Билл Китсон

Дом на мысе Полумесяц

Часть первая. Братья и сестры

Перевод с английского Юлии Змеевой

Дизайн обложки и иллюстрация Натальи Кривоносовой

Издатель Евгения Рыкалова

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

Ведущий редактор Анна Устинова

Литературный редактор Оксана Василиади

Корректоры Екатерина Назарова, Наталья Витько

Компьютерная верстка Антон Гришин

Продюсер аудиокниги Елизавета Никишина

Специалист по международным правам Наталия Полева

Copyright © Bill Kitson, 2018

This edition published by arrangement with Lorella Belli Literary Agency Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Билл Китсон, 2023

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2023

* * *

* * *

Посвящается Вэл

Супруге, любимой и лучшему другу

Часть первая: 1878–1898

Поле можно засеять, но откуда вам знать, кто соберет урожай; дом можно построить, но откуда вам знать, кто поселится в нем.

Сократ

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе

Глава первая

Альберт Каугилл торговал шерстью, и торговал весьма успешно. В возрасте двадцати трех лет он стал партнером одной из крупнейших торговых фирм Брэдфорда — основного поставщика шерсти и сукна во всем Западном райдинге[1]. В то время Британской империей правила королева Виктория, а промышленная революция была в самом разгаре. И одним из главных источников процветания экономики стала текстильная промышленность.

Альбертом руководило честолюбие, а основой честолюбия был страх. Страх нищеты, которую Альберт терпел все детство. Он родился в семье ткача, чья супруга за пятнадцать лет произвела на свет одиннадцать детей; пятеро из них не дожили до двух лет, а Альберт оказался одним из шести счастливчиков, кому удалось выжить.

Его ранние годы прошли в атмосфере убожества и нищеты, теснота семейного жилища не поддавалась описанию. Дом, где он родился, правильнее было бы назвать лачугой. Спальню от остальных помещений отделяла примитивная шторка, натянутая в тщетной попытке создать иллюзию уединения. В спальне детей зачинали, рожали и выхаживали от недугов, которые чаще всего заканчивалась смертью. А без должного лечения, полноценного питания, в антисанитарии и жутких бытовых условиях смертельной могла оказаться любая инфекция.

Комната на первом этаже многофункциональностью не уступала спальне, ибо помимо приготовления и принятия пищи, здесь собственно проходила жизнь семьи. Английская поговорка «так тесно, что и плеткой не замахнуться» в данном случае была бессмысленной, так как жалованья ткача едва хватало на жилье и пропитание семьи, а плетки и прочие излишества были Каугиллам не по карману.

Однако юному Альберту Каугиллу сопутствовала удача. Удача — если можно назвать ее так — заключалась в том, что он был старшим в семье. И в том, что Альберт повзрослел скорее своих сверстников. Когда характер его окреп, он решил во что бы то ни стало вырваться из среды, сгубившей его младших братьев и сестер, павших жертвами многочисленных болезней.

Альберт был умен и дальновиден, а также отличался завидной наблюдательностью. Уже в раннем детстве он стал замечать, что не все живут так, как его семья. Что есть другая жизнь, лучшая. Альберт поклялся никогда не переступать порог ткацкой мастерской, где отец его получал жалкие крохи за каторжный и монотонный труд. Эта решимость обернулась конфликтом с отцом. В четырнадцать лет за чаепитием Альберт спокойно объявил, что нашел место.

— И что за место? — спросил отец.

— Сортировщика на шерстяной фабрике, — тихо отвечал Альберт. Раздался возмущенный вопль. Выбор сына представлялся Солу Каугиллу ужасной судьбой. Ремесло ткача требовало мастерства, а сортировка шерсти была не только утомительной, трудоемкой и неквалифицированной работой, но и опасной. Сортировщики часто заражались сибирской язвой; при отсутствии должного лечения их ждала почти неизбежная мучительная смерть.

Мужчина и юноша сердито смотрели друг на друга, а мать Альберта, его братья и сестры в страхе наблюдали за этой сценой.

— Только через мой труп, — проревел Сол. — Будешь работать в моей мастерской! В Брэдфорде нет работы хуже, чем сортировка шерсти. Этим занимаются только отбросы.

Альберт спокойно выдержал ругань отца.

— В мастерскую я не пойду. И что бы ты ни сказал, я не передумаю. — Он упрямо выпятил челюсть.

— И у кого будешь сортировать?

— У Хэйга и Акройда.

Хэйг и Акройд были крупнейшими импортерами и торговцами шерстью в Брэдфорде.

Сол слегка остыл.

— Лучшие в городе. Но сортировщиком быть негоже, сын.

— Знаю, — согласился Альберт. — Но оставаться сортировщиком всю жизнь я не намерен. Надо же с чего-то начинать. Узнаю, какая бывает шерсть. А потом найду место получше. Сортировка шерсти научит меня основам дела, но я не буду сортировщиком вечно.

Сол понял, что Альберт говорит дело. Если сын намеревался добиться успеха в торговле шерстью — а в Брэдфорде шерсть была единственным успешным делом, — он должен был знать о своем товаре больше конкурентов.

* * *

Все именно так и сложилось. Каждый день через руки Альберта проходила шерсть самых разных видов, в том числе от самых экзотических животных. Мохер, кашемир, шерсть альпаки и шелковистой викуньи — он ощупывал волокна, запоминал их текстуру и копил знания. Он жил шерстью; она снилась ему во сне. К шестнадцати годам его повысили до главного сортировщика, а с его мнением считались рабочие втрое его старше.

Родители едва успели смириться с тем, что сын стал сортировщиком, как их ждало очередное потрясение.

— Я ухожу из сортировочного цеха, — однажды сказал он.

Сол взглянул на семнадцатилетнего сына.

— И куда же? — с подозрением спросил он.

— Мне предложили место в цехе контроля качества. Буду разносить образцы.

От возмущения Сол чуть не захлебнулся.

— Разносить образцы! Так это ж все равно что посыльный!

За этим последовал такой скандал, в сравнении с которым ссора, состоявшаяся тремя годами ранее, показалась мелкой перепалкой.

* * *

Фирма «Хэйг и Акройд» — успешный коммерческий союз двух самых уважаемых фигур в шерстяной промышленности — существовала уже двадцать лет. Эдвард Хэйг и Филип Акройд привнесли в этот союз свои обширные знания, каждый в своей сфере. Их таланты идеально дополняли друг друга. Хэйг считался лучшим торговцем тканями, а Акройд — самым смекалистым закупщиком в городе. Вдобавок оба умели замечать схожие таланты в других.

Благодаря этому им удалось собрать самый впечатляющий штат торговцев шерстью, который когда-либо видели стены Брэдфордской шерстяной биржи, в народе просто Биржи — величественного здания, где дважды в неделю собирались представители всех секторов шерстяной промышленности. Здесь сколачивали состояния, здесь же их удваивали, утраивали и иногда теряли в ходе заключенных сделок, скрепленных самой крепкой печатью — рукопожатием. Эдвард Хэйг не уставал напоминать своим агентам, что фирма «Хэйг и Акройд» — «лучшее предприятие в Брэдфорде, а следовательно, лучшее предприятие в мире; ваш долг — обеспечить, чтобы таким оно и оставалось».

В обязанности разносчика образцов входило собирать шерсть со складов в городе и ближайших окрестностях после прибытия новых партий. Мешочки с образцами доставляли в контору фирмы, где те попадали на оценку к начальнику цеха контроля качества. Прошедшие оценку партии получали сертификацию и номер, после чего их готовили к отправке заказчикам.

На листке коричневой бумаги проставляли оттиск с названием фирмы, номером партии, количеством шерсти и его ценой. Несколько унций шерсти сворачивали колбаской, подтыкая концы. Колбаски из различных партий складывали вместе и готовили к отправке, перевязав веревкой и затянув крепким узелком с петелькой для удобства переноски. Иногда разносчик образцов выходил на доставку с дюжиной таких свертков, обвешанный ими, как рождественская елка — игрушками.

Так образцы поступали к закупщикам шерсти всего Западного райдинга и за его пределами. Прочитав маркировку с описанием и ценой, закупщик откладывал не интересующие его образцы, не разворачивая их, и разворачивал нужные, проверяя качество и длину волокон. Если цена устраивала, в грядущий понедельник или четверг — биржевые дни — закупщик находил на Бирже представителя «Хэйг и Акройд» и соглашался или не соглашался на покупку партии шерсти или, как истинный житель Йоркшира, принимался торговаться.

Полгода Альберт собирал и доставлял образцы, и тут о его существовании прознал один из партнеров фирмы. Как-то раз на Бирже Эдвард Хэйг разговорился с закупщиком крупного производителя сукна. После привычного обмена деловыми новостями закупщик сделал странное замечание.

— То ли вам не хватает работы, то ли у фирмы новые правила, — заметил он.

Эдвард поинтересовался причиной такого заявления. Закупщик рассмеялся.

— Раньше мы получали образцы вечером в среду или даже утром в четверг. Теперь же их приносят во вторник утром, в крайнем случае в обед. — Закупщик добавил, что другие закупщики тоже это заметили.

Эдвард заверил его, что в стремлении обеспечить высочайший уровень обслуживания нет ничего подозрительного. Но услышанное Эдварда заинтриговало, и он навел справки. Все отвечали в том же духе: образцы теперь поступали раньше, без задержек. Эдвард вышел из здания Биржи и, улыбаясь, зашагал вверх по холму к конторе на Мэнор-роу. В конторе позвал начальника цеха контроля качества и спросил, в чем причина более ранней доставки образцов. Так он узнал об Альберте. Начальник цеха добавил, что работа разносчика вызвала осложнения — начали жаловаться торговые представители, мол, заказчики стали требовать в три-четыре раза больше шерсти из некоторых партий. Не выказывая раздражения, Эдвард попросил составить список популярных образцов и заказчиков, чей спрос им не удалось удовлетворить.

На следующее утро он встретился с Филипом Акройдом.

— Плохо то, что за последние месяцы мы могли продать на три тысячи тюков больше, чем продали, — сказал он. — Этот малый — идиот, — пренебрежительно отозвался он о начальнике цеха. — Он рассказывал мне об этом, сам не догадываясь, что на самом деле значат его слова.

Акройд посмотрел список и задумчиво произнес:

— Узнай я об этом вовремя, нашел бы товар почти для всех этих заказчиков. Мы могли бы поискать шерсть на складах по всему городу, опередить других торговцев, пока те не сообразили, что к чему, или даже договориться о покупке, пока товар еще в пути. Ведь если заключить сделку, пока корабль не причалил, поставщик соглашается на меньшую цену, и это дает нам хорошую прибыль. Теперь, зная об этом, я могу попросить наших агентов закупать больше товара из популярных партий. В следующем квартале мы удвоим продажи. А ты бы узнал, как этому юноше удалось провернуть такой номер, и пусть пока продолжает в том же духе. Если мальчику просто повезло, мы можем остаться с носом.

* * *

В тот же день Эдвард Хэйг вызвал Альберта в свой кабинет. Альберт поправил галстук, нервно пригладил волосы и постучал в дубовую дверь. Когда его пригласили, вошел в сильном волнении.

Эдвард заметил беспокойство юноши.

— Каугилл, — поприветствовал его он. — У меня к вам пара вопросов.

Через полчаса Эдвард вошел в кабинет Акройда.

— Филип, — сказал он партнеру, — у нас тут самородок. — Устроившись в удобном кресле, он пересказал свой разговор с Каугиллом. — В первые пару недель мальчик работал по инструкции, пока не освоился в городе и не познакомился с заказчиками. Вскоре он заметил, что, если доставлять образцы по списку, предоставленному фирмой, ему приходится три-четыре раза обходить одни и те же районы и каждый раз специально приезжать на фабрики, что стоят буквально по соседству друг с другом. Тогда он решил не сверяться с нашим списком, а применить свой метод. Назвал его «территориальным планированием».

Филип Акройд в недоумении нахмурился. Эдвард продолжал:

— Все очень просто. Каждый день он обходит один район, по возможности ездит на трамвае и ту же работу, на которую прежде уходил месяц, выполняет менее чем за две недели. Неудивительно, что продажи выросли. Благодаря юному Каугиллу нам придется переосмыслить всю стратегию продаж и закупок. Торговые агенты уже докладывают, что заказчики спрашивают у них товар из партий, которыми раньше никто никогда не интересовался. Они просто не знали, что у нас есть такая шерсть, а мы не знали, что на нее есть спрос; вот наши же клиенты и покупали ее в другом месте.

Так Альберт, которому на тот момент не исполнилось и восемнадцати, из разносчика образцов перешел на должность младшего клерка цеха контроля качества. Достигнув избирательного возраста, он продвинулся до закупщика, а там и до торгового представителя. Во всех сферах торговли шерстью он проявлял недюжинные способности, но оценить величину его таланта Эдвард Хэйг и Филип Акройд смогли, лишь когда Альберт стал разъездным торговым агентом.

Продвижение по службе отражалось на жалованье, которое Альберту платили раз в неделю, вечером в пятницу. Хэйг и Акройд не скупились на вознаграждение, считая, что у них работают лучшие и, чтобы удержать своих сотрудников, их труд должен оплачиваться высоко. В текстильной промышленности практика переманивания способных работников была весьма распространена, но, узнав, сколько платят в «Хэйг и Акройд», другие фирмы лишь разводили руками.

Эта политика была настолько эффективной, что первое жалованье Альберта в качестве торгового агента на испытательном сроке в пять раз превосходило сумму, которую он заработал бы в ткацкой мастерской отца. Из этих денег Альберт почти ничего не тратил; его стремление копить было таким же сильным, как стремление зарабатывать. Он отдавал матери некоторую сумму на хозяйство, а остальное клал на банковский счет. Благодаря своей бережливости Альберт вскоре смог накопить достаточно на покупку более комфортабельного дома для родителей. Это был большой дом с террасой в респектабельном районе. Каугиллы оказались окружены роскошью, которую не могли вообразить даже в самых смелых мечтах. Их теперешние соседи принадлежали к другой касте: это были управляющие фабриками, закупщики шерсти, агенты по торговле пряжей. Восхождение по социальной лестнице вызвало у Каугиллов смешанные чувства: и радость, и страх.

Для Альберта же его новый дом символизировал его первое осязаемое достижение, но он воспринимал его лишь как первую ступень высокой лестницы. Он был настолько целеустремлен, что его не искушало ни одно из развлечений, обыкновенно манящих молодых людей с деньгами. Круг его общения был, мягко говоря, ограничен; по правде, никакой личной жизни у Альберта и не было. Не то чтобы это его не интересовало, просто пока развлечениям не находилось места в его планах.

Впрочем, скоро — по прошествии полугода в торговом штате «Хэйг и Акройд» — обстоятельства изменились.

* * *

Респектабельные дельцы Хэйг и Акройд владели в Западном райдинге дорогой недвижимостью, свидетельствовавшей об их высоком положении в обществе. В свое время Эдвард Хэйг приобрел огромный особняк в окрестностях Бингли[2]. Примерно тогда же Филип Акройд стал владельцем не менее роскошного дома с видом на реку Эр в Родоне[3]. Двое садовников работали в его поместье постоянно, поддерживая порядок на обширной территории.

Каждую субботу миссис Эллен Акройд и ее четыре дочери покидали свой великолепный дом и совершали вылазку в Брэдфорд за покупками. Покупали не провизию — ее доставляли на дом поставщики, — а всякие приятные излишества, без которых дамы Викторианской эпохи не мыслили своего существования. Эти экспедиции так утомляли дам, что те заходили отдохнуть в кафе «Коллинсонс». Обеды в «Коллинсонс» проходили под аккомпанемент струнного квартета и звон тончайшего фарфора: чашек о блюдца или ножей о тарелки. Здесь витал аромат свежемолотого кофе и в атмосфере роскоши происходил обмен сплетнями, после которого необходимость приобретения свежей газеты отпадала.

Однако в очередную экспедицию привычный ход вещей нарушился. Эллен Акройд потратила на покупки больше, чем планировала. В расстройстве осмотрев скудное содержимое своего кошелька, она сообщила дочкам:

— Нам не хватит на обед. Придется зайти к отцу в контору и попросить денег. Лишь бы он оказался на месте.

В конторе был обеденный перерыв; эхо шагов миссис Акройд и девочек звенело в пустых залах. Миссис Акройд нажала кнопку звонка в окошке справочной и подождала. Через несколько секунд матовое стекло отодвинулось и в окошке появилось приятное и серьезное лицо молодого человека.

— Мистер Акройд у себя? — спросила Эллен.

— Сожалею, мэм, — несколько поколебавшись, ответил юноша. — Мистер Акройд отлучился.

Эллен Акройд понимающе улыбнулась.

— Значит, пошел смотреть крикетный матч на Парк-авеню.

— М-да, кажется, он говорил что-то про крикет.

— Я миссис Акройд, жена Филипа, а это мои дочери. — Она назвала имена четырех девочек. Юноша, в свою очередь, представился Альбертом Каугиллом. Тогда-то он и увидел Ханну Акройд впервые. Их взгляды встретились. Ханна была старшей дочерью Акройда, и было ей девятнадцать лет. Тоненькая, красивая и благочестивая Ханна зарделась под взглядом Альберта, но тем не менее глаза не отвела. Если существовала в мире любовь с первого взгляда, именно это случилось в тот момент с двумя молодыми людьми.

— Мы ходили за покупками и сильно потратились; я пришла взять у мистера Акройда денег и продолжить нашу экспедицию, но раз его нет, придется нам ждать его возвращения, — сказала Эллен.

— В этом нет необходимости, — ответил Альберт, порозовев и запинаясь под пристальным взглядом Ханны.

Он достал бумажник и дал Эллен денег взаймы, отметая все ее возражения. Когда женщины ушли, он долго стоял у открытого окошка справочной в смятении. Даже вернувшись в торговый отдел, не сразу пришел в себя и лишь через несколько минут взял ручку[4] и продолжил заполнять бланк заказа. Тем вечером и все воскресенье Альберт был рассеян, невнимателен и ко всему безразличен, и это не укрылось от его матери. Та забеспокоилась, как бы Альберт не захворал.

Глава вторая

К понедельнику Альберт пришел в норму. Весь день он ездил по заказчикам и заключил несколько крупных сделок. Вернулся в контору к раннему вечеру и наткнулся на посыльного, которому, видимо, поручили поймать его у входа.

— Мистер Филип просит вас к себе как можно скорее! — сообщил юноша.

Альберт поблагодарил его и поставил чемоданчик с образцами в угол. Кабинет партнера фирмы находился в конце длинного коридора, обитого дубовыми панелями.

Младшим агентам обычно поручали наименее важных заказчиков: мелких производителей, чьи требования ограничивались сотней тюков в год или меньше. Новичкам доставались и закупщики экзотической шерсти, покупавшие маленькими партиями, а также «сложные» клиенты. Такая политика преследовала двойную цель. Во-первых, руководство таким образом проверяло, насколько новички рвутся в бой, давая им возможности проявить себя или, наоборот, доказать свою несостоятельность; а если неопытный агент потерял бы заказ или расположение клиента, то фирма лишалась не самых ценных своих заказчиков.

Изучая квартальный отчет, Хэйг и Акройд, к удивлению своему, обнаружили, что показатели Альберта не хуже, чем у его более опытных коллег. Настало время действовать. Обычно такие разговоры с сотрудниками брал на себя Эдвард Хэйг, но мистер Акройд вызвал Альберта, чтобы обсудить и другие дела.

Альберт постучал в дубовую дверь и услышал:

— Заходи!

Мистер Акройд пригласил его сесть, и юноша подождал, пока тот поднимет голову и удостоит его взглядом.

— Прости за ожидание, Альберт, но мне нужно было закончить дела.

Альберта удивило, что хозяин обратился к нему по имени, но он не подал виду.

— Нам надо обсудить ряд вопросов, — продолжал Акройд. — Надеюсь, это не отнимет много времени. Тебе же еще много заказов оформлять?

Альберт осторожно кивнул и признался, что, мол, есть пара-тройка заказов. Акройд улыбнулся. В любой другой отрасли «пара-тройка» означало «несколько», но на брэдфордском жаргоне это значило, что у Каугилла выдался очень удачный день.

— Я рад, — улыбнулся Акройд, — и об этом тоже хотел с тобой поговорить. Мы просмотрели квартальный отчет. — Он замолчал ненадолго, неотрывно глядя на Каугилла. Лицо юноши оставалось невозмутимым, но его напряжение от Акройда не ускользнуло. Он продолжал: — Обычно подобные беседы ведет мистер Хэйг, но у меня есть к тебе еще одно дело, и я решил объединить два разговора. — Он снова выдержал паузу, заметив, что Каугилл еще больше занервничал. Мистер Акройд не отличался садистскими наклонностями, но не удержался от искушения подразнить сотрудника: — Вот что мы выяснили, — сказал он. — Из-за тебя у фирмы возникли существенные лишние расходы.

Альберт встревоженно нахмурился.

— Да, — продолжал Акройд, — нам пришлось значительно увеличить расходы на чернила и бумагу, чтобы закупить бланки накладных и чеков для всех новых заказов, которые появились у фирмы благодаря тебе. Не говоря о новых гроссбухах для учета заказчиков, которых ты привел.

Нервная улыбка облегчения промелькнула на лице Каугилла, прежде чем на него вернулось обычное бесстрастное выражение.

— Ввиду достигнутого уровня продаж и количества новых клиентов, с которыми ты заключил сделки, мы решили, что оставлять тебя на испытательном сроке бессмысленно. Как правило, испытательный срок длится год, но мы намерены немедленно назначить тебя на постоянную должность. — Он заметил, что Альберт хочет заговорить, и жестом остановил его. — Не считай это жестом доброй воли; поверь, мы действуем исключительно из собственных интересов. Мы видим, что тебе еще многому предстоит научиться, но также считаем, что ты проявил недюжинный талант. Мало того, мы не желаем больше вкладывать время, силы и средства в твое обучение, чтобы после кто-то другой воспользовался результатами наших вложений. — Акройд замолчал и поднял брови, подавая знак Каугиллу, что тот может отвечать.

— Благодарю вас, мистер Филип, — прямо ответил Альберт. — Я не подведу вас, сэр, и поверьте, никто не сможет меня переманить.

Акройд удовлетворенно улыбнулся и продолжал:

— С этого дня ты будешь получать жалованье как штатный агент среднего звена. Каждые полгода мы решаем, повышать ли жалованье или оставить прежним.

Альберт не верил своим ушам. Мало того, что ему сократили испытательный срок; его доход отныне увеличивался даже не вдвое, а втрое.

— Тебя это устраивает? — сухо спросил Акройд.

В ответ Альберт рассыпался в сумбурных благодарностях.

— Теперь перейдем к следующему вопросу. — Акройд потянулся в карман пальто и достал бумажник. — Я у тебя в долгу, в прямом и переносном смысле. Спасибо, что помог миссис Акройд в субботу. Ты же не сболтнул ей про крикетный матч ненароком?

— Она догадалась прежде, чем я успел соврать, — признался Альберт.

— Ох уж эти женщины, ничего от них не скроешь, — едко заметил Акройд. — Тем не менее миссис Акройд тебе очень благодарна, и я, само собой.

Альберт пробормотал, что благодарить его не стоит и он не сделал ничего особенного.

— Пусть даже так, но мы ценим твою учтивость. И в знак признательности миссис Акройд с девочками просили пригласить тебя на прием в нашем саду в следующую субботу, если у тебя, конечно, нет других дел.

Смысл сказанного хозяином не сразу дошел до Альберта, а когда дошел, перед глазами тут же возник образ прелестной Ханны. Он пробормотал что-то невнятное, отвечая, что он свободен, будет рад прийти и чрезвычайно благодарен за приглашение.

— Вот и славно. В субботу в три часа. — Акройд подал знак, что встреча окончена.

Шаги Каугилла, возвращавшегося на рабочее место, были почти неслышны, потому что от счастья тот парил, а не ступал по паркету.

* * *

Суббота выдалась ясной, жаркой и солнечной. Прием в саду удался. Альберт, чьи крепнущие чувства к Ханне занимали все его мысли, был потрясен роскошным мероприятием и поместьем, где то проходило.

Ближе к вечеру они с Ханной пошли прогуляться в уединенную часть сада, и Альберт поведал ей о своих амбициях.

— Когда-нибудь, — уверенно произнес он, — у меня будут такие же дом и сад. — Он обвел рукой особняк Акройдов и прилегающую территорию.

— И на какие средства ты приобретешь свое поместье? — лукаво спросила Ханна.

— Я возглавлю крупнейшую фирму по торговле шерстью и стану самой влиятельной фигурой в шерстяной промышленности, — отвечал Альберт. — А ты? Чего ты хочешь от жизни?

Ханна улыбнулась.

— Того же.

— И как намерена достичь своей цели? — наполовину в шутку спросил Альберт.

Улыбка Ханны стала шире, и от волнения Альберта охватила дрожь.

— Пожалуй, выйду замуж за самую влиятельную фигуру в шерстяной промышленности.

Они были идеальной парой.

Для Филипа и Эллен Акройд вскоре перестало быть секретом, что их старшая дочь питает сильную симпатию к сотруднику фирмы Филипа. Впрочем, отношения с Ханной не отвлекали Альберта от службы. Напротив, он взялся за дело с усиленным рвением. Он и раньше был способным агентом, а начав вращаться в кругах более благородных, чем тот, в котором он вырос, Альберт стал общаться с клиентами с большей уверенностью. И заказчики, с которыми он ежедневно имел дело, ощущали это, хоть и подсознательно. Не замечая, как меняется характер Альберта, они видели в нем процветающего юношу на пике карьеры.

* * *

Прошло чуть меньше года. Альберта пригласили на прием в честь юбилея бракосочетания Филипа и Эллен. Обыкновенно годовщину праздновали в тихом семейном кругу, но в честь двадцатилетнего юбилея затеяли гораздо более грандиозное мероприятие. Наняли струнный квартет, а часть гостиной освободили от мебели для танцев. После нескольких кругов по залу Альберт запыхался; в тесном фраке стало трудно дышать.

— Выйдем на воздух? — предложил он Ханне.

Та взяла его под руку, и они прошли через стеклянные двери на террасу. Молодые люди прогулялись вокруг дома, свернули на небольшую тропинку, ведущую в заросли, и сели на скамейку в уединенной беседке. Над головой чернело ясное безлунное небо, усыпанное сияющими звездами. Альберт взял руку Ханны в свою и почувствовал учащенный пульс, не в силах определить, его или ее сердце так бьется.

— Ханна, — тихо выговорил он.

Она заглянула в его глаза и догадалась, что произойдет, еще прежде, чем он опустился на одно колено.

— Ханна, хочу спросить… эм-м… ты когда-нибудь думала о том… ты согласилась бы… стать моей женой? — Слова путались, голос звучал натянуто и охрип.

Ужаснувшись своей робости, Альберт задрожал, ожидая ее ответа. Ханна же легонько потянула его к себе, усадила рядом, взяла его безвольную руку и положила к себе на талию. Его пульс участился; он приблизил свое лицо к ее лицу, и они поцеловались. Поцелуй был долгим и поначалу нежным, но вскоре страсть охватила влюбленных, и объятия стали жаркими. Наконец они отстранились друг от друга, и Ханна прошептала:

— Да, Альберт. Да, мой дорогой.

Родители Альберта и Ханны благословили помолвку, хоть и не без колебаний. Прежде чем дать добро, Эллен Акройд спросила у мужа, что тот думает насчет перспектив их будущего зятя. Филип Акройд относился к дочери не менее трепетно, чем его супруга, но не сомневался, что Каугилл — надежный, достойный и ответственный юноша, способный достигнуть самых больших высот в своей профессии.

Что до родителей Альберта, те ощутили себя утопающими, которым наконец удалось вынырнуть из глубин. Поначалу их пугала социальная пропасть, разделявшая семьи ткача и успешного предпринимателя, но первая встреча с Ханной и ее родителями прошла в столь непринужденной обстановке, что от прежней неловкости не осталось и следа.

* * *

Теплым весенним днем тысяча восемьсот семьдесят восьмого года Сол и Эстер Каугилл впервые переступили порог Брэдфордского кафедрального собора. Часом позже, сидя на лучших местах в первом ряду, они провожали взглядами еще одних мистера и миссис Каугилл, шагавших к алтарю в сопровождении подружек невесты, шаферов и мальчиков-цветоносов. Каугиллы-старшие испытывали смесь гордости, восторга и изумления. Были и слезы — слезы печали, гордости и счастья, пролитые дамами из обеих семей. Впрочем, некоторые зеваки плакали просто потому, что так было заведено. Плоха та свадьба, на которой женщины не проливают реки слез.

За венчанием последовал прием и новые слезы. В этот раз прослезился Альберт, увидев свадебный подарок, который вручили ему Эдвард Хэйг и Филип Акройд. То был документ, назначающий его партнером фирмы, которая отныне называлась «Хэйг, Акройд и Каугилл».

Глава третья

Альберт был честолюбив, но Ханна не уступала ему в честолюбии. Именно оно заставило их продать дом в деревне Бен-Риддинг в окрестностях Илкли и приобрести новый роскошный особняк в Скарборо[5], на мысе Полумесяц. Каугиллов манил чистый свежий морской воздух, резко контрастировавший с копотью и смогом фабричных городов Западного райдинга. Каждый день Альберт ездил на работу на поезде: железнодорожная ветка соединяла Западный райдинг со Скарборо и Моркамом, популярным курортом на западном побережье. Эти поезда в народе прозвали «фабричными», так как ездили на них сплошь местные жители, направлявшиеся на службу в конторы текстильных магнатов, и нередко в вагонах этих поездов под тарахтение колес заключались крупные сделки, пока мощные локомотивы тащили вагоны навстречу почерневшим от копоти грязным зданиям фабричных городов.

Ключи от дома номер один на мысе Полумесяц поступили в распоряжение Каугиллов в тысяча восемьсот девяносто седьмом году за две недели до Пасхи, и тогда же они переехали. Со дня их венчания в тысяча восемьсот семьдесят восьмом прошло почти девятнадцать лет.

Впервые сев в фабричный поезд и отправившись на работу в Брэдфорд, Альберт размышлял обо всем, что случилось за эти годы.

В начале тысяча восемьсот восемьдесят третьего от острой пневмонии неожиданно скончался Эдвард Хэйг. Для фирмы это стало огромным потрясением. Смерть лучшего друга и партнера привела Филипа Акройда в такое расстройство, что тот попросил Альберта взять на себя все юридические и финансовые вопросы, связанные с наследством, в том числе с компенсацией вдове Эдварда.

Когда умер Хэйг, Альберт и Ханна жили в коттедже в центре деревни Айдл в окрестностях Брэдфорда. Там они поселились, вернувшись из медового месяца, проведенного в Скарборо. Они оба полюбили этот курортный городок, где началась их совместная жизнь. Им посчастливилось побывать в Скарборо в самое благодатное время: стояли теплые солнечные дни, а легкий ветерок спасал от зноя.

Прошло чуть больше года со дня их бракосочетания, и в главной спальне коттеджа на свет появился их первенец. Джеймс Филип Каугилл при рождении весил внушительных шесть фунтов двенадцать унций и орал так, что кровь стыла в жилах. Присутствующие при родах врач и акушерка довольно улыбнулись, убедившись, что с легкими младенца все в порядке. В тот момент никто не подумал, что эти здоровые легкие доставят родителям много хлопот, когда у младенца начнут резаться зубки.

Джеймсу исполнилось почти три года, когда на свет явилась его сестричка Констанс Эллен. С рождения ее прозвали Конни, и весила она едва ли меньше старшего брата, но вела себя заметно тише.

Вскоре после рождения Конни Альберт и Ханна, не желавшие ограничиваться двумя детьми, стали искать более просторный дом. С этой целью они совершили несколько семейных путешествий, подыскивая подходящее место, где им захотелось бы жить и увеличивать число своих отпрысков.

Уорфдейл, прелестный маленький пригород Илкли, и стоящая на его окраине деревушка Бен-Риддинг приютились на берегу реки Уорф. Окинув взглядом долину, тянувшуюся до самого Скиптона и за его пределы, где высились могучие Пеннинские горы, охраняя обитателей этих мест от врагов, несущих герб с алой розой Ланкашира[6], Альберт и Ханна не колеблясь решили, что здесь будет их дом.

Они купили красивый особняк с видом на реку на самой окраине Бен-Риддинга, близ Берли и Отли. Однако процесс покупки затянулся, и лишь в тысяча восемьсот восемьдесят пятом семья перебралась из Эрдейла в Уорфдейл.

Вскоре после переезда родилась Ада Мэри, а чуть позже — Цисси Луиза. Прошло еще немного времени, и на свет появился самый младший и последний сын Каугиллов Марк Альберт, получивший прозвище Сонни по неизвестной причине, но, вероятно, потому, что в Западном райдинге так было принято называть всех младших сыновей.

Джеймсу к тому времени исполнилось тринадцать лет; он жил в школе-интернате для мальчиков Форест-Мэнор, а сестра его Конни, что была на три года его младше, отучилась два семестра в школе для юных леди принцессы Каролины на окраине Хэррогейта. Прежде Альберту и Ханне никогда не доводилось бывать в Северном райдинге их родного графства, и эти маленькие живописные городки стали их первым знакомством с северным Йоркширом.

С увеличением семьи возникла потребность в еще более просторном доме, и Альберт с Ханной снова решили переехать.

Поезд замедлил ход, и Альберт очнулся от забытья. Они прибыли на платформу Лидс-Нью-Стейшн. Здесь ему предстояло сойти и пересесть на другой поезд, отправлявшийся с соседней платформы Лидс-Веллингтон. Сделав это и устроившись в комфортабельном купе первого класса, которое Альберт забронировал заранее, он вернулся к своим воспоминаниям.

Годы оказались благосклонны к фирме «Хэйг, Акройд и Каугилл». Предприятие, известное в Брэдфорде как «ХАК», а в узких кругах — под шуточным названием «Хек и Квакилл», процветало день ото дня. Уверенная рука и опыт Филипа Акройда в сочетании со смелостью и рвением Альберта Каугилла обеспечивали фирме успех. В конце восьмидесятых большинство торговцев и фабрикантов готовились к избытку шерсти на рынке, но Филип и Альберт придерживались противоположного мнения. Рискнув, они доверились чутью и получили баснословную прибыль. В те годы недостаток предложений в совокупности с повышенным спросом и изменениями в моде привел к тому, что за два года цены на сырую шерсть удвоились и даже утроились для некоторых ее видов. Склады фирмы по всему Брэдфорду стояли набитыми под завязку, других поставщиков не было, и предприятие собрало огромную выручку. Но это было еще не все. Отчаявшись найти сырье, производители вскоре смекнули, что единственное место, где можно надеяться что-то найти, — «Хэйг, Акройд и Каугилл». Почти каждую неделю гроссбух в конторе на Мэнор-роу пополнялся записями о новых заказчиках.

Благосостояние фирмы росло, состояния конкурентов уменьшались, и постепенно «Хэйг, Акройд и Каугилл» стали безусловными лидерами рынка. Закупщики из Джелонга[7] и Инверкаргилла[8], Порт-Элизабет[9] и Буэнос-Айреса теряли всякую надежду, когда представители «ХАК» предлагали свою цену. Заказы поступали со всего Западного райдинга, а также из Шотландии и других мест, и «ХАК» нередко скупали все наименования шерсти в торговых каталогах, а объем закупок превышал тридцать тысяч тюков.

После смерти Эдварда Хэйга на работу в фирму поступил его сын Майкл. Он унаследовал от отца деловую смекалку, а честолюбием, упорством и рвением не уступал самому Альберту. Майкл поступил учеником в цех контроля качества на Мэнор-роу под присмотром обоих партнеров, которые вовсе не собирались делать ему поблажек, несмотря на семейные связи, и вскоре Майкл зарекомендовал себя как способный, расторопный и старательный сотрудник.

Партнеры решили, что Майклу пойдет на пользу непосредственное знакомство с поставщиками, и составили пятилетний план. Год юноша провел в Южной Америке, затем год — в Южной Африке и по полтора года в Новой Зеландии и Австралии. Негласная договоренность подразумевала, что по возвращении на Мэнор-роу юноша продолжит обучение торговому делу под опытным руководством Альберта Каугилла. Успех фирмы всегда во многом зависел от планирования; в «Хэйг, Акройд и Каугилл» было не принято пускать дела на самотек и надеяться на авось.

Майкл Хэйг вернулся в Англию через неделю после рождения Сонни. Прежде чем выйти на работу, он провел тихий отпуск с матерью и сестрами в курортном доме, который миссис Хэйг купила по окончании траура. Курорт Грейндж-овер-Сэндз миссис Хэйг выбрала не за фешенебельность, а за безлюдность. Гавань тишины в суматошном мире, он находился в глухом уголке Камбрийского полуострова; с берега, обращенного к югу, открывался вид на залив Моркам. Идиллическое место для спокойного отдыха.

Вернувшись на Мэнор-роу, Майкл вскоре доказал, что партнеры не зря возлагали на него такие большие надежды.

Однажды в понедельник по возвращении с Биржи Филип Акройд вызвал Альберта в свой кабинет. Он велел зятю сесть, а сам присел на край стола.

— Мы с Эллен подумываем отойти от дел и начать вести более спокойную жизнь. И уже кое-что решили. Дом в Родоне мы продадим. Точнее, уже продали. В Брэдфорд я буду приезжать дважды в неделю в биржевые дни. Вы с Майклом вполне в состоянии управлять делами сами, мне необязательно находиться здесь каждый день.

— Где вы будете жить? — спросил Альберт.

— Мы купили новый дом в Скарборо. — Акройд достал из ящика брошюру строительной фирмы.

Альберт зачитал вслух:

— «Уэпоннесс-Парк — первоклассный жилой комплекс на южных утесах Скарборо. Тихая гавань для тех, кто мечтает сбежать от шумного города и насладиться многочисленными преимуществами нашего аристократического курорта».

Альберт взглянул на Филипа. Тот улыбнулся.

— Площадка для игры в крикет в десяти минутах от дома. Ближайшее поле для гольфа в Гантоне, но, говорят, скоро появится новое поближе к нам.

Поезд сбросил скорость, в окне замелькала платформа Маркет-стрит, а Альберт улыбнулся, вспоминая об их с Филипом разговоре. Потянулся, разминая затекшие мышцы, надел шляпу и пальто, сошел с поезда и отправился в горку по улицам Чипсайда, держа путь на Мэнор-роу.

* * *

В прошедшие два месяца до Альберта доходили слухи, что несколько влиятельных производителей шерсти из Западного райдинга ведут переговоры с правительствами Франции и Бельгии о поставках сукна для пошива военной формы. Вдобавок два крупнейших производителя сукна в Хаддерсфилде бились за контракты на экспорт своей продукции в Соединенные Штаты, стремительно укрепляя позиции на рынке.

И вот несколько дней назад стало известно, что слухи подтвердились. Торговые агенты «ХАК» наведались к заказчикам, и те, как принято было говорить в местных деловых кругах, «расчехлили чековые книжки».

Самым удачливым продавцом в компании считался Майкл Хэйг, и это не могло не радовать Альберта. Они с Филипом прочили его в партнеры не только из-за его происхождения, но и в силу его недюжинных способностей, и им было приятно видеть, что чутье их не подвело.

В один из самых удачных торговых дней с приятным чувством удовлетворения Альберт решил уйти из конторы пораньше. Быстро прогулявшись по Джон-стрит до угла Уайт-Эбби-роуд, он свернул на Лам-лейн и вскоре очутился на площади Пил-сквер. Тут, в том же доме номер пятьдесят шесть, который Альберт купил двадцать лет назад, по-прежнему жили его родители.

Сол и Эстер почти разменяли восьмой десяток. Годы нищеты, лишений и недоедания не прошли для них даром. В последние годы они жили в достатке, главным образом благодаря щедрому ежемесячному пособию, которое выплачивал им Альберт. Но тяготы прошлых лет не могли не сказаться на Каугиллах-старших. Обоих мучил артрит, и руки матери Альберта, изуродованные годами стирки, уборки и мытья посуды, уже не могли держать чашку так, как положено этикетом. Пальцы ее скрючились, суставы опухли, костяшки выпирали, и ей уже не удавалось сжать кулаки.

Что до отца Альберта, ноги его были настолько деформированы, точно он всю жизнь проездил на невидимой лошади. Выражаясь словами одного местного остряка, меж его колен могла бы пробежать свинья, и ничто бы ее не остановило. Всю жизнь Сол работал с шерстью, вдыхая содержащиеся в ней мельчайшие невидимые частицы, отчего к старости у него развился страшный астматический кашель, приступы которого было невозможно унять.

Впрочем, тяжелый труд в ткацкой мастерской остался позади, как и стирка для Эстер, которая теперь стирала лишь их собственную одежду. Увы, для многих хозяек того времени подработка стиркой чужого белья была суровой реальностью и повседневностью.

Несмотря на плачевное состояние здоровья, родители приветствовали сына в хорошем настроении, к которому примешивалось восхищение и почти благоговейный трепет, вызванный его неуклонно растущим благосостоянием. Справившись о Ханне, они принялись расспрашивать Альберта о здоровье и успехах любимых внуков. Сол признался, что жалеет лишь об одном — после переезда в Скарборо им предстояло реже видеться с «малышами».

— Они уже не малыши, — усмехнулся Альберт. — Что до ваших встреч, Ханна придумала, как все устроить. В доме по соседству с нашим — а точнее, на противоположном краю «полумесяца» — открылся гостевой дом. Вроде гостиницы, но попроще. Скарборо стал очень популярным курортом, количество отдыхающих растет, и гостевые дома открываются по всему городу. Ханна познакомилась с хозяевами этого дома, супружеской парой; это очень респектабельные люди. Мы вот что думаем: вы могли бы приезжать летом, когда дети будут возвращаться домой на каникулы, и жить в этом доме несколько недель. Гостевые комнаты в нашем особняке, увы, еще не готовы, иначе мы были бы рады принять вас. О расходах не волнуйтесь, я все оплачу. — Альберт улыбнулся. — Еще несколько таких дней, как сегодня, и вы сможете поселиться в «Гранд-отеле» на год.

Его слова пробудили любопытство Сола.

— Значит, дела идут хорошо? — спросил он.

— Лучше среднего, — отвечал Альберт, и улыбка на его лице сообщила, что он лукавит. — Заказов много, надеемся на успешный год, но сами знаете: в торговле шерстью ничего нельзя знать наверняка.

Сол кивнул.

— Еще сюрпризы будут? — спросил он. Ему всегда было интересно слушать о планах сына.

Альберт снова улыбнулся.

— Пока об этом не распространяйся, но мы с Филипом только что подписали контракт на покупку крупнейшего завода по обработке шерсти в Брэдфорде. Теперь он будет называться шерстеобрабатывающим заводом Акройда и Каугилла. Учитывая, какую комиссию мы платили нашим подрядчикам, рассчитываем, что завод окупится за два года. Преимущества такого приобретения налицо: не надо будет ждать, пока нашу шерсть обработают, это всегда замедляло нам работу. Бывало, и заказы упускали из-за того, что не удавалось забронировать время на заводе и кто-то другой размещал большой заказ. А когда доходила очередь до нашего, было уже слишком поздно. Естественно, другие фирмы не станут посылать нам свою шерсть, ведь мы можем узнать, с кем они торгуют. Но нас это не волнует: нам хватит своих заказов, чтобы загрузить завод на круглые сутки и круглый год, не работая со сторонними компаниями. Кроме того, имея собственный завод по обработке шерсти, мы обеспечиваем себе конфиденциальность. И доход вырастет, ведь, не считая издержек на эксплуатацию завода, остальное будет чистой прибылью. Если торговля пойдет на спад и маржа уменьшится, это сыграет нам на руку.

Сол в ошеломлении выслушал эту новость.

— И где этот завод? — спросил он.

— На Престон-стрит. Между Торнтон и Листерхиллс.

Сол задумался.

— Я знаю, где это. Крупное предприятие. Слышал, что управляли им кое-как.

— Мы в курсе, — заверил его Альберт. — И первым делом собираемся избавиться от «мертвого груза» в его руководстве. Завод возглавит Филип, по крайней мере на первых порах. После этой сделки его не узнать. Давно не видел его в таком воодушевлении. Но ему понадобится хороший заместитель, надежный человек, заботящийся о наших интересах, тот, кому постепенно можно будет передать контроль над предприятием.

Альберт замолчал и внимательно взглянул на отца.

— У вас есть кто-то на примете?

— Мы обсуждали это в выходные. Есть несколько вариантов, но Филип хотел узнать, не заинтересует ли это Эрнеста.

— Нашего Эрнеста? — удивленно спросил отец.

Альберт кивнул.

— Он работал в шерстеобрабатывающей промышленности, и у него есть опыт на руководящей должности. Его нынешнее начальство ни за что не захочет его отпускать.

Младший брат Альберта Эрнест Каугилл, вероятно, вдохновившись успехами брата, проделал путь от ткача до начальника смены на известной текстильной фабрике.

Глаза Сола загорелись.

— Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Альберт признался, что эта мысль приходила ему в голову. Отец задумался.

— Вряд ли его придется долго уговаривать, — сказал он. — Мало того что работа интересная и с перспективами продвинуться до начальника, он всегда брал с тебя пример. Он не упустит этот шанс.

— Это не благотворительность, — поспешил прояснить Альберт. — Эрнест достиг больших успехов своим трудом. Мы с Филипом торговцы, больше ничего не умеем. Мы ничего не знаем об обработке шерсти и о том, как управлять заводом. Такой человек, как Эрнест, нам просто необходим. Тот, кто обладает практическими навыками, может предвидеть проблемы до их появления и не допускать их. Если мы сами возьмемся управлять заводом, то скоро зайдем в тупик и только и будем исправлять собственные ошибки.

Оставшийся вечер Альберт рассказывал родителям о здоровье и успеваемости двух их внуков и трех внучек и расспрашивал о жизни своих четырех сестер.

Глава четвертая

Вскоре поезд прибыл в Лидс и настало время пересадки. Альберт ждал пятнадцать минут, слонялся по вестибюлю и наконец вышел на холодную ветреную платформу. Сел на поезд, как только тот прибыл, радуясь, что можно укрыться от промозглого ветра. А устроившись на своем месте, стал размышлять, что ждет его дома по возвращении на мыс Полумесяц.

Совместная жизнь с Ханной изменила Альберта. Под ее влиянием он избавился от мнительности, которой страдал в юности. Нерешительностью он никогда не отличался, но Альберт двадцатилетней давности не мог похвастаться такой уверенностью и зрелостью. Эти качества проявлялись и на службе, и дома, где Альберт легко согласился нанять большой штат домашней прислуги.

Поезд стремительно несся вперед, минуя ущелье Киркхемского аббатства, а Альберт размышлял о том, какими новостями встретит его Ханна. День у нее выдался напряженный, об этом Альберт знал заранее: она беседовала с кандидатами, откликнувшимися на объявление о найме домашней прислуги.

Впрочем, одна служанка у них уже имелась — личная горничная Ханны. Усмехнувшись про себя, Альберт задумался, как та станет приспосабливаться к переменам. Сейчас в ее обязанности входило ухаживать за хозяйкой и всячески обеспечивать ее благополучие, и в доме она пользовалась полной автономией. Теперь же ей предстояло отчитываться не только перед хозяйкой, но и перед дворецким.

Альберт и Ханна никогда не ссорились, но когда речь зашла о найме дворецкого, у них чуть не случилась первая за время брака размолвка.

— Не нужен нам дворецкий, — уперлась Ханна.

— У тебя есть горничная, а скоро будет еще и повар, две служанки, посудомойка, прачка и разнорабочий. Мне же никого не положено; позволь у меня будет хоть дворецкий, у твоего отца же он есть, — возразил Альберт.

— А нам это по карману? — спросила Ханна.

Альберт улыбнулся.

— Думаю, да. Пару недель назад я произвел расчеты. В последние годы дела в фирме шли настолько хорошо, что я решил подсчитать, какими средствами мы располагаем, с точностью до пенни. — И он назвал сумму.

Не будь Ханна столь хорошо воспитана, она бы присвистнула от изумления. Больше они не спорили.

* * *

Альберту не терпелось узнать, как Ханна справилась с наймом прислуги, но та, казалось, не спешила рассказать об этом мужу и предпочла подождать до окончания ужина.

— Чудесный ужин, — сказал Альберт, когда они перешли к десерту. — Удивительно, что ты успела приготовить его, учитывая, сколько времени ушло на собеседования. Ты превзошла себя.

Ханна хитро улыбнулась краешком губ.

Пожелав детям доброй ночи, они вернулись в гостиную и сели пить кофе.

— Так скажи, — нетерпеливо выпалил Альберт, — как все прошло?

Ханна ответила невпопад.

— Я так рада, что тебе понравился ужин, дорогой, — сказала она. — Какое хорошее завершение дня. — Она выдержала паузу, дразня его и глядя на его удивленное выражение, затем продолжила: — И я бы рада принять твою похвалу, вот только я ничего не готовила. За ужин следует благодарить миссис Даллас.

— Кто такая миссис Даллас? — изумленно спросил Альберт.

— Миссис Даллас, — ответила Ханна, и улыбка ее расползлась до ушей, — наша новая кухарка. — Она снова замолчала, наслаждаясь эффектом от своих слов. — Ты же просил испытать прислугу, прежде чем подтвердить назначение, вот я и решила, что ужин — идеальная проверка ее знаний.

Прошло несколько секунд, прежде чем Альберт оправился от потрясения.

— Что ж, — признался он, — кажется, ты наткнулась на золотую жилу. Если остальные слуги под стать этой кухарке, нас ждет счастливая жизнь.

— Хочешь с ней познакомиться?

Миссис Оливия Даллас оказалась совсем не похожа на образ, который уже успел сложиться у Альберта в голове за эти недолгие несколько минут. Он представлял себе дородную матрону лет пятидесяти, а Оливии на вид было едва ли больше сорока, и, хотя фигуру ее нельзя было назвать безупречной, дородной она точно не была. Она уместнее смотрелась бы у них в гостиной, чем на кухне, особенно когда сняла фартук. Женщина была хороша собой: красивое лицо обрамляли слегка вьющиеся светло-каштановые волосы. За время их короткого разговора Альберт узнал, что она недолго была замужем за офицером, трагически погибшим во время учений. До замужества миссис Даллас училась в Париже, где ее отец служил в дипломатическом корпусе. В домоводстве ей не было равных, но особенно блистала она в кулинарном искусстве, к огромному недоумению и удивлению своих учителей, которые были весьма невысокого мнения о британской кухне. Ее родители умерли, и, овдовев, она осталась без дохода и была вынуждена зарабатывать на жизнь тем, что получалось у нее лучше всего. Впрочем, она не считала приготовление еды обязанностью; для нее это была отрада, а то, что за это платили, она воспринимала как приятный бонус.

Миссис Даллас ушла на кухню, а Альберт повернулся к Ханне с восхищенным выражением лица.

— Золотая жила? — промолвил он. — Пожалуй, это целое алмазное месторождение.

Ханна расположилась на одном из больших диванов, стоявших в гостиной. Потянувшись, она взяла небольшую стопку бумаг, лежавших на продолговатом столике рядом с диваном.

— Позволь расскажу о других, — сказала она. — Я наняла дворецкого, двух служанок и прачку. Завтра придут три женщины, заинтересовавшиеся местом посудомойки; миссис Даллас согласилась присутствовать на собеседованиях. Двое молодых людей откликнулись на объявление о поиске разнорабочего. Надеюсь, наш новый дворецкий согласится поговорить с ними вместе со мной.

— А что за дворецкий? — спросил Альберт.

— Его зовут Генри Бёрджесс, — Ханна сверилась с заметками, лежавшими у нее на коленях. — Сорок семь лет, прежде служил дворецким у старого лорда Хэкнесса, но полгода назад…

— Хэкнесса? Того самого, который… — Альберт осекся.

— Да-да, тот самый Хэкнесс, земля ему пухом. Лишился всего своего состояния, неудачно вложившись в оловянные шахты Южной Америки, а когда очутился на грани банкротства, спрыгнул с моста Вэлли-Бридж. Его владения поделили и продали, чтобы выплатить долг кредиторам, а Генри остался без работы. По понятным причинам предыдущий хозяин не смог написать ему рекомендацию, и найти новое место оказалось не так-то просто. Ну а мне он показался открытым, приятным и честным малым. Вдобавок он набожный методист[10], член Общества трезвости.

Альберт поморщился.

— Другим он пить не запрещает, — усмехнулась Ханна, — и тебе не придется беспокоиться, что он приложится к бутылке твоего любимого портвейна. Признаюсь, он меня впечатлил. Сколько в нем спокойного достоинства! Из всех кандидатов он понравился мне больше всего.

Альберт кивнул в знак одобрения.

— Я доверяю твоей интуиции, Ханна. Всегда знал, что ты хорошо разбираешься в людях, как и твой отец.

Ханна улыбнулась и продолжала:

— Две девушки из тех, что были сегодня, подходят на должность служанок. — Ханна посмотрела на свои заметки. — Саре двадцать три года, местная, живет в старом городе, помолвлена с рыбаком. Работает горничной в «Гранд-отеле», но хочет перейти на более достойное место. Другой девушке всего восемнадцать, зовут ее Элис, и она тоже служит горничной в «Гранд-отеле». Она сирота, найденыш, а нашли ее, можешь себе представить, в Хэррогейте. В четырнадцать лет поступила в «Гранд-отель» младшей прачкой и дослужилась до горничной. Милая девушка, способная, умная и очень аккуратная. Еще я наняла прачку. — Ханна снова заглянула в свои записи.

— Только не говори, что она тоже из «Гранд-отеля», — рассмеялся Альберт.

Ханна смерила его испепеляющим взглядом.

— Нет, — ответила она притворно-надменным тоном, — она работает в отеле «Сент-Николас». Если ты хотел набрать штат исключительно из сотрудников «Гранд-отеля», надо было меня предупредить, — добавила она.

— Нет-нет, что ты, я доволен твоим выбором, — поспешно заверил ее Альберт.

— Итак, новая прачка из семьи фермеров, живет близ Снэйнтона и работает в «Сент-Николасе» три года. Если внешность прачки о чем-то говорит, наше белье в надежных руках. Что до остальных, — подытожила она, — посмотрим, что будет завтра.

— Хорошая работа, — кивнул Альберт. — Ты прекрасно справилась. — Он удовлетворенно вздохнул. — А ростбиф-то, ростбиф! Объедение.

* * *

На следующий день, вернувшись вечером со станции, Альберт поднялся на крыльцо своего дома и с удивлением обнаружил, что дверь перед ним распахнулась сама собой. На пороге стояла высокая фигура, одетая в черное; человек придерживал дверь, пропуская Альберта в коридор.

— Добрый вечер, сэр, — поприветствовал его мужчина в черном. — Я Генри, ваш новый дворецкий. — Генри слегка поклонился и взял шляпу из рук Альберта. — Позвольте взять ваше пальто.

— Добрый вечер, Генри, — ответил Альберт, оправившись от шока. — Приятно с вами познакомиться. Надеюсь, вам у нас понравится.

Генри просиял.

— Не сомневаюсь, сэр. В гостиной ждут мадам и дети. Желаете ли выпить, прежде чем пойдете переодеваться к ужину, или предпочитаете подождать?

Альберт поблагодарил Генри, отказался от выпивки и поспешил в гостиную. На пороге остановился, с нежностью глядя на открывшуюся его глазам семейную сцену. Ханна сидела на своем любимом диване с раскрытым журналом на коленях. По обе стороны от нее расположились Ада и Цисси. Зеркальная поза девочек подчеркивала их непохожесть. Темноволосая полноватая Ада пошла в отца, в то время как Цисси унаследовала от матери красоту и светлые, почти белые волосы, обрамлявшие бледное, как у хрупкой фарфоровой куклы, лицо с яркими пятнами румянца на щеках.

У Сонни, как и у Ады и отсутствующих Джеймса и Конни, волосы были темные, а кожа — смуглой, точно всегда загорелой. Он сидел на подлокотнике большого кресла и читал захватывающий приключенческий роман Стивенсона «Похищенный».

Дверь открылась, все оторвались от своих дел, и трое детей побежали навстречу отцу. Альберт улыбнулся их матери и рассказал о своем удивлении, когда Генри открыл входную дверь и поприветствовал его.

Еще одно небольшое потрясение ждало его за ужином, который подала к столу юная служанка Элис. Свои обязанности она исполнила аккуратно и профессионально, заслужив лишь пару редких замечаний от наблюдавшего за ней Генри. Юная сирота вызвала у Альберта любопытство, и за ужином у него появилась возможность внимательно ее разглядеть. Позднее он признался Ханне, что та, хоть и рассказала ему немного об Элис, забыла упомянуть о ее ошеломляющей красоте. Элис была миниатюрной, едва ли выше пяти футов ростом, тоненькой, как и полагается девушке ее возраста, но с намечающимися пышными формами. Лицо в форме сердечка обрамляли волосы цвета воронова крыла; черты лица были правильными и пропорциональными, кожа — бледной, а глаза, что удивительно, ярко-голубыми: редкость для черноволосых. Когда она заговорила, спрашивая, не нужно ли принести добавки, или прося разрешения убрать со стола, ее голос оказался тихим и ласковым, а выговор — правильным и приятным.

Они вернулись в гостиную, и Генри принес кофе, а Альберту налил бренди.

— Мне даже жаль, что Элис не задержится у нас надолго, — признался Альберт Ханне. — С такой внешностью она непременно скоро станет женой какого-нибудь счастливчика. — Он улыбнулся. — А ужин, дорогая, выше всяких похвал. Не я один так считаю, судя по тому, как дети вычистили тарелки.

Ханна согласно кивнула:

— Мы с миссис Даллас сегодня трудились не покладая рук, и я рада, что ужин тебе понравился. Сара, вторая служанка, выйдет с завтрашнего дня; завтра же начнет работать прачка. Миссис Даллас и Генри помогли выбрать посудомойку и разнорабочего; его зовут Джордж Миллз. Он идеально подходит на эту должность. Ему девятнадцать лет, он крепко сложен и справится даже с тяжелой работой. Родом он из старого города, как и Сара, младший сын в семье рыбака, но родные считают его позором семьи. От одного вида волн у него случается приступ морской болезни, а в море он выйти вовсе не в состоянии. По его словам, его тошнит даже от запаха морской воды.

— Да уж, рыбаком в таком случае ему не бывать, — усмехнулся Альберт.

— Насчет посудомойки нам с миссис Даллас даже спорить не пришлось. Она замужем, но супруг ее инвалид, и ей нужна работа. Рекомендации у нее отличные. Прошлые хозяева переезжают в Симер, а это очень долгая дорога. Она хочет быть поближе к дому, поэтому и решила поменять место.

— Знаешь, я очень жду Пасху, — сказал Альберт, когда Ханна договорила. — Джеймс и Конни приедут на каникулы, и мы впервые окажемся в новом доме всей семьей. Большой дом, слуги — в нашей жизни начнется новая глава.

Глава пятая

Накануне Пасхи во вторник Альберт сказал:

— Как быстро слуги освоились, я удивлен. Всего пару дней как вышли на службу, а в доме все в полном порядке.

— Да, — согласилась Ханна. — Но им еще придется друг к другу притереться. Сара любит посплетничать, а Генри этого совсем не одобряет. И Джорджа отругал за привычку насвистывать во время работы, это очень раздражает, тем более что свистит он фальшиво. Но в остальном они как будто всегда здесь работали.

Даже горничная Ханны, которой могли бы прийтись и не по вкусу новые порядки, радовалась переменам в доме. Возможно, потому, что теперь у ее хозяйки стало меньше забот и появилось больше времени и сил. Освободилось время на детей и светские мероприятия, которые она посещала вместе с матерью, Эллен Акройд.

Генри, конечно, не одобрял любовь Сары к сплетням, но не мог ее полностью от нее избавить. В день, когда Альберт привез домой старшего сына и дочь, вернувшихся на пасхальные каникулы, склонность эта проявилась в полной мере. Сара как раз проходила через приемную, когда Генри открыл дверь, впуская юных путешественников; таким образом, ей первой из новых слуг удалось увидеть Джеймса и Конни.

Альберту пришлось сделать крюк: он не поехал до Брэдфорда, как обычно, а сел на поезд до Хэррогейта в Йорке. Забрав Конни из школы, он отвез ее к своим родителям на день; в обед к ним присоединился Джеймс. Альберт ушел из конторы пораньше, и они втроем вернулись в Скарборо вечерним поездом.

Когда Сара зашла и сообщила новости, в кухне царила суета. Завершалась подготовка к вечерней трапезе, и все вертелись и хлопотали. Руководила процессом миссис Даллас, само спокойствие среди этой суматохи.

— Я только что видела мистера Джеймса и мисс Конни! — объявила Сара, влетая в кухню. Ее глаза искрились от возбуждения.

— Сара, милая, — спокойно проговорила миссис Даллас, — подмени Элис и помешай подливу. Ей скоро идти накрывать на стол, а она еще должна привести себя в божеский вид.

Сара закатила глаза, подошла к плите и взяла из рук Элис половник.

— Ты бы видела молодого мистера Джеймса, — подмигнула ей Сара. — Красавчик, каких поискать. Высокий, смуглый, хорош собой — закачаешься.

Элис лишь вскинула брови вместо ответа и надела чистый передник.

— А мисс Конни какая? — спросила прачка. Она стояла в углу кухни и складывала накрахмаленные салфетки.

Сара встряхнула головой, прогоняя мысли о красавце Джеймсе Каугилле.

— О, она миловидна и хорошо одета; чего еще ждать от дочери мистера и миссис Каугилл.

Если Джеймс произвел неизгладимое первое впечатление на Сару, то самого его поразил вид ее юной коллеги. Элис вошла в столовую вслед за Генри, когда семья усаживалась за стол. Не будь Джеймс так хорошо воспитан, он бы присвистнул при виде черноволосой красавицы. К счастью, ни мать, ни отец не заметили его смятения. Не заметили они и выражения нескрываемого восхищения на его лице, когда Элис подала ему ужин и он ее поблагодарил. Зато от Элис оно не укрылось, и, поскольку взгляд юноши нельзя было истолковать иначе, как обожание, она слегка покраснела. А Джеймс решил, что в смущении она еще красивее.

* * *

В среду пасхальной недели к Альберту обратился Генри, дворецкий:

— Хочу спросить, сэр, принято ли в вашем доме отпускать домашних слуг на богослужение в Страстную пятницу и Пасхальное воскресенье?

— Конечно, Генри, я и не думал лишать вас выходного в праздник, — ответил Альберт. — В какую церковь вы ходите?

— Не знаю насчет остальных, но я прихожанин Церкви святой гробницы и знаю, что миссис Даллас тоже туда ходит.

— Не ее ли называют Ораторской церковью?

— Да, потому что очень уж пламенные проповеди произносил прежний пастор.

* * *

Стремглав пролетели пасхальные каникулы; Каугиллы и не заметили, как они закончились. В Страстную пятницу семья отправилась на службу в собор Святой Марии, стоявший в непосредственной близости от замка Скарборо и, словно часовой, обозревавший воды двух заливов. Они миновали ворота, прошли вдоль низкой каменной ограды и фонтана Хиндервелла и направились к величественному красивому каменному собору.

Остаток дня прошел спокойно. После обеда Джеймс и Конни с младшими сестрами и братом прогулялись в Итальянском саду, затем был легкий ужин, и Каугиллы пораньше пошли спать, готовясь к завтрашнему дню.

В субботу накануне Пасхи отпраздновали новоселье. Кроме самих Каугиллов, присутствовали родители Ханны и ее сестры с семьями. Позвали и Майкла Хэйга с женой Шарлоттой, и число гостей дошло до двадцати одного.

Филипу и Эллен Акройд нечасто доводилось увидеть всю семью в сборе. Джеймс, старший внук, был их любимчиком, хотя любящие бабушка с дедом не делали различий между внуками и внучками, которых у них было уже немало. Из Брэдфорда приехали сестра Ханны Флоренс, ее муж Гарри Бинкс и их сын. Сюзанну, следующую по старшинству дочь Акройдов, сопровождал ее муж Фред Лайонс. Они поженились семь лет назад и взяли с собой своих малышей. Джеймс прозвал их семейство прайдом, а маленьких Лайонсов — львятами. Младшая дочь Филипа и Эллен Гермиона вышла замуж чуть больше года назад и ждала первенца. Она тоже привезла на праздник мужа.

Майкл Хэйг хоть и не являлся кровным родственником Акройдов, но никто и не подумал не приглашать его, хотя вместе с ним пришлось пригласить и его жену Шарлотту, которую Акройды недолюбливали и скорее терпели. На протяжении всего вечера Альберт и Ханна чувствовали напряжение между супругами Хэйг. Прием устроили на первом этаже, и стоило Майклу войти в одну из комнат, как Шарлотта немедля выходила прочь. Общался Майкл главным образом с Конни: та хоть и была его на пятнадцать лет моложе, уже стала почти совсем взрослой и превратилась в привлекательную молодую женщину. Несмотря на разницу в возрасте и то, что Майкл был для нее спутником неподходящим, ей нравилось его общество и внимание.

Организация приема требовала больших усилий со стороны всех обитателей дома, поэтому прислуживать за столом Генри и Элис помогала Сара, а остальные слуги на кухне под руководством миссис Даллас обеспечивали своевременную подачу блюд.

Миссис Даллас составила меню таким образом, чтобы удовлетворить вкусы всех гостей: и малых, и старых, и тех, кто нуждался в диетической пище; в результате к столу подали самые разнообразные блюда превосходного качества. Прощаясь, гости благодарно и восхищенно отзывались об ужине, и Каугиллы еще раз убедились, что не ошиблись с выбором кухарки и прислуги.

* * *

С утра на Пасху, после богослужения в соборе Святой Марии, все домашние решили прогуляться. Стоял теплый солнечный весенний день. Они остановились у надгробия Энн Бронте, похороненной в Скарборо почти полвека назад, и двинулись дальше, вниз по Замковому холму через старую часть города к южному берегу. Там они прогулялись вдоль гавани. К летнему сезону предприимчивые рыбаки переоснастили свои суденышки под прогулочные лодки: при обилии курортников так можно было заработать больше, чем рыбалкой. Но на Пасху на причале никого не было, и лодки лишь тихонько покачивались на волнах.

Близилось время обеда, но Каугиллы плотно позавтракали и вдобавок полакомились вкусным мороженым, купив его у торговца, стоявшего у гавани с тележкой. «Настоящее итальянское мороженое Альфредо» гласила надпись на тележке, но, судя по акценту торговца, «Альфредо» в Италии никогда не бывал и вряд ли выезжал за пределы Оссетта или Уэйкфилда, хотя его роскошные черные навощенные усы выглядели очень по-итальянски.

Вскоре солнце скрылось за тонкой завесой облаков, как частенько бывает в Скарборо и других городках восточного побережья Британских островов. Воздух наполнился влагой, с залива незаметно и быстро подкрался плотный холодный туман, который в этих краях называли «морским дымом». Новое это было ощущение, непривычное и пугающее, — за каких-то пару минут на смену ясному небу и яркому солнцу пришло густое облако сырого холодного воздуха с такой концентрацией влаги, что Каугиллы словно шли сквозь пелену моросящего дождя.

В конце прогулки погода изменилась так резко, а члены семьи так замерзли, что горячий наваристый суп, больше похожий на рагу, который приготовила миссис Даллас к их возвращению, показался им манной небесной. Вскоре они опустошили принесенные Элис тарелки, а кое-кто, подобно Оливеру Твисту, потребовал добавки. И, в отличие от мистера Бамбла, Элис с благосклонного одобрения Генри принесла добавку тем, кто ее захотел. Из малышей лишь Цисси не захотела вторую тарелку супа; по возвращении домой у нее начался кашель, и вскоре она заявила, что отправляется спать.

Мать заметила на щеках дочери лихорадочный румянец и нездоровый блеск в ее глазах.

— Правильно, Цисси. Пойдем наверх, я тебя уложу.

Когда Ханна вернулась, Альберт спросил, все ли в порядке.

— Не знаю, — ответила Ханна. — Похоже на обычную простуду, но Цисси так хрупка, что цепляет любую заразу. То ли дело эти двое, — сурово добавила она и указала на Джеймса и Сонни, щекотавших друг друга в шезлонге. У Сонни не было шансов, ведь Джеймс был его намного выше и сильнее.

В понедельник Цисси стало немного лучше, хотя кашель не прошел. Но она почувствовала себя настолько хорошо, что решила пойти на концерт в «Спа-Гранд» с остальными. В «Спа-Гранде» проходили все самые лучшие летние мероприятия в Скарборо; там выступали известные артисты и те, кому еще предстояло прославиться. Сам Чарльз Халле[11] играл здесь четыре года назад, и те, кому довелось побывать на его концерте, до сих пор с восторгом об этом вспоминали. С удовольствием послушав музыку, Каугиллы отобедали в роскошном ресторане рядом с концертным залом.

* * *

В отличие от остальной Англии, шерстяные и суконные фабрики текстильных городков Западного райдинга работали в Страстную пятницу, но оставались закрытыми до среды после Пасхи. На то была разумная экономическая причина: таким образом производственный процесс не прерывался в обе рабочие недели. На пасхальные же каникулы фабрики закрывались, могучие паровые двигатели, приводившие в движение ткацкие станки, на время останавливали и охлаждали печи, а инженеры могли произвести необходимый ремонт.

Поэтому Альберт вернулся в контору только в среду, а во вторник отдыхал дома с семьей. Он был доволен первым семейным праздником на мысе Полумесяц и с гордостью наблюдал за тем, каким устроенным стал их быт с появлением в доме Генри и миссис Даллас. С такой внимательной и расторопной прислугой можно было больше не бояться принимать гостей в новом особняке.

* * *

В цехе контроля качества Майкл Хэйг совещался с торговыми агентами.

— Зайди ко мне в кабинет, когда здесь закончишь, — сказал Альберт, и Хэйг кивнул.

Отпустив разъездных агентов обходить участки, Майкл подошел к большому кабинету в конце опустевшего коридора. Когда-то этот кабинет принадлежал его отцу. Портрет основателя фирмы до сих пор висел на почетном месте над мраморным камином.

Альберт и Майкл принялись обсуждать дела, в том числе недавнее приобретение — шерстеобрабатывающий завод. Изучив записи о поставках и накладные, решили, какие заказы перенаправить на завод. Майкл пообещал подготовить список и представить его Филипу Акройду к завтрашнему дню, когда старший партнер должен был приехать в Брэдфорд.

Последовала неловкая пауза, а потом Альберт сказал:

— Мы с Ханной не могли не заметить разлад между вами с Шарлоттой в выходные. Нас это очень встревожило. — Он вопросительно поднял бровь, ожидая ответа юноши.

Услышав имя жены, Майкл помрачнел.

— Даже слепой бы заметил, — прямо ответил он.

— Это временная размолвка или все серьезнее?

— Увы, это не временно. — Хэйг осторожно подбирал слова. — У нас большие проблемы.

— Очень жаль, Майкл. Но, учитывая то, что я только что услышал, я должен сказать. Я заметил, что почти весь вечер в субботу ты провел в компании моей дочери Конни. Ей еще нет шестнадцати лет, она учится в школе, а в этом возрасте девушки весьма впечатлительны. Думаю, ты согласишься, что с твоей стороны неприемлемо оказывать знаки внимания молодой девушке, особенно в твоем положении. Надеюсь, я выразился ясно?

— Яснее некуда, — ответил Майкл, не в силах сдержать горечь в голосе.

Глава шестая

Наступил тысяча восемьсот девяносто седьмой год — шестидесятый год правления королевы Виктории. По всей стране и Британской империи планировались пышные торжества в честь бриллиантового юбилея. В знак уважения ее величеству возводили памятники, разнообразные здания и часовые башни, строили помосты для оркестров. Выпустили юбилейные марки, памятные кружки, декоративные тарелки, таблички и гравюры с портретом королевы.

Пик юбилейных мероприятий пришелся на третью неделю июня. В меру своих сил и возможностей каждый город и городок, деревушка и поселок занялись подготовкой массовых празднеств, стараясь привлечь к участию как можно больше людей.

Церкви всех конфессий проводили благодарственные богослужения; готовились фестивали и ярмарки, костры и факельные шествия, парады и процессии, игры и лотереи. Сажали деревья, запасались фейерверками, приглашали оркестры, которым предстояло выступить в новых павильонах, а торжественный звон должен был прозвучать с колоколен всех английских церквей и соборов. Флаги, растяжки, гирлянды растянулись на много миль. Яркие полотнища украшали все муниципальные здания, конторы и лавки. Даже хозяева частных домов — от самых великолепных особняков до скромных коттеджей — последовали примеру и украсили флагами свои жилища.

Ханна Каугилл зашла к хозяйке гостевого дома на мысу обсудить предстоящий приезд родителей Альберта, Сола и Эстер. Та заговорила о грядущих празднествах.

— А знаете, мы с мужем так забегались, что совершенно не подумали, как наша семья будет отмечать юбилей ее величества, — заметила Ханна. — Может, устроим свой праздник здесь, на мысе Полумесяц? Здесь живет довольно много народу; можно организовать большой прием, позвать соседей, детей, ваших гостей. Расходы на угощение и напитки поделим пополам, а прислуги у нас столько, что за успех праздника можно не волноваться.

Соседке понравилась ее идея; на том и сговорились. Прощаясь, они условились как бы ненароком рассказать об идее мужьям, чтобы те решили, будто сами додумались организовать совместный праздник.

В мае мужчины мыса Полумесяц не без помощи жен решились на проведение праздника, но сперва всем соседям предстояло познакомиться.

Мужья, само собой, составили лишь общий план мероприятия, а организацией и мелкими деталями предстояло заняться женам. Впрочем, такое распределение труда было справедливым, потому что мужчины работали. Некоторым, как Альберту, приходилось ежедневно преодолевать далекий путь до конторы.

Одним из таких путешествующих служащих был ближайший сосед Альберта Джозайя Фёрт. Его семейное предприятие находилось в Лидсе, а был он инженером текстильного оборудования. Хозяева дома номер три на мысе Полумесяц оказались местными владельцами небольшого рыболовного флота; дело это требовало неотрывного внимания, и работали они в неурочные часы. Что до владельцев дома номер четыре, те переселились на мыс лишь неделю назад.

В доме номер пять жил доктор Стивен Каллетон с семьей; там же располагалась его частная практика. Хотя на мысе он практиковал как семейный врач, свободного времени у него почти не оставалось.

В доме номер восемь в конце мыса находилась гостиница. Соседний с ней дом пока пустовал, но его присмотрел для себя управляющий директор фирмы, построившей все дома на мысе Полумесяц.

На приглашение принять участие в торжествах не откликнулась лишь одна семья — жители дома номер шесть. Там жила пара по виду лет тридцати с небольшим, бездетная, что само по себе было странно. Альберт пытался наладить контакт с мужчиной этого дома, но тот ответил резким отказом, граничившим с грубостью. Об обитателях дома номер шесть никто ничего не знал, на улице они появлялись редко и общаться с соседями явно не желали.

К концу мая приготовления шли полным ходом. Посередине мыса был сад, который разбили и засадили на раннем этапе строительства, и сейчас в нем зеленели кусты и молодые деревца. В центре находилась большая лужайка, идеально подходившая для летних пикников; там-то и решили устроить праздник. Возвели навес на случай плохой погоды и расставили длинные столы для угощения и напитков.

Основная подготовка велась в особняке Каугиллов. В планировании и организации праздников Ханне и Альберту не было равных; раз они взялись за дело, успех предприятия был обеспечен. Дом гудел как улей, в дверь постоянно звонили. Когда в середине июня приехали родители Альберта, к важному дню все было готово. Сол и Эстер впервые увидели мыс Полумесяца нарядным — флаги и гирлянды весело трепетали на ветру; казалось, не было на главной улице такого столба и фонаря, на котором они бы не висели. Тем вечером за семейным столом царило такое приподнятое настроение, что Сол и Эстер решили, будто праздник уже начался.

Лишь Джеймса и Конни не хватало, чтобы семья оказалась в сборе. Они должны были приехать на поезде вечером в пятницу восемнадцатого июня; классные руководители отпустили их домой на праздник, выдав особое разрешение. Альберт был слишком занят приготовлениями и поручил Джеймсу сопровождать младшую сестру в поездке.

— Ханна, дорогая, а кто будет на празднике во вторник? — спросил Сол.

— Посмотрим. — Ханна принялась перечислять: — Мои мать с отцом, разумеется. Сестры Флоренс и Сюзанна с мужьями и детьми. Моя младшая сестра Гермиона ждет малыша и не может приехать. Беременность протекает тяжело, врач не рекомендовал путешествовать. Придет и Майкл Хэйг, но, учитывая их нынешнюю ситуацию с Шарлоттой, ее мы приглашать не стали. — Ханна замолчала, потянулась через стол и шепотом обратилась к свекру: — Несколько дней назад Майкл сказал Альберту, что Шарлотта переехала к родителям и прислала ему документы на развод от адвоката. А кроме нашей семьи, будут еще наши соседи с мыса и их гости.

— Большое намечается сборище.

В воскресенье юбилейной недели все многочисленное семейство Каугиллов явилось на благодарственную службу в церковь Святой Марии. В конце богослужения хор исполнил арию «О, покойся в Господе» из оратории Мендельсона «Илия», и присутствовавшие в зале дамы растрогались до слез. Затем хор и прихожане исполнили национальный гимн и трижды пропели хвалу ее величеству. На обратном пути Альберт произнес:

— Лучшего начала праздничной недели и не придумаешь.

Двадцать второго июня, в день юбилейных торжеств в саду, стояла жаркая и ясная погода, хотя было немного влажно. Альберт с устроителями организовали спортивные состязания для малышей: гонки в мешках, эстафету с яйцами на ложках, парные забеги на трех ногах, прыжки через коня, в длину и лазанье по шесту, намазанному маслом. Местного артиста подрядили поставить кукольный спектакль с Панчем и Джуди, а некоторые дамы, как положено истинным викторианским леди, оказались талантливым пианистками, и специально для них на лужайку вынесли пианино и поставили под навес. Фортепианные мелодии и песни предназначались для развлечения взрослой публики. И лучшей артисткой из всех оказалась Конни, чей чистый хрустальный голосок вызывал восхищение у всех, кто его слышал.

Когда малыши продемонстрировали свою прыть и немного успокоились, наблюдая за уморительными проделками Панча и Джуди, незадачливого полицейского и страшного крокодила, настало время угощения. Во время детского чаепития погода начала меняться: тяжелые грозовые облака показались вдали, а теплый ветерок сменился ураганным, с резкими порывами. Над морем вспыхнула молния.

Тогда-то Ханна и забеспокоилась насчет Ады. Из всех детей Каугиллов та почти совсем не интересовалась празднествами, да и Ханна давно заметила, что Ада ведет себя странно. В сентябре она должна была поехать в школу, где училась Конни, — школу принцессы Каролины в Хэррогейте, — и поначалу Ханна решила, что подавленное состояние девочки связано с нежеланием покидать родной дом. Но, расспросив Аду, услышала в ответ, что та с нетерпением ждет поездки в новую школу.

Тогда Ханна предположила, что Ада, вероятно, ревнует из-за того, что с заболевшей на Пасху Цисси слишком возились, но Цисси поправилась, а Ада продолжала вести себя странно. Будь Ада несколькими годами старше, Ханна заподозрила бы дела сердечные, обычные для девочки-подростка, но в одиннадцать лет ей было слишком рано переживать из-за кавалеров. Ханна была хорошей и заботливой матерью, но тут терялась в догадках.

Поужинав, младшие дети взялись за мороженое и имбирный лимонад, и тут Ханна заметила, что Ады нет за столом. Панику поднимать было ни к чему, и Ханна не стала терять самообладания и, даже если бы встревожилась, ничего поделать бы не смогла. Она огляделась и увидела своего старшего сына Джеймса, наблюдавшего за малышами, набросившимися на сладкий стол. Коротко улыбнувшись, заметив снисходительное выражение его лица, Ханни поманила его к себе и произнесла:

— Джеймс, дорогой, ты мне поможешь? Ада куда-то пропала. В последнее время она ведет себя странно. Посмотри, не ушла ли она в свою комнату, и поищи в доме.

— Предлагаешь оторваться от этого великолепного зрелища? — усмехнулся Джеймс и показал на одного из малышей, которому уже стало тошно от тортов с кремом и прочих сладостей.

— Да, зрелище просто не оторваться, — подыграла ему Ханна.

Джеймс улыбнулся, наклонился и поцеловал мать в щеку.

— Ради тебя, мама, я готов пойти на любые жертвы.

Когда Джеймс вернулся, малышей уже отвели в дом номер три, где перед ними готовился выступить фокусник. Они даже не заметили, что волшебник, ошеломивший их ловкостью рук, был тем самым артистом, который часом ранее управлял марионеткой Панча и прочими куклами.

Джеймс бросился к матери.

— Ады нет в доме. Я искал повсюду, звал ее по имени, но не дозвался.

— Столько хлопот с этой девочкой, — ответила Ханна. — Мало мне забот. Я только-только закончила с малышами, а теперь взрослые садятся ужинать.

— Если хочешь, я продолжу ее искать, — предложил Джеймс.

— Да, пожалуйста. Я прослежу, чтобы тебе оставили поесть.

Отправившись на поиски вдоль мыса, Джеймс заметил, что, пока он был в доме, небо потемнело и свирепые тучи нависли над морем, грозясь пролиться дождем. Он дошел до конца мыса Полумесяц, до самой Фалсгрейв-роуд, когда внезапная ослепительная вспышка раздвоенной молнии осветила небо впереди. Уняв минутную дрожь, он заметил вдалеке маленькую фигурку. Хотя из-за нависших облаков стало слишком темно и трудно было сказать наверняка, Джеймс почти не сомневался, что перед ним его потерявшаяся сестра. Но не успел он ее окликнуть, как девочка скрылась во мраке и побежала к центру города. Тихо выругавшись себе под нос, Джеймс почувствовал на лице и руках первые тяжелые капли дождя и поспешил вслед за ней.

Дождь усилился. Джеймс остановился и вгляделся в пустынную улицу, ведущую к железнодорожной станции. На улице никого не было. Он быстро обернулся, убедившись, что Ада не пошла в другую сторону. Убыстряющийся темп дождя вторил ускоренному биению его сердца. Он ссутулил плечи, покрепче запахнул куртку и угрюмо зашагал к центру города. Через сто ярдов сильный дождь сменился беспощадным ливневым потоком; с силой бьющиеся о булыжную мостовую струи разлетались миниатюрными фонтанами. Джеймс вмиг промок насквозь. Забыв о поисках, он бросился бежать к ближайшей парадной, где обычно собирались кебмены. На пути к укрытию сквозь пелену дождя он заметил фигурку, бегущую через дорогу с явным намерением спрятаться за той же дверью. Это была девушка, но не Ада; его сестра была намного ниже ростом. Приблизившись, Джеймс, забыв о собственном благополучии, снял куртку и набросил девушке на голову и плечи. Вместе они пробежали оставшиеся пятьдесят ярдов до укрытия.

За дверью Джеймс забрал у девушки куртку и встряхнул ее; капли разлетелись во все стороны. Он огляделся. В парадной никого не было, хотя россыпь окурков на полу и слабый запах никотина и мочи указывали на недавнее присутствие кебменов. Лишь осмотревшись, он повернулся к своей подруге по несчастью. Его глаза удивленно округлились, когда он узнал девушку, смотревшую на него с глубоким беспокойством.

— Элис, — запинаясь, поздоровался он, — я вас не узнал.

— Благодарю за помощь, мистер Джеймс, — ответила девушка. — Вы поступили очень по-джентльменски, отдав мне куртку, но взгляните на себя, вы промокли насквозь.

Это была самая длинная фраза, которую он когда-либо от нее слышал. Его волновала ее близость и ситуация, в которой они вместе оказались. Пульс участился. Элис опустила руку в карман пальто и достала маленький платочек, промокнула ему лицо и волосы, но крошечный льняной лоскут моментально пропитался водой, и помощь ее оказалась бесполезной. Но ее прикосновение лишило Джеймса всякого контроля над собой; он взял ее за тонкое запястье и притянул к себе. Сжав ее на мгновение в объятиях и заглянув в ее ярко-голубые глаза, он обвил ее тонкую талию другой рукой, а затем, не в силах противиться нахлынувшим чувствам, поцеловал долгим и страстным поцелуем. На миг ему показалось, что Элис ответила на поцелуй, но вскоре она начала сопротивляться и сдавленно протестовать, и он внезапно осознал всю тяжесть своего поступка.

Он отпустил ее и отстранился, покраснев от стыда и смущения.

— Элис, прошу меня простить. Это было недопустимо. Не знаю, что на меня нашло, но вы… вы так красивы, и капли дождя в ваших волосах… Умоляю, пообещайте меня простить.

Последовала долгая пауза, прежде чем Элис ответила, как всегда, спокойно и ласково, без тени упрека в голосе:

— Разумеется, я прощаю вас, Джеймс. Взгляните, дождь прекратился; не пора ли нам возвращаться?

Джеймс выглянул из-под навеса и обнаружил, что дождь кончился так же быстро, как начался. Он вдруг вспомнил, как здесь оказался.

— Я искал Аду. Негодница куда-то убежала, а я обещал матери ее найти.

— Хотите, я вам помогу? — вызвалась Элис.

Искушение согласиться и провести время с Элис почти одержало верх, но Джеймс устоял.

— Вам лучше пойти первой. Люди могут подумать что-нибудь не то, если мы придем вместе.

Элис кивнула и на прощание сказала слова, которые Джеймс потом долго не мог стереть из памяти:

— Думаю, нам лучше забыть о том, что случилось, Джеймс. — Она слегка коснулась его руки и ушла.

Лишь много позже, когда у Джеймса появилась возможность спокойно поразмыслить о случившемся — а забыть об этом, как просила Элис, он оказался не в состоянии, — он вспомнил, что, прощаясь, она назвала его Джеймсом, а не мистером Джеймсом. Он также вспомнил, как она коснулась его руки, и, хотя полной уверенности быть не могло, чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что на короткий миг, прежде чем Элис осознала, что происходит, она все же откликнулась на его поцелуй с такой же горячностью.

Он нашел Аду на Фалсгрейв-роуд, когда повернул обратно. В отличие от брата, девочка совсем не промокла и заявила, что заскучала на празднике и решила прогуляться. Пошел дождь, и она укрылась в дверном проеме под козырьком. Ее голос был угрюмым и неприветливым.

Ада не сказала, что козырек, под которым она пряталась от дождя, находился почти напротив двери, за которой укрылись Джеймс и Элис. Не стала она объяснять и причин своей угрюмости. Все время, пока Джеймс и Элис были в парадной, Ада не сводила глаз с двери, за которой скрылся ее брат и служанка. На ее лице отобразились чувства, совершенно новые для маленькой девочки, и она не могла их объяснить. Несмотря на юный возраст и незрелость, она испытывала стыд, примешивающийся к этим чувствам, и понимала, что никогда не сможет признаться в истинной причине своего несчастья. Тайное восхищение Элис вызывало у нее чувство вины, и с этой виной ей предстояло справляться в одиночку.

Глава седьмая

Дождь, хлынувший в день праздника в саду, не прекратился и ночью и ознаменовал конец долгой череды погожих дней. Остаток недели и еще некоторое время спустя над Скарборо гремели свирепые грозы с молниями, громом, ливневыми, почти муссонными дождями и периодическим градом. Но для семейства Каугиллов и его ближайшего окружения лето выдалось штормовым и в переносном смысле.

Джеймс и Конни пробыли в Скарборо всего неделю, когда Каугиллам-старшим — Солу и Эстер — пришлось прервать пребывание на мысе Полумесяц. Телеграмма пришла, когда семья готовилась идти на пикник; Генри принес ее в гостиную на серебряном подносе, но вручил не Альберту, а Солу. Сол поспешно разорвал конверт, пробежал глазами строки и побледнел.

— В чем дело, Сол? — испуганно спросила Эстер.

— Этель заболела. Нам нужно тотчас возвращаться. Что с ней, не пишут, но, похоже, дело серьезное.

Новость заставила всех приуныть: дети обожали сестру Альберта, но что с ней стряслось, Сол и Эстер узнали, лишь вернувшись в Западный райдинг.

Этель заведовала яслями и начальной школой Грейт-Хортон. В последнюю неделю семестра она часто жаловалась на плохое самочувствие. У нее болела голова, поднялась температура и возникло гриппозное состояние: ее бросало то в жар, то в холод. К симптомам присоединилась боль в горле и периодические головокружения. К моменту возвращения Сола и Эстер на Пил-сквер врач, не в силах поставить диагноз, поместил Эстер на карантин в инфекционную больницу. Персонал больницы пустил родителей к Этель после больших колебаний, и Сол и Эстер обнаружили дочь в полуобморочном состоянии; даже когда та приходила в себя, ее сознание нельзя было назвать ясным.

К тревогам Альберта о здоровье сестры добавились новые домашние заботы; как-то вечером он сел обсудить их с Ханной. Джеймс повел Сонни на песчаный пляж на южном берегу поиграть в крикет, а девочки разошлись по комнатам.

— Все разом навалилось, — пожаловался Альберт жене. — Сначала заболела Этель, теперь Цисси. В начале лета, когда стояла ясная безоблачная погода, она вроде бы пошла на поправку, но после юбилейных торжеств ей снова стало хуже. И Ада… в толк не возьму, что творится с этой девчонкой. Слоняется по дому с мрачным видом и чуть ли на людей не бросается, стоит им с ней заговорить. Джеймс вроде здесь, но все время витает в облаках. Словно спит наяву и приходит в себя, только когда Ада начинает к нему цепляться. А она почему-то чаще других выбирает его своей жертвой. Только Конни ведет себя нормально, да и малыш Сонни.

— Я тоже заметила странное поведение Ады, но никак не пойму, в чем проблема, — согласилась Ханна, — а Цисси нужно отвести к врачу. Она так давно хворает, что это не может быть просто реакцией на погоду.

Ханна вдобавок переживала за ухудшающееся здоровье своей сестры Гермионы. По подсчетам, родить та должна была в начале ноября, но все указывало на то, что сестра вряд ли доносит ребенка до срока.

Обыкновенно в таких обстоятельствах Альберта утешала работа, служа отдохновением или по меньшей мере отвлекающим фактором от домашних забот. Но сейчас даже этого утешения у него не осталось. Торговля шла плохо. К переизбытку шерсти на рынке добавилось снижение спроса, и цены на сырье упали. Тем летом впервые в истории фирмы выдалась катастрофическая неделя, когда не поступило ни одного заказа.

Филип Акройд занимался делами шерстеобрабатывающей фабрики, планируя в дальнейшем передать управление Эрнесту Каугиллу; Майкл Хэйг погряз в бракоразводном процессе, полном взаимных обид и претензий, и вышло так, что летом тысяча восемьсот девяносто седьмого года руководство фирмой легло почти целиком на плечи Альберта. Несмотря на спад в торговле, грозивший затянуться надолго, «Хэйг, Акройд и Каугилл» располагали огромными резервами. Склады их не были перегружены сырьем, так как Альберт предвидел тяжелые времена и в последнее время закупал в Южной Америке, Южной Африке, Австралии и Новой Зеландии намного меньше шерсти, чем десять лет назад, когда в шерстяной промышленности царили безмятежные дни. Закупки помогали поддерживать запасы на минимальном уровне, отвечающем снизившимся запросам немногих оставшихся заказчиков.

К сентябрю тревоги Альберта частично улеглись: Джеймс и Конни вернулись в школу, а для Ады настало время первого семестра в школе-интернате. Сестра Альберта Этель пошла на поправку, и, хотя восстанавливалась не так стремительно, как заболела, врачи тем не менее посчитали ее состояние удовлетворительным. Филип передал часть своих обязанностей по управлению фабрикой Эрнесту Каугиллу и смог снова частично взять на себя ведение дел в «Хэйг, Акройд и Каугилл».

Впрочем, были новости и менее приятные. Развод Майкла Хэйга от недели к неделе оказывался все более неприятной процедурой; стороны засыпали друг друга обвинениями и претензиями, к огромному удовольствию адвокатов, чьи гонорары росли с каждой консультацией и официальным письмом.

Здоровье Цисси продолжало ухудшаться. Стоя на платформе вокзала в Скарборо и провожая Джеймса, Конни и Аду в школу, мыслями Ханна с Альбертом были дома, на мысе Полумесяц, где им сегодня предстояло встретиться с доктором Каллетоном, местным педиатром и их новым другом.

Поезд подошел, пассажиры стали занимать места соответственно обозначенному на билетах классу, и Альберт с Ханной попрощались со своими тремя детьми, поцеловав каждого по очереди. Предчувствие перемен витало в воздухе. Для Джеймса этот семестр должен был стать последним. Вообще-то, он должен был закончить школу еще летом, но остался по просьбе директора.

Они разговорились, когда Джеймс возвращался с крикетного поля после победы над командой противника. Близился конец семестра, и директор напомнил ему об этом.

— Еще несколько недель, и твое обучение подойдет к концу, Джеймс, — заметил директор. — Ты будешь работать в фирме отца?

— Отец хочет, чтобы я продолжил учиться в университете, сэр, но я, признаюсь, не горю желанием, — ответил Джеймс. — Не примите на свой счет, господин директор, но, кажется, я свое отучился.

Директор был одним из самых мудрых учителей того времени, недаром ему поручили возглавить престижнейшую школу Форест-Мэнор. Прежде чем ответить, он задумался над словами школьного старосты.

— Джеймс, я с тобой согласен. Для своих лет ты очень зрелый юноша и готов начать взрослую жизнь. Но раз уж ты не планируешь провести следующие три года своей жизни в закрытой университетской среде, хочу спросить, не согласишься ли ты пожертвовать нам еще три месяца и сделать школе последнее одолжение?

— Какое?

— Мальчик, которого я выбрал на роль нового школьного старосты, осенью сдает три экзамена. От результатов этих экзаменов будет зависеть его дальнейшая карьера. Целиком посвятив себя подготовке, он не сможет как следует выполнять свои обязанности старосты. Если бы ты остался в школе всего на один семестр, я был бы тебе очень благодарен.

— Я должен спросить отца.

Директор виновато кашлянул.

— Разумеется, ввиду обстоятельств обучение будет бесплатным, — добавил он.

Джеймс усмехнулся.

— Тогда он точно возражать не станет. Он же из Йоркшира, сэр.

* * *

В том же году закончить школу предстояло и Конни. После Альберт и Ханна планировали отдать ее в женский колледж, хотя конкретное учебное заведение пока не выбрали.

Что до Ады, для нее приключения только начинались. Ей впервые предстояло уехать из родного дома в незнакомое место и жить в компании более ста пятидесяти девочек, среди которых у нее не было ни одной знакомой, кроме Конни. Если эта перспектива страшила Аду, вида она не показывала. От угрюмости прежних нескольких месяцев не осталось и следа: девочка была оживлена и даже взбудоражена. К ней вернулись веселость и общительность, сменив мрачную ворчливость, к которой домашние уже успели привыкнуть. Даже Джеймс, излюбленная жертва ее недовольства, узнавал в ней прежнюю Аду, которую уже отчаялся увидеть снова.

Когда тормозной вагон[12] скрылся за поворотом и начался первый отрезок пути, Альберт и Ханна повернулись к выходу с платформы. После прощания с детьми на душе было тяжело, и новости, ждавшие их дома, не принесли облегчения.

* * *

Угрюмость и задумчивость читались на лице доктора Стивена Каллетона, сидевшего напротив Альберта и Ханны в гостиной дома на мысе Полумесяц. Ведь ему предстояло выполнить одну из самых неприятных обязанностей практикующего врача, чья профессия подразумевала немало сложных аспектов.

Доктор нервно откашлялся.

— Боюсь, состояние Цисси серьезнее, чем я ожидал. У нее тяжелая форма туберкулеза. Чахотка. — Он замолчал, а родители с ужасом осмыслили его слова.

Ханна горько всхлипнула, и Альберт крепко сжал ее руку. Сам он сидел, стиснув челюсть; боль исказила его напряженные черты и отражалась в темных глазах. Последовало долгое и горестное молчание. Наконец дар речи вернулся к Альберту, и тот задал неизбежный вопрос, боясь услышать ответ:

— Какие у нее шансы, Стивен?

Молодой доктор ждал этого вопроса и был к нему готов, но отвечать все равно было тяжело:

— По правде говоря, шансов мало. Болезнь укрепилась и уже на запущенной стадии.

Он выждал еще немного, хоть и знал, какой вопрос последует. Его задала Ханна, которая по-прежнему сидела, вцепившись в руку Альберта:

— Вы говорите, что шансов мало, но значит ли это, что ситуация безнадежна, или ей все-таки может стать лучше? И что нужно сделать, чтобы увеличить шансы на выздоровление?

— Невозможно сказать, безнадежно ее положение или нет. Хотя болезнь изучается и сейчас мы, безусловно, знаем больше, чем пятьдесят лет назад, лекарство не найдено. Но есть определенные условия, при которых ее состояние может улучшиться… Боюсь, речь о радикальных мерах. — Подготовив почву для того, что он должен был сказать, доктор продолжал более уверенно: — Есть заведения, специализирующиеся на уходе и лечении туберкулезных больных, и мои коллеги говорят, что статистика выздоровления хорошая. Но мы не знаем одного — на какой стадии заболевания поступили в эти заведения выздоровевшие пациенты. Это одна проблема. Вторая — в дороговизне пребывания в этих санаториях. Наконец — и это может стать главным препятствием — лучший туберкулезный санаторий находится в Швейцарии.

Стивен Каллетон снова замолчал и продолжил:

— Причина в местном климате. Альпийский воздух чист, холоден и сух; по всей видимости, в этих условиях болезнь не развивается. Не могу обещать, что Цисси поправится; это было бы с моей стороны безответственно. Но скажу, что, если стоимость лечения и путешествие в Швейцарию не является для вас препятствием, пребывание девочки в санатории увеличит ее шансы выжить. Теперь я вас оставлю; обговорите ситуацию между собой, и, если понадобятся дополнительные сведения — например, о цене, — я буду рад все выяснить. Если решитесь на лечение, которое я предложил, я помогу все устроить. Жаль, что нам приходится вести этот разговор.

* * *

Почти сразу после того, как брат отвез девочек в школу, Аду с Конни разделили. Всех новеньких собрали вместе и проводили в корпус, где располагалось общежитие. Система корпусов предназначалась не для того, чтобы расселить учениц по возрастам. Таким образом школьная администрация поощряла дух соперничества между девочками из разных корпусов и в учебе, и в спорте и командных играх, и во внеклассных занятиях, каких в Хэррогейте было множество — от шахмат и бриджа до ораторского клуба и дебатов. Руководство школы полагало, что подобное соперничество служит девочкам здоровой мотивацией и побуждает их стараться изо всех сил. Среди учителей выбирали наставника корпуса, и те гордились своими подопечными, случись тем одержать верх над соперницами в том или ином предмете.

Среди учениц выбирали старосту корпуса, которая отчитывалась перед наставником, старостами школы и директрисой. Староста отвечала за дисциплину и порядок в своем корпусе. Система располагала к различным злоупотреблениям властью, но на самом деле издевались над младшими в Хэррогейте крайне редко.

Ада и другие девочки, приписанные к корпусу Найтингейл, выстроились в актовом зале. Наставнице корпуса Найтингейл предстояло первой обратиться к своим подопечным и рассказать им, что ждет их в школе. Затем выступила директриса, перечислившая их обязанности, а после девочек препоручили заботам старост.

Староста Найтингейла Хильда Драммонд с любопытством оглядывала новеньких. В школе принцессы Каролины Хильда училась последний год, и в последний раз под ее управление поступила партия первокурсниц. Произнося традиционное приветствие старосты, Хильда внимательно рассмотрела каждую из девочек. Ее пост подразумевал определенные привилегии: одной из них была возможность выбрать первокурсницу, которой предстояло стать ее подручной. Хильда терпеть не могла выражение «на побегушках» — в школах для мальчиков помощников старост именно так и называли — и предпочитала называть свою подопечную Пятницей[13].

Оглядывая выстроившихся в ряд девочек, она заметила подходящую кандидатуру: красивую темноволосую девчушку с живой улыбкой и блестящими темными глазами. На вид хорошая, надежная, энергичная девочка, которая должна была справиться с поручениями Хильды и обязанностями ее помощницы. Хильда вышла в центр зала для речи и встала перед собравшимися, с удовлетворением увидев, что новенькие во все уши слушали ее выступление. После девочки стали ждать, пока старосты назовут их имена и проводят в назначенные им общие спальни. Но прежде, чем все разошлись по комнатам, Хильда поманила девочку, которую заприметила ранее:

— Пойдем со мной. Как тебя зовут?

— Ада Каугилл, мисс, — ответила девочка задрожавшим от тревоги голосом. Ада решила, что у нее неприятности, а ведь она пробыла в школе всего час!

— В чьей спальне Ада Каугилл? — выкрикнула Хильда.

Одна из старост подняла руку.

— Хорошо, вычеркни ее и исправь список. Ада будет моей Пятницей и пойдет со мной.

Ада вышла из актового зала вслед за Хильдой Драммонд и миновала толпу первокурсниц из соседнего корпуса, ждавших своей очереди в коридоре. Когда они отдалились от шумного сборища, Хильда повернулась к Аде и улыбнулась:

— Ада, у тебя такой тревожный вид. Не бойся, все в полном порядке. — Она объяснила, что ждет Аду в роли ее помощницы: — Твои обязанности будут просты и не помешают учебе. Ты будешь поддерживать чистоту и порядок в моих комнатах, выполнять мелкие поручения, принимать и передавать сообщения, открывать дверь и тому подобное. У тебя будет отдельная комната рядом с моей. Поняла?

Ада кивнула, выслушав Хильду с облегчением и радостью.

— Хорошо. Сначала покажу тебе твою комнату, а потом найдем носильщика, и он принесет твои вещи. — Хильда улыбнулась девочке. — Мы с тобой поладим, я знаю. Что-то мне подсказывает, что тебе в школе очень понравится.

Ада поймала на себе взгляд умных зеленых глаз своей наставницы и поняла, что та, пожалуй, права.

Глава восьмая

Майкл Хэйг безрадостно глядел в суровое лицо своего адвоката. Он подумал о своем браке, неуклонно катившемся вниз по наклонной, о частых и необъяснимых отлучках Шарлотты, о ее лжи и лицемерии. Майкл был готов отпустить ее, пойти по пути наименьшего сопротивления и взять на себя ответственность по ее содержанию, но, получив новое письмо от ее адвоката, внезапно передумал. В письме содержались намеки на его физическую и моральную жестокость и выдвигались невероятные обвинения в словесном и физическом насилии. Адвокат советовал принять условия, описанные в письме, чтобы не допустить еще больших финансовых потерь. Но Шарлотта требовала сумму, намного превышавшую его первоначальное предложение; хотя деньги у Майкла имелись, он не желал платить столь высокие отступные.

Он помолчал, глубоко вздохнул и решительно ответил:

— Нет. Я не согласен на эти условия и никогда не соглашусь. Если ей нужны такие деньги, пусть заработает их на панели. Это чистый шантаж, и он ничем не подкреплен. — Майкл презрительно указал на лежавший на столе документ. — Вот что вы сделаете: подготовите ответ, где подтвердите, что письмо получено, но построчно опровергнете все эти обвинения, каждое написанное здесь слово, и откажетесь принимать условия. Также напишите, что мы берем обратно все предыдущие предложения, и добавьте несколько встречных обвинений, чтобы у них появилась пища для размышлений.

Услышав последнее замечание Майкла, адвокат оживился.

— А я смогу чем-то подкрепить эти обвинения? — с ноткой сарказма полюбопытствовал он.

Майкл презрительно фыркнул.

— Когда я закончу с этим делом, у вас будут все необходимые доказательства. Дайте мне месяц, максимум шесть недель, и я дам вам все, что нужно.

С этими словами Майкл встал, кивнул адвокату и вышел. Раскаленная добела ярость сжигала его изнутри, и он понял, что должен успокоиться перед возвращением на службу в «Хэйг, Акройд и Каугилл». Бродя по улицам города, он вспомнил вывеску над дверью в Айвгейте, развернулся и зашагал вверх по узкой наклонной улочке, пока не оказался у места назначения. Прочел надпись на маленькой скромной вывеске на двери и вошел.

Лишь к концу дня Майкл вернулся на Мэнор-роу и сразу заметил, что что-то не так. Обычно и в торговом отделе, и в цехе контроля качества царило свойственное конторе оживление: служащие переговаривались, сплетничали, могли и пошуметь. Однако сегодня, хотя все были на своих рабочих местах, разговаривали тихо, почти шепотом. А почтенный конторский кассир, которого явно отправили следить за входом, поприветствовал Майкла и доложил, что мистер Альберт немедленно вызывает его к себе.

Сегодня Альберт не сидел на своем обычном месте за массивным дубовым столом, а стоял у мраморного камина. Лицо его было мрачным и обеспокоенным.

— Майкл, слава богу, ты вернулся. К сожалению, у меня плохие новости. Вчера ночью сестра Ханны Гермиона родила недоношенного мальчика. Тот, увы, родился мертвым. Но и это не все: бедная Гермиона не пережила тяжелых родов и скончалась через несколько часов. — Альберт замолчал, давая Майклу возможность осмыслить шокирующие трагические известия, а после продолжал: — Естественно, Филип некоторое время не сможет заниматься делами, да и мне с учетом болезни Цисси придется побыть дома. Выходит, все ложится на твои плечи. Не только в конторе, но и на шерстеобрабатывающем заводе. Эрнест вроде освоился, но все еще нуждается в руководстве, а значит, тебе придется распределить время и ездить то сюда, то на Престон-стрит. И я бы не сомневался, что ты справишься, но у тебя самого проблем по горло.

— Не беспокойтесь обо мне, я справлюсь, — ответил Майкл. — Здесь все хорошо обучены. У нас лучшая торговая команда. За это им и платим. Мы всегда старались избегать кризисов, но для любой компании приходит время, когда необходимо и планирование, и продуманное руководство.

Еще несколько минут они обсуждали практические вопросы — право на подпись чеков и документов и тому подобное, — а затем Альберт сказал, что уходит, чтобы успеть на ранний вечерний поезд. У двери кабинета он остановился и задумчиво произнес:

— Когда я вернусь, мы с Ханной решим, отправлять ли Цисси в санаторий. Возможно, тебе придется быть у руля довольно долго.

* * *

Всего через две недели после начала нового семестра Джеймс встретил сестер в Хэррогейте и привез их в Брэдфорд. Там Конни, Ада и Джеймс встретились с родителями и пошли на похороны Гермионы. Дома остались лишь Цисси, которая была слишком слаба для поездок, и Сонни, еще маленький для похорон. После отпевания семья вернулась в прежний дом Гермионы на траурное чаепитие, и Альберт, улучив минутку, отвел в сторону Джеймса и Конни.

— Дети, я должен сообщить плохую новость о здоровье Цисси. — Он рассказал о диагнозе младшей дочери и добавил: — Мы с вашей мамой еще не решили насчет лечения, но я хочу, чтобы вы понимали, насколько все серьезно.

Через несколько дней Альберт и Ханна подробно обсудили ситуацию.

— Насколько я понимаю, — сказал Альберт жене, — у нас нет выбора, хотя это тяжело признавать. Я рассказал обо всем Джеймсу и Конни, хотя и не стал уточнять, что ситуация критическая. Они уже взрослые зрелые люди и могут позаботиться о себе самостоятельно. Ада и Конни ходят в одну школу, и Конни за ней присмотрит.

— А Сонни? — спросила Ханна.

— У меня есть предложение. Если мы возьмем Сонни в Швейцарию и снимем дом недалеко от санатория, Цисси сможет проходить лечение днем, а вечера проводить с нами. Чтобы нам было легче, возьмем с собой Генри. Я напишу директрисе школы принцессы Каролины и директору школы Джеймса и попрошу разрешить всем троим остаться в школе на рождественские каникулы. Дом на мысе Полумесяц закроем и оставим миссис Даллас за ним приглядывать. Поскольку дома никого не будет, остальных слуг можно отпустить по домам во временный отпуск и попросить приходить раз в неделю, поддерживать порядок в доме и отчитываться перед миссис Даллас. Миссис Даллас и Элис останутся жить в доме, так как больше им некуда идти.

— А фирма? — Альберту почти удалось уговорить Ханну, но той нужно было подтверждение, что все аспекты их прежней жизни останутся под присмотром.

— Я уже намекал Майклу, что, вероятно, события примут именно такой оборот. И не сомневаюсь в его способностях. Да и Филипу будет полезно отвлечься, сосредоточившись на делах.

— Здоровье Цисси прежде всего, — согласилась Ханна. Напряжение последних недель вдруг показалось невыносимым. — Альберт, — взмолилась она, и голос надломился от переполнявших ее чувств.

Он обнял ее и крепко держал, пока она плакала, а у самого глаза щипало от слез.

* * *

Альберт попросил Стивена Каллетона договориться о лечении и забронировать палату в санатории. Сам он подготовил путешествие для всей семьи и Генри, в мельчайших деталях спланировав каждый этап маршрута. Написал письма директорам обеих школ, но сообщать о планах Джеймсу, Конни и Аде пока не стал, решив подождать ответа директоров.

Ханна сообщила об отъезде слугам, и те охотно согласились на новые условия. Цисси была их любимицей, и все надеялись, что лечение ей поможет. Доктор Каллетон подтвердил, что их ждут в санатории в первых числах ноября, а продлится лечение до конца января. Если после этого срока они решат вернутся в Англию, доктор посоветовал перевезти Цисси на южное побережье, где климат более умеренный, особенно зимой; и рекомендовал в качестве возможных мест проживания Борнмут и ближайшие к нему курорты.

Ответы из обеих школ пришли очень быстро; в данных обстоятельствах, писали директриса и директор, они будут рады помочь. Теперь, когда о благополучии старших детей можно было не беспокоиться, исчезло последнее препятствие для отъезда. Альберт и Ханна сели писать письма Джеймсу, Конни и Аде.

* * *

Майкл Хэйг мрачно уставился на лежавший на его столе отчет. Поднял голову и взглянул на сидевшего напротив мужчину.

— Вы уверены, что все описанное в этом документе, — он указал на два листа писчей бумаги, — при необходимости можно будет доказать в суде?

Детектив кивнул:

— У меня большой опыт в подобных делах, а тут все ясно как божий день. Надежные свидетели, копии гостиничных счетов и вот еще… — он достал из внутреннего кармана пиджака конверт, — письма, которые мне удалось достать. Очень интимные, местами, можно сказать, даже непристойного содержания. Сомнений быть не может: ваша жена крутила шашни за вашей спиной более двух лет.

Даже адвоката Майкла, человека, склонного к чрезвычайной осторожности, убедили показания частного детектива и изобличающие улики.

— Теперь я не сомневаюсь: вы в выигрышной позиции, им нечем крыть. Полагаю, мы сможем добиться развода очень быстро, и это почти ничего не будет вам стоить. — Он сухо улыбнулся: Майкл впервые видел его в приподнятом настроении. — За исключением наших гонораров, разумеется, — поспешно добавил адвокат.

— Делайте, что должны, — коротко ответил Майкл. — Эта грязная тяжба так меня измотала, что я хочу лишь одного: скорее со всем покончить.

* * *

Хотя на похоронах тети Гермионы отец подготовил Конни и Джеймса к возможным переменам, письма родителей все же оказались для них сильным ударом. Отец сообщал, что дом на мысе Полумесяц закроют, а они с Ханной и младшими детьми в скором времени отбудут в Швейцарию. Бабушка с дедушкой с материнской стороны, Филип и Эллен Акройд, проведут Рождество с сестрой Ханны Флоренс и ее семьей; Сол и Эстер Каугиллы, родители Альберта, по-прежнему выхаживали его сестру, чье выздоровление после таинственной болезни затянулось и шло очень неспешно. В этих обстоятельствах, писал Альберт, он договорился, чтобы дети остались на Рождество в школе. И как ни жаль ему, что первое Рождество на мысе Полумесяц не получится отпраздновать всем вместе в новом доме, он не сомневается, что они отнесутся к этому с пониманием. Он добавил, что Майкл Хэйг предложил приехать в Хэррогейт на праздники и вывести Конни и Аду в свет; Альберт написал директрисе и дал родительское согласие на этот визит.

Джеймс и Конни были отчасти готовы к неприятным известиям, и тем не менее письмо их опечалило. Но для Ады, ни о чем не знавшей заранее, случившееся явилось страшным потрясением. Она едва примирилась с потерей любимой тети Гермионы, как на нее обрушилась новость о тяжелой болезни Цисси. К горю примешивалась тревога, одиночество и тоска по дому. Снова и снова она перечитывала письмо отца в кабинете Хильды Драммонд, которым ее наставница ей разрешала пользоваться. Там Хильда ее и обнаружила с лицом, опухшим и раскрасневшимся от слез. Она ласково утешила и успокоила юную подругу.

Позднее тем вечером, когда общежитие погрузилось в тишину, Хильда услышала из комнаты Ады сдавленные рыдания. Она выскользнула из кровати, вышла из своей комнаты и прошла через кабинет, разделявший их с Адой спальни; тихонько приоткрыв дверь в комнату подруги, увидела, что там царил полумрак.

— Ада, — тихо произнесла она, — все ли с тобой в порядке?

Ответом были рыдания, нахлынувшие с новой силой. На ощупь прокладывая путь в темноте, Хильда подошла к кровати и села на край. Ада сидела прямо, в незанавешенное окно лился слабый свет убывающей луны, в котором едва угадывался ее силуэт. Хильда обняла Аду за плечи, и та в отчаянии к ней прильнула. Хильда взглянула на Аду, сочувствуя ее несчастью и восхищаясь смуглой красотой девушки. «Если бы только было можно», — с глубоким сожалением подумала она и при этой мысли машинально обняла Аду крепче, ощущая смятение, несмотря на все свои благие намерения. Ада же почувствовала ее состояние каким-то непостижимым образом, повернулась, взглянула на Хильду влажными от слез глазами и улыбнулась ей.

Глава девятая

Наступил декабрь; до праздника Кабаньей головы[14] оставалось чуть больше трех недель, а значит, близились рождественские каникулы. Первым пал жертвой болезни маленький непоседа-второкурсник, обычно такой шумный, что даже странно, что никто не заметил внезапную перемену в его поведении. С его щек пропал привычный румянец, сменившись сероватой бледностью. Его стало бросать то в холод, то в жар; потом ослабли колени, и он с трудом держался на ногах.

Мальчика перевели в лазарет, а через три дня за ним последовали трое его друзей. Вскоре стало ясно, что школу охватила эпидемия инфлюэнцы. В течение недели лазарет и четыре общежития оказались битком набиты больными, а новые пациенты поступали ежечасно. Число заболевших превысило триста семьдесят человек. Не пощадила болезнь и учителей: слегли учителя истории, латыни, древнегреческого и математики. Кое-кто предположил, что учитель химии и биологии, надышавшись ядовитых газов в своей лаборатории, окажется неуязвимым для инфекции, но увы, предположение не подтвердилось.

Директор школы Форест-Мэнор взглянул на старосту полными ужаса глазами.

— Семнадцать, — безжизненно повторил он, — ты сказал, еще семнадцать новых случаев, Джеймс?

Джеймс Каугилл кивнул:

— В основном четвертый и пятый курсы, сэр. По последним подсчетам, сейчас болеет сто сорок семь человек. Нельзя больше их изолировать. Кто-то должен их кормить, а уже половина кухарок заболели.

Директор нахмурился.

— Этого еще не хватало. Вчера заболевших стало меньше; я-то думал, пик миновал. Кажется, я ошибся, — Он некоторое время размышлял. — Похоже, Джеймс, у меня нет выбора. Придется закрыть школу на карантин; всех мальчиков, кто в состоянии путешествовать, отправить домой. Остальные могут уехать, когда поправятся. Без учителей школа работать не может. Заболел завуч, заболели два наставника корпусов; та же судьба ждет и других, уверен, это вопрос времени. Согласен?

Джеймс Каугилл кивнул:

— Я сам хотел предложить то же самое.

Директор вздохнул.

— Позови-ка мою секретаршу. Пусть принесет все телеграфные бланки, которые есть, и железнодорожные ваучеры.

Когда Джеймс вышел, директор еще долго смотрел на дверь. Что за бесславный конец карьеры старосты, подумал он; а ведь Каугилл был одним из лучших старост школы за всю историю Форест-Мэнор.

Закрытие школы обернулось масштабной транспортной операцией. Наконец за девять дней до конца семестра Джеймс Каугилл сообщил, что последнюю партию мальчиков и учителей в количестве двенадцати человек доставили на станцию. В школе не осталось никого.

— А как же ты, Джеймс? — спросил директор. — Я и забыл, что обещал твоим родителям, что ты останешься здесь на Рождество. Теперь это невозможно.

Джеймс Каугилл улыбнулся.

— Я вернусь в Скарборо, господин учитель. Миссис Даллас, кухарка, осталась присматривать за домом. Она обо мне позаботится. Сяду завтра на поезд и буду в Скарборо уже ранним вечером. Мне лишь нужен один из ваших железнодорожных ваучеров.

— Кажется, как раз один остался, — с улыбкой ответил директор. — Знай, Джеймс, я очень ценю все, что ты сделал для школы. Ты очень нам помог, хотя был не обязан. Перед началом следующего семестра я непременно найду время и напишу твоим родителям. Они должны знать, что школа у тебя в долгу; это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Директор встал и сердечно пожал руку Джеймсу. — Мне выпала честь учить такого юношу, как ты, Джеймс. Школа тобой гордится. Уверен, скоро я узнаю о твоих свершениях.

Джеймс не мог не порадоваться столь хвалебным проводам. Он вернулся в свой кабинет. Его переполняли чувства; он огляделся и понял, что, когда наутро покинет школу, детство его закончится навсегда. Медленно, почти нехотя он начал сборы, и с этого скучного занятия началась его взрослая жизнь.

* * *

Клерк из адвокатской конторы ждал Майкла у его стола. Он поступил на службу всего неделю назад, и поручение доставить бумаги на подпись было практически первым его заданием. Согласно инструкции, он должен был присутствовать при подписании документа. Майкл Хэйг пробежал глазами текст постановления, взял ручку и поставил подпись. Этим нехитрым действием он положил конец своему браку.

На выходе клерк чуть не столкнулся с посыльным «Хэйг, Акройд и Каугилл», который принес телеграмму. Майкл взял телеграмму у него из рук и отпустил его коротким кивком. Лишь когда юноша вышел, он прочитал сообщение. Оно было написано кодом Бентли[15], который использовали в шерстяной промышленности. Майкл быстро прочел и расшифровал закодированное сообщение.

В телеграмме приводился текст статьи из мельбурнской ежедневной газеты:

Затяжная засуха вызвала беспокойство фермеров в связи с грядущим сезоном стрижки овец. Фермеры и без того встревожены неудачными окотами: в наиболее пострадавших от засухи районах число ягнят по сравнению с прошлым годом сократилось на пятьдесят процентов.

Майкл положил телеграмму на стол, встал и начал ходить по кабинету. Ему предстояло принять решение и сделать это в одиночку. Советоваться было не с кем. Альберт уехал в Швейцарию и, вероятно, останется там надолго. Судя по письмам, которые Майкл получал регулярно, здоровье Цисси не улучшалось. Обратиться к Филипу Акройду Майкл тоже не мог. Смерть дочери стала для старшего партнера фирмы тяжелым ударом, и Майкл полагал, что Филип появится в конторе на Мэнор-роу или на заводе еще нескоро.

Принять решение было так трудно из-за спада в текстильной промышленности. Майкл видел признаки небольших улучшений, но сложность заключалась в том, что это были лишь слабые проблески, а Майкл помнил случаи, когда дела вроде бы шли на поправку, но надежда оказывалась ложной. Стоило ли рискнуть или подождать подтверждения своих догадок? Во втором случае он мог упустить большую выгоду.

Стук в дверь прервал его раздумья. Он поднял голову и пригласил стучавшего войти. На пороге стоял Джеймс Каугилл; он робко улыбнулся и спросил:

— Майкл, вы заняты?

Хэйг ответил улыбкой.

— Для тебя, Джеймс, всегда найдется время.

Они сели, и Джеймс объяснил, что держит путь в Скарборо, но решил заглянуть и проверить, как дела в конторе. Он рассказал про эпидемию в школе и заметил:

— Когда я вошел, вы, кажется, о чем-то размышляли; тяжело одному тянуть эту колесницу?

Майкл улыбнулся и признался, что столкнулся с дилеммой. Показав Джеймсу телеграмму, коротко пересказал ее содержание и объяснил текущую ситуацию в текстильной промышленности:

— Располагая сведениями из этой телеграммы, я мог бы рискнуть и закупить много сырья, а мог бы проявить осторожность, но упустить большую выгоду, если цены пойдут вверх.

— Понимаю, почему вам трудно решиться, — согласился Джеймс. — И что же вы выбрали?

Майкл покачал головой.

— Я думал, что бы сделали другие на моем месте. Вот ты знаешь, как бы поступил твой отец?

Джеймс задумался на минуту и ответил.

— Как поступил бы отец или дед, я не знаю, но знаю, что сделал бы я.

— И что же? — спросил Майкл. — Я буду рад любой подсказке.

— Я бы купил сырье, но не скупал все подряд. Купил бы самые популярные виды и процентов на пятьдесят больше минимального количества. Так вы не прогадаете в любом случае. Если произойдет скачок цен, вас ждет большая прибыль с того, что закупите сейчас. У вас будет запас, купленный заранее ниже рыночной стоимости, что никак не помешает вам продолжать покупать при необходимости. Если же цена упадет — а падать уже почти некуда. — вы не так уж много потеряете.

Майкл уставился на Джеймса. Он не верил своим ушам; он всегда считал Джеймса приятным юношей, умным, спортивным, но не более. Теперь он знал, что Джеймс был мудр не по годам и только что проявил деловую смекалку, которой бы позавидовали и бывалые торговцы шерстью.

* * *

— Ты точно справишься одна? — спросила миссис Даллас в десятый или даже одиннадцатый раз.

— Справлюсь, — заверила ее Элис. — Не переживайте, я за всем прослежу. — Она попрощалась и заперла дверь за кухаркой. Весь большой дом остался в ее распоряжении, и она размечталась. Прошлась по комнатам с высоко поднятой головой, воображая себя хозяйкой. Она вольна делать что вздумается; может даже переночевать в постели Джеймса. Даже представить, что он рядом с ней.

Тем временем в Скарборо прибыл йоркский поезд; Джеймс сошел на платформу и сразу направился к выходу со станции. Если бы его вагон остановился в конце платформы, он, вероятно, увидел бы миссис Даллас, ждавшую посадки в тот же поезд, которому предстояло вернуться в Йорк.

Джеймс немного удивился, обнаружив, что дверь дома на мысе Полумесяц заперта. Он вошел, открыв дверь своим ключом, оставил багаж в прихожей и спустился в подвал. Ни на кухне, ни в смежных комнатах не обнаружилось никаких признаков жизни. Он взял свои сумки и отнес их наверх, в спальню; затем решил, что надо освежиться с дороги. Снял пиджак, галстук и воротничок, затем рубашку, взял полотенце и направился в ванную комнату.

В первые несколько секунд было трудно понять, кто из них двоих смутился больше. Тихо задребезжала дверная ручка, затем дверь начала открываться, и Элис в ванне вздрогнула и села. Джеймс, ожидавший увидеть комнату пустой, застыл на пороге; вид у него был такой, будто он врезался в дверь. Наконец в голове прояснилось; перед ним была Элис, ее плечи блестели от окутавшей их мыльной пены. Его взгляд скользнул вниз по ее сливочно-белой шее к груди и еще ниже. В эту долю секунды она обмерла от ужаса и стыда; ей было стыдно за то, что ее застали там, где она не имела права находиться, и к тому же застали голой.

— Элис, — нежно произнес Джеймс, в два шага пересек разделявшее их расстояние и опустился на колени перед ванной. — Элис, — повторил он ее имя, словно тихо лаская ее нежным голосом.

— Джеймс… то есть мистер Джеймс… эх, зря я сюда пришла… простите… я не знала…

— Элис, — прервал ее Джеймс, — ни слова больше.

Он протянул к ней руки и помог выбраться из ванной. В его объятиях, заливая мыльной водой мраморную плитку, она сопротивлялась, но, казалось, боролась больше с собой, чем с ним. Потом он поцеловал ее, как тогда, в парадной, но на этот раз не было ни сопротивления, ни протеста; лишь отклик столь же страстный, как и его поцелуй. Кровь застучала в висках; его охватило желание.

Резко — или так ему показалось — он повернулся, и Элис на его руках показалась легкой как перышко. Он понес ее по широкому коридору в спальню, закрыв дверь плечом, ласково уложил на кровать и лег следом секундой позже. Он увидел желание в ее глазах, не уступавшее охватившей его страсти; поднялся, чтобы снять оставшуюся одежду, и снова заключил ее в объятия. Они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, а потом он снова ее поцеловал; отстранившись, стал покрывать поцелуями ее шею, плечи, грудь, а затем снова поцеловал в губы. Через мгновение Элис ощутила резкую боль: он проник в нее. Так они стали любовниками.

Спустя несколько блаженных часов они лежали, обнявшись, и Джеймс спросил:

— А что случилось с миссис Даллас?

Элис повернулась; ее волосы защекотали его шею.

— Подруга из Йорка заболела. Она поехала ее проведать; ее не будет три дня.

— О боже, — мрачно проговорил Джеймс. — И что мы будем делать три дня?

Ответ Элис продемонстрировала ему наглядно.

* * *

Три месяца в Швейцарии пролетели незаметно; Альберт и Ханна с опасением ждали разговора с лечащим врачом Цисси. Тот должен был отчитаться о лечении их дочери и оценить ее шансы на выживание.

Тем временем в школе принцессы Каролины в Хэррогейте в покоях Хильды Драммонд Ада осваивалась в роли Пятницы. Училась она быстро и старательно; Хильда была хорошей наставницей, а Ада выполняла свои обязанности охотно и с энтузиазмом.

В той же школе ее сестра Конни несколько раз перечитала письмо от Майкла Хэйга; тот предлагал приехать в Хэррогейт на рождественские каникулы.

Сам же Майкл в Брэдфорде воодушевился недавними торговыми показателями и разместил крупный заказ на австралийскую шерсть не в пример своим главным конкурентам, сделавшим ставку на падение цен и сократившим закупки.

Джеймс и Элис на мысе Полумесяц о будущем не говорили. Им было страшно даже думать о том, что ждет их впереди. Они не мыслили жизни друг без друга, поэтому запретили себе все мысли о будущем и говорили о прошлом, о своем происхождении. Именно тогда Джеймс узнал от возлюбленной то немногое, что она сама знала о своем детстве.

Ее нашли на пороге хэррогейтской больницы; при ней не было ничего, что могло бы прояснить, кто она и кем были ее родители. Назвали ее Элис по имени медсестры, обнаружившей маленький сверток, явившись на работу, а фамилию Фишер она получила в честь спонсора приюта, где в итоге оказалась. Элис так красочно описывала жизнь в приюте и в работном доме, что Джеймс слушал во все уши, хоть и ужасался услышанному. Внимая рассказу о ее безрадостном и порой жестоком воспитании, Джеймс понял, что его чувства к ней не ограничиваются физическим влечением, которое столь часто ошибочно принимают за любовь.

Он, в свою очередь, поведал Элис семейную историю Каугиллов. Элис удивилась, узнав, что разбогатели те совсем недавно, и завороженно слушала рассказ Джеймса о крошечном домишке, где вырос его отец, — он побывал там несколько лет назад. Подробное описание ужасающей нищеты и убогих условий проживания, преждевременная смерть детей, болезни, недоедание, антисанитария — все это тронуло ее и ужаснуло.

Хотя тогда они это еще не обсуждали, обоим было ясно без слов, что, несмотря на разницу в воспитании и социальном положении и предстоящие трудности, какими бы те ни были, они хотели связать друг с другом свое будущее. Между ними сформировалась неразрывная связь. Вскоре идиллию нарушил приезд миссис Даллас, и для Элис и Джеймса начались испытания.

* * *

Рождество на мысе Полумесяц отпраздновали без лишней помпезности. Джеймс настоял, чтобы миссис Даллас и Элис присоединились к нему за рождественским ужином, и вечер прошел в приятном общении.

Зимние торжества омрачило письмо от отца, присланное в ответ на его отправленную второпях записку. Альберт сообщал, что, по мнению врачей, поправить здоровье Цисси было уже невозможно и болезнь рано или поздно возьмет свое. Если и был у девочки малейший шанс на выздоровление, это станет ясно в течение нескольких недель. Сама же Цисси держалась молодцом, а письма от Джеймса, Конни и Ады поддерживали ее дух.

Ее особенно рассмешило твое описание эпидемии инфлюэнцы и учеников и учителей, которые «падали жертвой болезни, как плашки домино». Наш Сонни, кажется, взял на себя роль придворного шута и считает своим единственным долгом смешить Цисси. Мы все потешаемся над его проделками. Хотя он скучает по дому, с момента пробуждения и до отхода ко сну он весел и не падает духом. Генри заботится о нас, он скор и предупредителен, как всегда; мы ни в чем не нуждаемся. Надеюсь, миссис Даллас и Элис хорошо о тебе заботятся, и ты всем обеспечен.

Прочитав последнюю фразу, Джеймс горько улыбнулся.

Глава десятая

Хотя Конни и Ада учились в одной школе, они почти не виделись. Поэтому лишь через несколько дней после того, как Конни получила письмо от Майкла Хэйга, ей удалось отыскать сестру и сообщить ей о планируемой поездке в город. Ада обрадовалась, что ее пригласили, ведь она боялась, что на Рождество ей будет совсем одиноко. Заручившись согласием сестры, Конни села писать ответ.

Новое письмо от Майкла пришло неделю спустя. В нем он подробно описывал план на день, который включал поход по магазинам, посещение галереи искусств и чаепитие в отеле «Корона». Он также сообщил, что написал директрисе о планируемой поездке и рассчитывал на согласие с ее стороны.

Прочитав последний абзац, Конни покраснела, а сердце ее затрепетало.

Смиренно прошу простить мне задержку с ответом; я был очень занят делами фирмы. Я стараюсь оправдать доверие, возложенное на меня твоим отцом и Филипом. Но, несмотря на занятость, ты всегда в моих мыслях, Конни.

Твой преданный друг Майкл.

Конни перечитала этот абзац столько раз, что выучила его наизусть. Впрочем, когда Ада спросила, о чем говорилось в письме, цитировать последний абзац она не стала. Лишь коротко описала план и сообщила дату, когда за ними заедет Майкл. А само письмо спрятала, и ни Ада, ни другие члены семьи Каугиллов никогда его не видели.

Майкл в самом деле был весь в делах: эпидемия инфлюэнцы временно лишила его двух старших торговых агентов; тот же недуг поразил Эрнеста Каугилла, и шерстеобрабатывающий завод остался без управляющего. К счастью, спрос на шерсть по-прежнему был низок, и Майклу удалось успокоить клиентов, поговорив с их представителями на Бирже. Труднее всего было справиться с проблемами на шерстеобрабатывающем заводе; когда Эрнест наконец вышел на работу, Майкл вздохнул с облегчением.

Во вторник накануне Рождества старший торговый агент Майкла сообщил, что два крупнейших клиента фирмы разместили большие заказы. За последние шесть месяцев таких крупных заказов им еще не поступало; агенты слегка завысили цену, выставив маржу два пенса на фунт, но клиенты согласились на нее без лишних разговоров. Помня о плане Джеймса, Майкл тем не менее воодушевился поступившими заказами и разослал телеграммы агентам в Новой Зеландии и Австралии с приказом увеличить закупки на двадцать пять процентов.

Поездка в Хэррогейт стала для Конни и Ады самым ярким событием каникул, но и Майкл получил от нее не меньше удовольствия. Когда они покинули школу с ее атмосферой строгости, Майкл повернулся к девочкам и спросил:

— А вы правда хотите в галерею искусств? Может, вместо этого пообедаем в отеле «Старый лебедь», не спеша прогуляемся в саду Вэлли-Гарденз, пройдемся по магазинам и потом уже отправимся на чаепитие?

Уговаривать девочек не пришлось. Они чудесно пообедали; в саду было красиво даже зимой. После прогулки и неспешного похода по магазинам у девочек разыгрался аппетит, и за чаепитием они уничтожили целую батарею вкусных булочек и аппетитных пирожных с кремом. По возвращении в школу Майкл сердечно попрощался с ними, а целуя руку Конни, если и прильнул к ней губами чуть дольше положенного, заметила это только она. И только Майкл заметил, как она слегка прижала руку к его губам, откликнувшись на его поцелуй.

* * *

С возвращением миссис Даллас у Джеймса и Элис почти не осталось возможности побыть наедине. Им удавалось улучить минутку, когда кухарка отлучалась в город, но это было все, на что могли рассчитывать влюбленные. Приходилось довольствоваться этими краткими минутами и несколькими «случайными» встречами на берегу Северного залива, куда Элис ходила прогуляться.

Отчасти чтобы унять свое недовольство невозможностью видеться с любимой, Джеймс находил себе различные занятия. Дважды в неделю наведывался в контору на Мэнор-роу и навещал Майкла, тайком одолжив отцовский проездной, предоставлявший право на проезд в купе первого класса. Он проигнорировал предостережение перевозчика, грозившего отчаянными последствиями тем, кто передаст свой проездной другому лицу. В Брэдфорде он навещал бабушку с дедушкой и часами сидел с тетей Этель, которая еще не совсем поправилась после болезни.

* * *

К середине января у Майкла не осталось никаких сомнений, что план Джеймса начинает приносить огромную прибыль. Невозможно было точно подсчитать доход, но из-за существенного повышения цен на сырую шерсть в Австралии и Новой Зеландии «Хэйг, Акройд и Каугилл», закупившие сырье заранее, оказались в весьма выгодном положении. Однажды в конце января Джеймс зашел в контору как раз в тот момент, когда в гроссбух вносили большой заказ от суконщика из Хаддерсфилда. Тот заказал пятьдесят тюков: не так уж много, но маржа за вычетом расходов на транспортировку и обработку была огромной — десять пенсов на фунт, самый высокий показатель прибыли за последние пять лет.

Увидев Джеймса, Майкл обрадовался, и не в меньшей степени потому, что рассчитывал услышать новости о Конни. Он понимал, как ничтожна вероятность, что их дружба перерастет во что-то большее, но не мог перестать думать о девушке. Если Джеймс и заметил, с каким нетерпением Майкл ждет известий от сестры, то проявил учтивость и не показал вида.

В дни, когда Джеймс оставался в Скарборо, он всегда навещал своих бабушку и дедушку по материнской линии — Филипа и Эллен Акройд. Он был их любимчиком, и они всегда несказанно радовались его приходу: горе от потери Гермионы усугублялось их одиночеством.

* * *

Сколько бы Ханна с Альбертом ни готовились к худшему, вердикт лечащего врача потряс их своей категоричностью. Цисси уже не поправится, сообщил врач, и жить ей осталось совсем недолго. Последнее известие стало для родителей особенно жестоким ударом. Врач старался как можно мягче донести дурные вести безутешным супругам, но разве можно мягко сообщить о смертном приговоре?

По возвращении из клиники Генри повел Сонни на прогулку, чтобы Ханна с Альбертом могли спокойно обсудить происходящее.

— Теперь нам незачем здесь оставаться, — сказал Альберт. — Давай вернемся в Англию. Я отвезу вас в Истборн, помогу устроиться, а потом уеду в Скарборо. Когда случится худшее, мы сможем сесть на поезд и скоро быть у вас. Если же за зиму ей не станет хуже, весной можно привезти ее домой.

Они сообщили о своем плане Цисси, не упоминая о прогнозах. Услышав о предстоящем возвращении в Англию, девочка просияла. Альберт улыбнулся и сказал, что напишет всем родным, чтобы те навестили ее в Истборне, и тогда ей не будет там скучно. Радость и благодарность на лице дочери убедили его, что он поступает правильно.

* * *

В последний день января Джеймс поехал в Брэдфорд. Ненадолго заглянул в контору на Мэнор-роу, но Майкл уехал на закупки. Оттуда пешком отправился на другой конец города, в сторону Пил-сквер, где жили его бабушка с дедушкой.

Он вошел без стука и увидел в доме переполох. Бабушка и тетя Этель пытались поднять деда, упавшего с лестницы. Сол лежал в коридоре у подножия лестницы; он был почти без сознания, из раны на голове хлестала кровь. Женщины не могли сдвинуть его с места.

Джеймс взялся на дело. Аккуратно поднял деда и отнес на диван в гостиной; велел женщинам накрыть его одеялом, промыть рану и больше ничего не делать до его возвращения. Затем он побежал в ближайшую больницу за врачом[16].

* * *

Тем вечером, вернувшись в дом Каугиллов на мысе Полумесяц, Элис сразу поняла: что-то случилось. К счастью, миссис Даллас была на кухне и готовила ужин, когда вошел Джеймс.

— Джеймс, что стряслось? — Элис достаточно было раз взглянуть на его измученное лицо, чтобы почуять беду.

Джеймс рассказал о падении Сола и добавил:

— Мы отвезли его в больницу; слава богу, она через дорогу от дома бабушки и дедушки. Несколько часов назад он пришел в сознание, но не понимает, что произошло. Завтра утром я поеду к ним и останусь, сколько нужно. Домой приехал, чтобы собрать вещи и написать короткое письмо отцу. Врачи подозревают, что у деда проломлен череп; впрочем, они говорили о трещине.

Элис обняла его, но вскоре они виновато отстранились друг от друга, понимая, что в любую минуту может войти миссис Даллас. Поужинав второпях, Джеймс сел писать письмо отцу и вкратце рассказал о случившемся, затем написал записки Цисси и Аде и еще одну — Филипу и Эллен Акройд. Собрал сумку и рано лег спать, планируя сесть на ранний утренний поезд.

На следующее утро, когда Джеймс встретился с тетей и бабушкой в больнице, состояние Сола не улучшилось. Он ненадолго приходил в сознание, а потом впадал в кому. Впрочем, врач сказал, что это, возможно, даже хороший знак. У Сола было сильное сотрясение мозга, что как минимум чревато многочисленными гематомами. По словам врача, не стоило тревожиться и из-за кровотечения: если бы кожа не лопнула и кровь ушла в полость черепа, последствия могли бы быть куда серьезнее.

Неделя прошла в тревогах; вся семья терпеливо дежурила у постели Сола. Через несколько дней Джеймс стал подмечать изменения в состоянии деда, сперва небольшие; периоды ясности сознания удлинились, и он реже впадал в забытье.

К концу недели, когда деду стало много лучше и появилась возможность отлучиться, Джеймс съездил в Хэррогейт, навестил Конни и Аду и успокоил их по поводу Сола. Оказалось, девочки ждали приезда брата: отец прислал письмо и предупредил, что Джеймс заедет их навестить. Джеймс удивился. Лишь по возвращении на мыс Полумесяц он понял, в чем дело.

Близился вечер, когда он приехал домой. Неделя выдалась напряженной, он устал и не заметил обеспокоенное выражение лица встретившей его Элис. Не зная о его возвращении, миссис Даллас уехала в Йорк, планируя там переночевать; ее подруга по-прежнему хворала. Джеймс забрал письма со столика в прихожей и прошел в гостиную рука об руку с Элис. Сел в одно из больших мягких кресел и усадил Элис к себе на колено.

— Джеймс, — тихо проговорила она, — нам надо поговорить.

— Хорошо, но сначала я должен прочесть письмо от отца. Подождешь? — Он распечатал письмо и начал читать. Элис увидела, как горе исказило его лицо; он повернулся к ней. — Цисси умирает. Врачи говорят, ей осталось три месяца, — глухим тоном произнес он.

Элис крепко обняла его и положила его голову себе на грудь. Он заплакал, и она дала ему выплакать горе. Она хотела сказать ему, что ждет ребенка, но поняла, что сделать это нужно лишь после того, как Майкл примирится со скорой утратой любимой сестры и отдохнет от переживаний за деда.

Вечером, когда они легли в постель, Джеймс занялся с ней любовью неожиданно свирепо, хотя обычно был нежен и предупредителен. Элис ничего не сказала, понимая, что ему нужно выпустить ярость и горе. В глубине души она даже радовалась, что в минуту нужды он пришел к ней, как бы грубо он это ни выражал. После, лежа без сил в ее объятиях, он вспомнил.

— Когда я пришел, ты хотела со мной о чем-то поговорить. Я совсем забыл. О чем?

Элис, может, и не решилась бы признаться, но в его любви она не сомневалась. И эта уверенность придала ей мужество.

— Джеймс, любимый мой, не хочу причинять тебе еще большее беспокойство в минуту, когда в твоей жизни достаточно горя и тревог, но я должна сказать. Думаю, я беременна.

— Что?

Джеймс резко сел в кровати. Последовало долгое молчание — Элис оно показалось вечностью, — после чего он изумленно воскликнул:

— Невероятно. — Он повернулся и обнял ее. — У нас будет ребенок! Это же просто чудо. Поверить не могу.

— Я тоже рада, Джеймс. Но как же твои родители?

— Ты боишься, как они отреагируют? Что ж, им придется тебя принять — или не принять. Я бы, конечно, предпочел первый вариант, но, если они не одобрят брак, нам придется справляться в одиночку. Элис, я люблю тебя, и ничто это не изменит. Что бы кто ни сказал и ни сделал, я с тобой не расстанусь. Лишь один человек может отнять у меня тебя — ты сама.

Он целовал ее долго и нежно и держал в объятиях, пока она тихо плакала. В конце концов усталость взяла верх, и они уснули.

Известия о состоянии Цисси так потрясли Джеймса, что он не дочитал отцовское письмо до конца. Наутро он снова его прочитал и пересказал Эллис:

— Мама и Цисси теперь поедут в Истборн и останутся там, а отец вернется домой. Он велел мне сообщить дурные вести Аде и Конни и планирует приехать через неделю. — Джеймс оторвался от письма; лицо его осунулось от тревоги. — Он, видимо, еще не получил мое письмо с сообщением о травме деда. — Майкл взглянул на Элис с отчаянием. — Теперь придется рассказать ему еще и об этом.

Три дня спустя Джеймс поехал в Хэррогейт, где ему предстояло сообщить страшную новость Конни и Аде. Безуспешно попытавшись их утешить, он вернулся в Брэдфорд и заглянул на Мэнор-роу. Беседа с Майклом была невеселой. Рассказав о личных делах семьи, Джеймс добавил, что Альберт в скором времени вернется. Майкл ответил, что он подозревал об этом, так как уже две недели от Альберта не было вестей, хотя Майкл написал ему в Швейцарию и рассказал, что увеличил закупки сырья.

— Но я не стал говорить, что идея принадлежала тебе. Пусть это станет для него приятным сюрпризом. А новости очень хорошие, даже, можно сказать, превосходные и с каждым днем все лучше. После Рождества цены на шерсть скакнули процентов на двадцать пять, а наши склады забиты под завязку. Доходы растут, а все благодаря тебе.

Джеймс просиял.

— Я очень рад, Майкл; мало того, у меня возникла еще одна мысль.

Он подвинул стул поближе к столу и начал рассказывать.

Выйдя из конторы, Джеймс направился на Пил-сквер. Дома у бабушки с дедом никого не оказалось, и он пошел в больницу. Эстер и Этель ждали в коридоре. Накануне Сол их узнал, и хотя его сознание еще не до конца прояснилось, ему явно стало лучше, но после наступило небольшое ухудшение. Врачи заверили, что повода для беспокойства нет; в данный момент они были в палате и проводили осмотр. Джеймс сел с бабушкой и сестрой на жесткую скамейку; им оставалось только ждать.

Глава одиннадцатая

Альберт снял дом в Истборне и проследил, чтобы жена с дочерью устроились на новом месте. Дом был комфортабельный, со всей необходимой обстановкой и большими просторными комнатами, откуда открывался великолепный вид на море. Цисси хорошо перенесла дорогу, и Альберт со спокойной душой сел в поезд, идущий на север, и отправился в путь.

Дорога предстояла долгая, и у него было время подумать. Мысли то и дело возвращались к Цисси, хотя иногда он размышлял о том, как дела дома и в конторе, и тревожился. Филип и Эллен по-прежнему сильно горевали после смерти Гермионы, на Майкле лежал весь груз ответственности за фирму и завод. Альберт сильно беспокоился за состояние своего бизнеса. Он получил письмо Майкла, где тот говорил об увеличении закупок. Альберт был не в курсе последних рыночных новостей и боялся, что молодой Хэйг слишком много на себя берет. Опрометчивые спекуляции с сырьем могли дорого обойтись компании.

Ранним вечером Альберт приехал домой и бросил сумки в прихожей. Дом казался пустым, и, немного поколебавшись, он прошел в свой кабинет. На столе скопилась груда писем. Впрочем, все они были распечатаны, а отправителям дан ответ. Копии ответов были прикреплены к оригиналам. Альберт узнал почерк Джеймса. Он все еще стоял за столом, когда услышал, как открылась дверь; подняв голову, увидел Джеймса и Элис, стоявших на пороге. Они держались за руки. Альберт не сразу заметил, что сын его одет целиком в черное; прошло еще некоторое время, прежде чем до него дошло, что Джеймс держит за руку их служанку. Тяжесть легла на сердце Альберта, и, глядя на молодую пару, он ощутил, как в нем закипает гнев.

— Отец, нам нужно поговорить, — тихо произнес Джеймс.

Альберт оказался не в силах сдержать злость.

— И что ты можешь сказать, о чем я еще не догадался? — спросил он, стиснув зубы.

— Видимо, немного. — В отличие от отца, Джеймс был само хладнокровие. — Мы с Элис полюбили друг друга. И собираемся обвенчаться. Элис носит моего ребенка. Это произойдет с твоим благословением или без него.

Презрительный смех Альберта разнесся по кабинету, и Элис вздрогнула. Джеймс, однако, даже не пошевелился.

— Благословение, значит, — повторил Альберт. — Не видать тебе моего благословения как своих ушей. Ты развлекаешься с этой паскудницей, пока твоя сестра при смерти, а мы с матерью не знаем, чем ей помочь. Ты приходишь и ничтоже сумняшеся просишь моего благословения после того, как обрюхатил эту шлюху! Нет, я не дам тебе благословение, ведь ты пренебрег всеми принципами, что мы тебе прививали, и не имеешь ни малейшего представления о сыновнем долге. Я больше не желаю тебя знать. Убирайся из моего дома. Ступай прочь и забирай с собой свою шлюху; хотя, как вы будете жить, ума не приложу.

Ничто в облике Джеймса не указывало, что слова отца хоть немного его уязвили. Холодным бесстрастным тоном он ответил:

— Элис не шлюха и не паскудница. Она была девственницей до того, как я ее соблазнил. Теперь она носит моего ребенка, твоего внука, и, когда он появится на свет, я дам ему свою фамилию. Не потому, что это мой долг, а потому, что я люблю ее, а она любит меня. И если сейчас ты велишь нам уйти, мы никогда не вернемся.

Джеймс подождал, но ответом было лишь молчание.

— Хорошо, но прежде, чем уйти, я должен сказать еще кое-что. — В голосе Джеймса послышались металлические нотки. — Только что ты высокопарно и громко разглагольствовал о сыновнем долге. Но даже не полюбопытствовал, почему я в трауре. Что ж, с прискорбием сообщаю, что твой отец скончался два дня назад.

Ноги Альберта подкосились, и он упал в кресло. Комната поплыла перед глазами. Он не видел и не слышал, как Джеймс и Элис вышли из кабинета и пятнадцать минут спустя, собрав вещи, покинули дом. Прежде чем открыть дверь, Джеймс ненадолго задержался на пороге. Проверил карман, где лежал бумажник. Лишь убедившись, что пять тысяч фунтов, полученные в благодарность от Майкла Хэйга, по-прежнему на месте, он покинул дом на мысе Полумесяц вместе с будущей женой.

* * *

Было уже поздно, и тем вечером Альберт в Брэдфорд не поехал. Он коротко объяснил миссис Даллас, что случилось, и отказался от ужина. А наутро, выходя из дома, столкнулся на пороге с почтальоном. Тот вручил ему письмо. Альберт сунул его в карман пальто, намереваясь прочесть позже.

Тот день приберег для Альберта немало потрясений. Первое ждало его, когда он открыл письмо в поезде. Ему писал директор школы Форест-Мэнор, на все лады расхваливая бывшего школьного старосту — Джеймса — за образцовое поведение во время эпидемии инфлюэнцы. Альберт хотел было скомкать и выбросить письмо, когда его внимание привлекла одна фраза. Он развернул письмо и нашел нужные строки. Сморгнув затуманившие взор слезы, прочел:

Лишь недавно я осознал всю степень самоотверженности этого юноши. Ни секунды не думая о своем здоровье и подвергая себя серьезной опасности, Джеймс помогал персоналу лазарета и кухни ухаживать за больными учениками и преподавателями. Бескорыстие и преданность вашего сына невозможно описать словами.

Второе потрясение ждало Альберта на Пил-сквер. Встреча с матерью и сестрой была тягостной и печальной. Те горевали по отцу, но ему предстояло сообщить им и другие плохие новости. Он собрался с духом.

— Мама, Этель, — тихо проговорил он, — боюсь, я принес вам дурную весть.

Этель коснулась его плеча.

— Если речь о бедняжке Цисси, не терзай себя, Альберт. Джеймс уже все нам рассказал — в тот же день, когда сообщил Конни и Аде. Без Джеймса мы с мамой никогда бы не справились; он помогал нам с того самого дня, как папа упал с лестницы, и до последнего в больнице. Он устроил похороны, договорился об отпевании; он сам общался и с викарием, и с гробовщиком. Даже свидетельство о смерти получал он.

На этом потрясения для Альберта не закончились; третье ждало его на Мэнор-роу. По притихшему виду и сочувственным замечаниям сотрудников он понял, что те знали о его утрате. Приветствие Майкла Хэйга это лишь подтвердило.

— Альберт, соболезную вам: я слышал про вашего отца. Джеймс заходил в день его смерти и все мне рассказал.

Позже, когда заговорили о бизнесе, Альберт испытал последнее и, пожалуй, самое сильное потрясение за день.

— Учитывая, сколько всего вам пришлось пережить, вы, полагаю, обрадуетесь хорошим новостям, — сказал Майкл. — Разумеется, этого будет мало, чтобы свести на нет все ваши испытания, но бизнес процветает, да так, что мы и представить не могли.

Альберт удивленно взглянул на него. Майкл кивнул.

— Пока вас не было, мы добились огромной прибыли. И в этом целиком заслуга Джеймса.

— Джеймса? — безжизненно повторил Альберт. — Не понимаю.

Майкл рассказал об их удачной авантюре и о том, как они оставили с носом всех конкурентов.

— По моим подсчетам, только ко вчерашнему утру мы получили семьсот тысяч фунтов чистой прибыли. А у нас еще заказы, которые, вероятно, удвоят эту цифру. Думаю, к концу первого квартала мы заработаем три миллиона чистыми.

Эти цифры ошеломили Альберта, но то, что он услышал после, окончательно выбило почву у него из-под ног.

— И всего этого не случилось бы, если бы не Джеймс. Он придумал этот план; он вдохновил меня претворить его в жизнь. Сам бы я никогда не осмелился.

Тем вечером Альберт явился на платформу в таком смятении, что чудом не перепутал поезда. В таком эмоциональном состоянии он вполне мог уехать хоть в Эдинбург, хоть в Аберистуит[17]. Но к моменту, когда он переступил порог дома на мысе Полумесяц, его мысли прояснились. Быстро поужинав, он сел писать письмо Ханне.

* * *

Моя дорогая Ханна,

кажется, я только что совершил самый ужасный в своей жизни поступок. Надеюсь, что со временем ты сможешь меня простить, ибо в приступе гнева и неосмотрительности я оттолкнул того, кто был мне дороже всех. Подумать только, что я, всегда так гордившийся нашим старшим сыном, мог столь неверно оценить и умалить его действия!

Так он исписал шесть страниц писчей бумаги; лишь запечатав конверт и подписав его, ощутил он всю глубину своего горя и одиночества и заплакал.

* * *

Последствия ссоры Альберта с Джеймсом были незамедлительными, суровыми и масштабными. Первый отголосок Альберт почувствовал уже через четыре дня, получив письмо от Ханны. Та сочувствовала Альберту в связи со смертью отца и сожалела, что не сможет приехать на похороны, но общий тон письма был холодным, почти ледяным, и Альберт, что называется, прочитал между строк, что в отъезде Джеймса Ханна целиком винила его.

В тот же день к нему наведался тесть. Альберт сразу понял, что Филипу известно о ссоре. Он также знал, что Джеймс приложил руку к неожиданному обогащению фирмы. Филип безапелляционно заявил, что, разорвав отношения с сыном, Альберт лишил их с Эллен возможности наблюдать, как взрослеет и развивается их старший внук. Вдобавок он и сам лишился шанса стать дедом нерожденному сыну Элис. Решив, что Ханна написала родителям и рассказала им о случившемся, Альберт расстроился; он спросил, так ли это, и получил от Филипа суровую отповедь.

— Разумеется, нет, — сказал тот, — Ханна не стала бы предавать тебя. Если она и недовольна тобой, то скажет тебе об этом лично. Джеймс сам рассказал о случившемся, когда они с Элис зашли попрощаться.

— Попрощаться? — повторил Альберт и оглянулся по сторонам, словно надеясь увидеть Джеймса.

— Да, он зашел познакомить нас с Элис перед отъездом из Скарборо. Что за приятная и милая девушка! Эллен того же мнения. Видно, как горячо она любит Джеймса; это заметно по ее взгляду, и уж точно она не «паскудница», как ты изволил ее окрестить.

— Говорите, они уехали из Скарборо? — переспросил Альберт. — А куда, знаете?

— Не удивлюсь, если за границу. Насколько я понял, план у них именно такой.

— Но как они проживут без денег?

— О, деньги у них есть, — заметил Филип. — «Хэйг, Акройд и Каугилл» выплатили Джеймсу пять тысяч фунтов за консультации. — Голос Филипа ожесточился. — Так что мало того что ты сглупил, поссорившись с сыном, ты еще и оказал фирме медвежью услугу, лишив нас сотрудника, который мог бы оказаться незаменимым.

Никогда еще Альберт не чувствовал себя столь одиноко. Он знал, что придется восстанавливать испорченные отношения с Ханной и ее отцом. Знал, что придется отыскать Джеймса и Элис и попытаться компенсировать ущерб, который он им причинил. Знал он и то, что начать придется немедленно, еще до похорон отца. Собравшись с мыслями, он обратился за поддержкой к единственному человеку, который еще мог встать на его сторону. На следующий день после мучительного разговора с Филипом он отправился на Мэнор-роу и долго объяснял Майклу Хэйгу, что произошло. Он не пытался оправдаться, лишь изложил голые факты. Вспомнил, что в ходе развода Майкл нанимал частного детектива, и попросил поделиться контактами.

Майкл хоть и был потрясен и опечален новостью о семейной размолвке, не спешил с ходу осуждать Альберта. Он чувствовал, что его старший товарищ в отчаянии, и с готовностью его поддержал.

— Майкл, боюсь, мне придется еще ненадолго оставить тебя за главного. Сразу после похорон отца я должен вернуться в Истборн. Я отвезу Конни и Аду к сестре в последний раз. Ты же продолжай свою превосходную работу. Филип обещал в скором времени вернуться и помочь тебе немного, учитывая, что дел в последнее время невпроворот.

* * *

Затем Альберт зашел к детективу, и настроение его немного улучшилось. Тем вечером он написал Конни и Аде и отправил отдельное письмо директрисе школы, объяснив, что девочкам необходимо на время уехать. Вечером накануне похорон Сола пришла телеграмма от Ханны, и стало ясно, что надо спешить.

На первом отрезке долгого путешествия в Истборн Альберту, к его огромному смущению, пришлось объяснять дочерям причину отсутствия Джеймса.

— У нас с Джеймсом произошла размолвка, и я вышел из себя, — признался он. — У него был роман с Элис, служанкой, и они сбежали.

Больше он ничего не сказал, несмотря на расспросы Ады, которой хотелось узнать подробности. Конни молчала. Когда отец наконец вышел в уборную и девочки остались одни в отдельном купе первого класса, Ада повернулась к Конни и накинулась на нее, требуя объяснений.

— Ты знала обо всем заранее! — Это было утверждение, а не вопрос. — Ты совсем не удивилась, что Джеймс не пришел на похороны дедушки, и сейчас ни о чем не расспрашивала отца. Говори, что тебе известно и как ты узнала.

Конни наклонилась к сестре; ее глаза оживленно искрились.

— Джеймс мне написал. Никакая это была не «размолвка», а полноценный скандал. И они не сбежали; отец выгнал их из дома. Джеймс и Элис некоторое время были любовниками, а теперь она ждет от него ребенка. Они пришли к отцу и обо всем ему рассказали; тот страшно рассердился, обозвал Элис дурной женщиной и, по сути, обвинил ее в том, что она соблазнила Джеймса, чтобы его захомутать. Джеймс пытался втолковать ему, что все не так, но спорить было бесполезно, а потом отец заявил, что не хочет больше его знать, и им ничего не осталось, кроме как уйти. Джеймс с Майклом заработали много денег на какой-то авантюре, и теперь они с Элис уезжают и будут начинать сначала. Он хочет уехать за границу и в письме говорил о Канаде.

Ада и обрадовалась за Джеймса, и расстроилась, что тот уезжает.

— Прямо как в романах! Но мы же их еще увидим, правда?

Конни с сомнением покачала головой:

— Судя по письму Джеймса, разрыв был окончательным. Джеймс очень упрям и целеустремлен, теперь я это понимаю; если он что-то решил, его не так легко заставить передумать.

Тут вернулся отец, и с откровениями было покончено.

* * *

Конни и Ада были потрясены тем, как сильно болезнь отразилась на внешности Цисси; сестру было не узнать. Даже Альберт, видевший ее совсем недавно, не мог не заметить перемену.

Альберт решил помириться с Ханной сразу после приезда. После ее письма он ждал, что она встретит его холодно, но, к его удивлению, она приняла его тепло. Вскоре он понял почему.

— Два дня назад в Истборн приезжали Джеймс и Элис, — призналась она. — Кажется, ты глубоко заблуждаешься в своей оценке Элис. Мне она показалась добропорядочной, заботливой девушкой, а их чувства явно крепки. Джеймс сказал, что, хотя вы с ним сильно поссорились, я должна поддержать тебя ради твоего благополучия и всей нашей семьи. Он знает, как сильно ты оплакиваешь отца и как будешь мучиться, когда умрет Цисси. Он велел тебе передать, — тут ее голос задрожал, и она чуть не заплакала, — что по-прежнему любит тебя, но они с Элис уезжают, чтобы вместе построить новую жизнь.

* * *

В письме Майклу Хэйгу Конни поведала, как обстоят дела в Истборне:

Дорогой Майкл,

мы приехали два дня назад, проведя удручающий день в дороге. С нашей рождественской поездки в Хэррогейт случилось столько всего неприятного, что, кажется, будто она была в прошлой жизни. Отец опечален и совсем не похож на себя прежнего, каким ты наверняка знал его по конторе. Думаю, он терзается угрызениями совести из-за случившегося с Джеймсом и Элис, но больше всего его, конечно же, удручает беспомощность, ведь он ничем не в силах помочь бедной Цисси. Мама очень расстроена ситуацией с Джеймсом и винит во всем отца, но все тревоги отходят на второй план, когда мы думаем о Цисси. Наша милая сестра совсем исхудала и стала как бесплотный дух; ее ручки и ножки такие тоненькие, как у ребенка вдвое ее младше. Она всегда напоминала куколку, но теперь ее кожа стала совсем прозрачной, точь-в-точь фарфоровой. Вчера мы гуляли у моря, но Цисси задыхается от малейшей нагрузки, поэтому ехала в инвалидной коляске, укрывшись одеялом. Все же думаю, прогулка пошла ей на пользу, хотя она и устала.

Она так ослабела, что отцу или Генри приходится на руках поднимать ее по лестнице в спальню и спускать вниз; мы боимся, что она может упасть. Утром отец принес ее вниз, чтобы мы вместе позавтракали; Цисси смогла осилить лишь миску теплого молока, куда окунала маленький кусочек хлеба, вероятно, для облегчения пищеварения. Нам с Адой стало стыдно налегать на свой сытный завтрак; от свежего воздуха и прогулок у нас разыгрался аппетит.

Сонни старается нас веселить. С Цисси они неразлучны, хоть мама и боится, что он заразится туберкулезом. Цисси улыбается, глядя на его проделки, но, невзирая на ее веселость, боюсь, конец близок. Я поражена тем, как стоически Цисси принимает свою судьбу. Вчера мы остались одни, и она сказала, что знает: ее жизнь теперь в руках Божьих, и мы не должны оплакивать ее, когда ее не станет, а должны помнить счастливые дни, что провели вместе. Говорила она и о Джеймсе и Элис, сказала, что рада за них и надеется, что со временем они с отцом смогут снова наладить отношения. Знал бы ты, как я плакала, когда вышла от нее.

На этом, пожалуй, закончу, ведь я устала, устала не физически, а от выпавших на нашу долю эмоциональных потрясений. Поразительно, как семья вроде нашей годами мирно качалась на волнах существования, не ощущая ни приливов, ни отливов, и покой наш не нарушала даже малейшая рябь на воде, и тут вдруг на нас один за другим обрушились самые свирепые шторма.

Я благодарна, что у меня есть ты, ведь мне не с кем больше поделиться мыслями.

Твоя верная подруга Конни Каугилл.

* * *

Прошло два дня с тех пор, как Конни написала Майклу. Утро выдалось солнечным и теплым. Цисси предпочла остаться в гостиной; ее устроили у эркерного окна с видом на море, уложив на большой диван с грудой подушек, и она заявила, что ей там очень удобно. После обеда Конни и Ада повели Сонни на прогулку по набережной, а Альберт с Ханной остались с младшей дочерью.

Полуденное солнце проникало сквозь высокие окна, и от тепла Альберта клонило в сон; измученный недавними потрясениями, он задремал в кресле. Разбудила его Ханна, слегка потрепав по плечу. Она указала в противоположный конец комнаты. Цисси смотрела на отца и тянула к нему руки.

Альберт подошел и встал на колени у дивана. Цисси обвила его шею тонкими прозрачными ручонками, и он прижал ее к себе. Через несколько минут почувствовал, как что-то переменилось; ее тельце обмякло, и она испустила протяжный усталый вздох. Альберт нежно опустил на диван бездыханное тело любимой дочери.

* * *

Цисси привезли в Скарборо и похоронили над городком, который она успела нежно полюбить, хоть и прожила здесь совсем недолго. В тот самый час, когда хоронили его сестру, Джеймс стоял на корме могучего лайнера, обняв за плечи Элис; берега Англии медленно растворялись в дымке, и, повернувшись к носу корабля, они устремили взгляд к горизонту и незнакомой земле, где их ждала новая жизнь.

Часть вторая: 1902–1913

О будущей не мысля части,

Играют резво меж собой:

Не знают то, что есть напасти,

Не знают, что есть день другой.

Но только в свет поставят ноги,

Уже их ждут судьбины строги,

Их бледный сонм затмит их дни.

Открой, о Муза! сеть сурову,

Опутать их везде готову;

Скажи, что смертные они[18].

Томас Грей. Ода на отдаленный вид Итонской коллегии

Глава двенадцатая

Конни с удивлением разглядывала конверт. Почерк она сразу узнала и порадовалась, что родителей не было дома. Отец часом раньше уехал на работу; мать за завтраком заявила, что пойдет провожать младшего брата Конни в школу, после чего отправится навестить бабушку.

Сонни, кажется, был совсем недоволен таким поворотом дел. Он скорчил до того потешную рожицу, что Конни чуть не прыснула. Сонни, которому было десять и скоро должно было исполниться одиннадцать, считал себя взрослым и способным добраться до школы самостоятельно. Но новая школа располагалась всего в двух шагах от дома родителей Ханны, Филипа и Эллен Акройд, и в этот раз его возражения приняты не были.

Ада все еще училась в интернате, и, когда Ханна с Сонни ушли, Конни осталась в доме одна. Она снова взглянула на надпись на конверте: «Мисс Констанс Каугилл». Улыбнулась: повезло ей, что письмо пришло сейчас, ведь через месяц она перестанет называться мисс Констанс Каугилл, а дом на мысе Полумесяц уже не будет ее домом.

Разрезав конверт ножом, она вытряхнула его содержимое. Внутри оказалась фотокарточка: молодая пара лет двадцати с небольшим, маленький мальчик лет трех и крошечный младенец, которого красивая женщина держала на руках. Гордых родителей Конни узнала сразу: ее старший брат Джеймс стоял рядом с Элис; та сидела в кресле, а мальчик стоял по другую руку. Впервые с момента исчезновения Джеймса и Элис — а с тех пор миновало четыре года — от них пришла весточка. Все это время, несмотря на отчаянные попытки отца их найти, от них не было ни слова; они испарились бесследно.

Джеймс намекал, что планирует уехать из Англии, и говорил, что, возможно, переберется в Канаду. Терзаемый глубочайшим чувством вины, Альберт наводил справки и в Канаде, и в Северной Америке, но безрезультатно. Вот почему Конни так удивилась, увидев адрес на конверте. Хэмпстед, северная окраина Лондона — никому бы и в голову не пришло искать Джеймса там. Впрочем, прочитав письмо, Конни удостоверилась, что они бы там его и не нашли, даже если бы прочесали все до единого дома в округе.

Письмо отправил старый школьный друг Джеймса Ральф Френч. А Джеймс, как оказалось, пока не был готов раскрыть их с Элис местонахождение.

Вести от Джеймса пришли по большей части добрые. Элис родила сына, при крещении нареченного Джеймсом Солом; впрочем, звали его просто Солом. За три недели до того, как была сделана фотография, Элис произвела на свет второго ребенка, девочку. Ее планировали назвать Цецилией Элис, но никто не сомневался, что в быту ее будут звать Цисси.

Джеймс также писал, что они вложились в некий бизнес, хоть и не раскрывал, в какой именно. Предприятие только начало развиваться, но дела уже шли в гору, и три года упорного труда стали приносить дивиденды. Он долго думал, прежде чем решился пойти на контакт. Элис уговорила его перестать упрямиться и, выражаясь ее словами, «артачиться, как баран». В конце он умолял Конни скорее ответить и сообщить все семейные новости, а письмо отправить на адрес Ральфа Френча.

* * *

В конторе на Мэнор-роу за прошедшие несколько лет произошла лишь одна заметная перемена. На каменной стене у главного входа появилась медная табличка с надписью «Хэйг, Акройд и Каугилл Лимитед. Торговля и импорт шерсти». Табличку повесили всего несколько месяцев назад.

Альберт Каугилл предложил оформить обе фирмы как акционерные компании: такая же табличка появилась и на шерстеобрабатывающем заводе. Главным держателем акций стал Филип Акройд; Альберту и Майклу Хэйгу достались меньшие доли. Хэйга недавно избрали в совет директоров. Эрнест Каугилл, ныне занимающий должность управляющего директора завода, переименованного в «Шерстеобрабатывающий завод ХАК Лимитед», также получил во владение небольшой пакет акций.

Идея пришла в голову Альберту после событий тысяча восемьсот девяносто восьмого — девяносто девятого годов, когда компания получила невиданную прибыль. Альберта встревожил такой успех. Хотя они радовались доходам, он верно подметил, что столь резкие колебания цен на шерсть не повлекут за собой ничего хорошего. Сегодня фирме повезло, а завтра могло быть наоборот.

Директором обеих компаний стал Филип Акройд; Майкл Хэйг занял посты секретаря главной компании и дочерней фирмы и заместителя управляющего директора «ХАК Лимитед». Альберт стал управляющим директором «ХАК Лимитед».

Анализ баланса компании показал, что капитал ее в зависимости от текущих цен на шерсть составлял от шести до восьми миллионов фунтов. Неудивительно, что «ХАК Лимитед» считали лидером рынка. Однако конкуренты у них все же имелись. Хотя большинство соперников «ХАК Лимитед» выглядели бледными в сравнении с ними, были и те, кто в силу своей прозорливости, а может, чистого везения угадал тенденции рынка столь же верно и последовал им. Одна такая фирма, появившаяся недавно, уже успела немало досадить «ХАК Лимитед». Ее основали три торговых агента и закупщик из Брэдфорда, и называлась она «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон»; следуя примеру «ХАК», основатели зарегистрировали акционерное общество.

Некоторое время фирму знали в узких кругах просто как «эти четверо», пока кто-то не поинтересовался, а кто, собственно, эти четверо. Тогда какой-то шутник ответил, что это четыре всадника апокалипсиса — Голод, Чума, Война и Смерть. Так Уокера, Пирсона, Фостера и Добсона прозвали «четырьмя всадниками».

На следующий день после того, как Конни получила письмо от брата, должно было состояться собрание совета директоров «ХАК Лимитед». Инициатором собраний был Филип Акройд, и проходили они обычно у него дома в Уэпоннесс-Парк в Скарборо или в доме Альберта на мысе Полумесяц.

Больше всех ждал этих собраний Майкл Хэйг: для него они были редкой возможностью побыть некоторое время с невестой, Конни. По пути в Скарборо вечерним поездом накануне собрания о делах не говорили; члены совета директоров обсуждали более легкие темы. Филип рассказал, что рядом с его домом на южном утесе в Скарборо планируют построить поле для гольфа. Альберт в ужасе всплеснул руками.

— Значит, следующим летом мы совсем вас не увидим, как, впрочем, и прошлым, которое, как помнится мне, прошло на полях для крикета, где играла команда Йоркшира, — сказал он.

Майкл не мог ему не подыграть.

— А лорд Хоук[19] в курсе ваших планов? Успеет ли подготовить двенадцатого игрока?[20] — поддразнил он Акройда.

— Да я всего-то был на паре матчей, — запротестовал Филип.

— Потому что остальные отменили из-за дождя, — парировал Альберт.

— А ваши прежние кумиры не обидятся, что вы им изменили? — продолжал подтрунивать над Филипом Майкл. — Сегодня Джордж Херберт Хёрст, завтра Гарри Вардон[21].

После ужина в доме на мысе Альберт и Ханна повели Сонни на прогулку по берегу Южного залива. Ханна встала на калитку[22], а Сонни бросал мяч на ровном утрамбованном песке. И хотя броски Альберта не могли составить конкуренцию крученым мячам дедушки Акройда, Сонни, мечтавший однажды сыграть за команду Йоркшира, радовался любой тренировке.

После их ухода Майкл и Конни примерно на час остались наедине. Они обсудили свадебные приготовления, и, когда стемнело и играть на пляже стало невозможно, Конни наконец показала Майклу письмо от Джеймса и фотографию. Майкл восхитился крепкими ножками и красивыми чертами лица племянника Конни и понадеялся, что сестра мальчика вырастет такой же красавицей, а после с интересом прочел письмо Джеймса. Конни призналась, что сомневается, показывать ли письмо родителям, и Майкл предложил компромисс:

— Напиши Джеймсу через того малого в Хэмпстеде и сообщи все новости. Можешь дать ему наш новый адрес в Хитоне; когда твое письмо до него дойдет, мы уже переедем. Спроси его, хочет ли он сам, чтобы ты рассказала о письме остальным членам семьи.

Наутро Конни села и взялась за ответ Джеймсу.

Дорогие Джеймс и Элис, Сол и малышка Цисси,

не знаю, с чего начать; новостей очень много. Я так разволновалась, получив ваше письмо, что с тех пор не могла думать ни о чем другом.

Начну с домашних. Вскоре после вашего приезда в Истборн мы с Адой тоже приехали туда. Обе были потрясены изможденным видом Цисси, как, полагаю, и вы. Мы провели с ней немного времени, но уже через два дня она мирно умерла на руках у отца. Мы привезли ее в Скарборо и здесь похоронили. Раз в месяц мы с мамой ходим к ней на могилу, и я рассказываю ей обо всем, что происходит с теми, кого она знала и любила. В следующий раз расскажу и о вас.

Бабушка и дедушка Акройды живы-здоровы. Дед играет в крикет на пляже с Сонни и вечно обыгрывает его, так как умеет бросать крученые мячи. Сонни же клянется, что скоро освоит эту технику и разгромит его в ответ. Он стал таким взрослым мальчиком и так напоминает мне тебя, Джеймс, особенно теперь, когда он пошел в Скарборский колледж.

Аде остался еще год в школе принцессы Каролины. Кажется, у нее все хорошо. Она всегда была тихоней и сейчас такая же. Дружит с девочкой из класса — ту зовут Элеонора — и однажды даже пригласила ее погостить у нас на каникулах. Элеонора нарисовала очень красивый пейзаж замка Скарборо и собора Святой Марии и подарила картины маме с папой в знак благодарности за гостеприимство. Эта светловолосая хрупкая девушка очень похожа на бедняжку Цисси, и, может быть, поэтому Ада так к ней расположена.

Есть и печальные новости: прошлой зимой умерла бабушка Каугилл. Она так и не оправилась после смерти деда. Ее мысли стали путаться, потом она начала уходить и бродить по улицам. Тетя Этель с ней намучилась. А в прошлом ноябре ее нашли в саду поздно ночью в ночной рубашке; печальные и неизбежные последствия этой эскапады не заставили себя ждать, бабушка простыла и заболела пневмонией. Через три недели ее не стало. Что до тети Этель, той не нравится жить в старом доме одной; она присмотрела себе маленький коттедж в Клэйтоне и попросила отца продать дом на Пил-сквер и на вырученные деньги купить коттедж. Она полностью восстановилась и здорова; полагаю, сбросив груз ответственности и тревог, она почувствовала себя лучше и теперь снова может терроризировать детишек в школе Грейт-Хортон.

В Брэдфорд вернулись сестра отца тетя Бесси и ее муж Морис Баркер, ранее эмигрировавшие в Америку. Морис не смог устроиться на работу, а Бесси скучала по Англии. Они вернулись в прошлом году и привезли с собой детей: старшего сына Кларенса и близнецов. Кое-что, впрочем, не изменилось: Морис и здесь не может найти работу. Отец шутит, что специальность Мориса должна быть связана с рыбалкой, ведь тот сачкует всякий раз, когда кто-то заговаривает о работе. Кажется, он чувствует себя обязанным устроить на фирму и самого Мориса, и его старшего сына.

Мама с папой живы-здоровы, хотя смерть Цисси оставила на них отпечаток. Мать долго сердилась на отца из-за ссоры с тобой. Винила его во всем и, я уверена, до сих пор винит, но эту тему в разговорах мы затрагиваем редко. Я как-то слышала, как она говорила отцу, что одного взгляда на Элис любому было бы достаточно, чтобы понять, что она порядочная девушка. После вашей ссоры отец пришел в ужасное расстройство, винил себя и потратил немало времени и денег, пытаясь тебя найти, но безуспешно. Ты хорошо замел следы.

Что до моих новостей, когда ты получишь это письмо, я буду уже замужем. Надеюсь, мой выбор ты одобришь: я выхожу за Майкла Хэйга. Мама с папой немного разочарованы, ведь Майкл разведен и мы не сможем обвенчаться, лишь зарегистрировать брак в мэрии. Я, впрочем, не возражаю; коль скоро я смогу быть рядом с любимым, меня все устраивает. Жить мы будем в Брэдфорде, а точнее — в Хитоне. Надеюсь, придет день, когда я смогу отплатить за любезность и прислать тебе семейную фотографию Хэйгов.

Церемония и прием пройдут в Скарборо. Мы с Майклом поедем в свадебное путешествие, но он не говорит, куда именно, как бы я ни допытывалась. Хочет меня удивить. В остальном он внимателен, добр и учтив, и я считаю себя самой счастливой девушкой на Земле, так что эту мелочь могу ему простить.

Майкл, отец и дедушка Акройд очень заняты на работе. Хоть я и не слишком разбираюсь в бизнесе, но вижу, что дела идут очень хорошо. Из последних нововведений они учредили так называемые акционерные общества и в торговой фирме, и на заводе. Надеюсь, ты лучше моего понимаешь, что это значит. Теперь они проводят собрания совета директоров; на самом деле просто собираются, сплетничают, плотно ужинают и много пьют. После прошлого собрания отец и Майкл вернулись в сильном подпитии, а дедушка весь следующий день жаловался на головную боль.

Дедушка Каугилл наверняка гордился бы, узнав, что ты назвал первенца в его честь, а мама будет тронута, когда узнает, что твою дочку зовут Цисси. Но прежде спрошу, позволишь ли ты передать новости о тебе остальной семье. Когда принесли письмо, я была одна, и это, пожалуй, хорошо, ведь мама с папой непременно узнали бы твой почерк. Я с уважением отнесусь к твоему желанию, но родители, безусловно, будут рады узнать, что ты здоров, счастлив и ни в чем не нуждаешься; им также будет любопытно узнать про внуков. Прошу, дай мне знать; мне очень хочется всем о тебе рассказать. Майклу я уже рассказала, но он поклялся хранить тайну.

Передавай сердечный привет Элис, маленькому Солу и малышке Цисси.

Твоя любящая сестра Конни.

Она написала на конверте их с Майклом новый адрес, запечатала письмо, незаметно вышла из дома и направилась на почту.

* * *

Когда Хильда Драммонд закончила школу принцессы Каролины и уехала навсегда, горю Ады не было предела. Она чувствовала себя потерянной и одинокой и не знала, как дальше жить. Хильда, ставшая ее подругой, наставницей, а впоследствии и возлюбленной, скрасила первые годы пребывания Ады в школе. Однако с ее отъездом карьера личной помощницы старосты для Ады кончилась, и ее перевели в четырехместную спальню, где царила куда менее изысканная атмосфера. Постепенно она привыкла к новому распорядку и держалась особняком, а вскоре подружилась с одной из соседок. Элеонора Роудз, хрупкая, красивая блондинка, чем-то напоминала покойную Цисси и отличалась таким же кротким нравом. Ее робость и застенчивость служили предметом насмешек для некоторых девочек, и изначально они с Адой подружились именно из-за этого. Крепкая Ада могла за себя постоять и предупредила обидчиц, избравших Элеонору целью мелочных и злых издевок, держаться от девушки подальше; так они и сблизились.

Элеонора обладала исключительным талантом к живописи, и учительница рисования прочила ей большое будущее. Ей особенно хорошо удавались пейзажи, а сельские панорамы Северного Йоркшира были так прелестны, что ее таланту нашлось применение. Учителя даже специально освобождали Элеонору от уроков, чтобы та больше писала местные красоты. Однако на пленэр необходимо было ездить, а наставники девушки не могли отпустить ее одну. Это было бы и невозможно с практической точки зрения, ведь художнице приходилось носить с собой тяжелое снаряжение. Так Аду подрядили быть ее компаньонкой и носильщицей, и девушки провели немало погожих летних дней на природе. По сути, они выезжали на пикники и подолгу отдыхали; иногда Элеонора вставала за мольберт. Она выбирала сцену, которую хотела написать, а Ада разворачивала одеяло, сидела и читала, пока Элеонора не уставала от работы или не наступала пора обедать.

Одним жарким летним днем девушки разбили лагерь на небольшой поляне в лесу в верхнем Ниддердейле. Рядом журчал небольшой ручей с каменистым дном, впадая в реку Нидд, в свою очередь сливавшуюся с могучими водами Уза. Через ручей был перекинут маленький деревянный пешеходный мостик, поросший мхом от постоянной сырости. Ада прилегла с книгой на одеяло, а Элеонора начала писать этюд. Вскоре Аду убаюкали теплое солнышко, густой медовый аромат луговых цветов и колыбельная ручья, ласково журчавшего над ухом, и она задремала.

Проснувшись, она поняла, что не знает, который час. Спросила у Элеоноры, долго ли спала, а та рассмеялась и ответила:

— Несколько часов. Ты всех птиц распугала своим храпом.

Ада поморщилась, села и разгладила платье.

— Удалось ли написать шедевр? — спросила она.

— Иди сюда и сама посмотри.

Ада поднялась; она долго лежала на неровной земле, и тело затекло. Встав рядом с Элеонорой, взглянула на картину, и глаза ее удивленно округлились. Девушке точно удалось передать окружающий пейзаж: деревья с густой листвой, серебристые оттенки брызг на камнях в ручье, замшелые доски моста. Сцена оживала на холсте и была передана с удивительной точностью. Но Аду поразил передний план, где было изображено одеяло с остатками угощения и брошенной книгой и сама Ада с растрепанными волосами и разметавшейся юбкой, забывшаяся глубоким сном.

— Вот это да, — с восхищением и удовлетворением произнесла она. — Блестящий этюд, вот только я совсем на себя не похожа; в жизни я не такая красивая, какой ты меня изобразила.

— Ерунда, — решительно ответила Элеонора. — Ты очень красивая.

Что-то в ее тоне удивило Аду. Она взглянула на подругу. Элеонора зарделась и робко улыбнулась. Ада долго и пристально смотрела на нее.

— Скажи, — выдохнула Элеонора тихо, почти шепотом.

От изумления Ада лишилась дара речи.

— Хочешь, чтобы я сама сказала? — спросила Элеонора.

Ада могла лишь кивнуть.

Элеонора оглядела пустынные окрестности, аккуратно положила кисть на мольберт, молча взяла Аду за руку, притянула к себе и поцеловала.

— Давно ты поняла? — спросила Ада. Они лежали на одеяле и мечтательно смотрели в голубое небо с разбросанными по нему тонкими кружевными облачками.

— С тех пор, как ты стала защищать меня от той шайки девиц. Однажды они меня окружили, а ты взяла меня за руку и отвела в безопасное место. Твое запястье прижалось к моему, я чувствовала твой пульс, бившийся с такой же частотой, что и мой. Тогда я убедилась окончательно, хотя подозревала еще год назад, когда ты была с Хильдой. — Ада встревоженно выпрямилась. — Не волнуйся, — рассмеялась Элеонора. — Вряд ли еще кто-то заметил. Все дело в том, как ты на нее смотрела.

Глава тринадцатая

Три месяца спустя молодожены Конни и Майкл отправились в медовый месяц в Лондон, затем в Париж и Рим.

В день их бракосочетания дом на мысе Полумесяц празднично украсили, совсем как в дни торжеств в честь бриллиантового юбилея правления королевы Виктории. На лужайке перед домом установили большой навес; гости сели под ним, наслаждаясь роскошным свадебным пиром, приготовленным несравненной миссис Даллас.

Поскольку обстоятельства лишили Альберта возможности засвидетельствовать венчание дочери в соборе Святой Марии, он решил, что хотя бы свадебный прием должен пройти с большой помпой.

В тот день о делах если не забыли, то отодвинули их на второй план. Созвали всех членов семейств Каугилл, Хэйг и Акройд, которые смогли прийти, а также друзей и соседей со стороны невесты и жениха.

Так вышло, что Гарри и Флоренс Бинкс и их сына Чарли усадили напротив доктора Стивена Каллетона, его жены Элизабет и их детей. К нескрываемой радости Чарли, его посадили рядом с дочерью Каллетонов Ребеккой; по другую руку от девушки сидел ее брат, малыш Стивен. В свои девятнадцать Ребекка была моложе Чарли на два года; высокая, белокурая, не красавица, но с миловидными чертами, тоненькая, но не страдавшая болезненной худобой, и с плутоватой улыбкой, за которой скрывался рассудительный и практичный характер. Эта улыбка пленила Чарли.

Гарри Бинкс много лет проработал закупщиком шерсти у крупного производителя сукна из Хаддерсфилда, но признался свояку, что хочет сменить род деятельности. Их разговор хоть и оказался кратким, но имел важные последствия.

— Что не устраивает тебя в работе на нынешнем месте? — спросил Альберт.

— Я ухожу не сколько ради себя, сколько ради Чарли, — пояснил Гарри. — Тот работает в химической компании и уже многого достиг. Химические технологии в текстильной промышленности — перспективная сфера. За последние несколько лет в окрашивании тканей произошел большой скачок, появились новые методы и различные составы. Вскоре появятся совершенно новые ткани.

Альберт очень заинтересовался и захотел узнать подробнее.

— И что ты планируешь?

— Хочу, чтобы Чарли работал на компанию, где мы владеем акциями, а не способствовал обогащению чужих людей, будучи простым наемным работником. Чарли уже изобрел три эффективных новых красителя и получил за это лишь похвалу, а на похвалу не купишь ни угля, ни хлеба.

— И как ты планируешь осуществить свой замысел? — спросил Альберт, стараясь не выказывать слишком явный интерес.

— Проблема в финансах. Помещение мы, допустим, найдем, и поставщики на примете есть; что до заказчиков — те отхватят наш новый товар с потрохами. Но нужно закупить дорогое оборудование; нужен инвестор, готовый вложить крупную сумму денег и превратить далекую мечту в реальный бизнес.

Тут в разговор вмешался кто-то из гостей со случайным замечанием, и беседа перешла на другие темы.

Ада, сидевшая за столиком с хорошим обзором, с любопытством наблюдала за гостями, но тосковала по своей дорогой подруге Элеоноре, жалея, что та не смогла присутствовать на торжестве. В качестве свадебного подарка для сестры и зятя Ада заказала у Элеоноры картину. Акварельный пейзаж большого формата изображал великолепную живописную панораму недалеко от школы принцессы Каролины. За несколько месяцев до этого на пасхальных каникулах Ада заговорила с сестрой о ее любимых местах и незаметно выпытала у Конни необходимые сведения, чтобы Элеонора изобразила именно то место, где сестра любила гулять больше всего.

Картина, гордо выставленная в центре длинного высокого стола со свадебными подарками, изображала панораму Ниддердейла к западу от Хэррогейта, откуда открывался вид на городок Пейтли-Бридж и Пеннинские горы вдали. Солнечный свет пробивался сквозь облака, и Элеонора искусно передала контрастные тени на пологих склонах. Тут и там в долине виднелись фермерские постройки из серого камня и огороженные каменными стенами поля — типичная примета йоркширского пейзажа. В нижнем правом углу имелась незаметная подпись: художница написала свое имя, «Элеонора Роудз». Восхищенные красотой и великолепием безмятежной сцены, многие гости расспрашивали Аду о юной художнице, и это наполняло ее тихой гордостью. Она также заметила, что Конни и Майкл тронуты ее выбором подарка. Майкл лично поблагодарил ее, пообещав, что в новом доме пейзаж будет висеть на самом видном месте.

* * *

По возвращении из свадебного путешествия Майкл и Конни едва успели распаковать чемоданы, а Альберт уже запланировал следующее собрание совета директоров «ХАК Лимитед». В этот раз собрание должно было состояться в доме на мысу. Конни с мужем приехали на поезде; пока мужчины совещались, она отправилась навестить мать и бабушку.

Собрание начал Альберт.

— Викторианская эпоха закончилась, — сказал он. — Чопорный викторианский стиль вскоре выйдет из моды. Новый король и его королева-консорт Александра предпочитают более разнообразную цветовую гамму в одежде. Переменам в моде будет способствовать появление тканей более высокого качества и тканей с ярким рисунком, производимых при помощи нового поколения химических красок, которые сейчас повсеместно изобретают, производят и выводят на рынок. Располагая этими новыми материалами, дизайнеры текстиля дадут волю воображению. Думаю, вскоре нас ждет массовое производство химических красок. Дизайнеры получат полную свободу и начнут смело экспериментировать с различными тканями; кроме того, можно будет наладить массовое производство самых необычных и экзотических тканей. «Массовое производство» означает, что ткани будут стоить дешево. Раньше лишь очень богатые люди могли позволить себе ткани с необычным рисунком; теперь же они станут доступны обычному покупателю. С учетом всего этого я хотел бы, чтобы мы рассмотрели следующее предложение, — заключил Альберт. — Что вы скажете об открытии завода по крашению ткани в рамках нашей группы предприятий?

Филип и Майкл вскоре убедились, что предложение Альберта имело под собой веские основания. Впечатлила их и встреча с Гарри и Чарли Бинксами. Так через полгода появился химический завод по крашению и обработке текстиля «Аутлейн», еще одна «дочка» «ХАК Лимитед», которую тоже учредили как акционерное общество. Пятьдесят процентов акций «ХАК» оставили за собой, а оставшийся пакет поровну поделили между собой новый управляющий директор мистер Гарри Бинкс и технический и производственный директор мистер Чарли Бинкс.

* * *

Через три месяца после того, как Конни переехала в новый дом в Хитоне, от Джеймса пришло второе письмо. Хотя он по-прежнему не сообщал об их с Элис местонахождении, он сказал, что их бизнес связан с сельским хозяйством и добычей минералов, а недавно — буквально за неделю до того, как написать письмо, — он также приобрел во владение газету. Джеймс признался, что они с Элис по чистой случайности смогли так активно взяться за бизнес: добравшись до пункта назначения, они увидели объявление о продаже объекта недвижимости, который уже давно «висел» на рынке. Предыдущие владельцы не смогли добиться прибыли, и недвижимость никто не хотел покупать. Провели два аукциона, и не нашлось ни одного желающего. Тогда собственность забрал себе банк, но впоследствии его вынудили снять резерв с продажи. На третьем аукционе, к великому удовольствию Джеймса и Элис, объект продавали уже меньше чем за половину цены, которую они готовы были заплатить. К тому же банк, видимо, желая частично вернуть потерянные деньги, предложил им оформить покупку в кредит. Джеймс отказался, вызвав немалое удивление банкиров. А удача заключалась в том, что после покупки молодожены обнаружили на своей земле богатые месторождения минералов.

В конце Джеймс добавил, что они с Элис разрешают пересказать другим членам семьи содержание писем, но предупредил, что никаких попыток связаться с ним быть не должно и делать это может только Конни.

* * *

Ответ Конни дошел до Джеймса и Элис в первые дни тысяча девятьсот третьего года. Она писала, что обитатели дома на мысе Полумесяц и другая родня восприняли известия от Джеймса с облегчением, гордостью и радостью. Для матери стало огромным утешением узнать, что сын ее здоров, и она подолгу перечитывала письма и разглядывала фотографию внуков. Отец почти ничего не сказал.

Филип и Эллен Акройд также обрадовались весточке от Джеймса, хоть та поступила и опосредованно. Конни сообщила, что Филип припомнил крученые мячи старшего внука и стал дразнить ими Сонни. Тот так разозлился, что умолял в письме спросить у брата, как он это делает, намереваясь совершенствовать свою слабую технику подачи. Что до Филипа, в разговоре один на один тот просил разрешения написать Джеймсу напрямую или хотя бы приложить письмо к следующей весточке от Конни.

В конце Конни сообщила, что в следующий раз, возможно, сможет прислать семейный портрет, так как в настоящее время занята отделкой детской комнаты. Будущий житель комнаты должен был появиться в конце июня.

В ответ Джеймс написал, что они с Элис чрезвычайно рады хорошим вестям и надеются, что беременность протекает без осложнений. Он также позволил Филипу написать ему напрямую, хоть и не понимал, зачем ему это. В конце он просил сестру передать Сонни следующее сообщение: «Следи за пальцами деда, когда тот отпускает мяч, и постарайся отбить мяч за пределы поля. И, отбивая, направляй мяч назад, а не вперед».

* * *

Стояла ранняя весна тысяча девятьсот восьмого года. На столе кабинета лежал ежегодный отчет о деятельности группы компаний «Хэйг, Акройд и Каугилл». Финансовый год выдался непростым. В течение года цены на шерсть непредсказуемо колебались. Собрание совета директоров вел самый молодой директор Майкл Хэйг.

— Мы потеряли деньги в основной компании, хотя убытки удалось компенсировать за счет прибыли химического завода. Само по себе это не страшно; спрос настолько низок, что блестящих результатов ждать не стоит. Гораздо больше меня тревожат цифры с шерстеобрабатывающего завода. До выхода Эрнеста Каугилла на пенсию по состоянию здоровья тот никогда не приносил убытки.

— Думаю, это временные последствия смены руководства, — сказал Альберт.

Майкл Хэйг покачал головой.

— А я думаю, Кларенс Баркер не в состоянии управлять компанией. Он допустил ошибки, которых никогда бы не случилось при Эрнесте. Я знаю, что он твой племянник, Альберт, но он на эту должность не годится, как ни жаль.

— Я так не считаю, — упрямо возразил Альберт. — Дай парню время, и все изменится. Я в этом не сомневаюсь. Обработка шерсти — бизнес непростой, ему надо освоиться, познакомиться с рабочими фабрики, а дальше все пойдет как по маслу, я точно знаю.

— И долго будем ждать, пока это случится? — не унимался Майкл. — Он уже два года на руководящем посту, и, похоже, улучшений не предвидится. Хуже того, убытки растут, а не уменьшаются. И между прочим, — угрюмо добавил он, — рабочие не в восторге от его манер. Мы уже лишились нескольких хороших сотрудников, а они работали у нас годами! Терять хороших рабочих непозволительно. «Хэйг, Акройд и Каугилл» всегда гордились, что платят лучше всех, нанимают лучших и сохраняют их лояльность. А не теряют из-за неграмотного руководства!

Альберт ударил кулаком о стол.

— Не тебе меня учить, как управлять компанией, — крикнул он. — Говорю же: дай парню шанс. А критиковать других начнешь, когда твоя компания принесет прибыль. Или ты пытаешься отвлечь внимание от своих неудач?

Собрание стало первой в серии ожесточенных стычек между двумя директорами. Майкла тревожила растущая враждебность между ним и Альбертом и дальнейшая судьба группы компаний. Нынешнее поведение Альберта вызывало недоумение даже у Конни и Ханны, которые прежде всегда понимали ход его рассуждений.

Проблема заключалась в том, что Альберт растерял свою уверенность — то самое качество, что привело его к успеху и было его главным оружием. Его карьера состоялась благодаря кипучему энтузиазму и знанию индустрии и товара. Теперь же он ощущал угрозу со стороны Майкла, по его мнению, превосходившего его талантом. Внутренняя неудовлетворенность привела к тому, что теперь он предпочитал окружать себя людьми менее одаренными, чем он сам. Поскольку Джеймс не мог занять его место в компании, ему нужен был кто-то временный до тех пор, пока Сонни не сможет взять руководство на себя; кто-то, кем легко было бы управлять. Именно поэтому он защищал Кларенса Баркера.

Сам же Баркер, не подозревая об истинных причинах расположения к нему Альберта, пользовался им, как только мог. Почуяв свой шанс и тщательно взвешивая слова, он обставил все так, будто Майкл затеял против него личную вендетту. Он также намекнул, что Майкл подрывает авторитет Альберта. Коварные инсинуации служили двойной цели: пробудить в Альберте инстинкты покровителя по отношению к Кларенсу и укрепить его растущее недоверие к зятю.

Глава четырнадцатая

Джеймс Фишер сидел на веранде и разглядывал лежавшие перед ним листы писчей бумаги. Он так привык к новой фамилии, что редко думал о себе как о Каугилле. Обычно он брал ручку и отвечал на письма сразу же, но содержание этого письма заставило его задуматься. Над ответом придется хорошенько поразмыслить и обсудить его с Элис; только потом предпринимать какие-либо действия.

Стоял теплый тихий вечер. Небо освещали последние лучи закатного солнца, но в это время года температура никогда не опускалась низко, и не надо было надевать даже легкую куртку. Тишина была абсолютной, и Джеймс сразу услышал легкий шорох, возвестивший о появлении Элис. Он взглянул на нее и улыбнулся. В этой улыбке воплотилась вся любовь и привязанность, лишь окрепшие за десять лет. Сама Элис за этот срок почти не изменилась, по крайней мере в глазах Джеймса. Изящное девичье лицо повзрослело, но в остальном она осталась прежней. Рождение трех детей не отразилось на ее фигуре; она не раздалась в талии.

Элис улыбнулась, а когда заговорила, в голосе ее слышалась ласковая кротость, что когда-то его пленила:

— Эллен уснула. — Их младшей дочери исполнилось два года. — Цисси долго не давала ей спать, требовала играть. А Сол, точь-в-точь как его отец, уснул мгновенно. Что пишет тетя Конни из Старого Света?

Джеймс улыбнулся, услышав, как жена насмешливо произнесла принятое в Австралии название Англии.

— Конни очень расстроена. Майкл с отцом постоянно ссорятся, и, судя по всему, их отношения ухудшаются. Если они не скандалят, то почти не разговаривают, а пишут друг другу письма. Отец отказывается воспринимать иную точку зрения. Впрочем, что я тебе рассказываю; нам ли не знать, каким он может быть упрямым. Конни говорит, что Майкл уже готов уйти из компании, но она убедила его не поступать необдуманно.

— А в чем причина ссор?

— Кларенс Баркер. — При упоминании кузена Джеймс поморщился. — Майкл его презирает и так и не простил отцу, что тот взял его на работу. Когда дядя Эрнест вышел на пенсию, отец пошел наперекор Майклу и назначил Кларенса управляющим шерстеобрабатывающей фабрикой. Конни говорит, что он лентяй, хитрец и манипулятор, как и его отец Морис, и запудрил отцу мозги, чтобы тот его повысил. Его ошибки уже стоили фирме денег, и Майкл убежден, что Кларенс один в этом виноват. Впрочем, доказать он ничего не может, потому что Кларенс коварен и умеет подстроить все так, что виноватым оказывается кто-то другой. А отец не терпит ни малейшей критики в его адрес.

— Ты так не любишь Кларенса, но почему, вы же никогда не встречались? — удивилась Элис.

— Не встречались, но я помню его отца; они с тетей Бесси приезжали к нам еще до того, как уехали в Америку. Однажды я заметил синяки у нее на руках. Она мылась, а я случайно зашел в ванную. Мне было всего пять лет, я еще не мог сложить два и два, но дядя застал меня и вывел в коридор. Это был жестокий неприятный человек, и он пригрозил мне, что, если я расскажу об увиденном, мне не поздоровится. И не просто пригрозил, а подкрепил угрозу парой ударов и щипков, причем специально бил там, где синяков не видно. Таким был мой дорогой дядя Морис. Так что я не удивлюсь, если яблочко от яблони недалеко упало, и охотно верю всему, что Конни пишет о Кларенсе. Но главное — я полностью доверяю суждению Майкла.

— А почему твой дедушка Филип не вмешается? — спросила Элис.

— Он почти отошел от дел, — напомнил Джеймс. — Приезжает в контору всего дважды в неделю, да и то ему уже тяжело ездить так далеко. Мы, кажется, забываем, что живем здесь уже десять лет и в Англии время тоже не остановилось.

— А от Ады что-то слышно с тех пор, как она уехала? — спросила Элис.

— Конни пишет, что в конце прошлого года получила от нее письмо. Они с Элеонорой живут в Париже. Видимо, французы относятся к их ситуации с большим пониманием. Элеонора уже завоевала себе репутацию талантливой художницы, а Ада пишет статьи о парижской жизни для английского журнала, дает уроки английского и занимается переводами. А дома ее имя даже упоминать запрещено. Когда она заявила, что они с Элеонорой собираются жить вместе, разразился такой скандал, что по сравнению с ним наша с отцом ссора кажется милой перебранкой, — усмехнулся Джеймс.

Некоторое время они сидели в тишине, а потом, к удивлению Элис, Джеймс сказал, что знает, как решить проблему Конни и Майкла. Он вкратце описал свой замысел. Элис засомневалась.

— Джеймс, ты же никогда не захочешь вернуться в Англию?

Джеймс уловил тревогу в ее голосе.

— Никогда. Теперь наш дом здесь. Мы пустили корни и добились успеха, который превзошел наши самые смелые ожидания. Построили бизнес и сколотили небольшое состояние. В Англии этого никогда бы не случилось. И это только начало; бизнес развивается и крепнет, растут все сектора. Ферма и добыча минералов обеспечивают большую часть дохода, но мясоперерабатывающий завод и фирма по продаже консервов уже приносят прибыль, да и газета оказалась делом выгодным. Но главную ставку я делаю на нефтяной и топливный сектор, который пока только зарождается — с ростом популярности этих новомодных автомобилей он будет расти. Если мне удастся осуществить мою новую идею, деньги потекут рекой.

— И что это за идея? — подозрительно спросила Элис.

— Учитывая протяженность австралийских территорий, людям нужно будет по ним передвигаться, и автомобили тут станут незаменимыми. Но автомобиль нужно заправлять горючим, а во время путешествия водитель захочет сделать остановку, сходить в уборную, поесть и отдохнуть. Вот бы устроить сеть таких станций, где можно будет это сделать.

— Наверное, когда-нибудь я все-таки к тебе привыкну, — ответила Элис, отчаявшись угнаться за полетом его мысли.

Джеймс взглянул на нее; лицо его было серьезным.

— Кроме того, у нас прекрасный дом в живописном краю. Здесь потрясающий климат, идеально подходящий для детей. — Он потянулся, взял ее за руку и заставил подняться. — А теперь пора заняться увеличением численности нашего клана. Нельзя, чтобы моя младшая сестренка нас в этом обогнала.

* * *

Через несколько недель после этого разговора Ральф Френч с удивлением получил от Джеймса не только обычное письмо, которое следовало переправить по назначению, но и письмо, адресованное ему лично, где описывались подробности работы, которую Джеймс ему поручил. Ральф был адвокатом и идеально подходил для этого поручения. С интересом и даже с определенной долей удовольствия прочел он прилагавшиеся к письму инструкции. Было очевидно, что друг его достиг больших успехов в бизнесе. Джеймс не только подробно расписал план действий, но и тщательно разъяснил все процедуры и даже предоставил средства, необходимые для выполнения работы. Ральф подошел к двери своего кабинета, вызвал клерка и отдал распоряжения. Лишь удостоверившись, что все будет сделано в соответствии с требованиями Джеймса, он занялся более рутинными делами и надписал конверт, чтобы переправить письмо Конни.

* * *

Сонни Каугилл праздновал победу школьной команды в первом матче крикетного сезона. Судья столько раз сигналил о вылете мяча за пределы поля, что у него наверняка заболела рука. Команда противника приехала из Халла и не сомневалась, что одержит верх над соперниками из Скарборо. Несколько сезонов подряд они выходили победителями и не понимали, почему сейчас должно быть иначе. За Халл играли сильные подающие; двое стартовых боулеров[23] были очень хороши и своей быстротой внушали страх большинству бэтсменов[24] школьной лиги. Подкреплением им служили несколько боулеров не столь быстрых, но с верным и точным броском, а главным козырем был игрок, умеющий бросать роскошные крученые мячи; его талантом уже заинтересовались несколько сборных графства.

Впрочем, все амбиции Халла разбились вдребезги, когда на поле вышел Сонни. Юный бэтсмен подрезал и подлавливал мячи, широко замахивался и ловко отбивал и отражал искусные подачи во всех концах площадки. Когда капитан объявил иннингс[25], от чаяний Халла не осталось и следа. Личный рекорд Сонни, который еще никто не побил, составлял сто семьдесят девять очков; таким образом, общий счет команды Скарборо составил триста пять очков за три калитки — недостижимая величина. Ни один игрок за всю историю школы не показывал столь высокий индивидуальный результат.

Помимо ребят из школы, поддержать торжествующего Сонни пришла большая компания родственников. Его родители, бабушка и дедушка взирали на внука с гордостью и восхищением. Кузен Чарли специально приехал на целый день и привез свою красивую молодую жену. Впрочем, они регулярно навещали родителей Ребекки на мысе Полумесяц. Услышав о матче, Чарли с Ребеккой взяли с собой и доктора Стивена Каллетона с женой Элизабет.

Филип Акройд наблюдал за игрой внука с особой гордостью и радостью. Особенно ему понравилось, как бесцеремонно Сонни расправился с игроком, бросавшим крученые мячи. Когда-то крученые мячи были слабостью внука, но долгие часы неустанных тренировок и консультация со старшим братом принесли плоды.

— Наконец-то вижу, что не зря он столько времени проторчал на южном берегу, — заметил Альберт, повернувшись к тестю.

Они еле успели пригнуться; свирепый удар по мячу направил его в листву, и мяч отрикошетил от стволов в ближайшей рощице. Филип довольно рассмеялся.

Прежде чем похвалить Сонни вслед за остальными, Ханна осторожно взглянула на Альберта. Когда ее отец отошел от дел, Альберт стал старшим директором группы компаний, и это повлияло на него не лучшим образом. Ханна не переставала из-за этого тревожиться. Она знала о свирепых стычках Альберта и Майкла и, хотя преданность мужу мешала ей сказать об этом вслух, глубоко сопереживала дочери и зятю, ибо коварство Кларенса Баркера не укрылось и от нее.

Сонни уже проявлял интерес к семейному бизнесу, и Ханна ждала того дня, когда младший сын сможет наконец сменить отца, а Альберт поддастся ее уговорам уйти на покой. Она также знала, как расстроила Альберта выходка их дочери Ады. В этот раз он не стал в припадке ярости выгонять Аду из дома, как поступил с ее братом Джеймсом. Но, узнав о сексуальной ориентации дочери и образе жизни, который та намеревалась вести, Альберт и Ханна испытали глубокое чувство утраты, оставившие в их душе неизгладимые шрамы. Цисси умерла, Джеймса и Аду вычеркнули из семьи, а из-за Майкла отношения с Конни стали прохладными; в результате Альберт стал возлагать все надежды на Сонни, а это пугало Ханну.

* * *

Ни Сонни, ни зрители не догадывались о том, что за иннингсом наблюдал один весьма заинтересованный человек, эксперт в мире крикета. Новости о талантливом бэтсмене просочились за пределы Скарборо, где, помимо участия в школьных матчах, Сонни поражал мастерством игроков и противников в крикетном клубе. Первое представление о том, как высоко оценили его талант, Сонни получил через месяц после рекордного иннингса, когда ему пришло письмо с почтовым штемпелем Лидса. За этот месяц Сонни успел заработать еще триста очков в матче против школьных соперников, плюс двести на матче крикетного клуба и восемьдесят семь в игре местных команд.

В письме, написанном официальным языком, мистера Марка Каугилла приглашали посетить тренировочную сессию на крикетном поле Хедингли, где в игре с прославленными боулерами тренеры смогли бы оценить его способности и понять, годится ли он для высшей крикетной лиги. Подпись гласила: «Секретарь крикетного клуба графства Йоркшир». Сонни сверил дату сессии со своим каталогом матчей первого уровня; хотя дата, названная секретарем, приходилась на самый пик крикетного сезона, в тот день у сборной графства — сильнейшей сборной чемпионата — матчей запланировано не было. Из чего Сонни сделал вывод, что ему предстоит выступить против лучших боулеров страны; следовательно, его техника была сопоставима с техникой выдающихся бэтсменов. Сложно сказать, чья радость, гордость и волнение от письма были сильнее — Сонни, его родителей или бабушки с дедом.

* * *

Испытания были сложными; впрочем, иначе и быть не могло. Сонни пробыл на поле более часа и все это время отбивал самые точные и молниеносные подачи боулеров. При этом за каждым движением его ног, каждым замахом биты и поворотом головы тщательно наблюдали и критически их анализировали. Оценочная комиссия серьезно подходила к своим обязанностям; это было очевидно. Они стояли у края поля, по очереди становясь то по правую, то по левую сторону площадки, и спокойно наблюдали за перспективным юным игроком. Ничего не советовали, не подбадривали, вслух не критиковали. Не улыбались удачным ударам, когда не к чему было придраться, и не хмурились с неодобрением, когда Сонни промахивался или ударял по краю мяча. Они просто смотрели.

Если подобное отсутствие реакций подразумевалось протоколом испытаний, то Сонни об этом думать было некогда: он был слишком занят решением проблем, которые подкидывали ему боулеры с каждой новой подачей, а между подачами не успевал даже перевести дух. Когда в конце испытаний ему велели покинуть площадку, результат никто не сообщил. Наблюдатели собрались в кружок, повернувшись к нему спинами. Уходя с поля, вспотевший и запыхавшийся Сонни услышал лишь одну похвалу — «молодец, парень», — и то от бэтсмена, сменившего его на испытательном поле.

Лишь позже, уже в раздевалке, где Сонни пытался собраться с мыслями, он припомнил похвалившего его бэтсмена и понял, что это всемирно известный игрок в крикет. Он зашел в кабинет секретаря и забрал компенсацию на проезд по железной дороге — ее выплачивали даже игрокам любительской лиги; затем сел на трамвай, идущий в сторону городской площади Лидса. Оттуда до станции можно было дойти пешком и сесть на обратный поезд до Скарборо. Сонни уехал из Лидса, так и не узнав, удалось ли ему впечатлить комиссию на испытании или же он позорно провалился.

Предложение, озвученное во втором письме, было сформулировано осторожно. Комиссия решила дать ему шанс сыграть в некоторых матчах следующего сезона в составе второй сборной крикетного клуба графства Йоркшир, более известной как «Йоркширские жеребцы». Так он смог бы получить ценный опыт выступлений в высшей лиге, а отборочная комиссия на уровне графства смогла бы далее оценить его талант и игру. Негласно подразумевалось, что, если в этих пробных матчах он покажет себя достойным игроком, в дальнейшем ему дадут возможность перейти в первую сборную. Естественно, все это время за Сонни сохранялся статус игрока любительской лиги. Предложение клуба, в те времена служившее важным показателем социального статуса, в семействе Каугиллов даже не обсуждали. Несколько недель семья пребывала в эйфории. Впрочем, той не суждено было продлиться долго: вскоре ее жестоко развеяли тревожные новости из Брэдфорда.

Глава пятнадцатая

Конни и Майкл вызвали врача к старшей дочери, Нэнси; та серьезно заболела, и ей диагностировали круп. Одно лишь это вызывало тревогу, но еще сильнее тревожила Конни заразная природа болезни. Младшей дочери Конни Маргарите было всего два года, и все боялись, что та заразится от сестры, учитывая опасные последствия крупа для малышей.

Ханна быстро собралась с мыслями и составила план действий. Без лишних промедлений они с Альбертом поехали в Брэдфорд, как только до них дошли новости. Дома у Конни Ханна прямо и недвусмысленно растолковала дочери сложившуюся ситуацию. Состояние Нэнси ухудшалось; Маргарите грозила опасность заболеть, и лучше всего увезти ее от источника инфекции. Поначалу Конни, естественно, не хотела расставаться с ребенком, но вскоре ее сомнения развеялись, так как препоручить малышку заботам бабушки представлялось самым разумным выходом из положения. Мало того что это убережет Маргариту, рассудила Ханна, Конни сможет целиком посвятить себя уходу за Нэнси. Когда Альберт и Майкл вернулись домой тем вечером, женщины все решили. Альберту осталось лишь вернуться в Скарборо в сопровождении уже двух леди после того, как более юная из них попрощалась с мамой и папой.

Альберт и Ханна окружили свою маленькую подопечную заботой и вниманием, а Сонни развлекал и веселил ее в долгие дни, когда малышка тосковала по дому, где остались родители и старшая сестра. Он часами играл с Маргаритой в ее любимые игры, катал ее на спине по лестнице дома на мысе Полумесяц, а в погожие деньки первым предлагал отвести крошку-племянницу на ближайший пляж. Мать была очень благодарна ему за помощь, так как с ее плеч спал значительный груз. Из всех домашних Маргарита больше всех любила Сонни и радовалась его обществу. Если ей не удавалось найти его в большом особняке, она звала его, хоть и с трудом выговаривала его имя и вместо «дядя Сонни» у нее выходило что-то вроде «Дидисон». Но все прекрасно понимали, что это значит.

Через десять дней после прибытия Маргариты в дом на мысе Полумесяц Генри открыл входную дверь, и Альберт, вернувшийся из Брэдфорда, переступил порог. Дворецкий взглянул на хозяина и сразу понял, что случилось. Альберт Каугилл словно в одночасье состарился. Генри молча взял у него пальто и шляпу и указал на гостиную. Альберт кивнул, прошел по коридору, сглотнул комок в горле и расправил плечи, прежде чем войти.

На миг он замер на пороге. Слабо улыбнулся, когда Ханна, Сонни и Маргарита его увидели.

— Дидисон, — тихо обратился он к Сонни, — будь добр, отведи Маргариту в библиотеку ненадолго, мне надо поговорить с твоей мамой.

Из них троих лишь Маргарита не почуяла беды. Когда дядя вывел ее из комнаты, Альберт повернулся к Ханне; в ее лице, как в зеркале, он увидел свое горе, ибо она сразу догадалась, что за новость он принес.

— Мы правильно сделали, что привезли сюда малышку, — тихо произнес он и обнял Ханну. — Мне очень жаль, дорогая. Сегодня Нэнси умерла.

* * *

В общем горе забылись конфликты между Альбертом и Майклом. Дом на мысе Полумесяц окутала скорбь. Семья пыталась примириться с утратой.

Но на следующем собрании совета директоров прежние разногласия снова дали о себе знать. Майкл Хэйг выставил ультиматум:

— Результаты этого года худшие в истории компании. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как пропадает многолетний труд. Источник проблем — шерстеобрабатывающий завод. Я изучил отчетность предприятия: оно настолько убыточно, что тянет за собой все остальные компании. Убытки торговой фирмы объясняются именно потерями завода. Конечно, можно собрать все показатели вместе и сказать, что просто год выдался неудачный. Но не будь у нас химического завода «Аутлейн», в этом году мы потеряли бы очень много. Нельзя прикрывать доходами других «дочек» убыточность предприятия, за которую в ответе один человек и его неграмотное управление. Баркер не годится на роль управляющего, и чем скорее мы от него избавимся, тем лучше. Мало того что он не разбирается в бизнесе, он еще и ленивый манипулятор, сеющий раздор. Он пойдет на любую низость, лишь бы прикрыть свою несостоятельность, и я больше не намерен это терпеть.

Альберт вскочил.

— Гнусная клевета, — прогремел он. — Кларенс старается, как может. Ты так и не дал ему шанс. Может ли быть так, что ты используешь его как прикрытие для своей несостоятельности? Или просто завидуешь ему и боишься конкуренции?

Майкл встал и взглянул на Альберта через стол; его глаза пылали яростью.

— День, когда я испугаюсь конкуренции со стороны этого червя, станет для меня последним, — процедил он.

Гневная перепалка продолжилась; никто не желал успокаиваться. Наконец с немалым трудом Филипу Акройду удалось остановить спорщиков, объявив собрание закрытым, чтобы партнеры остыли.

Хотя это решение совсем не устраивало ни Альберта, ни Майкла, обоим пришлось с ним согласиться, так как другого выбора у них не было. Филип, к недовольству своему, осознавал, что конфликт его партнеров достиг точки накала, и был вынужден использовать свое преимущество ведущего акционера как рычаг давления.

Ханну все сильнее тревожили ухудшающиеся отношения мужа и зятя. Она понимала, что их ссоры, становившиеся все более ядовитыми день ото дня, влияют на всех членов семьи, и переживала, что Альберт и Майкл этого не замечали или же им было все равно. Подумав, она решила обратиться к единственному человеку, который, по ее мнению, мог ослабить этот конфликт.

Однажды она позвала Сонни составить ей компанию и прогуляться в замок Скарборо. Стоял ясный теплый день; они бродили среди старинных каменных укреплений с видом на город и два залива-близнеца. Сначала Ханна заговорила об успехах Сонни на поле для крикета.

— Ты уже решил, что ответишь на предложение Йоркширского крикетного клуба? — спросила она.

— Пока нет, мама, — сказал Сонни. — Честно говоря, я пока сомневаюсь. Я хотел бы стать профессиональным игроком и знаю, что дед бы гордился, если бы я вошел в сборную графства, но это лотерея. С первой же травмой моя карьера может закончиться. К тому же никто не гарантирует, что меня посчитают достаточно талантливым и предложат профессиональный контракт.

— А чем-то другим ты не думал заняться?

Сонни внимательно взглянул на нее и, кажется, догадался, к чему она клонит.

— Семейным бизнесом, например?

Ханна кивнула.

— Твой отец был бы рад, если бы ты начал работать в фирме. — Она огляделась, словно опасаясь, что Альберт может их подслушивать. — Особенно после того, как Джеймс не смог этого сделать и тем самым очень его разочаровал.

В конце концов Сонни согласился не принимать предложение крикетного клуба до следующей весны и учесть все материнские доводы, прежде чем решить что-то окончательно.

* * *

Тем временем в другом зале для совещаний, в брэдфордской конторе «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон», тоже проходило собрание совета директоров. Компания, образованная на чистом энтузиазме пятнадцать лет тому назад, добилась больших успехов. Проблема, с которой столкнулись четыре директора спустя пятнадцать лет, заключалась в том, что все они были одного возраста. «Четыре всадника» ворвались в йоркширскую текстильную промышленность с безудержным пылом, и их повсюду сопровождал успех; в конечном счете они смогли составить конкуренцию даже такому гиганту, как «ХАК Лимитед». Как и их главный конкурент, «четыре всадника» провели диверсификацию и приобрели шерстеобрабатывающую фабрику и прядильный завод.

Но теперь возраст обернулся против них. «Всадникам» пора было дать своим коням отдохнуть, но не нашлось никого, кто присмотрел бы за конюшнями. У Джорджа Добсона и Генри Пирсона были сыновья, но оба выбрали иной род деятельности. Первый служил капитаном Королевского флота, второй стал адвокатом. Дочери других директоров вышли замуж за людей, не имевших отношения к текстильной промышленности, и никто из супругов не мог взять на себя управление предприятием.

Так перед директорами встала дилемма — найти стратегию выхода из бизнеса. Просто закрыть фабрики и торговую фирму означало признать поражение. Таким же бесславным концом представлялась продажа бизнеса конкурентам вроде «ХАК». Мартин Фостер первым заговорил об этой проблеме годом ранее. Но, несмотря на все усилия, решение пока не нашлось.

А десять дней назад каждому из четырех директоров пришло письмо с одинаковым содержанием от адвокатской фирмы с конторой в Лондоне. Клиент фирмы, писали адвокаты, желает приобрести успешный текстильный бизнес в Западном райдинге Йоркшира. Клиент этот является владельцем иностранного конгломерата, работающего в различных областях промышленности, в том числе в текстильной индустрии. В письме озвучивалось предложение на покупку всего пакета акций «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон». Предложение было не слишком щедрым, но вполне приемлемым и достойным обсуждения. В письме подчеркивалось, что ни название компании, ни тактика управления и ведения бизнеса после покупки не изменятся.

Дальнейшее развитие событий оказалось вполне предсказуемым. Как истинные йоркширцы, да еще и торговцы шерстью, четыре директора стали торговаться, но этого стоило ожидать. Стремление выбить лучшую цену было у них в крови. Но в этом случае выторговать лучшие условия оказалось сложнее, чем они рассчитывали. Ведь «всадники» пытались вести переговоры с покупателем, которого никогда не видели; они не знали, что он за человек, и не могли предсказать его реакцию. Кроме того, переговоры велись через третьих лиц.

Наконец договорились об условиях. Хотя «четырем всадникам» удалось слегка увеличить стоимость полного пакета акций, в ответ им пришлось пообещать, что они останутся на своих постах до окончания переходного периода. То есть после приобретения фирмы новым владельцем их выход на пенсию отодвигался на два года, если, конечно, им не удалось бы раньше найти себе достойную замену. На этот промежуточный срок в состав совета директоров предстояло войти одному из адвокатов лондонской практики, представляющему интересы нового владельца. «Четырем всадникам» оказалось не так-то просто ускакать в закат.

В ходе переговоров директора несколько раз запрашивали информацию о неизвестном и необычайно скрытном покупателе, но им ответили, что информация конфиденциальна и разглашению не подлежит.

Глава шестнадцатая

В первые дни тысяча девятьсот девятого года Джеймс написал два письма. Первое предназначалось его адвокату и лондонскому другу Ральфу Френчу, второе — сестре Конни. В письме Френчу содержался ряд весьма конкретных указаний, итогом которых стало составление коммуникационной стратегии, удивившей даже Ральфа.

В письме Конни Джеймс поздравил ее с новой беременностью и выразил сочувствие по поводу конфликта между Майклом и их отцом. Он сказал, что, если конфликт обострится до предела, ей стоит посоветовать Майклу уйти из фирмы, так как любая текстильная компания мгновенно согласится принять его на работу.

Неустанное процветание и крепнущее материальное состояние Джеймса объяснялись его деловой философией, намного опережавшей время. Он верил, что люди лучше всего работают, когда работают на себя, и привлекал к делу самых талантливых руководителей, предлагая им долю в своих предприятиях. Все его управляющие были также акционерами компаний. Чтобы акции приносили дивиденды, компания должна была приносить хорошую прибыль. Акционеры работали усерднее рядовых сотрудников, ведь так доходность фирмы повышалась. Получив дивиденды, люди гордились собой.

Два директора головной компании — Джеймс и Элис — забирали прибыль и дивиденды и вкладывали почти все в дальнейшее развитие группы предприятий. Этот простой подход позволил им создать один из богатейших концернов в Австралии, но они не почили на лаврах. Австралия в то время была развивающейся страной, страной быстро растущих возможностей. Джеймс и Элис хотели быть причастными к этому росту; мало того, они желали его возглавить. И если их личные отношения были союзом двух сердец, их деловое партнерство объединило два амбициозных и дальновидных ума.

Рассказывая Элис о письмах, отправленных с утра, Джеймс признался, что отдал окончательное распоряжение о покупке английской компании, хоть и не знал наверняка, сможет ли осуществить свой план, связанный с этим предприятием.

— А если все получится, ты раскроешь свою личность? — спросила Элис.

Джеймс усмехнулся.

— Не думаю. Мы уехали из Англии не просто так; на то была веская причина. Отец мог причинить нам немало вреда, если бы смог нас найти, поэтому Джеймсу Каугиллу пришлось исчезнуть с лица Земли. Взяв твою фамилию, я рисковал, но имя Джеймса Фишера ничего бы не сказало ищейкам. Мой замысел сработал, и нас никто не тронул. Возвращать себе фамилию слишком хлопотно, да и нравится мне быть мистером Фишером. Фамилия мне подходит, и название фирмы хорошо звучит. «Фишер-Спрингз». Почти как музыка для моих ушей.

— Я рада, что ты не хочешь менять фамилию на Каугилл, — отвечала Элис. — Во-первых, нечего путать детей. Они уже привыкли быть Фишерами, и смена фамилии расстроит Сола, Цисси, Эллен и так далее.

Джеймс согласно кивал, но встрепенулся, услышав ее последние слова.

— Что значит «и так далее»? — спросил он.

— А как еще сказать, ведь мы не знаем, кто это будет — мальчик или девочка, — широко улыбнувшись, ответила Элис.

* * *

На следующий день после того, как Ральф Френч получил очередное письмо от Джеймса, состоялась еще одна встреча совета директоров «Хэйг, Акройд и Каугилл». Майкл отступать не собирался. Он сообщил партнерам, что пора принять решение касательно Кларенса Баркера. Повторил, что считает его сеятелем раздора, и предупредил, что амбиции Баркера безграничны. Наконец Майкл предъявил ультиматум: он не может работать вместе с Баркером — и предложил партнерам сделать выбор. Или те встают на его сторону и увольняют Баркера, или, как он предостерегал ранее, он уволится в знак протеста. Альберт ответил, что не собирается увольнять Баркера, несмотря на все ультиматумы Майкла. С огромной неохотой Филип Акройд встал на сторону Альберта.

Майкл поднялся и ощутил, как на него навалилась огромная усталость.

— Что ж, джентльмены, — холодным, официальным тоном объявил он, — вы не оставляете мне выбора. Завтра утром я подам в отставку.

До того момента ни Филип, ни Альберт не верили, что Майкл угрожал всерьез. Еще долго после того, как он покинул зал совещаний, они сидели в потрясенной тишине. Майкл же оказался верен своему слову, и наутро в контору на Мэнор-роу пришло письмо с заявлением об уходе.

* * *

Всего через четыре дня после увольнения Майкла Хэйга ближайшее окружение Каугиллов и Акройдов перенесло еще один тяжелый удар. Сумрачным февральским утром Эллен Акройд проснулась от громкого стука в дверь спальни. Вбежала экономка и попросила ее скорее пройти с ней на кухню. Эллен взглянула на постель: половина Филипа была пуста. Его одежда по-прежнему висела там, где он оставил ее накануне вечером. Эллен встала, торопливо надела домашние туфли и халат и, потянувшись к крючку на двери, заметила, что халата Филипа на месте нет.

Она спустилась вниз, прошла по коридору, оглядываясь по сторонам и направляясь в глубину дома. В гостиных было пусто и темно. Вслед за экономкой она прошла на кухню, где на коленях на полу стояла служанка; с залитым слезами лицом она отчаянно пыталась реанимировать Филипа. Эллен парализовало от шока, и крик ужаса и горя застрял у нее в горле.

Ранним утром по пути на кухню за чашкой чая Филипа Акройда настиг сердечный приступ. Вероятнее всего, он умер еще до того, как его безжизненное тело упало на белый мраморный пол.

* * *

На похоронах в соборе Святой Марии яблоку было негде упасть. Текстильщики по всей стране уважали Филипа Акройда за деловое чутье и неукоснительную этику. Этот человек создал империю и заслуживал восхищения. Его многочисленные друзья оплакивали уход этого открытого, радушного человека, а редкие враги не находили в себе сил радоваться.

Ближайшим родственникам похороны и последовавший за ними прием казались чем-то нереальным. Ханна, глубоко потрясенная смертью отца, сидела в одном углу гостиной дома в Уэпоннесс-Парк с Альбертом; Майкл и Конни заняли противоположный угол. Они обменялись парой слов, но тон разговора был неестественным и формальным. Эллен и остальные члены семьи неловко перемещались между двумя углами комнаты.

Через два дня после похорон Филипа Эллен с дочерьми собрались для оглашения завещания. Оказалось, даже после смерти Филип не утратил своей способности изумлять окружающих: завещание, которое сухим официальным тоном зачитал адвокат, спровоцировало настоящую бурю.

Адвокат приступил.

— «Моей любимой супруге Эллен Акройд настоящим завещаю дом в Уэпоннесс-Парк и ежегодное содержание в размере двадцати пяти тысяч фунтов до скончания дней, а также все, что останется от моего состояния после исполнения других пунктов завещания. Каждой из дочерей — Ханне, Сюзанне и Флоренс — завещаю единовременную выплату в размере двухсот тысяч фунтов. Каждому из внуков — сто тысяч фунтов, которые следует внести в трастовый фонд… — Тут адвокат оглядел присутствующих, сделал паузу и продолжил читать, акцентируя следующие слова: — …за исключением Джеймса Филипа и Марка Альберта Каугиллов».

Далее последовали упоминания домашних слуг, которым Филип завещал небольшие суммы. Прежде чем продолжить, адвокат поправил на носу очки, в которых оправа удерживала лишь половину линз.

— «Наконец, моим внукам Джеймсу Филипу Каугиллу и Марку Альберту Каугиллу завещаю по пятьсот тысяч фунтов каждому и свою долю акций в группе предприятий „Хэйг, Акройд и Каугилл“, которую следует поделить поровну. До достижения Марком Альбертом совершеннолетия его активы будут храниться в трастовом фонде. Попечителем фонда назначается Джеймс Филип Каугилл».

Эти новости настигли Альберта в момент наибольшей уязвимости. Лишившись обоих деловых партнеров за одну неделю, он оказался в положении, когда двое его сыновей при любом голосовании совета директоров, сложив свои голоса, могли большинством одержать верх в принятии любого решения. Но сильнее всего пугало Альберта то, что, пока доля Сонни находилась в трастовом фонде, вся политика фирмы и даже его собственное членство в совете директоров целиком зависели от диктата его сына Джеймса. После того как поиски Джеймса не увенчались успехом, гнев, заставивший Альберта отвергнуть старшего сына, пробудился снова и тихо зрел в его сердце. С того судьбоносного дня они с Джеймсом не разговаривали; Альберт не имел понятия, где сейчас его сын, и даже если и сожалел о своих действиях, то сомневался, что Джеймс его простит.

Вдобавок Конни теперь с ним не разговаривала, как и ее муж Майкл, и Альберт не сомневался, что во всех письмах Джеймсу дочь выставляет отца в самом худшем свете.

* * *

Для Конни тысяча девятьсот девятый год начался во мраке горя и неопределенности, а закончился светлой радостью и новообретенным счастьем. К горю от утраты дочери и деда добавился страх неопределенности после того, как Майкл покинул пост директора «Хэйг, Акройд и Каугилл». Печали добавляла и растущая пропасть в отношениях с отцом.

Но тревоги о будущем Майкла вскоре улеглись. Прошло две недели со дня похорон Филипа Акройда, и Майкл получил заказное письмо из лондонской адвокатской конторы. Впрочем, письмо было написано простым языком без стандартных юридических формулировок. Майкла приглашали на собеседование, по результатам которого, случись сторонам обговорить взаимовыгодные условия, Майклу предлагали пост управляющего директора «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон».

В итоге Майкла на пост назначили, он приступил к своим обязанностям, а сумрак в жизни Конни окончательно развеялся с рождением сына. Эдвард Майкл Хэйг весил внушительных семь фунтов шесть унций и отличался отменным здоровьем. Так много случилось за этот год, что Конни едва поспевала передавать все новости из Англии Джеймсу за границу. Когда наконец она сообщила ему о рождении Эдварда, почти сразу следом от него пришло письмо. Джеймс писал, что Элис благополучно произвела на свет их второго сына, названного Филипом Марком.

* * *

За несколько лет до этих событий дед Джеймса через Конни обратился к внуку и попросил разрешения писать ему напрямую. Джеймс согласился, и между дедом и внуком завязалась переписка через посредника — Ральфа Френча. Филип Акройд хорошо разбирался в людях и, за исключением, пожалуй, Конни, знал старшего внука лучше остальных членов семьи.

Перед отбытием Джеймса и Элис в Австралию он поговорил с ними и убедился в их решимости построить успешную совместную жизнь; он также не сомневался, что молодые люди располагают всеми необходимыми для этого качествами. События последующих лет подтвердили, что он не ошибся. Когда Джеймс сообщил Филипу о своих планах расширения бизнеса, Филип спросил, нуждается ли тот в финансовой поддержке. В ответном письме Джеймс благодарил деда, но отказывался от денег, приводя в качестве причины отказа выписку со своего банковского счета. Увидев сумму на счету, Филип присвистнул от удивления, гордости и удовольствия.

А совсем недавно, когда Филипа стало все больше беспокоить упрямое и нелогичное поведение Альберта, он поделился с Джеймсом своими тревогами. Еще чуть позже упомянул о своих планах на завещание. У Филипа было свое мнение о характере внука, на которое ничуть не повлияла овладевшая Альбертом паранойя; он не сомневался, что именно Джеймс является самым подходящим человеком, в чьи руки можно передать руководство «ХАК Лимитед», пока его младший брат не сможет взять управление на себя.

Джеймс согласился с планом деда при условии, что его позиция будет наблюдательной и все действия будут осуществляться через представителя в Англии. При его занятости собственным бизнесом будет невозможно активно и напрямую вовлечься в дела «Хэйг, Акройд и Каугилл» — об этом он сразу предупредил Филипа.

Все эти договоренности осуществлялись втайне от Альберта, и, когда Ханна пересказала Альберту завещание Филипа Акройда, его паранойя лишь обострилась. Он и так почти растерял всю прежнюю уверенность в себе, а детали завещания подкосили его окончательно.

Однако через месяц Альберта приободрила новость, которую он очень ждал: Ханна пересказала ему их с Сонни разговор. Оказалось, Сонни все-таки решил связать свое будущее с текстильной промышленностью, а не с крикетом, и требовалось лишь немного подтолкнуть его в нужную сторону. Ханна с радостью и облегчением сообщила об этом мужу. Известие о том, что Сонни решил заняться семейным бизнесом, порадовало Альберта, и на некоторое время он стал даже похож на себя прежнего.

А вот Кларенса Баркера, занявшего пост управляющего директора группы компаний и, по-видимому, метившего на место наследника трона Альберта, эта новость совсем не порадовала. Альберт повысил Кларенса, чтобы заполнить пустоту, возникшую после смерти Филипа и увольнения Майкла. Гарри и Чарли Бинкс возражали против этого назначения, но Альберт отмел все возражения. Когда шумиха вокруг завещания улеглась и жизнь фирмы вернулась на круги своя, сотрудники, отвечающие за обеспечение работы предприятия, постепенно расслабились. Джеймс Каугилл представлялся им призрачной фигурой; большинство его даже не знали, и сам факт его существования оставался под вопросом. Если и возникла бы необходимость сообщить ему о каких-либо действиях или назначениях, рассудили нынешние управляющие, они даже не знали, как с ним связаться.

Альберт так и не понял, а Кларенс и Сонни не до конца осознали, что контроль над «Хэйг, Акройд и Лимитед» больше им не принадлежал. Пакет акций, унаследованный от деда, и акции, которыми Джеймс мог распоряжаться, будучи администратором трастового фонда Сонни, давали ему право единолично распоряжаться судьбой фирмы. При желании одного его голоса было бы достаточно, чтобы наложить вето на любое решение, от назначения управляющего директора до покупки канцелярской скрепки.

Но шли месяцы, и ничто не свидетельствовало о том, что Джеймс заинтересован в делах компании; так постепенно все предпочли о нем забыть. Всем казалось, что, когда Сонни достигнет совершеннолетия и пакет акций перейдет к нему, дела фирмы продолжат идти по накатанной. Четыре года — не такой уж долгий срок, тем более что Джеймс уже десять лет не давал о себе знать и казалось маловероятным, что он теперь вмешается в жизнь фирмы. Поэтому, когда дошло до публикации следующего ежегодного отчета, собрание акционеров решили даже не проводить.

Глава семнадцатая

Соглашаясь заступить на пост управляющего директора «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон», Майкл Хэйг руководствовался несколькими вескими причинами. Во-первых, ему нужно было как-то содержать жену и детей; во-вторых, он уважал своих новых нанимателей за их репутацию и достижения. Зная о том, что «четыре всадника» хотят передать бразды управления в новые руки как можно скорее, он не сомневался в своей способности привлечь к делу руководителей, не уступающих по способностям основателям фирмы.

Беспрепятственной передаче управления мешало только одно: Майкл попросил раскрыть ему личность владельца компании, которой ему предстояло руководить. Адвокаты отказались раскрыть эту информацию, но Майкл весьма убедительно рассудил, что не сможет приступить к своим обязанностям, не зная, на кого будет работать. Как иначе он поймет, что владелец занимает в обществе высокое положение и не вовлечен в незаконные авантюры?

Ответ адвоката был очень краток; в нем говорилось, что компания владельца называется «Фишер-Спрингз Лимитед» и зарегистрирована в Австралии. Майклу это абсолютно ничего не сказало.

Но все же его любопытство было удовлетворено, и он занял пост руководителя «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон». После этого у него не осталось времени гадать о личности хозяина компании. А было бы время подумать, он наверняка бы задался вопросом, почему предложение о работе поступило в столь подходящий момент. Впрочем, даже это могло быть совпадением. Теперь основным занятием Майкла стал наем лучших торговых агентов. Раньше это было прерогативой «Хэйг, Акройд и Каугилл», но превосходных агентов в городе было достаточно, а Майклу дали зеленый свет предлагать такие щедрые условия, что набрать команду не представляло сложности. Сложно было лишь выбрать лучших среди лучших.

В последующие несколько лет успехам Майкла на новой должности немало поспособствовала политика расширения, принятая в головной компании. Концерн «Фишер-Спрингз» открыл представительства в Новой Зеландии, Южной Африке и американском Бостоне. А перед этим учредил экспортное подразделение, которому Майкл теперь отчитывался. Каждый день из представительств по всему миру в штаб-квартиру компании приходили телеграммы. В них содержались данные по анализу рынка, и в результате к началу тысяча девятьсот тринадцатого года, невзирая на период торгового спада, «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» достигли статуса, которого Майкл добивался все это время, — лидеров рынка.

Весна тысяча девятьсот тринадцатого принесла немало волнений. В начале марта Майклу сообщили, что в брэдфордское представительство приедет директор по экспорту «Фишер-Спрингз». У Майкла снова взыграло любопытство по поводу личности хозяина компании, и он решил выпытать у гостя все, что только можно.

Но хоть он и узнал немало о масштабах деятельности «Фишер-Спрингз», все его расспросы касательно личности владельца сурово пресекались. Директор по экспорту оказался дружелюбным малым и чрезвычайно компетентным управляющим. Он рассказал, что каждое подразделение внутри группы компаний работает герметично и, хоть и знает о существовании других подразделений, ведет свою деятельность обособленно. В ответ на расспросы Майкла он сообщил, что в сферу деятельности концерна входят овцеводческие и скотоводческие фермы, мясоперерабатывающие заводы и фирмы, торгующие мясной продукцией, добыча минералов, в том числе в шахтах, топливные предприятия, региональные газеты и даже строительная компания, приобретенная «Фишер-Спрингз» совсем недавно. Международное торговое подразделение учредили четыре года назад, когда Майкл начал работать в компании. Сфера деятельности директора по экспорту не ограничивалась текстилем: он также заведовал подразделениями по торговле минералами и металлами.

Эти сведения в некотором роде успокоили Майкла, так как теперь он знал, что имеет дело с масштабным и солидным предприятием. Гость также рассказал, что, по слухам, глава концерна молод и энергичен, но ведет отшельнический образ жизни и фигура его окутана тайной. Даже главы крупнейших подразделений никогда не встречались с ним лично. Тут директор по экспорту немного приврал; действительно, не все руководители встречались с основателем компании, но сам он знал о нем намного больше, чем сообщил Майклу. Просто перед отъездом из Австралии ему дали строгие указания не болтать лишнего, как бы Майкл ни допытывался.

* * *

Успехи Майкла у руля «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» отнюдь не означали краха «Хэйг, Акройд и Каугилл». Хотя те уже не являлись доминирующей рыночной силой, как десять лет тому назад, их влияние по-прежнему было огромным, несмотря на полную несостоятельность Кларенса Баркера на посту управляющего директора группой предприятий, где тот добился не бо́льших успехов, чем в бытность директором шерстеобрабатывающего завода.

Глотком свежего воздуха для компании стал приход Сонни, взявшего на себя руководство шерстеобрабатывающим заводом. Несмотря на молодость и неопытность, он оживил проблемное предприятие эффективным руководством и энтузиазмом, заразив своим пылом всех сотрудников.

Впрочем, Сонни покинул завод так же стремительно, как ворвался в его жизнь, поставив на свое место управляющего производством. Он оставил после себя налаженную деловую практику и позитивную рабочую атмосферу, и предприятие, которому всего лишь не хватало грамотного руководства, снова стало процветать. Затем Сонни поступил в контору на Мэнор-роу младшим торговым агентом, и на этой должности его динамичная и напористая натура сослужила компании хорошую службу. Он пленял клиентов своим обаянием и общительностью, и те даже были готовы простить ему, что на первых порах он не очень хорошо разбирался в разновидностях шерсти. Впрочем, учился Сонни быстро и охотно и вскоре избавился от этого недостатка. Любой, кто видел его на поле для крикета, мог подтвердить, что Сонни устраивало лишь полное поражение противника. В первый год в качестве разъездного агента Сонни заслужил звание лучшего продавца «ХАК», как много лет назад его отец; его успехи были зеркальным отражением прошлых отцовских достижений. Итак, шерстеобрабатывающий завод снова начал приносить доход, химический завод «Аутлейн», который после смерти Бинкса-старшего возглавил Чарли Бинкс, давал хорошую прибыль, и группа компаний «ХАК» вернула себе часть прежней славы, борясь с «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» за лидерство в текстильной промышленности.

* * *

Примерно в это время поведение Альберта впервые вызвало у Ханны серьезную тревогу. За годы разлуки со старшим сыном и ожесточенной вражды с зятем тот взял в привычку пропускать стаканчик-другой в привокзальном баре или прихлебывать прямо из фляжки в поезде по пути в Скарборо. Возвращаясь домой, он нередко продолжал пить весь вечер. Поначалу это никак на него не влияло, но действие спиртного оказалось постепенным и коварным, и в итоге изменились и манеры Альберта, и его поведение. Окружающие страдали от резких скачков его настроения, а утреннее тяжелое похмелье становилось испытанием для семьи и слуг. Вскоре особенности поведения Альберта научились узнавать не только в доме на мысе Полумесяц, но и в конторе на Мэнор-роу, и все старались избегать встреч с ним с похмелья, достигнув в этом искусстве больших высот.

Другой причиной его пристрастия к бутылке стало падение доходов «ХАК». Через год после смерти Филипа Акройда компания впервые за всю историю своего существования потерпела убытки. А вскоре Альберта ждал еще один неприятный сюрприз: он получил письмо из лондонской адвокатской конторы. В письме сообщалось, что адвокаты действуют от имени Джеймса Каугилла, который также является поручителем своего брата. Альберту сообщили, что в конце года не было проведено собрание акционеров, что противоречит уставу компании, и требовали провести собрание немедленно.

Поспешно созванное собрание отчасти напоминало фарс, ведь присутствовали на нем лишь Альберт и адвокат из Лондона. Майкл по-прежнему являлся акционером, но Конни уговорила его не вмешиваться. Адвокат зачитал подготовленный список и задал несколько каверзных, хоть и уместных вопросов, а потом записал ответы Альберта. В конце собрания сообщил, что передаст эту информацию своему клиенту и, если у того возникнут замечания, Альберту сообщат об этом в письме.

Унижение от того, что приходится отчитываться перед сыном о делах своей собственной компании, и мысль, что Джеймс волен приказывать ему, как вести дела, привели Альберта в страшный гнев. Через шесть недель, когда пришло письмо от адвокатов, Альберт скомкал его, не читая, и выкинул в корзину для бумаг. Кое-кто, однако, все же прочел это письмо; Кларенс Баркер приплачивал уборщице, чтобы та просматривала содержимое мусорных корзин и отбирала все, что могло представлять интерес; он прочитал письмо и изучил предложения Джеймса по улучшению управления компанией. Особенно его заинтересовало одно предложение: Джеймс писал, что в первую очередь необходимо уволить его, Кларенса, и это будет самым эффективным шагом на благо фирмы. Теперь Кларенс был предупрежден и начал действовать, чтобы обезопасить свое будущее.

Сколько Ханна ни пыталась уговорить Альберта бросить пить, все было зря. Ее упреки лишь усиливали в нем чувство одиночества, и, чтобы совладать с ним, он продолжал пить все больше. Кларенс Баркер установил в зале для совещаний на Мэнор-роу шкафчик с крепким алкоголем, и противиться такому искушению Альберт никак не мог. Он и не стал противиться. Так ускорилось его падение.

К счастью для Альберта, помощь подоспела вовремя и явилась в лице Сонни, который стал ежедневно сопровождать отца по дороге в контору. Ханна была рада; в присутствии сына Альберт испытывал меньшую тягу к спиртному и стыдился пить. Сонни убрал шкафчик с алкоголем из зала для совещаний. Эти небольшие изменения немного ослабили пагубную привычку Альберта. И вскоре негативное воздействие алкоголя на его характер удалось повернуть вспять. Казалось, он встал на путь избавления.

Глава восемнадцатая

Бывшая жена Майкла Шарлотта мучилась от скуки. Поначалу она рассчитывала, что любовник, из-за которого распался ее брак, на ней женится, но этого не случилось. Вместо этого Шарлотта вышла замуж за бухгалтера Айзека Танниклиффа. И вскоре выяснила, что совершила катастрофическую ошибку. Айзек оказался настоящим занудой. В буквальном смысле скучнейшим человеком на земле.

Шарлотте, которая по-прежнему была привлекательной и желанной, отчаянно не хватало насыщенной светской жизни, раутов, походов в театр и на скачки — одним словом, всего, что таило бы в себе хоть каплю интереса. Она также обладала неумным сексуальным аппетитом, который отчасти удовлетворял флирт с красивыми и обаятельными мужчинами. Вместо этого ей достался Айзек. Каждый вечер и каждую ночь она вынуждена была довольствоваться Айзеком. За ужином она выслушивала подробный рассказ о его конторских буднях, и ей хотелось кричать от отчаяния и заявить ему в лицо, что он невыносимый, ужасный зануда.

И вот, пребывая в столь неустойчивом эмоциональном состоянии, Шарлотта познакомилась с Джесси Баркером, младшим братом Кларенса Баркера. Она ходила за покупками в открывшийся в Брэдфорде новый универмаг и вышла оттуда с грудой коробок и свертков. А на выходе столкнулась с молодым человеком, который торопился зайти внутрь. Свертки посыпались у нее из рук. Она страшно рассердилась на юношу, причинившего ей неудобство. Гневная тирада Шарлотты звенела в ушах Джесси, а тот рассыпался в извинениях и принялся ползать по полу, собирая упавшие свертки. Наконец он поднял глаза. Шарлотта была обольстительной женщиной, и Джесси, поставивший себе цель не пропускать ни одной красивой и доступной особы женского пола с тех пор, как у него сломался голос, был сражен наповал.

— В гневе вы прекрасны, — воскликнул он.

Ответом на комплимент был уничтожающий взгляд.

Джесси улыбнулся.

— Знаю. Я неуклюжий грубый увалень, недостойный целовать подошвы ваших туфель. И должен был смотреть себе под ноги. Вы сможете меня простить?

Он сопроводил эту просьбу таким обаятельным взглядом, что Шарлотта не удержалась и улыбнулась, хоть и натянуто.

— Позвольте загладить вину и вызвать вам кеб, — продолжал Джесси.

Он нашел двуколку и, когда лошадь остановилась у входа в универмаг, помог Шарлотте сесть в экипаж и погрузить коробки и свертки. Затем, к ее удивлению, сел рядом.

— Необязательно провожать меня домой, — холодно произнесла Шарлотта.

— Что вы, я просто обязан это сделать. Кстати, меня зовут Джесси Баркер, — добавил он и замолчал, ожидая, что она представится.

— Шарлотта Танниклифф, — ответила Шарлотта, уступив под его выжидающим взглядом, столь же обаятельным, как предыдущая мольба. — Миссис Шарлотта Танниклифф, — подчеркнула она.

Если Джесси и встревожило это уточнение, он не подал виду. Когда они подъехали к ее дому, он настоял, что должен занести покупки в дом, несмотря на возражения Шарлотты.

— Теперь по всем правилам я обязана напоить вас чаем, — проговорила она, сама не веря своим ушам.

Прохладный тон Шарлотты ничуть не смутил Джесси.

— А я уже устал придумывать, как напроситься к вам в гости, — заметил он.

— А зачем это вам? Неужели так хотите чаю? — с легким сарказмом спросила Шарлотта.

— Не чаю, — ответил Джесси и обезоруживающе улыбнулся. — Я просто не хотел так рано расставаться с вами, ведь мы только что познакомились.

Шарлотта почувствовала, как участился ее пульс и затрепетало в животе.

* * *

Прошла неделя с тех пор, как Джесси Баркер и Шарлотта столь необычным образом познакомились, а она никак не могла забыть об их встрече. Хотя во время чаепития Джесси вел себя с образцовой учтивостью, он не скрывал, что очарован ею. Сорокалетняя Шарлотта была на двенадцать лет его старше и к тому же замужем. Но его сияющая улыбка и лукавая искорка в темно-голубых глазах не давали ей покоя. Снова и снова она велела себе забыть о нем и их случайной встрече, так и не закончившейся ничем, и внушала себе, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но как бы часто она ни твердила себе это, мысли о Джесси ее не покидали. Она как раз грезила о нем, когда услышала стук в дверь. Подошла и чуть не ахнула от удивления, увидев на пороге Джесси Баркера. Тот виновато улыбался.

— Что вам? — спросила Шарлотта грубее, чем намеревалась.

— Можно на минуту зайти? — С этими словами Джесси чуть подался вперед, и Шарлотта после некоторых колебаний открыла дверь шире и позволила ему войти.

Но вместо того, чтобы проследовать за ней по коридору, Джесси повернулся и решительно закрыл за собой дверь. Потом пристально посмотрел ей в глаза.

— Я вернулся, потому что должен был вас увидеть. Я пытался не думать о вас, но это оказалось невозможно.

Не успела Шарлотта отреагировать и возразить — впрочем, возражать она не собиралась, — как Джесси заключил ее в объятия и поцеловал, сперва ласково, пока она не перестала бороться и его страстный поцелуй не вызвал в ней отклик. Он раздвинул ее губы языком, и их языки переплелись. Она ответила на поцелуй с таким же пылом, и в этот момент где-то в глубине ее сознания, должно быть, зазвучал сигнал тревоги, но если она его и услышала, то предпочла не замечать. Молча она провела Джесси по коридору, и они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. На лестничной площадке она толкнула первую дверь. Джесси заглянул в спальню и улыбнулся.

— Неужто предадимся греху на супружеском ложе? — спросил он.

Шарлотта упорно продолжала не слышать сигнал, даже когда прозвучало слово «супружеский».

— Очень на это надеюсь, — промурлыкала она.

Джесси запустил руку ей под платье и уверенным и опытным движением нашел то, что искал. Другой рукой взял ее кисть и прижал к своим брюкам, ловко расстегнув две пуговицы. Затем направил ее руку в штаны. Пальцы Шарлотты сомкнулись на горячей твердой плоти, и, застонав от предвкушения, она поняла, что, даже если бы захотела, не смогла бы повернуть назад.

* * *

Хотя жена и считала Айзека Танниклиффа занудой, дураком он не был. Уже больше года он подозревал, что жена крутит шашни за его спиной. Ее настроение и поведение изменились так сильно, что даже муж не мог этого не заметить. Айзек решил застать любовников на месте преступления. Это дало бы ему шанс затеять шумный бракоразводный процесс со скандальными заголовками в газетах. После такого Шарлотту уже никто не захотел бы видеть в приличном обществе; вдобавок Айзек, обманутый муж, смог бы взыскать с нее существенную компенсацию. Нет мести более подлой и жестокой, чем месть бухгалтера.

Замысел Айзека осуществился почти случайно. Он купил небольшой маломощный автомобиль, чтобы ездить к клиентам, которые жили далеко. Как-то утром он вышел на работу и увидел автомобиль, медленно проезжавший по дороге мимо его дома. Манера водителя показалась ему странной, тот как будто таился и с опаской оглядывался из стороны в сторону, а также назад, хотя на нем было просторное автомобильное пальто[26], шляпа и защитные очки.

Не переставая следить за улицей, Айзек сел в свою машину, завел мотор, дернув за стартер, и тут другой автомобиль еще раз проехал мимо, медленно и с теми же подозрительными маневрами водителя. Тогда Айзек решил, что это, должно быть, любовник Шарлотты, и захотел выяснить, кто же наставляет ему рога. Он вывел автомобиль на дорогу, сел другому автомобилю на хвост на расстоянии примерно пятидесяти ярдов и медленно пополз за ним. Четыре раза машина проезжала мимо дома на скорости, не превышающей пятнадцати миль в час, а Айзек на небольшом расстоянии следовал за ней с такой же малой скоростью. В конце дороги автомобиль заворачивал направо и выезжал на соседнюю улицу, где ускорялся и набирал почти двадцать миль в час, а после снова возвращался на улицу Айзека. Там он снова сбрасывал скорость, и вся канитель начиналась заново.

Каждый раз дама, что жила за три дома от дома Танниклиффов, видела, как ее любовник медленно проезжает мимо во главе процессии из двух автомобилей. Четыре раза он пытался отделаться от хвоста, решив, что это частный детектив, нанятый ревнивым мужем его возлюбленной. На четвертый раз, когда любовник соседки испугался не на шутку, Айзек краем глаза заметил, как кто-то вальяжным шагом идет по дорожке к его собственному дому. Он резко притормозил ярдах в пятидесяти от дома и увидел, как Шарлотта, все еще одетая в домашний халат, впустила незнакомца в дом.

Айзек выключил зажигание, вышел из машины, снял автомобильное пальто и подкрался к дому. Заглянул в окна первого этажа, но ничего не увидел. Тогда он обошел дом с тыла, где был сад, и взял лестницу, на которую вставал, подрезая плодовые деревья. Он отнес ее к фасаду и приставил к стене у окна супружеской спальни.

Проверив устойчивость лестницы, он тихонько начал взбираться наверх. Вскарабкавшись на уровень подоконника, осторожно заглянул в окно. Потрясенный увиденным, он инстинктивно отпрянул, что в его ситуации было не самым умным решением. Пытаясь восстановить равновесие, он сделал только хуже; лестница, в которую отчаянно вцепился Айзек, зашаталась, а потом его хватка ослабла. Лестница упала влево, бесшумно приземлившись в заросли рододендронов. Айзек же полетел в противоположную сторону и приземлился на каменную дорожку у дома. Впрочем, «приземлился» — слово не совсем подходящее; он сломал шею и умер мгновенно.

Бывает, люди как живут, так и умирают. Айзек, которого и в жизни часто не замечали и не видели в упор, пролежал на дорожке несколько часов, и никто не замечал его и в упор не видел. Когда же наконец тело обнаружили, Шарлотта немного погоревала — она ведь не ненавидела мужа, особенно теперь, когда он был мертв. Соседка Шарлотты и ее любовник тоже огорчились, ведь их утро было испорчено.

Шарлотта рассказала полицейскому, что муж, должно быть, решил прочистить забившийся сток. Молодой впечатлительный полисмен записал ее показания, ни на секунду не задумавшись, зачем Айзек полез чистить сток в деловом костюме. Ему также не пришло в голову, что дождя не было уже два месяца, а следовательно, сток засориться никак не мог, но он был юн и впечатлителен, а Шарлотта — чрезвычайно хороша собой.

* * *

Хотя с переезда в Австралию прошло много лет, Джеймс и Элис никак не могли привыкнуть к австралийскому Рождеству. Чувство нереальности происходящего преследовало их всю жизнь, вероятно потому, что Рождество в Австралии выпадает на лето. И тем не менее для Фишеров Рождество тысяча девятьсот тринадцатого года выдалось счастливым. С детьми праздник всегда казался особенным, и хотя Сол, которому исполнилось пятнадцать, и почти двенадцатилетняя Цисси относились к торжествам с меньшим энтузиазмом, чем малыши, семилетняя Эллен и четырехлетний Филип радовались за четверых.

Элис снова была беременна, и они с Джеймсом с нетерпением ждали появления на свет пятого ребенка, благодаря которому следующий — тысяча девятьсот четырнадцатый — год должен был стать особенным. Деловая империя «Фишер-Спрингз» процветала, что было еще одним поводом для радости. Финансовый год оказался рекордно успешным, и накануне Рождества Джеймс с удовольствием выдал премии сотрудникам.

К зарубежным филиалам компании отношение было немного другим, но и зарубежных сотрудников не лишили премий. Чеки отправили чуть раньше, чтобы те успели прибыть к Рождеству. Все представители группы компаний должны были получить вознаграждение накануне праздников; Джеймс и Элис считали это делом первостепенной важности. «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» показали один из лучших результатов в этом году. Хотя фирма сменила руководство, в Западном райдинге ее по-прежнему называли компанией «четырех всадников». Благодаря блестящей работе Майкла Хэйга и его сотрудников это подразделение «Фишер-Спрингз» в Англии приносило группе компаний большой доход.

В нескольких тысячах миль от дома Фишеров, там, где погода стояла намного холоднее, Майкл и Конни Хэйг тоже с размахом праздновали Рождество. Ни Конни, ни Майкл не подозревали, что щедрый чек с премией, полученный Майклом за две недели до Рождества, подписала Элис Фишер. Маргарите исполнилось семь, Эдварду — три, а год назад на свет появился малыш Джордж. Хотя печаль от утраты старшей дочери Нэнси до сих пор давала о себе знать, Рождество всегда было счастливым временем. И могло бы быть еще счастливее, если бы не враждебность, сохранявшаяся между Майклом и отцом Конни. Каугиллы и Хэйги совсем перестали общаться, не считая телефонных разговоров между Ханной и Конни, когда тем удавалось дозвониться друг до друга, а также писем и сообщений, передаваемых через брата Конни, Сонни.

Что до последнего, Рождество тысяча девятьсот тринадцатого выдалось для него особенно счастливым. Он достиг совершеннолетия и в возрасте двадцати одного года стал держателем пакета акций компании, а кроме того, только что побил рекорд продаж, став самым успешным торговым агентом за всю историю существования «Хэйг, Акройд и Каугилл». Для подсчета использовали единственное истинное мерило успеха в индустрии, где цены на шерсть и прочие материалы колебались день ото дня, — количество проданных тюков, сопоставленное с количеством тонн товара для более точного и ровного счета. Результаты Сонни тринадцатого года превзошли даже цифры самых успешных для шерстяной промышленности лет — конца восьмидесятых и девяностых годов прошлого века. Однако прошедший год отличался тем, что торговля в целом пошла на спад, и все брэдфордские торговые фирмы, за исключением «ХАК» и «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон», жаловались на мизерную выручку. Они жаловались, а Сонни торжествовал.

С наступлением нового года у Сонни и его коллег сложилось впечатление, что удачный рождественский сезон перекинулся и на следующий год. Предварительные итоги продаж оказались лучшими за долгие годы, в немалой степени благодаря Сонни и другим торговым агентам. А директор химического завода «Аутлейн» Чарли Бинкс объявил о получении патента на новую краску, которая должна была принести компании большую прибыль.

На январском собрании совета директоров Альберт поздравил Сонни, Чарли Бинкса и Кларенса Баркера с удачным годом, а потом огорошил их внезапной новостью:

— Я решил перейти на более щадящий график работы, как в свое время Филип Акройд. Мне почти шестьдесят лет, и я чувствую, что начал уставать. Хочу проводить больше времени с женой и чаще играть в гольф, — заявил он.

На решение Альберта отчасти повлияло его недавнее увлечение гольфом. Он и двое его соседей стали частыми гостями гольф-клуба «Саут-Клифф». Они так любили гольф, что проводили на девятнадцатой лунке больше времени, чем на восемнадцати предыдущих, в подробностях анализируя каждый удар, лунку, грин и песчаную ловушку. Этот подробный анализ производился на шезлонгах, где игроки освежались коктейлями, которые регулярно подносил услужливый официант. Бесстрашные гольфисты нередко возвращались с матчей в плачевном состоянии и в такой поздний час, когда из-за темноты уже нельзя было разглядеть ни мячей, ни лунок.

За несколько недель до январского собрания Альберт занялся составлением завещания. Это занятие вызвало у него немало противоречивых чувств, и несколько черновиков отправились прямиком в корзину для бумаг. Наконец он принял окончательное решение. Финальный текст завещания представлял собой довольно любопытный документ: Альберт проигнорировал трех своих детей — Джеймса, Конни и Аду — и оставил все состояние Сонни, назначив Ханне щедрое ежегодное содержание. А в случае если Сонни умрет раньше него, его доля наследства должна была целиком отойти племяннику Альберта Кларенсу Баркеру.

Верная уборщица, конечно же, достала копию завещания из мусорной корзины и передала Кларенсу, подкинув последнему пищу для размышлений.

Глава девятнадцатая

После того как статус Шарлотты Танниклифф сменился с соблазнительной замужней дамы на вдову, чувства Джесси к ней ничуть не изменились, а страсть лишь усилилась. Однако он по-прежнему навещал ее нерегулярно и свое отсутствие объяснял командировками. Чем именно Джесси занимался, Шарлотта так и не поняла. На все расспросы тот лишь улыбался и отвечал, что торгует различным товаром. Эта расплывчатая формулировка лишь усиливала ее любопытство, но больше ничего она от него не добилась. Стоило ей надавить на него сильнее, как он загадочно улыбался и менял тему, обычно на более приземленную, интересную и волнующую их обоих.

Однажды Джесси пропал на четыре месяца, и Шарлотта ничего о нем не слышала, а потом, в канун Рождества тысяча девятьсот тринадцатого, он появился у нее на пороге. Поскольку от любовника давно не было вестей, Шарлотта смирилась, что проведет Рождество в одиночестве, но вдруг услышала знакомый стук дверного молоточка. Все праздники они предавались страсти, не замечая времени и почти не отдыхая. Долгое отсутствие разбудило аппетит Джесси и усилило его пыл.

А потом он исчез так же внезапно, как появился. И не сказал, когда вернется. Это случилось третьего января, и она попыталась вспомнить, когда в последний раз ела. Но вспомнила лишь перекусы на скорую руку, приготовленные на кухне в перерывах между плотскими утехами.

К концу февраля у Шарлотты возникли первые подозрения. Когда задержка составила неделю, она удивилась, две недели — испугалась, шесть — растерялась. А с началом утренней тошноты отпали все сомнения. Шарлотта Танниклифф, почтенная леди, овдовевшая чуть меньше года назад, носила ребенка от своего любовника, и, похоже, с этим фактом ей предстояло смириться. А также каким-то образом объяснить случившееся дамам из карточного клуба.

* * *

Процветание Брэдфорда зависело от текстильной промышленности, а Шеффилд, расположенный в пятидесяти милях к югу, был обязан своим богатством стали. Сталь, как и ткани, имела много разновидностей — от тяжелых металлических сплавов, применявшихся в строительной промышленности, кораблестроении и прочих транспортных сферах, до легких и изящных видов стали, из которых изготавливали декоративные предметы, например столовые приборы. Растущая популярность моторного транспорта, особенно автомобилей, способствовала росту спроса на сталь и процветанию Шеффилда. Мощные металлургические заводы вырастали по берегам рек Ротер и Дон и обеспечивали баснословную прибыль другой процветающей индустрии Южного Йоркшира — угледобывающей промышленности.

В этой промышленной зоне находилась фабрика Эдвина Грэма. Ему было пятьдесят три года, на него работали более ста человек, а фабрика производила товары из легких металлов. Рынок сбыта его продукции был огромен, он еле справлялся с количеством заказов, и фабрика работала двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю.

Заработанное состояние позволило Эдвину и его жене Лине переехать в Эббидейл, престижный район Шеффилда, где селились самые богатые люди в городе. Большой особняк Эдвина, окруженный обширной территорией, не шел ни в какое сравнение с их прежним скромным домиком в районе рядовой застройки, где они жили, когда сталелитейная фабрика Эдвина Грэма впервые открыла двери.

Переезд в Эббидейл отчасти объяснялся необходимостью вместить большое семейство: не только фабрика Эдвина Грэма отличалась высокой производительностью. Пятеро сыновей и три дочери нуждались в просторе, поэтому дом нужен был большой. А для обеспечения комфорта, граничащего с роскошью, нужны были еще и слуги, которые тоже должны были где-то жить.

К весне тысяча девятьсот четырнадцатого года старшая дочь Грэмов вышла замуж за сына владельца местной угольной шахты и покинула родительское гнездо. Вскоре ее примеру последовала средняя дочь, тоже вступив в брак. Двое старших сыновей, уже взрослые, работали в семейном бизнесе: первый стал бригадиром, второй — проектировщиком. Трое младших еще учились в школе.

Глядя на детей, Эдвин и Лина испытывали молчаливое удовлетворение. Куда более непредсказуемым, пугающим и неутешительным было решение их младшей дочери вести независимую жизнь. Рэйчел Грэм считалась одной из самых видных красавиц Шеффилда. Вдохновившись историями о свершениях Флоренс Найтингейл[27] и испытывая жгучее желание помогать нуждающимся, после школы Рэйчел решила стать медсестрой. Для юной девушки того времени это был все еще очень необычный выбор, хотя и не редкий.

Если бы Лина не вмешалась, Эдвин мог бы поступить как типичный викторианский отец в соответствии со своим воспитанием и запретить Рэйчел учиться на медсестру. Но мать, зная о сильном и упрямом характере дочери, посоветовала ему не вмешиваться, так как Рэйчел это бы только раззадорило. Так что выбор Рэйчел был встречен если не одобрением родителей, то по крайней мере отсутствием их явного неодобрения.

Все романтические мифы о профессии медсестры вмиг развеялись, когда Рэйчел столкнулась с этим тяжелым и неприятным повседневным трудом. Но она взялась за дело с упорством, хотя сердце ее жаждало свободы и приключений. Веселость и легкость, с которыми она бралась за самую грубую и грязную работу, завоевали расположение пациентов и сотрудников больницы. Последние заметили, что у Рэйчел улучшается состояние даже самых тяжелых больных, и врачи стали прописывать выздоравливающим дозу «секретного эликсира сестры Грэм», чтобы те быстрее шли на поправку.

* * *

Когда Альберт частично отошел от дел, Сонни пришлось отчитываться перед Кларенсом Баркером. Вскоре он обнаружил, что с новым руководством работается в компании совсем не так, как прежде. И хотя именно Сонни и его отцу принадлежал контрольный пакет акций, на деле между отцом и сыном не было согласия.

Сонни недоумевал, почему отец так себя ведет, и не понимал, почему он отдает предпочтение Кларенсу. Это вызывало у него глубокую обиду.

Как только Сонни пытался что-то изменить в стратегии группы компаний, Кларенс начинал чинить ему всевозможные препятствия. В отличие от Майкла, Сонни не был готов к долгой нескончаемой борьбе. Он был молод, горяч и к тому же находился в куда более выгодном положении. К концу марта тысяча девятьсот четырнадцатого года Сонни еле сдерживался, чтобы не надавать кузену Кларенсу тумаков, но вместо этого решил сыграть ва-банк.

Для этого Сонни нуждался в союзнике, причем в союзнике, обладавшем властью. С этими мыслями он отправился к сестре и зятю. Майкл и Конни готовились к переезду в Бейлдон. Этот красивый городок, приютившийся на склоне холма на границе Ромбальдской пустоши, более известной как пустошь Илкли, соответствовал их представлению об идеальном месте жилья. Сонни хотел узнать адрес адвоката, через которого осуществлялась переписка с Джеймсом. Получив адрес, он тут же написал Джеймсу с просьбой его поддержать.

* * *

Ада Каугилл и Элеонора Роудз наслаждались жизнью в Париже. Атмосфера в большом космополитичном городе была расслабленной и толерантной, и вскоре девушки привыкли к комфортной жизни. Счастью способствовал и финансовый успех: картины Элеоноры пользовались большим спросом, а у колонки Ады в англоязычной газете, где она саркастично описывала парижскую жизнь, было огромное количество читателей. Однако в мае тысяча девятьсот четырнадцатого идиллии молодой пары пришел конец: Элеонора получила весточку из Англии.

Заболела ее мать. Она была вдовой; муж умер несколько лет назад. Элеонора была единственным ребенком. У нее не оставалось выбора; пришлось возвращаться домой. Поскольку девушки не знали, долго ли Элеонора пробудет в Англии, Ада решила остаться в Париже. Обе надеялись, что в скором времени смогут возобновить привычное комфортное существование.

* * *

Примерно в то же время, когда Элеонора Роудз вернулась в Англию, Джесси Баркер покинул страну. Он ехал на восток и сделал остановку в Вене. В то время столица Австро-Венгрии была одним из самых элегантных европейских городов. Путешественников привлекали многочисленные достопримечательности старого города, но Джесси ехал с другой целью. Точнее, целей было две.

Первая касалась бизнеса. А бизнес Джесси заключался в удовлетворении спроса. Он умел достать то, в чем нуждались его клиенты. Допустим, кто-то поссорился с соседом и никак не мог донести до него свою точку зрения; Джесси делал так, чтобы сосед понял наверняка. Таким же образом он помогал правительствам, стремящимся насадить ту или иную политику. А если кто-то хотел свергнуть правительство, Джесси был тут как тут. Другими словами, он торговал оружием.

Вена была перевалочным пунктом, ведущим в Восточную Европу и на Балканы. В этих регионах беспорядки не утихали и временами приводили к вооруженным столкновениям, а для Джесси это был главный источник дохода. Среди его многочисленных и весьма любопытных клиентов была организация со зловещим названием «Черная рука».

Джесси узнал об этой организации по типичному венскому каналу — от знакомого знакомых. После первоначального контакта к нему приставили агента — необыкновенной красоты блондинку, наполовину австрийку, наполовину сербку по имени Хильдегард Кабринова. Через несколько недель после первой встречи у них завязалась любовная связь. В организации «Черная рука» состояли ярые сербские националисты, поставившие себе цель разрушить Австро-Венгерскую империю, которая веками притесняла маленькую сербскую нацию. Члены «Черной руки» поклялись покончить с тиранией. Опасные фанатики-экстремисты, они могли бы поднять восстание, но не находили широкой поддержки; также у них не было достаточного вооружения. И если заручиться поддержкой недовольных сербских националистов они могли и самостоятельно, оружие и амуницию для восстания нужно было где-то взять. Единственным выходом в данной ситуации было обратиться к людям вроде Джесси Баркера — поставщикам оружия.

Джесси им порекомендовали. Англия находилась так далеко от Сербии, что ни о каком столкновении политических интересов или идеологии не могло быть и речи. Лидеры «Черной руки» согласились, что иметь дело с англичанином менее рискованно.

В задачи Хильдегард не входило соблазнять Джесси и становиться его любовницей. Они просто понравились друг другу. Об англичанах Хильдегард знала мало; она была наслышана об их холодности и высокомерии, любви к играм на свежем воздухе, знала также, что они правили огромной империей и больше любили своих собак и лошадей, чем женщин.

Но, встретив молодого красавца Джесси с его лучезарной улыбкой и лукавой искоркой в глазах, Хильдегард потеряла голову. Джесси же увидел в ней очередной трофей. Красивая, чувственная, юная, с обворожительной улыбкой, намекавшей на безудержные наслаждения. Уже через несколько минут после первой встречи Джесси флиртовал с ней что было мочи. Это было почти год назад, но встречались они редко, так как Джесси много разъезжал и они боялись, что их связь раскроют.

В мае Джесси и Хильдегард увиделись снова, и встреча превзошла все его ожидания. Две недели они почти не выходили из квартиры Хильдегард в Вене, а их страсть за четыре месяца разлуки не охладела, а лишь усилилась, и они никак не могли насытиться друг другом. Время наедине пролетело быстро, и вскоре они получили сообщение, которого ждали. Джесси предстояло отправиться дальше на восток: сперва в столицу Хорватии Загреб, затем в Белград и, наконец, в Косово, где он должен был проследить за благополучной доставкой партии оружия. Лишь в Загребе ему должны были сообщить место встречи с главарями «Черной руки» в Белграде. Тем предстояло направить его по нужному адресу в Косове. И уже в Косове была запланирована передача оружия, которое прибывало туда совершенно другим маршрутом; деньги за поставку Джесси получал в момент передачи.

Поздним утром в конце мая тысяча девятьсот четырнадцатого года Джесси оставил Хильдегард в слезах и отправился в путешествие.

Через три дня в соответствии с инструкциями, полученными в Загребе, он сел за столик маленького убогого кафе в Белграде. Кафе «Златана Моруна» принадлежало к тому типу заведений, где любили собираться студенты и художники. Внутри было грязно и уныло, зал тускло освещали газовые рожки. Джесси сел за маленький шаткий столик, накрытый старой засаленной скатертью, глотнул отвратительного кофе, и вскоре к нему присоединились молодые люди с мрачными лицами — лидеры «Черной руки». Джесси догадывался, что те планировали теракт, хоть и не знал, в чем именно он будет заключаться и против кого будет направлен. Более того, он не хотел об этом знать.

Его познакомили с четырьмя молодчиками, которым предстояло встретиться с ним в Косове, подробно проинструктировали по поводу времени и места встречи и объяснили, на какой поезд нужно сесть на последнем отрезке путешествия. С этого момента, сказали экстремисты, за каждым его движением будут следить. Его предупредили, что малейшее отклонение от плана, особенно в том, что касалось обстоятельств передачи оружия, повлечет за собой страшные последствия, и озвучили пару угроз, от которых кровь стыла в жилах. Джесси предстояло покинуть кафе через черный ход; на улице его поджидал один из членов группировки, который должен был проводить его на вокзал и посадить на поезд. Другим членам «Черной руки» предстояло незаметно сопровождать Джесси и других заговорщиков и следить, чтобы тех не раскрыли.

По прибытии в Косово у Джесси оставалось две недели на организацию поставки оружия. Его неоднократно предупреждали, что сроки необходимо соблюсти и никаких отсрочек быть не должно. Позже тем вечером, поужинав практически несъедобным мясным рагу, главным образом чтобы не вызвать подозрений у возможных шпионов, Джесси по инструкции покинул здание гостиницы.

* * *

Элис наклонилась и обвила руками шею Джеймса. Они вместе читали письмо от Сонни. Дело было в середине мая тысяча девятьсот четырнадцатого года, тихим и теплым вечером, пришедшим на смену знойному дню. Рядом друг с другом Джеймс и Элис ощущали полную гармонию — многим парам не удавалось достичь такого взаимопонимания и через много лет совместной жизни. Письмо подбросило супругам пищу для размышлений. Сонни главным образом писал о поведении отца и его причинах. Элис, знавшая о характере Альберта намного меньше, чем Джеймс, обратилась к мужу за пояснениями. А Джеймс хоть и не смог точно ответить на ее вопросы, вспомнил кое-что, о чем недавно прочитал.

— Есть теория, не подтвержденная наукой. Говорят, что с возрастом в мозге человека происходят изменения и из-за этого меняется и поведение, и взгляд на мир. Один и тот же человек в нашем возрасте и в возрасте отца реагирует на ту же проблему совершенно иначе. Это всего лишь теория, ведь даже выдающиеся специалисты по изучению мозга признают, что эта сфера совсем не исследована.

— Ты хочешь сказать, что твой отец психически нездоров? — встревоженно спросила Элис.

— Я бы не назвал это болезнью, — заверил ее Джеймс. — Если теория верна, речь скорее о постепенной деградации. У пожилых людей встречается маразм. Он поражает отнюдь не всех, но те, кто страдает им, ведут себя очень странно. Я читал одну статью, где перечисляли примеры всего, что делают пожилые пациенты с маразмом, и это было бы даже смешно, если бы не было так грустно. Опять же, я не говорю, что у отца маразм, но изменения в мозге происходят так медленно, что могут проявиться лишь через много лет. Что до отца, мы же видели, как странно тот повел себя по отношению к Майклу и Конни.

— А его поведение по отношению к нам можно объяснить теми же причинами? — спросила Элис.

— Даже не знаю, — улыбнулся Джеймс. — Тогда он был в своем репертуаре. Отец — тиран, сноб и раб социальных условностей, выбившийся из грязи в князи; узнав, что его первенец связался со служанкой и хочет на ней жениться, он отреагировал очень предсказуемо. Он-то небось хотел, чтобы я занялся семейным бизнесом и женился на графской дочке.

Элис нахмурилась.

— Ты тоже считаешь, что продешевил, женившись на мне?

— Еще чего. — Джеймс ее поцеловал. — К тому же как знать, может, ты на самом деле графская дочка.

— И как ты намерен ответить на просьбу Сонни? — спросила Элис.

— Напишу Ральфу и попрошу созвать совет акционеров; на совете мы с Сонни объединим наши голоса. Я долго держался, не желая противоречить отцу, особенно учитывая, что в последнее время дела на фирме стали налаживаться, но больше не могу. Еще не хватало, чтобы интриги и манипуляции Кларенса Баркера испортили будущее Сонни; с Майклом ему это почти удалось.

— А что, по-твоему, ждет нас в будущем? — С самого начала совместной жизни Элис часто спрашивала мужа об этом и научилась доверять его видению событий, потому что по опыту, его прогнозы оказывались феноменально точными.

— Сказать по правде, я сильно встревожен. Сейчас все кажется спокойным и вроде бы в мире ничего не происходит, но есть какое-то брожение в воздухе, какое-то беспокойство, и мне это не нравится. Возможно, речь о небольших беспорядках, но с начала века миновало всего четырнадцать лет, а войны уже прошли в Африке, Азии, Южной и Северной Америке; во многих странах гражданские беспорядки, неудавшаяся революция в России… Европа как пороховая бочка, фитиль вспыхнет — и пиши пропало. Если вспыхнет в России, жди беды. Пока все тихо, но сдается мне, это затишье перед бурей.

* * *

Утро двадцать восьмого июня выдалось безоблачным и солнечным. К дому на мысе Полумесяц подошел почтальон и опустил в почтовую щель в двери небольшую стопку конвертов. Сонни забрал у Генри почту и обнаружил среди конвертов письмо, адресованное лично ему. Почерк был незнакомый, на конверте значился лондонский штемпель. Открыв письмо, он обнаружил внутри еще один конверт. Этого письма он ждал; в нем его брат Джеймс обещал его поддержать.

Пока Сонни читал письмо, на другом конце Европы в столицу Боснии и Герцеговины Сараево прибыли эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского трона, и его жена София. Эрцгерцог руководил военными учениями в близлежащих горах. Его приезд совпал с годовщиной Косовской битвы тысяча триста восемьдесят девятого года, когда разгром сербской армии войсками Оттоманской империи положил конец независимости Сербии. Сербские радикальные националисты опасались, что после восхождения эрцгерцога на трон преследования сербов возобновятся. И то, что Франц Фердинанд выбрал для визита позорную для истории Сербии дату, послужило последней каплей.

Автомобиль эрцгерцога, следующий по маршруту, замедлил ход, и в этот момент Гаврило Принцип, член «Черной руки», прошедший боевую подготовку, спокойно подошел к автомобилю и выстрелил дважды. Франц Фердинанд и София скончались через несколько минут.

Ровно через месяц, отбросив все попытки примирения, Австро-Венгрия при поддержке кайзера Вильгельма объявила войну Сербии.

* * *

Это случилось двадцать восьмого июля тысяча девятьсот четырнадцатого года. Так началась Первая мировая война.

Часть третья: 1914–1918

Какой прощальный звон достоин этих жертв?

Лишь гневный стук подков да канонада битв,

Запальчивая брань косноязычных жерл,

Скороговорка пуль — взамен людских молитв.

Взамен насмешек, просьб, глухих колоколов,

Рыданий и кутьи — воинственно-груба,

Пронзительно ревет, пространство проколов,

В поля печальных графств зовущая труба.

Какая же свеча их удержать могла,

Когда такой огонь струился из-под век

Мальчишек, уходя, прощавшихся навек.

Им саван — белизна девичьего чела,

Кладбищенский венок — посмертная любовь,

И каждый вечер тьма их забирает вновь[28].

Уилфред Оуэн. Гимн обреченной молодежи

Глава двадцатая

Уже несколько месяцев Ханна была поглощена заботами о матери, чье здоровье ухудшалось. Со смерти Филипа Эллен начала сдавать. Весной тысяча девятьсот четырнадцатого года инфлюэнца, чуть не обернувшаяся пневмонией, подкосила ее и без того хрупкое здоровье. Она все еще была в здравом уме, но иногда начинала путаться: могла назвать Сонни Джеймсом, а Ханну — Гермионой. Все это печалило Ханну, но худшее ждало впереди.

В конце апреля, едва оправившись от инфлюэнцы, Эллен упала. Физически она не пострадала, но усугубилась спутанность сознания. Теперь она почти не выходила из дома. Лето тысяча девятьсот четырнадцатого года выдалось теплым и погожим, идеальным для любимого занятия Эллен — садоводства. Она могла бы целыми днями следить за поддержанием порядка в обожаемом ею саду вокруг дома. Безупречные лужайки, цветущие клумбы, кустарники и плодовые деревья, росшие вокруг дома, были гордостью и радостью Эллен. Ее добровольное заключение в четырех стенах было настолько ей несвойственно, что Ханна встревожилась не на шутку; видимо, состояние матери было намного хуже, чем считали близкие.

Ханна навещала мать каждое утро после завтрака. До ее прихода личная горничная Эллен помогала ей помыться и одеться. Как-то утром в середине июля горничная позвонила в дом на мысе Полумесяц по телефону, и Ханна поняла: что-то стряслось. Оказалось, Эллен совсем ослабела и не могла встать с кровати. Описать свое состояние она толком не могла, просто сказала горничной, что чувствует сильную усталость.

Стивен Каллетон хорошо знал свою пациентку не только как врач, но как друг и сосед. Хотя причину болезни Эллен он определить не смог, сомнений быть не могло: дело серьезное. Его заключение встревожило и опечалило Ханну.

— Боюсь, миссис Акройд попросту утратила волю к жизни. С тех пор как умер муж, она и не живет толком, а существует, плывет по жизни, как незаинтересованный наблюдатель. Понимаю, это звучит странно, и нет такого медицинского диагноза, — заключил он, — но я полагаю, ваша мать умирает, потому что не хочет жить без Филипа.

Ханна срочно принялась звонить сестрам, чтобы сообщить о состоянии матери. Те тут же приехали в Скарборо. Несмотря на неустанное внимание трех дочерей, состояние Эллен продолжало ухудшаться, и двадцать седьмого июля, за день до начала войны, она мирно ушла из жизни, прожитой в любви и благости.

* * *

События в Сараево повлекли за собой как немедленные, так и долгосрочные последствия. Хотя никто не мог предвидеть, какой катастрофой обернется убийство эрцгерцога, даже непосредственный его эффект оказался серьезным. Но никто не мог предположить, какие ужасы ждали мир в ближайшие четыре года. Во внезапно помрачневшие дни жаркого солнечного лета это было пока совсем не очевидным.

Обстановка в Вене накалилась; повсюду рыскала тайная полиция, охотившаяся на сербских националистов и тех, кого подозревали в сочувствии их действиям. Под предлогом защиты национальной безопасности осуществлялась месть и расправа. Вскоре агрессивные настроения умножились во сто крат, пересекли границы всех европейских стран и распространились за пределы Европы.

Через несколько дней после убийства эрцгерцога Хильдегард поняла, что из города надо уезжать. К тревоге за свою безопасность примешивалось беспокойство за Джесси. После отъезда в Загреб от него не было вестей. Хильдегард даже не могла узнать, жив ли ее возлюбленный.

Встреча с соратником из «Черной руки» не успокоила ее.

— Все причастные к казни в Сараево и главари организации задержаны, — сообщил он. — Их будут пытать, чтобы выявить всю сеть заговорщиков и коллаборантов. Никто не уйдет от ответственности, даже те, кто имеет к организации самое опосредованное отношение. Советую тебе уехать из Вены как можно скорее.

— А что случилось с Джесси, англичанином? — спросила Хильдегард. — Слышал о нем?

Коллега покачал головой.

— Он доставил оружие, как обещал, а потом его вроде бы переправили через албанскую границу. А уж что было дальше… — Он пожал плечами. Хильдегард показалось, что судьба Джесси его больше не волнует, ведь тот больше не представлял интереса для «Черной руки».

Хильдегард приготовилась к отъезду, но не знала, куда ехать. Ей определенно не стоило оставаться в Австрии; не могла она отправиться и в Венгрию или в Германию, бывшую союзником Австро-Венгрии. Балканы тоже нельзя было назвать тихой гаванью. Россия, союзник Сербии, проявляла явный интерес к происходящему. Похоже, единственный безопасный путь лежал на запад. К западу от Австрии находилась Франция, пока остававшаяся в стороне от событий, а рядом с ней — Англия. Хильдегард понимала, что, если хочет воссоединиться с возлюбленным, ей лучше всего поехать туда. Случись Джесси пережить кровавые последствия убийства в Сараево, он наверняка отправится на родину. Хильдегард приставили к Джесси в том числе потому, что та превосходно владела английским. Теперь это знание должно было ей пригодиться.

В тревогах она не заметила еще одного повода для беспокойства. Впрочем, вскоре не замечать его стало невозможно: началась утренняя тошнота. Поначалу Хильдегард списала все на стресс и волнение. Но, произведя вычисления, в немом удивлении уставилась на календарь. Теперь у нее появилась еще одна веская причина скорее покинуть Вену и направиться в Англию.

* * *

Джесси Баркер не учел одного — чрезвычайного безрассудства главарей «Черной руки» и масштаба их преступления. Националистическая группировка была насквозь пропитана взаимными подозрениями, обманом и предательством, что способствовало паранойе.

Первые опасения закрались сразу после передачи оружия. Вооружение внимательно проверили и отсчитали деньги. Джесси сложил банкноты в небольшую сумку, которую принес с собой, и встал, собираясь покинуть собрание.

Встреча состоялась на кухне деревенского дома, стоявшего в глуши высоко в горах недалеко от границы Косово. Джесси направился к двери и с тревогой обнаружил, что путь ему преградили двое малых из «Черной руки». Сначала он решил, что возникло недопонимание, но через миг увидел наставленные на него пистолеты, и сомнений не осталось. По иронии, это были те самые пистолеты, за которые ему только что заплатили.

Главарь группировки — он единственный говорил по-английски — рассказал Джесси, что его ждет.

— Увы, друг, мы пока не можем тебя отпустить, — сказал он. — Сначала надо закончить дело. Нельзя, чтобы нас раскрыли. Пока цель не будет поражена, ты останешься здесь. Не самое удобное жилье, признаю, но ты должен пойти на эту жертву. Если станет скучно, можешь пересчитывать деньги. Как только мы завершим нашу миссию, тебя проводят до границы и отпустят там, где мы решим. Пересечешь границу — и наше сотрудничество можно считать оконченным. Должен предупредить, что попытки бегства бесполезны. С тобой останутся двое моих людей; они будут твоими стражами и гостеприимными хозяевами. У них приказ стрелять на поражение при попытке бегства. — Главарь не стал добавлять: «Надеюсь, я выразился ясно», — в этом не было нужды.

Последующие часы и дни прошли в убийственной скуке. Убогая комнатушка, в которой его держали, никак не освещалась; не было в ней и окна, и монотонность его существования прерывали лишь краткие вылазки на кухню и в уборную.

Заключение подошло к концу так же внезапно, как началось. По подсчетам Джесси, он просидел под стражей чуть больше двух недель, когда однажды дверь в его клетушку распахнулась. На пороге стояли стражники; прежняя угрюмость на их лицах сменилась широкими ликующими улыбками. Они заговорили; Джесси немного понимал их язык и уловил что-то вроде: «Дело сделано. Враг поражен. Ты свободен».

Они велели ему собрать вещи. С собой у него был небольшой чемодан с одеждой и туалетными принадлежностями и сумка с деньгами. Джесси послушно выполнил приказ. Через два дня люди «Черной руки» проводили его через границу и попрощались. Вопреки худшим опасениям Джесси, они не пытались отнять у него деньги. Впрочем, снова очутившись на свободе, Джесси столкнулся с одной большой проблемой. Он не знал, где находится.

* * *

Со зловещей и пугающей быстротой Европа ринулась в противостояние, которому предстояло поглотить ее целиком, излиться за ее пределы и затронуть жизни людей по всему миру. Более девяти миллионов военных пали жертвой этого конфликта: солдаты, моряки и впервые в истории человечества — пилоты; погибло несчетное количество мирных жителей, и еще больше остались инвалидами, вдовами и лишились крова.

Страны включились в войну с поистине непристойным рвением, не желая ни думать, ни вести переговоры, ни пытаться заключить мир. Не было периода «странной войны»[29], и холодные умы не успели договориться, прежде чем начались полномасштабные боевые действия. Хильдегард бежала из Вены двадцать пятого июля, за три дня до судьбоносного объявления императора Франца Иосифа и закрытия границ. Она уехала с фальшивым паспортом, изготовленным наскоро одним из немногих связных «Черной руки», оставшихся в столице. Мошенника не обнаружили по чистой случайности из-за административной путаницы. Но через два часа после того, как Хильдегард вышла от него с паспортом, его все же арестовали. А в тот момент, когда она садилась на поезд через границу, сотрудники тайной полиции ломали дверь в ее пустую квартиру.

Она успела сбежать до закрытия границ и прибыла в Париж, притворившись англичанкой, под новым именем Наоми Флеминг. Во французской столице все газеты трубили о мобилизации в Российской империи. За день до того, как банки перестали принимать австро-венгерские кроны, она обменяла все деньги на британские фунты стерлингов и на следующий день уехала из Парижа на побережье. Тогда же Германия начала мобилизацию и объявила войну России.

Хильдегард, она же Наоми — теперь ей приходилось постоянно напоминать себе, что ее так зовут, — приехала в Лондон третьего августа. Немного путаясь в переводе, в газетных киосках прочла заголовки, сообщающие, что Германия объявила войну Франции. Ее смутил подзаголовок «Кабинет обсуждает кризис»; она-то думала, что кабинетом называется комната в доме, но как комната может что-то обсуждать? Слыша ее странный акцент, лондонцы смотрели на нее косо, и это усиливало ее неуверенность. Ей хотелось скорее уехать из Лондона, и она отправилась на вокзал Кингз-Кросс. Она знала, что ей нужно в Йоркшир; вокзальный администратор пришел в недоумение, когда она попросила предоставить ей сведения о поездах, идущих в Йоркшир, и растерялся, услышав ее акцент. Наконец Хильдегард вспомнила название станции — Брэдфорд, и все встало на свои места.

В конце концов Хильдегард добралась до текстильного городка в Западном райдинге Йоркшира, но, когда это случилось, оказалось, что она чудом вырвалась из нескольких стран, где поочередно вспыхивал конфликт, лишь для того, чтобы очутиться в чужой стране, где тоже началась война. К тому моменту Хильдегард уже не сомневалась, что носит ребенка. Денег у нее с собой было немного, и накопления быстро таяли. Будущее Европы представлялось безрадостным, но куда больше страшило Хильдегард ее собственное будущее.

С обострением кризиса в Европе все, кто был замечен в связях с «Черной рукой», оказывались под угрозой. Хильдегард прекрасно говорила по-английски, но случись кому придраться, она не выдержала бы проверку. Она не знала местного наречия и с трудом понимала региональные говоры. Впрочем, жителей Западного райдинга она понимала хорошо, так как успела привыкнуть к речи Джесси. За свой акцент она тоже не сильно волновалась: однажды Джесси стал ее дразнить, и она спросила, угадали бы англичане, откуда она родом. Тогда он рассмеялся и ответил, что большинство англичан не отличат австрийский акцент от австралийского. Это успокоило Хильдегард, и на все расспросы она решила отвечать, что Наоми Флеминг родилась и выросла в Австралии.

Глава двадцать первая

В последние дни августа, когда за один день при злополучном Приграничном сражении[30] погибли двадцать семь тысяч французских солдат, Сонни наведался в контору своих адвокатов в Брэдфорде. По пути с Мэнор-роу до адвокатской конторы он повсюду встречал приметы готовящейся войны. В окнах висели патриотические плакаты и флаги; юноши с серьезными лицами выстраивались в очереди у мобилизационных центров, и каждый горел желанием внести свой вклад. Многие шли на войну, поддавшись убеждению, что та будет короткой. Военные эксперты придерживались мнения, что «все закончится к Рождеству»; эта же мысль активно пропагандировалась в обществе.

Сонни пришел к адвокату составить завещание; в случае его безвременной кончины холостым и бездетным его состояние надлежало поделить поровну между отцом и братом. Он добавил условие, что, случись ему жениться после составления завещания, состояние должно было перейти к супруге и законным детям. Услышав это добавление, адвокат вопросительно взглянул на него, но Сонни улыбнулся и объяснил, что пока этот пункт чисто гипотетический.

* * *

Париж был охвачен смятением. Большинство парижан не понимали и тем более не могли объяснить, как вышло, что они оказались на войне. Ада, англичанка, далекая от политики и не знавшая, чего ждать, пребывала в полной растерянности. Визит в британское посольство ничего не дал: здание осаждали ее сограждане и толпы людей других национальностей, желающих сбежать в последний оплот безопасности в Европе, каким им виделась Британия. Но ни тем, ни другим, похоже, не удавалось проникнуть внутрь, и Ада вернулась в квартиру и обдумала варианты. Она тосковала по Элеоноре, мудрым советам которой доверяла в подобных ситуациях. Ей также хотелось оказаться в знакомой безопасной обстановке родного дома, хотя его двери давно были для нее закрыты. Внезапно Париж показался пугающим местом, а дом на мысе Полумесяц был как никогда далек.

* * *

Не только в Европе охваченные страхом люди неотрывно следили за текущими событиями. Джеймс и Элис Фишер, владельцы четырех региональных газет, узнавали новости из первых рук. Ежедневно из пресс-агентств по всему миру поступали телеграммы, и вот настал день, когда вчерашние слухи обернулись ужасной правдой.

Элис была потрясена тем, с какой абсолютной точностью сбылись прогнозы Джеймса.

— И чем все это кончится? — спросила она.

Джеймс презрительно фыркнул.

— К Рождеству это точно не кончится, — ответил он. — А уж чем и когда — понятия не имею. Мне известно не больше, чем так называемым экспертам. В одном я уверен: жизнь никогда не будет прежней. Разрушены преграды, которые никогда не удастся отстроить заново; все, что прежде казалось незыблемым, исчезло навсегда.

— А до нас не дойдет? — спросила Элис.

— Уже дошло, — заметил Джеймс. — Австралия уже вступила в войну. Британия объявила войну Германии четвертого августа, и Австралия полностью ее поддержала, пообещав направить двадцать тысяч солдат на защиту империи. Поговаривают также о создании Австралийского имперского отряда — так называют новые войска — и Новозеландского военного корпуса. Сомневаюсь, что на территории Австралии развернутся бои, но не обманывайся, Элис: мы тоже воюем, и лишь время покажет, как сильно это на нас отразится.

* * *

Пойти добровольцем на фронт считалось в порядке вещей. Посредством скрытой пропаганды и прямых обращений молодых людей призывали вставать в огромные очереди в мобилизационных центрах, поспешно открывавшихся по всей Британии. По всей Европе седовласые генералы и пожилые политики пламенными речами убеждали юношей выполнить свой долг. Вы нужны королю, твердили они, или императору, или президенту. Нужны, чтобы сражаться за свою страну. Генералы и политики умалчивали о том, что солдаты были нужны, чтобы умирать за свою страну. А юноши, откликнувшиеся на зов, не задумывались о том, почему вдруг понадобились своим королям, императорам или президентам, хотя прежде те в них никогда не нуждались. Почему именно сейчас до них снизошли эти высшие чины, чего не случалось ни разу с момента их рождения? Словами «долг» и «честь» бросались направо и налево, однако о кровопролитии и загубленных жизнях не говорил никто, кроме нескольких благонамеренных смельчаков, жестоко поплатившихся за свои слова: их окрестили презренными трусами или судили и казнили как предателей.

Так сливки поколения надели военную форму зеленого, серого и прочих цветов — цветов, выбранных их королями, императорами и президентами, — и научились ходить строем, обращаться с винтовкой, бросать гранаты, заряжать снаряд в орудие, выпускать его и бить штыком в нужное место, чтобы насмерть поразить противника. При помощи этих методов юношам предстояло убивать других юношей в форме другого цвета, и способы убийства были многочисленны и разнообразны.

Инструкторы, впрочем, не научили своих подопечных уклоняться от проливающегося с неба дождя артиллерийских снарядов, рассыпающихся смертельными осколками раскаленной добела шрапнели. Они не объяснили, как отпрыгивать, отбегать или пригибаться под градом пулеметного огня и укрываться от ядовитого облака иприта. Да и разве могли они это сделать, если сами не знали ответов на эти ужасные и неразрешимые вопросы.

* * *

В конце сентября тысяча девятьсот четырнадцатого года Марк Каугилл записался добровольцем на фронт и был признан годным для службы в британской армии. Получив приказ направиться к месту прохождения вводного курса подготовки, через три дня лихорадочных сборов и проводов он покинул дом на мысе Полумесяц и уехал на учения. Через несколько дней в полку его уже знали под именем Сонни. Тем временем по всей стране молодые люди проходили тот же ритуал посвящения. Брат-близнец Джесси Баркера Ифрам поступил на службу в Королевскую йоркширскую легкую пехоту — КОЙЛИ, где его американский выговор стал предметом дружеских насмешек.

Добровольцами ушли сыновья всех соседей Каугиллов с мыса Полумесяц: двое на флот, еще один — в Королевскую морскую пехоту. Сыновей Фёртов, как и Ифрама Баркера, приняли в КОЙЛИ, а еще одного соседского юношу — в артиллерийский полк. Сын доктора Каллетона Стивен-младший страшно сокрушался, что еще слишком мал и не может пойти воевать.

Не остались в стороне и женщины. В медсестры пошли все, кто обладал малейшей квалификацией, и многие, кто ей не обладал. Им предстояло ухаживать за ранеными, то есть генералы и политические глашатаи королей, императоров и президентов все-таки негласно подразумевали, что жертвы будут. Да и как иначе, ведь на войне без жертв не обойтись.

Женщинам предстояло трудиться и на фабриках по производству вооружения, заменив ушедших на фронт мужчин. Именно женщины изготавливали смертельные орудия войны для мужчин, которым предстояло сражаться, убивать и калечить этими орудиями других мужчин в форме другого цвета. Со стороны противника велась такая же работа, то есть процесс производства был контрпродуктивным, но зато было чем заняться медсестрам.

Сестра Рэйчел Грэм, само собой, вызвалась добровольцем. Она покинула Шеффилд и прибыла в Суссекс, где ей поручили группу юных неопытных девушек, которым предстояло ухаживать за ранеными, прибывшими в Англию с фронтов на лечение и реабилитацию. Все это делалось для того, чтобы раненые поправились и по возможности вернулись на поле боя, где враг снова бы попытался их убить.

* * *

Ада Каугилл долго не могла решиться, уезжать ли из Парижа, а потом началась война и решать стало поздно. Она пошла в медсестры и отбыла в полевой госпиталь, расположенный на территории Франции в сорока милях от линии фронта. После первой битвы на Марне немецкое наступление удалось сдержать, и планы немцев взять Париж не осуществились. Вдоль Западного фронта обе стороны стали держать оборону, выкопав десятки миль окопов. Тысяча девятьсот четырнадцатый год близился к завершению, и на Рождество на ничьей земле солдаты заключили перемирие. Перемирие, но не конец войне, которая, по мнению экспертов, должна была к Рождеству закончиться.

В том году кто-то праздновал Рождество как обычно, кто-то — тихо, а кто-то и вовсе не праздновал. Для миллионов мужчин, женщин и детей Рождество четырнадцатого года стало днем, подобных которому они никогда раньше не переживали и не хотели пережить больше никогда.

* * *

Шарлотта Танниклифф провела Рождество в одиночестве. Если, конечно, не считать компанией трехмесячного младенца, а Шарлотта так не считала. Будто сама судьба решила сыграть с ней злую шутку, такой разительный контраст составляло это Рождество с прошлым. В прошлом году она предавалась страсти с любовником; в этом тщетно ждала приезда Джесси или хотя бы весточки от него. О любовнике она помнила ежеминутно, как и об их пылком романе: малышка Джессика служила наглядным напоминанием.

В трех милях от дома Шарлотты на тихой улочке, застроенной однотипными маленькими коттеджами с тонкими бумажными стенами, Наоми Флеминг тоже праздновала Рождество одна. Одна, ибо ее ребенок на свет еще не появился. Ей посчастливилось найти этот маленький домик — ее первое жилье в Англии — и устроиться на работу в местное ателье. Объявления об аренде дома и поиске работы она увидела в витрине лавки и теперь понимала, что это был счастливый случай. Как и Шарлотта, она жаждала услышать новости о своем Джесси, отце ее ребенка; но, в отличие от Шарлотты, не надеялась, что это произойдет в скором времени: Джесси не знал, что Наоми-Хильдегард в Англии и тем более в Брэдфорде. Наоми понимала, что в это Рождество он не постучится ей в дверь; мало того, больше всего на свете она боялась услышать стук в дверь. Ведь ее могли обнаружить, а тогда ее ждал лагерь для интернированных, а может, и что похуже.

* * *

Другие герои нашей истории праздновали Рождество по-разному. В Бейлдоне Майкл и Конни Хэйг с восьмилетней Маргаритой, четырехлетним Эдвардом и двухлетним Джорджем устроили традиционный святочный ужин. Праздник омрачало лишь беспокойство о Сонни, брате Конни, уехавшем сражаться во Францию, и горечь из-за продолжающейся вражды между Майклом и Альбертом.

Тем временем в Австралии родители в тревоге прощались с резервистами, призванными для подкрепления на европейские фронты. Все следили за новостями из Западной Европы и опасались за благополучие близких. Джеймс отпраздновал Рождество с Элис и своей большой семьей. Их старшему сыну Солу исполнилось шестнадцать; он горячо надеялся, что война не закончится слишком скоро и он еще успеет повоевать. Впрочем, матери он об этом не говорил. Цисси тем временем исполнилось тринадцать, Эллен — девять, Филипу — пять, а малышке Мэри — всего полгода.

В доме на мысе Полумесяц остались лишь Альберт и Ханна. Ханна с горечью думала о поворотах судьбы, из-за которых они оказались за рождественским столом вдвоем и ели молча, причем отнюдь не в дружелюбной тишине. Ее любовь к Альберту не испарилась полностью, но значительно ослабла из-за всего, что произошло с момента их переезда на мыс. Состояние Альберта тревожило Ханну сверх всякой меры, хоть она и не желала сама себе в этом признаваться. Перед отбытием Сонни на фронт Альберт, казалось, перестал злоупотреблять алкоголем, но после отъезда сына снова взялся за бутылку. В этом, а также в размолвке Альберта и Майкла Ханна целиком и полностью винила Кларенса Баркера, который, по ее мнению, срежиссировал оба этих сценария, преследуя свои коварные цели.

В других домах на мысе Полумесяц Рождество проходило тоже невесело, ведь почти в каждой семье кто-то воевал за рубежом. Волнуясь за близких, жители Скарборо тем не менее были уверены, что война обойдет стороной их маленький и неприметный приморский город. Ведь Скарборо славился лишь небольшим числом рыболовецких судов, которых с каждым годом становилось все меньше, ровными песчаными пляжами, лечебными водами и светской атмосферой аристократического курорта. Но за одиннадцать дней до Рождества иллюзии горожан разбились вдребезги.

Немецкие линейные крейсеры «Дерфлингер» и «Фон Дер Танн» в сопровождении бронепалубного крейсера «Кольберг» подошли к берегу на расстояние мили и встали у входа в заливы-близнецы. Немцы заминировали подходы к гавани и принялись обстреливать древний заброшенный замок. Поскольку ответного огня не последовало, корабли осмелели и стали обстреливать город. В результате этого вероломного нападения пострадали двести десять зданий и погибли восемнадцать человек, в том числе восемь женщин и четверо детей. Когда дым над Северным морем рассеялся и крейсеры отошли, жители Скарборо еще долго недоумевали, почему могущественный германский флот усмотрел в них угрозу.

* * *

В конторе на Мэнор-роу Кларенс Баркер не терял времени зря и посвящал каждую минуту плетению коварных планов и интриг. Его тревожило лишь одно: слухи о возможной всеобщей мобилизации. Воевать Кларенс не хотел; сама эта мысль была ему ненавистна и внушала страх. Он боялся. Он расспрашивал тех, кого не мобилизовали по состоянию здоровья, пытаясь узнать, какие симптомы могли спасти от призыва. Он даже наведался к нескольким врачам и прощупал почву, ища того, кто поддался бы его уговорам. Если бы ему удалось подкупить врача и получить сертификат о непригодности к военной службе, он избежал бы всех опасностей, связанных с войной.

* * *

Тем временем Джесси Баркер, находившийся в Албании, не догадывался, что в Брэдфорде его ждали две маленькие семьи. Он вообще о многом не догадывался и думал лишь о том, что угрожало его непосредственному существованию. Уже несколько месяцев Джесси скрывался, и до него доходили лишь редкие обрывки информации о конфликте, охватившем всю Европу. Он не знал, кто воевал и с кем, лишь догадывался, что «Черная рука» к этому причастна. Страх вынудил его прятаться, и хотя он уже знал, что находится в Албании, он не мог понять, можно ли доверять албанцам. Рождество четырнадцатого года он провел так же, как предыдущие несколько месяцев: днем прятался в лесу и поле, спал на улице и выживал с трудом. От денег, которые он носил в сумке, не было никакого проку, но он ни на секунду не выпускал сумку из рук, надеясь, что, когда вернется в цивилизацию, деньги снова ему пригодятся. Медленно он продвигался на юг, попрошайничал или воровал еду — какую придется и где придется. Когда еды не было, пытался питаться ягодами и орехами, но находил их редко. Албанская зима была суровой, и, чтобы выжить, ему приходилось искать укрытие, пусть даже самое примитивное. К концу путешествия Джесси уже не напоминал молодого красивого франта, который завоевал сердца и постели Шарлотты, Хильдегард и многих других. Он изменился до неузнаваемости: похудел, лицо его осунулось, отросшие волосы и борода засалились и спутались, а одежда превратилась в лохмотья и болталась на нем, как на скелете.

* * *

Во Франции тысячи изнуренных вооруженных солдат сидели в окопах и блиндажах, ямах и воронках от снарядов. Они сидели лицом друг к другу, а между ними простиралась ничья земля, изрытая кратерами и огороженная колючей проволокой. Зима приостановила наступление. На этой линии фронта не были слышны рождественские песнопения; там звенели литавры артиллерийских снарядов, надрывно пели минометные орудия и звучал монотонный хор пулеметного огня. На этой линии фронта Сонни сидел в самодельном укрытии и тщетно пытался сражаться с холодом, ужасающими условиями жизни, постоянным страхом и всепроникающим зловонием смерти и разлагающихся трупов.

А всего в пятидесяти милях от брата почти в таких же отвратительных условиях Ада целыми днями ассистировала при операциях в полевом госпитале, куда ее направили. Ее окружали запахи дезинфицирующих растворов и антисептика и тошнотворно-сладкая вонь гангренозных конечностей, которые хирурги зашивали, отрезали, а в особо отчаянных случаях и отрубали, пытаясь сохранить пациенту жизнь.

Тех, кому повезло, отправляли домой в Англию, в Туманный Альбион. Кто-то из них попадал в окрестности Чичестера, где Рэйчел Грэм и ее команда неопытных, но полных энтузиазма сестричек почти не заметили Рождества, пытаясь справиться с наплывом раненых.

Таким было Рождество четырнадцатого года. Худшее ждало впереди.

Глава двадцать вторая

К Рождеству тысяча девятьсот шестнадцатого стало ясно, что обещанная короткая война будет долгой, ожесточенной и кровопролитной. В пятнадцатом году к привычным методам ведения войны добавились новые, более коварные. Одним из таких методов стала концепция «тотальной войны». Теперь война считалась не только противостоянием солдат в форме разного цвета; законной целью становился любой человек с паспортом другого цвета. В разряд врагов попадали женщины, даже беременные; старики, дети и младенцы на руках у матерей. Вероятно, целью такой войны было избавиться от будущих угроз, ведь вчерашние дети могли вырасти и стать сегодняшними врагами, а убийство стариков стирало память о прошлых поражениях.

Реализуя новую и чрезвычайно любопытную философию тотальной войны, Германия объявила подводную блокаду Великобритании, заявив, что любой корабль, который осмелится приблизиться к ее берегам, будет считаться военной целью. Так немцы потопили лайнер «Лузитания», погубив тысяча сто девяносто восемь гражданских, в том числе сто двадцать восемь американцев. Последние стали военной целью, видимо, потому, что говорили по-английски.

Не желая проиграть в гонке современных вооружений, в битве при Лоосе британское командование впервые приказало использовать отравляющий газ. Правда, эффект оказался совсем не таким, как они ожидали: переменился ветер, и ядовитое облако пошло в сторону британцев. Пострадали около шестидесяти тысяч человек. Генералы не просчитали, что есть сила более могущественная, чем они, — природа.

Для союзных сил Антанты[31] тысяча девятьсот пятнадцатый был неудачным годом, и, видимо, потому они так отчаянно желали преуспеть. Год начался с вторжения на Галлиполийский полуостров, удерживаемый османскими войсками. Эта военная кампания была короткой; она действительно «закончилась к Рождеству». Через девять месяцев почти непрерывного безжалостного кровопролития командование союзников начало вывод войск. Впрочем, от первоначального состава этих войск ничего не осталось; почти все прибывшие в первую волну были убиты, ранены или взяты в плен.

Через два месяца после бесславного окончания Галлиполийской кампании британские политики, несомненно, по настоянию военных командиров, проявили похвальную дальновидность и благоразумие и начали всеобщую мобилизацию. Это означало, что любой юноша, предпочитавший остаться в теплой кровати или греться у камина, вместо того чтобы сидеть в холодной грязной траншее и подвергать себя опасности, больше не мог делать этот выбор самостоятельно.

Политики и генералы не решились бы на этот шаг, не будь в этом крайней необходимости. Число погибших и раненых приблизилось к столь высокой отметке, что стало ясно — одними добровольцами не обойтись; увы, тех, кто отправился на фронт по своей воле, было не так уж много. Благоразумие этого шага подтвердилось в течение тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда в одной лишь битве при Вердене погибло более миллиона человек, а в битве на Сомме — еще миллион. В результате этих кровавых столкновений не было отвоевано ни дюйма территории, но и потеряно тоже не было, так что, несмотря на гибель двух миллионов человек, сомнений быть не могло: бились не напрасно.

* * *

Тем временем Альберту Каугиллу пришлось прервать спокойную жизнь на пенсии и вернуться на Мэнор-роу. Под руководством Кларенса Баркера фирма несла серьезные потери; теперь же многие сотрудники ушли на фронт, а правительство наложило ограничения на торговлю, и коммерсантам приходилось туго. Кларенса Баркера все-таки призвали на фронт с объявлением всеобщей мобилизации; получив повестку, тот предстал перед медкомиссией с письмом врача, которому заплатил за услуги. В письме перечислялись многочисленные недуги, которыми Кларенс якобы страдал и потому не мог отправиться на войну. Но присутствовавший на медкомиссии сержант даже не взглянул на этот документ.

— Ваш врач считает, что вы непригодны, — сказал он, скомкал письмо и с отвращением выбросил в мусорную корзину, — а по мне, так вы совершенно здоровы. — Он улыбнулся Кларенсу без капли дружелюбия. — Тут только мое мнение имеет вес. Учите французский.

* * *

В день, когда Кларенс Баркер отплыл во Францию, где ему предстояло вступить в пехоту, с фронта пришло известие: младший брат Кларенса Ифрам, близнец Джесси, погиб в бою. Тысяча девятьсот шестнадцатый стал годом великой скорби на мысе Полумесяц: убили двух соседских ребят. Один пал в Ютландском сражении, второй — в битве на Сомме. Старший сын Джозайи Фёрта вернулся инвалидом; в той же битве на Сомме он был ранен в правую ногу, и часть ноги пришлось ампутировать. Там же, на Сомме, был тяжело ранен Сонни Каугилл. Сонни, которого дважды продвигали по службе из-за тяжелых потерь в полку, задели две пулеметные очереди, попав в плечо, а в ногу ему угодили несколько осколков шрапнели. Его отправили в Англию на операции по удалению обломков металла и успели вовремя: руку и ногу удалось спасти. После такой удачи, решили медики, он должен был выжить.

Всю дорогу до Англии Сонни был в бреду и некоторое время после операций не приходил в сознание. Родители о его ранениях не знали, как не знали, что его повысили до капитана и удостоили награды — Военного креста. В грамоте, прилагавшейся к медали, говорилось, что для защиты находившихся под его командованием солдат капитан Каугилл уничтожил пулеметный пост, несмотря на полученные тяжелые ранения. Грамота умалчивала о том, что Сонни был уже без сознания, когда брошенная им граната взорвалась в амбразуре бетонного бункера. От самой гранаты погибли лишь двое находившихся в бункере солдат, а оставшиеся четверо пали жертвой пулемета, который от взрыва принялся стрелять очередями во все стороны.

* * *

Рэйчел Грэм с вялым интересом изучила список, который протянул ей водитель медицинского фургона. У двоих поступивших ранения были такие тяжелые, что не стоило и надеяться, что они выживут. Рэйчел распорядилась, чтобы их перевели в ее отделение неотложной помощи.

Своим выживанием Сонни Каугилл был обязан хирургу, удалившему пули и шрапнель; что до полного выздоровления, это была целиком заслуга Рэйчел. За два года работы временного госпиталя через палаты сестры Грэм прошло немало молодых людей, спасенных лишь благодаря ее опыту и усердию ее подопечных медсестер. Многие, увы, все-таки не выживали после ранений. Капитан Марк Каугилл мог бы стать для Рэйчел очередным раненым солдатом, который нуждался в уходе, но тогда вряд ли бы выжил. Но как только она его увидела, то поняла, что с этим солдатом все будет иначе; она почувствовала, что должна его спасти. Она практически никогда не ухаживала за пациентами лично, но с Сонни изменила этому правилу, временно поручив свои административные обязанности помощнице. Почти две недели Рэйчел днями и ночами хлопотала над Сонни, обеспечивала его комфорт, меняла повязки и промывала раны, чтобы не допустить инфекции. Наконец она решила, что в долгой, медленной и мучительной битве за жизнь наступил перелом и его все-таки удастся спасти. Он уже не проводил все дни в бреду, сознание, хоть и ненадолго, начало проясняться, к лицу вернулся здоровый цвет, сменивший сероватую бледность.

Однажды утром, внезапно, точно очнувшись после крепкого ночного сна, Сонни открыл глаза и взглянул на нее. Рэйчел меняла повязке на его ноге и почувствовала на себе его взгляд. Подняла голову и с удивлением увидела, что пациент пришел в сознание.

— Здравствуйте, — почти шепотом произнес он, — кто вы?

— Сестра Грэм, — ответила она чопорно, скрывая радость оттого, что пациенту стало лучше.

Сонни улыбнулся — вяло, но тем не менее.

— Грэм — что за странное имя для девчонки, — сказал он и опять уснул.

С этого момента он резко пошел на поправку. Несмотря на то что его вычеркнули из списка тяжелых больных и посчитали достаточно окрепшим для перевода из интенсивной терапии в послеоперационное отделение, Рэйчел продолжала ухаживать за ним лично, находя для этого время среди других своих многочисленных обязанностей. Процесс выздоровления оказался медленным и болезненным. Каждый новый день подкидывал Сонни новую задачу, ведь ему приходилось заново учиться пользоваться покалеченными рукой и ногой. Рэйчел помогала ему с того самого дня, как он впервые сел в кровати; она была рядом, когда он робко и осторожно начал упражнять ослабшие мышцы; она принесла ему костыли и поддерживала, когда он сделал первые нетвердые шаркающие шаги.

Все это время они много беседовали и в конце концов узнали друг о друге больше, чем знают многие юные влюбленные. Рассказывая о своей жизни и амбициях, они постепенно перестали быть друг для друга капитаном Каугиллом и сестрой Грэм и стали Марком и Рэйчел, хотя, если Сонни хотел ее подразнить, он называл ее Грэм.

Он по-прежнему ходил на костылях, но ему уже разрешали медленно прогуливаться по территории госпиталя. Однако он не мог делать этого в одиночку, поэтому его сопровождала сестра Грэм. Они медленно бродили по лужайкам вокруг старинного георгианского особняка, на время войны переоборудованного в госпиталь. С одной стороны высилась кирпичная стена, в которой была калитка. Однажды Сонни предложил посмотреть, что за ней. Калитка оказалась не заперта, и, толкнув ее, они оказались в тайном саду. Он простоял заброшенным много лет, но сохранил свое очарование; потайной уединенный уголок. Сонни огляделся и обрадовался, что они обнаружили это тихое убежище.

— Мне кажется, мы неподобающе одеты, — заметил он. — На мне должен быть сюртук и бриджи, а на вас… — он взглянул на ее строгую накрахмаленную форму, — платье с кринолином.

Рэйчел улыбнулась и ощутила удовлетворение, ведь она была счастлива. Глядя на окрепшего капитана, она лучилась от гордости, но к гордости примешивалось еще какое-то чувство. Словно заглянув ей в сердце, Сонни прислонил костыль к стене и взял ее за руку.

— Дорогая Рэйчел, — тихо проговорил он, — в душе моей столько благодарности к вам за все, что вы сделали. Я обязан вам жизнью. Ваш талант, забота и преданность помогли мне побороть смерть.

Он прижал ее руку к губам и поцеловал. Она почувствовала на своем запястье прикосновение его теплых сухих губ и взглянула на него. Сонни смущенно улыбался. Сердце Рэйчел зачастило, а Сонни, не выпуская ее руку, нежно притянул ее к себе. Потом он ее поцеловал.

* * *

Паб находился в маленьком городке Уэстергейт, лежавшем между Чичестером и Арунделом на расстоянии примерно пяти миль от каждого. Впрочем, это был даже не городок, а деревушка. Неподалеку раскинулся морской курорт Богнор-Риджис.

Сонни узнал о пабе от санитара в последние дни своего пребывания в госпитале.

— Мало ли, понадобится тихое романтическое местечко и хозяин, не задающий лишних вопросов, — подмигнул он Сонни. Впрочем, Сонни не знал, с чего санитар решил, что ему может понадобиться такое местечко.

Сонни и Рэйчел взяли двуколку и поехали в Уэстергейт, а по пути капитан поведал медсестре о своих планах:

— Я обо всем договорился и отправил хозяину телеграмму. — Он крепко сжал ее руку. — Говорят, там очень красиво. И мне нравится название паба и связанная с ним легенда.

Паб расположился в небольшом здании, сплошь увитом плющом. Там был маленький бар, зал, где пиво наливалось прямо из крана, комната, сдающаяся внаем, и ванная комната на первом этаже. Пока Сонни беседовал с хозяином, Рэйчел прочитала грамоту, в которой рассказывалась легенда, объясняющая необычное название паба.

Паб «Напрасные труды» назвали в память о проделках бывшей жены хозяина, которая жила здесь, когда здание еще было частным домом. Вернувшись с Карибских островов на год раньше супруга, эта леди, по слухам, родила младенца с темной кожей и черными курчавыми волосами, ни капли не похожего ни на мать, ни на отца. Услышав о скором возвращении мужа, блудница-жена решила отмыть несчастного младенца в ванной, но, сколько ни скребла его, ее попытки скрыть последствия греха оказались обречены.

Изучая грамоту, Рэйчел пыталась не выказывать охватившей ее легкой паники. Им с Сонни предстояло остаться наедине, и она нервничала, смущалась и колебалась. Когда они остались одни, она поделилась своими страхами с Сонни.

— Марк, дорогой, думаешь, мы поступаем правильно? Совсем рядом люди гибнут в страшной войне, а мы ведем себя так безответственно.

Они стояли у кровати с балдахином. Сонни обнял ее и нежно поцеловал.

— Мне все равно, Рэйчел. Я люблю тебя. Полюбил в то самое утро, когда открыл глаза и впервые тебя увидел. Я люблю тебя и хочу обладать тобой сейчас и всегда. Даже если «всегда» у нас не будет, вернувшись на фронт, я не прощу себе, что у нас с тобой не было этой минуты.

В ответ Рэйчел сделала единственное, на что была способна, — нежно его поцеловала. Прижавшись к нему, ощутила силу его желания и почувствовала, как в ней поднимается ответная волна страсти. Коварный внутренний голос подстрекал, твердил: «Ну давай же, давай, ты ведь этого хочешь». И после недолгой и неравной борьбы Рэйчел сдалась и его послушалась.

Глава двадцать третья

Наоми сидела в маленькой гостиной своего коттеджа и играла с малышом Джошуа. Дело было в Рождество тысяча девятьсот шестнадцатого; она давно не надеялась снова увидеть отца мальчика. Хотя ее сердце болело за Джесси, она знала, что ей посчастливилось выжить. По-прежнему она боялась, что ее обнаружат, но паника, не покидавшая ее в первые месяцы после бегства из Вены, уже не преследовала неотступно. Тогда Наоми потрясенно взирала на последствия их с Джесси деяний, глядя, как волна кровопролития катится по Европе и все страны постепенно вовлекаются в войну.

Теперь ее жизнь вошла в более спокойное русло. В первое время после приезда в Западный райдинг она жила бедно, но после рождения Джошуа стало легче. Наоми была молода, физически здорова и нуждалась в заработке. Мужчины ушли на фронт, и рабочая сила ценилась высоко. Она легко нашла работу на ближайшей текстильной фабрике, где шили форму для британской армии. Помимо основного жалованья с фабрики, которого вполне хватало на жизнь, брала заказы в ателье. Так она смогла отложить немного денег. Она понимала, что в какой-то момент ей, возможно, придется снова переехать, только в этот раз с ней будет ее маленький сын. К такому повороту нужно было подготовиться. А найти няню для Джошуа на время рабочего дня оказалось несложно, и жалованье няни не проделало большой дыры в ее бюджете.

* * *

Шарлотта в то Рождество тоже сидела дома одна, печальная и одинокая. От Джесси не было вестей, хотя с тех пор, как она его в последний раз видела, прошло уже три года. Она не сомневалась, что он мертв и пал жертвой в войне, забравшей миллионы жизней и продолжавшей требовать все больше и больше жертв. Ее нынешняя жизнь казалась Шарлотте скучной, унылой и невыносимо однообразной. Как ни любила она свою дочку Джессику, одного лишь материнства для счастья ей было мало. Подруги, узнав о том, что она беременна незаконнорожденным ребенком, сразу перестали с ней общаться. Соседи почти с ней не разговаривали. В прошлом Шарлотта боролась с одиночеством и скукой с помощью интрижек, обеспечивавших хоть какое-то разнообразие. Но теперь и мужчин-то не осталось: ни холостых, ни видных, ни тех, кто захотел бы иметь дело с сорокалетней женщиной, воспитывающей двухлетнюю дочь.

* * *

А для Майкла и Конни в том году Рождество снова выдалось счастливым. Они ждали нового малыша. Накануне Рождества Конни получила письмо от Джеймса, который сообщил о рождении сына Люка — их с Элис шестого ребенка. Он также написал, что Солу исполнилось восемнадцать, тот записался в армию и со дня на день должен был отбыть в Европу.

* * *

Немцы атаковали беспощадно, и раненых становилось все больше. Рэйчел работала без передышки. В суматохе госпиталя у нее совсем не оставалось времени на личные дела. Мало того что она тревожилась за Марка — в отличие от его родных, она так и не начала называть его Сонни, — все ее время занимал уход за пациентами. Тем сильнее было ее потрясение, когда подтвердилось то, о чем она подозревала уже несколько недель. Она была беременна.

С этой новостью Рэйчел пришла к врачу, заведующему ее отделением.

— Я хочу уйти со службы, — спокойно сообщила она.

Издерганный врач, работавший много часов без перерыва, хотел было отказать, но заметил, что Рэйчел чуть не плачет.

— В чем дело? — предупредительно спросил он.

— У меня будет ребенок, — прямо ответила она.

— О боже, — потрясенно ахнул доктор. — Это же не имеет отношения к тому симпатичному молодому офицеру, которого вы так заботливо выхаживали?

— Имеет, — призналась Рэйчел.

— Что ж, начну искать вам замену. И что вы планируете делать?

— Вернусь домой в Шеффилд. Напишу Марку и сообщу о беременности.

Но не успела она сесть за письмо, а врач — начать искать ей замену, как пришли сводки погибших под Амьеном, и мир ее перевернулся, а кошмары стали страшной реальностью.

* * *

Потребность кормить ненасытное чрево войны влияла даже на доставку почты. Кому-то нужно было сидеть в окопах и держать линию фронта. Никто ни разу не задался вопросом, а не слишком ли высока цена. Задавшего такой вопрос немедля обвиняли в трусости. Однако истинной трусостью было молчание на фоне продолжавшегося кровопролития.

Весной тысяча девятьсот семнадцатого года Ханна получила письмо от Ады. Мать и дочь не общались много лет; слишком много обид, гнева и взаимных упреков повлек за собой отъезд Ады. Распечатывая конверт, Ханна даже испытала минутное искушение разорвать письмо, не читая его. Но мудрость возобладала, и она села в гостиной и прочла, что написала дочь.

Дорогая мама,

надеюсь, письмо до тебя дойдет. Письма сейчас часто теряются. Разумеется, я знаю об этом лишь по слухам; у нас здесь новостей так мало, что приходится довольствоваться слухами. Я говорю «у нас здесь», потому что мне нельзя раскрывать свое местонахождение; скажу лишь, что работаю в полевом госпитале недалеко от линии фронта. В самом начале войны я добровольно пошла служить медсестрой и с тех пор так и служу здесь и в других подобных местах. Даже не стану описывать все ужасы, которые я повидала, и условия, в которых мне приходилось жить: не потому что боюсь цензуры, а потому что ты решишь, что я преувеличиваю.

На прошлой неделе случилось затишье в боях. То ли у них кончились снаряды, то ли люди, стрелявшие из пушек. Я улучила пару часов и прогулялась по окрестностям деревни, где мы стоим. Тут так красиво, и пейзажи напоминают йоркширские. Вдали от резни, свидетелем которой я каждый день являюсь, мысли мои очистились, и я поняла, что должна написать это письмо.

Здесь, на войне, есть только одна определенность — каждый день принесет больше смертей, больше сломленных и искалеченных людей, что поступят в наш маленький полевой госпиталь. Все остальное — неопределенность, в том числе и сам ход войны, и наша судьба, ибо из-за характера нашей работы мы не имеем права уклониться от своих обязанностей. Артиллерийские снаряды не различают своих и чужих, солдат и медсестер.

Я чувствую себя старой, мама, а всему виной то, что я видела. Иногда я недоумеваю, что случилось с той молодой женщиной, какой я была когда-то. Она была так счастлива, так довольна. Эта женщина и ее жизнь кажутся такими далекими; трудно поверить, что с тех пор прошло всего четыре года. Я не одна так себя чувствую. Те же чувства читаются на лицах здешних врачей, в глазах юношей, которых к нам привозят с поля боя порой ежечасно. На этих лицах и в этих глазах такая усталость от жизни, которую порой не увидишь и у стариков.

Отчасти мне странно писать тебе письмо. Я так долго жила вдали от дома, разорвав все связи с семьей, что мне кажется, будто я пишу не матери, а далекой знакомой. Мне ничего не известно о том, что случилось в нашей семье с тех пор, как я уехала, но отчего-то захотелось рассказать тебе все мои новости, хоть их и немного. Делаю это в надежде, что ты меня поймешь, а со временем, может быть, даже простишь ту часть меня, что принимала эти решения и подтолкнула меня на этот путь.

Расскажу немного об Элеоноре, связь с которой ты, несомненно, считаешь греховной. Мы обе пошли на это по своей воле, не колеблясь, и никто никого не соблазнял. Мы вступили в отношения с радостью, по любви, без страха и сомнений. Стороннему наблюдателю это может показаться странным, ведь с самого начала мы знали, что станем белыми воронами, что нас будут презирать, и чувствовали отвращение и ненависть окружающих. Мы знали, что это нас ждет, но нам было все равно. Впрочем, теперь мы с Элеонорой разлучены, пусть даже узкой полоской океана, однако я чувствую, что пропасть между нами образована не расстоянием, а тем, что я пережила здесь.

Думать о будущем я не смею. Жизнь на войне учит людей бессмысленности надежд и мечтаний. Если ты получишь мое письмо, прошу лишь об одном: попытайся хотя бы меня понять, если простить не сможешь. Впрочем, есть у меня еще одна просьба, эгоистичная — если этот кошмар поглотит меня, найди в себе силы простить не только меня, но и Элеонору. Если сможешь, расскажи ей об этом письме и о том, как глубока и сильна моя любовь к ней и как я тоскую по ней в глубине своего одиночества.

О семье я ничего не сказала. И не потому, что не думаю о них и не молюсь. А потому, что так сильно их люблю, что боюсь сглазить, представляя, как они там. Такими суевериями здесь живут все. Прошу, заверь их всех — папу, Конни, моего дорогого Сонни и остальных — в моей глубочайшей любви и помни, что тебя я люблю больше всех, мама.

Твоя заблудшая, но любящая дочь Ада.

Пошатываясь на нетвердых ногах, Ханна встала и аккуратно убрала письмо в конверт. Движения ее стали замедленными, шаг неуверенным, а глаза застилали слезы.

В последнее время Ханна и Альберт так отдалились друг от друга, что она несколько дней думала, говорить ли ему о письме. Но пришло другое письмо, и, прочитав его, Ханна решилась. Письмо было от Сонни, и в нем он сообщал, что продолжает идти на поправку. Ханна обрадовалась и осмелела.

— Альберт, есть еще одно письмо. От Ады, — неуверенно произнесла она.

К ее удивлению, Альберт не разозлился, а вроде даже обрадовался.

— И где она? В последнее время я часто о ней вспоминаю.

Ханна подошла к секретеру и вернулась с письмом. Он прочитал его несколько раз, затем отложил в сторону, низко склонил голову и тяжело вздохнул.

— Ханна, дорогая моя, — произнес он, — что с нами происходит? За что нам эта кара?

Ханна обняла его, и вместе они поплакали о своих детях.

После письма Ады их отношения потеплели. Альберт стал меньше пить, и у Ханны появилась надежда, что в этот раз он не вернется к старым привычкам.

* * *

Решив двигаться на юг, Джесси поступил мудро. Еще более благоразумным было решение продолжать скрываться. В тысяча девятьсот четырнадцатом году Албания еще сохраняла нейтралитет под эгидой Международной контрольной комиссии[32], но в пятнадцатом году центральные и южные ее области перешли под контроль Сербии, а осенью того же года северную Албанию оккупировали войска Австро-Венгрии. К Рождеству шестнадцатого года ряд южных областей контролировался Францией, другие — итальянскими союзниками Австро-Венгрии. Союз этот, впрочем, нельзя было назвать гармоничным, и до конца войны Албания оставалась бурлящим котлом противоречий.

Осенью шестнадцатого года Джесси перешел границу Албании с северной Грецией. Случилось это, когда погода в горах начала ухудшаться. Состояние его здоровья к тому времени было плачевным. Он был измучен голодом и дизентерией. Его ноги сильно пострадали. Ботинки давно сносились. Он украл пару сапог, но те оказались меньше на размер. Теперь все ноги у него покрылись ужасными нарывами и волдырями; неудобная обувь замедляла продвижение, каждый шаг причинял страшные муки. Одежда прохудилась и совсем не годилась для зимовки в горах. Он редко мылся, не имел возможности соблюдать гигиену, и на теле его поселились паразиты. Джесси понимал, что без помощи не доживет до весны, и решил сдаться. По правде говоря, он устал бежать и постоянно бояться, что его обнаружат; физическое и моральное истощение было столь велико, что дальнейшая его судьба уже стала ему безразлична.

* * *

В июле семнадцатого года войска Антанты запланировали крупную наступательную операцию в районе реки Ипр, прозванной английскими солдатами «рекой Вепрь». В битве за Пашендаль планировали применить масштабные артиллерийские бомбардировки и мощное наступление пехоты на германские позиции.

В последний день июля начались бомбардировки. Когда затихли тяжелые орудия, настал черед пехоты идти в наступление. Заслышав сигнал свистка, солдаты по всему участку выбегали из окопов, блиндажей, воронок и ям и бросались вперед.

Кларенс Баркер притаился в углу траншеи, где пролежал уже три дня. До сих пор ему удавалось хитростью избегать боевых действий: он крался за своим отрядом и прятался в окопах. Теперь же он понимал, что должен присоединиться к ринувшимся в наступление товарищам, но ноги не слушались и размякли, как желе. В другом конце окопа появился офицер. Хотя он был не из их полка, Кларенс его узнал. Офицер нахмурился.

— В бой, рядовой, — скомандовал он отрывистым, резким и высокомерным тоном, каким отдают приказы учителя в частных школах.

Кларенс не шевельнулся, и офицер шагнул ему навстречу и наставил на него оружие.

— Струсил? — презрительно процедил он. — А ну вылезай из окопа! Если через тридцать секунд еще будешь здесь, никакой трибунал не понадобится — я пристрелю тебя на месте.

Тогда, даже не успев осознать, что произошло, Кларенс впервые за всю войну выстрелил. Он поднял винтовку и застрелил офицера. Страх вкупе с осознанием, что он только что совершил хладнокровное убийство, вызвали резкий приступ рвоты. Через секунду его вывернуло наизнанку.

Ни Кларенс, ни офицер не видели, что в траншее был еще один человек. В самом начале наступления в однополчанина Кларенса угодила шальная пуля. Она слегка царапнула ему висок чуть ниже шлема. Несколько минут он пролежал в траншее без сознания, а потом открыл глаза. И увидел, как Кларенс, пошатываясь, вышел из окопа, оставляя позади тело офицера и воспоминание о совершенном им чудовищном преступлении.

Глава двадцать четвертая

Клаус фон Бюлен был офицером прусской кавалерии. Он происходил из семьи потомственных землевладельцев и оттого был заносчив сверх всякой меры, а после посещения пивного погреба или таверны готов был лезть в любую драку. Обладание этими двумя качествами делало дополнительную военную подготовку совершенно необязательной, даже излишней. Но не только еда и выпивка служили объектом глубокой и непреходящей любви Клауса; он также обожал женщин. Особенно тех, кто позволял бравому герою делать с ними все, что ему вздумается, — по доброй ли воле или не по доброй. Жизненная философия Клауса была простой и незамысловатой; никакой нужды рационально обосновывать ее он не испытывал. Он просто брал, что хотел. Если для достижения цели необходимо было применить силу, Клаус пускал в ход свою военную подготовку.

Войне он обрадовался, так как у него появилась возможность безнаказанно дать волю своей агрессии. Когда стало ясно, что дни кавалерии сочтены, перешел в пехоту и быстро продвинулся до офицера благодаря взятке и своей любви командовать, которой был наделен от природы.

К семнадцатому году, когда Клаус получил ранение и оказался в плену, он был уже полковником. Лишившись командира, его подразделение не слишком расстроилось, так как Клаус не пользовался популярностью. Его презирали за высокомерие и жестокость; про таких командиров бывалые солдаты говорили «худо овцам, как волк воеводой». Раны, полученные Клаусом перед пленом, оказались не опасными, а скорее унизительными. Небольшие осколки шрапнели застряли в его пояснице и ягодицах. Другими словами, Клауса подстрелили в зад. Попав в плен, он шесть дней пролежал в тесной палате британского полевого госпиталя. Британцев Клаус ненавидел, и на то было несколько причин. Во-первых, они были врагами. Причин этой вражды Клаус объяснить бы не смог, да и зачем было размышлять на такие сложные темы. Кроме того, британцы отличались высокомерием и в этой области могли дать фору самому Клаусу; они превосходили немцев военной тактикой, снаряжением, численностью, и в сражениях им больше везло. Иначе как Клаус оказался у них в плену? Уж точно не благодаря своей глупости и некомпетентности; такого просто быть не могло.

Ожидая, пока его раны затянутся, Клаус внимательно наблюдал за происходящим вокруг и планировал побег. Поздней ночью уставшие хирурги уходили отдыхать, надеясь урвать хотя бы пару часов сна; Клаус решил, что это лучшее время. У него оставалось несколько часов до рассветного залпа артиллерийских орудий — самого неприятного из будильников, созывающего врачей и медсестер на их посты. Ночью в госпитале почти никого не оставалось: лишь одна или две медсестры, чьей главной обязанностью был круглосуточный уход за тяжело раненными британскими пациентами, и один или два охранника, чьей главной обязанностью был флирт с медсестрами.

На шестую ночь Клаус решил бежать. Раны уже не мешали его планам. Вскоре после полуночи он незаметно и бесшумно встал и осторожно открыл окно рядом с койкой. Он мог вылезти только через окно, так как дверь в палату по ночам запиралась и вела в коридор, который патрулировали охранники. Окно вело в маленький тускло освещенный дворик, мощенный каменными плитами, и в такой поздний час там никого не было.

Клаус незаметно пролез через окно. До сих пор он находился на знакомой территории, но за окном ждала незнакомая местность. Он прокрался мимо огороженной стеной части двора, завернул за угол и уткнулся в стену, упиравшуюся в здание госпиталя под прямым углом. Дальнейший путь лежал через это крыло; оставалось или идти насквозь, или признать поражение. Клаус решил идти.

В стене он обнаружил дверь, и та, к счастью, оказалась не заперта. Открыв ее, Клаус очутился в коридоре, разветвлявшемся влево и вправо. В тусклом свете Клаус увидел, что оба коридора были одинаковой длины и вдоль каждого по обе стороны имелись двери. Он свернул наугад и стал осторожно открывать двери. Большинство оказались заперты, но за одной обнаружился чулан, где висели медицинские халаты и хранились хирургические инструменты. В поисках оружия Клаус выбрал зловещего вида острый скальпель, закрыл дверь и двинулся дальше по коридору.

Он почти дошел до конца, когда дверь по левую руку внезапно распахнулась. Клаус столкнулся лицом к лицу с молодой медсестрой, одетой в халат. Комната за ее спиной была окутана паром; видимо, она принимала ванну. Время будто бы остановилось; Клаус и девушка смотрели друг на друга в оцепенении. Клаус первым оправился от шока. Выхватив скальпель, он наклонился к девушке и приставил его к ее горлу. Толкнул в комнату, откуда она только что вышла. Клаус лихорадочно соображал. Девчонку по-любому надо заткнуть, иначе ему не сбежать. Это было ясно. В то же время сама его эскапада и воспрепятствовавшее ей столкновение с медсестрой возбудили его. Она была молода, красива, и его будоражил запах ее чистого благоухающего тела — она ведь только что принимала ванну. Клаус не был с женщиной больше года. Теперь ему подвернулась возможность это исправить. Все равно придется ее убить, подумал он; почему бы сперва с ней не позабавиться.

Он приказал ей снять халат. Ее глаза расширились от страха; она не пошевелилась. Тогда он полоснул халат скальпелем. Халат распахнулся, обнажив грудь; одну грудь он слегка порезал. Ниже Клаус увидел темную массу ее лобковых волос. Возбуждение нарастало. С искусностью, которой позавидовал бы любой хирург, он отрезал от халата квадратный лоскут шесть на шесть дюймов. Девушка раскрыла рот, собираясь закричать, но Клаус проворно вставил ей в рот лоскут. Затем снова приставил оружие к ее горлу и велел ей встать на колени. Слегка толкнул сапогом, и девушка упала и растянулась на спине. Разрезанный халат распахнулся; она лежала перед ним голой. Клаус встал на колени, расстегнул брюки, действуя осторожно, ведь в руке его был скальпель. Раздвинул девушке ноги и вскарабкался на нее, а потом изнасиловал.

Девушка ни на секунду не прекращала бороться — она лягалась, выкручивалась и царапалась в отчаянной попытке спастись. Когда все кончилось, Клаус равнодушно взглянул на нее; она лежала с кляпом во рту, чуть не захлебнувшись собственной рвотой. Одним движением он перерезал ей горло. Встал на колени, аккуратно вытерся халатом, сорванным, когда они боролись, и, удостоверившись, что на нем не осталось следов семени, стал удовлетворенно застегивать штаны.

Внезапный шум заставил его обернуться; он занес скальпель. В дверном проеме стояли двое британских солдат — капитан и сержант. Впрочем, их ранг не произвел впечатление на Клауса; другое дело — наставленные на него пистолеты. Клаус поднял руки над головой.

Британский капитан смотрел на него с ненавистью и отвращением. А когда заговорил, в его голосе клокотала едва сдерживаемая ярость:

— Глядите-ка, сержант, теперь он хочет сдаться. Теперь ты хочешь сдаться, фриц?

— Удивительно, сэр, — спокойным безразличным тоном ответил сержант.

— Но мы же не хотим брать его в плен, верно, сержант? — продолжал капитан, чеканя каждое слово.

— Нет, сэр, — уверенно отвечал сержант.

— Пусть пытается сбежать, ведь тогда можно будет его убить, верно, сержант?

— Верно, сэр. — В голосе сержанта по-прежнему не слышалось ни капли чувств.

— Но прежде, чем он снова предпримет попытку бегства, предлагаю с ним позабавиться. Кажется, наш фриц забавы любит, что скажете, сержант?

— Определенно, сэр. — От безразличия в голосе сержанта кровь стыла в жилах.

— Посмотрим. — Капитан словно решал, на какую лошадку поставить на скачках в Аскоте, если бы не металлические нотки в его голосе. — Может, заберем у фрица этот блестящий маленький скальпель и оттяпаем ему яйца? А потом, отрезав его маленький шаловливый член, займемся другими частями тела. Языком, например, или ушами, ну или чем захотите, сержант. Не сдерживайте свою фантазию, умоляю. Как вам мое предложение?

Когда сержант ответил, в его голосе впервые за все время появились проблески эмоций — и это было одобрение:

— Совершенно согласен, сэр, но как же шум?

— Ах, шум. Ну да, наш фриц будет визжать как поросенок. Он даже немного похож на поросенка. — Капитан огляделся и шагнул вперед. Наклонился и достал кляп изо рта мертвой девушки. — Полагаю, нам поможет это. Фриц, кажется, любит обмениваться жидкостями. Так пусть отведает ее рвоту.

К Клаусу наконец вернулся дар речи.

— Но так нельзя, — возразил он, — есть процедуры обращения с пленными! — Он бы продолжил, но сержант приставил пистолет к его виску.

Через четыре часа первые артиллерийские залпы возвестили начало нового дня, как крик муэдзина, призывающий правоверных к молитве; тогда прозвучал один-единственный выстрел, почти неслышный за звучными взрывами гаубиц.

Сержант оглядел безжизненное тело на земле. Презрительно пнул его ногой и не услышал ответа. Это было неудивительно: мозги Клауса разлетелись по всей конюшне и забрызгали земляной пол. Сержант еще раз пнул сапогом искалеченное тело.

— Вот тебе твоя процедура обращения с пленными, фриц, — спокойно произнес сержант, доставая из кармана любимый сорт табака. — Не тебе указывать мне, что можно, а что нельзя.

С лицом, осунувшимся, как бледная маска горя, капитан сел заполнять отчет о гибели подчиненной. Задумался над графой «причина смерти» и написал: «действия противника».

Ни к чему родным медсестры Каугилл знать подробности того, что с ней случилось; мало им горя.

Глава двадцать пятая

Лишь после возвращения во Францию Сонни осознал, что бессмысленные зверства войны и суровая реальность жизни на линии фронта стали для него почти привычными. Таким был его новый распорядок: неприятный, но воспринимавшийся почти как норма. Его любовь к Рэйчел и дни, проведенные в мирной суссекской деревушке, усиливали контраст и подчеркивали гротескную неестественность окопного существования.

Эта болезненная реальность, от которой не было спасения ни днем, ни ночью, оглушительная какофония артиллерийского огня, порой слышного даже в Лондоне, напоминала бурю, в эпицентре которой он, Сонни, оказался заперт, как в ловушке. Молния могла ударить в любое место: лишь от случая и мастерства артиллеристов зависело, попадет ли она в цель. Выживание его зависело от щепотки пороха, добавленной в снаряд на фабрике вооружений, от легкой кривизны цельнометаллической оболочки. Взрывы крупных артиллерийских снарядов и кассетных бомб оказывались столь разрушительными, что очутившиеся в радиусе их действия люди обращались в пыль. Сколько могил по окончании конфликта стояли пустыми — нечего было хоронить.

Солдат подстерегали и более коварные угрозы. Постоянная сырость и холод оборачивались «траншейной стопой» и обморожениями; начиналась гангрена стоп и голеней, что обычно приводило к ампутации ноги. Без ампутации больной умирал. «Траншейная стопа» была главной опасностью в зимние месяцы; летом солдат осаждали крысы и вши. Гигантские колонии крыс поселялись в окопах, пируя на гниющих трупах, которые некуда было деть. Вши появлялись из-за антисанитарии и невозможности поддерживать даже примитивную гигиену. Они приносили заразу; самой страшной был тиф, хотя симптомы дизентерии тоже доставляли солдатам немало бед.

Выжив под артиллерийским огнем и не поддавшись болезни, солдат легко становился жертвой других убийц. Одним из них был иприт — «горчичный газ». Другими — контузия и суицид от депрессии и страха. Эти убийцы на Западном фронте действовали незаметно, и истинное число их жертв так впоследствии и не сосчитали. Контузия и ее последствия провоцировали в людях странное поведение. Солдаты намеренно калечили себя, чтобы их отправили домой; самопал, так это называлось. Солдат выбирал место, где ранение не оказалось бы смертельным, но тем не менее наносило серьезную травму. Некоторые высовывали руки из окопов, надеясь, что вражеский снайпер сделает за них всю грязную работу. Контуженые нередко бродили по ничьей земле под градом пуль противника с совершенно спокойным и безразличным видом. Случались психические срывы — солдаты просто не могли больше выносить ад окопных боев; солдат не умирал, но становился непригодным к службе и нормальной жизни. Кто-то терял память и речь, кто-то переставал контролировать движения конечностей или эмоции или заражался парализующим страхом. Услышав звук падения металлического предмета на каменную плитку — например, кухонного ножа, — солдат в панике бросался на пол, ища укрытия от артиллерийского огня. Эти приступы не прекращались и с окончанием войны, а некоторых преследовали до конца жизни.

Люди начали терять надежду — основу основ человеческого существования. Это было видно по их глазам, лишившимся всякого выражения и чувства, как у их товарищей, лежавших мертвыми на ничьей земле. С уходом надежды пришло безразличие. Поначалу солдаты стали забывать о простых вещах — поесть, помыться, одеться. Затем — а это было уже опаснее — стали забывать о страхе. В этот момент они начинали представлять опасность для себя и окружающих. В конце концов солдат становился безразличным ко всему. Это предвещало скорый конец.

Отряду Сонни приказали вернуться на линию фронта и присоединиться к объединенному подразделению британских и австралийских войск, которых отправили назад в окопы, к Амьену и Сомме.

* * *

На Рождество семнадцатого года горе пришло в дом на мысе Полумесяц. Альберт и Ханна страшились любых известий из Франции, зная, что те наверняка будут связаны с Сонни. Поэтому письмо с сообщением о гибели Ады стало для них великим потрясением. К счастью, о подробностях смерти дочери в письме умалчивалось.

Что удивительно, смерть Ады сгладила противоречия в семье. Конни и Майкл приехали из Брэдфорда поддержать Альберта и Ханну в надежде, что смогут облегчить груз скорби. Хотя поначалу атмосфера была натянутой и неловкой, к моменту возвращения Хэйгов в Западный райдинг слезы по Аде растворили большинство прежних обид.

Горе сблизило и самих Альберта и Ханну. Война принесла столь ужасающие потери, что они прониклись странным чувством общности. Все их соседи были в трауре. Война не пощадила ни один дом. И вот в начале января восемнадцатого года с благословения Альберта Ханна написала Элеоноре Роудз, поделившись с возлюбленной Ады известиями об их общем горе. В конце она пригласила Элеонору погостить в доме на мысе Полумесяц, коль скоро та изъявит такое желание.

* * *

Днями и ночами Кларенс Баркер трусливо отсиживался в окопе, не в силах пошевелиться и выбраться из своего жалкого укрытия. Впрочем, он и не хотел оттуда выбираться. Если с ним кто-то заговаривал, он отмалчивался и сам ни с кем не говорил. Сильные судороги порой пронзали его конечности, а лицо начинало дергаться от страшного тика.

В марте восемнадцатого года германская армия начала атаку по пяти направлениям в попытке покончить с затяжным затишьем на Западном фронте. Наступлению предшествовал самый жестокий артиллерийский обстрел за всю войну. Особенно пострадал участок, где стоял полк Кларенса. Снаряды проносились над головой без передышки часами и днями напролет; британцы отвечали с той же силой. В столь отчаянных обстоятельствах человека интересует одно — выживание, а выживание на войне зависит от удачи. В начале апреля Кларенс решил, что удача его покинула. При помощи разведки немецкие артиллеристы наконец обнаружили британские позиции и принялись обстреливать окопы.

У окопа, где сидел Кларенс, один за другим взорвались пять снарядов. Когда дым рассеялся, Кларенс — живой мертвец — пошатываясь, вышел из руин разрушенного укрытия. Он то шел, то полз на четвереньках, отдаляясь от окопов и своего полка, уничтоженного за пять минут. Волосы на голове обгорели, лицо и тело покрылось сетью кровоточащих шрамов от тысяч крошечных осколков шрапнели; от военной формы остались свисавшие клочья. От взрыва он наполовину ослеп и полностью оглох.

* * *

В середине апреля германское наступление перешло в последнюю фазу и обрушилось на полк Сонни и его австралийских товарищей. Сонни назначили посредником между британским и австралийским подразделением, и вышло так, что он больше времени проводил с частями АНЗАК[33], чем со своими подчиненными. Он встретил австралийцев и новозеландцев, когда они прибыли на позиции, помог окопаться, дал пару советов, исходя из своего опыта. Его открытость, прямота, чувство юмора и полное отсутствие высокомерия завоевали ему огромную популярность у солдат. Австралийцы всегда уважали людей за их слова, убеждения и поступки, а не за нашивки на форме. Сонни, бывалому ветерану, некоторые ребята из колониальных войск казались сущими мальчишками, юными и беспомощными. И чем лучше он их узнавал, тем больше они ему нравились. Их простота и отсутствие претензий откликались в его душе.

Один молодой солдат шепнул что-то товарищу, когда Сонни к нему обратился. Сонни взглянул на солдата — тот был совсем мальчишкой.

— Не хочешь со всеми поделиться, что ему только что сказал? — тихо спросил он.

Юноша покраснел.

— Да вот заметил, что вы говорите точь-в-точь как мой отец.

Солдаты рассмеялись, но позже, когда все разошлись, юноша обратился к Сонни.

— Я не шутил, сэр, — сказал он британскому командиру. — Вы и впрямь говорите точь-в-точь как мой старик, да и похожи на него, прямо скажем.

К огромному облегчению юного австралийца, Сонни широко улыбнулся.

— А откуда родом твой старик? — спросил он.

Австралиец почесал в затылке.

— Признаться, я толком не знаю. Они с мамой из Старого Света, это ж слышно по акценту. Правда, об Англии они никогда ничего не рассказывают, но, должно быть, они ваши земляки, потому что вы говорите точно как они.

— Ну знаешь, — рассмеялся Сонни. — Вот вы, австралийцы, для меня все говорите одинаково; может, и для вас любой британский говор звучит похоже.

— Ну нет, сэр, — возразил юноша. — Так, как вы, никто не говорит, ни один англичанин из всех, кого я встречал. Другие тянут «а», а вы — нет, вы проглатываете, почти как мы в Австралии.

— Я родом с севера, из Йоркшира, если это тебе о чем-то скажет, — ответил Сонни. — А как тебя зовут?

— Фишер, сэр. Рядовой Сол Фишер. — Австралиец вытянулся и отдал честь.

— Что ж, Сол, теперь мы знакомы. — Сонни кивнул, приказывая товарищу идти.

Тот ушел, а у Сонни возникло смутное ощущение, что он его знает; что-то в этом юноше пробудило его собственные давние воспоминания, но, к его досаде, они от него ускользали, и понять, в чем дело, он так и не сумел.

Через несколько дней они снова оказались рядом, но в силу обстоятельств, а не по собственному выбору. Случилось это в самый разгар вражеской атаки; они сидели в блиндаже, превратившемся из укрытия в ловушку. Три дня и три ночи из-за интенсивных бомбардировок не могли они покинуть укрытие. Из-за обстрелов было трудно даже говорить. Они укрылись в блиндаже, пережидая худшее; когда читать стало невозможно, стали писать письма домой. Сонни написал Рэйчел, а Сол закончил письмо родителям, которое начал неделю назад. Однажды оторвался от письма и о чем-то спросил Сонни. Вокруг грохотали снаряды, и Сонни лишь с третьего раза понял его вопрос. А когда обстрел на несколько секунд прекратился, его ответ прозвучал неестественно громко в повисшей тишине.

Немецкие пулеметчики навели прицелы. По сигналу батарея снова принялась обстреливать противника. Со смертоубийственной точностью снаряды посыпались в окопы австралийцев; четыре попали в крышу и боковую стену блиндажа, где находились Сонни Каугилл и Сол Фишер.

* * *

Под Амьеном германские войска встретились с ожесточенным сопротивлением британцев и австралийцев. После краткой передышки союзники стали планировать контрнаступление. В период затишья нашлось время унести с поля боя раненых и похоронить мертвых.

Австралийский офицер в ужасе взирал на останки окопа и прятавшихся в нем солдат. Ударная сила снарядов, взорвавшихся в замкнутом пространстве, произвела разрушительное действие. По видимости, в траншеях на момент попадания находилось около дюжины солдат; от них остались лишь отдельные части тела, разбросанные повсюду. Идентифицировать останки было чрезвычайно сложно. Офицер повернулся к адъютанту.

— Как будто сам дьявол разбросал детали головоломки, — сказал он. — Слава богу, что у нас есть жетоны.

Адъютант кивнул, не в силах оторваться от глаза, слепо взиравшего на него с земли. Глаз выпал из глазницы.

— Надо собрать останки, похоронить рядом и пометить могилу. Разберемся потом, — сказал он.

Офицер согласился.

— Собери личные вещи, письма, фотографии и прочее и, если сможешь установить принадлежность, отправь родным, — велел он.

Эта работа заняла несколько часов, но в конце концов была завершена. В окопе нашли одиннадцать жетонов военнослужащих: десять принадлежали солдатам войск АНЗАК, один из них — Солу Фишеру. На одиннадцатом значилось имя британского офицера, капитана Марка Каугилла.

* * *

Когда пришли известия с фронта, Элис была на сносях. Шок вызвал преждевременные роды, и дочка Дороти появилась на свет на шесть недель раньше срока. Джеймс, не покидавший жену, пока та рожала их дочь, сказал, что это было самое чудесное и благодарное событие в его жизни, не считая знакомства с Элис. Горе от потери сына омрачило радость от рождения нового ребенка; к тому же Элис слишком ослабла после родов. А новости, полученные вскорости из Англии и Франции, превратили тысяча девятьсот восемнадцатый в год скорби не только для Фишеров, но и для миллионов семей по всему миру.

* * *

Альберт шел через прихожую дома на мысе Полумесяц, когда пришла телеграмма. Генри открыл дверь почтальону; Альберт взял у него из рук конверт и разорвал его, двигаясь заторможенно, как в тумане.

…с глубоким сожалением… капитан Марк Каугилл… считается погибшим…

Строчки расплывались у него перед глазами. Он слепо повернулся и пошел по коридору. Генри, двадцать лет прослуживший у Альберта дворецким и бывший его другом, увидел, как его хозяин сделал два шага, резко остановился и замер. Последовала пауза, Генри бросился вперед, а Альберт Каугилл повалился на пол и неподвижно застыл, не видя ничего перед собой; с ним случился обширный инфаркт.

Через четыре недели Альберт перенес второй инфаркт. Он еще не успел оправиться после первого и второго уже не пережил. Альберт Каугилл, последний из поколения великих текстильных магнатов, благодаря которым «Хэйг, Акройд и Каугилл» достигли первенства на рынке, умер во сне. Ему было шестьдесят три года. Так завершилась эпоха.

Глава двадцать шестая

Главврач приюта для умалишенных близ Лизьё в Нормандии с любопытством изучал отчет своего заместителя. В последние четыре года у приюта не было отбоя от пациентов; в основном поступали жертвы ужасающих событий на востоке.

— А как там наш немой? Так и не выяснили, кто он?

Заместитель покачал головой.

— Он здесь уже два месяца и до сих пор не проронил ни слова. Мы даже не знаем, может ли он говорить. Полагаю, один глаз у него видит, хотя второй по-прежнему слеп. Возможно, это временно; затрудняюсь ответить. И, кажется, он глухой; я попробовал стандартный тест, уронил металлический поднос за его спиной, но он не отреагировал. Одежда при поступлении была в таком состоянии, что идентифицировать его по одежде не представлялось возможным; что до его физического состояния, когда мы удалили осколки шрапнели, порезы и ссадины быстро затянулись. Я бы сказал, что физически он здоров, однако его психика вызывает опасения. Я привык слышать от пациентов иррациональные ответы, но не привык, что они молчат.

— Напомни-ка, откуда он взялся, этот немой? Что о нем вообще известно?

Заместитель пролистал историю болезни, хотя помнил немногие известные им сведения наизусть.

— Его нашел в конце августа местный крестьянин; он спал в сарае. Хотя по виду его не оставалось сомнений, что он изнурен голодом, украсть еду он не пытался. Крестьянин позвал жандармов, и те, не зная, как с ним поступить — ведь никаких преступлений он не совершал, — привели его к нам.

* * *

Австралийский адъютант оказался верен слову и собрал все личные вещи, которые только смог найти в окопе. Он отправил в дом на мысе Полумесяц небольшое портмоне, в котором были фотографии Альберта и Ханны Каугилл и семейный портрет Майкла, Конни и детей. Была там и студийная фотография необыкновенно красивой молодой женщины, которую Ханна не узнала. Как ни странно, именно при виде этой последней фотографии она начала плакать.

Через несколько недель Джеймс и Элис тоже получили посылку. Помимо семейных фотографий, в посылке было незаконченное письмо, найденное адъютантом в окопе. Смахивая слезы, застилавшие его глаза, Джеймс прочитал вслух смятое, в пятнах письмо.

Дорогие мама и отец,

это страшная война, но у меня пока все в порядке. Ребята в моем подразделении подобрались что надо, мы прикрываем друг другу спину. Вот только сейчас немец совсем остервенел и бомбит нас по-черному.

Англичане вроде тоже ничего, кроме пары офицеров, которые задирают носы так высоко, словно наступили в кенгуровую лепешку (прости, мам). Нам, впрочем, повезло; офицер, к которому нас приписали, славный малый. Мы с ним хорошо поладили. Я ему сказал, мол, говор у него такой же, как у моего старика; вы с ним, должно быть, из одних мест. Он даже похож на тебя, пап, только моложе. Он и сейчас здесь, со мной рядом, в блиндаже — это такой укрепленный окоп с крышей. Мы будем сидеть здесь, пока немец не устанет нас обстреливать или не кончатся снаряды; мы оба сидим и пишем письма. Капитан пишет своей зазнобе, а я — вам.

И вот что странно, пап, — мне кажется, ты поймешь. У этого капитана забавное прозвище, он сказал, что так в его краях зовут всех младших сыновей. Все зовут его Со…

На этом письмо обрывалось; Джеймс опустил его дрожащими от потрясения руками.

— Все зовут его Сонни, — договорил он. — О нет, Господи, нет. И Сонни тоже. — Он разразился рыданиями.

Элис обняла его и крепко прижала к себе.

— Ты не можешь точно знать…

Джеймс поднял голову, лежавшую на ее плече.

— Похож на меня, говорит как я, младший в семье, все зовут его Сонни… Элис, ну кто еще это может быть?

Джеймс плакал по сыну и брату, а Элис пыталась его утешить, в глубине души понимая, что от такого горя не может быть спасения.

* * *

Двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот семнадцатого года в маленьком частном родильном доме в престижном пригороде Шеффилда Рэйчел родила сына. Она назвала его Марком Эдвином и пообещала себе однажды отвезти его в Скарборо и познакомить с бабушкой и дедушкой, которые пока не догадывались о его существовании.

Через три дня после окончания Великой войны — войны, которая должна была положить конец всем войнам и завершилась подписанием перемирия в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого, — Рэйчел сошла с поезда в Скарборо, держа на руках маленького сына. Она нашла автомобиль и попросила шофера отвезти ее на мыс Полумесяц. На месте оглядела высокие горделивые дома и направилась к дому номер один. Ее удивило, что на мысе Полумесяц никто не праздновал окончание войны; не было взволнованных ликующих толп, а здания не украшали флаги, гирлянды и ленты. Обитатели мыса Полумесяц заплатили за победу слишком горькую цену; им было не до торжеств.

В ответ на громкий стук в дверь на пороге возник пожилой мужчина в старомодном сюртуке.

— Могу я увидеться с мистером и миссис Каугилл? — спросила Рэйчел.

Дворецкий болезненно поморщился.

— Сожалею, мэм, — ответил он, — мистер Каугилл скончался. Что до миссис Каугилл, мне не докладывали, что сегодня утром она ждет гостей, — ответил он категоричным тоном, который не должен был вызвать возражений.

Но от Рэйчел было не так просто отделаться.

— Прошу, попросите миссис Каугилл уделить мне несколько минут, — сказала она и одарила Генри лучезарной улыбкой.

Генри чопорно и официально поклонился.

— Прошу, зайдите в дом. Я передам вашу просьбу, мэм, но не могу обещать, что миссис Каугилл согласится вас принять. Могу я узнать ваше имя?

Рэйчел глубоко вздохнула.

— Передайте… — Она запнулась. — Передайте, что ее ожидают миссис Рэйчел Каугилл и мистер Марк Каугилл.

Часть четвертая: 1919–1922

Хотел я глотку промочить, гляжу — трактир открыт.

«Мы не пускаем солдатню!» — хозяин говорит.

Девиц у стойки не унять: потеха хоть куда!

Я восвояси повернул и плюнул со стыда.

«Эй, Томми, так тебя и сяк, ступай и не маячь!»

Но: «Мистер Аткинс, просим вас!» — когда зовет трубач.

Когда зовет трубач, друзья, когда зовет трубач,

Да, мистер Аткинс, просим вас, когда зовет трубач![34]

Редьярд Киплинг. Томми

Глава двадцать седьмая

По всей Европе прокатились разрушительные последствия войны. Распустили армии; прочертили новые границы; солдаты вернулись домой. Политики окрестили Первую мировую «войной, которая должна положить конец всем войнам», и наперебой твердили, что «такого больше случиться не должно». Те же политики, что некогда с уверенностью предсказывали, что война закончится к Рождеству четырнадцатого года, теперь с не меньшей уверенностью заявляли, что Европа больше никогда не допустит подобного кровопролития. Делая столь торжественные заявления, эти самые политики сидели за столом переговоров в Версале и подписывали Версальский мир на таких условиях для побежденных наций, что можно было не сомневаться: подобное кровопролитие непременно случится еще раз.

С началом Великой войны политики и генералы взялись за дело с энтузиазмом и рвением; сколько было речей о долге и необходимости сражаться за честь родины. Долг и честь были их любимыми словами; третьим любимым словом был патриотизм. Разумеется, сами они не воевали; вот если бы им самим пришлось отправиться на поле брани, пыл, с которым они рвались в бой, наверняка бы поутих и бойкие лозунги, из-за которых миллионы погибли, стали калеками и до конца своих дней терпели физические и моральные муки, не слетали бы с их языков столь легко.

Сейчас они сидели и рассуждали, вероятно, даже обменивались очередными банальностями, составляя мирный договор, повлекший за собой жуткие последствия. Приговорив к смерти, увечьям и страданиям одно поколение, они усердно трудились над вынесением такого же приговора поколению его потомков. Условия выплаты репараций, прописанные в злосчастном документе, посеяли семена этого чудовищного будущего. Массовая безработица, нищета, рецессия и инфляция обеспечили хорошую всхожесть смертельных семян и удобряли и холили ядовитые молодые саженцы, пока не подошло время собрать их дьявольский урожай.

* * *

В доме на мысе Полумесяц осколки семьи Каугиллов пытались по кусочкам собрать разрушенную войной жизнь. В первые месяцы после смерти Альберта Каугилла слуги дома на мысу начали тревожиться о здоровье Ханны. Лишившись почти всего, что было ей дорого, та больше не видела смысла в своем существовании, пока однажды, ко всеобщему удивлению, в Скарборо не приехала вдова Сонни Рэйчел и не привезла с собой младшего внука Ханны Марка. Стоило Рэйчел войти в гостиную дома на мысе Полумесяц, как Ханна воскликнула:

— Я вас узнала!

Рэйчел оторопела, а Ханна объяснила:

— Ваша фотография лежала у Сонни в бумажнике. Его вернули мне вместе с его медальной карточкой[35]. Это все, что от него осталось.

Поначалу атмосфера была немного натянутой; Ханна вела себя сдержанно и осторожно, ведь приезд Рэйчел потряс ее до глубины души. Рэйчел стеснялась, робела и нервничала. Разрядил обстановку малыш Марк, очаровавший Ханну с первого взгляда. Он вперевалочку прошелся по комнате, взглянул на бабушку, улыбнулся, как маленький херувимчик, выпятил губы и издал громкий и неприличный звук. Рэйчел испуганно подняла голову и взглянула на свекровь. Потом обе рассмеялись.

— Так расскажите, как вы познакомились с моим сыном? — спросила Ханна.

— Он поступил к нам раненым, — ответила Рэйчел. — Я служила в госпитале медсестрой, выхаживала его, а потом мы полюбили друг друга. Поженились в Чичестере по специальному разрешению за день до его возвращения в полк. Мы провели вместе всего несколько дней. Когда я поняла, что жду ребенка, я переехала в Чичестер к родным. Там я прочла сводку в газете и узнала, что он пропал без вести и числится погибшим.

Слушая рассказ Рэйчел о том, как они с Сонни встретились, старая Ханна испытывала самые разнообразные эмоции. К горю от потери сына примешивалось сочувствие к Рэйчел; они с Сонни, очевидно, горячо любили друг друга, и тем более трагичным и жестоким казалось то, что их надежда на счастливую совместную жизнь так резко оборвалась.

— Дорогая, теперь я понимаю, как мне повезло. Наш с Альбертом брак был долгим и по большей части счастливым, но вам, как и многим другим вдовам, досталось лишь несколько коротких лет, месяцев, а то и недель счастья.

И все же с приходом Рэйчел Ханна ощутила такую радость, на какую считала себя больше неспособной. Ее источником был Марк, внук, которого она обрела, когда казалось, потеряны все надежды. Сам факт его существования вселял веру в будущее.

Ханна настояла, чтобы Рэйчел осталась на обед. За столом она расспросила невестку о ее семье и происхождении, надеждах и планах на будущее, в том числе касательно воспитания ее внука.

— Наши семьи, кажется, пострадали от войны в равной мере, — призналась Рэйчел, — как, наверное, и все семьи в Англии. Я потеряла двух братьев на Сомме, третий попал в газовую атаку во Фландрии и стал инвалидом. В бою погиб муж одной из моих сестер. Что до будущего, четких планов у меня пока нет. Наша семья не бедствует, и в деньгах я не нуждаюсь, но роль приживалки не для меня. С моим опытом и квалификацией я легко найду работу медсестры, но теперь мне нужно думать о Марке и о том, что лучше для него.

Ханна унаследовала от отца умение разбираться в людях. Она интуитивно понимала, что Рэйчел — благородная молодая женщина, с которой они легко найдут общий язык. Она слушала невестку, а в голове уже сложился план. После обеда они сидели и пили чай, и Ханна предложила альтернативный выход из положения.

— А почему бы вам с Марком не переехать сюда, на мыс Полумесяц? — Рэйчел стала было возражать, но Ханна отмахнулась. — Места здесь более чем достаточно, и с вашим приездом дом снова наполнится жизнью, светом и весельем. В этих стенах давно не звучал детский смех. Вы можете приглашать друзей, а к Марку будут приезжать его двоюродные братья и сестры и их родители — моя дочь Конни и ее муж, Майкл Хэйг. Не говоря о других наших родственниках и друзьях. С вами все захотят познакомиться.

Но решающим оказался последний довод Ханны. Она наклонилась и накрыла ладонь молодой женщины своей рукой:

— Главное, мне самой бы хотелось, чтобы вы были рядом. Думаю, именно этого желал бы Сонни: чтобы Марк рос в том же доме, где вырос он сам.

Когда тем вечером Рэйчел уехала в Шеффилд, все было решено; осталось уточнить лишь одну маленькую деталь. Попрощавшись с невесткой и внуком, Ханна бросилась к телефону. С трудом сдерживая волнение, она поделилась радостной новостью с Конни.

* * *

Завещания Альберта и Сонни Каугиллов вместо четкого распределения оставшихся после них активов привели к юридической путанице. С одной стороны, было совершенно ясно, что Сонни умер раньше своего отца. С другой — министерство обороны официально так и не признало его погибшим. По словам министерства, многие солдаты, объявленные пропавшими без вести, вскоре находились живыми, а иногда даже здоровыми. Невзирая на давление со стороны адвокатов семьи, министерство обороны упрямилось. Все шло к тому, что семейству Каугиллов и фирме «Хэйг, Акройд и Каугилл» предстояло ждать семь лет; лишь по прошествии этого срока те могли подать заявление об официальном признании Сонни погибшим.

Свято место, образовавшееся в руководстве «Хэйг, Акройд и Каугилл» после смерти Альберта и Сонни, вскоре заполнил Кларенс Баркер. Вернувшись с войны, он объявил себя единственным наследником дяди в соответствии с его завещанием. В документе говорилось, что все состояние Альберта переходит к Кларенсу в том случае, если Сонни умрет раньше отца. Хотя в министерстве обороны факт смерти не подтвердили, Кларенс не стал терять время и заявил претензии на ту часть состояния, которая предоставляла ему контроль над группой компаний.

Последние месяцы войны Кларенс Баркер провел в военном госпитале во Франции, где лечили пострадавших от психических травм и контузии. Его выпустили из больницы и уволили из армии через несколько недель после подписания соглашения одиннадцатого ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда боевые действия наконец прекратились. Он вернулся в Брэдфорд, и его рассказы о военной службе не имели ничего общего с реальностью.

Другие молодые люди тоже возвращались: кто с наградами и почестями, а кто без лишнего шума. К последним относился Чарли Бинкс. С самого начала войны его услуги были востребованы; впрочем, в боевых действиях он не участвовал, а работал в химической лаборатории. Он занимался секретными проектами, о которых знали лишь несколько его коллег-ученых и чиновников из министерства обороны. Хотя он носил форму и заслужил звание капитана, за всю войну он был свидетелем всего одного акта насилия: морской пехотинец в Бристоле поссорился с женой и выстрелил в воздух из пистолета.

Чарли вернулся на химический завод «Аутлейн», где к нему присоединился его старший сын Роберт, один из многих юношей, кому в то время пришлось переодеться из школьной формы сразу в рабочий комбинезон. Этим вчерашним мальчишкам предстояло заменить квалифицированных рабочих, погибших на войне или ставших нетрудоспособными из-за ранений. Многие мужчины остались в армии: установилось хрупкое перемирие, за которым необходимо было следить, а кое-где война еще продолжалась. Большевистская революция в России привела к гражданской войне. Обе стороны призвали на помощь. Политики и генералы, видимо не насытившиеся недавним кровопролитием, вызвались помочь. Не лично, разумеется; ведь в их распоряжении были войска, поэтому личное вмешательство политиков и генералов не требовалось.

Тем временем в Британии рос спрос на товары и услуги как первой, так и второй и третьей необходимости, ведь в войну жители были всего этого лишены. На фабриках не хватало рабочих, и недостаток наемного труда восполняли любыми средствами. Женщины, которых привлекали к работе на фабриках и заводах во время войны, привыкли получать жалованье и иметь собственные деньги. Поскольку после войны их услуги по-прежнему были востребованы, они ухватились за этот шанс и продолжили работать. Тогда никто не думал о долгосрочных последствиях демобилизации миллионов молодых здоровых мужчин. Никто не думал, что рабочих мест не хватит, что рабочая сила останется невостребованной. Не только в Британии, но по всей Европе ее стало в переизбытке. Так проросло одно из семян грядущей катастрофы.

* * *

Бейлдон был живописным городком, хотя некоторым его пейзажи казались суровыми. Извилистые улочки карабкались вверх по утесам, на которых стоял город. За утесами раскинулась пустошь, протянувшаяся между долинами в западной части графства Йоркшир. Пустошь простиралась от Суэлдейла до Уэнслидейла на севере, охватывала Ниддердейл, Уорфдейл и Эрдейл и даже частично тянулась на юг до самого Калдердейла[36] и за его пределы. Бейлдон был выстроен из камня, почерневшего от копоти фабричных труб и печей. Майкл и Конни обосновались в Бейлдоне незадолго до начала войны. Их дом находился в верхней части города, где извилистая улица Уэст-Лейн спускалась к Шипли-Глен и далее к улицам Элдвик и Гилстед. Им принадлежал викторианский особняк с большим садом, теннисным кортом, фруктовыми садами и огородом. Последний очень пригодился во время войны, когда ввели продуктовые карточки и возникла угроза голода. Конни обнаружила в себе талант и любовь к садоводству, по-видимому унаследованные от бабушки, Эллен Акройд.

У Конни был рукастый помощник — местный умелец, которого в Бейлдоне знали под именем Барти. Вообще-то, его звали Бартоломью Верити, но прозвище Барти приклеилось к нему с пеленок. Когда-то Барти был солдатом, но меткий выстрел из бурской винтовки[37] положил конец его военной карьере. На память о войне у него остались три пальца на левой руке и отсохшая левая нога.

Негодный к военной службе и не обученный ремеслу инвалид никак не мог найти постоянную работу и перебивался случайными заработками и ручным трудом. Несколько лет тому назад Барти потряс местных жителей, взяв откуда-то невесту, пышногрудую красавицу лет на пятнадцать его моложе. Кэтрин Верити была крепкой румяной деловой ирландкой с любовью к похабным шуточкам. В последнем можно было убедиться, спросив, как они с Барти поженились. «Однажды, — отвечала Кэтрин, — он залез ко мне в постель и отказался вылезать».

В каждой шутке, как известно, есть доля правды: преданная Кэтрин родила своему Барти пятерых детей. Чтобы содержать такую ораву, Барти пришлось искать что-то более существенное, чем случайные заработки длиной в неделю или две. Услышав, что Майкл и Конни Хэйг переехали в Бейлдон, он, не теряя времени зря, зашел к ним домой, представился и предложил свои услуги.

Конни сразу прониклась симпатией к старому солдату. Он был предупредителен и рад услужить, на лету схватывал, что от него требуется, и ему можно было доверять и оставлять работать без присмотра. Еще он был красив грубоватой солдатской красотой и души не чаял в детях.

Хотя Майкл и Конни по-прежнему скорбели по старшей дочери, младшая Маргарита и сыновья Эдвард и Джордж служили им радостью и утешением.

С приездом Рэйчел и Марка в Скарборо появился повод всей семье съездить на побережье. Тогда-то Майкл и встретился с Джозайей Фёртом, соседом Каугиллов на мысе Полумесяц. Джозайя владел процветающим бизнесом по производству текстильного оборудования в Западном райдинге, но планировал уйти на пенсию. Он надеялся, что его старший сын Джонас возглавит его бизнес, но в битве на Ипре тот лишился правой ноги, и планам Джозайи не суждено было осуществиться.

Когда он рассказал об этом Майклу, тот спросил, не хочет ли он продать фирму, и попросил назвать цену. «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон», компания, где Майкл работал, располагала неограниченными средствами. А в штаб-квартире «Фишер-Спрингз» вели агрессивную политику расширения и диверсификации. Майкл не сомневался, что глава «Фишер-Спрингз» одобрит покупку, и решил послать телеграмму в штаб-квартиру и заручиться поддержкой.

* * *

Шарлотте Танниклифф отчаянно не хватало нового увлечения в жизни. Ее дочери Джессике исполнилось пять лет, и забота о ребенке уже не отнимала все свободное время матери. Шарлотта видела определенную иронию в том, что война закончилась и доступных мужчин вокруг стало более чем достаточно, но теперь они ее почему-то не интересовали. Она была все еще относительно молода — ей исполнилось сорок пять, — сохранила красоту и фигуру и оставалась очень привлекательной и обольстительной женщиной. Кроме того, она обладала огромным состоянием: ее покойный муж Айзек Танниклифф оказался не только занудой, но и мудрым инвестором. Правда, Шарлотта редко о нем вспоминала и не жалела о его смерти так, как жалела о вероятной гибели своего любовника Джесси, из чего можно было сделать красноречивый вывод о ее характере.

То ли непреодолимое обаяние Шарлотты, то ли не менее привлекательный баланс ее банковского счета привлекли к ней внимание управляющего банком. Когда завещание Айзека было утверждено, у Шарлотты образовались значительные средства под инвестиции. Прежде она никогда не инвестировала, однако управляющий банком открыл ей загадочный мир фондового рынка, и Шарлотта обнаружила, что такого захватывающего и волнующего увлечения у нее еще не было.

Сначала ей везло, и несколько вложений окупились сторицей. Она загорелась и стала обучаться новому искусству. Выбор ее был мудр, она умела балансировать между риском и благоразумием и подгадать момент, когда нужно покупать или продавать. К моменту подписания Версальского мира в тысяча девятьсот девятнадцатом году Шарлотта приумножила состояние покойного супруга в пять раз.

Глава двадцать восьмая

Главврач снова справлялся у заместителя о здоровье «немого».

— Он снова начал рисовать?

— Да, месье.

— По-прежнему рисует ту же сцену?

— Да, месье. Красивый пейзаж. Деревушку, а вокруг — зеленые поля. В центре — руины аббатства без крыши под открытым небом. Закончив картину, берет кисточку и забрызгивает все красной краской. Тревожный симптом, месье. Брызги похожи на кровь. Потом берет тряпку, скипидар и оттирает холст. На следующий день начинает сначала — тот же пейзаж. Всегда один и тот же пейзаж.

— И никаких вариаций? — спросил главврач.

— Нет, всегда одно и то же, вплоть до мельчайших деталей. Однажды я попытался вмешаться и помешать ему испортить картину. Его талант бесспорен, а пейзажи очень хороши. Я решил, что это будет ему полезно; если он рисует что-то из своих воспоминаний, память может к нему вернуться.

— И что произошло?

— Он так всполошился, что я был вынужден отдать ему картину. Агрессию он не проявлял, но очень расстроился. И стоило мне отдать ему картину, как он снова принялся забрызгивать ее красной краской. Он словно пытается улучшить ее, довести до совершенства; а может, для него это воспоминание о прекрасном, которое было осквернено. Смертей и разрушения за последние пять лет было достаточно, Бог свидетель.

Главврач взглянул на своего заместителя, обдумывая его слова.

— Значит, он так и не произнес ни слова? — Вопрос был отчасти риторический.

— Ни единого. Он у нас почти год и за все это время не издал ни звука. Кажется, в своем маленьком мирке ему уютно, но порой что-то начинает его тревожить, и он сильно волнуется.

Снова задумавшись, главврач кивнул:

— Возможно, вы правы. Вероятно, он живет в прошлом, во времени до катастрофы, которая все изменила. И этот пейзаж символизирует то, что ему дорого, то, что было уничтожено, возможно, не буквально, а в его раздробленном сознании. Мозг, вероятно, не в силах осмыслить новую реальность, и пациент регрессировал и живет в прошлом. Может, и нет никакого аббатства, и это просто символ, ассоциация. Надо проявить терпение. — Врач вздохнул и добавил: — Терпение — единственное, что мы можем дать нашим пациентам, чья психика искалечена войной.

* * *

Он не знал, зачем рисовал; знал лишь, что это важно. Одна и та же сцена взывала к нему, когда он брал в руки кисть, но стоило завершить картину, и он понимал: чего-то на ней не хватало. Чего-то очень важного, главного, ради чего он и написал этот пейзаж. Беда была в том, что он не мог припомнить, что это было, как ни старался.

Сперва его окружала тишина. Но тишина лишь снаружи. Он чувствовал, что вокруг люди, хотя четко видел только одним глазом, а перед вторым стоял туман. Иногда эти люди говорили, в этом он не сомневался; они шевелили губами и в целом вели себя так, как ведут себя говорящие люди. Но до него не долетало ни звука. Виной тому был рев. Этот рев был ему хорошо знаком; пожалуй, даже слишком хорошо. Это был звук орудий, громадных артиллерийских орудий, непрерывно грохочущих у него в голове. Иногда он слышал голоса — голоса из прошлого, из своих воспоминаний. Но были ли это реальные воспоминания? Он не знал. Иногда ему казалось, что ему приснились все эти люди, марширующие сквозь его сознание стройными рядами.

Орудия и люди жадно требовали его внимания; они поселились в его голове, не оставив места ни для чего другого. Иногда ему казалось, что должно быть что-то еще, что-то, что он должен был вспомнить, но орудия все заглушали. А когда молчала артиллерия, к нему взывали его ребята.

Его звал Крейн. Джон Крейн, весельчак, сын мясника из Суиндона. Крейн, разорванный гранатой на части в пятнадцатом году; он звал на помощь. Маккиллик, язвительный невысокий шотландец, большой шутник, чью жизнь прервала снайперская пуля в Рождество шестнадцатого года. Маккилик говорил громко и, как всегда, взволнованно тараторил, хотя в черепе его красовалось отверстие от пули. Входящее отверстие не больше шестипенсовика — пуля вошла над левым глазом, — зато на затылке, где пуля вышла, огромное, с суповую тарелку. Был там и Дэвидсон; он звал его с ничьей земли, хотя лежал там с пятнадцатого года, и труп его раздулся до неузнаваемости и стал кормежкой для крыс.

Их голоса и лица — их и других, которым не было числа, — постоянно мелькали у него перед глазами. И всегда их сопровождал грохот орудий. Он не затихал ни на миг. Дни и ночи напролет орудия гремели; бах, бах, бах, и так без конца.

Но постепенно шум стал ослабевать, и теперь все чаще наступали периоды полного затишья. Он не слышал ничего: ни внешних звуков, ни шумов своего сознания. Иногда тишина размыкалась, словно кто-то слегка приоткрывал ставни и впускал тонкий лучик дневного света. Тогда он слышал рядом голоса. Не бесплотные внутренние голоса, а голоса живых людей, тех, кто еще дышал. Он слышал их, но не понимал. Звуки проникали сквозь слуховой барьер, но мозг его был не в силах расшифровать их смысл. И почему-то ему не приходило в голову, что причина, почему его несчастный, запутавшийся, искалеченный мозг не мог распознать смысл произносимых слов, заключалась в том, что люди вокруг говорили на другом языке.

* * *

Среди полчищ молодых людей, искавших работу в тысяча девятьсот девятнадцатом году, был Саймон Джонс, сын сестры Альберта Каугилла Эмили. Саймон учился на бухгалтера и сдал квалификационные экзамены за несколько недель до начала войны. Четыре с половиной года спустя, пройдя войну с поверхностными ранениями и почетным, хоть и не блестящим, послужным списком, он понял, что скучная бухгалтерская практика его уже не привлекает.

В то время среди крупных коммерческих предприятий пошла мода брать на работу собственных бухгалтеров, что было более чем благоразумно. Коммерческая жизнь усложнялась, возникало все больше акционерных обществ, где члены совета директоров отвечали перед акционерами. Назначение квалифицированного секретаря, бухгалтера и даже финансового директора стало обычным делом.

Саймон Джонс, здравомыслящий юноша, сел и обдумал варианты. Ему было двадцать девять лет; он был не женат и не связан никакими узами. Это давало ему возможность при необходимости работать сверхурочно и в неурочные часы без столкновения интересов. Он обладал высокой квалификацией и проходил стажировку в бухгалтерской конторе с безупречной репутацией. Правда, был у него и один недостаток: в свои двадцать девять он ни разу не работал в коммерческой фирме. Саймон знал, что большинство компаний, искавших штатного бухгалтера, предпочитали нанимать людей с опытом.

Первым делом Саймон обратился в «Хэйг, Акройд и Каугилл». Он надеялся, что фирма его покойного дяди благосклонно приветит родственника. Но собеседование с кузеном Кларенсом Баркером прошло неудачно. Кларенс не спешил нанимать того, кто стал бы слишком пристально присматриваться к торговым сделкам «ХАК». Кроме того, он не хотел брать на работу еще одного члена семьи. Да и военные заслуги Саймона при сравнении с бесславной военной карьерой Кларенса вызывали его зависть.

Саймон потом вспоминал, что разговаривать с Кларенсом было все равно что с «мокрой рыбой».

Кларенс холодно взглянул на своего кузена.

— У вас нет опыта; почему вы решили, что сможете управлять финансами столь престижной группы компаний, как «ХАК»? Все ваши жизненные достижения ограничиваются убийством немцев на войне; как это поможет на должности бухгалтера? Если в Чипсайде начнется война, вы нам пригодитесь; в противном случае не вижу причин брать вас на работу. Прошу, уйдите и не тратьте мое время.

После этого разговора во рту Саймона остался кислый привкус; впрочем, неудача придала ему уверенности и сподвигла на следующий шаг. Он вышел из конторы «ХАК» и пошел в соседнюю «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон»; там попросил аудиенции у Майкла Хэйга. Саймон знал о конфликте Майкла и Кларенса и соперничестве двух компаний.

Майкл Хэйг, в свою очередь, знал о Саймоне намного больше, чем юноша мог себе представить. Он давно уже подумывал о том, чтобы нанять бухгалтера. В «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» работал секретарь, но он был уже в возрасте, и на его место требовалось взять кого-то более молодого и энергичного, кто помог бы группе двигаться вперед. Саймон не надеялся, что Майкл примет его без предварительной договоренности, и приятно удивился, когда после минутного ожидания его пригласили в удобный и просторный кабинет Майкла.

Саймон сказал, что только что пытался наняться в «ХАК», но получил отказ от Кларенса Баркера. Майкла это заинтриговало, и он спросил, как прошло собеседование Саймона с Баркером.

— Боюсь, не слишком удачно, сэр, — не таясь, ответил Саймон. — По правде говоря, он посчитал меня наглецом — мол, как я смею искать работу в «ХАК». Впрочем, это и к лучшему; я бы не смог работать на человека, который мне настолько неприятен.

Столь низкая оценка Кларенса Баркера мгновенно расположила Майкла к Саймону. Хэйг с интересом выслушал обоснования Саймона, почему «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» стоит его нанять.

— Я понимаю свое невыгодное положение, ведь у меня нет опыта, но сразу после квалификационных экзаменов началась война. И я никогда не получу этот опыт, если кто-нибудь не рискнет и не примет меня на работу. Я стажировался у Пейджа, а лучше бухгалтерской конторы не найти. На экзаменах показал лучший в том году результат, а уж рвения и энтузиазма мне не занимать. — Он запыхался и немного покраснел.

Майкл Хэйг пообещал рассмотреть заявку Саймона, и они разошлись. Впрочем, Майкл почти не сомневался, что наймет юношу. Через два дня он продиктовал письмо и предложил Саймону должность заместителя секретаря группы компаний. Это было одно из самых мудрых решений за всю деловую карьеру Майкла.

* * *

Конни написала Джеймсу и поведала о смерти Сонни и их отца, а также о приезде Рэйчел и Марка Каугиллов на мыс Полумесяц. Ответ пришел лишь через год.

Дорогая Конни,

извини, что написал только сейчас. Мы знали о смерти Сонни еще до того, как получили твое письмо. И наша семья уже тогда была в трауре, но не по Сонни, а по нашему любимому Солу. Сол погиб в том же сражении, что и Сонни. Мы полагаем, что в момент гибели они были вместе. Адъютант полка Сола собрал его личные вещи и прислал нам. Среди них был фрагмент письма, которое Сол писал перед смертью. Из письма следует, что они с Сонни подружились, хотя ни тот ни другой не знали, кем ему приходится товарищ, и не подозревали о близком родстве.

Смерть Сола привела Элис в глубочайшее, страшное расстройство. Полагаю, она уже от него не оправится; на нее жалко смотреть. Мне же так не хватает моего мальчика, что порой невыносимо о нем даже думать, настолько это больно.

Я взял долгий отпуск на работе, чтобы побыть с Элис и детьми: это необходимо мне не меньше, чем ей. Малыш Люк поддерживает наши силы. Каким-то непостижимым образом он унаследовал от Сонни его хулиганское обаяние. Отвлекает нас и малышка Дороти, счастливая, солнечная душа и наша маленькая радость.

Узнав о смерти отца, я был глубоко опечален. Горе это было не жгучим, как после смерти Сола или Сонни, а тихим, но от этого не менее глубоким. Жаль, что между нами все так вышло; хотя я никогда не прощу ему его слов и поступков, я не переставал его любить.

Мы с Элис очень обрадовались, узнав, что вдова и сын Сонни нашлись и приехали на мыс. Представляю, каким потрясением это стало для матери. Жаль, что отец не дожил до этого дня и не увидел малыша. Судя по тому, что ты пишешь, Рэйчел — славная девушка, а присутствие малыша на мысе Полумесяц, несомненно, благотворно отразится на матери.

Мы также рады, что карьера Майкла складывается удачно; кажется, после ухода из «Хэйг, Акройд и Каугилл» он заметно преуспел. Жаль, что я не могу избавиться от ненавистного Кларенса, но юристы говорят, что, пока нет официального подтверждения смерти Сонни из министерства обороны, поделать ничего нельзя.

Наш бизнес процветает, несмотря на мое отсутствие, а может, благодаря ему. На днях я вернулся к делам, а вскоре ко мне присоединится Элис; мы наняли младшим детям гувернантку. Элис с удовольствием занимается делами фирмы; думаю, это отвлекает ее от тягостных мыслей.

У твоей племянницы Цисси появился кавалер. Ей семнадцать, и в этом нет ничего странного. Вместе они смотрятся довольно забавно: он выше нее на восемнадцать дюймов. Худой, как жердь, и от этого кажется еще выше. Он служит репортером в местной газете и комментирует местные новости, да так едко, что его невозможно читать без улыбки. Думаю, они скоро обручатся; как знать, может, в следующем письме я напишу тебе, что стал дедушкой!

Твой любящий брат Джеймс

P. S. Элис отчитала меня, что не передал привет.

Горе Элис — женщины, которую Конни едва знала и которая теперь стала безутешной матерью, — долгая разлука с обожаемым братом Джеймсом и смерть племянника, который был ей очень дорог, хотя они никогда не встречались, глубоко опечалили Конни.

Глава двадцать девятая

Кларенс Баркер жил один в квартире в тихом квартале, застроенном домами Викторианской эпохи. Он редко принимал гостей, не считая дам, которым платил за услуги. Кларенс не желал связывать себя узами брака и отношений; не интересовали его и дети. Женщины присутствовали в его жизни исключительно для удовлетворения сексуальных потребностей. Получив свое, он желал, чтобы они как можно быстрее ушли.

У Кларенса выдалась удачная неделя, причем безо всяких усилий с его стороны. Пришли цифры с шерстеобрабатывающего завода; они его вполне удовлетворили, а доходы химического и красильного заводов оказались еще выше. Старший торговый агент сообщил о превосходных результатах продаж торгового отдела. Кларенс решил отпраздновать. Он вызвал свою любимую проститутку к девяти вечера и предупредил, чтобы была готова остаться на ночь.

В субботу утром, выпроваживая девицу за дверь, он увидел на коврике конверт. Он прочел надпись сперва незаинтересованно, но во второй раз уже с куда большим интересом. Конверт был адресован «рядовому К. Э. Баркеру», а рядом с именем стояло наименование его полка и личный номер.

Внутри оказался один лист бумаги с напечатанным на машинке текстом. Он начал читать, и почти сразу строки стали расплываться перед глазами; у Кларенса закружилась голова, его затошнило, а дыхание участилось, словно он пробежал марафон.

Через несколько минут комната перестала кружиться; Кларенс на ощупь добрел до кресла в гостиной, сел и посидел в нем несколько минут, восстановив равновесие. Затем снова начал читать.

Уважаемый рядовой Баркер.

Говорят, патологоанатомы легко различают калибры и виды пуль. Полагаю, пуля, выпущенная из британской винтовки, отличается от той, что выпущена из немецкой винтовки. Пуля, которую вы выпустили в майора Огилви, осталась внутри него, и я точно знаю, где он похоронен. Поэтому выяснить, что застрелили его из британской винтовки, не составит труда. А как называется преступление, когда солдат стреляет в своего офицера, приказавшего ему идти в бой? Думаю, это убийство и госизмена. Впрочем, не так уж это важно; вас в любом случае повесят.

Если это случится, многие скажут: свершилась справедливость. Я же скажу: зачем портить человеку жизнь? Даже если я доложу о случившемся властям, майора Огилви не вернуть. В тот день я был в окопе. Я видел, что произошло, и слышал каждое слово. Майор обвинил вас в трусости и велел вылезать из окопа. Я видел, как вы его застрелили; затем вас стошнило, и вы наложили в штаны. Я присутствовал на похоронах майора и знаю, где его могила. Вижу, вы не бедствуете и ведете комфортную и богатую жизнь. Наверняка вам не хотелось бы, чтобы такая мелочь, как обвинение в убийстве и госизмене, испортила вам безбедное существование. Поэтому считаю, что вам стоит поделиться своим богатством и удачей с бывшим фронтовым товарищем. Имею в виду себя.

Назовем это пожертвованием в память о тех, кто не вернулся с фронта, — о майоре Огилви и прочих. Первого взноса в тысячу фунтов будет достаточно, чтобы отбить у меня желание обратиться к властям, — пока достаточно. Я дам вам несколько дней на поиск денег, затем напишу, где и как их передать.

Ваш фронтовой товарищ.

* * *

Все менялось так медленно, что лишь через несколько месяцев немой заметил сдвиги. Сначала вернулась память — память о плохом. Потом он однажды осознал, что грохот орудий прекратился. Точнее, не то чтобы прекратился; он просто давно его не слышал. Он задумался и понял, что то же произошло с голосами. Они больше не преследовали его ночью и днем, не взывали о помощи, которую он оказать был не в силах; не кричали в непрекращающихся неизлечимых муках. Через некоторое время он стал называть эпизоды, когда слышал грохот и голоса, своими «плохими днями».

На место орудий и голосов пришли другие звуки и ощущения. Тоже голоса, но человеческие, а также птичий щебет и звуки прочих животных, водившихся там, где находилось Место. Он не знал, как оно называется; для него оно было просто Местом. Когда его сюда привезли — это было несколько месяцев или лет назад, он не мог сказать точно, так как не был уверен ни в чем, — это название казалось подходящим. Теперь же ему стало любопытно, зачем он здесь, что делает в этом Месте. Он начал выдвигать гипотезы и искать объяснения. Впервые с Того Времени он облек свои мысли в слова. Он их не произнес — что-то внутри него противилось этому, — но не сомневался, что однажды это случится. Он не сомневался, что раньше умел говорить, иначе откуда он знал слова? Но это было очень давно. Еще до Того Времени. То Время изменило все. Он не смел думать о Том Времени, боясь, что вернется грохот орудий и голоса, рев и крики.

А потом он начал рисовать. И задумываться, зачем рисует. Он всегда рисовал один и тот же пейзаж. И ему, конечно, было интересно, зачем он всегда уничтожал его. Однажды ответы пришли. Это случилось неожиданно; он опешил. Он был на улице и рисовал свою единственную картину. Дело было летом, в теплый солнечный день; газоны вокруг Места недавно покосили, и в чистом воздухе висел запах свежескошенной травы. Вдоль длинной и извилистой дороги выстроились деревья с листвой разных оттенков зеленого. Такой мирный пейзаж, такой прекрасный летний день должен был принести покой. Но немой ощущал лишь беспокойство, причина которого была ему неивестна.

Рисуя, он иногда отрывался от холста и оглядывался. Другие узники Места прогуливались по лужайкам. С ним никто не заговаривал. Многие эти люди были пленниками своего сознания; они заблудились в своем внутреннем мире и блуждали по ничьей земле души, сами себя огородив колючей проволокой.

Исключение составляла группа из трех человек. Те стояли посреди холмистой лужайки ярдах в пятидесяти от художника. Хотя их было не слышно, по их виду и жестам он определил, что они разговаривают. Художник посмотрел на них, затем на свой пейзаж, который был почти дорисован. И вдруг понял, чего на нем не хватает, еще раз взглянул на троих мужчин и перевел взгляд на холст. Теперь он знал, почему ему хотелось уничтожить все предыдущие попытки; медленно, с бесконечным тщанием, он начал рисовать недостающий элемент.

Вскоре картина была готова, и художник отступил на шаг, изучая свою работу. На картине были изображены дома из серого камня, контрастировавшего по цвету с выцветшим желтым песчаником аббатства вдали. Само аббатство гордо возвышалось в руинах, как побежденный, но не униженный воин. Изумрудные поля были такими, какими он их изображал всегда, но на переднем плане кое-что изменилось. Теперь там стояли люди; группа людей, увлеченных беседой. Вот чего не хватало на картине. Людей!

— Вот оно! — торжествующе воскликнул художник. — Вот чего я добивался.

Впервые его не потянуло к красной краске, не возникло желания уничтожить созданный пейзаж. В этот раз он все нарисовал правильно. Аккуратно положив кисть, он ушел. Он не замечал ничего вокруг; не видел он и главврача, который в момент, когда немой заговорил, как раз проходил мимо и прирос к земле от изумления, услышав первые слова, произнесенные тем с момента поступления в клинику.

Не догадываясь о произведенном эффекте, немой шел своей дорогой. Новая мысль зародилась в его уме; ее подсказала картина. «Настала пора уходить», — подумал он. Он должен найти Аббатство. Он вдруг понял, что всегда это знал. Разница была в том, что теперь он знал, зачем его искать. Если он найдет Аббатство, там будут люди. Вот что он должен был сделать. Найти людей. Он не знал зачем, но понимал, что должен отыскать людей с картины.

На следующий день главврачу доложили, что немой ушел — просто исчез среди ночи. Тот не удивился, лишь расстроился, что столько вопросов останется без ответов. Впрочем, за немого он не переживал. Он понял, что его пациент на пути к выздоровлению. Тот дорисовал картину и не уничтожил ее; заговорил, хотя сказал всего несколько слов, и нарисовал человеческие фигуры. Все это свидетельствовало о положительных изменениях. Главврач, однако, пожалел, что они так ничего и не узнали о своем пациенте. Он пробыл у них почти два года, и единственное, что они выяснили, — что он талантливый художник. Впрочем, в последний день, когда он заговорил, выяснилось кое-что еще. Немой оказался англичанином.

* * *

В тысяча девятьсот двадцатом году, когда уставшая от войны Британия праздновала Рождество, Майкл Хэйг радовался, что все-таки нанял Саймона Джонса на должность секретаря группы компаний «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон». Всего за год Саймон реорганизовал финансы группы и ввел единую систему отчетности. Теперь каждое подразделение своевременно предоставляло необходимую финансовую информацию. Вооружившись полученными цифрами, Майкл и Саймон — а последний по факту стал его правой рукой — смогли ввести новые методы работы. Это, в свою очередь, позволило существенно сэкономить средства и вылилось в увеличение доходов.

Вдохновившись успехом новой системы Саймона и стремительным ростом ресурсов компании, Майкл начал изучать возможности расширения. Он приобрел контрольный пакет акций компании по производству текстильного оборудования Джозайи Фёрта, но для обеспечения долговременного успеха группы компаний этого было мало. Он чувствовал, что в условиях неустойчивой торговли нельзя полагаться лишь на естественный прирост. И начал искать компании, чья деятельность соответствовала текущему профилю фирмы.

Изначально фирма «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» была торговой компанией. Позже «четыре всадника» купили прядильный завод. Теперь же с помощью Саймона Джонса Майкл приобрел шерстеобрабатывающий завод в Брэдфорде, суконную фабрику в Хаддерсфилде и ткацкое производство в Дьюсбери. К Рождеству двадцатого года, через полтора года активного расширения, группа приобрела также завод по производству чулочно-носочной продукции и таким образом застолбила себе местечко почти во всех секторах текстильной промышленности от импорта сырья до продажи готовых изделий.

Саймон Джонс идеально подходил для работы в компании, да и работа эта была словно создана для него. Жизнь дельца была интересной и рискованной и соответствовала его смелой, почти отчаянной натуре, чего нельзя было сказать о приземленной рутине бухгалтерской практики.

Однако в одной сфере своей жизни Саймон не отличался ни смелостью, ни отчаянностью. Из-за работы времени на личную жизнь у него совсем не оставалось, и он не общался с женщинами, не считая семейного круга. Вернувшись с войны и начав вести обычную жизнь, в присутствии противоположного пола Саймон ощущал неловкость, робел и стеснялся, чувствовал себя неуверенным и неуклюжим. Вдобавок ко всему, его просто некому было вытащить из дома: друзей у него не водилось, а те немногие, кто пережил войну, разошлись каждый своей дорогой.

Глава тридцатая

Дело было не в том, что Саймону Джонсу не нравились женщины; напротив, они необычайно его привлекали, вот только необходимость с ними общаться вводила его в ступор. Однажды, когда он как раз злился на себя по этому поводу, мать попросила его сопроводить ее и младшую сестру Саймона Еву за покупками. Весной грядущего года Ева выходила замуж. Они с матерью нацелились на грандиозную свадьбу и подыскивали свадебное платье. Отец Саймона уехал по делам, и Саймону пришлось заменить его в походе по магазинам.

Днем для покупок выбрали субботу за две недели до Рождества, то есть день, когда в магазинах и в центре Брэдфорда народу было намного больше обычного. Саймон с матерью и сестрой вышли из дома чуть позже половины одиннадцатого. К четырем часам вечера Саймон устал, измучился от скуки и проголодался. Весь день он поражался тому, как женщины способны часами разглядывать одно платье, оценивать его качество, примерять, восклицать, как оно им идет и как украшает, восхищаться цветом, но потом все же отказаться покупать его по какой-нибудь дурацкой причине.

Вдобавок у миссис Джонс и Евы была тайная миссия, о которой Саймону не сообщили. Им нужно было не только выбрать свадебное платье для Евы, но и подобрать платья трем подружкам невесты и праздничный наряд для матери. Последний удалось купить почти сразу, и Саймон уже решил, что прогулка по магазинам не будет долгой. Но время шло, ничего не происходило, и ложная надежда сменилась глубоким унынием.

Но вот к трем часам наконец выбрали платья подружкам невесты. К тому времени у Саймона появилась новая причина для паники. Он случайно подслушал разговор между матерью и Евой; женщины говорили, что, случись им не найти подходящее платье в Брэдфорде, они поедут в Лидс. Время и возможности были на исходе, Саймон содрогался от ужаса при мысли, что придется промучиться еще один день в Лидсе, и тут мать велела ехать в свадебный магазин на Мэннингем-лейн. Саймона утешало лишь то, что этот магазин был по пути домой. Он припарковался у входа и угрюмо поплелся по широкому тротуару вслед за двумя женщинами.

В магазине мать и сестру встретила продавщица и повела на второй этаж. Саймон застонал и пробурчал:

— Я подожду здесь.

Продавщица обернулась и улыбнулась. Саймон взглянул на нее и был сражен. Высокая, белокурая, ошеломляюще красивая, с превосходной фигурой, она посмотрела на него, а потом вопросительно взглянула на пришедших с ним женщин.

— Это мой брат Саймон, — сказала Ева. — Сегодня он наш шофер.

— И казначей! — недовольно ответил Саймон.

Продавщица рассмеялась, и при звуках ее звонкого смеха Саймон вдруг разволновался.

— Можете оставаться здесь, если хотите, — сказала она. — Я и сама могу проводить вашу мать и сестру наверх.

— Нет уж, — отвечал Саймон, немного повеселев. — Я с самого утра с ними хожу, и лишний час ничего не изменит.

Саймону повезло: в магазине нашлось точно такое платье, какое было нужно сестре и матери. Однако везение его заключалось также в том, что они долго перебирали вешалки со свадебными платьями, прежде чем нашли подходящее. Затем еще долго примеряли, ведь Саймон к тому времени уже уяснил, что на невесте платье может выглядеть совсем иначе, чем на вешалке. Он знал это, потому что в тот день слышал эту фразу сотни раз.

Во время долгого ожидания Саймон мог сколько угодно беседовать с красивой продавщицей; собственно, поэтому он и согласился подняться на второй этаж.

— Вам, наверное, часто приходится иметь дело с недовольными сопровождающими? — спросил он и закатил глаза, глядя на своих родственниц.

Молодая женщина рассмеялась.

— Обычно приходят отцы невест; братья — намного реже. И отцы ведут себя намного хуже вас, поверьте.

— Сложно поверить, что вами кто-то может быть недоволен, — Саймон попытался быть галантным.

Продавщица слегка покраснела, а затем с улыбкой ответила:

— Они недовольны не мной, а стоимостью платьев.

Его заинтриговал ее голос: теплый, с легкой хрипотцой и странным акцентом. Он взглянул на ее руки. Кольца не было. На вид ей было лет двадцать семь — двадцать восемь.

— Вы уже знаете, что меня зовут Саймон, моя сестра Ева меня представила, а теперь представьтесь вы, — сказал он.

Девушка заметила, что он посмотрел на ее руку, угадала причину и покраснела еще сильнее.

— Наоми, — ответила она. — Наоми Флеминг. — Она замялась и резко добавила: — Миссис Наоми Флеминг.

Огорчение на его лице было столь явным, что она чуть не рассмеялась.

— О нет! — в расстроенных чувствах воскликнул он. — А я надеялся, что вы не замужем. — Слова сорвались с языка прежде, чем он сумел остановиться. В момент он залился краской и стал таким же пунцовым, как она секунду назад.

— Была, но уже нет. Мой муж погиб на войне.

Эту легенду она выдумала много лет назад, чтобы объяснить наличие сына Джошуа и отсутствие его отца. Саймон тут же рассыпался в смущенных извинениях.

Платье заказали, хотя предстояло его немного перешить. К удивлению матери Саймона и его сестры, он вызвался забрать платье, когда то будет готово.

Он выпроводил их из магазина и быстро отвез домой. Высадил, запрыгнул обратно в машину и поспешно уехал, а женщины остались стоять перед домом, удивленно переглядываясь и провожая взглядами удаляющийся автомобиль.

Наоми как раз закрывала магазин, когда услышала, как кто-то окликнул ее по имени. Она оглянулась. Саймон Джонс стоял, прислонившись к машине.

— Вдруг вы захотите, чтобы я подвез вас до дома, — невинно произнес он.

— Вы проделали такой путь, просто чтобы подвезти меня до дома? — спросила Наоми.

Саймон, ничего не понимавший в женщинах и флирте, просто кивнул.

— Я сказала вам, что я вдова, но откуда вы знаете, что у меня нет жениха? — сурово спросила она.

— Я этого не знаю, — честно ответил он. — Но надеялся, что это так.

Наоми пристально на него посмотрела. Этот юноша ей нравился. Его открытость и наивность выделяли его из ряда тех, кто пытался завести с ней знакомство. Она улыбнулась.

— Я живу рядом. Только зря потратите время.

Саймон фыркнул.

— Провели бы вы день, как я сегодня, знали бы все о потраченном времени.

Через несколько минут он остановился у ее маленького типового коттеджа. К тому времени Наоми успела разобраться в мыслях. Саймон был привлекательным юношей, очевидно, честным и порядочным. Внутренний голос предостерегал ее ни с кем не связываться. Но она его не послушалась. Впервые за все время в Англии Наоми осознала, что страдает от одиночества.

— Хотите зайти на чай? — спросила она.

— Больше всего на свете, — ответил он, и в его голосе слышалось такое прямодушие, что она снова покраснела. — Вот только вы, наверное, проголодались после рабочего дня… Я-то точно голоден как волк после того, как весь день мотался по магазинам со своими дражайшими матушкой и сестрицей. Хотите что-нибудь поесть?

— По субботам я обычно захожу в лавку на соседней улице и беру жареную рыбу с картошкой.

— Отличная идея. Хотите схожу и принесу?

Наоми посмотрела на него. Настал решающий момент.

— Да, только возьмите две порции, — тихо попросила она.

Саймон удивленно на нее взглянул.

— У меня есть сын, — объяснила Наоми. — Его зовут Джошуа.

Саймон улыбнулся.

— Хорошее имя — Джошуа. Сколько ему лет?

— Пять, — ответила Наоми, обрадовавшись его реакции.

— А кто с ним сидит, пока вы на работе?

— Соседка. Точнее, одна женщина, она живет в паре кварталов отсюда.

— В таком случае, — предложил Саймон, — может быть, позовем Джошуа и прокатим его на машине? Дети обожают ездить на машине. И заодно заедем за рыбой.

— Но тогда я не успею прибраться, — возразила Наоми.

Саймон коснулся ее руки и ненадолго задержался; прикосновение взволновало его.

— Если вам кажется, что я проделал такой путь, лишь чтобы удостовериться, прибрано ли у вас в гостиной, вы горько ошибаетесь, — прямо сказал он.

То ли от его прикосновения, то ли от его откровенности сердце Наоми забилось быстрее.

* * *

Кларенс Баркер был в отчаянии. Хуже того, он боялся. Он платил шантажисту уже полтора года. За первым требованием — тысяча фунтов — последовало еще одно на ту же сумму два месяца спустя. Так продолжалось весь тысяча девятьсот девятнадцатый год; в итоге он выплатил шантажисту двадцать тысяч фунтов. Потом тот повысил ставки. Деньги на банковском счету Кларенса стремительно таяли.

Кларенс понял, что больше не может платить шантажисту из своего кармана. А об альтернативе — разоблачении — даже помыслить было страшно. Постепенно у него сложился план. Стратегия состояла из двух частей: во-первых, он должен был выгадать время и выяснить личность своего мучителя. Во-вторых, найти время и от него избавиться.

Пользуясь своим положением управляющего директора «ХАК», он одобрил покупку компанией небольшого предприятия по очистке шерсти и изготовлению смесовых волокон. Это было само по себе выгодное приобретение, ведь агенты «ХАК» теперь могли предлагать потенциальным клиентам смесовые волокна — полезное добавление к торговому каталогу. Процесс очистки шерсти, в ходе которого сырую шерсть и подпар[38] очищали от инородных элементов, также облегчал процесс дальнейшей обработки и в итоге способствовал торговле. Одним словом, с точки зрения бизнеса решение было разумное; Кларенс, однако, преследовал свои цели.

В то же время, когда Кларенс приобрел предприятие по очистке шерсти, после консультаций с адвокатом он открыл фирму с расплывчатым названием «Шерстяная компания „Феникс“». На бланке компании значился лишь адрес адвокатской конторы и номер абонентского ящика для почтовой корреспонденции. В начале двадцатого года «Шерстяная компания „Феникс“» начала выписывать накладные на поставки небольших партий шерсти на шерстеочистительный завод «ХАК». Кларенс лично заведовал делами завода и распоряжался оплатой по накладным.

Без тщательных проверок система работала как часы, ведь при очистке шерсти и изготовлении смесей волокон всегда теряется немного веса. Оборот завода был достаточно высоким, несуществующих поставок никто не заметил, и мошенничество легко было скрыть.

Вдохновившись успехом первых накладных, Кларенс стал увеличивать суммы. Никто ничего не замечал, выплаты продолжались, а баланс на банковском счету «Шерстяной компании „Феникс“» прирастал, но иногда деньги выводили. В таких случаях их всегда проводили через несколько счетов в разных банках, чтобы скрыть конечное назначение средств, а именно — личный счет Кларенса Баркера.

Вторая часть плана заключалась в том, чтобы избавиться от шантажиста. Его личность по-прежнему оставалась для Кларенса загадкой, и он знал о нем не больше, чем в день, когда получил от него письмо. Кларенс не сомневался, что шантажист умен, так как он каждый раз велел оставлять деньги в разных местах.

Однажды Кларенс попытался спрятаться и выждать недалеко от места, где оставил деньги, но ничего не вышло. Шантажист всегда просил оставить деньги в отдаленных местах, как правило, на пустошах, и, хотя Кларенс прождал почти сорок восемь часов, он никого так и не увидел. Зато последствия его действий не заставили себя ждать. Шантажист дал понять, что знал о слежке Кларенса. Он заявил, что не потерпит подобного впредь. Завуалированная угроза усилила страх Кларенса, но избавила его от оставшихся сомнений. Теперь Кларенс точно знал, как поступит с шантажистом, когда узнает, кто он такой.

С великой осторожностью он приступил к осуществлению своего плана. Купил плащ, защищающий от холода и ветра, крепкие ботинки и припасы для долгой засады. Приобрел он еще один более опасный предмет. Многие солдаты привезли с войны трофеи — револьверы и амуницию. За двадцать пять фунтов Кларенс купил пистолет. Ему уже приходилось убивать, но то было убийство незапланированное, совершенное в состоянии аффекта. Сейчас же он намеревался хладнокровно убить человека.

Глава тридцать первая

Саймон Джонс теперь часто возил Наоми Флеминг и ее сынишку Джошуа покататься на машине. Идея пришла ему в голову в первый вечер, когда они поужинали рыбой с картошкой и Наоми уложила Джошуа спать. Весь вечер они проговорили, а Саймон все это время лихорадочно придумывал повод для следующей встречи.

— Скажи, — спросил он, — хорошо ли ты знаешь Йоркшир?

— Не очень, — честно ответила Наоми. — Я, по правде, за пределы Брэдфорда ни разу не выезжала с тех пор, как переехала.

— А как тебе такая идея, — робея, предложил Саймон. — Если вы с Джошуа согласитесь, я с радостью покатаю вас по интересным местам нашего графства и буду вашим проводником. Йоркшир — это не только текстильные городки, — добавил он и перечислил йоркширские красоты: — У нас есть и море, и курорты — Скарборо и Уитби; есть живописные долины Йоркшир-Дейлз, сонные маленькие рыночные городки Рипон и Тирск, древние развалины и памятники архитектуры — например, аббатство Риво, и крупные города с современными магазинами — Йорк и Лидс.

Наоми недолго думала и согласилась на предложение Саймона. Даже если бы он предложил повозить ее вокруг дома, а не по живописным местам, она была бы рада его компании. Время с Саймоном пролетело незаметно, они приятно провели вечер. После она еще острее ощутила свое одиночество и пустоту существования.

Наоми была молодой женщиной, в чьей жизни отчаянно не хватало радости и удовольствий. Последние несколько лет она только работала и ухаживала за сыном. А ведь жизнь этим не ограничивалась. Саймон предлагал ей расширить горизонты, увидеть и испытать что-то новое. Она и прежде сталкивалась с искушением; с такой внешностью, как у нее, да с ее общительностью было бы странно, если бы мужчины не обращали на нее внимания, но в прошлом она всегда им отказывала.

Нежелание пускать мужчин в свою жизнь объяснялось страхом. Отношения подразумевали обязательства, а обязательства — необходимость объяснять и отвечать на неудобные вопросы. Наоми понимала, что проживает фальшивую жизнь и даже имя у нее ненастоящее, а мысль о том, что прошлое раскроется, приводила ее в ужас. Так было, пока она не встретила Саймона. С ним она отчего-то чувствовала себя в безопасности и обрела покой, которого в ее жизни так недоставало.

Поскольку Наоми работала, свободное время у нее находилось только по воскресеньям; иногда по вечерам она ходила в театр. Впрочем, редкие спектакли подходили для пятилетнего Джошуа, разве что пантомимы в новом театре «Альгамбра» в Брэдфорде — одни из лучших в стране.

Шли месяцы, и Наоми с Саймоном сблизились. Она чувствовала, что он привязался и к ее сыну, а Джошуа, не привыкший к мужской компании, души не чаял в Саймоне. Однако чувства Саймона к ней были ей не совсем понятны; еще более запутанными были ее собственные чувства к нему.

Ему вроде бы нравилось ее общество; он любил делать ей приятное и радовался, когда радовалась она, но не предпринимал попыток дать ход их отношениям. Оставаясь одна, она все чаще думала о нем. Она привязалась к нему, но не понимала, к чему все идет.

Саймон и сам запутался. Он зашел далеко, но не мог рискнуть и сделать следующий шаг. Он чувствовал, что с Наоми связана какая-то тайна и под ее внешней открытостью и веселостью скрывается глубокая тревога. Будь у него больше опыта с женщинами, он бы осмелел и спросил бы ее начистоту. И это стало бы большой тактической ошибкой.

В конце весны тысяча девятьсот двадцать первого года ситуация неожиданно разрешилась. Саймон все объяснил Наоми:

— На фирме близится годовой аудит. Боюсь, меня завалят работой. Мало того, я должен делать отчет по каждой компании группы. А мы недавно купили несколько предприятий, так что работы прибавится. — Он замолчал. — Я финансовый директор и отвечаю за точность подсчетов, поэтому большинство работы на мне. Придется нам отменить наши поездки на несколько недель; мне предстоит работа без выходных.

Наоми с трудом скрывала разочарование:

— Конечно, Саймон; карьера прежде всего. Так и должно быть.

Несмотря на эти храбрые слова поддержки, следующие несколько недель показались ей нескончаемыми. В будни она не ждала выходных, а вечера проходили уныло и одиноко. Воскресенье — раньше это был ее любимый день недели — казалось невыносимым.

Они не виделись более пяти недель, и она уже засомневалась, увидит ли его снова, но однажды в субботу вечером, когда она гладила блузку для работы, в дверь постучали. Она открыла дверь и обнаружила Саймона; тот стоял на пороге и нервно сжимал в руке шляпу. Он робко улыбался, словно прося прощения; лицо осунулось и выглядело усталым, плечи ссутулились от переутомления.

Наоми пригласила его в дом, усадила в маленькой гостиной и заварила чаю. А вернувшись, увидела, что он уснул в кресле. Она долго смотрела на него, а потом, словно решившись, растормошила его и протянула ему чашку. Саймон извинился, но Наоми лишь отмахнулась.

— Одно я знаю точно, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — в таком состоянии садиться за руль и ехать в Шипли нельзя. Можешь остаться и хорошенько выспаться.

Саймон вытаращился на нее; от усталости он плохо соображал. Он знал, что принимать ее предложение не стоит, но так устал, что спорить не мог. Он смиренно согласился, она взяла его за руку и отвела наверх. В доме были всего две спальни: в большой спала Наоми, а в маленькой, размером не больше кладовой, — Джошуа.

Наоми оставила Саймона, чтобы тот мог раздеться, и спустилась запереть дверь. Когда она вернулась, он уже крепко спал. Она тихонько разделась, надела ночную рубашку и легла на двуспальную кровать с ним рядом. Саймон даже не пошевелился. Наоми долго лежала и смотрела на спящего мужчину, которого успела полюбить. Рука сама потянулась к нему; она обняла его за талию. Саймон что-то удовлетворенно пробормотал во сне.

Ему снился сон. Во сне он обнимал Наоми. Они были обнажены и молча смотрели друг на друга, а окружающего мира словно не существовало. Саймон был счастлив, ведь он знал, что именно этого он хотел все время с тех самых пор, как встретил Наоми. Он радостно вздохнул.

Проснувшись, он ощутил разочарование. Это был всего лишь сон. Сквозь занавески просачивался бледный солнечный свет. Вдруг Саймон понял: что-то не так. Утреннее солнце никогда не светило в окно его спальни. И окно было на другой стене… справа, а не слева. Растерявшись в краткий миг между сном и пробуждением, он перевернулся на другой бок и, к потрясению своему, обнаружил рядом спящего человека.

Кто это был, как он здесь оказался и что произошло? Мысли замельтешили у него в голове, а потом он вспомнил. В этот момент, словно по сигналу, Наоми открыла глаза. В бледном свете он увидел, как она сонно улыбнулась, еще не до конца очнувшись от дремы; в панике осознал, что раздет до трусов, а на Наоми — всего лишь тонкая прозрачная ночная рубашка, не рубашка даже, а тонкий пеньюар и ничего больше.

Саймон подыскивал нужные слова, а Наоми потянулась, обняла его за шею и притянула ближе. Потом поцеловала. Не в силах скрыть возбуждения, он попытался извиниться, объясниться, придумать благовидный предлог. Но рука Наоми скользнула ему в трусы; она ощутила жар его возбуждения.

— Саймон, — приказным тоном сказала она, — лучше помолчи и займись со мной любовью.

Глава тридцать вторая

С появлением в доме внука — веселого мальчугана, которому исполнилось три года, — и молодой невестки Ханна Каугилл почувствовала себя новым человеком. Хотя она по-прежнему оплакивала Альберта, дочь Аду и отца Марка Сонни, присутствие в большом доме малыша и его матери скрасило ей жизнь.

Дворецкий Генри признался миссис Даллас, которая по-прежнему служила в доме на мысе Полумесяц кухаркой, что Ханна Каугилл не то что помолодела на десять или двадцать лет; она словно стала такой, какой была сорок лет назад, и вернула себе былую молодость и жизнерадостность.

А правда заключалась в том, что Ханна, выросшая в атмосфере викторианской сдержанности и чопорности, где долг и послушание ценились превыше смеха и радости, обрекла себя на пожизненное служение мужу и детям, фактически лишившее ее способности получать какое-либо удовольствие от жизни.

Рэйчел и юный Марк освободили ее от пут условностей, и в Ханне пробудились такие запасы энергии и жизнелюбия, о которых никогда не подозревали ее друзья и родные.

В доме на мысе Полумесяц вновь зазвучали детские голоса и смех. Что до последнего, громче всех порой смеялся не маленький Марк и не молодая миссис Каугилл, а сама Ханна. Конни заговорила об этой перемене с невесткой и напрямую спросила, не подмешивает ли та ее матери какое-нибудь веселящее зелье, столь благотворно влияющее на ее здоровье и настроение. Прежде Конни, ее муж Майкл Хэйг и их трое детей наведывались в гости к бабушке из чувства долга, но теперь стали радоваться этим встречам.

Ханна заново открыла для себя прелесть прогулок на природе с приятным спутником и энергичным малышом. Курорт Скарборо был самым подходящим для этого местом; две женщины и их юный подопечный исходили город вдоль и поперек, от Оливерова холма до Северной бухты, от минеральных источников до Южной бухты, от расползающихся во все стороны окраин до лабиринтов улочек и переулков старого города.

Они гуляли и разговаривали. Говорили о прошлом, настоящем и будущем. Для Ханны в каждом из этих времен скрывался особый интерес и особая радость. Как ребенок, готовый слушать любимую сказку на ночь сотни раз, она никогда не уставала от рассказов Рэйчел о том, как они с Марком познакомились и полюбили друг друга.

— Я никогда не называла его Сонни, как остальные; для меня он всегда был Марком, — вспоминала Рэйчел. — Никто, кроме меня, не называл его так; это имя принадлежало только мне. Когда его к нам привезли, он был ужасно ранен. Мы не надеялись, что он выживет. Думаю, врачи просто делали что должны, ни на что не рассчитывая. А я с самого начала почему-то решила, что он особенный, что я обязана его спасти. Не знаю почему, но я потом поняла, что, наверное, влюбилась в него еще тогда. Он долго пролежал без сознания, и, может быть, именно это ему было и нужно; организм должен был восстановиться после операций. День за днем, ночь за ночью я сидела у его постели, хотя нарушала все правила, пренебрегая другими пациентами. Дважды в день я меняла повязки, каждый раз промывая раны. Мне приходилось кормить его с ложки, хотя в первые дни это было тяжело. Иногда он съедал немного супа или каши, даже мороженое, хоть и лежал без сознания. Я видела это и надеялась, что он прорвется. Наконец он очнулся; это было само по себе удивительно. — Рэйчел улыбнулась, вспоминая миг, когда Сонни открыл глаза. — Я меняла ему бинты. Подняла голову и увидела, что Марк на меня смотрит. Я ощутила такую благодарность, что потом пошла в тихий уголок и зарыдала от облегчения и счастья. Наверное, в тот момент надо было понять, что я влюбилась, но я тогда не понимала.

Лишь потом, когда он встал и начал ходить, хоть и на костылях, он признался, что тоже меня любит. Сперва я решила, что это не любовь, а признательность, но потом он меня поцеловал, и в этом поцелуе было столько страсти, что я перестала сомневаться в его чувствах. После этого уже казалось неизбежным, что мы поженимся, и, когда его отпустили в увольнительную, он предложил так и поступить.

— А тебе когда-нибудь было обидно, что вы пробыли вместе совсем недолго? — спросила Ханна.

— Мне обидно каждый день, — честно призналась Рэйчел. — Я просыпаюсь с этой мыслью каждое утро. Иногда вижу молодые пары, у которых еще все впереди, и думаю: а ведь это могли бы быть мы с Марком. Но останутся ли эти пары вместе или разойдутся? Я почему-то знаю, что мы с Марком не разошлись бы, и оттого обидно вдвойне. С другой стороны, нам не хватило бы и целой жизни. Поэтому остается лишь лелеять чудесное воспоминание о недолгом времени, которое у нас было, и благодарить судьбу за маленького Марка, ведь, пока он со мной, его отец в некотором роде тоже рядом.

Ханна со слезами на глазах обняла невестку.

Позже, успокоившись и поразмыслив, Ханна спросила Рэйчел, думала ли та о будущем.

— Ты не можешь отдать всю жизнь ребенку, — сказала она. — Он будет расти и все меньше в тебе нуждаться, потом женится и уедет прочь. Меня к тому времени уже не будет. Что ты станешь делать тогда? Больно думать, что до конца жизни ты останешься одна.

Рэйчел призналась, что почти об этом не задумывалась.

— Сестринское дело было для меня призванием, а не работой. Можно сказать, я была миссионеркой, полной рвения и жажды помогать и исцелять. Потом в моей жизни ненадолго появился Марк, после него малыш Марк, который нуждался во мне и до сих пор нуждается. Если вы спрашиваете, не думала ли я о том, чтобы снова выйти замуж, ответ «нет», в этом я совершенно уверена. Все, чего я хотела, у меня отняли. Любой другой мужчина всегда будет проигрывать в моих глазах Марку. И по отношению к этому новому мужчине это будет несправедливо, потому что мое сердце навсегда будет принадлежать Марку и никто не захочет играть вторую скрипку для призрака, с которым его вечно будут сравнивать. Так что, пожалуй, единственное, чем я хотела бы заниматься, — сестринское дело. Возможно, я таким образом смогу приносить пользу людям.

* * *

Директор банка нервничал. Джеймс Фишер вручил ему чашку кофе, обошел стол и сел. Его кабинет был просторным и светлым. Здание новой штаб-квартиры «Фишер-Спрингз» достроили несколько месяцев назад. Джеймс Фишер сам следил за проектированием и строительством, только обустройство своего кабинета поручил Элис. Та сидела за вторым столом, таким же, как первый; он стоял под прямым углом к столу мужа.

Две стены кабинета были застеклены почти от пола до потолка, и комнату заливал свет. Для защиты от жаркого австралийского солнца на окнах висели жалюзи, а сами окна распахивались, впуская живительный ветерок, дувший даже в самые знойные дни и охлаждавший комнату. Этот морской бриз называли «фримантлским доктором»; он шелестел бумагами на столе Джеймса, а трое собравшихся тем временем обсуждали банковский кризис.

Джеймс велел директору банка начинать.

— Проблема возникла из-за нашего же успеха, — сказал директор. — Банк стремительно расширялся, исчерпал инвестиционные фонды и оказался в уязвимом положении. Наша слабость в том, что фондов не хватает, чтобы продолжать кредитование и не вызвать дефицит притока наличных. Но спрос растет. Мы должны инвестировать, но большинство наших клиентов — заемщики, а не кредиторы. Если мы перестанем кредитовать, возникнет кризис доверия; это, в свою очередь, обернется против нас. Парадокс в том, что наши прибыли огромны, но уходят сразу на новые кредиты. — Он выдержал паузу, чтобы его собеседники могли обдумать проблему. — Я обратился к вам, потому что знаю, что с нами связана лишь малая толика вашего банковского бизнеса. Говорят, ваши предприятия приносят большой приток наличных денег. Во всем штате вы, пожалуй, единственная компания, располагающая нужными нам ресурсами. Инвестировать нужно много, но прибыль тоже будет огромной.

Джеймс долго смотрел на банкира, прежде чем ответить. Патрик Финнеган перевелся в этот банк совсем недавно, а прежде занимал руководящий пост в Новом Южном Уэльсе. Если бы Финнеган заведовал банком, когда они с Элис только начинали, они могли быть крупнейшими клиентами банка на сегодняшний день.

— Какая сумма нужна для покрытия текущих расходов? — спросил Джеймс.

Финнеган ответил сразу:

— Около миллиона.

Ни Джеймс, ни Элис даже глазом не моргнули.

— А что дальше? — спросила Элис.

— Дальше? — переспросил Финнеган.

— Вы говорите, что вам нужно покрыть текущие расходы, но так банк лишь выгадает время. Если ваша стратегия верна и окупается и проблема лишь в нехватке инвестиций, сколько еще понадобится банку, чтобы продолжать расти и расширяться, открывать новые подразделения и тому подобное? — спросила Элис.

Финнеган посмотрел на нее с уважением, восхищением и почти благоговейным трепетом.

— Должен признать, миссис Фишер, — прямо ответил он, — такого вопроса я не ожидал. Но, полагаю, на все это понадобится не меньше трех миллионов долларов.

И снова ни Элис, ни Джеймс не выказали никаких эмоций.

— Любой инвестор, вкладывающий такую крупную сумму, — прокомментировал Джеймс нейтральным, почти равнодушным тоном, — захотел бы быть причастным к управлению банком.

Финнеган кривовато улыбнулся.

— Любой инвестор, вкладывающий такую крупную сумму, безусловно, получит управление банком в свои руки, — ответил он.

Джеймс и Элис коротко переглянулись, почти не поворачиваясь друг к другу, а потом Джеймс встал и протянул руку, показывая, что беседа окончена.

— Мы изучим бумаги, — он кивнул на документы на столе, — и ответим в течение сорока восьми часов.

Через несколько минут, пожав обоим супругам руки, Финнеган вышел из здания, не будучи до конца уверенным, одобрят ли Фишеры его предложение или нет.

Глава тридцать третья

Письмо, которого так ждал Кларенс Баркер, пришло в конце марта двадцать первого года. Шантажист снова требовал ему заплатить. Кларенс притворился, что согласен с условиями вымогателя. Нарушив свой обычный распорядок дня, он наведался в несколько банков и снял деньги, довольно крупные суммы, чтобы сотрудники банков обратили на это внимание; сделал также все, чтобы кассиры его запомнили. В этот раз Кларенс рисковать не собирался.

Вернувшись домой, он упаковал деньги, как его просили, обеспечив полную водонепроницаемость пакета. Еще несколько недель назад он положил свой непромокаемый плащ в багажник автомобиля, где никто бы его не увидел. Под покровом ночи отнес в багажник провизию для предстоящего дежурства и стал ждать указаний, где оставить деньги.

Долго ждать не пришлось. Как Кларенс и думал, шантажист выбрал новое место; единственное, что объединяло его с предыдущими, — его удаленность. На приготовления у Кларенса осталось три дня: три дня до назначенного часа, когда деньги надо будет оставить для вымогателя, три дня на изучение выбранного места и поиск укрытия. Будь Кларенс более искусным солдатом, он бы знал, что хороший генерал всегда на два шага впереди противника.

На следующий день после получения инструкций и за два дня до передачи денег Кларенс встал пораньше и выехал на место. Хотя оделся он в деловой костюм и направился в сторону Брэдфорда, в конторе в этот день управляющего директора не дождались. Он не свернул на свое обычное парковочное место на Мэнор-роу, а поехал дальше по Чипсайду до Форстер-сквер и покинул черту города. Он ехал зигзагами, миновал несколько городков и деревушек и наконец убедился, что за ним не следят.

У дороги, идущей над пустошью, в треугольнике, образованном деревушками Хоуксворт, Менстон и Бёрли-в-Уорфдейле, находится почти незаметная тропа. Во время войны сюда привозили новобранцев, чтобы те тренировались стрелять из винтовок и мелкокалиберного оружия — в конце тропы располагалось стрельбище. Но сейчас нужда в новобранцах отпала; армия сокращала свои ряды.

Стрельбище и ведущая к нему тропа почти всегда пустовали. Теплым летом сюда любили заезжать пылкие влюбленные парочки. Из-за удаленности место подходило им идеально; они могли выражать свою любовь друг к другу, не опасаясь, что их кто-то увидит. Однако в марте даже самые стойкие и горячие любовники здесь не показывались, и поблизости можно было встретить лишь нескольких беременных овец и молодых ягнят, надеющихся отыскать на замерзшей пустоши свежую травку.

Кларенсу хватило ума не заезжать на тропу на машине. Он проехал мимо и направился в сторону ближайшей деревни. В нескольких сотнях ярдов от поворота нашлось подходящее место для парковки; он оставил машину и пошел обратно пешком. Шел около получаса, прежде чем отыскал нужное место. Шантажист велел оставить деньги в каменной пирамиде на краю тропы. Камни образовывали квадрат, накрытый сверху большим камнем, как крышкой. Этот верхний камень призван был защитить деньги не только от дождя и ветра, но и от взглядов наблюдательных прохожих.

Обнаружив нужное место, Кларенс осмотрелся, чтобы найти подходящее укрытие. Долго искать не пришлось. В тридцати ярдах от каменной пирамидки в склоне холма имелось небольшое углубление; видимо, древнее русло реки. Тут можно было залечь в укрытие, и никто бы не увидел спрятавшегося, если бы не подошел совсем близко. Довольный проделанной работой, Кларенс вернулся к машине.

Через два дня он приехал на то же место. На этот раз скрыться уже не пытался и подъехал к камням по тропе; остановился и оставил деньги в пирамиде. На тропе негде было развернуться, и он долго ехал задним ходом, нервничая, чувствуя себя как на иголках. У дороги развернулся, как будто собирался ехать в Брэдфорд, но на перекрестке свернул налево и двинулся в Менстон, до которого было совсем недалеко. Проехав сквозь деревню, свернул на другое ответвление дороги через пустошь и сделал большой круг до Бёрли-Вудхеда. Снова свернув налево в конце деревни, двинулся обратно к стрельбищу. Миновав трактир «Дом отшельника», нашел место, где спрятать машину, и остановился. Надел водонепроницаемый плащ, ботинки, взял сверток с провизией, с опаской огляделся, убедившись, что никто за ним не следит, и проверил револьвер и патроны.

На этот раз идти было труднее, ведь ему пришлось брести через пустошь, где не было дорог. Наконец после часа пути он дошел до нужного места. Он устал, а нервы, натянутые до предела, как фортепианные струны, подверглись испытанию: внезапное блеяние случайно встреченных овец и их потомства напугало Кларенса чуть не до инфаркта.

В сгущающихся мартовских сумерках найти углубление в холме оказалось не так-то просто, и, когда Кларенсу это наконец удалось, он с большим облегчением положил свои вещи в ложбинку и приготовился ждать. Вечернее небо было темным и безлунным, но постепенно, когда остатки дневного света померкли, на небе слабо замерцали звезды. Для Кларенса это было единственным радостным известием, однако звезды, хоть и предвещали ясную и сухую ночь, также сулили холодную погоду.

Кларенс думал, что ждать ему придется в тишине, но ошибался. Будь он сельским жителем, привыкшим к звукам природы, они бы не вызвали в нем панический страх, но Кларенс родился и вырос в городе.

Блеяние ягнят, пытавшихся найти мать в потемках или отвечавших на ее зов, уже его не тревожило, так как этот звук был ему знаком; то ли дело резкий и внезапный клич охотящейся совы. Через четыре часа ожидания раздался чудовищный вопль, почти человеческий по интонации, и, услышав его, Кларенс чуть сам не вскрикнул от страха, но вовремя закусил губу. Его нетренированному уху этот звук показался криком раненого животного, испытывающего невообразимые муки и боль. Впрочем, не стоит винить Кларенса, что тот испугался; крики спаривающихся лис любому напомнят вопли животного, подвергающегося изощренным пыткам.

Кларенс призвал на помощь самообладание и подождал. Он ждал долго, онемев от холода и страха. Его страшил исход, то, что должно было случиться, когда шантажист придет за деньгами. Он потерял счет времени, но наконец заметил, как неуловимо изменился свет: небо слегка побледнело, а звезды померкли. Первый признак, что длинная мартовская ночь близилась к концу.

Примерно через двадцать минут, когда Кларенс пытался понять, почудилась ли ему перемена в освещении или нет, его слух уловил новый звук. Этот звук был ему знаком: сомнений быть не могло, где-то вдалеке гудел двигатель внутреннего сгорания. К месту приближался автомобиль. Кларенс внимательно прислушался, и ему показалось, что звук усиливается. Медленно и неумолимо шум мотора нарастал. Автомобиль приближался. Слабый гул обернулся мерным ритмичным тарахтением. Не зная, что в безмолвной ночной тиши все звуки усиливаются, Кларенс решил, что автомобиль уже совсем близко.

Затем далеко на пустоши, на расстоянии нескольких миль он увидел мерцание двух огоньков размером с булавочную головку; те вспыхнули и снова погасли. Он всмотрелся в темноту, и вскоре огоньки загорелись снова; тогда его сомнения развеялись. Огоньки снова мигнули, и внезапно Кларенс понял, что это фары приближающегося автомобиля: дорога по краю пустоши шла по холмам, и фары исчезали, когда автомобиль спускался в низину.

Хотя у него не было никаких оснований так думать, Кларенс почему-то не сомневался, что машина принадлежала шантажисту. Разве законопослушный гражданин станет ездить по пустынным дорогам в такой ранний час? Он проверил револьвер, потянулся, размяв затекшие руки и ноги, потом снова устроился в ложбине, прижавшись к холодной заиндевевшей траве, и стал ждать.

Машина тем временем приблизилась к перекрестку и свернула налево; водитель при этом нажал на газ — по крайней мере, Кларенсу так показалось, — а фары устремились прямо на Кларенса. Прошла целая вечность, прежде чем автомобиль приблизился к месту разветвления дороги. Фары развернулись и исчезли; мотор затих. Водитель выключил зажигание. Кларенс думал, что он доедет до конца тропинки, но водитель решил иначе. Подтверждением этому стал звук открываемой двери, которая затем захлопнулась. Ну и ладно, подумал Кларенс; он так долго ждал, лишние несколько минут погоды не сделают.

Несколько минут прошло, а потом Кларенс увидел совсем недалеко еще один источник света. Тот был меньше, слабее и раскачивался из стороны в сторону; это были не фары. Кларенс понял, что это луч фонарика, пляшущий в такт шагам человека, державшего его в руках. Луч приближался, и вскоре Кларенс различил силуэт. Затем луч остановился напротив. Проследив за ним, Кларенс увидел, что он осветил каменную пирамидку, где лежали деньги. Сомнений не осталось: человек с фонариком явился сюда с единственной целью.

Медленно, с бесконечной осторожностью Кларенс встал на четвереньки, а потом поднялся на ноги. Противник стоял к нему спиной. Шаг за шагом, дюйм за дюймом Кларенс начал приближаться к человеку, склонившемуся над грудой камней. Расстояние между ними постепенно сокращалось: двадцать ярдов, пятнадцать, десять, и вот уже Кларенс очутился у края тропы. Услышал стук камня о камень — вымогатель сдвинул верхний тяжелый камень пирамиды, удовлетворенно хмыкнул и достал сверток.

В этот момент Кларенс выступил вперед. Нога ступила на мелкий гравий, которым была усыпана тропа, и эхо разнеслось в ночной тиши. Луч фонаря заплясал, мужчина вздрогнул и повернулся к Кларенсу.

Забыв об осторожности, Кларенс быстро шагнул вперед. В свете фонаря фигура мужчины была хорошо видна.

Кларенс поднял револьвер, увидел яркую вспышку языкастого пламени и ощутил отдачу; лишь потом выстрел прогрохотал в тишине и оглушил его. Мужчина зашатался. Кларенс снова шагнул вперед и выстрелил еще раз. Мужчина повалился на землю, а Кларенс все стрелял, пока не опустошил барабан. Пули летели в цель, тело мужчины дергалось, а потом затихло.

Вернулась тишина, хотя Кларенс, оглохший от выстрелов, ее не замечал. Всего секунду он таращился на мертвое тело вымогателя, затем, обезумев от страха, схватил сверток с деньгами и бросился прочь через пустошь, спотыкаясь на бегу, не видя ничего вокруг и думая лишь об одном — как бы поскорее сбежать с места своего чудовищного преступления.

Глава тридцать четвертая

Банкиров сложно удивить, но Джеймсу и Элис Фишер это удалось. Патрик Финнеган надеялся, что «Фишер-Спрингз» инвестирует необходимую сумму, которая поможет банку преодолеть временные трудности. В минуты мечтаний и оптимистичных чаяний он даже представлял, что получит полную сумму, которая позволит банку продолжить расширяться. Но узнав про условия, предложенные Джеймсом, Финнеган оторопел и лишился дара речи.

Джеймс и Элис потратили несколько часов, просматривая подробную документацию, которую оставил Финнеган. В процессе они молчали; так уж у них повелось, заговаривали, лишь чтобы попросить друг у друга новый документ или проверить, правильно ли они поняли тот или иной пункт. Оба делали заметки, на основе которых потом принимали решение.

Закончив оценку, они отложили документы, взяли свои записи и принялись спорить. В обсуждениях они не следовали утвержденному протоколу, просто кто-то из них обычно указывал на минусы предложения. Они взяли на вооружение этот метод, когда начали расширяться и скупать предприятия для группы компаний. Для них это было сродни приятной и волнующей игре, они даже находили ее возбуждающей. Настолько, что их сын Люк был зачат в конце одного из таких обсуждений, и Джеймс часто припоминал это Элис, когда они оставались наедине. А она чопорно отвечала, что это было давно, еще до того, как у них появилась новая штаб-квартира. Джеймс же говорил, что новый кабинет с жалюзи на окнах и надежным замком на двери прекрасно подходит для уединения. В ответ на это Элис слегка шлепала его за дерзость, хотя шлепок этот был больше похож на ласку. Лукавая искорка в его глазах свидетельствовала о том, что Элис не удалось его отругать.

В этот раз обсуждение длилось долго, так как таких ответственных карьерных шагов они еще не предпринимали. И дело было не в том, что инвестиция ударила бы по кошельку «Фишер-Спрингз». Лишь Джеймс и Элис знали истинные размеры состояния компании, и сумма, о которой шла речь, была для них вполне посильной.

Встретившись с Финнеганом, Джеймс без лишних предисловий перешел к делу.

— Мы обсудили вашу проблему, — сказал он, — и предлагаем такие условия: «Фишер-Спрингз» заинтересован в поддержке банка только при передаче нам ста процентов акций. В договоре с вашими первыми инвесторами есть пункт, позволяющий банку выкупить акции по текущей рыночной цене. По нашим подсчетам, сейчас это составляет около четырех миллионов. Если мы выкупим акции и добавим сумму, необходимую для дальнейшего развития банка, размер наших вложений приблизится к восьми миллионам. Предложение действует, только если вы позволите нам выкупить все акции, все до единой. Кроме того, вы должны остаться на посту директора и управляющего. Если какое-либо из этих двух условий не будет выполнено, сделка отменяется.

Последовала долгая пауза; Финнеган обдумывал предложение и пытался прийти в себя. Немного запинаясь, он проговорил:

— Второе я могу вам пообещать прямо сейчас. Буду рад работать с вами.

— А уговорить текущих акционеров будет легко, — продолжал Джеймс. — Ценность акций зависит от кредита доверия банку. Если его не будет, акции годятся лишь на растопку. После сделки вам следует обдумать смену стратегии. Австралия стремительно развивается. Мы поощряем эмиграцию, а значит, с каждым годом будет расти спрос на новые дома. Нам это хорошо известно по отчетности строительной компании. Чем больше недвижимости, тем больше ипотечных займов; эта сфера будет расти как на дрожжах. Если банк войдет в группу «Фишер-Спрингз», мы хотим, чтобы он стал лидером рынка, а не плелся в хвосте. Ипотечные займы — специализированная ветвь банковского дела, имеет смысл подготовить или нанять профессионалов этого сектора. Мы отведем под организацию отдельного подразделения ипотечных займов достаточную сумму. Наконец, должны быть и другие небольшие банки, сталкивающиеся с той же проблемой, или же те, что столкнутся с ней в ближайшем будущем. Если вам станет об этом известно, приходите к нам. Естественный прирост — это прекрасно, но покупать быстрее. Мы планируем использовать оба метода.

Наметив основные условия, Джеймс и Элис перешли к деталям. Через час Финнеган покинул контору, не веря своему счастью.

* * *

В зале совещаний химического завода «Аутлейн» тем временем тоже проходило обсуждение — рациональное, спокойное, хотя мнения двух его участников были совершенно противоположными. Чарли Бинкс, гениальный создатель химических красок, чей талант уважали во всей текстильной промышленности, стоял у истоков компании. С момента ее основания как подразделения «Хэйг, Акройд и Каугилл» она принесла группе предприятий огромную прибыль. Отчасти это и являлось камнем преткновения в спорах Чарли и его сына Роберта. Как и его отец, Роберт был талантливым химиком, но, в отличие от Чарли, его стесняли узкие рамки мира химических красок. Роберт считал, что компания себя ограничивает и не реализует свой потенциал. Он хотел, чтобы предприятие расширило сферу деятельности.

То было время открытий в химической промышленности. На рынке постоянно появлялось что-то новое — инновационные продукты или химические заменители веществ, производимых традиционным способом. Роберт считал завод «Аутлейн» серьезным игроком, готовым участвовать в новой волне экспериментальных исследований. Он так горячо за это выступал, что мог бы написать целую диссертацию по теме и представить ее совету директоров «ХАК». Поскольку в совете директоров остался лишь один человек, решение принимали Чарли Бинкс и Кларенс Баркер. Но «ХАК» отказалась выделить средства на проект Роберта, и это вызвало разногласия.

Чарли попытался подсластить пилюлю.

— Я-то понимаю преимущества диверсификации, Роберт, — объяснил он. — Но ты не привел доказательств того, как это поможет компании в дальнейшем. Я защищал твое предложение как мог, но не смог привести пример конкретного продукта, который мы в итоге получим. Кларенс наотрез отказался даже подумать.

Роберт с отвращением поморщился.

— Это не аргумент. Сколько раз ты сам мне рассказывал, как дядя Альберт поддержал тебя, когда химические краски для текстиля только появились?

— Но у меня был конечный продукт, — возразил Чарли.

— Да, но риск все равно был большой и гарантий никаких. Откуда дядя знал, что ты не очередной безумный профессор? К тому же теперь у нас есть своя компания с гарантированным доходом, которая будет финансировать исследования.

— Что ж, Кларенс ничего не желает слышать, а без его одобрения мы ничего не можем сделать, — ответил Чарли.

Роберт, однако, не собирался легко сдаваться.

— А так ли нужно ему знать, что мы делаем, отец? — бесстрастно произнес он. — Он никогда не приходит на завод и, судя по твоим рассказам, даже на отчетность не смотрит. Если и увидит в отчете сумму «на исследования», можно сказать, что это расходы на краски нового поколения.

Услышав, что его сын хочет соврать, Чарли ошеломленно уставился на него. Но неохотно признал, что в его словах была логика.

— Опиши продукт, идею в общих чертах, и, возможно — возможно, — я подумаю.

— Легко, — ответил Роберт. — Интерьерные краски и удобрения. Думаю, в ближайшее время в этих двух сферах произойдет настоящая революция. Сельское хозяйство развивается, растет численность населения, и возникает необходимость в увеличении сельскохозяйственного производства, в повышении эффективности. Урожайность должна быть выше, а значит, нужны более эффективные удобрения.

— А краски?

— Я слышал, в континентальной Европе и в Америке ведутся интересные эксперименты по производству синтетических красок. Говорят, их делают из нефтепродуктов.

Сначала Чарли без энтузиазма отнесся к идее сына, но, выслушав его, он ощутил знакомый прилив энтузиазма.

— Хорошо, разузнай про оба производства, подсчитай затраты и покажи мне. Ничего не обещаю, но я подумаю.

* * *

— Расскажешь о своей подруге?

Саймон Джонс в изумлении посмотрел на мать.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть подруга?

Эмили Джонс рассмеялась.

— Саймон, дорогой, ты всегда был наивным мальчиком. Я ничего о ней не знаю, кроме того, что ее зовут Наоми, она работает в магазине платьев и, пожалуй, более красивой женщины я никогда в жизни не встречала.

У Саймона вырвалось невнятное запинающееся мычание, что свидетельствовало о его удивлении. Мать сжалилась над ним и объяснила, перечисляя факты на пальцах:

— Вы познакомились, когда мы покупали Еве платье. Ты разговаривал с ней так, как не говорил прежде ни с одной девушкой. Примерочные в магазине отлично пропускают звук. Потом ты высадил меня и Еву у дома и унесся прочь как ошпаренный, очевидно чтобы встретиться с Наоми после закрытия магазина. Весь вечер тебя не было дома, но вернувшись, ужинать ты не стал. С тех пор по воскресеньям ты где-то пропадаешь, то есть, кем бы ни была твоя спутница, по субботам она работает. А еще ты долго ходил мрачный и раздражительный, видимо, потому что между вами что-то не ладилось. Зато в последнее время ты совсем нас забросил, но в редких случаях, когда все-таки удостаиваешь нас своим присутствием, живешь словно в своем мире, и, судя по дурацкой улыбке на твоем лице, в этом мире ты счастлив. На прошлой неделе отец сказал тебе, что «Брэдфорд Сити»[39] продули со счетом два-ноль; раньше ты бы неделю горевал, но тут улыбнулся и ответил: «Ну и славно». Но главное, твоя собственная кровать вдруг начала казаться тебе неудобной: ты почти не ночуешь дома. Значит, где-то тебя ждет более удобная кровать. Например, дома у Наоми. И ты еще спрашиваешь, откуда мне известно, что у тебя есть подруга.

Поначалу Саймона шокировала догадливость матери, но потом он оживился.

— И ты ничего не имеешь против? — робко спросил он.

Эмили обняла сына.

— Саймон, дорогой, ты взрослый мужчина и без пяти минут успешный бизнесмен. Мы с твоим отцом желаем лишь одного: чтобы ты был счастлив.

— А папа? Что он думает?

— Насколько я помню, — тут Эмили рассмеялась, — он сказал что-то вроде «везет же некоторым». А теперь расскажи мне про Наоми.

* * *

— И я рассказал. — Саймон ласково поцеловал Наоми в лоб и рассеянно притянул ее к себе одной рукой. — Я сообщил матери о наших планах, а она пригласила вас с Джошем на чай в воскресенье.

— А ее не смущает, что мы будем жить вместе, хотя не женаты? — спросила Наоми.

— Наверняка она хочет, чтобы мы поженились, но, кажется, она смирилась с тем, что я сказал — нам нужно время подумать. — Саймон принялся ее ласкать. Наоми боролась с возбуждением, проиграла и поддалась.

Днем Саймон повел Джоша на футбольный стадион, и трудно сказать, кто из них больше радовался, когда финальный свисток провозгласил победу «Брэдфорд Сити». После матча они прогулялись по Мэннингем-лейн и зашли за Наоми в магазин. Поужинав, как водится, рыбой с картошкой, рано легли спать. Обрадовавшись возможности провести вместе целые выходные, Саймон и Наоми не желали терять время зря.

Позже Саймон лежал на спине, а Наоми сидела рядом, перекинув через него ноги. Они обсуждали предстоящую покупку квартиры недалеко от парка Мэннингем. Впрочем, «обсуждала» в основном Наоми, перечисляя все то, что понадобится им для дома, а Саймон тем временем исследовал ее прекрасное тело, ограничиваясь лишь краткими «хорошо, дорогая» и «я согласен».

На предыдущей неделе они ходили на «Оливера Твиста»; Наоми спектакль понравился, и сейчас, откликнувшись на ласки Саймона, она широко открыла глаза и, невинно хихикнув, воскликнула, подражая мистеру Бамблу: «Ах, ты хочешь добавки?»

Глава тридцать пятая

Новость о том, что на пустошах обнаружили труп, попала в газеты гораздо быстрее, чем рассчитывал Кларенс, учитывая время года, ненастную погоду и удаленность места от человеческого жилья. Он-то надеялся, что хотя бы несколько дней он сможет дышать спокойно. Но не учел, что овцы и ягнята, пасшиеся неподалеку, кому-то принадлежали.

Кларенс читал объявления и услышал возглас продавца газет.

— Труп обнаружен на пустоши! — выкрикивал тот. — Мужчина застрелен на стрельбище!

Драматичным вскрикам продавца соответствовал и стиль заметки в местной вечерней газете с говорящим названием «Очевидец». Под сенсационным заголовком «Убийство на пустоши» Кларенс прочел:

Сегодня утром, проверяя выводок ягнят, фермер Томас Хитон сделал ужасное открытие. Мирный пасторальный пейзаж осквернило присутствие изрешеченного трупа мужчины, на вид около тридцати лет. В полиции тело не опознали, личность его неизвестна. Наш источник в полицейском управлении сообщил, что с учетом отдаленного расположения пустоши, наличия следов шин и ненастной погоды убийца и жертва прибыли на место преступления на автомобилях, а возможно, даже на одной машине. Полное описание покойного будет обнародовано после вскрытия.

Далее в статье описывалась местность и приводились факты, хорошо известные Кларенсу. Он несколько раз перечитал относившиеся к делу детали. Одно казалось странным. На месте не обнаружили автомобиль. Быть может, полиция утаила этот факт и собиралась раскрыть его после опознания трупа? Но могло быть и хуже: что, если шантажист явился не один? Новая волна паники захлестнула Кларенса.

В последующие дни и недели Кларенс скупал все газеты, какие ему попадались, читая новые подробности расследования. Вскрытие почти ничего не показало; описание покойника могло принадлежать кому угодно, патологоанатом лишь выяснил, что тот был солдатом, так как на теле обнаружились старые следы от шрапнели. Это немного успокоило Кларенса; он и так знал, что шантажист был солдатом. Но в газетах не было упоминания об автомобиле и указаний на то, кем мог быть убитый. На самом деле, о деле было известно так мало, что, если бы не сенсационная окраска этого преступления, газеты уже перестали бы о нем писать.

Пока же журналисты развлекались тем, что придумывали звучные заголовки, опираясь на те немногие факты, что имелись в их распоряжении. «Убийство на пустоши» и «Стрельба и стрельбище» были их любимыми, хотя нередко попадались также «Кошмар в вересковых зарослях» и «Выжил на войне, но убит на в мирное время». Один автор даже придумал заголовок «Волк среди овец», но тот не пользовался популярностью.

Шло время, и Кларенс расслабился; казалось, ему и второе убийство сойдет с рук. В конце июля, когда текстильные фабрики Западного райдинга закрывались на техобслуживание, он даже побаловал себя недельным отпуском в Моркаме. Требования шантажиста прекратились, но Кларенс по-прежнему выписывал сам себе липовые накладные через «Шерстяную фирму „Феникс“». Не помешает иметь немного на карманные расходы, рассуждал он.

По возвращении домой из отпуска его ждала целая стопка писем. Он взял письма, прошел в кабинет и стал просматривать почту. Он почти закончил, когда на глаза попался конверт, и Кларенс обмер, узнав его размер, цвет, форму и шрифт печатной машинки. Сердце кувыркнулось и почти остановилось, когда он прочел надпись на конверте: «Рядовому К. Э. Баркеру».

Сомнений быть не могло: письмо было от вымогателя. Кларенс в панике разорвал конверт и начал читать.

Дорогой Кларенс!

Признайтесь, это был не очень хороший поступок. Бедняге Томми и так в жизни не везло. Солдат без дома и крова, он оказался на дне и был готов на все, лишь бы заработать пару фунтов. Потому и согласился забрать посылку на пустоши среди ночи. Я зову его Томми[40], потому что он был солдатом, хотя, само собой, звали его по-другому.

Но я пришел к выводу, Кларенс, что вы — непорядочный человек. Если первое убийство еще можно было понять, то хладнокровное убийство Томми — это уже чистый садизм.

Теперь я знаю о двух совершенных вами убийствах. Поэтому слушайте внимательно. Я кое-что запланировал и изменил порядок выплат. После вашей выходки с Томми я не собираюсь больше рисковать. В течение нескольких дней я пришлю новые инструкции.

Да, чуть не забыл. Поскольку теперь мне предстоит молчать о двух убийствах, я повышаю свой гонорар. Повышаю существенно. Приготовьте десять тысяч фунтов в течение трех дней.

Слезы отчаяния и жалости к себе брызнули из глаз Кларенса. К ним не примешивались слезы раскаяния из-за убийства несчастного бывшего солдата; на такое Кларенс был не способен.

* * *

Переезду Саймона и Наоми в квартиру с видом на парк предшествовала лихорадочная активность. В основном она была связана с походами по магазинам, ведь ни у Наоми, ни у Саймона не было ничего своего. Сковородки и кастрюли, мебель, посуда, столовые приборы и постельное белье — все это были вещи первой необходимости, а поскольку Наоми работала полный день, ей пришлось поручить закупки Саймону. Поняв, что ничего не смыслит в домашней утвари, Саймон предусмотрительно посоветовался с матерью и сестрой. Совсем недавно Ева занималась тем же самым накануне свадьбы, и женщины помогли Саймону не допустить катастрофических ошибок, которые тот мог бы совершить, случись ему взяться за дело самостоятельно.

За несколько дней до переезда Саймон один поехал в Брэдфорд по магазинам. На примете у него был лишь один магазин и одна покупка. Сотрудники знаменитого магазина ювелирных украшений и серебряных изделий были очень услужливы и помогли молодому человеку, явно не обладавшему опытом таких важных приобретений, ибо через их руки прошло немало застенчивых юношей, не имевших ни малейшего представления о типе камня или оправе, стиле украшения и даже размере пальца.

Переезд прошел без происшествий, и в последнее воскресенье сентября трое новоселов впервые поужинали в новом доме. «Как настоящая семья», — заметил Саймон.

Когда они доели и Джошуа в радостном волнении ушел в свою просторную светлую комнату, Саймон и Наоми сели на новый диван.

Через некоторое время Саймон набрался мужества и заговорил наконец на тему, которую хотел обсудить весь день:

— Я правда хочу, чтобы мы стали настоящей семьей, и есть то, что нам в этом поможет. Во-первых, если вы с Джошем не против, я мог бы начать процедуру усыновления. Мне кажется, он бы тоже этого хотел, а я буду гордиться ролью отца. Во-вторых, и это самое главное, — он потянулся в карман и достал футляр, — Наоми, ты согласишься выйти за меня?

Бриллиант в кольце сверкал и переливался. Наоми смотрела на него сквозь слезы. Она ждала этого момента, даже хотела, чтобы это случилось, хотя знала, что не сможет принять предложение Саймона, не рассказав ему все, а в этом случае она могла его потерять. Впрочем, мужества ей было не занимать. Она взглянула на Саймона прямо и уверенно. Рядом с ним она ощущала себя как за каменной стеной. С каждым днем она все больше его любила. Она знала, что и он ее любит, но выдержит ли эта любовь откровения о ее прошлом? Лишь Наоми знала, как рискует и что поставлено на карту.

— Саймон, дорогой, — сказала она и взяла его за руки, глядя ему в глаза. — Прошу, поверь мне, я больше всего на свете хочу согласиться, но прежде должна тебе кое о чем рассказать. И когда ты об этом узнаешь, ты, возможно, возненавидишь меня и передумаешь на мне жениться. Я много раз хотела тебе рассказать, но мне не хватало мужества; я боялась тебя потерять.

Не успела она договорить, как он опустил ладони ей на плечи и поцеловал ее в лоб.

— Я с самого начала знал, что у тебя есть какая-то тайна. И всегда догадывался, что ты мне обо всем расскажешь, когда и если придет нужное время. Я догадался по твоему акценту. Он почти незаметен, и большинство людей не обратили бы внимания, но… Ты сказала, что родилась и выросла в Австралии, а я на фронте встречал много австралийцев, и те говорили совсем иначе. Если бы меня попросили угадать, я бы предположил, что ты скорее из Европы. И если это так, наверняка ты какая-нибудь коварная шпионка вроде Маты Хари[41].

При этих словах Наоми улыбнулась. Саймон пытался обратить все в шутку, чтобы ей не было так трудно, и она была благодарна ему за учтивость.

— Что ж, — ответила она, — ты почти угадал. Во-первых, зовут меня не Наоми Флеминг, а Хильдегард Кабринова, и я наполовину австрийка и наполовину сербка.

С раскрытым ртом Саймон слушал ее рассказ о прошлом. Суровое детство, жестокость отца-австрийца по отношению к ней и ее матери, внушившая маленькой девочке ненависть ко всему австрийскому. Наоми рассказала, как ее завербовали в «Черную руку», когда ей едва исполнилось шестнадцать, и дали задание быть связной торговца оружием из Англии.

— Мы стали любовниками. Он и есть отец Джошуа. Точнее, был им; думаю, он давно умер.

Она продолжила свою историю, вспоминая об истерии и преследованиях сербов в Вене после убийства в Сараево и о своем бегстве через всю Европу, когда война следовала за ней по пятам. Саймон спокойно слушал ее и удивился лишь в конце, причем причина его удивления оказалась неожиданной для них обоих.

— Дорогая моя Наоми, или Хильдегард, я люблю тебя больше жизни. Прошлое, которое ты оставила позади, не имеет отношения к нам с тобой. Что бы ты тогда ни сделала, ты была всего лишь юной патриоткой, сбившейся с пути; Бог свидетель, в то время таких было достаточно. Но скажи, почему из всех городов Англии ты выбрала именно Брэдфорд?

Наоми улыбнулась. Ее сердце ликовало; она поведала Саймону худшее о себе, и это его не отпугнуло. Она знала, что теперь все будет хорошо.

— Это был единственный город в Англии, который я знала. Мой возлюбленный был из Брэдфорда. Когда я приехала в Англию, я уже была беременна и думала, что если отец Джошуа выживет, то приедет сюда.

— И кем был этот таинственный торговец оружием? — спросил Саймон.

— Его звали Джесси. Джесси Баркер.

Саймон вскочил, словно его ударили электротоком.

— Что? — воскликнул он.

— Джесси Баркер, — встревоженно повторила Наоми. — Ты его знаешь?

К ее облегчению, Саймон рассмеялся.

— Знаю? Наоми, дорогая, Джесси — мой кузен.

— Что? — Теперь уже Наоми подскочила от удивления.

— У моей матери Эмили есть сестра, Бесси, а у нее сын Джесси. Это ее младший сын; у него еще был брат-близнец Ифрам. Ифрам погиб по Франции. Джесси исчез еще до войны и с тех пор не давал о себе знать. Его считают погибшим. Остался лишь старший брат, Кларенс. — Саймон поморщился от отвращения, вспомнив Кларенса Баркера.

Хотя Наоми встревожилась, узнав о родстве Саймона и Джесси, ей стало любопытно.

— Вижу, этот Кларенс тебе не нравится?

— Да я его презираю. Это мерзкий лживый проныра, настоящий червяк. Джесси был совсем другим. Возможно, он был негодяем, но очень обаятельным. Думаю, если бы ты навела справки, то узнала бы, что была не единственной женщиной, поддавшейся его обаянию. И, скорее всего, его нет в живых, ведь, несмотря на все его недостатки, Джесси не из тех, кто стал бы держать своих родных в неведении. Насколько я знаю, все его родные считают его мертвым, но, зная Джесси, тот может сидеть и в тюрьме где-нибудь очень далеко. Так что, моя милая, придется тебе довольствоваться более скучным и менее авантюрным из двух кузенов, если, конечно, ты не передумала.

Наоми улыбнулась, и Саймон понял: победа за ним.

— Разве можно вас сравнивать? Я люблю тебя, Саймон Джонс. Думаю, я полюбила тебя с момента нашей первой встречи. И эта любовь крепнет день ото дня. Я хочу провести с тобой остаток жизни. Теперь ты знаешь обо мне самое худшее. Шпионка, военная преступница, мошенница, выдававшая себя за другую, любовница торговца оружием, втянутая в самые кошмарные события, и мать как минимум одного незаконнорожденного ребенка. И ты по-прежнему хочешь быть со мной. Стоит ли удивляться, что я тебя люблю?

— Что значит «как минимум одного незаконнорожденного ребенка»? — спросил Саймон.

— Другой тоже будет незаконнорожденным, если мы не поженимся. — Наоми деловито добавила: — А я разве не говорила, что беременна?

Глава тридцать шестая

Поскольку число обитателей дома на мысе Полумесяц сократилось, сократилось и число слуг. Уволили горничных, прачку и посудомойку; уволили разнорабочего. Личная горничная Ханны, прослужившая ей всю жизнь, вышла на покой и поселилась в окрестностях Миддлсбро с овдовевшей сестрой. Ее место заняла Сара Уэлхем, все эти годы бывшая служанкой в доме. Сара овдовела в самом начале войны. Ее муж, тральщик, вышел в море на рыболовном судне и подорвался на мине.

Уволилась и чудесная кухарка миссис Даллас, а вместе с ней ушел и суровый дворецкий Генри. Одновременный выход на пенсию дворецкого и кухарки удивил Ханну. Когда те объявили, что купили небольшое почтовое отделение в маленькой деревушке близ Уитби, никто не стал комментировать это событие. Только Сара, за годы не утратившая любовь к сплетням, сказала Ханне:

— Тоже мне, удивили; можно подумать, мы не знали.

Ханна растерянно уставилась на нее.

— Генри и Оливия были любовниками двадцать лет, — сообщила Сара.

— Боюсь представить, что еще происходило в этом доме все эти годы. Сперва мой сын Джеймс сделал ребенка служанке Элис и пропал с ней в неизвестном направлении, потом Ада и ее фокусы, а теперь я узнаю, что мой дворецкий крутил тайные шашни с кухаркой двадцать лет. Лучше мне больше ничего не знать, — саркастично призналась Ханна Рэйчел.

Перед отъездом двое уже пожилых любовников нашли себе подходящую замену. Оливия Даллас пригласила свою бывшую ученицу, чтобы та продолжила потчевать жителей дома на мысе Полумесяц блюдами высокой кухни. Звали ученицу Джойс Холгейт. Джойс была вдовой и, как и Рэйчел Каугилл, овдовела рано. Она была привлекательной женщиной чуть за тридцать. Была у нее маленькая дочка Дженнифер, всего на пару месяцев старше внука Ханны Марка. Прежде, до того как Ханна обрела вторую молодость, она бы восприняла это как препятствие для найма, но теперь присутствие в доме маленькой девочки казалось ей скорее плюсом, чем минусом. Рэйчел с радостью согласилась, ведь Дженнифер была милой девчушкой, с которой Марк мог бы играть, и раз им все равно приходилось присматривать за одним ребенком, почему бы не присмотреть и за вторым.

Генри, в свою очередь, позвал на свое место человека, который уже работал в доме на мысу. Джордж Миллз когда-то служил здесь разнорабочим; было это почти двадцать пять лет назад, когда семья Каугиллов только переехала в этот дом. Местный парень из семьи рыбаков, он страдал морской болезнью. С началом Англо-бурской войны Джордж записался в армию и служил до шестнадцатого года. Поднялся до сержанта-майора и получил награду за храбрость, но потерял три пальца на ноге — их отсекло шрапнелью, — и его военной карьере пришел конец. Несмотря на легкую хромоту, Джордж считал себя полностью здоровым и рад был вернуться к работе на мысе Полумесяц.

В начале лета тысяча девятьсот двадцать первого года Джордж с серьезностью, вполне подходящей его новой роли дворецкого, но иногда вызывавшей у Ханны и Рэйчел приступы смеха, сообщил старшей миссис Каугилл, что во время ее отсутствия ей звонили по телефону. Ханна заметила, что Рэйчел еле сдерживает смех, слушая Джорджа, и поспешно повернулась к дворецкому. Вопросительно подняла бровь, и тот продолжил:

— Звонила мисс Роудз, мэм.

Ханна хотела было сказать, что не знает никакую мисс Роудз, но Джордж добавил:

— Мисс Элеонора Роудз, мэм. Сказала, что позже перезвонит.

Рэйчел заметила, что по лицу Ханны словно пробежала туча; как будто имя это было связано с болезненным воспоминанием. Она вопросительно посмотрела на свекровь.

— Элеонора Роудз, — объяснила Ханна, осторожно выбирая слова, — художница. Не помню, рассказывала ли я тебе историю своей дочери Ады? Может, Сонни тебе о ней говорил?

Рэйчел покачала головой.

— Я только знаю, что во время войны она погибла. Если честно, не хотела допытываться, чтобы не причинять вам боль.

Ханна думала, что молодую женщину шокирует рассказ о сексуальной ориентации Ады, но ошиблась. Рэйчел лишь ответила, что, по ее мнению, лесбийские отношения гораздо больше распространены, чем кажется. Двух медсестер в ее отделении подозревали в подобной связи во время войны. А уж в истории найдется немало прецедентов.

Позже тем вечером Джордж объявил, что мисс Роудз снова звонит. Ханна пересказала Рэйчел краткое содержание их разговора: у Элеоноры персональная выставка в Йорке, и она могла бы навестить миссис Каугилл, так как будет совсем рядом.

— Ты, надеюсь, не возражаешь? — спросила Ханна. — Эта встреча важна и для Элеоноры, и для меня, ведь так я отдам дань уважения памяти Ады. Когда девочки учились в школе, Элеонора несколько раз останавливалась у нас; это было еще до того, как мы обнаружили природу их отношений. А после этого было так много гнева, так много злости, и Ада стала изгоем, как Джеймс и Элис в свое время. Теперь же, думая о прошлом, я понимаю, каким бессмысленным был этот разрушительный гнев. К счастью, перед смертью Ады мы с ней помирились, но это лишь усугубляет горе.

Рэйчел поспешно заверила Ханну, что с радостью познакомится и поговорит с Элеонорой Роудз.

* * *

Когда Патрик Финнеган зашел в кабинет, Джеймс и Элис читали статью в газете. Хотя Финнеган пришел в «Фишер-Спрингз» совсем недавно, он уже неоднократно доказал свою ценность для компании. За пределами банка он был радушным и открытым человеком и стал любимчиком всей конторы.

Джеймс оторвался от газеты.

— Доброе утро, Патрик, — поздоровался он. — Мы с Элис читали новости. — Он показал Финнегану разворот. — Речь о Комиссии военных захоронений — организации, которая, судя по всему, пытается навести порядок во Франции и Бельгии, где во время войны было много стихийных захоронений. Они перезахоранивают мертвых в подобающих местах, находят места захоронений и создают нормальные кладбища. Погибших так много, что работа им предстоит колоссальная.

Финнеган знал о потере Джеймса и Элис и о работе Комиссии, поэтому смог ответить конструктивно.

— Мой зять имеет отношение к этой комиссии, и я могу, как говорится, потянуть за ниточки. — Он внимательно посмотрел на супругов. — Если вы хотите, чтобы я выяснил что-то конкретное, могу позвонить сестре и попросить надавить на мужа. Он страшно ленив, но, если она даст ему пинка, он зашевелится.

Элис оценила деликатность, с которой Финнеган подошел к болезненной теме гибели Сола. Она улыбнулась банкиру.

— Вы очень добры и предупредительны, Патрик. Почему вы не женаты? Из вас получится отличный муж.

Финнеган улыбнулся и подмигнул Джеймсу.

— Но вы уже замужем, миссис Фишер, — ответил он. — К тому же мне нравится моя холостяцкая жизнь.

— На самом деле он хочет сказать, что никто не соблазнит его браком, кроме мормонов, ведь если он станет одним из них, то сможет взять себе несколько жен.

Финнеган печально покачал головой, всем видом показывая, что Джеймс глубоко заблуждается.

— На этот счет тоже можете не беспокоиться, — ответил он. — Ведь тогда у меня будет и несколько свекровей.

Возвращаясь к статье, Джеймс поведал Финнегану об их планах.

— Мы приехали в Австралию в тысяча восемьсот девяносто восьмом году и с тех пор ни разу не были в отпуске. Если могила Сола найдется, мы поедем во Францию, поездим по стране и навестим могилу сына.

В глазах Финнегана отобразилось сочувствие.

— Предоставьте это мне. Я помогу вам с поисками.

Финнеган сдержал слово. Уже через месяц он сообщил Джеймсу и Элис, что могила Сола найдена. Теперь, когда у них были эти сведения, им осталось решить лишь одну проблему перед отбытием: найти человека, который в их отсутствие позаботился бы о безопасности и благополучии детей.

* * *

Если Рэйчел и имела какие-либо предрассудки насчет Элеоноры Роудз, одного взгляда на молодую женщину было достаточно, чтобы от них избавиться. Элеонора, как и описывала Ханна, была тихой, бледной, белокурой и очень красивой. Она была застенчива и явно нервничала, находясь в доме матери Ады. Ханна при помощи Рэйчел постаралась сделать так, чтобы их гостья расслабилась.

— Я привезла картины, — сказала Элеонора, — хочу вам их подарить. Обычно я не пишу портреты, но эти не могла не нарисовать.

Элеонора прославилась благодаря пейзажам, но, глядя на эти картины, становилось ясно, что ей так же хорошо удаются портреты. На первом портрете была Ада. Она сидела за уличным столиком парижского кафе и читала книгу. Локон волос падал на сосредоточенно нахмуренный лоб. Но вся прелесть портрета заключалась в левой руке Ады, которую Элеонора запечатлела в тот момент, когда Ада собралась убрать локон со лба. Рука эта была нарисована так реалистично, что у смотревшего на картину возникало впечатление, что та вот-вот оживет.

— Эту картину я нарисовала перед самым отъездом из Парижа, — объяснила Элеонора. — Точнее, в Париже сделала эскиз. А закончила картину уже в Англии, приехав ухаживать за матерью.

Элеонора поймала на себе вопросительный взгляд Рэйчел.

— Мать заболела в самом начале войны, весной четырнадцатого года. За несколько лет до этого я потеряла отца. Мать всегда отличалась хрупкой нервной конституцией, и смерть отца стала переломным моментом. Хотя ум ее затуманился, вначале у нее еще были моменты ясности. Из-за этого ухаживать за ней было сложно, ведь никто не знал, в какой момент она станет вести себя иррационально. Постепенно ее состояние ухудшилось; она погрузилась в собственный странный мир. Удивительно, что все это время ее тело оставалось крепким и здоровым; она сдала лишь пару лет назад, когда у нее случился первый инфаркт. Она умерла в начале прошлого года, и, по правде говоря, это для нас обеих стало избавлением. Возможно, я покажусь вам жестокой, но в таких ситуациях смерть становится отрадой, а горевать начинаешь заранее.

Прежде чем развернуть вторую картину, Элеонора с извиняющимся видом повернулась к Ханне.

— Я собиралась подарить эту картину вам, но это было до того, как я узнала о Рэйчел и маленьком Марке. Поэтому позвольте подарить ее Рэйчел, хотя уверена, вы будете вместе на нее смотреть.

С этими словами Элеонора развернула коричневую бумагу и показала картину Ханне и Рэйчел. На заднем плане тянулся сельский пейзаж, а героем картины был мальчик лет двенадцати-тринадцати. На нем были белые фланелевые брюки, белая рубашка и свитер; только полоски на вороте и манжетах свитера и яркая синева глаз мальчика выделялись цветом. Элеоноре удалось верно передать оттенок загара, уверенную, открытую манеру и кипучую энергию. Мальчик улыбался художнице, его глаза смеялись.

— Сонни, — прошептала Ханна, и глаза ее наполнились слезами.

Хотя они с Рэйчел обе поначалу расстроились, увидев картины, вслух они захвалили художницу за ее невероятный талант. Элеонора приехала всего на день, но Ханна предложила, чтобы она осталась на ночь перед возвращением в Йорк. Элеонора с радостью приняла приглашение и за ужином поделилась планами:

— Сколько же времени я потратила зря! Перед смертью матери я три года не брала в руки кисть. Я чувствую себя в долгу перед самой собой; я должна вернуть себе потерянное время. Но я пообещала себе еще кое-что. Я подала запрос на поиски могилы Ады. Если получится ее найти, я планирую поехать во Францию и побывать на месте захоронения. Я могла бы поставить ей красивое надгробие, написать на нем что-то личное. Думаю, ей бы это понравилось, но сначала я хотела посоветоваться с вами и заручиться вашим одобрением.

Ханна и Рэйчел были глубоко тронуты планами Элеоноры, и, прежде чем та уехала из дома на мысе Полумесяц на следующее утро, Ханна пообещала обдумать ее предложение и написать ей. Впрочем, она со всем была согласна и собиралась лишь подумать о надписи на могильном камне.

После отъезда Элеоноры Ханна и Рэйчел обсудили молодую художницу и пришли к единогласному выводу. Как отметила Ханна, в пользу Элеоноры играло одно.

— Очевидно, что они с Адой были вместе счастливы. Странно об этом говорить, учитывая природу их отношений, но если рядом с ней моя Ада была счастлива, то и я довольна. Я также вопреки условностям убеждена, что они прекрасно подходили друг другу.

* * *

Саймон Джонс женился на Наоми Флеминг в январе тысяча девятьсот двадцать второго года. Они не венчались, а все потому, как объяснил Саймон матери, что оба не ходили в церковь, да и Наоми уже была замужем, хоть и овдовела.

Но истинная причина заключалась совсем в другом. Когда влюбленные начали планировать свадьбу, Наоми столкнулась с препятствием. Помимо фальшивого паспорта, с которым она въехала в страну в четырнадцатом году, у нее не было никаких документов, подтверждающих ее личность. Это было неудивительно, ведь свою личность она выдумала.

Наоми рассказала об этом жениху и удивилась, как спокойно тот это воспринял; а ведь ей самой это препятствие казалось непреодолимым.

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал он.

Какими бы ни были его планы, они скоро осуществились; однажды он пришел домой с работы и попросил ее назвать свою дату рождения. Она удивленно ответила, а он сказал лишь, что хорошо бы хоть некоторые факты были правдивыми, но не признался, что затеял.

Каково же было ее удивление, когда десять дней спустя он вошел в квартиру, размахивая конвертом. Он вручил ей конверт и попросил изучить содержимое и запомнить наизусть. Она подчинилась, и, к изумлению своему, обнаружила внутри свидетельство о браке, содержавшее невероятную информацию о том, что некто Гарольд Флеминг, холостяк из Райслипа, женился на Наоми Флеминг, урожденной Кроули; свидетелем бракосочетания был отец Наоми Ричард, литограф, и отец Гарольда Брайан, рабочий по металлу.

Внутри конверта также нашлось свидетельство о рождении на имя Наоми Кроули. Наоми с интересом узнала, что ее мать Сюзанна Кроули до брака с Ричардом носила девичью фамилию Бэтти. Оторвавшись от бумаг, Наоми растерянно взглянула на Саймона.

— Кто эти люди? — спросила она.

Тот улыбнулся.

— Понятия не имею. Я их выдумал.

— Но я в жизни не была в Райслипе. Даже не знаю, где это.

Улыбка Саймона стала шире, хотя шире было уже некуда.

— В Суррее, но не волнуйся. — Он указал на свидетельства. — Гарольд, Ричард и Сюзанна тоже никогда не бывали в Райслипе.

Наоми по-прежнему не понимала.

— Но Саймон, где ты раздобыл эти документы?

Тут Саймон посерьезнел и наклонился к Наоми, словно боясь, что их могут подслушать. Он заговорщически произнес:

— Вчера, пока ты спала, я проник в регистрационное бюро и украл бланки свидетельств; правда, меня чуть не застали, и пришлось быстро смываться. Утром я сам их заполнил.

Наоми отвесила ему подзатыльник за вранье, и они начали бороться. В конце концов она заставила его сказать правду, как позже заметил Саймон, запрещенными методами. Она щекотала его, и наконец ему ничего не осталось, кроме как рассказать ей, как документы оказались у него.

— Мы в компании отправляем довольно много заказов в типографии. До моего прихода каждое предприятие отправляло свои заказы в разные типографии, но я убедил проводить все заказы через одну типографию; это более выгодно с точки зрения и цены, и сервиса. Хозяин этой типографии — мой знакомый, и я просто попросил его об одолжении. Объяснил, что мне нужно, а дальше уже он сам справился. Сертификаты не отличить от настоящих. Я сравнивал и совсем не вижу разницу. Только давай не светить ими направо и налево. Надеюсь, ты не будешь против, если мы ограничимся гражданской церемонией.

Наоми обрадовалась, а еще больше ее тронула предусмотрительность Саймона, когда тот достал из кармана второй конверт и вручил ей свидетельство о рождении Джошуа. Располагая этими документами, он мог бы начать процесс усыновления мальчика.

Свадьба состоялась в конце января; тогда Саймон впервые побывал в регистрационном бюро. И решил, что это самый счастливый в его жизни день, но передумал, вернувшись в регистрационное бюро в конце апреля за свидетельством о рождении своей дочери Дэйзи.

Глава тридцать седьмая

Карьера Роберта Бинкса на химическом заводе «Аутлейн» бесславно закончилась в результате неудачной цепочки совпадений, предотвратить которые он никак бы не смог. Во-первых, его отец в том году решил уйти в отпуск чуть раньше обычного. В его отсутствие Роберт остался за главного в доме и стал временным управляющим завода.

Во-вторых, лопнула водопроводная труба. Случилось это в воскресенье вечером, в конце первой недели родительского отпуска. Срочно вызвать водопроводчика не удалось, и Роберт принял единственное разумное решение: перекрыл воду и лег спать. Наутро водопроводчик устранил протечку, но закончил работать почти к полудню.

А в предыдущую субботу Кларенс Баркер получил очередное письмо от вымогателя. Липовых накладных из «Шерстяной фирмы „Феникс“» уже не хватало для удовлетворения аппетитов шантажиста. И Кларенс, в отчаянии искавший иные способы получения средств, провел выходные в раздумьях и тревоге и наконец решил, что пора заинтересоваться происходящим на химическом заводе «Аутлейн». Он сделал запись в ежедневнике и в понедельник утром явился на завод без предупреждения.

Когда после полудня Роберт зашел в свой кабинет, он обнаружил там Кларенса Баркера. Тот сидел и изучал лежавшую на столе папку. Хотя большинство написанного там казалось ему китайской грамотой — там были одни сложные химические формулы, — надпись на обложке недвусмысленно гласила «Химические удобрения, исследование, том 3, зерновые», да и страница с перечнем расходов тоже выглядела довольно красноречиво.

Кларенс взглянул на часы на каминной полке. Двадцать семь минут первого. Не успел Роберт объяснить, почему опоздал, как Кларенс яростно набросился на него:

— Не понимаю, с чего ты взял, что правила компании существуют лишь для других сотрудников, а тебя не касаются. Я ждал тебя почти три часа — и за эти три часа, напомню, ты получаешь зарплату. Мало того что ты отсутствовал столько времени по неизвестным причинам, ты даже не предупредил о своем опоздании. Я понимаю, что телефон совсем недавно изобрели, но мне казалось, ты умеешь им пользоваться.

Роберта передернуло от саркастического тона Баркера, но он не успел ничего сказать в свою защиту. Кларенс тем временем продолжал:

— Хотя полное отсутствие у тебя пунктуальности само по себе нарушение, в твое отсутствие я провел свое маленькое расследование. Представь, как я удивился, узнав, что ты растратил большие суммы денег на проекты, которые я не одобрял. Завод «Аутлейн» был основан как производство химических красок для текстильной промышленности. И больше ни для чего. Он никогда не предназначался для реализации твоих безумных идей — вроде этой. — Тут Кларенс презрительно указал на открытую папку. — Я же не просто так отказал твоему отцу в финансировании. Может, ты об этом забыл, ведь это было несколько месяцев назад, но теперь я вижу, что ты проигнорировал мое решение и все равно стал заниматься своим проектом. Твое упрямство и вопиющее неповиновение я расцениваю как прямое неподчинение своим приказам, а такое поведение я терпеть не могу и не стану. Ты не оставил мне выбора: я увольняю тебя из дирекции компании. Мало того, случись тебе найти другое место — а в этом я сомневаюсь, — я не дам тебе рекомендаций, так как не смогу при необходимости поручиться за твою честность, порядочность и дисциплину.

Роберт Бинкс вышел из здания фабрики, пробыв там менее десяти минут. За все это время он не произнес ни слова. Но перед тем, как уйти, он совершил еще один акт вопиющего неповиновения и теперь улыбался, думая об этом и вспоминая лицо Баркера и звук ломающейся кости, когда его кулак ударил управляющему директору по переносице. Тот упал и растянулся на ковре, в глазах Кларенса читался страх, лицо исказилось от боли и было запачкано кровью, а на белоснежной рубашке красовались ярко-алые брызги, цвету которых позавидовал бы любой красильщик.

* * *

Найти человека, который бы заботился о детях на время отсутствия Джеймса и Элис, оказалось не так-то просто. Наконец решение нашлось, и помогли в этом двое знакомых. Джеймс поделился своей проблемой с Патриком Финнеганом, который стал его близким другом и доверенным лицом. Глава банковского подразделения группы компаний посочувствовал Джеймсу и предложил практичный выход, который частично решил проблему.

— Если вы найдете няню, я могу взять на себя практические заботы: оплачивать счета, расходы на одежду, карманные деньги и прочие бытовые нужды.

Предложение было великодушным, но Финнеган много работал, а поскольку Джеймс и Элис планировали уехать на полгода, лишняя ответственность добавила бы ему слишком много труда. Вторым человеком, подсказавшим решение, стал глава газетного подразделения, с которым случайно разговорилась Элис. Рэндольф Чарльз был превосходным редактором, за которым Джеймс долго охотился и переманил в фирму, предложив ему место директора сети региональных газет. Это был колоритный персонаж, урожденный австралиец, любивший травить байки о кровавом воровском прошлом своих предков, прибывших в колонию на кораблях для заключенных в прошлом веке.

Услышав о проблеме Элис, Рэндольф предложил поговорить со своей сестрой и зятем. У тех была дочь, которая во время войны работала учительницей начальных классов. Она бросила работу, когда ее жениха убили во Франции, несколько лет прослужила гувернанткой в семье из Мельбурна, но дети выросли и разъехались учиться, а она оказалась на перепутье. Ей было двадцать шесть лет, и, по мнению Чарльза, она вполне могла справиться с детьми Фишеров.

Джеймс и Элис встретились с ней и уже через пятнадцать минут поняли, что она им подходит. Ее звали Луиза Бин; это была высокая, крепко сложенная женщина удивительной красоты. Ее волосы искрились чистым золотом, а яркая синева глаз свидетельствовала о том, что среди ее предков были выходцы из Скандинавии. Голос ее был мягким, но в нем чувствовалась сила и характер. В глазах теплилась смешливая искорка, а уголки губ всегда были приподняты. По возрасту она годилась младшим детям в матери, но Цисси и Эллен могла бы быть старшей сестрой. А уж тринадцатилетний Филип, недавно начавший интересоваться девочками, влюбился в нее с первого взгляда.

Джеймс и Элис закончили готовиться к поездке. Луиза переехала в дом и приступила к выполнению своих обязанностей, а временным управляющим деловой империей «Фишер-Спрингз» назначили Патрика Финнегана.

— Все очень просто, — объяснил ему Джеймс. — Ты будешь председательствовать на совете директоров. Собрания раз в месяц. Главы подразделений отчитываются о доходах, а ты отчитываешь их, что плохо старались. Очень эффективная система.

Финнеган улыбнулся. Он был рад новым обязанностям. Его уже представили Луизе Бин, которой предстояло работать с ним бок о бок в отсутствие Фишеров. Глаза его одобрительно вспыхнули при виде красивой блондинки, и, когда они пожали друг другу руки, он, возможно, сжал ее руку чуть крепче, чем следовало, и удержал ее на секунду дольше, но этого не заметил никто, кроме самой Луизы.

Перед отъездом Джеймса и Элис Финнеган предложил им принять одну меру предосторожности, услышав о которой супруги вздрогнули.

— Советую вам составить завещание, если вы еще этого не сделали. В ваших руках многомиллионный бизнес, а корабли тонут даже в мирное время.

Джеймс и Элис пораженно уставились друг на друга. Прежде мысль о завещании никогда не приходила им в голову. Перед отъездом они исправили этот недочет, назначив Финнегана и Рэндольфа Чарльза своими поверенными наряду с лондонским адвокатом Саймоном Френчем. Подписав бумаги, они вмиг о них забыли.

* * *

Немой шел так долго, что уже не помнил времени, когда делал что-то еще. Впрочем, иногда он по той или иной причине останавливался. Он нуждался в деньгах, в основном чтобы купить еду и одежду. Он видел, как другие попрошайничали, но не хотел следовать их примеру. Он смотрел на них, и попрошайничество казалось ему унизительным. И он находил работу, чаще всего на фермах, и делал все, чтобы заработать денег на пальто, рубашку, сапоги или миску супа; другими словами, на то, в чем больше всего нуждался в тот момент. А купив необходимое, снова отправлялся в путь и шел дни и ночи напролет, направляясь к своей цели, о которой узнал весенним утром много месяцев назад. С тех пор миновали две весны. Он знал, куда идет, но не догадывался, откуда в нем это знание. Вероятно, его влек вперед тот участок его памяти, который пока оставался закрытым и пребывал во тьме.

Прибыв в Англию, он направился на север. Пересечь Ла-Манш оказалось непросто, ведь у него не было документов. В конце концов он договорился с матросом с парома; тот получил травму, разгружая груз во французском порту. Он вызвался занять его место и, когда корабль прибыл на место и был разгружен, просто вышел на берег с другими матросами и спокойно миновал таможенников, которые досматривали пассажиров, а на экипаж даже не взглянули.

Возможно, все прояснится, когда он дойдет до Аббатства. Так он думал. Он так часто повторял эту фразу про себя, что она стала его безмолвной мантрой. Аббатство должно было открыть ему доступ в темные уголки ума, туда, куда без подсказки он попасть не мог. Или Аббатство, или люди. Хотя Аббатство казалось значимым местом, главными были все-таки люди. Он понимал это, хотя это знание было всего лишь одним элементом головоломки. Он так и не смог понять, почему именно эти люди имели для него такое значение, почему они были важнее остальных.

Он был уже близко, и эта близость пробуждала в нем надежду и радостное волнение. Прошлую ночь он провел в сарае: над ним сжалился фермер, он посмотрел на него с грубоватым сочувствием и разрешил остаться на ночлег. Утром фермер с любопытством наблюдал, как бродяга вымылся у водокачки во дворе и аккуратно причесал длинные волосы и бороду. Через несколько минут, убрав мыло, полотенце и гребень в старую холщовую сумку, он постучался в дверь фермерского дома, поблагодарил фермера и попрощался, пожелав ему доброго здоровья. К его удивлению, фермер пригласил его в дом и отвел на кухню, где его ждала чашка горячего чая и тарелка яичницы с грудинкой, приготовленной женой фермера.

Когда он ушел, его холщовая сумка потяжелела: в ней лежала буханка хлеба и ломоть сыра, подарок от добрых фермеров. Два часа он шел быстрым шагом, затем взошел на пологий холм и безошибочно почувствовал, что увидит Аббатство за следующим поворотом.

Он шел вперед, ускорив шаг перед поворотом. Завернул за угол и увидел его; оно было точно таким, каким он его помнил, точно таким, как он его рисовал. Он продолжил идти по дороге, приближаясь к Аббатству. Наконец остановился у скопления серых домиков; их было всего пять или шесть, так что место это сложно было назвать даже деревушкой.

Он не смог бы сказать, сколько там пробыл. Он расположился напротив разрушенной стены Аббатства. Именно здесь стояли изображенные на картине люди. Он долго ждал, вот только не знал, чего именно. Просветления? Или хотя бы осознания, почему он здесь? Но ничего не происходило. Все вроде было на местах — Аббатство, поля, домики, — но не всколыхнулось ни одно воспоминание. А потом с нахлынувшей внезапно печалью и разочарованием он понял почему: вокруг не было людей, как не было их на картинах, которые он уничтожил. Временами мимо проходил кто-то из деревенских и со смутным любопытством смотрел на бродягу. Один раз по пологому холму протарахтел фургон, оставив за собой клубы пыли на грунтовой дороге. Была середина лета, от жары казалось, что машина и дорога плавятся в дымке. Фургон проехал деревню насквозь и направился дальше; никто не вышел. Значит, в нем ехали не те люди. Те люди, как и его жизнь, как и фургон, были уже не здесь.

Наконец он двинулся дальше; сердце разрывалось от горя, вот только причину его он не знал. Он так надеялся получить здесь ответы на все свои вопросы. А теперь чувствовал себя так, будто у него землю выдернули из-под ног; внутри зияла пустота, пустота и одиночество. Он был одинок и блуждал в потемках, ибо не знал, куда идти и что теперь делать. А кроме «теперь», у него ничего не осталось, ведь он уже потерял прошлое, да и будущего перед собой не видел.

Он прошагал несколько миль, не различая дороги. Вверху на холме увидел вырытый в земле контур большой лошади. Кому пришло в голову вырыть очертания такой огромной фигуры и почему она кажется ему знакомой? Он не знал. Он продолжил путь и вошел в деревню, огляделся безо всякого интереса. Он устал; ему нужно было отдохнуть после сегодняшней горькой неудачи. В нескольких ярдах впереди на длинной и прямой деревенской улице он увидел странное здание, нехарактерное для сельской местности. Оно напоминало кузницу, но изнутри доносился тихий механический гул. Бродяга увидел вывеску на стене здания. Рядом с вывеской в стене была маленькая дверь с полупрозрачным стеклом. На стекле висело объявление, сделанное на скорую руку; на куске коричневого картона грубым неровным почерком были написаны слова. «Требуются рабочие. Стучитесь».

Глава тридцать восьмая

В отсутствие Джеймса и Элис дома у Фишеров все было спокойно. В первые недели после отплытия корабля младшие дети, бывало, предавались унынию, что родители их покинули, но Луиза научилась замечать симптомы этих приступов и не давать им ходу. Цисси, Эллен и Филип переносили отсутствие родителей более стоически. В минуты одиночества Цисси утешал ее приятель, работавший репортером. Эллен, менее бойкая и более усидчивая по сравнению со старшей сестрой, искала утешения в книгах. А Филип, чьи эмоции и так напоминали пороховую бочку с наступлением половозрелости, был слишком занят и напрочь забыл про родителей. Девочка из его школы на два года его старше подавала недвусмысленные знаки, что хочет познакомиться с ним поближе. Но Филип возомнил, что влюбился в Луизу, и разрывался между двумя своими зазнобами.

Луиза, само собой, его чувства никак не поощряла, но распознала признаки влюбленности и стремилась охладить пыл юного поклонника, не обидев его слишком сильно. Организация быта в таком большом доме и забота о детях отнимали все ее время, и отдыхать ей было совсем некогда. Единственной возможностью передохнуть стали частые визиты Патрика Финнегана, который очень серьезно относился к своим обязанностям управляющего хозяйством Фишеров.

Луизе было интересно общаться с молодым банкиром, хотя со смерти любимого жениха мужчины редко пробуждали в ней интерес. Финнеган относился к ней как к другу и коллеге, и это нравилось ей больше всего. В ходе их оживленных дружеских споров Финнеган давал понять Луизе, что она очень ему нравится, хоть и не говорил этого вслух. Раньше она нашла бы подобное поведение оскорбительным, но Финнеган не перегибал палку. Он хорошо разбирался в женщинах и умел вовремя остановиться.

Вскоре мистер Финнеган и мисс Бин стали друг для друга Патриком и Луизой, а еще через некоторое время Луиза стала подгадывать время ужинов так, чтобы те совпадали с визитами Патрика. Так Патрик мог спокойно пообщаться с детьми и справиться об их благополучии, а заодно и поесть, тогда как раньше ему приходилось скорее заканчивать визит и ехать ужинать в город. А поскольку он обещал Джеймсу и Элис бдительно присматривать за детьми, вскоре он вызвался сопровождать Луизу и детей на прогулки в выходные.

Даже у самых дорогих автомобилей, как бы ни берег их владелец, случаются поломки. Однажды Патрик и Луиза повезли детей по магазинам. Вечером они вернулись домой уставшими и голодными. Патрик остался на ужин, и тут разразилась внезапная и очень сильная гроза, явившаяся с запада; дети радовались ей, как фейерверку. Луиза, впрочем, не обрадовалась: она боялась грома и молний и терпеть их не могла. Начался сильный ливень, и, когда Патрик попытался завести машину, та отказалась заводиться. Дело было в субботу вечером, ближайший город находился в десяти милях, а найти механика в такой час было невозможно. У Патрика не осталось выхода: промокший насквозь после бесплодных попыток завести машину, он постучался в дом и попросился на ночлег.

Луиза взяла ситуацию в свои руки, среагировав мгновенно, как могла только школьная учительница.

— Вы, ступайте наверх, — велела она Патрику. — Направо по коридору, вторая дверь — это комната для гостей. Снимайте мокрую одежду и примите горячую ванну. На двери висит чистый банный халат; в ванной есть полотенца. Мокрую одежду принесете вниз. Я буду ждать вас на кухне с горячим напитком. Выпьете и повесите одежду сушиться.

Чувствуя себя нашкодившим мальчуганом, Патрик смиренно выполнил ее требования. Ранним утром в воскресенье гроза снова разбушевалась. И если вечером Луиза храбрилась перед детьми, теперь ей стало действительно страшно. Гроза приближалась, и она не могла уснуть, ворочалась в кровати и боялась. Страх сменился первобытным ужасом, когда молния вспыхнула прямо над крышей; от грома сотрясался дом, и паника Луизы усиливалась. Молния освещала ночное небо, гром угрожающе грохотал. Когда вся комната осветилась, как днем, и раздался оглушительный треск, Луиза не выдержала. Она закричала от ужаса, не в силах больше выносить это испытание.

Через несколько секунд раздался стук в дверь. В дверях стоял Патрик в халате из комнаты для гостей. По-видимому, ее крик его разбудил; его волосы были растрепаны.

— С вами все в порядке? Может, вам что-нибудь принести?

Раскат грома усилил ее тревогу. Она взяла Патрика за руку и затащила его в комнату.

— Прошу вас, я не выношу гром, не могли бы вы остаться? — взмолилась она.

Он лег в постель с ней рядом. Луиза положила голову ему на грудь и заплакала от страха, крепко его обняв. От ее волос пахло свежестью и чистотой, а ее сильное мускулистое тело дрожало, прижимаясь к нему, и, хотя его намерения были самыми благородными, он ощутил нарастающее возбуждение.

Луиза тоже это почувствовала. Открыла глаза и пристально посмотрела на него, затем, словно решившись, скользнула рукой под его халат. Они взглянули друг на друга, и ее ночная рубашка упала на пол рядом с халатом. Когда они уснули в объятиях друг друга, выбившись из сил, уже почти рассвело. К тому времени гроза утихла. Но их страсть друг к другу лишь разгорелась сильнее.

* * *

После того как Кларенс Баркер уволил Роберта Бинкса, у главы «ХАК» возникла идея. Для ее осуществления нужно было только одно — добиться отставки отца Роберта, Чарли Бинкса. Дожидаясь возвращения Чарли из отпуска, Кларенс начал готовиться. На примере Роберта он убедился, что под «исследования» можно подвести любые расходы, и велел адвокату учредить еще одну фирму такого же типа, что и «Шерстяная фирма „Феникс“», — несуществующего поставщика шерсти, принадлежавшего Кларенсу. По его замыслу, новая компания должна была выписывать накладные химическому заводу «Аутлейн» за фиктивные исследования так же, как «Феникс» выписывал накладные на мнимые поставки шерсти шерстеобрабатывающему заводу «ХАК». Лишь одно мешало Кларенсу осуществить его затею — Чарли Бинкс.

Впрочем, избавиться от него оказалось проще, чем он думал. Утром того дня, когда Чарли должен был вернуться на работу в «Аутлейн», почти ровно в девять он без приглашения ворвался в кабинет Кларенса на Мэнор-роу. Дверь ударилась о стену, а Чарли, дрожа от ярости, навис над столом Кларенса.

— Ах ты тупой невежественный ублюдок! — выпалил Чарли. — Что же ты за управляющий? Меня не было всего несколько дней, а у тебя хватило наглости вмешаться в мой бизнес! Зачем ты туда сунулся? Роберт опоздал из-за чрезвычайной ситуации дома, а исследование, которым он занимался, принесло бы нам колоссальную прибыль, но ты не мог не вмешаться, не мог не показать, кто в доме хозяин, верно? Но это ты, Баркер, именно ты не годишься на роль управляющего. Теперь я не удивлен, что Майкл Хэйг уволился! Пока ты держался в стороне от химического завода, я упорно не хотел думать о тебе плохо. Но теперь понимаю, что Майкл был прав. Тебе нельзя доверять! А без доверия я не вижу своего будущего в компании. Я увольняюсь! — Чарли направился к двери, остановился на пороге и напоследок произнес: — Ты пожалеешь о своем глупом высокомерии, и это случится раньше, чем ты думаешь. Я заставлю тебя поплатиться. Этого бы не случилось, будь здесь Сонни. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, Баркер. Ты пожалеешь о том дне, когда встал нам с Робертом поперек дороги.

Дверь была открыта, и монолог слышали большинство сотрудников «ХАК». Не только слышали, но и получали огромное удовольствие от происходящего. С момента ухода Роберта Бинкса неделю назад вся контора только и обсуждала ужасный внешний вид Кларенса, его разбитый нос и два фингала, переливавшихся всеми цветами радуги. А теперешние их эмоции объяснялись тем, что Бинксы нравились служащим гораздо больше, чем Кларенс, которого они ненавидели.

После ухода Чарли Бинкса Кларенс некоторое время сидел за столом. Последние слова Чарли его озадачили, но он отмел беспокойство, решив, что угрозам озлобленного старика не стоит уделять внимания. Он явно блефовал. Теперь Кларенс остался единственным руководителем группы компаний «ХАК» и мог делать что ему вздумается.

Менее чем через три часа Чарли Бинкс явился на встречу, которая состоялась всего в паре кварталов от конторы «ХАК». Атмосфера на этой встрече была душевной и расслабленной. Четырех собравшихся объединяло одно: неприязнь, а может, даже ненависть к Кларенсу Баркеру и желание причинить последнему как можно больше вреда.

В собрании также участвовали сын Чарли Роберт, Майкл Хэйг и Саймон Джонс. Роберт назначил эту встречу, когда отец еще был в отпуске; сын позвонил Чарли в отель по телефону.

Чарли начал перечислять причины их увольнения с химического завода «Аутлейн». Роберт честно рассказал о разговоре с Баркером и даже о том, как разбил Кларенсу нос и тот повалился на пол. Саймон пожал Роберту руку, а Майкл усмехнулся и заметил, что Роберту завидуют все присутствующие в кабинете, так как все они мечтали врезать Баркеру много лет.

Если у Майкла с Саймоном и оставались сомнения, стоит ли финансировать новую компанию Чарли и Роберта, Чарли развеял их, предъявив свой козырь. Он показал коллегам документ, который принес с собой. Они прочли его по очереди. Майкл пробежался глазами по строчкам, передал документ Саймону, который прочел его внимательно, вскинул брови и, кивнув, снова отдал Майклу. Хэйг потеребил документ и взглянул на Чарли.

— Позвольте прояснить. Если я правильно понял, это соглашение заключили Филип Акройд и Альберт Каугилл, будучи директорами «ХАК», и ваш отец, Гарри, выступающий от вашего имени. В нем говорится — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что в случае, если вы уволитесь с химического завода «Аутлейн», права на все патенты на синтетические краски, зарегистрированные за период вашей работы на заводе, переходят к вам?

Чарли энергично закивал; края его губ поползли вверх.

— Мало того, — продолжал Хэйг, — завод не имеет права более производить эти краски без вашего письменного одобрения и выплат вам дивидентов?

Чарли снова кивнул.

— Значит, — подытожил Хэйг, — если вы не одобрите производство, «Аутлейн» будет вынужден прекратить работу и, по сути, свое существование?

Чарли Бинкс энергично закивал, улыбнулся до ушей и на мгновение стал похож на клоуна.

* * *

Решение основать химическое производство было практически последним, принятым Майклом Хэйгом на посту управляющего «Уокер, Пирсон, Фостер и Добсон» перед тем, как он надолго отошел от дел. Помогая Конни в саду, он попал под дождь, не придал этому значения и продолжил работать, пока не завершил начатое. Ночью у него поднялась температура, но он не обратил внимания и пошел на работу, как обычно. Однако к обеду недомогание усилилось, и в середине дня он сказал Саймону, что уйдет домой пораньше. Раньше он так никогда не делал. В следующий раз его увидели в конторе лишь через несколько месяцев.

Вечером Конни вызвала врача: жар усиливался. А утром позвонила в контору и предупредила Саймона Джонса, что Майкл, возможно, еще нескоро выйдет на работу. Врач заподозрил бронхиальную пневмонию, хотя диагноз пока не подтвердился. В отсутствие Майкла полный контроль над компанией перешел к Саймону. Первым делом тот отправил телеграмму в «Фишер-Спрингз» и сообщил о болезни Майкла. В ответной телеграмме Саймона по-отечески благословили на работу, о чем он тут же сообщил Конни Хэйг и процитировал другую строчку из телеграммы: «Если мистер Хэйг задумает вернуться в контору до полного выздоровления, не пускайте его на порог».

Так и получилось, что новым химическим подразделением пришлось заниматься Саймону Джонсу. В знак уважения к головной компании он назвал дочернюю фирму «Спрингз-Хемикал». В совет директоров вошли Чарли и Роберт, Майкл Хэйг стал председателем, а Саймон — секретарем и финансовым директором. На первом собрании совет постановил связаться с химическим заводом «Аутлейн» через адвокатов, направив копию письма в контору «ХАК» на Мэнор-роу; в письме они отзывали разрешение на производство красок по патентам Чарли Бинкса.

Запустив этот процесс, Саймон обозначил сферу деятельности новой компании. Он предложил Чарли посвятить время и силы налаживанию производства красок по существующим патентам. В то же время Роберту поручили обойти всех клиентов «Аутлейн», сообщить об изменившейся ситуации и предложить услуги «Спрингз-Хемикал». После этого он мог уделить время разработке других продуктов. Бюджет на исследования планировали выделить после подсчета стоимости конкретных продуктов. Саймон вкратце рассказал Чарли и Роберту о планах компании.

— Мы хотим, чтобы вы определили потенциальные сферы развития и сконцентрировались на них. Новая компания сразу взлетит благодаря патентам Чарли. Но за первоначальным взлетом не должно последовать падение. Мы хотим сохранить траекторию и не терять высоту. Для этого нам нужно расширяться и не ограничиваться текстилем.

На лице Роберта отобразилось счастливое предвкушение, точь-в-точь как у кота, оставшегося наедине с тарелкой сливок.

* * *

Джеймсу и Элис нравилось длительное океанское плавание, но на борту корабля они чувствовали себя как в ловушке. Лишь на последнем отрезке пути, когда до Европы оставалось совсем недалеко, они немного расслабились. Они так привыкли к привычному распорядку «работа — дом, дом — работа», что им пришлось учиться отдыхать. Во Франции у них появилась такая возможность, и они с радостью за нее ухватились. Целую неделю они гуляли по Парижу, прежде чем отправиться на юг. Надолго задержались в долине Луары. Джеймс много читал о винодельческих регионах Франции и поразился схожести французского климата с австралийским. Когда он заговорил об этом с Элис, та стала его дразнить и предположила, что он затеял эту поездку как прикрытие для изучения новой индустрии. Джеймс все отрицал, но всю дорогу делал подробные заметки и записывал все, что видел и слышал. По возвращении домой он решил провести свое маленькое исследование.

Они отправились на юг, затем на восток, путешествуя от одного городка к другому и везде находя прекрасные места для отдыха. Но настало время для завершающей миссии, паломничества, которое заставило их проехать тысячи миль и посетить поле боя, где сражался Сол. Земля, изрезанная глубокими шрамами войны, только начала примерять на себя благословенный зеленый покров.

В конце концов они нашли нужное место. Встали рядом; каждый пробормотал послание сыну и заверил, что любовь к нему никогда не умрет, что о нем будут помнить, и лелеять, и вечно носить в своем сердце. Элис положила на могилу простой венок; глаза ничего не видели от слез. Джеймс прислонил ладонь к простому кресту, точно это было плечо сына.

— Прощай, Сол, мой милый мальчик, — сказал он. — Спи спокойно.

Вместе, держась за руки, как они держались всю жизнь, Джеймс и Элис медленно зашагали прочь. А позади остался не только их сын, но и память об ушедшей юности.

* * *

В восьми милях от места, где был похоронен Сол, стояла белокурая женщина и смотрела на недавно возведенное надгробие с четкой свежей гравировкой. Зарядил легкий осенний дождик, и она снова перечитала слова, согласованные с Ханной Каугилл.

Сестра Ада Каугилл

31 год

Отдала жизнь, спасая жизни

Покойся с Господом

Элеонора Роудз тихо заплакала.

Глава тридцать девятая

Немой был разочарован, когда пришлось уйти. Работа оказалась временной: нужно было заменить постоянного рабочего, который упал и повредил спину. Впрочем, хозяева обрадовались, когда он пришел наниматься; бизнес не мог простаивать, ценился каждый рабочий. Немой остановился в пристройке у деревенского паба в двух домах от мастерской. Хозяин пристройки сперва сомневался, но решил, что раз бродягу взяли в мастерскую, ему можно доверять. К тому же красть в здании было нечего.

Бродяга прожил пристройке две недели до возвращения постоянного рабочего, залечившего спину. Немой забрал получку, в последний раз оглядел маленькую мастерскую, вдохнул свежий чистый запах распиленного дуба, с нежностью вспомнил атласную гладкость оструганной древесины. Уход из мастерской вызвал в нем почти такую же сильную грусть, как и посещение Аббатства.

Хозяин с сочувствием смотрел вслед удаляющейся фигуре. Проблемы у бродяги имелись, в этом не было сомнений, но это точно были проблемы не с алкоголем, так как за все время, что немой провел в мастерской, он не притронулся ни к чему крепче воды, лишь изредка выпивал бокал имбирного пива[42].

Ближе к вечеру бродяга подошел к сонному маленькому торговому городку Тирску. Лето на глазах сменялось осенью, и вдобавок ко всем его несчастьям пошел сильный дождь. В поисках укрытия немой постоял на пороге лавки в северной части рынка. Витрины как таковой у лавки не было, лишь несколько рекламных плакатов висели на стене. Он не знал, что делать дальше, а поскольку дождь не прекращался, повернулся и стал читать плакаты.

Это была реклама курортов. Шагнув чуть в сторону и пропуская покупателей, он заметил плакат с названием города, которое сразу привлекло его внимание. Как завороженный он смотрел на это название; что-то в памяти всколыхнулось, но что именно? Он не понимал.

По опыту он знал, что придется идти пешком. Дождь наконец прекратился, и он направился к границе города. Надпись на дорожном знаке гласила, что до его цели чуть больше сорока миль. По подсчетам, он должен был дойти до цели за три дня, если погода не подведет.

* * *

Патрик Финнеган сидел в зале для совещаний головного офиса «Фишер-Спрингз» и председательствовал на ежемесячном собрании глав подразделений в отсутствие Джеймса и Элис. Данные всех секторов бизнеса, в том числе полученные телеграммами из-за рубежа, его вполне удовлетворили. Собрание подошло к концу, участники ушли, поблагодарив Патрика за помощь в эти месяцы. В конце концов остался лишь Рэндольф Чарльз.

Многие относились к Рэндольфу с опаской как к новичку, но Патрик советовался с ним по поводу многих стратегических решений. Газетчик всегда говорил только правду, и оценка его могла быть неприятной, но неизменно оказывалась полезной. Однако в этот раз Чарльз хотел поговорить не о делах.

— Мой дорогой Патрик, — с улыбкой произнес он, — верны ли слухи о тебе и моей племяннице?

— О чем ты говоришь? — спросил Патрик и напустил на себя невинный вид, который, однако, никого не смог бы одурачить.

— В прошлом месяце, когда она навещала родителей, ее мать с отцом заметили, что у нее глаза искрятся и она чуть ли не летает на крыльях, чего не было уже много лет. О причине перемены даже спрашивать не пришлось, так часто она повторяла имя «Патрик»: Патрик то, Патрик се, Патрик сказал. Но это еще не все. Вчера в городе я встретил Цисси Фишер, и та сказала, что ты стал в их доме частым гостем. А еще намекнула, что по ночам по дому кто-то бродит и ты спишь так, что простыни почему-то не мнутся. Так что признавайся, мой юный друг. Тебе есть что сказать?

Про несмятые простыни Чарльз приврал, но ему удалось ошарашить Финнегана и лишить дара речи.

— Я… я… — пробормотал тот.

— Надеюсь, ты планируешь на ней жениться?

— Э-э-э… я… да, безусловно, если она захочет, — робко отвечал Финнеган.

— Захочет, не сомневайся, спорю на свои сапоги, — решительно заверил его Чарльз.

— Надеюсь, ты прав, — выпалил Финнеган.

Сам он принял решение еще неделю назад, но не спешил сказать об этом Луизе: хотел подождать возвращения Джеймса и Элис. Уже несколько недель и даже месяцев он догадывался, что влюблен. Никогда еще Патрик не встречал женщину, чье отношение к жизни так совпадало бы с его собственным, а опыт общения с женщинами у него был большой. Впервые ему попалась девушка с такой же страстной, как у него, натурой, и таким же сильным характером. Она не стеснялась выражать свои желания; ее приземленное, грубоватое чувство юмора не уступало, а порой и превосходило его собственное, но этим ее достоинства не ограничивались. Пылкость уравновешивалась в ней заботливостью, сила — лаской. Впервые в жизни Патрик Финнеган влюбился по-настоящему. Подтверждением служило то, что ему совсем не хотелось расставаться с Луизой, а следующей встречи он ждал с огромным нетерпением.

* * *

Несколько недель Конни не знала, переживет ли Майкл страшную пневмонию. В конце концов в болезни наступил перелом, но она сильно его подкосила. На стадии выздоровления врач посоветовал переменить климат.

— Воздух в Западном райдинге слишком сырой, дым фабричных труб также не способствует выздоровлению. Увезите его, — посоветовал врач. — Не слишком далеко: далекие путешествия ему тоже противопоказаны. Увезите его на море, пусть подышит свежим чистым морским воздухом. У вас же есть родственники на побережье?

— Моя мать живет в Скарборо, — ответила Конни.

— Идеально, — обрадовался врач. — В Скарборо прекрасный климат: прохладно, но не слишком холодно, как раз то, что сейчас нужно Майклу. А домашняя пища укрепит его силы. То, что доктор прописал, — с улыбкой добавил он.

Их прибытию на курорт обрадовались все. Рэйчел и Ханна были в восторге от того, что все семейство Хэйгов поселилось у них. В доме на мысе Полумесяц вновь смеялись и играли дети. Марк и его новая подруга Дженнифер были на седьмом небе от счастья, и даже слуги радовались гостям.

Как предсказывал врач, морской воздух и сытная здоровая пища благотворно повлияли на самочувствие Майкла, и тот постепенно пошел на поправку. Закончился август, начался сентябрь, и Майкл стал поговаривать о возвращении на работу. Но Конни даже слушать не желала об этом.

* * *

В окрестностях Брэдфорда, в высоких пустошах над Куинсбери, близ трактира «Рэггалдз-Инн» есть перекресток. Там, как ветер разыграется, он завывает волком, а в близлежащих долинах тишь да гладь. А в непогоду здесь дождь из-за ветра льет горизонтально, словно не желая опускаться на землю. Дорога в этом месте опасная для автомобилистов, даже если те не заходили в трактир пропустить по маленькой.

В ранние утренние часы из трактира вышел гуляка. По закону в такой час заведения, продающие алкоголь, должны были закрываться, но в столь удаленном месте законы толковались свободно. Пьяный приехал в трактир накануне вечером, а теперь сел в машину, намереваясь вернуться в Брэдфорд. Он был не в состоянии вести автомобиль, но шел сильный дождь, и идти пешком он тоже не мог.

Когда он выехал с парковки на дорогу, дождь на пустоши лил сплошным потоком, и один короткий стеклоочиститель не мог справиться с таким напором воды. Довольно мощный для того времени автомобиль разогнался до сорока пяти миль в час но, достигнув перекрестка, резко остановился. Он остановился, потому что капот машины ударился о низкую каменную стену, какие можно было часто встретить в том регионе в сельской местности. Водитель не пристегнулся, и при столкновении его отбросило к ветровому стеклу. Ударившись о твердый камень, мотор машины сдвинулся в сторону пассажирского салона, и рулевая колонка придавила грудь автомобилиста, вызвав многочисленные повреждения внутренних органов. Были ли те смертельными, неизвестно, но не так уж это важно, так как осколком разбившегося ветрового стекла водителю перерезало сонную артерию.

Прошло два часа, прежде чем подняли тревогу, но водитель умер мгновенно, так что ему бы все равно не успели бы помочь.

К вечеру все местные газеты трубили о страшной аварии. Кларенс Баркер прочитал заметку практически без интереса. Личность погибшего пока не обнародовали; полицейские, видимо, хотела сначала оповестить родственников. Кларенс перешел к другим новостям; ему хватало своих проблем.

Вскоре после увольнения Чарли Бинкса с химического завода Кларенс получил письмо от адвоката. В нем говорилось, что завод больше не имеет права производить краски по патентам, зарегистрированным на имя Чарли. В письме перечислялись виды красок; Кларенс навел справки и с яростью выяснил, что заводу теперь нечего производить. От него осталось одно название.

Это событие оказало торговцам «ХАК» медвежью услугу. Почти все клиенты фирмы привыкли покупать краски завода «Аутлейн». И когда склады опустели — а это случилось очень быстро, — клиенты были вынуждены обратиться к другим поставщикам. Многие ушли в «Спрингз-Хемикал», новую ветвь «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс». Другие разозлились, что их подвели, и отменили крупные заказы на поставки шерсти. Были и те, кто пока остался, но на будущее решил обращаться в «Уокер, Пирсон, Фостер и Доббс».

Кларенс злился, злился и боялся. Все, ради чего он работал, плел интриги и заговоры, манипулировал и подсиживал, ускользало от него именно тогда, когда он достиг своей цели, и он не знал, как исправить ситуацию. Без доходов от химического завода прибыль компании неизбежно должна была уменьшиться. Показатели шерстеобрабатывающего завода в последнее время оставляли желать лучшего, так как Кларенс тянул из завода деньги, чтобы платить вымогателю. В отчаянии он выписал сам себе чек, чтобы наскрести денег на последний платеж. Другого выхода не было, и в глубине души Кларенс понимал, что это начало конца и, если не случится чудо, вскоре он все потеряет.

* * *

Доктор Ричард Миллер наблюдал за Рэйчел, переходившей от пациента к пациенту. Он проработал в больнице больше года, когда ему представили сестру Каугилл. Она пришла на место коллеги, вышедшей в декрет. Это было десять месяцев назад. Миллер сразу же проникся к новой медсестре симпатией, и со временем это чувство лишь усилилось. К сожалению, Рэйчел не подавала никаких ответных знаков. Неизменно вежливая, дружелюбная, веселая и усердная, она вела себя с ним чисто профессионально. Когда же Ричард пытался перевести разговор на личные темы, спокойно, но твердо возвращалась к медицинским вопросам. Ее отказ был мягким, но все равно обидным.

Из больничных слухов Ричард узнал, что Рэйчел овдовела во время войны и у нее был маленький сын. Ни то ни другое его не смущало, тем более что поговаривали, что она — богатая наследница. Ричард вздохнул, зная, что разрешить эту ситуацию сможет лишь судьба. В судьбу он верил. Судьба помогла ему выжить на войне, пока вокруг люди погибали тысячами.

Глава сороковая

Во время отлива вода обнажила гладкий и ровный песчаный берег. Маленький мальчик уверенно вышел на середину пляжа и установил крикетные воротца — подарок на день рождения. Две женщины снисходительно наблюдали, как он аккуратно отмеряет шагами расстояние, которое, по его мнению, составляло двадцать два ярда. Он протянул мяч матери, а бабушке велел быть вратарем.

— А боулером меня, значит, не возьмешь, Марк? — рассмеялась бабушка.

— Ты слишком закручиваешь мяч, — ответил Марк со всей серьезностью, на которую только был способен пятилетний мальчик.

Участники и зрители наслаждались матчем. Впрочем, наблюдали за игрой в основном чайки; в октябре на южном пляже почти никого не было, кроме самых смелых, так как погода стояла холодная.

Бродяга, должно быть, совсем продрог, но, кажется, не собирался уходить. Сосредоточенно нахмурив лоб, он наблюдал за игрой издалека. Его возраст было нелегко определить из-за длинных, спутанных и грязных каштановых волос, посеребренных сединой, как и его неопрятная длинная борода. Чем занимались эти люди? Их игра казалась бродяге очень знакомой. Он должен был вспомнить. Бродяга попытался. Вспоминать он не любил; один раз попытался, и, когда вспомнил, начались кошмары. Он не хотел, чтобы кошмары вернулись.

После одного особенно хорошего удара мяч подкатился к его ногам. Бродяга неуклюже наклонился, поднял мяч и отдал его мальчику, подбежавшему его забрать. Отдавая мяч, бродяга похвалил ребенка, но тут же пожалел, что не промолчал. Такое у него было правило. Молчи, не лезь не в свое дело. Ему стало тревожно; он развернулся и пошел своей дорогой.

Мальчик же вернулся к бабушке и маме, раздумывая над словами странного человека.

— Бабушка, — сказал он стоявшей на воротах Ханне, — тот дядя сказал кое-что очень странное.

— Какой дядя? — встревоженно спросила бабушка.

— Вон тот, на пляже. — Мальчик указал на набережную. — Ох, он уже ушел. Он сидел на той скамейке. Такой бородатый, с длинными волосами. Он отдал мне мяч и сказал странные слова.

— Что же он сказал? — Бабушка всерьез забеспокоилась.

— «Молодец, Сонни. Берегись крученых мячей». Что это значит?

От шока Ханна чуть не потеряла равновесие.

— Сонни? Он сказал «Сонни», ты уверен? Может, не расслышал?

— Нет, бабушка, он точно сказал «Сонни». А что это значит? — Видя тревогу бабушки, мальчик тоже заволновался.

— Не знаю, Марк. Правда не знаю. — Ханна нахмурилась, точно задумалась о чем-то, а может, нахмурилась от боли.

По пути домой они с Рэйчел обсудили странную встречу.

— Наверняка совпадение, мама. — В последнее время Рэйчел стала называть Ханну мамой, и это несказанно радовало их обеих.

— Возможно, — согласилась Ханна, — но крученые мячи… Когда Сонни было столько же лет, сколько Марку сейчас, мой отец любил мучить его, бросая крученые мячи, которые тот не мог отбить. Помню, Сонни это очень злило, но он поставил себе цель научиться их отбивать. И научился.

— А что такое крученый мяч? — спросила Рэйчел.

— Не имею понятия. В наших краях мальчиков часто называют Сонни, но с чего чужому человеку заводить разговор о крученых мячах? Да еще с Марком.

* * *

Мальчик и Аббатство — как они связаны? Он думал и не понимал. Осенним вечером на набережной прохожие попадались редко и видели в нем лишь бродягу, одетого в обноски и бормочущего что-то себе под нос. Бродяга шел вдоль берега к замку.

Он хотел вспомнить, но боялся. В То Время мальчика еще не было, в этом он не сомневался. Так как же мальчик связан с Аббатством? То Время слишком его пугало, он не хотел о нем вспоминать, хотя в последнее время кошмары отступили. Иногда ему казалось, что он никогда не разгадает загадку Того Времени, не узнает, что было до него и что случилось потом. Он помнил Место; вспоминать о нем было легко, ведь после этого его не преследовали кошмары. Помнил он и путешествие, долгий путь, который он проделал после того, как ушел из Места, но большая часть его прошлого все еще находилась под замком в той части сознания, куда он никак не мог и не осмеливался проникнуть. Воспоминания путались, всплывали обрывками. Он нашел Аббатство, но не обнаружил там ответов. Маленькая деревушка и развалины монастыря оказались точно такими же, какими он их нарисовал. Он также помнил разочарование, которое испытал, поняв, что искал совсем другое. И новую надежду, что зародилась в нем в Тирске, когда он увидел рекламный плакат.

Он не знал, в чем причина, но, увидев плакат, понял, что должен дойти до Скарборо. Непонимание мотивов его не слишком беспокоило; он же не знал, зачем пришел в ту маленькую деревушку, почему ему необходимо было увидеть Аббатство, зачем он раз за разом рисовал один и тот же пейзаж.

Кажется, его ум пытался связать воедино обрывочные части головоломки. Но откуда ему знать, что эти части складываются правильно? Что, если в голове его что-то замкнуло и память отправляет его в бесплодные путешествия по случайным местам? Аббатство. Скарборо. Когда он дошел до этих мест, лишь что-то очень смутное всколыхнулось в памяти.

В городке на берегу моря его ждала та же растерянность и разочарование, что у Аббатства. Некоторые части города казались смутно и неопределенно знакомыми, но озарений он не испытал, и ничто не указывало на то, что он пришел сюда не напрасно. Но он не терял надежду; возможно, пока он просто не увидел того, что привело его в город на побережье.

Он перестал вспоминать и сосредоточился на поиске ночлега. В это время года в Скарборо было холодно, бездомным и бродягам приходилось несладко. Он решил, что попытается разгадать тайну, что привела его сюда, завтра. А сегодня нужно было найти теплое и безопасное место для ночлега.

Но судьба сыграла с ним злую шутку: именно предупреждение об опасности обернулось для него губительными последствиями. На восточном побережье Британии нередки внезапные непредсказуемые туманы, окутывающие берег густой непроницаемой завесой даже в самые солнечные дни. «Морской туман», называли его местные; в Скарборо он был частым явлением.

Бродяга начал восхождение по узкой петляющей тропе к замку, и в этот самый момент на оконечности мыса в южном заливе стал сгущаться массив низких облаков. Замок Скарборо возвышается между заливами-близнецами и смотрит на них, как часовой. В древности Скарборо был важной крепостью и торговым портом, и стены замка хранили память об этих временах, хотя их давно перестали использовать как укрепления, и сейчас замок служил лишь достопримечательностью для туристов, приезжавших сюда летом.

У подножия замка на набережной сидел в своем кабинете начальник порта; он заметил густой туман, неумолимо наползавший с залива. Он понял, что скоро придется включить противотуманную сирену.

Тем временем вверху на холме внезапно стемнело, похолодало и повеяло сыростью. Бродяга не успел понять, что ему грозит опасность; видимость резко упала до нуля, и туман окутал его со всех сторон, скрыв от глаз узкую тропинку. До того момента он резво шагал, направляясь к замку и надеясь найти в его стенах укрытие от холодной осенней ночи. Скарборо хоть и был гостеприимным городком, но его уютные и теплые отели и гостевые дома открывали двери лишь тем, кто был готов заплатить. Бродяга осторожно продвигался вперед, не зная, ступает ли по тропе или давно сбился с пути.

Скорбное завывание сирены, предупреждающей о наступлении тумана, даже издалека внушает тревогу, а уж вблизи этот звук, усиленный и отраженный туманом, наводит ужас. Внезапный нестройный гул застиг бродягу врасплох; он инстинктивно отпрянул и сделал всего один шаг, но нога его вместо гравия приземлилась на скользкую мокрую траву холма. Он поскользнулся, попятился на два шага, снова потерял равновесие и покатился вниз головой.

Бродяга успел почувствовать резкую боль в руке, когда та ударилась о камень, а потом ударился головой о большой валун и потерял сознание. Он не знал, что валун спас его от более страшного увечья. Он лежал без сознания; под ним на триста футов вниз к морю тянулась отвесная скала. Бродяга пролежал там до утра, когда его обнаружил один местный старик, к счастью сохранивший острое зрение; он гулял с собакой по тропе, идущей вокруг замка. Собака — джек-расселл-терьер — громко залаяла, увидев что-то внизу на склоне холма. Старик осторожно заглянул за выступ. Морской туман к тому времени уже рассеялся; он увидел тело человека на уступе отвесной скалы и поспешил поднять тревогу.

Глава сорок первая

Тем временем в Брэдфорде адвокат разглядывал лежавший на столе конверт. Он прочел сопроводительное письмо и инструкции, оставленные его клиентом.

В случае моей внезапной смерти при насильственных или невыясненных обстоятельствах прошу передать это письмо старшему инспектору уголовного отдела брэдфордской полиции.

Несмотря на четкие инструкции, адвокат колебался. Его клиент умер внезапно — в этом не было сомнений. Однако причина смерти была ясна. Автокатастрофа в результате управления автомобилем в нетрезвом виде едва ли могла быть расценена как «смерть при невыясненных обстоятельствах». И хотя клиент умер не своей смертью, под насильственной смертью он наверняка имел в виду другое. Одним словом, адвокат столкнулся с дилеммой: отдавать ли письмо в полицию или нет.

Однако в силу профессии адвокаты любят перестраховаться. Решив, что лучше выполнить указания, чем потом жалеть, адвокат поступил так, как сделал бы любой другой законник. Он вызвал клерка и велел тому назначить встречу со старшим инспектором уголовного розыска.

* * *

Сэмюэлю Клэйтону недавно исполнилось двадцать восемь лет, и для инспектора следственного отдела он считался очень молодым. Однако во время войны погибло много полицейских — гораздо больше, чем людей большинства других профессий. Кто-то не вернулся из окопов, к тому же после войны случился огромный отток пожилых полицейских, спешивших выйти на пенсию после того, как им пришлось остаться на посту дольше положенного срока из-за отчаянной нехватки людей.

Сэм Клэйтон прошел войну почти невредимым, а нехватка персонала в полиции сыграла ему на руку. Он поднялся по служебной лестнице с невероятной скоростью, и многие коллеги не сомневались, что вскоре он окажется на самом ее верху. Он был амбициозен и уверенно брался за любое, даже самое запутанное дело.

Сэм с любопытством взглянул на адвоката. Клерк сообщил лишь, что адвокат должен доставить письмо. Сам же адвокат заинтриговал Сэма, сказав, что должен передать ему «сообщение из могилы». Он протянул ему конверт и сопроводительную записку.

Сэм прочел записку, и любопытство его лишь обострилось. Закончив, он постучал по столу запечатанным конвертом.

— Вы в курсе, что там? — спросил он.

Адвокат покачал головой.

— Клиент написал письмо, запечатал конверт и отдал его мне. Я читал только сопроводительную записку.

— Что ж, тогда давайте выясним. — Сэм открыл конверт и достал его содержимое — два листка бумаги, сплошь покрытые машинописным текстом. Внизу на втором листке стояла подпись, подпись свидетеля и печать лондонской адвокатской конторы. Сэм начал читать:

Показания и признание, данное под присягой мной, Артуром Бильтоном, проживающим по адресу: Западный Йоркшир, Брэдфорд, Эшбертон-роуд, дом 4, квартира 1.

Настоящим признаю, что с 1919 года виновен в вымогательстве. Опасаясь за свою жизнь, я решил составить это признание, так как знаю, что, если моя личность станет известна моей жертве, этот человек попытается меня убить. Следовательно, я распорядился передать это письмо полиции, чтобы установить личность моего убийцы и справедливо наказать его не только за мое убийство, но и за другие преступления, которые он совершил, о чем свидетельствует мое обвинение.

Для начала расскажу об обстоятельствах, толкнувших меня на преступление.

Во время войны я выполнял долг перед своей страной и служил в Королевской йоркширской легкой пехоте. В июле 1917 года в сражении под Пашендалем на моих глазах английским солдатом был хладнокровно убит английский офицер, майор Огилви…

Далее автор письма приводил подробности гибели офицера, в том числе указывал, где находится его могила. Сэм Клэйтон на миг оторвался от письма и с отвращением взглянул на адвоката, затем продолжил читать:

…Перехожу к убийству Джеймса Уотсона. Насколько мне известно, его тело не опознали, вероятно, потому что у Джимми не было родственников. Я имею в виду так называемое «дело об убийстве на пустоши», которое в подробностях смаковали газеты. Джимми тоже служил в КОЙЛИ, но стал инвалидом после контузии. Найти работу не получалось, и, когда мы случайно встретились, он был на самом дне. Я нанял его разнорабочим и посыльным; он же забирал свертки с выкупом. Именно этим он занимался, когда его убили.

Я вел тайное пристальное наблюдение за своей жертвой, сняв с этой целью квартиру этажом ниже. Убийца майора Огилви и Джеймса Уотсона проживает в квартире 2 дома 4 по Эшбертон-роуд в Брэдфорде; его зовут Кларенс Баркер, и он работает управляющим директором группы компаний «Хэйг, Акройд и Каугилл», крупного текстильного концерна.

Я осмотрел тело майора Огилви. Я смог это сделать, потому что в тот день состоял в дежурной похоронной бригаде. Пулю не извлекли; вы сможете убедиться, что ее выпустили из британской винтовки. Кроме того, Баркер наверняка до сих пор хранит армейский револьвер, из которого застрелил Джимми.

Баркер убил дважды и не станет колебаться в третий раз. Я отдаю себе отчет в преступности своих действий, повлекших за собой смерть моего друга и однополчанина Джимми Уотсона, но Баркер — презренный червь и трус, заслуживающий худшей участи.

Сэм взглянул на адвоката. Тот выжидающе смотрел на него. Сэм виновато улыбнулся.

— Боюсь, я не могу показать вам этот документ. В нем сведения касательно двух убийств. Названо имя предполагаемого убийцы, и, если все написанное правда, ему светит высшая мера.

* * *

Вернувшихся домой Джеймса и Элис ждали сюрпризы, все как на подбор приятные. О первом они узнали, когда дети выбежали им навстречу, радуясь их приезду кто больше, кто меньше. Элис посмотрела на веранду: там стояла Луиза и со спокойным одобрением наблюдала за детьми. Элис легонько толкнула Джеймса в бок и указала на дом. Рядом с Луизой, обняв ее за талию, стоял Патрик Финнеган.

— Я хотел дождаться вас и только тогда сделать ей предложение, но не выдержал, — признался Патрик Джеймсу. — Если вы по-прежнему нуждаетесь в услугах Луизы, она может продолжать работать и после замужества. Но теперь ей уже необязятельно жить в доме.

— Я поговорю с Элис, — пообещал Джеймс. — Мы очень за вас рады. И тебе пора бы уже остепениться, чтобы матери всех юных красоток в округе смогли наконец спать спокойно. Как дела в конторе?

— Лучше не бывает, — ответил Финнеган. — Хорошая прибыль по всем подразделениям. Рэндольф купил еще одну газету и взялся за новый проект, но пока держит его в секрете. Наш управляющий директор из Англии Майкл Хэйг тяжело заболел, но, по слухам, уже идет на поправку и должен выздороветь. Ребята из международного отдела рассказывали, что его заместитель Саймон Джонс отлично справлялся в его отсутствие. Да, кстати, они открыли химический завод. Подробности на столе.

В офисе Джеймс и Элис провели целый день, разгребая накопившуюся за время их отсутствия информацию и бумаги. Узнав о серьезной болезни Майкла, они были потрясены, но обрадовались новостям, что тот идет на поправку. Отчеты Саймона Джонса их впечатлили, а Джеймс с особым удовольствием прочел о разорении химического завода «Аутлейн» и учреждении нового химического предприятия «Спрингз-Хемикал».

* * *

Несколько недель спустя Кларенс Баркер заканчивал обед, когда в дверь постучали. На пороге стояли двое высоких крепких мужчин.

— Кларенс Баркер? — спросил тот, что постарше.

Кларенс кивнул; сердце мгновенно ушло в пятки.

— Кларенс Баркер, — официальным тоном объявил мужчина, — у нас есть ордер на ваш арест. Вы подозреваетесь в убийстве Джеймса Уотсона. Должен предупредить, что вы не обязаны ничего говорить, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас.

На следующее утро сотрудники «Хэйг, Акройд и Каугилл» пришли на работу и, к потрясению своему, обнаружили, что контора открыта, а группа следователей просматривает бухгалтерские книги всех подразделений.

Глава сорок вторая

— Три новых пациента, Рэйчел. — Медсестра, дежурившая в ночную смену, доложила об изменениях вышедшей на дежурство Рэйчел. — Эдвард Джексон; предположительно, инфаркт. Старый мистер Пирсон вернулся; опять аппендицит.

— О боже, только не это, — воскликнула Рэйчел. Старый мистер Пирсон и его несчастный аппендикс были частыми гостями в их отделении.

— Увы, — ответила сестра. — А третий — бродяга, личность не установлена; его привезли несколько часов назад. Упал с утеса близ замка; сломанная рука, пара порезов, синяки на голове и, предположительно, сотрясение мозга. Мы его искупали, подстригли немного, но он не произнес ни слова. Это новенькие, а остальные со вчерашнего дня без изменений. Доктор Миллер обещал зайти часов в десять; наверное, хочет выпить чаю и посмотреть в твои красивые глаза.

Ричард Миллер пришел намного раньше десяти, когда Рэйчел еще совершала обход. Он ждал, пока она закончит, коротая время за чтением увлекательной истории болезни мистера Пирсона и его несчастного аппендикса.

А Рэйчел почти закончила; осталась койка, занятая бродягой. Она взглянула на спящего мужчину, которого было почти не видно за неопрятными волосами и бородой, не стала его будить, а принялась читать его карту, висевшую на изножье кровати. Оторвавшись на миг от чтения, она увидела, что мужчина повернулся, открыл глаза и смотрит на нее, да как-то странно, нахмурив брови.

Рэйчел тоже посмотрела на пациента. Кожа у него была загорелой и сплошь покрытой синяками, он выглядел исхудавшим, волосы и борода, несмотря на старания медсестер, свисали неопрятными клочками. Она улыбнулась, но не успела спросить, как он себя чувствует, как бродяга заговорил.

— Грэм — что за странное имя для девчонки, — четко и ясно произнес бродяга.

Рэйчел Каугилл рухнула на пол, лишившись чувств.

— Сестра Каугилл! Рэйчел, Рэйчел, что с вами? — Миллер вбежал в палату, услышав шум, и увидел Рэйчел на полу.

Через некоторое время та села; голова кружилась, от шока все чувства на миг отключились.

— Что случилось? — повторил Миллер.

Рэйчел открыла было рот, зашевелила губами, но не могла произнести ни звука. Глаза расширились, как у испуганного кролика. Она покачала головой, потом снова попробовала заговорить.

— Это человек… — Она повернулась к койке. Бродяга смотрел на нее со смутным любопытством.

Миллер рассердился.

— Он вас обидел? Что он сказал? Что сделал?

— Ничего, — нетерпеливо отвечала Рэйчел. Зачем Миллер здесь? Почему не уходит?

— Он ничего не сделал, ничего не сказал? Так почему вы расстроены? Вы его знаете? — не унимался Миллер.

Рэйчел снова повернулась к больничной койке, и ее лицо осветилось радостью и изумлением. Пошатываясь, она поднялась и кивнула в ответ на вопрос Миллера, неотрывно глядя на бродягу, на чьем лице постепенно проступало узнавание. Он поднял здоровую руку и потянулся к ней. А Рэйчел — к нему; она сжала его руку, и слезы покатились по щекам.

— Кто этот бродяга? — спросил Миллер с неприязнью.

Даже не повернувшись к доктору, Рэйчел холодно проговорила:

— Это не бродяга. Это капитан Марк Альберт Каугилл, герой войны. — Устремив на Миллера гневный взгляд, она добавила: — Герой войны и мой муж.

* * *

Когда Рэйчел оправилась от потрясения, Марка перевели в отдельную палату. Она осмотрела его раны и при виде старых шрамов вспомнила, как выхаживала его в прошлый раз, когда спасла от смерти. Теперь ей предстояла другая задача, и раны были другие — пострадало не только его тело, но и ум. Она послала за больничным парикмахером, и тот подстриг Марку волосы и сбрил многолетнюю поросль на лице.

Прежде чем отвести его в дом на мысе Полумесяц, Рэйчел должна была убедиться, что муж здоров и презентабельно выглядит, чтобы его появление не стало слишком сильным шоком для матери, сестры и зятя, а главное, для маленького сына. Она не знала, получал ли он ее письма. Знал ли он, что она родила?

Нужно было о многом позаботиться, многое решить, но это пока могло подождать. Летая на крыльях эйфории, Рэйчел думала лишь об одном: как бы Марк скорее поправился и вернулся домой, в безопасное место. Они уже потеряли столько времени, и она не хотела, чтобы что-то помешало им быть вместе.

Рэйчел решила не рассказывать семье о Марке, пока не убедится, что он готов к встрече с ними, и каждый день понемногу рассказывала ему о его прошлом. Пять дней она хранила свой драгоценный секрет, и наконец, когда врач заверил ее, что Марка можно выписывать, они вышли из больницы. Одежда, которую она тайком принесла из дома, оказалась ему слишком велика после долгих лет лишений, и они отправились покупать ему более подходящий костюм. Всю дорогу она крепко держала его за руку. Она только что обрела его снова и не желала рисковать.

Что до бродяги, который оказался не бродягой, туман в его сознании понемногу начал развеиваться. В отличие от морского тумана, он не рассеялся быстро и отступал понемногу. Они подошли к переходу через Касл-роуд, когда он внезапно остановился и повернулся к ней.

— Рэйчел.

По его тону она не поняла, было ли это утверждением или вопросом.

— Да, Марк? — ответила она столь же нейтральным тоном.

— У тебя есть еще одно имя. — На этот раз он явно не спрашивал.

— Грэм? Каугилл? — спросила она.

Он покачал головой, сосредоточенно нахмурился, а затем на его лице появилась торжествующая улыбка. Он вспомнил.

— Жена, моя жена, — проговорил он и снова задумался. — Ну разумеется. Ты — моя жена.

Рэйчел улыбнулась.

— Верно, дорогой, а ты — мой муж.

Он часто заморгал, задумался ненадолго и кивнул.

— Да, наверное, так и есть.

Они отправились к лучшему портному в городе; продавец, высокомерный юноша, явно не горел желанием обслуживать покупателя, который выглядел столь непрезентабельно, но передумал, увидев медсестринскую форму Рэйчел и услышав ее уверенный решительный тон. Когда Марка одели с ног до головы, продавец с отвращением воззрился на груду старой одежды.

— А что изволите сделать с этими вещами, сэр? — спросил он.

За долгое мрачное время, что Сонни провел в скитаниях, он много раз терпел унижения и был вынужден поступаться своим достоинством. Теперь он знал, что больше не должен с этим мириться, но сомневался, как себя вести.

Зато Рэйчел не сомневалась. Она повернулась к продавцу; в ее глазах пылала ярость.

— Не сэр, а капитан Марк Каугилл, если не возражаете и даже если возражаете. Заберите вещи и поступайте с ними как душе угодно, а можете выбросить. — С этими словами она взяла Марка за руку, и они пошли к выходу.

Она все еще не хотела везти его домой; хотела еще немного побыть с ним наедине. Они зашли в небольшое кафе и заказали чай. Официантка с любопытством разглядывала странную парочку. Какой высокий статный мужчина, подумала она; везет же некоторым девушкам. Рэйчел взяла Марка за руку. Официантка умиленно вздохнула.

— Марк, дорогой, обещаю, скоро я отведу тебя домой к матери, Конни и Майклу, но сначала скажи — получал ли ты мои письма?

Марк покачал головой:

— Я не знаю.

Рэйчел улыбнулась.

— Тогда должна предупредить, что дома тебя ждет еще один маленький человек, с которым ты никогда не встречался. Марк, дорогой мой Марк, у нас есть сын. Ему пять лет.

Марк вытаращился на нее.

— У меня… у нас… сын?

Рэйчел молча сидела и смотрела, как меняется выражение его лица; он пытался осмыслить услышанное.

Память стала возвращаться, подкидывая сразу много воспоминаний.

— Чичестер… паб со странным названием, — пробормотал он, вспомнив гостиницу, где они провели медовый месяц.

Рэйчел восторженно воскликнула:

— Да, любовь моя.

Он кивнул.

— Он был на пляже. Я с ним говорил, — убежденно произнес он.

— Он нам рассказал. Ты предупредил его насчет крученых мячей. И сказал, что ты назвал его Сонни; тут-то твоя мама и всполошилась.

— Мама была там?

— Да, и когда она стала оглядываться, ты уже ушел, а она почему-то решила, что Марк увидел привидение — призрак ее отца.

— Они называли меня Сонни, а дед вечно дразнил меня этими кручеными мячами, — вспомнил Марк.

— Да, дорогой, но ты числился пропавшим без вести более четырех лет. — Она сжала его руку.

— Я не знал, куда идти, не помнил, кто я. Я ничего не помнил.

— Марк… — Рэйчел наклонилась к нему, и Марк понял, что она хочет спросить его о чем-то очень важном, — теперь, когда ты наконец вернулся к нам и тебе ничего не грозит, прошу, ответь на один вопрос. Что такое крученый мяч?

Хорошо, что в кафе, кроме них, никого не было; Марк расхохотался так громко, что вполне мог бы напугать других посетителей до смерти.

— Ты женщина, — снисходительно ответил он, — тебе не понять.

Он снова шутил и говорил точь-в-точь как прежний Марк, и Рэйчел наконец убедилась, что, несмотря на все, что ему пришлось вытерпеть, все будет хорошо.

* * *

Ближе к вечеру они пошли домой пешком. Они шагали по городу под руку, и Рэйчел чувствовала, как он напряжен. Они свернули за угол, и Марк вдруг остановился.

— Ну конечно. Теперь я все понял!

Он показывал на дорожный щит с надписью «Мыс Полумесяц» и изображением разрушенного аббатства.

— Не понимаю. О чем ты говоришь?

— Я искал людей. Людей из своих воспоминаний. Вот почему я отправился к аббатству.

— К аббатству? К какому аббатству?

— К этому! — Он рассмеялся и снова указал на знак. — К разрушенному аббатству на мысе Полумесяц.

* * *

Рэйчел вошла в гостиную, где собралась вся семья.

— Мама, — проговорила она, — Конни, Майкл, у меня для вас сюрприз. Чудесный сюрприз. Прошу, не падайте в обморок. Я привела кое-кого домой. — Тут ее голос задрожал; она пыталась сдержать слезы.

Ханна встала, пошатнувшись; сердце подсказало, что сейчас должно случиться что-то важное. Рэйчел открыла дверь и пригласила мужа войти.

— Мама, Сонни вернулся домой.

Рэйчел повернулась к сыну, неподвижно стоявшему рядом с бабушкой; он вцепился в ее юбку и, широко раскрыв глаза, таращился на незнакомого мужчину. Рэйчел протянула руку, подозвала его, опустилась на корточки и посмотрела ему в глаза.

— Марк, — ласково произнесла она, — это твой папа.

Эпилог

Это война, которая покончит с войнами.

Вудро Вильсон, президент США

Мы готовим не просто мирный договор, а договор о вечном мире.

Гарольд Николсон, британский делегат Парижской мирной конференции 1919 года

Но когда мы достигли своей цели и увидели рассвет нового мира, явились люди из старого мира и забрали у нас победу, переделав ее на свой манер — на манер привычного им мира. Юность может одержать победу, но победу еще надо удержать, а в этом юность не сильна. Запинаясь, мы твердили, что сражались ради нового рая и новой земли, а они лишь благосклонно поблагодарили нас и заключили мир на своих условиях.

Томас Эдвард Лоуренс, британский археолог, военный, дипломат, служивший на Ближнем Востоке, где получил прозвище Лоуренс Аравийский

Благодарности

Автор любого художественного произведения признателен множеству людей, кто случайным ли комментарием или, как в данном случае, знанием исторических фактов приложил руку к созданию романа. Мне бы хотелось поблагодарить Робина Колтарда из Ассоциации северо-восточных железных дорог за помощь в работе с архивами, благодаря которой я смог достоверно изобразить железнодорожные путешествия.

Спасибо моей читательнице Уэнди Уоррингтон;

Патрику Финнегану и Стиву Каллетону, благодаря щедрым пожертвованиям которых у меня появилась возможность упомянуть в романе их имена и имена их родных;

Вэл за бесчисленные часы тяжелого труда, за то, что помогала мне не выбиться из колеи;

всей превосходной команде Joffe Books;

Мэри Крокко, рецензенту;

всем сотрудникам Indie Brag.

Примечания

1

Райдинг — административная единица в Йоркшире, сформировалась еще во эпоху завоевания Северной Англии викингами. Йоркшир делится на Восточный, Северный и Западный райдинги.

2

Город в Йоркшире, основанный в X веке, с конца XVIII века в городе работали несколько фабрик по переработке шерсти.

3

Деревня на реке Эр с древней историей, восходящей к бронзовому веку.

4

Перья, в основном гусиные, в викторианской Англии вышли из повсеместного употребления в 1850-х годах; их вытеснили ручки с металлическим пером.

5

Курортный город на берегу Северного моря, ставший особенно популярным после того, как в 1845 году туда провели железнодорожную ветку.

6

Намек на Войну роз (1455–1485) между двумя ветвями династии Плантагенетов, домом Ланкастеров и домом Йорков (на гербе Ланкастеров была изображена красная роза, на гербе Йорков — белая).

7

Портовый город в штате Виктория, Австралия.

8

Город на острове Южный Новой Зеландии.

9

Крупнейший морской порт в ЮАР в Восточной Капской провинции.

10

Приверженец методизма — одного из направлений в протестантизме, отделившегося от англиканской церкви, с требованием методично соблюдать евангельские предписания.

11

Знаменитый англо-немецкий пианист и дирижер XIX века.

12

Тормозной вагон (в Америке их называют кабузами) цепляется к составу для торможения поезда и обычно следует за локомотивом; в нем также едет бригада поезда.

13

Один из главных героев романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», в другом контексте слово часто используется для обозначения личного помощника или слуги.

14

Древний языческий праздник поклонения царю леса — кабану, который отмечали еще древние римляне. С приходом христианства обезглавливание кабана стало означать победу Христа над грехом; традиция подавать к столу в Рождество поросенка тоже уходит корнями к этому празднику.

15

Телеграфные коды в эпоху электрического телеграфа позволяли заменить фразу или предложение одним словом. Для этих целей издавались справочники, одним из которых был «Полный фразовый код Бентли», написанный специально для горнодобывающей промышленности. Коды сокращали стоимость отправки телеграмм, так как оплата взималась за слово.

16

В начале XX века служба скорой помощи имелась только в Лондоне.

17

Город в Уэльсе.

18

Пер. с англ. П. И. Голенищева-Кутузова.

19

Лорд Мартин Блейден Хоук — капитан йоркширской команды по крикету с 1893 по 1909 год; за это время (17 сезонов) команда одержала множество побед, заслужила статус непобедимой и лишь однажды не попала в тройку лучших.

20

В команде по крикету 11 игроков.

21

Джордж Херберт Хёрст — известный английский игрок в крикет конца XIX — первой половины XX веков; Гарри Вардон — профессиональный гольфист из Джерси рубежа XX столетия.

22

Калитка — ворота в крикете; Ханна, таким образом, выполняет роль вратаря.

23

Бросающий мяч игрок.

24

Отбивающий мяч битой игрок.

25

Период игры, когда подает мяч одна команда, а вторая — отбивает.

26

Специальная одежда для автомобилистов начала XX века была призвана уберечь их от пыли, грязи и ветра. Автомобильные пальто шили из плотных тканей и делали их просторными, чтобы одежда под пальто не помялась. Эти пальто считались символом высокого статуса, так как стоило кому-то появиться в подобной одежде — и сразу становилось ясно, что он может позволить себе автомобиль.

27

Знаменитая британская сестра милосердия, работала в полевых госпиталях во время Крымской войны; инициатор создания Королевской комиссии по проблемам здоровья в армии, разработала принципы профессиональной подготовки сестер милосердия.

28

Перевод с англ. О. В. Мишутина.

29

Странная, или сидячая, война — термин, означающий войну практически без боевых действий; термин возник во Вторую мировую войну для обозначения ситуации на Западном фронте (до прорыва линии Мажино) с 3 сентября 1939 года по 10 мая 1940-го.

30

Одно из крупнейших сражений Первой мировой войны (7 августа — 25 августа 1914-го), в котором с обеих сторон участвовали более трех миллионов человек; закончилось победой Германии.

31

Во время Первой мировой войны страны Европы были разделены на два блока: Антанта (Франция, Россия и Великобритания) и Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрия и Италия). В 1915 году к Тройственному союзу примкнула Османская империя.

32

Государство Албания было образовано всего за пару лет до начала Первой мировой войны и поначалу управлялось Международной контрольной комиссией шести держав по Лондонскому договору, заключенному после завершения Первой Балканской войны (30 мая 1913 года). Самостоятельного управления у страны в то время не было. До этого Албания была частью Османской империи, а в июле 1914 года в стране началась гражданская война, и Международная контрольная комиссия была разогнана (помимо всего прочего, шесть держав в ее составе уже находились в состоянии войны друг с другом).

33

Австралийский и новозеландский армейский корпус.

34

Перевод с англ. И. Грингольца.

35

Медальная карточка британских военнослужащих представляла собой «паспорт» военнослужащего, где записывался его личный номер, место прохождения службы, награды, проступки и дата увольнения.

36

Названия долин Йоркшира, входящих в область Пеннинских гор Йоркшир-Дейлс («Йоркширские долины»), являющуюся национальным парком.

37

Барти участвовал в Англо-бурской войне (1899–1902) — колониальном конфликте Великобритании и южноафриканских бурских республик.

38

Шерсть с овечьих шкур, получаемая перед переработкой их в кожу.

39

Брэдфордский футбольный клуб.

40

Томми или Томми Аткинс — так в Британии собирательно называют рядовых (так же как немецких солдат называли фрицами).

41

Танцовщица и куртизанка Маргарета Гертруда Зелле, подданная Нидерландов, во время Первой мировой войны предположительно занималась шпионажем в пользу Германии, за что была расстреляна по решению французского суда.

42

Напиток, хоть и называется пивом, обычно не содержит алкоголя.

Content

Билл Китсон
Дом на мысе Полумесяц
Часть первая. Братья и сестры

Часть первая: 1878–1898

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая: 1902–1913

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья: 1914–1918

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть четвертая: 1919–1922

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Эпилог

Благодарности

Примечания