям нашего мышления. Ни на уровне наблюдений, ни на уровне концепций у нас нет доступа к какой-либо абсолютно объективной реальности. Следовательно, если мы делаем о том, что существует в абсолютно объективном мире, какие-либо утверждения, у нас нет никакой возможности их подтвердить или отвергнуть. Стало быть, все подобные утверждения, как заявляет Цайлингер, лишены смысла. Буддизм, психология и нейронаука говорят нам: нет смысла рассуждать о видимостях, существующих независимо от каких-либо видов наблюдения и измерения. Аналогичным образом буддизм и квантовая физика утверждают: столь же бессмысленно говорить и о теоретических сущностях (таких как элементарные частицы и волны вероятности), которые существовали бы независимо от осмысляющих их умов.

Этот революционный взгляд на Вселенную как состоящую (в основе своей) из информации, а не материальных частиц и полей, предполагает: допущение, что физические сущности обладают бытием «вовне» — независимо от всех видов наблюдения и всех концептуальных рамок, — лишено оснований. Это не означает, что вся Вселенная в своем существовании зависит от человеческих наблюдений и концепций. Исчезновение человеческой расы не означало бы, что Земля, наша Солнечная система, Млечный Путь и все остальные галактики могли бы исчезнуть. Они бы продолжили существовать так, как их воспринимают и концептуально понимают другие сознательные существа, включая животных и обитателей других планет. В этом смысле многочисленные миры возникают применительно к многочисленным видам существ на Земле и, предположительно, в других уголках этой обширной Вселенной. Однако квантовая физика утверждает: говорить о Вселенной как существующей независимо от чьих-либо наблюдений или концепций нет смысла[278].

В наше время многие физики заняты построением интереснейших теорий о существовании сокрытых измерений Вселенной. При этом их гипотезы обычно ограничены реалиями, которые вписываются в человеческий конструкт «физического»[279]. В свете описанных выше прозрений квантовой физики у нас, кажется, нет веских оснований ограничивать дальнейшие изыскания устарелыми или даже современными представлениями о физическом. Зафиксировав свое внимание на внешнем, объективном мире, ученые до сих пор пренебрегали измерением пространства, которое можно наблюдать внутри, — субстратом. Умственные процессы нельзя локализовать в качестве неких точек в физическом пространстве: ни в мозге, ни где-либо еще. Таким образом, к обычным четырем измерениям пространства-времени опыт побуждает нас добавить как минимум еще одно — пространство ума, где возникают и исчезают все умственные события. Все подобные умственные процессы также можно рассматривать как состоящие из информации, а не из некоей неотъемлемо существующей «умственности».

Буддийские созерцатели выяснили, что умственные акты столь же пусты от внутренне присущей природы, как и акты физические. Не имеет неотъемлемого существования даже категория «информация». Все эти акты — умственные, физические и информационные — возникают зависимо; они существуют только относительно средств, позволяющих их наблюдать и осмыслять. Аналогичным образом все системы измерения, включая все способы наблюдения, существуют относительно того, что измеряют или наблюдают, а все теоретические построения, включая построения науки и буддизма, существуют относительно умов, которые их осмысляют. В этом новом ви́дении реальности как мира информации наблюдатели играют ключевую роль в формировании Вселенной, которую считают реальной. Мы несем за создание своего мира такую же ответственность, какую он несет за создание нас.

Мир смысла

Все больше и больше физиков приходят к выводу о том, что информация существует как нефизическое свойство Вселенной. При этом в вопросе о смысле понятия «информация» между ними остаются разногласия. Некоторые определяют ее как нечто сугубо объективное, без отсылок к какому-либо наблюдателю; другие, включая знаменитого физика-теоретика Джона Арчибальда Уилера, настаивают, что информация должна представлять смысл для сознательного субъекта. Любое подлинное наблюдение относительно физического мира, как полагал Уилер, должно предполагать нечто больше, чем просто бездумное взаимодействие физических процессов и чего-то, что мы сочли системой измерений. В конце концов, именно ум исследователя создает системы измерений и различает то, что производит измерения, и то, что им подвергается. Акт наблюдения должен каким-то образом приносить наделенную смыслом информацию, а это предполагает переход из царства бессознательных процессов в царство знания. Взаимодействие в квантовой механике, например, становится подлинным измерением, только когда оно что-то для кого-то значит[280].

Гипотеза Уилера относительно природы и значимости информации во Вселенной чрезвычайно важна для решения проблемы ума-мозга. Он утверждает: не стоит утверждать, что смысл, или семантическая информация, проявляется из бессознательных атомов или квантовых процессов, и столь же невообразимо, чтобы смысл проявлялся из бессознательных нейронов. Как отмечает физик Роджер Пенроуз, «необходимо, чтобы теория сознания, по сути, объясняла физику, работу которой мы воспринимаем в мире»[281]. Аналогичным образом необходимо, чтобы теория сознания объясняла и взаимоотношения между нейронными функциями и умственными процессами. Однако физики или нейрофизиологи вряд ли смогут сформулировать какую-либо убедительную теорию сознания, если будут изучать исключительно физические процессы. Любая всеобъемлющая теория сознания должна в первую очередь быть основана на методичных наблюдениях за максимально обширным спектром самих состояний сознания, а не только за поведенческими или нейрологическими коррелятами обыденных умственных процессов.

Большинство биологов на сегодняшний день уверены: сознание проявилось исключительно из физических процессов и после миллионов лет эволюции; оно представляет собой адаптивную черту, которая помогала организмам выживать и размножаться. Если это так, мы должны быть способны понять сознание, просто изучая неврологические процессы, из которых оно проявляется. Перед тем как переходить к этому выводу, однако, важно отметить цепочку эволюции естественных наук. Первыми появились инновации в физических дисциплинах — открытия Коперника, Кеплера, Галилея и Ньютона; затем воспоследовали великие биологические открытия Дарвина и Менделя (в сферах эволюции и генетики), а последними появились когнитивные науки, которые начались с трудов таких первопроходцев, как Уильям Джеймс, Зигмунд Фрейд и Карл Юнг. Последовательность этой эволюции человеческих познаний ясна — от физики к биологии к психологии, — и ученые массово верят, что эволюция космоса происходила именно в этом порядке: от неодушевленных физических объектов к живым организмам, а затем к сознательным субъектам. Можно ли это считать простым совпадением — или же наше представление об эволюции Вселенной в целом есть лишь отражение, лишь проекция эволюции европейских научных познаний относительно мира природы, появившихся в эпоху современности?

При взгляде в прошлое такой порядок не кажется обязательным: первые великие ученые могли бы и не быть астрономами или физиками — они могли оказаться биологами или учеными-когнитивистами. Открытия Дарвина и Менделя не зависели от предшествующего продвижения в физике, а самые новаторские теории Джеймса и Фрейда особо не опирались на открытия физики или биологии. Если бы деятели, запустившие процесс научной революции, были биологами, разве не могла бы современная наука быть основанной на органической, а не механической модели Вселенной? Если бы они были психологами, разве не могли бы современные ученые придерживаться совершенно иных представлений о роли сознания в мире природы?

На подобные гипотетические вопросы невозможно ответить, но они по меньшей мере должны побудить нас усомниться в якобы случайных совпадениях — в параллелях между последовательностью развития науки и научными представлениями об эволюции Вселенной. Ясно, что определенные когнитивные процессы в живых организмах возникают в зависимости от их мозга и нервной системы, но необходимые и достаточные причины для любых видов сознания ученым все еще предстоит открыть. Кроме того, они неспособны обнаружить присутствие сознания в чем-либо. Вот что это означает: если в мире природы есть какие-либо измерения сознания, влияющие на ход эволюции, ученые не могут каким-либо образом их измерить или даже узнать об их существовании. Поэтому вера в то, что сознание возникает исключительно из физических процессов, не подтверждается научными данными. Вместо этого она представляет собой материалистическое допущение — лишь отражение ограниченности научных методов изыскания, которые способны измерять только физические процессы.

Бросая вызов массовым допущениям об истории науки, некоторые современные физики заходят еще дальше. Применяя принципы квантовой физики к природе в целом, Стивен Хокинг из Кембриджского университета и Томас Хертог из Европейской организации по ядерным исследованиям (ЦЕРН) предположили: нет никакой абсолютно объективной истории Вселенной, которая существовала бы независимо от всех систем измерения и концептуальных методов изыскания[282]. Вместо того существует множество возможных версий истории, среди которых ученые на основе используемых ими конкретных методов исследования выбирают одну или более. Со времен появления современной науки физики пытались понять эволюцию Вселенной «снизу вверх» — начав с исходных условий. Сегодня начало Вселенной осмысляется в контексте Большого взрыва. Тем не менее Хокинг и Хертог бросают всему этому подходу вызов. Они утверждают, что наша Вселенная, подобно поверхности сферы, не имеет какой-либо обнаружимой исходной точки, какого-либо определенного исходного состояния — а если вы не можете познать такое исходное состояние, нельзя применить и подход «снизу вверх», нельзя продвигаться от «начала» к будущему. Единственная альтернатива — подход «сверху вниз»: мы начинаем с текущих наблюдений, а затем движемся в прошлое. Однако то, как это будет делаться, целиком зависит от вопросов, которые вы ставите, и методов изыскания, которые вы используете в настоящем.

Когда мы применяем принципы квантовой физики ко Вселенной в целом — за что также выступают и Уилер с Цайлингером, — оказывается, что вся природа существует в состоянии квантовой суперпозиции, состоящей из бесконечного спектра возможных вариантов. По словам Хокинга, в этой квантовой суперпозиции одновременно существует каждая возможная версия отдельной Вселенной. Когда вы решаете осуществить некий акт измерения, в этом спектре возможных вариантов вы выбираете подгруппу историй, которые объединены измеряемыми вами чертами. История Вселенной, которую вы осмысляете, оказывается производной этой подгруппы историй. Иными словами, вы выбираете свое прошлое.

С точки зрения ведущих физиков, упомянутых в этой главе, становится все более очевидно: понимание природы и роли сознания в природном мире — обязательнее условие для понимания физической Вселенной. Ни физики, ни биологи, ни психологи не знают, на каком этапе эволюции Вселенной появилось сознание. Они также не знают, в какой момент оно появляется в формирующемся утробном плоде человека. Таким образом, объяснить историю Вселенной «снизу вверх» — без знания того, какими были исходные условия, — невозможно, и точно так же невозможно объяснить «снизу вверх» происхождение сознания — если не знать необходимых и достаточных для его существования причин. Следуя логике Хокинга и его коллег, мы должны изучать происхождение сознания «сверху вниз», начав с наблюдаемой нами природы сознания в текущем мгновении. Именно таким на протяжении многих веков был подход созерцателей Востока и Запада — но научное сообщество до сих пор к нему не присмотрелось.

21

Практика. Покоимся во вневременном сознании

Как всегда, начните сессию медитации с успокоения тела, речи и ума в их естественном состоянии. Обретя определенное опытное прозрение относительно пустотной природы объектов, предстающих перед вашим умом, самого ума и двойственности между объектными видимостями и субъектным осознаванием, просто покойтесь ведением без цепляния за какие-либо объекты или субъекты. Эта фаза практики иногда называется «немедитацией», ибо вы ни на чем не медитируете. Просто поместите осознавание в пространство перед собой и поддерживайте непоколебимое памятование, не принимая ничего в качестве объекта медитации.

В этой практике недеяния вы можете просто переживать глубокую внутреннюю неподвижность. Кроме того, вы можете прорваться сквозь свою психику и даже выйти за пределы субстратного сознания, а ваше осознавание будет успокаиваться в своей окончательной основе, которая известна как изначальное сознание (джняна). На этом этапе вы можете недвойственно постигать устойчивую, светоносную пустотность, которая составляет самую природу ведения за пределами всех концептуальных построений. Видимости и ум сольются, и не останется никакого чувства «внутреннего» и «внешнего». Вы будете переживать глубочайшее чувство равенства, которое иногда называется «единым вкусом» всей реальности.

Сияние этой пустотности будет непрестанным, ясным, непорочным, успокаивающим и светоносным. Оно называется «светоносной природой» исконного осознавания, а его сущность есть нераздельность пустотности как таковой (пустотности, которую нельзя установить как что-либо) и ее непрестанного, лучезарного, яркого блеска[283]. У некоторых людей на обретение подобной реализации могут уйти годы систематичной медитативной практики, а у других она может проявиться довольно быстро. Все зависит от степени нашей духовной зрелости.

Завершив сессию медитации, без цепляния рассматривайте все видимости как ясные и пустотные, подобно фантомам или видимостям в сновидении. Это поможет взломать барьеры между вашим медитативным опытом и тем, как вы воспринимаете мир в перерывах между сессиями. Таким образом, все видимости мыслей и чувственного мира могут проявляться как подспорье в медитации. Какие бы ни возникали мысли, направляйте на них всю полноту своего внимания — и вы увидите, что они исчезают бесследно, как клубы тумана, исчезающие под теплыми лучами солнца. Знайте, что эти мысли не имеют никакой внутренне присущей реальности; так они перестанут вас тревожить. Чем бы вы ни занимались, не позволяйте своему осознаванию вновь поддаваться старой привычке к цеплянию. Поддерживайте памятование, которое было бы непрестанным и непоколебимым, словно широкая, неспешно текущая река.

22

Теория. Светоносное пространство исконного осознавания

Царствие Небесное

Христианская церковь, особенно со времен появления протестантского движения, была склонна описывать людей как несчастных грешников; их природа столь извращена, что обрести спасение они могут только благодаря милости Божьей, которую они ничем не заслужили. Хотя сторонники подобных зловещих представлений о человеческой природе, безусловно, могут найти определенные библейские источники для обоснования своих воззрений, важно принять в расчет и другие отрывки из писаний — отрывки, которые предлагают нам более воодушевляющую картину реальности. Книга Бытия, к примеру, утверждает: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Это сходство между Богом и человеком вновь описывается в Новом Завете, где сказано, что не только Иисус, но и каждый человек отражают «образ и славу Божию»[284].

Христиане, делающие упор на испорченной природе человека, также отстаивают свою веру, что принимающим Иисуса в качестве спасителя, проходящим крещение и придерживающимся верований конкретной церкви спасение гарантировано. Тем не менее подобную убежденность в собственном спасении и в вечных муках всех, кто не соответствует этим критериям, можно подвергнуть сомнению — нужно вспомнить предупреждение Иисуса: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного»[285]. Иисуса спросили, какая из всех Божьих заповедей была важнее всего, и он отвечал: «Первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». Вторая такова: «Возлюби ближнего своего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет»[286]. По мысли святого Августина, между этими двумя заветами существует тесная связь. Любовь к Богу — это не просто глубокое чувство почтения, преданности и благодарности, но и пылкое желание достичь с ним единства. В то же время любовь к ближнему как к самому себе — выражение чувства единства со всеми, кто способен разделить любовь к Богу[287].

Заповедь о том, чтобы стремиться к единству с Богом — так, чтобы мы всей душой, всем разумением и всей крепостью своей следовали воле Божьей, — соответствует указанию Иисуса: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный»[288]. Это указание предполагает, что в человеческом опыте есть измерение, превосходящее многочисленные ограничения и загрязнения человеческой души. Иисус часто ссылался на эту божественную чистоту как на Царство Божье или Царство Небесное и утверждал, что оно существует не в объективном мире, а в каждом из нас[289]. Это внутреннее совершенство останется сокрытым, пока мы цепляемся за свое обыденное чувство личной самости (или за свою психику) вместе со всеми нашими мирскими мыслями и устремлениями. Чтобы отыскать Царство Божье, мы должны отказаться от обыденного чувства собственной идентичности, отбросив самоотождествление со своими телом и умом, ибо только так мы сможем «родиться свыше» («родиться вновь») и узреть свою глубочайшую природу[290].

Апостол Павел описывает собственное духовное перерождение, утверждая: «Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос»[291]. Хотя Павел оставался отдельным от Христа в контексте своего телесного существования, на уровне осознавания любое подобное разделение исчезло. Заглядывая внутрь, он видел Христа не как некий объект осознавания. Павел описывал нечто гораздо более прямолинейное и непосредственное, относящееся к окончательной основе его ведения. Эту объединяющую основу всех видов единства и общности, основу всего можно постичь, только когда мы прорываемся сквозь обыденный ум[292]. Рассматривая этот вопрос, христианский богослов Мартин Лэрд отмечает: «Мы осознаем: то, что лицезрит это обширное и текучее целое, также есть целое. Мы видим, что мысли и чувства, которые нас терзали, замутняли наше видение, соблазняли нас и развлекали нас, — эти мысли и чувства не имеют сущности. Они также суть проявления обширности, из которой возникают. Думаю, апостол Павел назвал бы это просто покоем Христовым, реализацией факта крещения — того, что мы во Христе»[293].

Многие из отсылок к Царствию Небесному, сделанных Иисусом, принимали форму притч. Он уподоблял это царство семечку, посеянному в поле. Хотя это мельчайшее из семян, возрастая, оно обращается в крупнейшее из растений и становится деревом, к которому слетаются и на ветвях которого собираются птицы небесные. Используя сходную метафору, описывающую рост, он уподобил Царство Небесное закваске, смешанной с большим количеством муки и пропитывающей тесто целиком[294]. Эти притчи подразумевают, что внутреннее совершенство этого царства уже незаметным образом присутствует — даже когда мы цепляемся за свои мысли и обыденное чувство самости. Однако по мере того, как мы шаг за шагом отпускаем свое привычное чувство «я» и посвящаем себя поиску своей более глубокой природы, эта природа постепенно насыщает все наше существо и раскрывает себя в качестве нашего внутреннего прибежища. Таким образом Царство Небесное оказывается подобно сокровищу, сокрытому в поле нашего привычного чувства личной самости. Найдя его, искатель истины с радостью отказывается от этого поля в обмен на бесценное сокровище — подобно купцу, который находит драгоценную жемчужину и готов продать все имущество, чтобы ей завладеть[295].

Бесчисленные отрывки из Нового Завета также называют Христа светом мира и светом жизни[296]. На протяжении последних двух тысяч лет метафора света, возможно, чаще всего использовалась христианскими созерцателями для описания их глубочайших духовных реализаций. Хотя внутренний свет Царства Небесного для обычного дискурсивного ума невидим, он постепенно все более четко проявляется теми, кто взращивает в своей жизни добродетель и пробуждает созерцательные способности. Святой Григорий Нисский называет ее «светоносным мраком», святой Диадох — «светом ума», а святой Иоанн Креста описывал Бога так: «Ты — божественный свет моего разума, посредством которого я могу на Тебя смотреть»[297]. По словам Евагрия — отца-пустынника и последователя Оригена, о котором мы уже говорили, — обнаружение этого светоносного измерения осознавания приносит необычное качество безмятежности, которое сохраняется даже среди обычных дел повседневной жизни[298].

Святой Григорий Палама красноречиво описывает подобную созерцательную реализацию:

Действительно, каким образом обожение может возвести обожествляемого человека вне его или за пределы его самого, если оно само ограничено пределами природы, — этого я понять не могу… Посредством благодати Бог во всей своей полноте пронизывает целиком святых, а святые во всей своей полноте целиком пронизывают Бога — они обменивают себя на всю Его полноту и получают Его как награду за свое к нему восхождение; ибо он объемлет их, как душа объемлет тело, что позволяет им быть в Нем как Его собственные члены… Разум, в силу своей свободы от мирских забот, способен действовать со всем пылом и обретает способность получать неизреченную благость Божью. Тогда, в соответствии со степенью своего продвижения, он сообщает свою радость также и телу. Эта радость, которая тогда заполняет и душу, и телу, есть истинное напоминание о нетленной жизни[299].

С подъемом протестантской реформации и научной революции христианская созерцательная традиция начала резко клониться к упадку. Во времена итальянского Возрождения одним из ее последних великих сторонников был Николай Кузанский (1401–1464). Николай родился и прошел начальное обучение в Германии, но за высшим образованием отправился в Италию, где в 1423 году получил степень доктора канонического права в Университете Падуи. Начиная с 1437 года он неоднократно выступал в роли папского легата для папы Евгения IV, который отправлял его общаться с Восточной церковью, базирующейся в Константинополе. Николай был так искусен в этой роли, что папа произвел его в кардиналы.

Отвергая схоластику средневекового периода, Николай сделал значительный вклад в сферы юриспруденции, богословия, философии, математики, астрономии и мистики. Благодаря этому он заслужил репутацию одного из величайших гениев и энциклопедистов (полиматов) XV века. Его вклад в сферу математики был связан с развитием концепций «стремящегося к нулю» и релятивистского движения. Его сочинения сыграли жизненно важную роль в науке исчисления, открытой Лейбницем и Ньютоном, а также в более поздней работе Кантора о бесконечности. Николай Кузанский задолго до Коперника стал утверждать, что почти сферическая Земля не является центром Вселенной, что она вращается по своей орбите вокруг Солнца и что звезды — это другие миры. Он также утверждал, что небесные тела не являются идеальными сферами, а их орбиты — идеальными кругами. Различие между теорией и видимостью, утверждал он, объясняется релятивистским движением. С сочинениями Николая были знакомы Коперник и Галилей, а также Кеплер, который в первом абзаце своей первой опубликованной работы назвал этого мыслителя «боговдохновленным».

Возвращаясь из одной из дипломатических миссий в Константинополе, где он пытался предотвратить грядущие религиозные войны, Николай пережил мистический опыт, в результате которого стал много писать о философии и созерцательной жизни. Его тексты по этой теме были во многом вдохновлены сочинениями святого Августина и последующих неоплатоников. Кузанский рассматривал человеческие познания как коллективную и объединяющую активность, состоящую из трех уровней. Первый, наиболее примитивный, — знания, которые мы получаем благодаря своим физическим чувствам. Чувственные знания, считал он, интегрируют множество видимостей, предстающих перед нашими пятью чувствами, в единое отображение окружающего нас мира. Второй уровень — наш разум: наша способность порождать абстрактные, универсальные идеи. Подобные знания погружены в концептуальные рамки, включающие такие дихотомии, как «одно» и «множество» или «существование» и «несуществование». Из-за этого подобная форма постижения предоставляет нам недостаточные познания о реальности — она никогда не приведет нас к совершенному единству. Третий, наивысший уровень знания предполагает понимание, превосходящее разум и логику. Это своего рода мистическая интуиция, благодаря которой мы прозреваем сквозь все различия и всю множественность, которую осмысляет рациональный ум. Только благодаря этой способности к постижению мы и можем прийти к постижению Бога как совершенного единения, в рамках которого все различия примиряются в бесконечной жизни, сочетающей, или «совмещающей», все противоположности.

Николай Кузанский писал: чтобы постичь божественное единство, «лик Божий», на личном опыте, «мне нужно войти в облако и признать совмещение противоположностей, превосходящее все способности к рассуждению, а также искать там истину, в рамках которой предо мной предстает невозможность. И превыше всяческого рассуждения, превыше даже высочайших интеллектуальных взлетов, там, где я отыщу то, что неведомо какому-либо интеллекту, и то, что каждый интеллект считает максимально удаленным от истины, и будешь ты, мой Бог, кто есть абсолютная насущность»[300]. Каждый, кто видит лик Божий, видит все вещи открыто — так, что ничто не остается спрятанным. Подобное знание достигается божественным, «абсолютным зрением», без которого не может быть и человеческого, «сжатого зрения». Это созерцательное воззрение, воспринимающее реальность очами Божьими, становится возможным благодаря форме зрения, вмещающей все способы видения. «В свете Божьем сокрыты все наши знания, так что и знаем не мы сами — нет, ведает Бог в нас»[301]. Николай утверждал: врата в «стене рая», которые отделяют нас от внутреннего Царства Божьего, «охраняет высочайший дух рассудка; если его не одолеть, путь не откроется»[302].

Подобно многим созерцателям, которые ему предшествовали, Николай Кузанский описывал путь поисков Бога внутри нас самих — путь устранения ограничений. В процессе этого внутреннего поиска «вы не находите в себе ничего, подобного Богу, но вместо того подтверждаете, что Бог — выше всего этого как причина, начало и свет жизни вашей разумной души… Вы будете радоваться тому, что отыскали Бога за пределами всего, что у вас внутри, — отыскали его как источник блага, из которого к вам струится всё, чем вы обладаете. Вы обращаетесь к Богу, начиная каждый день с более глубокого обращения вовнутрь и с того, чтобы оставить всё сокрытое вовне, дабы оказаться на пути, где можно встретить Бога — для того чтобы познать Его в истине»[303].

Николай также предполагал, что подобное божественное видение можно обрести, если направить наше абсолютное зрение на внешний мир в качестве «чудесного пути, позволяющего искать и найти Бога»[304]. Этой цели можно достичь, изучая природу и состояния элементов, таких как огонь, а также других материальных объектов, таких как дерево, камень и семена. Как утверждали пифагорейцы, благодаря этому в каждом из этих объектов мы отыщем геометрические формы. Так мы сможем низвести материальные явления до основополагающих сил, которые их порождают. Если бы первопроходцы, осуществившие научную революцию, включили в свои поиски знания подобный принцип — в дополнение к рациональному подходу, который основан на наблюдении за объектами с помощь органов чувств, — вся эволюция естественных наук, возможно, двигалась бы по гораздо более сбалансированному пути и объединила бы субъективный и объективный способы наблюдения. Хотя многие из математических и астрономических прозрений Николая были незаметно интегрированы в современную науку, ученые нашего времени отвергли его трехчастный подход к познанию, а его текстам о созерцании почти никто не уделяет внимания. Хотя современное христианство во многом отвернулось от подобного пути созерцательных изысканий, много параллелей с прозрениями Николая можно заметить у буддийских созерцателей, к обсуждению которых мы сейчас и обратимся.

Ярко сияющий ум

Учения Будды делают мощный упор на реальности страданий и на тщательном анализе основополагающих причин этих страданий, то есть умственных омрачений (таких как страстное желание, враждебность и заблуждение). Тем не менее в этих наставлениях также содержится много отсылок к тому, что Будда называл «ярко сияющим умом». Речь идет об измерении сознания, которое, если его развить, обладает уникальным уровнем податливости и гибкости. В обычном уме это состояние загрязнено умственными омрачениями, но они не являются неотъемлемой частью его природы. Вместо этого мы рассматриваем их как временные, или «наносные», завесы. Когда эти омрачающие покровы устранены, светоносное осознавание проявляется во всей своей славе[305].

Будда также дал понять, что любящая доброта представляет собой одно из качеств нашего ярко сияющего ума и что это измерение сознания вдохновляет нас на развитие ума и поиски освобождения. Он сравнивал умственные загрязнения с загрязнениями в золотой руде. Логика такова: золото не являет присущей ему яркости, пока его сопровождают примеси — и точно так же под слоем скрывающих омрачений не будет явным и врожденное сияние ума. Именно поэтому процесс медитативного развития сравнивают с металлургической очисткой золота[306]. Обнаружение этой светоносной природы ума — нечто жизненно важное для обнажения сокрытых ресурсов нашего собственного сознания на буддийском пути (точно так же, как поиски Царства Небесного — центральный элемент созерцания христианского).

Авторы комментариев в буддизме тхеравады отождествляют этот ярко сияющий ум с бхавангой, или основой становления, которую мы обсудили в главе 12. Бхаванга естественным образом проявляется во сне без сновидений и в момент смерти[307]. Когда мы бодрствуем, обыденное сознание озаряет все видимости, чувственные и ментальные, — но его можно приглушить или погасить, если повредить физические чувства или мозг. Однако врожденная светоносность бхаванги сохраняется — и неважно, скрывают ли ее ментальные или физические виды влияния[308].

Безусловно, это разумная интерпретация. Тем не менее Будда также говорил и об окончательном состоянии осознания, которое переживают реализовавшие нирвану. Он называл его «сознанием без характерных черт», потому что оно необнаружимо любыми обычными видами восприятия. Оно может быть лишь несвойственно познано самим собой. Это сознание сохраняется даже после того, как архат (тот, кто достиг нирваны) умирает; это необусловленное, вневременное измерение сознания наделено неизменным блаженством. В этом непостижимом, бесконечном, лучезарном состоянии осоознавания архат полностью освобожден от физического воплощения: обычные ум и тело полностью превзойдены и исчезают без следа[309]. Будда утверждал, что сознание умершего архата становится «лишенным опоры», ибо у него нет физической основы — что, однако, не означает, что само сознание не существует. Вместо того он сравнивал подобное осознавание с лучом солнечного света, который никогда не соприкасается с какими-либо физическими объектами и потому ни на что не «падает»[310]. Подобное сознание превосходит все виды двойственности, включая дуализм добра и зла[311].

Будда подразумевал, что «ярко сияющий ум» становится этим непроявленным сознанием, а его учения поддерживают представление о том, что этот ум является «утробой» архатов[312]. Как уже упоминалось, буддисты тхеравады приравнивают его к основе становления, которая является столь тонкой, что в жизни обычного человека остается практически незаметной. Но здесь все так же, как с горчичным семенем: когда его культивируют и взращивают, оно обращается в крупнейшие в саду растения. Можно привести и другую аналогию из притч Иисуса: эту естественно чистую основу становления можно уподобить закваске, которую добавили в большое количество муки, так что она пропитала собой все тесто.

Однако в конечном итоге, поскольку бхаванга мгновение за мгновением меняется, сложно понять, как именно она может перестать преображаться и стать неподвижным, необусловленным, непроявленным сознанием. Более того, если это сознание является вневременным (или превосходящим перемены), оно должно присутствовать еще до смерти архата. Оно не может возникнуть с нуля в момент его смерти, ведь оно называется нерожденным. На самом деле оно должно уже присутствовать (хоть и в неявной форме) еще до достижения нирваны — а стало быть, должно существовать в каждом живом существе, какими бы ни были завесы его умственных омрачений.

На самом деле Будда действительно подчеркивал значимость измерения бытия, которое не рождено, не создано, не сотворено и не обусловлено, — без него не было бы возможности освободиться из цикла перерождения в мире, который рождается, создается, сотворен и обусловлен[313]. Хотя на относительном уровне «ярко сияющий ум» можно соотнести с бхавангой, его окончательная природа проявляется, когда мы полностью открываем непроявленное сознание совершенного освобождения. Оно всегда существовало — подобно сокровищу, которое зарыто в поле обычного ума. Стоит нам отыскать этот клад, и мы будем рады отказаться от самого поля — будем рады умереть духом и возродиться — ради бесценного сокровища, так же как нашедший бесценную жемчужину готов всё ради нее продать. Несмотря на важные доктринальные различия между христианством и буддизмом, между «Царствием Небесным внутри» и «ярко сияющим умом» есть поразительное сходство.

Природа будды

Тема «ярко сияющего ума» довольно ярко выражена в раннем буддизме, но гораздо подробнее раскрывается в приписываемых Будде учениях махаяны. В них этот ум называют природой будды (будда-дхату) или утробой татхагат (татхагата-гарбха). Термин «татхагата», то есть «достигший окончательной реальности», — синоним слова «будда» (буквально «пробужденный»). В обычных существах природа будды проявляется, когда мы переживаем самих себя как тех, кто переживает цикл рождения и смерти, — пока наши умы сокрыты мощными завесами умственных омрачений, таких как страстное желание, враждебность и заблуждение. Именно эта природа как измерение нашего бытия ведет к разочарованию в обыденном существовании и побуждает нас стремиться к совершенному просветлению не только ради собственного блага, но и ради благополучия всех существ. Подобное устремление известно как «дух пробуждения» (бодхичитта) — основная мотивация бодхисаттв, то есть тех, кто посвятил себя воплощению этого возвышенного идеала. На этом этапе в нашей духовной эволюции «ярко сияющий ум», или природа будды, выражается как дух пробуждения, который проявляет свою истинную природу в форме любящей доброты и сострадания[314]. Когда природа будды полностью очищена от всех омрачений и завес, она раскрывается как всеведущий ум полного просветления, или ум будды[315].

Бодхисаттвы взращивают сердечные любящую доброту и сострадание ко всем живым существам — каждое они любят как самих себя. Итак, в буддийском мировоззрении наш «ближний», которого нужно возлюбить как самого себя, — это не только все люди, но и все живые существа, то есть все, кто желает удовольствия и свободы от боли. Бодхисаттвы «всем сердцем, всей душой и всем разумением своим» стремятся реализовать совершенное просветление будды, ведь только при достижении совершенства мудрости и сострадания можно наиболее эффективно послужить нуждам всех существ — провести их по пути к свободе от страданий и к духовному пробуждению. Итак, стремление к совершенству обращено не просто к исполнению наших собственных устремление, но и к служению глубочайшим чаяниям всех существ. Как говорит в часто цитируемой строфе Шантидева, индийский бодхисаттва VII века, «Пока существует пространство, пока есть живые существа, пусть и я пребуду, чтобы устранять страдания мира»[316]. В глазах многих современных буддистов Иисус, живой Христос, — выдающийся пример подобного просветленного существа, которое продолжает проявляться в мире, чтобы вести всех существ к духовному спасению и пробуждению[317].

Природа будды не имеет ни начала, ни конца; это блаженная, неизменная и подлинная самость всех живых существ. Хотя она естественным образом чиста, ее скрывают умственные омрачения, из-за которых мы путаемся в собственной природе, отождествляя себя со своими недостатками и ограничениями. Этот «ярко сияющий ум» особенно мощно скрыт пятью завесами: (1) чувственным вожделением и желанием, (2) злобой, (3) вялостью и притупленностью, (4) возбужденностью и (5) сомнениями[318]. Это тот же список из пяти помех для достижения первой медитативной стабилизации, который был приведен в главе 10. Однако обратите внимание: в данном случае они также скрывают «ярко сияющий ум», который вдохновляет нас на поиски нирваны и просветления[319].

Первая строфа «Дхаммапады» (одного из самых прославленных ранних буддийских писаний) утверждает: «Ум предшествует всем явлениям; они проистекают из ума и состоят из ума»[320]. С точки зрения традиции махаяны, ум, который предшествует всем явлениям, — это природа будды, ведь все проявляется из этого неотъемлемо чистого осознания, составляющего сущностную природу всего, что есть[321]. Такова единая природа всех живых существ и всей Вселенной; она неотделима от абсолютного пространства явлений (дхармадхату), из которого проявляются относительные дуальности пространства и времени, массы и энергии, а также ума и материи.

Поскольку природа будды представляет собой окончательную основу реальности, она содержит в себе причины как благого, так и дурного; подобно актеру, она принимает многообразные формы[322]. Она постоянна, устойчива и неизменна, а потому запредельна рождению и смерти. Тем не менее нам как обычным существам не удается распознать это измерение своего собственного ведения, и потому мы цепляемся за видимости рождения и смерти, отождествляясь с преходящими телом и умом. Однако наша подлинная природа неотлична от всеведущего сознания Будды, вечно свободного от всех омрачений и завес, а также наделенного совершенством всех добродетелей. Хотя этот ярко сияющий ум по своей природе чист, его нужно отделить от загрязняющих умственных омрачений так же, как золотую руду очищают, чтобы обнажить чистое золото[323].

Природа будды на окончательном уровне нераздельна с абсолютным пространством явлений, превосходящим все виды двойственности, включая дуальность добра и зла. Относительные буддийские учения о непостоянстве, страданиях и «не-я» можно постичь посредством прямого восприятия — для этого нужно тщательно внимать возникновению и исчезновению умственных и физических проявлений. Окончательные учения о пустотной природе всех явлений можно сначала понять с помощью здравых рассуждений — а это понимание впоследствии приведет к непосредственному прозрению, основанному на прямом восприятии. Запредельные учения о природе будды на начальном этапе можно постичь только с помощью веры, которая благодаря прилежной практике в конечном итоге созревает и обращается в прямое недвойственное постижение[324]. Подобные наставления Будды напрямую говорят с нашей сокровенной природой, и именно в интуитивных глубинах своего собственного «ярко сияющего ума» мы и можем принять подобные учения без каких-либо эмпирических свидетельств или логических доводов, которые бы их подкрепляли. Изрекая эти слова, ум Будды напрямую обращается к нашей природе будды, которая неотлична от него самого. В этом смысле подобные учения являются выражением нашего истинного «я», взывающего к самому себе.

Великое совершенство

Учения махаяны о пустотности и природе будды были глубоко интегрированы в буддийскую традицию великого совершенства, которую многие тибетские буддисты считают вершиной буддийских теории и практики. В соответствии с буддийскими хрониками, Прахеваджра[325] — буддийский созерцатель, который первым преподал великое совершенство, — принял рождение в качестве божественного воплощения; он был непорочным образом зачат в утробе женщины царского происхождения в регионе на расстоянии тринадцати месяцев пути к западу от Бодхгаи (где обрел просветление Будда). В нем быстро признали духовного вундеркинда, и в возрасте семи лет его пригласили встретиться с пятью сотнями знатоков религии, которые собрались при царском дворе. Эти знатоки были полны скепсиса, но, задав Прахеваджре множество вопросов по обширному спектру духовных проблем, преисполнились благоговения по поводу его глубоких прозрений.

Достигнув зрелости, Прахеваджра тридцать два года пребывал в самадхи; в этот период ни звук трубы рядом с ухом, ни толчок трости не могли вывести его из медитации. Завершив этот период уединенного созерцания, он явил учения великого совершенства. В конце своей исключительно долгой жизни он преподал свое последнее наставление, известное как «Три завета, бьющие в суть»[326], близкому ученику по имени Манджушримитра. После этого Прахеваджра покинул этот мир; как утверждается во множестве буддийских источников, его тело растворилось в сфере света[327]. Между историей жизни этого учителя и жизнью Иисуса есть много примечательных параллелей — на самом деле они жили в одну и ту же эпоху.

Практика великого совершенства основана на постижении того, что все во Вселенной, включая саму нирвану, пустотно от неотъемлемой природы. Хотя всё кажется существующим в силу собственной природы, в действительности никакие видимости не существуют в отрыве от природы будды, нераздельной с абсолютным пространством явлений. Все явления подобны отражению планет и звезд в воде или радугам в небе. Подобные отражения не существуют отдельно от воды, радуги не существуют в отрыве от неба, а все явления в точности таким же образом представляют собой проявления абсолютного пространства явлений, которое изначально чисто и в равной степени присутствует во всех аспектах реальности.

В великом совершенстве природа будды называется изначальным сознанием, которое представляет собой «естественное свечение» абсолютного пространства явлений. Оно проявляется в форме прозрачности и ясности, подобно заре и восходу солнца. Дуджом Лингпа описывает это наивысшее измерение сознания следующим образом:

Оно не является пустым, подобно непрестанному мраку, который ничего не ведает. Все видимости присутствуют естественным образом, не возникая и не прекращаясь. Жар естественным образом содержится в природе огня, влага — в природе воды, а прохлада — в природе ветра; так же и здесь: благодаря неугасимой мощи, сокрытой в природе изначального сознания, присутствуют полное знание и полное осознавание всех явлений — но сознание никогда не сливается с объектами и не проникает в них. Изначальное сознание возникает само собой, является естественно ясным, свободно от внешних и внутренних завес. Это всепронизывающая, лучезарная, ясная бесконечность пространства, свободная от загрязнений[328].

Постичь изначальное сознание, представляющее собой ум будды, значит постичь нашу собственную природу, наш собственный «ярко сияющий ум», который в этой традиции известен как «осознавание ясного света». Подобное исконное осознавание никогда не бывает хорошим или дурным, ибо оно превосходит все виды двойственности, все концептуальные построения; это незыблемое, изначально чистое, всепронизывающее, абсолютное пространство всей полноты реальности. Эта окончательная основа выходит за пределы известного нам времени, ибо она связана с «четвертым временем»: измерением, которое превосходит прошлое, настоящее и будущее[329]. У великого совершенства есть три нераздельных лика: изначальное сознание (джняна), абсолютное пространство явлений и энергия изначального сознания (джняна-ваю). Этот третий аспект есть жизненная сила, которая пронизывает всю Вселенную, наиболее явно проявляясь во всем живом, включая растения. При этом осознавание всех живых существ проистекает из изначального сознания. Все остальные формы материи и энергии (термальная, электромагнитная и так далее) происходят из этой изначальной энергии, а все виды человеческого и животного сознания — производные изначального сознания. Все относительные проявления пространства-времени во Вселенной — суть выражения абсолютного пространства явлений.

Николай Кузанский описывал Бога как абсолютное единство, превосходящее все противоположности и «сжавшееся» в многочисленные эманации этого мира. В его представлении бесконечный потенциал божественного, которое есть сущностная природа всех вещей, таким образом пронизывает всю Вселенную — и нет ничего, что существовало бы вне Бога или отличалось бы от него. Традиция великого совершенства аналогичным образом утверждает: вся Вселенная состоит из выражений абсолютного пространства явлений, которое нераздельно с изначальным сознанием. Подобно тому, как отражения планет и звезд в океане не существуют отдельно от океана, а радуги в небе не обладают бытием в отрыве от неба, ничто не существует отдельно от этой окончательной основы. Далай-лама на эту тему отмечает:

Любое состояние сознания проникнуто ясным светом изначального ведения. Каким бы прочным ни был лед, он никогда не теряет своей подлинной природы, которая есть вода. Таким же образом, даже чрезвычайно явные понятия таковы, что их «место» — если можно так сказать, место их окончательного успокоения — не может находиться вне простора изначального осознавания. Они возникают в просторе изначального осознавания и именно в нем же растворяются[330].

Дуджом Лингпа объясняет: хотя абсолютное пространство явлений, нераздельное с ясным светом изначального осознания, присутствует в потоке ума всех живых существ, оно жестко сжимается, или «замораживается», двойственным цеплянием. Когда мы как наблюдатели-соучастники этого мира цепляемся за объекты как неотъемлемо реальные и отдельные от нашего собственного ведения, они кажутся нам внешними, прочными и плотными. Эта ситуация, по словам Дуджома Лингпы, «подобна воде, естественное, текучее состояние которой замерзает на холодном ветру. Именно из-за двойственного цепляния за субъекты и объекты основа, которая естественным образом свободна, смерзается в видимости явлений»[331].

Робкие предвестники этих трех аспектов великого совершенства можно увидеть в более ранних переживаниях субстрата, субстратного сознания и жизненной силы (дживы). Субстрат подобен относительному проявлению абсолютного пространства явлений; субстратное сознание в чем-то схоже с изначальным сознанием — с этим бесконечно более глубоким состоянием осознавания его часто путают. Жизненная сила — бледное отражение энергии изначального сознания. Эти три относительных феномена проявляются как нечто раздельное: субстрат проявляется как объект субстратного сознания, а жизненная сила этот субстрат пронизывает. При этом в переживании великого совершенства абсолютное пространство явлений, изначальное сознание и его энергия неразличимы — они превосходят все концептуальные категории.

Сходный и связанный с этим релятивизм можно увидеть и при рассмотрении уровней реализации. С точки зрения архата йогин, который достигает шаматхи, а затем беспечным образом покоится в субстратном сознании, скатился в крайность покоя — такой человек не предпринимает активных попыток достичь собственного наивысшего блага, очищая свой ум от омрачений, чтобы реализовать совершенную свободу нирваны. С точки зрения махаяны в крайность покоя впал и архат, который беспечно покоится в нирване; он не стремится к благополучию всех остальных живых существ, пытаясь полностью очистить ум от всех тонких завес и реализовать просветление будды.

Как вы помните, в ранней буддийской литературе «ярко сияющий ум» описывался как утроба архатов, то есть тех, кто достигает нирваны. В литературе махаяны этот ум называется утробой татхагат, то есть будд. Источник реализации нирваны и совершенного просветления — великое совершенство. Архат постигает нирвану как пустотность, которую часто приравнивают к абсолютному пространству явлений. Эта окончательная реальность полностью неподвижна, неактивна, полна блаженства и неизменна, а именно так в самых ранних учениях будды и описывается нирвана. Окончательная нирвана архата предполагает недвойственное постижение неконцептуальной, изначальной неподвижности абсолютного пространства явлений. Однако представляется, что подобное существо пока не обрело полного постижения совершенной светоносности всеведущего изначального сознания или творческого потенциала его энергии. Тот, кто достигает совершенного духовного пробуждения будды, полностью реализует все три аспекта великого совершенства.

Последовательность медитаций великого совершенства начинается с исходного частичного постижения пустотности. Оно подобно первому опыту осознанных сновидений, в рамках которого вы знаете: ничто из предстающего перед вашим умом не существует в силу собственной природы, независимо от вашего осознавания этих проявлений. На основе этого первичного прозрения вы продолжаете изучать природу всех явлений, пока не постигнете, что все они пустотны от собственной природы. Кульминацией этого последовательного процесса изысканий становится распознавание «единого вкуса великой пустотности»: ведение того, что все естественным образом возникает из простора абсолютного пространства явлений и не существует в отрыве от этой окончательной основы. Обретя это постижение, вы тщательно впитываете это осознавание, пока не перестанете с ним расставаться — как в медитации, так и между сессиями практики. На этом этапе вы, как утверждается, обретаете «уверенность в реализации». Теперь вы реализовали воззрение великого совершенства; дойдя до порога просветления, вы превзойдете любую склонность предпочитать окончательную реальность миру явлений. Все будет восприниматься как обладающее «единым вкусом», все будет наделено изначальной чистотой и равенством[332].

С того момента, когда вы опознаёте подобный ярко сияющий ум как ум Будды, ваше собственное сознание будет рассматриваться лишь как выражение этого изначального сознания. В прошлом изначальное сознание принимало облик вашего личного сознания лишь под влиянием цепляния за ваше обыденное чувство самости, как если бы груду камней приняли за человека. Дуджом Лингпа поясняет:

Его преображение в изначальное сознание подобно ситуации, где мы видим пугало как пугало, а не как человека. Таким образом, правильное постижение способа существования сознания преображает его в сознание изначальное. Речь не о том, что сознание должно исчезнуть в абсолютном пространстве, а изначальное сознание должно проявиться откуда-то еще. Вместо этого знайте: так лишь кажется из-за функций цепляния за «я» и бессамостности. Сознание — то, что заставляет первое мгновение познания проявиться в форме объекта, так же как в океане проявляются различные планеты и звезды. Концептуальное сознание сильно держится за то, что проявилось; оно опутано овеществлением, и посему мы поддаемся заблуждению. Знание причин, в силу которых это происходит, приводит к изначальному сознанию[333].

Наш собственный ум никогда не расставался с изначальным сознанием будды, но нам кажется, что они разделены, потому что мы цепляемся за акты восприятия, мысли и эмоции как за свои собственные. В реальности они бессамостны, ибо в уме нет ничего, что сделало бы его неотъемлемо «я» или «моим». Однако, когда мы рассматриваем видимости своим обыденным сознанием, они кажутся отдельными от нас; они проявляются в форме объектов, которые мы затем овеществляем или за которые мы затем цепляемся как за нечто неотъемлемо реальное и независимое. В этом процессе мы поддаемся заблуждению, а истинная природа нашего осознавания становится сокрытой. Поняв, как возникают подобные заблуждения, мы достигнем реализации изначального сознания.

Великое совершенство описывает эту окончательную реальность с помощью различных притч, причем некоторые из них напоминают притчи Иисуса о Царстве Небесном. Тот, кто невежественен относительно своей природы будды, подобен царству без царя; однако, когда такой человек распознает свое исконное осознавание, получается, что бедняк без статуса или имущества как бы взошел на престол и наслаждается всеми привилегиями царской власти. Тот, кто не знает своей истинной самости, подобен человеку, страдающему от недуга, пока под его кроватью лежит лекарство, способное полностью исцелить эту ужасную болезнь. Подобное неведение также сравнивают с невероятной бедностью того, кто умирает от голода, но при этом спит на подушке, полной золота[334]. С точки зрения великого совершенства основное различие между буддами и непросветленными существами таково: первые знают, кто они, а вторым это неведомо. Соответствующим образом корень страданий есть цепляние за то, что не является «я» и «моим», как за «я» и «мое» — цепляние, при котором нам не удается распознать, кем мы являемся на самом деле.

Кульминация пути великого совершенства — реализация «радужного тела»: в этом случае, как утверждается, тело в момент смерти растворяется в мерцающем, многоцветном свете. Если теория реинкарнации расширяет пределы научного воображения, буддийские утверждения о радужном теле полностью выходят за рамки всего, во что могли бы поверить многие люди в современном мире. Если подобные утверждения — как утверждается, основанные на многочисленных наблюдениях свидетелей, — верны, они могут нанести удар по самому корню многих научных допущений о природе ума и материи. С момента возникновения психологии как академической дисциплины ученые предполагали, что ум есть лишь функция мозга, а его влияние на материальный мир происходит лишь посредством мозговых функций.

Представители средневековой схоластики требовали идеологического авторитета надо всем, что касается реальности, и потому, когда Галилей потребовал, чтобы натурфилософы — такие как он сам — получили право делать собственные открытия на основе эмпирических наблюдений за объективными физическими явлениями, он столкнулся с ярым сопротивлением. Как утверждали схоласты, эмпирически достоверными могли быть только те наблюдения, которые соответствовали бы их всеохватывающему богословскому мировоззрению. Если Галилей или кто-либо иной утверждали, что им посредством наблюдений удалось установить что-то, не соответствующее допущениям схоластов, результаты подобных наблюдений сразу отвергались.

Аналогичным образом дело обстоит и с современными научными материалистами: они настаивают, что убедительные методы изысканий и авторитетные познания о реальности в целом присущи только ученым; любые утверждения о наблюдении за вещами, которые необъяснимы с материалистической точки зрения, считаются недостоверными и не заслуживающими серьезного рассмотрения. Созерцатели бросают этой идеологической гегемонии материализма вызов — так же, как Галилей бросил вызов гегемонии схоластики. Нежелание признавать альтернативные способы изысканий сегодня остается столь же упорным, как и в XVII веке. Приведенное ниже объяснение радужного тела описывает присущие тибетскому буддизму воззрения о потенциале продвинутых уровней созерцательной практики — о возможности того, что они преображают не только ум, но и тело, и трансформация эта происходит так, что большинство современных ученых не могут ее даже вообразить. Верны или ошибочны эти буддийские утверждения, можно определить с помощью опыта — применяя соответствующие медитации на практике, — а не посредством отсылок к иллюзорным познаниям относительно природы и ограничений сознания.

Прахеваджра, как утверждается, явил радужное тело, когда покидал этот мир; его физическая форма растворилась в сфере света. Ум подобного существа — существа, которое достигло совершенного просветления, — уже растворился в изначальном сознании. В момент смерти материальные составляющие тела растворяются обратно в абсолютном пространстве явлений, а жизненная сила — в энергии изначального сознания. В исключительных случаях этот полный перенос в абсолютную основу происходит еще при жизни. Ум того, кто достиг «радужного тела великого переноса», бесконечно распространяется во всепронизывающем изначальном сознании — подобно воде, которая вливается в воду, или пространству, которое сливается с пространством. Все атомы тела исчезают в абсолютном пространстве явлений, но видимость физического тела, которое могли бы увидеть или потрогать окружающие, все равно остается. На этом этапе нет ни тела, ни ума, которые могли бы умереть, — подобные просветленные существа просто проявляют или оттягивают видимости своих тел для служения другим. При этом они больше не подвержены ни рождению, ни смерти.

Падмасамбхава и Вималамитра — два великих созерцателя VIII века, сыгравшие огромную роль в привнесении буддизма в Тибете, — как утверждается, явили радужное тело великого переноса. Также говорится, что то же достижение стяжали и ламы последующих поколений, включая Чецуна Сенге Вангчука (XI–XII вв.), Ньенвена Тиндзина Сангпо и Чецуна Сенге Шору. Тем не менее подобные истории — нечто чрезвычайно редкое. Более распространенная реализация — «великое радужное тело», явленное Прахеваджрой. При обретении этого свершения ваше тело растворяется в момент смерти — словно радуга, исчезающая в небе. Еще более распространенным, по словам тибетцев, будет реализация «малого радужного тела»[335]. При его достижении пробуждается ясный свет осознавания абсолютной основы; он излучает радужные цвета из своего абсолютного пространства, и материальное тело созерцателя уменьшается в размере, пока в конечном итоге не исчезнет полностью. Не остается никаких следов тела или ума. Есть и другой вариант: при проявлении ясного света основы в момент смерти материальные тела некоторых адептов до семи дней уменьшаются в размере. В конце концов остаются лишь их волосы и ногти.[336]

Утверждается, что радужное тело в момент своей смерти явили тринадцать последователей Дуджома Лингпы. Это свидетельствует о его необычайной эффективности в качестве учителя. Если говорить о временах более недавних, в июне 2000 года мне выпала честь побыть переводчиком Пенора Ринпоче — бывшего главы тибетско-буддийской школы ньингма. В рамках выступления, которое я переводил, Ринпоче отметил, что лично знает о шести тибетских созерцателях, которые при его жизни достигли в момент своей смерти радужного тела. Все эти случаи произошли в Тибете. За последние десять лет я слышал о нескольких тибетских адептах, тело которых после смерти уменьшилось до высоты около 60–90 сантиметров; пропорции тела при этом сохранились. К числу этих практикующих принадлежали покойный Панчен-лама, лама по имени геше Ламримпа, живший в монастыре Дрепунг в Лхасе, и еще один лама, живший в монастыре Дзамтанг в Восточном Тибете. Четвертым ламой (который явил эту степень радужного тела за пределами Тибета) был Тулку Ургьен Ринпоче, проживавший в Катманду в Непале[337]. Во всех этих случаях очевидцы свидетельствовали: после смерти тела этих лам уменьшились до размера тела маленького ребенка, при этом сохраняя пропорции и черты взрослого человека.

Описание радужного тела великого переноса в тибетском буддизме в чем-то напоминает рассказы о воскресении Иисуса в Новом Завете. Как гласит писание, через три дня после смерти Христа Мария Магдалина и мать Иисуса Мария нашли его могилу пустой — камень, закрывавший вход, был отвален. Вскоре после этого Христос явился Марии Магдалине, и она свидетельствовала об этом оставшимся апостолам, которые выразили открытое недоверие. Тем не менее воскресший Иисус вскоре внезапно явился своим апостолам, позволил им коснуться его рук и стоп и вкусил с ними пищу, чтобы убедить их, что перед ними не призрак. Наконец, когда он привел их в местность поблизости от Вифании, он поднял руки, благословил своих последователей и был взят на небо[338].

Один христианин, интересующийся возможной взаимосвязью между воскресением Иисуса и буддийскими рассказами о радужном теле, — бенедиктинский монах Дэвид Стейндл-Раст, который отмечает: «Если мы сможем в качестве антропологического факта установить, что описанное в воскресении Иисуса не только происходило с другими, но и происходит сейчас, наши представления о человеческом потенциале предстанут в совершенно новом свете»[339]. Брат Дэвид попросил своего коллегу Фрэнсиса Тизо — римско-католического священника, который изучал тибетский язык и тибетскую культуру, — заняться исследованиями этого вопроса. Отец Тизо узнал о недавнем примере тибетского ламы в Восточном Тибете — кхенпо Ачо, тело которого исчезло после его смерти в 1998 году. Тизо отправился в тибетскую деревню, где скончался кхенпо Ачо, и записал на аудио интервью со свидетелями смерти этого учителя. Он свидетельствует: «Все отмечали его преданность обетам, чистоту его жизни и то, что он часто говорил о значимости развития сострадания. Он обладал способностью даже самых грубых и жестких людей учить тому, как стать чуть мягче, чуть осознаннее. Находясь в его присутствии, люди менялись»[340].

Когда дыхание кхенпо Ачо остановилось, его кожа, по словам одного очевидца, приобрела розоватый оттенок. Другой очевидец утверждал, что она стала лучезарно-белой; все присутствующие заявляют, что она засияла. После этого тело завернули в желтую накидку. Люди, находившиеся рядом, утверждают: день за днем через слой ткани они видели, что кости и тело кхенпо уменьшаются. Через семь дней желтая накидка, в которую тело было завернуто, была снята; оказалось, что тело полностью исчезло. Таким образом этот мастер проявил малое радужное тело; его растворение в абсолютном пространстве явлений было полностью завершено.

Хотя христиане считают воскресение Иисуса событием уникальным, параллели с историями о радужном теле в тибетском буддизме поразительны. Возможно, мы никогда не узнаем, можно ли понять христианское воскресение через призму буддизма, — зато буддийские утверждения о радужном теле можно проверить на опыте. Буддийская традиция великого совершенства описывает пошаговый путь очищения, который завершается радикальным преображением тела и ума. Эта традиция остается жизнеспособной со времен Прахеваджры, а ее утверждения о человеческой природе и о нашей связи со Вселенной бросают необычайный вызов многим религиозным и научным допущениям, которые в наше время ограничивают человеческое воображение.

23

Практика. Медитация в действии

Между сессиями медитации без цепляния воспринимайте все видимости как ясные и пустотные, подобно фантомам или видимостям в сновидении. Такое отношение поможет взломать барьеры, разделяющие ваш медитативный опыт и то, как вы рассматриваете мир между сессиями. Таким образом, все видимости мыслей и чувственного мира смогут проявляться как подспорье в медитации. Какие бы мысли ни возникали, направьте на них свое нераздельное внимание — и вы заметите, что они исчезают без следа, подобно клубам тумана, которые растворяются под светом солнца. Знайте, что эти мысли не имеют никакой собственной неотъемлемой реальности, и они больше вас не потревожат. Чем бы вы ни занимались, никогда не позволяйте своему осознаванию возвращаться к его прежней привычке цепляния. Вместо того поддерживайте памятование, непрерывное и непоколебимое, как обширная, свободно текущая река.

На уровне физического поведения двигайтесь медленно и безмятежно, твердо и решительно. При ходьбе двигайтесь обдуманно, а каждый шаг пусть будет легким. Когда вы встаете, поднимайтесь медленно, а не резко. Когда едите, жуйте и глотайте с памятованием. При разговоре с другими говорите мягко и медленно, избегая бессмысленной болтовни. Корректируйте свою речь, чтобы выражать истину, говорить в приятном ключе и обдуманно, не тревожа умы других. Избегайте восхвалений в свой адрес и притворства, на которые вас побуждало бы желание славы и статуса. Что бы ни происходило, пусть ваш ум остается спокойным, укрощенным и просторным. Пусть он не поддается эмоциональным колебаниям.

Жизнь коротка и драгоценна, а потому в погоне за такими целями, как высокий статус, власть и богатство, нет смысла. Занимаясь медитацией, иногда вы, возможно, будете переживать невиданное, успокаивающее чувство блаженства, совершенно чистое состояние ясности или периоды глубокой внутренней тишины. Не воспринимайте эти переживания как окончательную реализацию и просто допускайте их, не цепляясь, — без надежды, что они вернутся, или страха, что этого не произойдет. Когда вы распознали природу подобных медитативных переживаний и позволяете им пребывать в их собственном состоянии — без привязанности и страстного желания, без попыток отвергать или утверждать, — они полностью исчезнут, а изначальное сознание ведения проявится[341].

24

Теория. Вселенная в целом

Совершенная симметрия

Первопроходцами научной революции XVI и XVII веков, начавшейся с огромного прогресса в сферах астрономии и физики, были христиане — например, Коперник, Галилей и Ньютон. Они верили, что Вселенная была создана несколько тысяч лет назад и скоро завершится вторым пришествием Христа. Мир, который они воображали на основе буквального прочтения Библии, был создан в своей текущей форме до сотворения человечества. Вера в эти объяснения привела к тому, что множество поколений ученых за последние четыреста лет занимали философскую позицию метафизического реализма. В этом представлении абсолютно объективный Бог сотворил абсолютно объективную физическую Вселенную — а ученые должны были попытаться понять мир с точки зрения самого Бога, независимо от ограничений человеческого ума и чувств.

Последующие достижения в астрономии и биологии дискредитировали любые буквальные интерпретации истории из книги Бытия — в том, что касается возраста Вселенной и эволюции человечества как вида. Вторая революция в физической науке приходится на ранние десятилетия XX века, когда происходило формирование квантовой физики и теории относительности; эта революция бросила допущениям метафизического реализма вызов. Как же быть с сознанием? В классической физике предполагается, что человеческое сознание не играет в формировании Вселенной, которую мы переживаем, никакой существенной роли. Большинство современных ученых верят, что сознание человека есть лишь естественная функция или свойство мозга. Многие христиане, придерживаясь идей Декарта, полагают, что божественное провидение помещает человеческую душу в плод при зачатии. И в том и в другом понимании появление сознания во Вселенной не считается какой-либо значимой частью глобальной картины.

Тем не менее все больше современных физиков начинают сомневаться в этом допущении. Стэнфордский космолог Андрей Линде, к примеру, отмечает:

Обычное допущение таково: сознание, подобно пространству-времени до создания общей теории относительности, играет второстепенную, служебную роль и представляет собой лишь функцию материи, а также инструмент для описания истинно-существующего материального мира. Однако давайте вспомним, что наши познания о мире начинаются не с материи, а с нашего восприятия… Мы подменяем реальность своих чувств успешно работающей теорией о независимо существующем материальном мире — и эта теория столь успешна, что мы почти никогда не задумываемся о ее возможных ограничениях[342].

После этого он строит гипотезу о том, что сознание, подобно пространству-времени, может иметь свои собственные свойства, независимые от материи; игнорируя этот факт, мы создаем описание Вселенной, которое в основе своей будет неполным и обманчивым. «Возможно ли, — спрашивает Линде, — создать представление о „пространстве элементов сознания“ и изучить возможность того, что сознание существует само по себе даже при отсутствии материи — так же, как гравитационные волны, или возмущения в пространстве, могут существовать при отсутствии протонов и электронов?»[343] Он предполагает: по мере последующего развития науки выяснится, что изучение Вселенной и изучение сознания неразрывно взаимосвязаны, и продвижение в одной из этих сфер невозможно без продвижения в другой.

Одно из наиболее дерзких применений принципов современной физики к роли сознания во Вселенной было найдено в сфере квантовой космологии. В 1967 году физики Джон Уилер и Брайс Девитт адаптировали центральное уравнение квантовой физики — волновое уравнение Шрёдингера — ко всей Вселенной. Подобная беспрецедентная универсализация квантовой теории позволяет физикам рассчитать, какие события вероятны, а какие нет. Одно из примечательных свойств этого уравнения — то, что оно не зависит от времени. Это означает, что абсолютно объективная Вселенная, не зависящая от какого-либо наблюдателя, со временем не меняется. Физики называют это «проблемой замороженного времени», или просто «проблемой времени»[344]. Линде объясняет: «Вселенная становится живой (зависимой от времени), только когда мы разделяем ее на две части: на наблюдателя и всю остальную Вселенную. Тогда волновая функция остальной Вселенной зависит от времени, измеряемого наблюдателем. Иными словами, эволюция возможна только относительно наблюдателя. Без него Вселенная мертва»[345]. В своей теории «Вселенной, наблюдающей саму себя» Джон Уилер заменяет слово «наблюдатель» словом «участник», предполагая: мы неразделимо вовлечены в определение природы Вселенной в том виде, в котором ее переживаем.

Следуя сходной логике, Стивен Хокинг (как мы отмечали в главе 18) утверждает, что наблюдатель-соучастник играет ключевую роль в определении не только текущей природы Вселенной, но и ее истории (в том виде, в котором мы ее понимаем). Многие физики считают, что Вселенная началась в совершенно симметричном, но неустойчивом вакууме, где все силы природы находились в недифференцированном состоянии. Потенциальная энергия исходного состояния была подобна вершине холма, а потенциальная энергия истинного вакуума — его подножию. Разница в энергии привела к созданию фотонов, частиц и античастиц, а также к повторному нагреванию Вселенной до очень высоких температур. Расширяясь еще больше, Вселенная пережила несколько нарушающих симметрию фазовых переходов. Это привело к тому, что энергия разделилась на силы гравитационного, слабого, электромагнитного и сильного взаимодействия. Возникший в итоге вакуум, который мы наблюдаем, обладает гораздо меньшей симметрией, чем исходный вакуум с высокой температурой, — подобно льду, который менее симметричен, чем жидкая вода. Пока Вселенная остывала, переходя из состояния «расплавленного вакуума» к текущему «замерзшему вакууму», исходная симметрия разными способами нарушалась.

Как считает космолог Массачусетского технологического института Алан Гут, теория расширяющейся Вселенной допускает вероятность того, что Большой взрыв был не единичным событием; он скорее был подобен биологическому процессу деления клеток. В соответствии с этими представлениями Вселенная есть процесс, который, возможно, никогда не начинался и почти наверняка никогда не закончится. В этом случае мы обитаем во Вселенной, которая вечно воспроизводит саму себя, а наша текущая Вселенная была рождена предшествующей. Андрей Линде также полагает, что наша Вселенная — лишь одна из бесчисленных воспроизводящих себя вселенных, или «пузырей». Исходные условия в каждом из этих «пузырей» различаются; разные виды элементарных частиц взаимодействуют разными способами. Вселенную в целом можно уподобить скоплению пузырей, которые прикреплены друг к другу. Каждая вселенная появляется из своего собственного Большого взрыва, который включает флуктуацию вакуума, за которой следует космическая инфляция. Подобное восприятие мира, который мы видим вокруг себя, есть, по словам физика Стивена Вайнберга, «лишь несовершенное отражение более глубокой и более прекрасной реальности»[346].

Совершенное равновесие

Следуя духу Пифагора, Франклин Меррелл-Вольф описывал свою практику как сочетание философии, математики и йоги. Хотя он и превзошел двойственность сознания субъекта и объекта в рамках своей первой реализации (описанной в главе 10), на протяжении периода примерно в тридцать три дня философ оставался в неразрешимом напряжении, которое не позволяло ему пережить еще более возвышенное состояние сознания. Это напряжение проистекало из контраста между двумя состояниями ума. Первым было переживание запредельного; оно сопровождалось возвышенным чувством радости, покоем, отдохновением, свободой и знанием. Вторым состоянием было осознавание пустоты обычного мира. Меррелл-Вольф ярко переживал различие между свободой от физического воплощения и переживанием уз, привязывающих сознание к телу. Свобода неуловимым образом его привлекала. Тем не менее он преодолел эту привязанность к бестелесности, приняв обеты бодхисаттвы, которые описаны в буддизме махаяны: обещание с состраданием физически перерождаться в мире — даже после достижения нирваны, — чтобы устранять страдания других. Желая продолжать альтруистическое служение миру, Меррелл-Вольф воспротивился своей мощной склонности к тому, чтобы удаляться в запредельное блаженство недвойственного сознания.

Вторая реализация, пережитая тем же мистиком, разрешила противоречия между недвойственным сознанием и явленным миром. Она привела к чувству совершенного равновесия между условным и окончательным уровнями сознания — без привязанности к какому-то одному. В этом состоянии исконного осознавания Меррелл-Вольф перестал предпочитать трансцендентное недвойственное осознавание переживаниям явленного мира — он понял, что в конечном итоге между этими двумя вещами нет разницы. Вольф назвал это постижение «возвышенным безразличием»: полным устранением противоречий между всеми противоположностями, что во многом соответствует мыслям Николая Кузанского, которые мы обсудим ниже. Подобное состояние предполагало полное превосхождение всех различий, включая разницу между трансцендентным и относительным. На этом этапе устранено любое чувство личной самости — и более приземленное чувство эго, и высочайшее чувство запредельного «я».

В рамках этого пробуждения, которое длилось несколько часов, Вольф пережил чувство отождествления как с изначальным «безграничным и абстрактным пространством», так и с «субъектно-объектным и самоанализирующимся сознанием», которое обладало «своего рода точечным присутствием в этом пространстве»[347]. Это переживание включало преображение ума — переход от индивидуальной самости к основе сознания, порождающего проявленный мир. Здесь Вольф пережил отождествление со вселенской подосновой; в ней он ощущал, что ведает объекты, относящиеся к этому миру, потому что достиг с ними единства. Этот опыт принес необычайное состояние блаженства. Параллели между переживаниями Вольфа, с одной стороны, и философскими размышлениями и сочинениями христианских созерцателей-неоплатоников — с другой, необычайны. Они указывают на слияние всеобщих истин, выходящих за рамки одного периода, одного места или одной идеологии.

Слияние космологий

Дэниел Ч. Мэтт, один самых выдающихся современных исследователей иудейского мистицизма, отмечает: если научная гипотеза о том, что множественные вселенные возникают одна из другой, верна, первые слова книги Бытия следует перевести не как «В начале», а как «В [одном из] начал сотворил Бог небо и землю»[348]. Подобный вариант на самом деле представляет более буквальное прочтение арамейского оригинала, где использовано слово «берешит»: «В [неком] начале»[349]. С точки зрения иудейской мистической традиции каббалы, «Бог» — это имя, которое мы приписываем единству всех вещей. Одно из имен Бога — «Эйн Соф», что буквально означает «без конца»; это имя указывает на бесконечную природу Бога. При этом еще более глубокое понятие — «Эйн»; оно указывает на божественное ничто, оживляющее все вещи, но не замкнутое ни в одной из них. Вся физическая Вселенная проявляется из этого «ничто» и неотлична от него; само же ничто полно божественной энергии. Эта энергия пронизывает все вещи, но сокрыта в них — ведь не будь она сокрытой, никакого индивидуального бытия бы не было, и все бы вновь растворилось в единстве или в совершенной симметрии «ничто». Начало нашей Вселенной, утверждают иудейские мистики, включало в себя «сокращение» — отстранение, с помощью которого Бог позволил возникнуть физической Вселенной. Вакуум, созданный этим сжатием, стал утробой творения, но не был подлинно пустым, ибо содержал в себе следы света Божьего. Из-за этого мистики верят: божественная искра сокрыта во всем, а духовный вызов состоит в том, чтобы пробудить искры, вернуть мир Богу, осознать, что все переживаемое нами есть часть Божьего единства. Посвящая себя духовной практике, мы пробуждаем искры и тем самым исправляем нарушенную симметрию космоса.

Представления о происхождении и эволюции Вселенной, которые описал Николай Кузанский, носят с идеями иудейских мистиков примечательное сходство. Этот мыслитель увидел, что в окружности с длиной, стремящейся к бесконечности, прямая и кривая линии сливаются, и подтвердил: в бесконечности Божьей все противоположности исчезают, а все различия угасают в ничто. Как и авторы более ранних неоплатонических текстов, он утверждал, что Бог есть абсолютное единство, превосходящее все противоположности. Тем не менее Бог «сжимается» в многообразные проявления этого мира. Выражая представления, на удивление сходные с воззрениями Оригена, Николай Кузанский писал: «Теос, являющийся началом, из которого все проистекает, серединой, в которой мы все движемся, и концом, к которому все снова течет, есть всё»[350]. Таким образом, Вселенная пронизана бесконечным потенциалом божественного — сущностной природой всех вещей. Разъясняя этот пункт, Николай провозгласил: «Вне тебя ничего нет — но всё в тебе от тебя неотлично. Господь, ты учишь меня, что „инаковость“, которая не в тебе, сама по себе не существует и не может существовать»[351].

Вернувшись к созерцательным традициям Индии, мы снова увидим поразительные параллели с контемплативной космологией иудаизма и христианства. Как полагает индуистская школа адвайта-веданты, о которой мы говорили в главе 10, единственная окончательная реальность есть Бог (Брахман), лишенный поддающихся мысли характеристик. Это окончательное измерение божественного проявляется как Бог, наделенный свойствами, а акт творения разворачивается как цикл иллюзорных, невещественных проявлений. Аналогичным образом одно Истинное «Я» проявляется как бесчисленные отдельные «я» каждого сознательного существа. Разделения между этими проявлениями иллюзорны. Из-за этого индивидуальные «я» рассматриваются лишь как видимости или отражения Истинного «Я» — как отражения солнца в покрытой волнами воде. Подобным образом и Бог, лишенный характеристик, — чистое сознание — проявляется как множество объектов в сфере нашего опыта. Истинное «Я», неотличное от Вселенной, не может проникнуть в нее в буквальном смысле, но делает это метафорически — так же как солнце «проникает» в воду, когда мы воспринимаем его в отражении. Тот факт, что обычные люди не воспринимают божественную иллюзорную природу всех видимостей, обусловлен несовершенством в их уме, а не в самих проявлениях. Именно неведение в уме живущих — каждый из которых цепляется за собственную отдельную, независимую, личную самость, — подобно завесе скрывает естественное осознавание Бога. Когда подобное неведение с помощью духовной практики рассеивают, человек распознаёт собственную природу как идентичную природе Божьей[352].

Традиция великого совершенства в буддизме описывает космологические воззрения, которые имеют с описанными ранее созерцательными представлениями много общего. В соответствии с этой традицией изначальный будда, известный как Самантабхадра, есть не что иное, как окончательное единство абсолютного пространства явлений, изначального сознания и изначальной энергии. Это светоносное пространство сознания ведет к возникновению мира явлений — и представляет собой не что иное, как природу нашего собственного ума, то есть ясный свет.

Созерцатели этой традиции утверждают, что сущностная природа каждого живого существа и Вселенной в целом есть бесконечное светоносное пространство, наделенное всеми качествами совершенства. Однако реальность — тот факт, что все явления проявляются как отображения всепронизывающего осознавания, — сокрыта от нас неведением. По этой причине изначальное сознание, которое полностью превосходит все слова и понятия — включая сами представления о существовании и несуществовании, одном и множестве, а также субъекте и объекте, — на уровне нашего опыта ужимается до субстрата вместе с субстратным сознанием. Из этого состояния проявляется чувство самости, или «я», которое считается пребывающим «здесь», из-за чего мир объектов кажется находящимся «там», в результате чего и возникает видимость пространства.

Как соотнести эту логику с эволюцией Вселенной? Утверждается, что неведение сначала скрывает внутреннее сияние нашего врожденного, изначального сознания, постигающего абсолютное пространство явлений. В результате сияние этого сознания переносится вовне. В процессе этой эволюции единство изначального сознания разделяется на пять различных аспектов осознавания, которые, в свою очередь, проявляют пять физических элементов: пространство, движение, жар, текучесть и твердость, причем каждый из этих принципов содержится и во всех остальных. Духовная практика данной традиции направлена на то, чтобы уменьшить помраченное чувство того, что мы сами есть независимое существо, на то, чтобы постичь природу нашего собственного изначального сознания, и на то, чтобы полностью проявить мудрость, сострадание и творческую энергию, которые сокрыты в этом окончательном измерении реальности[353].

Направляя свое внимание вовне, в глубины космоса, ученые смогли концептуально изучить происхождение и эволюцию Вселенной со времен Большого взрыва. Однако сознание неподвластно никаким видам технологического наблюдения и измерения, а потому научные представления о космосе ограничены лишь его физическими проявлениями. Направляя свое внимание внутрь, в глубинное пространство сознания, созерцатели на собственном опыте изучили происхождение и эволюцию Вселенной вплоть до ее божественного источника, который наделен бесконечным сознанием и творящим потенциалом. И ученые, и созерцатели начали видеть наш мир в его текущем виде как отражение большего совершенства, временно сокрытого от нашего взора. Для ученых эта гипотеза остается дразнящей, концептуальной абстракцией, но для созерцателей постижение природы этого великого совершенства на собственном опыте и есть смысл самой жизни.

25

Кем мы станем?

Эта книга началась с вопроса «Кто я?», и сейчас мы обращаемся к нему вновь. Если мы живем бездумно, просто реагируя на ситуации без различающего памятования, нас действительно можно сравнить с роботами, которые откликались бы на раздражители на основе нейрохимических и генетических программ. Пока мы следуем более приземленным инстинктам, нас можно считать просто животными, проводящими свою жизнь под властью генов, инстинктов и эмоций, — все наши действия оказываются обращены к выживанию, размножению и погоне за обыденными удовольствиями. С глобальной точки зрения человеческое существование бесконечно мало значит. Можно вспомнить, что мы населяем одну планету в одной из солнечных систем галактики, которая насчитывает сто миллиардов звезд — а вся известная нам Вселенная включает от пятидесяти до ста миллиардов галактик. Когда мы думаем о своем (как биологических организмов) ограниченном существовании, величие Вселенной ошеломляет.

Однако ведущие физики, на которых мы ссылались в этой книге, утверждают, что наша роль в космосе не так незначительна, как кажется. Эволюция Вселенной с Большого взрыва и до сегодняшнего дня — в той форме, в которой мы его осмысляем и переживаем, — не имеет собственной объективной, независимой природы. Вместо этого мы как наблюдатели-участники выбираем мир, в котором обитаем. Если это утверждение верно в случае с прошлым и настоящим, оно еще более истинно применительно к нашему будущему. Мы создаем его каждой своей мыслью и каждым своим действием.

Иудаизм и христианство настаивают, что человеческое существование не сводится к тому, что можно понять с помощью методов физики и биологии. Люди созданы по образу Божьему и способны духовно развиваться, становясь все более и более совершенными отражениями своего творца. Буддизм сходным образом утверждает, что все живые существа — а не только люди — наделены природой будды, и каждый из нас способен реализовать совершенное просветление.

В силу быстрого роста населения, алчной эксплуатации природных ресурсов Земли, а также ненасытного консьюмеризма, человечество быстро и радикально меняет биосферу — так, что она становится все менее и менее пригодной для человеческого выживания и процветания. Мы движемся по пути к самоуничтожению, а поскольку человеческий геном меняется лишь на полпроцента каждый миллион лет, мы не сможем биологически эволюционировать с той скоростью, которая необходима для адаптации к создаваемой нами же среде. Ради самого нашего выживания — не говоря уже о нашем процветании в качестве биологического вида — сейчас нам необходима духовная эволюция, которая достигается благодаря развитию больших уровней мудрости и прозрения относительно нашей собственной природы и наших отношений с миром вокруг.

Медитации, которые объяснены в этой книге — вплоть до великого совершенства как кульминации пути, — может применять любой человек, независимо от убеждений. Цель, с которой я описал эти теории и практики, — не в том, чтобы обращать людей в буддизм или любую другую конфессию, а в том, чтобы показать: по этому пути может следовать каждый. Эти методы представляют собой способ обрести более глубокие и основанные на опыте прозрения относительно природы ума и его связи со всем остальным миром. Осуществляя этот процесс, вы, возможно, заметите, что ваш образ жизни стал больше гармонировать с теми, кто вас окружает, ваш ум достиг большего равновесия и умиротворения, а вы всё лучше осознаете внутренние ресурсы собственного ума.

Прозрения, которые вы обретете благодаря подобным практикам, впоследствии можно интегрировать в вашу собственную систему убеждений, и неважно, христианин вы, иудей, мусульманин, индуист, даос, буддист, агностик или последователь любого другого мировоззрения. Большинство великих созерцательных традиций мира на заре современной эпохи поддались упадку. Тем не менее сейчас, возможно, настали времена, когда приверженцам различных духовных традиций необходимо поспособствовать ренессансу своего созерцательного наследия. Изучая созерцательные практики, ученые также смогут расширить горизонты собственных дисциплин — от физики до нейронауки — и вызовут первую великую революцию в науках об уме. Последствия подобной революции неизбежно будут масштабными; они бросят вызов многим из современных допущений в сфере физики и биологии.

Каждый раз, когда кто-то из нас решает посвятить себя созерцательной практике, мы меняем свой мир, определяем свое будущее и способствуем обновлению понимания и осмысленности в современном обществе. Практикуя, мы можем вновь открыть для себя универсальные истины о собственной самости, о своем благом потенциале, о природе подлинного счастья и о роли сознания во Вселенной. В прошлом открывателями этих истин становились великие традиции мудрости человеческой цивилизации — включая религию, философию и науку. Сейчас мы имеем возможность пережить величайшее в истории возрождение, впервые объединив древние и современные прозрения Востока и Запада. Человечеству пора сделать следующий шаг в духовной эволюции — так, чтобы мы смогли успешно ответить на вызовы современного мира и достигли процветания в мире, который нас только ожидает.

Англоязычная библиография

Amma, T. A. Sarasvati. Geometry in Ancient and Medieval India. Delhi: Motilal Banarsidass, 1979.

Análayo Bhikkhu. Satipạ ṭ thāna: The Direct Path to Realization. Birmingham, England: Windhorse, 2006.

Asanga. Abhidharmasamuccaya. Ed. Pralhad Pradhan. Santiniketan: Visva-Bharati, 1950.

Atmanspacher, Harald. “Quantum Approaches to Consciousness.” In The Stanford Encyclopedia of Philosophy, ed. Edward N. Zalta. Stanford: Stanford University Press, 2004. URL: http://plato.stanford.edu/archives/win2004/entries/qt-consciousness.

Atmanspacher, Harald and Hans Primas. “The Hidden Side of Wolfgang Pauli.” Journal of Consciousness Studies 3 (1996): 112–126.

Saint Augustine. The Free Choice of the Will (391). Trans. Francis E. Tourscher. Philadelphia: Peter Reilly Co., 1937.

The Literal Meaning of Genesis. Trans. John Hammond Taylor. New York: Newman Press, 1982.

Banerjee, Nikunja Vihari, ed. The Dhammapada. New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1989.

Bareau, A. Les Sectes Bouddhiques du Petit Véhicule. Paris: EFEO, 1955.

Barham, Denise. “The Last 48 Hours of Life: A Case Study of Symptom Control for a Patient Taking a Buddhist Approach to Dying.” International Journal of Palliative Nursing 9, no. 6 (June 2003): 245.

Barušs, Imants. Science as Spiritual Practice. Charlottesville, Va.: Imprint Academic, 2007.

Begley, Sharon. “Know Thyself — Man, Rat or Bot.” Newsweek, April 23, 2007. URL: http://www.news-week.com/id/35401.

Train Your Mind, Change Your Brain: How a New Science Reveals Our Extraordinary Potential to Transform Ourselves. New York: Ballantine, 2007.

Benson, Herbert. The Relaxation Response. New York: Avon, 1976.

Berkeley, George. Three Dialogues Between Hylas and Philonous (1713). Ed. Colin M. Turbayne. London: Macmillan, 1988.

Bishop, Scott R. “What Do We Really Know About Mindfulness-Based Stress Reduction?” Psychosomatic Medicine 64 (2002): 71–84.

Bishop, Scott R., et al. “Mindfulness: A Proposed Operational Definition.” Clinical Psychology: Science and Practice 11, no. 3 (Fall 2004): 230–241.

Bitbol, Michel. “Materialism, Stances, and Open-Mindedness.” In Images of Empiricism: Essays on Science and Stances, with a Reply from Bas van Fraassen, ed. Bradley Monton. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Blum, Deborah. Ghost Hunters: William James and the Search for Scientific Proof of Life After Death. New York: Penguin, 2006.

Bogart, G. “The Use of Meditation in Psychotherapy: A Review of the Literature.” American Journal of Psychotherapy 45, no. 3 (July 1991): 383–412.

Bojowald, Martin. “Unique or Not Unique?” Nature 442 (August 31, 2006): 988–990.

Bonadonna, R. “Meditation’s Impact on Chronic Illness.” Holistic Nursing Practice 17, no. 6 (November — December 2003): 309–319.

Bruce, Anne and Betty Davies. “Mindfulness in Hospice Care: Practicing Meditation-in-Action.” Qualitative Health Research 15, no. 10 (2005): 1329–1344.

Brukner, Časlav and Anton Zeilinger. “Information and Fundamental Elements of the Structure of Quantum Theory.” In Time, Quantum and Information, ed. Lutz Castell and Otfried Ischebeck. Berlin: Springer Verlag, 2003, 323–355.

Buber, Martin. Between Man and Man. Trans. Ronald Gregor Smith. New York: Macmillan, 1948. Buchanan, Mark. “Many Worlds: See Me Here, See Me There.” Nature 448 (July 5, 2007): 15–17. URL: http://www.nature.com/nature/journal/v448/n7149/full/448015a.html.

Buckelmüller, J., H. P. Landolt, H. H. Stassen, and P. Achermann. “Trait-like Individual Differences in the Human Sleep Electroencephalogram.” Neuroscience 138 (2006): 351–356.

Buddhadāsa Bhikkhu. Mindfulness with Breathing: A Manual for Serious Beginners. Trans. Santikaro Bhikkhu. Boston: Wisdom, 1996.

Buddhaghosa. The Path of Purification Trans. Ñānamoli Bhikkhu. Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1979.

Burnaby, John. Amor Dei: A Study of the Religion of St. Augustine. 1938; reprint, Norwich, England: Canterbury Press, 1991.

Chariton of Valamo, Igumen. The Art of Prayer. Trans. E. Kadloubovsky and E. Palmer. London: Faber and Faber, 1966.

Churchland, Patricia and Terence J. Sejenowski. “Neural Representation and Neural Computation.” In Mind and Cognition: A Reader, ed. William G. Lycan. Oxford: Blackwell, 1990, 224–252.

Clément, Olivier. The Roots of Christian Mysticism. Trans. T. Berkeley. London: New City Press, 1993.

Cox, Collett. “Mindfulness and Memory: The Scope of Smrti from Early Buddhism to the Sarvāstivādin Abhidharma.” In In the Mirror or Memory: Reflections on Mindfulness and Remembrance in Indian and Tibetan Buddhism, ed. Janet Gyatso. Albany: State University of New York Press, 1992.

Dahlberg, Carrie Peyton. “Meditation Study Aims to Leap Over Mental Barriers.” Sacramento Bee, November 29, 2004; http://www.sacbee.com/content/news/story/11608921p-12498535c.html. H. H. the Dalai Lama. Freedom in Exile: The Autobiography of the Dalai Lama. New York: HarperCollins, 1990.

The Good Heart: A Buddhist Perspective on the Teachings of Jesus. Trans. Geshe Thupten Jinpa. Boston: Wisdom, 1996.

Dzogchen: The Heart Essence of the Great Perfection. Trans. Geshe Thupten Jinpa and Richard Barron. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2000.

The Universe in a Single Atom: The Convergence of Science and Spirituality. New York: Morgan Road, 2005.

H. H. the Dalai Lama and Alex Berzin. The Gelug/Kagyü Tradition of Mahamudra. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1997.

H. H. the Dalai Lama, Dzong-ka-ba, and Jeffrey Hopkins. Yoga Tantra: Paths to Magical Feats. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2005.

Damasio, Antonio. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. New York: Harcourt, 1999.

Danziger, Kurt. “The History of Introspection Reconsidered.” Journal of the History of the Behavioral Sciences 16 (1980): 241–262.

Davidson, Richard J., et al. “Alterations in Brain and Immune Function Produced by Mindfulness Meditation.” Psychosomatic Medicine 65, no. 4 (July — August 2003): 564–570.

Davies, Bruce A. “Mindfulness in Hospice Care: Practicing Meditation-in-Action.” Qualitative Health Research 15, no. 10 (December 2005): 1329–1344.

Davies, Paul C. W. About Time: Einstein’s Unfinished Revolution. New York: Simon & Schuster, 1995.

“An Overview of the Contributions of John Archibald Wheeler.” In Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday, ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. Cambridge: Cambridge University Press, 2004, 3–26.

“That Mysterious Flow.” Scientific American 16, no. 1 (2006): 6–11.

De Gennaro, L., M. Ferrara, F. Vecchio, G. Curcio, and M. Bertini. “An Electroencephalographic Fingerprint of Human Sleep.” NeuroImage 26 (2005): 114–122.

Dennett, Daniel C. Content and Consciousness. New York: Routledge & Kegan Paul, 1969.

Consciousness Explained. Boston: Little, Brown, 1991.

“The Fantasy of First-Person Science” (a written version of a debate with David Chalmers, held at Northwestern University, Evanston, Ill., February 15, 2001, supplemented by an e-mail debate with Alvin Goldman); Third Draft. March 1, 2001. URL: http://ase.tufts.edu/cogstud/papers/chalmersdeb3dft.htm.

Breaking the Spell: Religion as a Natural Phenomenon. New York: Viking, 2006.

Descartes, René. A Discourse on Method; Meditations on the First Philosophy; Principles of Philosophy. Trans. John Veitch. London: Everyman, 1994.

Discourse on the Method of Rightly Conducting One’s Reason and Seeking the Truth in the Sciences. Trans. Ian Maclean. New York: Oxford University Press, 2006.

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence. Trans. B. Alan Wallace. Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004.

Düdjom Rinpoche. The Illumination of Primordial Wisdom: An Instruction Manual on the Utterly Pure Stage of Perfection of The Powerful and Ferocious Dorje Drolö, Subduer of Demons. In Gyatrul Rinpoche, Meditation, Transformation, and Dream Yoga, trans. B. Alan Wallace and Sangye Khandro. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2002, 133–142.

Einstein, Albert. “Autobiographical Notes.” In Albert Einstein: Philosopher-Scientist, ed. P. A. Schlipp. Evanston, Ill.: Library of Living Philosophers, 1949, 2–95.

Ekman, Paul. Emotions Revealed: Recognizing Faces and Feelings to Improve Communication and Emotional Life. New York: Times Books, 2003.

Ekman, Paul, Richard J. Davidson, Matthieu Ricard, and B. Alan Wallace. “Buddhist and Psychological Perspectives on Emotions and Well-Being.” Current Directions in Psychology 14, no. 2 (2005): 59–63.

Ellison, Katherine. “Mastering Your Own Mind.” Psychology Today (October 2006). URL: http://www.psychologytoday.com/ and click on “Mastering Your Own Mind.”

English, L. Q. “On the ‘Emptiness’ of Particles in Condensed-Matter Physics.” Foundations of Science 12 (September 29, 2006): 155–171.

Epstein, Mark. Thoughts Without a Thinker: Psychotherapy from a Buddhist Perspective. New York: Basic Books, 1995.

Evagrius. The Praktikos. In The Praktikos and Chapters on Prayer, trans. J. Bamberger. Kalamazoo, Mich: Cistercian Publications, 1981.

Feynman, Richard P. The Character of Physical Law. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965. Finelli, L. A., P. Achermann, and A. Borbély. “Individual Fingerprints in Human Sleep EEG Topography.” Neuropsychopharmacology 25 (2001): S 57–S 62.

Finkelstein, David. “Ur Theory and Space-Time Structure.” In Time, Quantum and Information, ed. Lutz Castell and Otfried Ischebeck. Berlin: Springer Verlag, 2003, 399–409.

Foote, Allison L. and Jonathan D. Crystal. “Metacognition in the Rat.” Current Biology 17 (March 20, 2007): 551–555.

Freud, Sigmund. Civilization and Its Discontents. Trans. and ed. James Strachey. New York: Norton, 1961.

Garfield, Jay L., trans. The Fundamental Wisdom of the Middle Way: Nāgārjuna’s Mūlamadhyamakakārikā. New York: Oxford University Press, 1995.

Gedün Lodrö, Geshe. Walking Through Walls: A Presentation of Tibetan Meditation. Trans. and ed. Jeffrey Hopkins. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1992.

Genz, Henning. Nothingness: The Science of Empty Space. Cambridge, Mass.: Perseus, 1999.

Gethin, Rupert M. L. The Buddhist Path to Awakening. Oxford: Oneworld, 2001.

Goleman, Daniel, ed. Healing Emotions: Conversations with the Dalai Lama on Mindfulness, Emotions, and Health. Boston: Shambhala, 1997.

Destructive Emotions: A Scientific Dialogue with the Dalai Lama. New York: Bantam Doubleday, 2002.

Gomez, Luis O. “Proto-Mādhyamika in the Pāli Canon.” Philosophy East and West 26, no. 2 (April 1976): 137–165.

The Land of Bliss: The Paradise of the Buddha of Measureless Light. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 1996.

Gupta, Bina. The Disinterested Witness: A Fragment of Advaita Vedānta Phenomenology. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1998.

Harvey, Peter. “The Mind-Body Relationship in Pāli Buddhism — a Philosophical Investigation.” Asian Philosophy 3, no. 1 (1993): 29–41.

The Selfless Mind: Personality, Consciousness and Nirvana in Early Buddhism. Surrey: Curzon Press, 1995.

Hawking, Stephen W. and Thomas Hertog. “Populating the Landscape: A Top-Down Approach.” Physical Review 3, no. 73 (2006): 123527.

Henig, Robin Marantz. “The Real Transformers.” New York Times, July 29, 2007. URL: http://www.nytimes.com/2007/07/29/magazine/29robots-t.html?_r=1&adxnnl=1&oref=slogin&adxnnlx= 1185711249-XL9nqJdFDjGpK4ck3uvoxQ.

Hilgevoort, Jan., ed. Physics and Our View of the World. New York: Cambridge University Press, 1994.

Holland, Gail Bernice. “The Rainbow Body.” IONS: Noetic Sciences Review 59 (March — May 2002): 32–35.

Holmes, K. H. and K. Holmes, trans. The Changeless Continuity. 2nd ed. Eskdalemuir, Scotland: Karma Drubgyud Darjay Ling, 1985.

Holt, Jim. “Where Protons Will Play.” New York Times, January 14, 2007.

Horner, I. B., trans. Milinda’s Questions. London: Luzac, 1969.

James, William. The Principles of Psychology. 1890; reprint, New York: Dover, 1950.

“A Plea for Psychology as a Science.” Philosophical Review 1 (1892): 146–153.

“Does Consciousness Exist?” (1905). In The Writings of William James, ed. John J. McDermott. Chicago: University of Chicago Press, 1977, 169–183.

Some Problems of Philosophy: A Beginning of an Introduction to Philosophy. London: Longmans, Green, 1911.

Essays in Radical Empiricism. 1912; reprint, New York: Longmans, Green, 1947.

Essays in Religion and Morality. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989.

Jamgön Kongtrul Lodrö Tayé. Myriad Worlds: Buddhist Cosmology in Abhidharma, Kālacakra and Dzog-chen. Trans. and ed. the International Translation Committee. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1995.

Jha, Amishi P., Jason Krompinger, and Michael J. Baime. “Mindfulness Training Modifies Subsystems of Attention. Cognitive, Affective, and Behavioral Neuroscience 7, no. 2 (2007): 109–119.

Jiang, Tao. Yogācāra Buddhism and Modern Psychology on the Subliminal Mind. Society for Asian and Comparative Philosophy Monographs, No. 21. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2006.

Jinpa, Thupten. Self, Reality and Reason in Tibetan Philosophy: Tsongkhapa’s Quest for the Middle Way. London: RoutledgeCurzon, 2002.

Saint John of the Cross. “The Living Flame of Love,” I:26. In the Collected Works of St. John of the Cross, trans. K. Kavanaugh and R. Rodriguez. Washington, D.C.: Institute of Carmelite Studies, 1979.

Kandel, Eric R. In Search of Memory: The Emergence of a New Science of Mind. New York: Norton, 2007.

Kant, Immanuel. Metaphysical Foundations of Natural Science (1786). Trans. James Ellington. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1970.

Karma Chagmé. A Spacious Path to Freedom: Practical Instructions on the Union of Mahāmudrā and Atiyoga. Commentary by Gyatrul Rinpoche Trans. B. Alan Wallace. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1998.

Karma Thinley. History of 16 Karmapas. Boston: Shambhala, 2001.

Keating, Thomas. Open Mind, Open Heart: The Contemplative Dimension of the Gospel. New York: Crossroad, 2001.

Kelly, Edward F., Emily Williams Kelly, Adam Crabtree, Alan Gauld, Michael Grosso, and Bruce Greyson. Irreducible Mind: Toward a Psychology for the 21st Century. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2007.

Koch, Christof. The Quest for Consciousness: A Neurobiological Approach. Englewood, Colo.: Roberts, 2004.

Kohl, Christian Thomas. “Buddhism and Quantum Physics: A Strange Parallel of Two Concepts of Reality.” Contemporary Buddhism 8, no. 1 (May 2007): 69–82.

Kunsang, Erik Pema, trans. Wellsprings of the Great Perfection: The Lives and Insights of the Early Masters. Boudhanath, Nepal: Rangjung Yeshe Publications, 2006.

LaBerge, Stephen. “Lucid Dreaming and the Yoga of the Dream State: A Psychophysiological Perspective.” In Buddhism and Science: Breaking New Ground, ed. B. Alan Wallace. New York: Columbia University Press, 2003, 233–258.

LaBerge, Stephen and Howard Rheingold. Exploring the World of Lucid Dreaming. New York: Ballantine, 1990.

Laird, Martin. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. New York: Oxford University Press, 2006.

Lamme, Victor A. F. “Towards a True Neural Stance on Consciousness.” Trends in Cognitive Sciences 10, no. 11 (November 2006): 494–501.

Lamrimpa, Gen. Realizing Emptiness: Madhyamaka Insight Meditation. Trans. B. Alan Wallace. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2002.

Lau, Hakwan C., Robert D. Rogers, and Richard E. Passingham. “Manipulating the Experienced Onset of Intention After Action Execution.” Journal of Cognitive Neuroscience 19, no. 1 (January 2007): 81–90.

Lazar, Sara. W., C. E. Kerr, R. H. Wasserman, J. R. Gray, D. N. Greve, M. T. Treadway, M. McGarvey, B. T. Quinn, J. A. Dusek, H. Benson, S. L. Rauch, C. I. Moore, and B. Fischl. “Meditation Experience Is Associated with Increased Cortical Thickness.” Neuroreport 16 (2005): 893–897.

Leonard, Ron. The Transcendent Philosophy of Franklin Merrell-Wolff. Albany: State University of New York Press, 1999.

Leuchter, Andrew F. et al. “Changes in Brain Function of Depressed Subjects During Treatment with Placebo.” American Journal of Psychiatry 159 (2002): 122–129.

Linde, Andre. “Inflation, Quantum Cosmology and the Anthropic Principle.” In Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday, ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. Cambridge: Cambridge University Press, 2004, 426–458.

“Choose Your Own Universe.” In Spiritual Information: 100 Perspectives on Science and Religion, ed. Charles L. Harper Jr. West Conshohocken, Penn.: Templeton Foundation Press, 2005, 137–141.

Lozang Chökyi Gyaltsen, Panchen. The Great Seal of Voidness. In The Mahāmudrā Eliminating the Darkness of Ignorance, trans. Alex Berzin. Dharamsala: Library of Tibetan Works and Archives, 1978.

Lutz, Antoine et al. “Long-term Meditators Self-Induce High-Amplitude Gamma Synchrony During Mental Practice.” Proceedings of the National Academy of Science 101, no. 49 (November 16, 2004): 16369–16373.

MacLean, C. R., et al. “Effects of the Transcendental Meditation Program on Adaptive Mechanisms: Changes in Hormone Levels and Responses to Stress After Four Months of Practice.” Psychoneuroendocrinology 22, no. 4 (May 1997): 277–295.

McDermott, Charlene. “Yogic Direct Awareness as Means of Valid Cognition in Dharmakīrti and Rgyal-tshab.” In Mahāyāna Meditation: Theory and Practice, ed. Minoru Kiyota. Honolulu: University of Hawai’i Press, 1978, 144–166.

McDermott, John J., ed. The Writings of William James. Chicago: University of Chicago Press, 1977.

Matt, Daniel C. “Ayin: The Concept of Nothingness in Jewish Mysticism.” In The Problem of Pure Consciousness: Mysticism and Philosophy, ed. Robert K. C. Forman. New York: Oxford University Press, 1990.

“Kabbalah and Contemporary Cosmology: Discovering the Resonances.” In Science, Religion, and the Human Experience, ed. James Proctor. New York: Oxford University Press, 2005, 129–142.

Mensky, Michael B. “Concept of Consciousness in the Context of Quantum Mechanics.” Physics — Uspekhi 48, no. 4 (2005): 389–409.

Merrell-Wolff, Franklin. Mathematics, Philosophy, and Yoga: A Lecture Series Presented at the Los Olivos Conference Room in Phoenix, Arizona in 1966. Phoenix, Ariz.: Phoenix Philosophical Press, 1995.

Franklin Merrell-Wolff’s Experience and Philosophy. Albany: State University of New York Press, 2003.

Merton, Thomas. Cassian and the Fathers: Initiation Into the Monastic Tradition. Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications, 2005.

Ñāṇamoli, Bhikkhu. The Life of the Buddha According to the Pali Canon. Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1992.

Ñāṇamoli, Bhikkhu and Bhikkhu Bodhi, trans. The Middle Length Discourses of the Buddha. Boston: Wisdom, 1995.

Nauriyal, D. K., ed. Buddhist Thought and Applied Psychology: Transcending the Boundaries. London: Routledge-Curzon, 2006.

Nicholas of Cusa. On Seeking God (De quaerendo Deum, 1445). In Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings, trans. H. Lawrence Bond. New York: Paulist Press, 1997.

On the Vision of God (De visione Dei, 1453). In Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings, trans. H. Lawrence Bond. New York: Paulist Press, 1997.

Pa-Auk Tawya Sayadaw. Knowing and Seeing. Kuala Lumpur, Malaysia: WAVE Publications, 2003.

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos. Commentary by Gyatrul Rinpoche. Trans. B. Alan Wallace. Boston: Wisdom, 1998.

Palamas, Saint Gregory. “In Defense of Those Who Devoutly Practice a Life of Stillness.” In The Philokalia: The Complete Text, trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. London: Faber and Faber, 1995, IV:331–342.

“The Declaration of the Holy Mountain in Defense of Those Who Devoutly Practice a Life of Stillness.” In The Philokalia: The Complete Text, trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. London: Faber and Faber, 1995, IV:418–425.

Palmer, G. E. H., Philip Sherrard, and Kallistos Ware, trans. The Philokalia: The Complete Text, Vol. IV. London: Faber and Faber, 1995.

Paul, D. M. The Buddhist Feminine Ideal — Queen Śrīmāla and the Tathāgata-garbha. Missoula: Montana Scholar’s Press, 1980.

Pieper, Josef. Happiness and Contemplation. Trans. Richard and Clara Winston. Chicago: Henry Regnery, 1966.

Plato. The Collected Dialogues of Plato. Ed. Edith Hamilton and Huntington Cairns. Trans. Hugh Tredennick. Bollingen Series LXXI. Princeton: Princeton University Press, 1961.

The Republic. Trans. R. E. Allen. New Haven: Yale University Press, 2006. Polkinghorne, John. Exploring Reality: The Intertwining of Science and Religion. New Haven: Yale University Press, 2005.

Potter, Karl H., ed. Encyclopedia of Indian Philosophies: Advaita Vedānta up to Śaṃkara and His Pupils. Delhi: Motilal Banarsidass, 1981.

Putnam, Hilary. Mind, Language and Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Realism with a Human Face. Ed. James Conant. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1990.

“The Chosen People”. URL: http://bostonreview.net/BR 29.1/putnam.html.

Rabten, Geshe. The Mind and Its Functions. Trans. Stephen Batchelor. Mt. Pèlerin, France: Tharpa Choeling, 1979.

Echoes of Voidness. Trans. and ed. Stephen Batchelor. London: Wisdom, 1986.

Raju, P. T. Structural Depths of Indian Thought. Albany: State University of New York Press, 1985.

Randall, Lisa. Warped Passages: Unraveling the Mysteries of the Universe’s Hidden Dimensions. New York: Harper Perennial, 2006.

Richards, T. A., et al. “A Qualitative Examination of a Spiritually-Based Intervention and Self-Management in the Workplace.” Nursing Science Quarterly (July 2006).

Rosenblum, Bruce and Fred Kuttner. Quantum Enigma: Physics Encounters Consciousness. New York: Oxford University Press, 2006.

Sahagun, Louis. “The Dalai Lama Has It — but Just What Is ‘It’?” Los Angeles Times, December 9, 2006, B 2.

Śāntideva. A Guide to the Bodhisattva Way of Life. Trans. Vesna A. Wallace and B. Alan Wallace. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1997.

Scholem, Gershom, ed. Zohar, The Book of Splendor: Basic Readings from the Kabbalah. New York: Schocken, 1995.

Searle, John R. Consciousness and Language. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Mind: A Brief Introduction. New York: Oxford University Press, 2004.

Segal, Zindel V., et al. Mindfulness-Based Cognitive Therapy for Depression: A New Approach to Preventing Relapse. New York: Guilford, 2002.

“Mindfulness-Based Cognitive Therapy: Theoretical Rationale and Empirical Status.” In Mindfulness and Acceptance: Expanding the Cognitive-Behavioral Tradition, ed. S. C. Hayes, et al. New York: Guilford, 2004.

Seife, Charles. Decoding the Universe: How the New Science of Information Is Explaining Everything in the Cosmos, from Our Brains to Black Holes. New York: Viking, 2006.

Shabkar Tsokdrug Rangdröl. The Flight of the Garuda. In The Flight of the Garuda, trans. Erik Pema Kunsang, 4th ed. Kathmandu: Rangjung Yeshe Publications, 1993, 13–99.

Sharma, Poonam and Jim B. Tucker. “Cases of the Reincarnation Type with Memories from the Intermission Between Lives.” Journal of Near-Death Studies 23, no. 2 (Winter 2004): 101–118.

Silver, Lee. “Life 2.0.” Newsweek International, June 4, 2007. URL: http://www.msnbc.msn.com/id/18882828/site/newsweek.

Skinner, B. F. Science and Human Behavior. New York: Macmillan, 1953.

“Behaviorism at Fifty.” In Behaviorism and Phenomenology: Contrasting Bases for Modern

Psychology, ed. T. W. Wann. Chicago: University of Chicago Press, 1964, 79–108.

About Behaviorism. New York: Knopf, 1974.

Sobel, Dava. Galileo’s Daughter: A Historical Memoir of Science, Faith, and Love. New York: Penguin, 2000.

Soma Thera, trans. Kalama Sutta: The Buddha’s Charter of Free Inquiry. Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1981.

Speca, M., et al. “A Randomized Wait-List Controlled Clinical Trial: The Effect of a Mindfulness Meditation-Based Stress Reduction Program on Mood and Symptoms of Stress in Cancer Outpatients.” Psychosomatic Medicine 62, no. 5 (September — October 2000): 613–622.

Stapp, Henry. Mindful Universe: Quantum Mechanics and the Participating Observer. Berlin: Springer, 2007.

Stevenson, Ian, M. D. Where Reincarnation and Biology Intersect. New York: Praeger, 1997.

Reincarnation and Biology: A Contribution to the Etiology of Birthmarks and Birth Defects. New York: Praeger, 1997.

Sujato, Bhikkhu. A History of Mindfulness: How Insight Worsted Tranquility in the Satipatthana Sutta. Taipei: The Corporate Body of the Buddha Educational Foundation, 2005.

Saint Symeon the New Theologian. “The Three Methods of Prayer.” In The Philokalia: The Complete Text, trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. London: Faber and Faber, 1995, IV:67–75.

Tang, Yi-Yuan, et al. “Short-Term Meditation Training Improves Attention and Self-Regulation.” PNAS Early Edition, August 16, 2007. URL: www.pnas.org/cgi/doi/10.1073/pnas.0707678104.

Taylor, Charles. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989.

Teasdale, John D., et al. “Prevention of Relapse/Recurrence in Major Depression by Mindfulness-Based Cognitive Therapy.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 68, no. 4 (August 2000): 615–623.

Thackeray, H. St. J., R. Marcus, A. Wikgren, and L. H. Feldman, trans. Josephus. Loeb Classical Library. London: Heinemann, 1956.

Thich Nhat Hanh. Living Buddha, Living Christ. New York: Riverhead, 1997.

Thompson, Evan. Mind in Life: Biology, Phenomenology, and the Sciences of Mind. Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2007.

Tinguely, G., L. A. Finelli, H. — P. Landolt, A. A. Borbély, and P. Achermann. “Functional EEG Topography in Sleep and Waking: State-Dependent and State-Independent Features.” NeuroImage 32 (2006): 283–292.

Trenckner, V., ed. The Milindapañhā: Being Dialogues Between King Milinda and the Buddhist Sage Nāgasena. Oxford: Pali Text Society, 1997.

Tucker, Jim. Life Before Life: A Scientific Investigation of Children’s Memories of Previous Lives. New York: St. Martin’s Press, 2005.

Unno, Mark, ed. Buddhism and Psychotherapy Across Cultures: Essays on Theories and Practices. Boston: Wisdom, 2006.

Urgyen Rinpoche, Tulku. Blazing Splendor: The Memoirs of Tulku Urgyen Rinpoche. Berkeley, Calif.: North Atlantic Books, 2005.

van Fraassen, Bas C. The Scientific Image. New York: Oxford University Press, 1980.

“From Vicious Circle to Infinite Regress and Back Again.” In Proceedings of the 1992 Biennial Meeting of the Philosophy of Science Association, ed. D. Hull, M. Forbes, and K. Okruhlick, Vol. 2 1993 (in Philosophy of Science).

“The World of Empiricism.” In Physics and Our View of the World, ed. Jan Hilgevoort. New York: Cambridge University Press, 1994, 114–134; http://webware.princeton.edu/vanfraas/mss/World92.htm.

The Empirical Stance. New Haven: Yale University Press, 2002.

von Weizsäcker, Carl Friedrich. The Unity of Nature. Trans. Francis J. Zucker. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1980.

Wallace, B. Alan. Choosing Reality: A Buddhist View of Physics and the Mind. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1996.

The Taboo of Subjectivity: Toward a New Science of Consciousness. New York: Oxford University Press, 2000.

Buddhism with an Attitude: The Tibetan Seven-Point Mind-Training. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2001.

Balancing the Mind: A Tibetan Buddhist Approach to Refining Attention. Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2005.

Genuine Happiness: Meditation as the Path to Fulfillment. Hoboken, N.J.: Wiley, 2005.

“Vacuum States of Consciousness: A Tibetan Buddhist View.” In Buddhist Thought and Applied Psychology: Transcending the Boundaries, ed. D. K. Nauriyal. London: Routledge-Curzon, 2006, 112–121

Contemplative Science: Where Buddhism and Neuroscience Converge. New York: Columbia University Press, 2007.

Hidden Dimensions: The Unification of Physics and Consciousness. New York: Columbia University Press, 2007.

Wallace, B. Alan, ed. Buddhism and Science: Breaking New Ground. New York: Columbia University Press, 2003.

Wallace, B. Alan and Shauna Shapiro. “Mental Balance and Well-Being: Building Bridges Between Buddhism and Western Psychology.” American Psychologist 161, no. 7 (October 2006): 690–701. URL: http://www.sbinstitute.com/mentalbalance.pdf.

Wallace, B. Alan and Brian Hodel. Embracing Mind: The Common Ground of Science and Spirituality. Boston: Shambhala, 2008.

Walshe, Maurice. The Long Discourses of the Buddha: A Translation of the Dīgha Nikāya. Somerville, Mass.: Wisdom, 1995.

Ward, Sister Benedicta. The Sayings of the Desert Fathers: The Alphabetical Collection. 2nd ed. London: Oxford University Press, 1981.

Wasner, Maria, et al. “Effects of Spiritual Care Training for Palliative Care Professionals.” Palliative Medicine 19 (2005): 99–104.

Watson, John B. Behaviorism. 1913; reprint, New York: Norton, 1970.

“Psychology as a Behaviorist Views It.” Psychological Review 20 (1913): 158–177.

Wegner, Daniel M. The Illusion of Conscious Will. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003.

Werner, K. “Indian Concepts of Human Personality in Relation to the Doctrine of the Soul.” Journal of the Royal Asiatic Society 1 (1988): 73–97.

Wheeler, John Archibald. “Law Without Law.” In Quantum Theory and Measurement, ed. John Archibald Wheeler and Wojciech Hubert Zurek. Princeton: Princeton University Press, 1983, 182–213.

Wiebe, Phillip H. “Religious Experience, Cognitive Science, and the Future of Religion.” In The Oxford Handbook of Religion and Science, ed. Philip Clayton and Zachary Simpson. New York: Oxford University Press, 2006, 503–522.

Yamamoto, Kosho, trans. Mahāyāna Mahāparinirvāṇ asūtra. Tony Page, rev. London: Nirvana, 1999–2000.

Yokoi, Yuho. Zen Master Dogen: An Introduction with Selected Writings. New York: Weatherhill, 1976.

Zajonc, Arthur, ed. The New Physics and Cosmology: Dialogues with the Dalai Lama. New York: Oxford University Press, 2004.

Zeilinger, Anton. “Why the Quantum? ‘It’ from ‘Bit’? A Participatory Universe? Three Far-Reaching Challenges from John Archibald Wheeler and Their Relation to Experiment.” In Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday, ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. Cambridge: Cambridge University Press, 2004, 201–220.

Об авторе

Доктор Б. Алан Уоллес известен как энергичный лектор, прогрессивный ученый и один из самых плодовитых западных авторов и переводчиков, работающих в области тибетского буддизма. Он неустанно ищет новаторские способы объединить созерцательные практики буддизма с западной наукой, для того чтобы поспособствовать глубинному изучению ума.

Доктор Уоллес изучает и практикует буддизм с 1970 года и с 1976 года преподает буддийскую философию и медитацию по всему миру. Приняв постриг от Его Святейшества Далай-ламы, Алан четырнадцать лет посвятил обучению в качестве тибетского буддийского монаха. Позже он получил бакалаврскую степень в области физики и философии науки в колледже Амхерст и докторскую степень в области религиоведения в Стэнфордском университете.

Под руководством своих главных учителей — Далай-ламы, Гьятрула Ринпоче и других — он провел много лет в одиночных затворах, практикуя продвинутые методы медитации.

Опираясь на уникальные познания и опыт, Алан привносит свои глубокое понимание и практические навыки в процесс сохранения традиционного индо-тибетского буддизма. Его перу — как автора, переводчика и редактора-составителя — принадлежит больше сорока книг, посвященных буддизму, тибетской медицине и культуре, а также диалогу между буддизмом и наукой.

Доктор Уоллес — основатель и президент Института исследований сознания в Санта-Барбаре, почетный президент и духовный руководитель Фонда Контемплативных Исследований. В 2020 году он основал первую в мире созерцательную обсерваторию — Центр Контемплативных Исследований (Center for Contemplative Research) в Крестоуне (Колорадо, США).

alanwallace.org

centerforcontemplativeresearch.org

contemplative.ru/alan-wallace

Другие книги Алана Уоллеса на русском языке

Четыре безмерных

Тибетский буддизм с самых основ

Учитель и ученик

Революция внимания

Освоение ума

Безмолвие ума

Внимаем пристально

Пробужденные сновидения

Классические тексты в переводе Алана Уоллеса, опубликованные на русском языке

Сердце великого совершенства (в 3 томах)

Обнаженное осознавание

Озарение изначальной мудростью

О переводчике

Досточтимый Лобсанг Тенпа — буддийский монах, переводчик, инструктор по практикам осознанности. Вырос в Москве, получил востоковедческое образование в МГИМО, изучает и практикует буддизм с восемнадцати лет. Монашеские обеты принял в 2013 году от Джангце Чодже (в настоящее время Ганден Трипа) Ринпоче Лобсанга Тензина в монастыре Копан в Непале. Изучал буддийскую философию в монастыре Ка-Ньинг Шедруб Линг в Катманду и методики преподавания практик осознанности и светской этики в Нидерландах, Великобритании и США. Его главные учителя — Его Святейшество Далай-лама, Кхандро Церингма, лама Сопа Ринпоче, Чокьи Ньима Ринпоче, досточтимая Тубтен Чодрон и доктор Алан Уоллес, учения которых он неоднократно переводил на русский язык. Досточтимый Тенпа — сооснователь, лектор и координатор Фонда Контемплативных Исследований и российского сообщества Друзей Аббатства Шравасти.

contemplative.ru

dharmarakshita.org

Примечания

1

Русскоязычные аудиозаписи с медитациями и дополнительными пояснениями доступны на сайте contemplative.ru, англоязычные — на сайте media.sbinstitute.com.

2

The Udāna, or the Solemn Utterances of the Buddha / D. M. Strong, trans. — Oxford: Pali Text Society, 1994. — P. 68–69.

3

В научной теории систем эмерджентность — это несводимость функций системы к функциям ее отдельных частей. — Примеч. перев.

4

Josef Pieper. Happiness and Contemplation / trans. Richard and Clara Winston. — Chicago: Henry Regnery Co., 1966. — P. 73.

5

Баудхаяна Шульбасутра (Baudhāyana Śulbasūtra) в книге T. A. Sarasvati Amma. Geometry in Ancient and Medieval India. — Delhi: Motilal Banarsidass, 1979. — P. 14–15.

6

Метафизика, XIII, 6.

7

H. St. J. Thackeray, R. Marcus, A. Wikgren, and L. H. Feldman / trans. Josephus. Loeb Classical Library. — London: Heinemann, 1956.

8

Матфей 3:1–10.

9

Матфей 11:11.

10

Матфей 4:17.

11

Матфей 11:13–14, Матфей 17:12–14, Матфей 17:10–13, Лука 1:17.

12

2 Царств 2:11.

13

См. Thomas Merton. Cassian and the Fathers: Initiation Into the Monastic Tradition. — Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications, 2005.

14

Ангуттара-никая III:65, Калама-сутта. Здесь приведена в переводе Сома Тхеры, см. Kalama Sutta: The Buddha‘s Charter of Free Inquiry / trans. Soma Thera. — Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1981.

15

Bhikkhu Ñāṇamoli. The Life of the Buddha According to the Pali Canon. — Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1992. — P. 10–29.

16

Dava Sobel. Galileo’s Daughter: A Historical Memoir of Science, Faith, and Love. — New York: Penguin, 2000. — P. 326.

17

René Descartes. Discourse on the Method of Rightly Conducting One’s Reason and Seeking the Truth in the Sciences / trans. Ian Maclean. — New York: Oxford University Press, 2006.

18

René Descartes, Discourse on Method and The Meditations. — London: Penguin, 1968. — P. 122.

19

René Descartes. A Discourse on Method; Meditations on the First Philosophy; Principles of Philosophy / trans. John Veitch. — London: Everyman, 1994. — 1:66.

20

Там же, 2:4.

21

Antonio Damasio. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. — New York: Harcourt, 1999. — P. 321.

22

A Plea for Psychology as a Science / William James // Philosophical Review. — 1892. — 1. — P. 146.

23

William James. Some Problems of Philosophy: A Beginning of an Introduction to Philosophy. — London: Longmans, Green, 1911. — P. 22–24.

24

William James. The Principles of Psychology. — New York: Dover, 1950. — I:1.

25

Там же, I:185, 197–19a8.

26

См. статью The History of Introspection Reconsidered / Kurt Danzinger // Journal of the History of the Behavioral Sciences. — 1980. — 16. — P. 241–262.

27

Phillip H. Wiebe, “Religious Experience, Cognitive Science, and the Future of Religion”, в сборнике The Oxford Handbook of Religion and Science, ed. Philip Clayton and Zachary Simpson. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 505.

28

Psychology as a Behaviorist Views It / John B. Watson // Psychological Review — 1913–20 — P. 158, 166.

29

См. Patricia Churchl and Terence J. Sejenowski, “Neural Representation and Neural Computation”, в сборнике Mind and Cognition: A Reader / ed. William G. Lycan. — Oxford: Blackwell, 1990 — P. 227.

30

B. F. Skinner. Science and Human Behavior. — New York: Macmillan, 1953.

31

John B. Watson. Behaviorism. — 1913, переиздание New York: Norton, 1970.

32

Christof Koch. The Quest for Consciousness: A Neurobiological Approach. — Englewood, Colo.: Roberts and Co., 2004. — P. 18–19.

33

Damasio. The Feeling of What Happens, 73, 169, 309, 311, 322–323.

34

Damasio. The Feeling of What Happens, 322.

35

Sharon Begley. Train Your Mind, Change Your Brain: How a New Science Reveals Our Extraordinary Potential to Transform Ourselves. — New York: Ballantine, 2007.

36

Herbert Benson. The Relaxation Response. — New York: Avon, 1976.

37

Effects of the Transcendental Meditation Program on Adaptive Mechanisms: Changes in Hormone Levels and Responses to Stress After Four Months of Practice / C. R. MacLean, et al. // Psychoneuroendocrinology 22. — 1997. — 4. — P. 277–295.

38

Meditation’s Impact on Chronic Illness / R. Bonadonna // Holistic Nursing Practice 17. — 2003. — 6. — P. 309–319.

39

Mindfulness in Hospice Care: Practicing Meditation-in-Action / Anne Bruce and Betty Davies // Qualitative Health Research 15. — 2005. — 10. — P. 329–1344;

См. также Mindfulness in Hospice Care: Practicing Meditation-in-Action / Bruce A. Davies // Qualitative Health Research 15. — 2005, December. — 10. — P. 1329–1344;

A Qualitative Examination of a Spiritually-Based Intervention and Self-Management in the Workplace / T. A. Richards, D. Oman, J. Hedberg, C. E. Thoresen, and J. Bowden // Nursing Science Quarterly 19. — 2006, June. — 3. — P. 231–239;

The Last 48 Hours of Life: A Case Study of Symptom Control for a Patient Taking a Buddhist Approach to Dying / Denise Barham / International Journal of Palliative Nursing 9. — 2003. — 6. — P. 245;

Effects of Spiritual Care Training for Palliative Care Professionals / Maria Wasner, Christine Longaker, Martin Johannes Fegg, and Gian Domenico Borasio // Palliative Medicine 19. — 2005. — P. 99–104.

40

What Do We Really Know About Mindfulness-Based Stress Reduction? / S. Bishop // Psychosomatic Medicine 64. — 2002. — P. 71.

41

Healing Emotions: Conversations with the Dalai Lama on Mindfulness, Emotions, and Health / ed. Daniel Goleman. — Boston: Shambhala, 1997.

42

Zindel V. Segal, et al. Mindfulness-Based Cognitive Therapy for Depression: A New Approach to Preventing Relapse. — New York: Guilford, 2002;

Zindel V. Segal, et al., “Mindfulness-Based Cognitive Therapy: Theoretical Rationale and Empirical Status”, в сборнике Mindfulness and Acceptance: Expanding the Cognitive-Behavioral Tradition / ed. S. C. Hayes et al. — New York: Guilford, 2004;

Prevention of Relapse/Recurrence in Major Depression by Mindfulness-Based Cognitive Therapy / John D. Teasdale et al. // Journal of Consulting and Clinical Psychology 68. — 2000. — 4. — P. 615–623;

A Randomized Wait-List Controlled Clinical Trial: The Effect of a Mindfulness Meditation-Based Stress Reduction Program on Mood and Symptoms of Stress in Cancer Outpatients / M. Speca et al. // Psychosomatic Medicine 62. — 2000. — 5. — P. 613–622.

The Use of Meditation in Psychotherapy: A Review of the Literature / G. Bogart // American Journal of Psychotherapy 45. — 1991, July. — 3. — P. 383–412.

43

См. https://www.mindandlife.org.

44

Alterations in Brain and Immune Function Produced by Mindfulness Meditation / Richard J. Davidson et al. // Psychosomatic Medicine 65. — 2003. — 4. — P. 564–570.

45

Long-Term Meditators Self-Induce High-Amplitude Gamma Synchrony During Mental Practice / Antoine Lutz, Laurence L. Greischar, Nancy B. Rawlings, Matthieu Ricard, and Richard J. Davidson // Proceedings of the National Academy of Science 101. — 2004. — 46. — P. 16369–16373.

46

В настоящее время работы руководителя группы публикуются на странице https://scholar.harvard.edu/sara_lazar/home.

47

Meditation Experience Is Associated with Increased Cortical Thickness / S. W. Lazar, C. E. Kerr, R. H. Wasserman, J. R. Gray, D. N. Greve, M. T. Treadway, M. McGarvey, B. T. Quinn, J. A. Dusek, H. Benson, S. L. Rauch, C. I. Moore, and B. Fischl // Neuroreport 16. — 2005. — P. 893–897.

48

M. R. Rueda, M. K. Rothbart, B. D. McCandliss, L. Saccomanno, and M. I. Posner // Proceedings of the National Academy of Science USA 102. — 2005. — P. 14931–14936;

Educating Executive Attention / Karla Homboe and Mark H. Johnson // Proceedings of the National Academy of Science 102. — 2005, Oct 11. — 41. — P. 14479–14480.

49

Mindfulness Training Modifies Subsystems of Attention / Amishi P. Jha, Jason Krompinger, and Michael J. Baime // Cognitive, Affective, and Behavioral Neuroscience 7. — 2007. — 2. — P. 109–119;

Mental Training Affects Distribution of Limited Brain Resources / Heleen A. Slagter, Antoine Lutz, Lawrence L. Greischar, Andrew D. Francis, Sander Nieuwenhuls, James M. Davis, and Richard J. Davidson // Public Library of Science Biology 5. — 2007. — 6. — P. 1–8;

Short-Term Meditation Training Improves Attention and Self-Regulation / Yi-Yuan Tang, Yinghua Ma, Junhong Wang, Yaxin Fan, Shigang Feng, Qilin Lu, Qingbao Yu, Danni Sui, Mary K. Rothbart, Ming Fan, and Michael I. Posner // PNAS Early Edition — 2007, August 16. — www.pnas.org/cgi/doi/10.1073/pnas.0707678104.

50

Buddhist and Psychological Perspectives on Emotions and Well-Being / Paul Ekman, Richard J. Davidson, Matthieu Ricard, and B. Alan Wallace // Current Directions in Psychology 14. — 2005. — 2. — P. 59–63;

Mental Balance and Well-Being: Building Bridges Between Buddhism and Western Psychology / B. Alan Wallace and Shauna Shapiro // American Psychologist 161. — 2006. — 7. — P. 690–701 (эту статью можно скачать по адресу https://centerforcontemplativeresearch.org/wp-content/uploads/2021/05/Mental-Balance-Well-Being-1.pdf).

51

Destructive Emotions: A Scientific Dialogue with the Dalai Lama / ed. Daniel Goleman. — New York: Bantam Doubleday, 2002.

52

Paul Ekman. Emotions Revealed: Recognizing Faces and Feelings to Improve Communication and Emotional Life. — New York: Times Books, 2003. — P. 39–40. На русском языке эта книга Пола Экмана опубликована под названием «Психология эмоций».

53

Mastering Your Own Mind / Katherine Ellison // Psychology Today. — 2006, October. Эту статью можно найти по ссылке: https://www.psychologytoday.com/intl/articles/200609/mastering-your-own-mind.

54

The Dalai Lama Has It — but Just What Is ‘It’? / Louis Sahagun // Los Angeles Times. — 2006, Dec. 9.

55

The Dalai Lama. Freedom in Exile: The Autobiography of the Dalai Lama. — New York: Harper-Collins, 1990. На русском языке эта книга Далай-ламы опубликована под названием «Свобода в изгнании».

56

Максим Исповедник. Схолия о Божественных именах (PG4–208-C). Цит. по Martin Laird. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 37. См. Иоанн 4:24 («Бог есть дух»); эта цитата упомянута в книге Olivier Clément. The Roots of Christian Mysticism / trans. T. Berkeley. — London: New City Press, 1993. — P. 33. Греческое слово, которое переведено здесь как «дух» — «пневма», также может означать «дыхание».

57

Martin Laird. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 34–45.

58

Преподобный Симеон Новый Богослов. Метод священной молитвы и внимания. Перевод цитаты приведен по изданию The Philokalia: The Complete Text. Trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. — London: Faber and Faber, 1995. — IV:67–75.

59

Григорий Палама. Триады в защиту священно-безмолвствующих. Англоязычная цитата приведена по изданию, указанному в предыдущей сноске (IV:337).

60

Там же.

61

Saint John of the Cross. “The Spiritual Canticle” // The Collected Works of St. John of the Cross. Trans. K. Kavanaugh and R. Rodriguez. — Washington, D.C.: Institute of Carmelite Studies, 1979. — Red A., str. 38.

62

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardo / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 90–92.

63

Римлянам 1:28–32.

64

Римлянам 2:6, 2:8, 3:10, 3:22.

65

Словом «чарвака» называется и сама соответствующая школа, также известная как локаята. В некоторых случаях Чарвакой называют ее основателя, о личности которого есть разные мнения (в частности, нет уверенности в том, был ли им философ Брихаспати). — Примеч. перев.

66

P. T. Raju. Structural Depths of Indian Thought. — Albany: State University of New York Press, 1985. — Chap. 3.

67

Зигмунд Фрейд, «Цивилизация и ее тяготы». По изданию Sigmund Freud. Civilization and Its Discontents. Trans. and ed. James Strachey. — New York: Norton, 1961. — P. 33.

68

Там же, 24–25.

69

Там же, 33.

70

Daniel M. Wegner. The Illusion of Conscious Will. — Cambridge, Mass.: MITPress, 2003.

71

Manipulating the Experienced Onset of Intention After Action Execution / Hakwan C. Lau, Robert D. Rogers, and Richard E. Passingham // Journal of Cognitive Neuroscience 19. — 2007. — 1. — P. 81–90.

72

Changes in Brain Function of Depressed Subjects During Treatment with Placebo / Andrew F. Leuchter et al. // American Journal of Psychiatry 159. — 2002. — P. 122–129.

73

John Burnaby. Amor Dei: A Study of the Religion of St. Augustine. — 1938; reprint, Norwich, England: Canterbury Press, 1991. — P. 57.

74

Цитата из Дхаммапады по изданию The Dhammapada. Ed. Nikunja Vihari Banerjee. — New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1989. — I:1.

75

Проповедь Августина «О третьей заповеди» (№ 8). Цит. по Martin Laird. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 52.

76

Евагрий, «Слово о духовном делании», часть 50. По изданию The Praktikos and Chapters on Prayer / trans. J. Bamberger. — Kalamazoo, Mich.: Cistercian Publications, 1981. — P. 29–30.

77

Там же, части 54 и 31.

78

Kallistos Ware, “Ways of Prayer and Contemplation: I. Eastern” // Christian Spirituality: Origins to the Twelfth Century / ed. Bernard McGinn and John Meyendorff. — New York: Crossroad, 1985. — P. 398.

79

Thomas Keating. Open Mind, Open Heart: The Contemplative Dimension of the Gospel. — New York: Crossroad, 2001. — P. 93–107.

80

Laird, Into the Silent Land, 63.

81

Сутта-нипата 47.10, цит. по: Collett Cox, “Mindfulness and Memory: The Scope of Smṛti from Early Buddhism to the Sarvāstivādin Abhidharma” // In the Mirror or Memory: Reflections on Mindfulness and Remembrance in Indian and Tibetan Buddhism / ed. Janet Gyatso. — Albany: State University of New York Press, 1992. — P. 71.

82

Сутта-нипата 47.8, цитата по статье, указанной в предыдущей сноске.

83

Karma Chagmé. A Spacious Path to Freedom: Practical Instructions on the Union of Mahāmudrā and Atiyoga / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1998. — P. 80.

84

Панчен Лосанг Чокьи Гьялцен, раздел Sems gnas pa’i thabs из текста dGel dan bKa‘ brgyud rin po che‘i bka‘ srol phyag rgya chen po‘i rtsa ba rgyas par bshad pa yang gsal sgron me. Цит. по: B. Alan Wallace. Balancing the Mind: A Tibetan Buddhist Approach to Refining Attention. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2005. — P. 174. Другие варианты перевода приведены в следующих изданиях:

Panchen Lozang Chökyi Gyaltsen, “The Great Seal of Voidness” // The Mahāmudrā Eliminating the Darkness of Ignorance / trans. Alex Berzin. — Dharamsala: Library of Tibetan Works and Archives, 1978;

Geshe Rabten. Echoes of Voidness / trans. and ed. Stephen Batchelor. — London: Wisdom, 1986. — P. 113–128;

H. H. the Dalai Lama and Alex Berzin. The Gelug/Kagyü Tradition of Mahamudra. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1997.

85

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 19.

86

Там же.

87

Там же, 20.

88

Там же, 26–27.

89

Burnaby, Amor Dei, 47–48.

90

Laird, Into the Silent Land, 41.

91

Maurice Walshe. The Long Discourses of the Buddha: A Translation of the Dīgha Nikāya. — Somerville, Mass.: Wisdom, 1995. — P. 245.

92

René Descartes. A Discourse on Method; Meditations on the First Philosophy; Principles of Philosophy / trans. John Veitch. — London: Everyman, 1994. — Part IV.

93

Mark Epstein. Thoughts Without a Thinker: Psychotherapy from a Buddhist Perspective. — New York: Basic Books, 1995. На русском языке эта книга Марка Эпштейна опубликована под названием «Мысли без мыслящего».

94

Buddhist Thought and Applied Psychology: Transcending the Boundaries / ed. by D. K. Nauriyal. — London: Routledge-Curzon, 2006; Buddhism and Psychotherapy Across Cultures: Essays on Theories and Practices / ed. by Mark Unno. — Boston: Wisdom, 2006.

95

Mindfulness: A Proposed Operational Definition / Scott R. Bishop et al. // Clinical Psychology: Science and Practice 11. — 2004, Fall. — 3. — P. 232.

96

Самъютта-никая V:197–198; Сутта-нипата 48.9.

97

Милиндапаньха 37–38. Ср. Rupert M. L. Gethin. The Buddhist Path to Awakening — Oxford: One-world, 2001. — P. 36–44.

98

Buddhaghoṣa. The Path of Purification / trans. Ñāṇamoli Bhikkhu. — Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1979. — XIV:141.

99

Дигха-никая III:269 и Ангутара-никая V:30.

100

Ангуттара-никая IV:385, Ангуттара-никая IV:339 и Ангуттара-никая V:107, а также Тхеригатха 359 и 446 упоминают обуздывающее влияние, которое памятование оказывает на ум.

101

Папаньчасудани (комментарий к Мадджхима-никае), I:292, 243;

Ps-purāṇaṭīkā (комментарий к Мадджхима-никае), I:363. Цит. по: Anālayo. Satipaṭṭhāna: The Direct Path to Realization. — Birmingham, England: Windhorse, 2006. — P. 235.

102

Сутта-нипата 47:35; Шантидева, «Путь бодхисаттвы», по изданию Śāntideva. A Guide to the Bodhisattva Way of Life / trans. Vesna A. Wallace and B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1997. — V:108.

103

Buddhaghosa, The Path of Purification, IV:172.

104

Дантабхуми-сутта (Мадджхима-никая 125).

105

Evan Thompson. Mind in Life: Biology, Phenomenology, and the Sciences of Mind. — Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2007.

106

Christof Koch. The Quest for Consciousness: A Neurobiological Approach. — Englewood, Colo.: Roberts and Co., 2004. — P. 18–19.

107

William James. The Principles of Psychology. — 1890; reprint, New York: Dover, 1950. — I:190.

108

Иногда автором этого трактата считается другой Исихий, пресвитер Иерусалимский (V в.). — Примеч. перев.

109

По переводу Heychios, On Watchfulness and Holiness, глава 14 в The Philokalia / trans. G. Palmer, P. Sherrard, and K. Ware. — London: Faber and Faber, 1979. — I: vs. 5.

110

Там же, глава 7 в The Philokalia, I:163.

111

Из текста Симеона Нового Богослова «Метод священной молитвы и делания». Англоязычный перевод по изданию The Philokalia: The Complete Text / trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. — London: Faber and Faber, 1995. — IV:72.

112

Sister Benedicta Ward. The Sayings of the Desert Fathers: The Alphabetical Collection / 2nd ed. — London: Oxford University Press, 1981. — P. 139.

113

Григорий Палама, «В защиту священнобезмолвствующих». Цит. по: The Philokalia: The Complete Text / trans. G. E. H. Palmer, Philip Sherrard, and Kallistos Ware. — London: Faber and Faber, 1995. — IV:334.

114

Григорий Палама, «Триады». По изданию Saint Gregory Palamas. The Triads / ed. John Meyendorff, trans. Nicholas Gendle. — New York: Paulist Press, 1983. — I, ii, 3.

115

Эту цитату из слов Феофана в своем сборнике «Умное делание. О молитве Христовой» приводит валаамский схиигумен Харитон (Дунаев).

116

Martin Laird. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 92.

117

William James, “Does Consciousness Exist?” // The Writings of William James / ed. John J. McDermott. — 1904; reprint, Chicago: University of Chicago Press, 1977. — P. 177–178; “The Notion of Consciousness”, в том же сборнике, р. 184–194.

118

A Plea for Psychology as a Science / William James // Philosophical Review 1. — 1892. — P. 146.

119

William James. Some Problems of Philosophy: A Beginning of an Introduction to Philosophy. — London: Longmans, Green, 1911. — P. 22–24.

120

Цитата по изданию Dava Sobel. Galileo’s Daughter: A Historical Memoir of Science, Faith, and Love. — New York: Penguin, 2000. — P. 326.

121

Daniel Dennett. Content and Consciousness. — New York: Routledge & Kegan Paul, 1969. — P. 40.

122

Там же, 21–22.

123

Imants Barušs. Science as Spiritual Practice. — Charlottesville, Va.: Imprint Academic, 2007. — P. 93–117.

124

Bina Gupta. The Disinterested Witness: A Fragment of Advaita Vedānta Phenomenology. — Evanston, Ill. Northwestern University Press, 1998. — P. 3–4.

125

URL: http://www.om-guru.com/html/saints/wolff.html.

126

Ron Leonard. The Transcendent Philosophy of Franklin Merrell-Wolff. — Albany: State University of New York Press, 1999. — P. 49.

127

Franklin Merrell-Wolff. Mathematics, Philosophy, and Yoga: A Lecture Series Presented at the Los Olivos Conference Room in Phoenix, Arizona in 1966. — Phoenix, Ariz.: Phoenix Philosophical Press, 1995. — P. 50–51.

128

Franklin Merrell-Wolff. Franklin Merrell-Wolff’s Experience and Philosophy. — Albany: State University of New York Press, 2003. — P. 265.

129

Там же, 269.

130

Ангуттара-никая V.60.

131

Мадджхима-никая 77.

132

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 107.

133

Шабкар Цокдруг Рангдрол, «Полет Гаруды». Перевод по книге The Flight of the Garuda / trans. Erik Pema Kunsang, 4th ed. — Kathmandu: Rangjung Yeshe Publications, 1993. — P. 21–22.

134

Karma Chagmé. A Spacious Path to Freedom: Practical Instructions on the Union of Mahāmudrā and Atiyoga / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1998. — P. 80.

135

Цитата из раздела Sems gnas pa’i thabs текста Панчен Лосанга Чокьи Гьялцена dGe ldan bKa‘ brgyud rin po che‘i bka‘ srol phyag rgya chen po‘i rtsa ba rgyas par bshad pa yang gsal sgron me. Phyag rgya chen po’i rtsa ba.

136

Sobel, Galileo’s Daughter, 32–33.

137

Августин, «О смысле бытия буквально». По изданию Saint Augustine. The Literal Meaning of Genesis / trans. John Hammond Taylor. — New York: Newman Press, 1982. — xii, 26, 53.

138

Bhikkhu Sujato. A History of Mindfulness: How Insight Worsted Tranquility in the Satipatthana Sutta. — Taipei: The Corporate Body of the Buddha Educational Foundation, 2005. — P. 140.

139

Сутта-нипата-сагатха-вагга, строфа 269, Ангуттара-никая (4) 449–451.

140

Мадджхима-никая I:301.

141

Мадджхима-никая I:122; I:214; Дхаммапада (по изданию The Dhammapada / ed. Nikunja Vihari Banerjee. — New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1989. — 326).

142

Buddhaghoṣa. The Path of Purification / trans. Ñāṇamoli Bhikkhu. — Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1979. — P. 126.

143

Самъютта-никая IV:263.

144

Мадджхима-никая I:463; Дигха-никая I:75.

145

Ангуттара-никая III:63; Мадджхима-никая I:323.

146

Дигха-никая II:313; Самъютта-никая V:10.

147

Asaṅga. Abhidharmasamuccaya / ed. Pralhad Pradhan. — Santiniketan: Visva-Bharati, 1950. — 75.21;

Tsong-kha-pa. The Great Treatise on the Stages of the Path to Enlightenment. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2002. — 3:25, 95;

B. Alan Wallace. Balancing the Mind: A Tibetan Buddhist Approach to Refining Attention. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2005. — P. 214.

148

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava‘s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 105.

149

Самъютта-никая V:152; Мадджхима-никая I:360.

150

John R. Searle. Consciousness and Language. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — P. 35.

151

Peter Harvey. The Selfless Mind: Personality, Consciousness and Nirvana in Early Buddhism. — Surrey: Curzon Press, 1995. — P. 173.

152

Катхаваттху 615; Милиндапаньха 299–300.

153

Таково воззрение школы махасангхика, описанное в книге A. Bareau. Les Sectes Bouddhiques du Petit Véhicule. — Paris: EFEO, 1955. — P. 72.

154

Asaṅga. Abhidharmasamuccaya / ed. Pralhad Pradhan. — Santiniketan: Visva-Bharati, 1950. — P. 4–10.

155

Tao Jiang. Yogācāra Buddhism and Modern Psychology on the Subliminal Mind (Society for Asian and Comparative Philosophy Monographs, No. 21). — Honolulu: University of Hawaii Press, 2006.

156

B. Alan Wallace. The Attention Revolution: Unlocking the Power of the Focused Mind. — Boston: Wisdom, 2006. — P. 155–165. На русском языке эта книга Алана Уоллеса опубликована под названием «Революция внимания».

157

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 252–253.

158

Там же, 92.

159

“Раздел Sems gnas pa’i thabs” в тексте dGe ldan bKa‘ brgyud rin po che‘i bka‘ srol phyag rgya chen po‘i rtsa ba rgyas par bshad pa yang gsal sgron me [Phyag rgya chen po‘i rtsa ba].

160

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 30, 364–365.

161

B. Alan Wallace, “Vacuum States of Consciousness: A Tibetan Buddhist View”, в сборнике Buddhist Thought and Applied Psychology: Transcending the Boundaries / ed. D. K. Nauriyal. — London: Routledge-Curzon, 2006. — P. 112–121.

162

Пундарика объясняет природу и роль дживы в «Совершенно чистом свете» («Вималапрабха»), главном комментарии к «Калачакра-тантре».

163

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 252.

164

The New Physics and Cosmology: Dialogues with the Dalai Lama / ed. by Arthur Zajonc. — New York: Oxford University Press, 2004. — P. 92;

H. H. the Dalai Lama. The Universe in a Single Atom: The Convergence of Science and Spirituality. — New York: Morgan Road, 2005. (Эта книга Далай-ламы опубликована на русском языке под названием «Вселенная в одном атоме».)

165

B. Alan Wallace. Hidden Dimensions: The Unification of Physics and Consciousness. — New York: Columbia University Press, 2007. — P. 50–69.

166

B. Alan Wallace. Contemplative Science: Where Buddhism and Neuroscience Converge. — New York: Columbia University Press. — P. 14–19.

167

William James. Essays in Religion and Morality. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989. — P. 85–86.

168

Платон, «Федон». По изданию The Collected Dialogues of Plato / ed. Edith Hamilton and Huntington Cairns, trans. Hugh Tredennick. — Princeton: Princeton University Press, 1961. — 80–82.

169

Там же, 81a.

170

Там же, 81c-d.

171

Брихадаранья́ка-упаниша́да IV.4.2; Indian Concepts of Human Personality in Relation to the Doctrine of the Soul / K. Werner // Journal of the Royal Asiatic Society 1. — 1988. — P. 73–97, 82–83.

172

Дигха-никая II:334.

173

Дигха-никая I:77; Дигха-никая II:62–63; Дхаммапада (по изданию The Dhammapada / ed. Nikunja Vihari Banerjee. — New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1989. — 37); Тхеригатха, 355; The Mind-Body Relationship in Pāli Buddhism — a Philosophical Investigation / Peter Harvey // Asian Philosophy 3. — 1993. — 1. — P. 29–41.

174

Buddhaghoṣa. The Path of Purification. / trans. Ñāṇamoli Bhikkhu. — Kandy, Sri Lanka: Buddhist Publication Society, 1979. — XVII.

175

Самъютта-никая IV:399–400.

176

Ангуттара-никая II:134.

177

Дигха-никая I:83; Мадджхима-никая I:261–262.

178

Harvey, The Selfless Mind, 103.

179

The Harris Poll, July 17–21,1998.

180

Матфей 22:23.

181

В русскоязычном синодальном переводе это слово переведено как «свыше», но большинство англоязычных переводов предпочитают вариант «вновь». — Примеч. перев.

182

Иоанн 3:3.

183

Матфей 11:11–15; 17:10–13.

184

Origen, “de Principiis” (http://www.iep.utm.edu/o/origen.htm).

185

Ср. 1 Коринф. 15:28.

186

Процесс анафемствования этих учений и родственных им богословских движений занял несколько веков. Первый Никейский собор (325 г.) был в первую очередь посвящен учениям Ария, который был последователем Оригена. Пятнадцать анафем против самого Оригена были провозглашены на Пятом Вселенском (или Втором Константинопольском) соборе в 553 году. Длительный процесс борьбы с учениями александрийского богослова иногда описывается в контексте истории первого и второго «оригенистских кризисов». — Примеч. перев.

187

Saint Augustine. The Free Choice of the Will (391) / trans. Francis E. Tourscher. — Philadelphia: The Peter Reilly Co., 1937. — Bk. III, Chs. 20–21.

188

Там же, 379.

189

Zohar, The Book of Splendor: Basic Readings from the Kabbalah / ed. Gershom Scholem. — New York: Schocken, 1995.

190

Мадджхима-никая I:265–266.

191

Ангуттара-никая II:183, V:336.

192

Yuho Yokoi. Zen Master Dogen: An Introduction with Selected Writings. — New York: Weatherhill, 1976.

193

Интереснейшее и основанное на тщательных исследованиях обсуждение скудоумия, которое научное сообщество проявляет по отношению к эмпирическим данным, бросающим вызов материалистическим допущениям, можно найти в книге Deborah Blum. Ghost Hunters: William James and the Search for Scientific Proof of Life After Death. — New York: Penguin, 2006.

194

Частичный список его статей, опубликованных им в научных изданиях, доступен по ссылке https://www.researchgate.net/scientific-contributions/Ian-Stevenson-45498056.

195

Ian Stevenson, M. D. Reincarnation and Biology: A Contribution to the Etiology of Birthmarks and Birth Defects. — New York: Praeger, 1997;

Ian Stevenson, M. D. Where Reincarnation and Biology Intersect. — New York: Praeger, 1997;

Jim Tucker. Life Before Life: A Scientific Investigation of Children’s Memories of Previous Lives. — New York: St. Martin’s Press, 2005;

Edward F. Kelly, Emily Williams Kelly, Adam Crabtree, Alan Gauld, Michael Grosso, and Bruce Greyson, Irreducible Mind: Toward a Psychology for the 21st Century. — Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2007. — P. 232–236.

196

Stevenson, Reincarnation and Biology, 1:455–67.

197

Stevenson, Reincarnation and Biology, 1:933–34.

198

Stevenson, Reincarnation and Biology, 2:2083–2092.

199

Karma Thinley. History of 16 Karmapas. — Boston: Shambhala, 2001.

200

Cases of the Reincarnation Type with Memories from the Intermission Between Lives / Poonam Sharma and Jim B. Tucker // Journal of Near-Death Studies 23. — 2004. — 2. — P. 116.

201

Полное описание этого случая доступно в книге Michael Sabom. Light and Death: One Doctor’s Fascinating Account of Near-Death Experiences. — Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 1998. Также см. документальный фильм канала National Geographic под названием I Came Back from the Dead (впервые показан 29 июля 2008).

202

The Hidden Side of Wolfgang Pauli / Harald Atmanspacher and Hans Primas // Journal of Consciousness Studies 3. — 1996. — P. 112–126.

203

Buddhaghosa, The Path of Purification, XIII:13–120.

204

Pa-Auk Tawya Sayadaw. Knowing and Seeing. — Kuala Lumpur, Malaysia: WAVE Publications, 2003. — P. 229–233;

Geshe Gedün Lodrö. Walking Through Walls: A Presentation of Tibetan Meditation / trans. and ed. Jeffrey Hopkins. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1992. — P. 287–288.

205

Из личной беседы с Янгтангом Ринпоче в Охае, Калифорния, 4 декабря 2006.

206

Shamatha Project. См. Meditation Study Aims to Leap Over Mental Barriers / Carrie Peyton Dahlberg // Sacramento Bee. — November 29, 2004.

207

Stephen LaBerge and Howard Rheingold. Exploring the World of Lucid Dreaming. — New York: Ballantine, 1990.

208

Платон, «Республика». По изданию Plato. The Republic / trans. R. E. Allen. — New Haven: Yale University Press, 2006. — Book X. Электронная версия: http://classics.mit.edu/Plato/republic.11.x.html.

209

B. Alan Wallace. Genuine Happiness: Meditation as the Path to Fulfillment. — Hoboken, N.J.: Wiley, 2005. — Chs. 12 and 13;

Stephen LaBerge, “Lucid Dreaming and the Yoga of the Dream State: A Psychophysiological Perspective”, в сборнике Buddhism and Science: Breaking New Ground / ed. B. Alan Wallace. — New York: Columbia University Press, 2003. — P. 233–258.

210

Stevenson, Where Reincarnation and Biology Intersect, ch. 6.

211

Individual Fingerprints in Human Sleep EEG Topography / L. A. Finelli, P. Achermann, and A. Borbély // Neuropsychopharmacology 25. — 2001. — S 57–S 62;

An Electroencephalographic Fingerprint of Human Sleep / L. De Gennaro, M. Ferrara, F. Vecchio, G. Curcio, and M. Bertini // NeuroImage 26. — 2005. — P. 114–122;

Trait-like Individual Differences in the Human Sleep Electroencephalogram / J. Buckelmüller, H. P. Landolt, H. H. Stassen, and P. Achermann // Neuroscience 138. — 2006. — P. 351–356;

Functional EEG Topography in Sleep and Waking: State-Dependent and State-Independent Features / G. Tinguely, L. A. Finelli, H. P. Landolt, A. A. Borbély, and P. Achermann // NeuroImage 32. — 2006. — P. 283–292.

212

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 105–109.

213

URL: https://www.nbcnews.com/id/wbna18825863.

214

Sharon Begley, “Know Thyself — Man, Rat or Bot”, Newsweek, April 23, 2007; URL: https://www.newsweek.com/science-can-animals-and-robots-be-self-aware-97833.

215

Robin Marantz Henig, “The Real Transformers”, New York Times, July 29, 2007; URL: https://www.nytimes.com/2007/07/29/magazine/29robots-t.html.

216

Там же.

217

Ангуттара-никая III:65.

218

B. F. Skinner. About Behaviorism. — New York: Knopf, 1974. — P. 31.

219

Там же, 207–208.

220

Там же, 30.

221

Там же, 216.

222

Daniel C. Dennett, “The Fantasy of First-Person Science” (письменный отчет о диспуте с Дэвидом Чалмерсом, прошедшем в Северо-Западном Университете, Эванстон, штат Иллионойс, 15 февраля 2001, с дополнительным email-диспутом с Элвином Голдманом. Третий черновой вариант от 1 марта 2001). URL: https://ase.tufts.edu/cogstud/dennett/papers/chalmersdeb3dft.htm; Daniel C. Dennett. Consciousness Explained. — Boston: Little, Brown, 1991.

223

Daniel C. Dennett. Breaking the Spell: Religion as a Natural Phenomenon. — New York: Viking, 2006. — P. 306.

224

John R. Searl. The Rediscovery of the Mind. — Cambridge, Mass.: MIT Press, 1994. — P. 95.

225

Там же, 20.

226

Там же, 142–143.

227

Там же, 97, 99, 144.

228

Skinner, About Behaviorism, 211.

229

Towards a True Neural Stance on Consciousness / Victor A. F. Lamme // TRENDS in Cognitive Sciences 10. — 2006, November. — 11. — 494.

230

Martin Buber. Between Man and Man / trans. Ronald Gregor Smith. — New York: Macmillan, 1948. — P. 184.

231

Lee Silver, “Life 2.0”, Newsweek International, June 4, 2007; URL: https://www.newsweek.com/scientists-push-boundaries-human-life-101723.

232

Eric R. Kandel. In Search of Memory: The Emergence of a New Science of Mind. — New York: Norton, 2007. — P. 376.

233

Metacognition in the Rat / Allison L. Foote and Jonathan D. Crystal // Current Biology 17. — 2007, March 20. — P. 551–555.

234

Sharon Begley, “Know Thyself — Man, Rat or Bot”, Newsweek, April 23, 2007; URL: https://www.newsweek.com/science-can-animals-and-robots-be-self-aware-97833.

235

Richard P. Feynman. The Character of Physical Law. — Cambridge, Mass.: MITPress, 1965. — P. 127, 148, 158.

236

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 116–120.

237

Патисамбхидамагга II;232; Папанчасданудани I:242 (комментарий к Мадджхима-никае).

238

Самъютта-никая IV:400.

239

Anālayo Bhikkhu. Satipaṭṭhāna: The Direct Path to Realization. — Birmingham, England: Windhorse, 2006;

Gen Lamrimpa. Realizing Emptiness: Madhyamaka Insight Meditation / trans. B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2002;

Thupten Jinpa. Self, Reality and Reason in Tibetan Philosophy. Tsongkhapa’s Quest for the Middle Way. — London: Routledge-Curzon, 2002.

240

Самъютта-никая I:135; Милиндапаньха 25.

241

Самъютта-никая I:14; Иттивуттака 53.

242

Сутта-нипата 937; Мадджхима-никая III:31.

243

Самъютта-никая II:19; Самьютта-никая II:22; также см. The Fundamental Wisdom of the Middle Way: Nāgārjuna‘s Mūlamadhyamakakārikā / trans. Jay L. Garfield. — New York: Oxford University Press, 1995. — I, XVII.

244

B. Alan Wallace. Buddhism with an Attitude: The Tibetan Seven-Point Mind-Training. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2001.

245

«Упасиваманавапуччха» из «Параяны», VI:1069–1076; Proto-Mādhyamika in the Pāli Canon / Luis O. Gomez // Philosophy East and West 26, no. 2. — 1976, April. — P. 137–165.

246

Ваджраччхедика-праджняпарамита-сутра.

247

Ваджраччхедика-праджняпарамита-сутра, 32.

248

Dudjom Rinpoche, “The Illumination of Primordial Wisdom: An Instruction Manual on the Utterly Pure Stage of Perfection of The Powerful and Ferocious Dorje Drolö, Subduer of Demons” в книге Gyatrul Rinpoche. Meditation, Transformation, and Dream Yoga / trans. B. Alan Wallace and Sangye Khandro. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2002. — P. 136.

249

Там же, 136–137.

250

Karma Chagmé. A Spacious Path to Freedom: Practical Instructions on the Union of Mahāmudrā and Atiyoga / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1998. — P. 91–92.

251

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 18–19.

252

Там же, 44.

253

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 41–46.

254

Hilary Putnam. Realism with a Human Face / ed. James Conant. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1990. — P. 30.

255

Charles Taylor. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989. — P. 33–34.

256

George Berkeley. Three Dialogues Between Hylas and Philonous / ed. Colin M. Turbayne. — 1713; reprint, London: Macmillan, 1988. На русском языке это сочинение называется «Три разговора между Гиласом и Филонусом».

257

Anālayo Bhikkhu. Satipaṭṭhāna: The Direct Path to Realization. — Birmingham: Windhorse, 2006. — P. 44–45; Мадджхима-никая II:211; Самъютта-никая IV:139.

258

Иммануил Кант, «Метафизические начала естествознания». По изданию Immanuel Kant, Metaphysical Foundations of Natural Science / trans. James Ellington. — 1786; reprint, Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1970. — P. 8.

259

William James. Essays in Radical Empiricism. — 1912; reprint, New York, Longmans, Green, 1947.

260

B. Alan Wallace. Hidden Dimensions: The Unification of Physics and Consciousness. — New York: Columbia University Press, 2007), 50–69.

261

Bas C. van Fraassen, “The World of Empiricism”, в сборнике Physics and Our View of the World / ed. Jan Hilgevoort. — New York: Cambridge University Press, 1994. — P. 114–134; URL: https://www.princeton.edu/~fraassen/abstract/WORLD 92.pdf.

262

Taylor, Sources of the Self, 33–34.

263

Taylor, Sources of the Self, 213.

264

Taylor, Sources of the Self, 18.

265

Taylor, Sources of the Self, 21.

266

Hilary Putnam,“ The Chosen People”. URL: https://bostonreview.net/articles/hilary-putnam-chosen-people.

267

Hilary Putnam. Mind, Language and Reality. — Cambridge: Cambridge University Press, 1975. — P. 295–297.

268

Putnam, Realism with a Human Face, 28.

269

Дигха-никая I:12–29; Anālayo Bhikkhu, Satipaṭṭhāna, 45.

270

John Polkinghorne. Exploring Reality: The Intertwining of Science and Religion. — New Haven: Yale University Press, 2005.

271

Albert Einstein, “Autobiographical Notes”, in ref. 27 // Albert Einstein: Philosopher-Scientist / ed. P. A. Schlipp. — Evanston, Ill.: Library of Living Philosophers, 1949. — P. 81.

272

Wallace, Hidden Dimensions, 16–26.

273

Paul C. W. Davies, “An Overview of the Contributions of John Archibald Wheeler”, в сборнике Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday / ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. — Cambridge: Cambridge University Press, 2004. — P. 7.

274

Henning Genz. Nothingness: The Science of Empty Space. — Cambridge, Mass.: Perseus, 1999. — P. 312.

275

Там же, 26.

276

Časlav Brukner and Anton Zeilinger, “Information and Fundamental Elements of the Structure of Quantum Theory”, в сборнике Time, Quantum and Information / ed. Lutz Castell and Otfried Ischebeck. — Berlin: Springer Verlag, 2003. — P. 352.

277

Anton Zeilinger, “Why the Quantum? ‘It’ from ‘Bit’? A Participatory Universe? Three Far-Reaching Challenges from John Archibald Wheeler and Their Relation to Experiment”, в сборнике Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday / ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. — Cambridge: Cambridge University Press, 2004. — P. 218–219. Также см. Carl Friedrich von Weizsäcker, The Unity of Nature / trans. Francis J. Zucker. — New York: Farrar, Straus & Giroux, 1980. — P. 406.

278

B. Alan Wallace. Choosing Reality: A Buddhist View of Physics and the Mind. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1996;

Wallace. Hidden Dimensions, ch. 7;

On the ‘Emptiness’ of Particles in Condensed-Matter Physics / L. Q. English // Foundations of Science 12. — 2006, September 29. — P. 155–171;

Buddhism and Quantum Physics: A Strange Parallel of Two Concepts of Reality / Christian Thomas Kohl // Contemporary Buddhism 8, no. 1 (May 2007. — 1. — P. 69–82; http://ctkohl.googlepages.com.

279

Lisa Randall. Warped Passages: Unraveling the Mysteries of the Universe’s Hidden Dimensions. — New York: Harper Perennial, 2006.

280

Davies, “An Overview of the Contributions of John Archibald Wheeler”, 8, 22;

Bruce Rosenblum and Fred Kuttner. Quantum Enigma: Physics Encounters Consciousness. — New York: Oxford University Press, 2006;

Henry Stapp. Mindful Universe: Quantum Mechanics and the Participating Observer. — Berlin: Springer, 2007;

Harald Atmanspacher, “Quantum Approaches to Consciousness” // The Stanford Encyclopedia of Philosophy / ed. Edward N. Zalta. — Stanford: Stanford University Press, 2004;

URL: https://plato.stanford.edu/archives/win2004/entries/qt-consciousness.

281

Many Worlds: See Me Here, See Me There / Mark Buchanan // Nature 448. — 2007, July 5. — P. 15–17. URL: https://www.nature.com/articles/448015a.

282

Populating the Landscape: A Top-Down Approach / Stephen W. Hawking and Thomas Hertog // Physical Review 3. — 2006. — 73. — 123527;

Unique or Not Unique? / Martin Bojowald // Nature 442. — 2006, August 31. — 988–990

283

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 120–122.

284

Бытие 1:26; 1 Коринф. 11:7; 2 Коринф. 4:4.; Колоссянам 1:15

285

Матфей 7:21.

286

Второзаконие 11:13, Иисус Навин 22:5, Матфей 22:37, Марк 12:30, Лука 10:26–28.

287

Burnaby, John. Amor Dei: A Study of the Religion of St. Augustine. — 1938; reprint, Norwich: Canterbury Press, 1991. — P. 104.

288

Матфей 5:48.

289

Лука 17:20–21.

290

Матфей 16:25–26, Лука 17:33, Иоанн 3:3.

291

Галатам 2:19. Англоязычная версия звучит несколько иначе (отличия выделены курсивом): «Я сораспялся Христу, и все же жив; но то уже не я, но живет во мне Христос».

292

Laird, Martin. Into the Silent Land: A Guide to the Practice of Christian Contemplation. — New York: Oxford University Press, 2006. — P. 11.

293

Там же, 93.

294

Матфей 13:31–33.

295

Матфей 13:44–46.

296

Иоанн 8:12, Иоанн 9:5, Иоанн 12:46.

297

Иоанн Креста, «Живое пламя любви» (1:26). Англоязычный перевод: The Collected Works of St. John of the Cross / trans. K. Kavanaugh and R. Rodrigues. — Washington, D.C.: Institute of Carmelite Studies, 1979. — P. 589. Цитата приведена по книге Мартина Лэрда Into the Silent Land (стр. 67–68).

298

Евагрий, «Слово о духовном делании» (Praktikos). Англоязычный текст по изданию The Praktitkos and Chapters on Prayer / trans. J. Bamberger. Kalamazoo. — Mich.: Cistercian Publications, 1981. — Ch. 34, 54.

299

Григорий Палама, «Святогорский томос в защиту священнобезмолвствующих» из «Добротолюбия». Перевод приведен в соответствии с англоязычной версией по изданию The Philokalia: The Complete Text / trans. G. E. H. Palmer, Phillip Sherrard, and Kallistos Ware. — London: Faber and Faber, 1995. — IV:421, 423–24.

300

Там же, 251.

301

Nicholas of Cusa, “On Seeking God (De quaerendo Deum, 1445)” // Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings / trans. H. Lawrence Bond. — New York: Paulist Press, 1997. — P. 225.

302

Nicholas of Cusa, “On the Vision of God (De visione Dei, 1453)” // Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings / trans. H. Lawrence Bond. — New York: Paulist Press, 1997. — P. 252.

303

Nicholas of Cusa, On Seeking God, P. 231.

304

Там же, 229.

305

Ангуттара-никая I:8–11.

306

Самъютта-никая V:92–93; Ангуттара-никая I:61, I:253–255.

307

Маноратхапурани I:60 (комментарий к Ангуттара-никае) и Аттхасалини 140 (комментарий к Дхаммасангани) отождествляют светоносный ум с бхавангой.

308

The Milindapañhā: Being Dialogues Between King Milinda and the Buddhist Sage Nāgasena / ed. V. Trenckner. — Oxford: Pali Text Society, 1997. — P. 299–300; Milinda’s Questions / trans. I. B. Horner. — London: Luzac, 1969.

309

Дигха-никая I:223; Удана 80.

310

Самъютта-никая I:122, II:103, III:53–54, III:124.

311

Дхаммапада, по изданию The Dhammapada / ed. Nikunja Vihari Banerjee. — New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1989. — P. 39, 267, 412; Сутта-нипата 547, 790, 900.

312

Самъютта-никая III:54.

313

Удана 8.3.

314

Сутра совершенства мудрости в 8000 строф; Peter Harvey. The Selfless Mind: Personality, Consciousness and Nirvana in Early Buddhism. — Surrey: Curzon Press, 1995. — P. 175.

315

Анунатва-апурнатва-нирдеша.

316

Шантидева, «Путь бодхисаттвы». По изданию Śāntideva. A Guide to the Bodhisattva Way of Life / trans. Vesna A. Wallace and B. Alan Wallace. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 1997. — X:55.

317

Thich Nhat Hanh. Living Buddha, Living Christ. — New York: Riverhead, 1997; H. H. the Dalai Lama. The Good Heart: A Buddhist Perspective on the Teachings of Jesus / trans. Geshe Thupten Jinpa. — Boston: Wisdom, 1996.

318

Ангулималия-сутра (Aṅgulimālīya Sūtra, trans. Stephen Hodge).

319

D. M. Paul. The Buddhist Feminine Ideal — Queen Śrımāla and the Tathāgata-garbha. — Missoula, Mont.: Scholar’s Press, 1980. — Ch. 13.

320

Дхаммапада I:1.

321

Ангулималия-сутра.

322

Ланкватара-сутра, 220; Harvey, The Selfless Mind, 176.

323

Ратнаготра-вибхага, строфа 47.

324

Mahāyāna Mahāparinirvānasūtra / trans. Kosho Yamamoto, rev. Tony Page. — London: Nirvana Publications, 1999–2000. — Ch.12; Анунатва-апурнатва-нирдеша.

325

Тиб. Гараб Дордже.

326

H. H. the Dalai Lama. Dzogchen: The Heart Essence of the Great Perfection / trans. Geshe Thupten Jinpa and Richard Barron. — Ithaca, N.Y.: Snow Lion, 2000.

327

Wellsprings of the Great Perfection: The Lives and Insights of the Early Masters / trans. Erik Pema Kunsang. — Boudhanath, Nepal: Rangjung Yeshe Publications, 2006.

328

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 251.

329

Padmasambhava. Natural Liberation: Padmasambhava’s Teachings on the Six Bardos / commentary by Gyatrul Rinpoche, trans. B. Alan Wallace. — Boston: Wisdom, 1998. — P. 62.

330

H. H. the Dalai Lama, Dzogchen, 48–49.

331

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 255.

332

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 244–245.

333

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 251–252.

334

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence,115–117.

335

В некоторых контекстах «малым радужным телом» называют другое, меньшее достижение: пропорциональное уменьшение тела усопшего практикующего после смерти, то есть частичное растворение материальных элементов, при котором уменьшившееся в размере тело все равно сохраняется (и обычно уважительно заключается в буддийскую ступу). — Примеч. перев.

336

Düdjom Lingpa, The Vajra Essence, 321–322.

337

Tulku Urgyen Rinpoche. Blazing Splendor: The Memoirs of Tulku Urgyen Rinpoche. — Berkeley, Calif.: North Atlantic Books, 2005. На русском языке эта книга Тулку Ургьена Ринпоче опубликована под названием «Блистательное величие».

338

Марк 16:9–20; Матфей 28:8–20; Лука 24:7–53.

339

The Rainbow Body / Gail B. Holland // IONS: Noetic Sciences Review 59. — 2002, March — May. — P. 33.

340

Там же, 34.

341

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 220–227.

342

Andrei Linde, “Inflation, Quantum Cosmology and the Anthropic Principle”, в сборнике Science and Ultimate Reality: Quantum Theory, Cosmology and Complexity, Honoring John Wheeler’s 90th Birthday / ed. John D. Barrow, Paul C. W. Davies, and Charles L. Harper Jr. — Cambridge: Cambridge University Press, 2004. — P. 450–451.

343

Там же, 451.

344

Paul Davies. About Time: Einstein’s Unfinished Revolution. — New York: Simon & Schuster, 1995; That Mysterious Flow / Paul Davies // Scientific American 16. 2006. — 1. — P. 6–11.

345

Andre Linde, “Choose Your Own Universe”, в сборнике Spiritual Information: 100 Perspectives on Science and Religion / ed. Charles L. Harper Jr. — West Conshohocken, Penn.: Templeton Foundation Press 2005. — P. 139.

346

Jim Holt, “Where Protons Will Play”, New York Times, January 14, 2007.

347

Franklin Merrell-Wolff. Franklin Merrell-Wolff’s Experience and Philosophy. — Albany: State University of New York Press, 2003. — P. 284.

348

Грамматическое различие в этих двух предложениях в английском языке — использование определенного и неопределенного артикля (соответственно, the и a). — Примеч. перев.

349

Daniel C. Matt, “Kabbalah and Contemporary Cosmology: Discovering the Resonances” // Science, Religion, and the Human Experience / ed. James Proctor. — New York: Oxford University Press, 2005. — P. 129–142.

350

Nicholas of Cusa, “On Seeking God (De quaerendo Deum, 1445)” // Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings / trans. H. Lawrence Bond. — New York: Paulist Press, 1997. — P. 223.

351

Nicholas of Cusa, “On the Vision of God (De visione Dei, 1453)” // Nicholas of Cusa: Selected Spiritual Writings / trans. H. Lawrence Bond. — New York: Paulist Press, 1997. — P. 261.

352

Encyclopedia of Indian Philosophies: Advaita Vedānta up to Śaṃkara and His Pupils / Karl H. Potter, ed. — Delhi: Motilal Banarsidass, 1981. — P. 81–87.

353

Düdjom Lingpa. The Vajra Essence: From the Matrix of Pure Appearances and Primordial Consciousness, a Tantra on the Self-Originating Nature of Existence / trans. B. Alan Wallace. — Alameda, Calif.: Mirror of Wisdom, 2004. — P. 80–87; B. Alan Wallace. Contemplative Science: Where Buddhism and Neuroscience Converge. — New York: Columbia University Press, 2007. — P. 101–104.

Content

Б. Алан Уоллес
Ум в равновесии. Медитация в науке, буддизме и христианстве

Предисловие переводчика

Предисловие

Часть 1 Медитация: где она зародилась и как дошла до нас

1 Кто я?

2 Истоки созерцания

Созерцание на Западе

Созерцание на Востоке

3 Научная экстернализация медитации

4 Научные исследования медитации

Часть 2 Медитация в теории и на практике

5 Практика. Внимаем дыханию жизни

6 Теория. Приходим в чувство

7 Практика. Единство неподвижности и движения

8 Теория. Познание и исцеление ума

Истоки зла и страданий

Наблюдение за умом

Памятование и самонаблюдение

Отражения ума

9 Практика. Созерцаем свет сознания

10 Теория. Исследование природы сознания

Поиски в христианстве

Прозрения относительно сознания в XX веке

Буддизм: направляем сознание на само себя

Самадхи, телескоп для ума

11 Практика. Проверяем природу наблюдателя

12 Теория. Основополагающее состояние сознания

Основа становления

Определяющие черты сознания

Субстратное сознание

Субстрат

Сохранение сознания

13 Практика. Раскачивающееся осознавание

14 Теория. Сознание без начала или конца

Смерть и за ее пределами

Иудейские и христианские представления о перерождении

Буддийские представления о перерождении

Научные исследования перерождения

Контемплативные исследования сознания в науке

15 Практика. Покоимся в неподвижности осознавания

16 Теория. Мир скептицизма

Научный скептицизм

Философский скептицизм

Созерцательный скептицизм

17 Практика. Пустотность ума

18 Теория. Мир, в котором мы участвуем, глазами буддизма Теория. Мир глазами буддизма

Бессамостная Вселенная

Мир иллюзии

19 Практика. Пустотность материи

20 Теория. Мир, в котором мы участвуем, через призму философии и науки Теория. Мир через призму философии и науки

Мир нашего опыта

Мир информации

Мир смысла

21 Практика. Покоимся во вневременном сознании

22 Теория. Светоносное пространство исконного осознавания

Царствие Небесное

Ярко сияющий ум

Природа будды

Великое совершенство

23 Практика. Медитация в действии

24 Теория. Вселенная в целом

Совершенная симметрия

Совершенное равновесие

Слияние космологий

25 Кем мы станем?

Англоязычная библиография

Об авторе

О переводчике

Примечания