Фрида Шибек

Под чужим солнцем

Frida Skybäck

De rotlösa

© Frida Skybäck 2021, by agreement with Andrew Nurnberg on behalf of Enberg Literary Agency AB

В оформлении переплета использованы фотографии:

© Mardonxy, Smiltena / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Юченкова А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Лидия

Глава 1

В дверь стучат. Я выключаю воду на кухне и бросаю взгляд в гостиную, где в кресле перед телевизором сидит папа. Я говорю: «Я открою» и думаю, что, наверное, Таня пришла забрать что-то из своих вещей. Она с двумя дочками живет в квартире напротив, я приглядываю за ними, пока Таня работает в ночную смену.

Но на выкрашенной серой краской лестничной площадке стоит не Таня. Это мужчина примерно сорока лет, от серьезного выражения его лица у меня внутри все сжимается.

– Здравствуйте, я…

– Да? – нетерпеливо перебиваю я.

На нем темные брюки чинос, красивый пиджак и кожаные туфли, он жестом показывает, что хотел бы войти.

– Я из полиции. Можно войти?

Я думаю, что не стоит впускать в квартиру кого ни попадя, что нужно попросить у него документы, но несмотря на то, что на нем нет формы, чувствуется, что он говорит правду. Полиция всегда приходит, когда в наших окрестностях что-то происходит. Наверняка они хотят узнать, не видели ли мы с папой что-то необычное, я всегда говорю «нет», потому что не хочу ни во что вмешиваться. Но в этом мужчине есть что-то особенное. В его взгляде нет привычной усталой покорности, как у остальных, и ведет он себя не так скованно и настороженно.

Пока он достает свой блокнот, я пытаюсь угадать, что ему нужно. Он словно отмыт до блеска. Лицо бледное, даже ресницы светлые, но внешне он довольно привлекательный.

– Вы Лидья Симович? – равнодушно произносит он.

– Лидия, – поправляю я, хотя и знаю, что в реестре налогоплательщиков мое имя записано как «Лидья». – Что-то случилось?

– Просто хочу задать вам несколько вопросов.

– Я только что вернулась с работы и ничего не видела.

Кажется, он совершенно меня не слушает. Вместо этого он изучает стоящую на полках обувь, а потом впервые поднимает на меня взгляд и смотрит прямо в глаза.

– Вашего брата зовут Даниель Симович, не так ли?

На несколько секунд я забываю дышать.

– Да, но он здесь не живет.

Он заглядывает через мое плечо в гостиную.

– Это мой отец.

– Бранко Симович, – добавляет он. – Вы вместе здесь живете?

– Да, – быстро отвечаю я, пытаясь понять, почему полиция интересуется Дани. С ним что-то случилось? Он попал в аварию? Но ведь тогда полицейский сразу же сказал бы мне об этом.

– Когда вы последний раз общались с братом?

– Не помню… Несколько недель назад, – говорю я, стараясь оставаться спокойной, но сердце бьется словно дикий зверь. – Извините, а в чем, собственно, дело?

– Можете вспомнить, в какой конкретно день это было?

Я достаю мобильный из заднего кармана брюк, пролистываю список звонков и протягиваю полицейскому телефон, в котором значится исходящий звонок на номер Дани в шесть тридцать пять вечером в понедельник ровно неделю назад, в голове проносятся мысли обо всех возможных катастрофах. Пару лет назад, когда Дани был подростком и вечно вляпывался в разные неприятности, подобный визит меня совершенно не удивил бы. Но сейчас он наладил свою жизнь, нашел себе квартиру и работу, которой очень гордился. Не думаю, что он решил бы рискнуть всем этим.

Полицейский записывает что-то в блокнот и кивает.

– О чем вы говорили?

– Я позвонила, чтобы узнать, как у него дела.

– И что он сказал?

– Что у него все хорошо, – с раздражением отвечаю я и думаю, что все это какая-то ошибка. Но я ничего не говорю, потому что понимаю, в каком я сейчас положении.

– И с тех пор вы с ним не говорили и не виделись?

– Нет.

– Он общался с вашим отцом?

– В январе у папы случился инсульт, с тех пор у него проблемы с памятью, но я думаю, что не общался. Почему вы спрашиваете?

Кристиан Валлин откашливается.

– Нам нужно связаться с Даниелем, у нас есть к нему вопросы.

– Вы не пытались ему звонить?

– Его мобильный телефон выключен.

– Скорее всего, просто села батарейка. С ним такое часто случается. – Я улыбаюсь, но выражение лица полицейского не меняется, я замечаю несколько маленьких морщин над его носом.

– Можно ли как-нибудь еще с ним связаться?

Я колеблюсь. Дани, разумеется, не обрадуется, если полицейские заявятся на его новую работу, но я все-таки сдаюсь.

– Он работает в кофейне Wayne’s Coffee. Возле небоскреба «Закрученный торс» в Вестра-Хамнен.

Полицейский делает еще какие-то пометки в блокноте и протягивает мне свою визитку, на которой указано «инспектор-криминалист».

– Он часто так пропадает?

– Нет, что вы.

– Если вы что-нибудь о нем узнаете, пожалуйста, свяжитесь со мной. Нам нужно поговорить с ним как можно скорее.

– Хорошо.

Его взгляд останавливается на распятии, которое мама и папа получили в качестве свадебного подарка, оно висит на стене. Затем он обводит взглядом загроможденные кухонные столешницы и замечает, что линолеум в углу кухни порвался, вздыбился и закрутился. Мне становится стыдно. Я знаю, о чем он думает, я чувствую его взгляд.

Закрыв за полицейским дверь, я достаю мобильный и набираю номер Дани. Я жду не дыша, но вместо сигнала слышен только монотонный голос, сообщающий, что абонент находится вне зоны действия сети. На всякий случай я звоню еще раз, потом открываю Whatsapp и пишу ему сообщение:

«Дани, где ты? Я тебя ищу. Срочно позвони, это важно. Тебя ищет полиция».

Я вижу в окно, что полицейский поворачивает за угол. Я еще раз перечитываю сообщение и стираю последнее предложение, а потом отправляю.

Папа кашляет. Я чувствую его запах даже на кухне. Ему нужно в душ, но я натаскалась тяжестей на работе, и у меня нет сил.

Я опускаюсь на табуретку возле стола, не выпуская из вида телефон. Может, Дани потерял свой мобильный или его украли? Может быть, как раз сейчас он пытается раздобыть себе новый и позвонит мне сразу же, как только его получит? Но это не объясняет, почему его ищет полиция.

Я думаю о тех преступлениях, которые Дани совершил в юности. В них виновата банда, в которую он попал, но ведь он давно с ними не общается. Пару лет назад он действительно совершал чудовищные ошибки, но ведь это все давно в прошлом.

Небо темнеет, поднимается ветер. С каждым вечером осень подбирается все ближе, в последние дни, просыпаясь по утрам, я вижу мокрые от дождя улицы. Я захожу к папе, чтобы привести его в порядок, думаю, что все так или иначе наладится. Но тревога не покидает меня, я укладываю папу спать и весь оставшийся вечер не отвожу взгляда от черного экрана телефона.

Глава 2

На следующее утро я варю очень крепкий кофе. От Дани так ничего и не слышно, и я начинаю нервничать. Разве он не понимает, что я чувствую, когда он так исчезает, как я волнуюсь? Мила тоже ничего мне не ответила. Вчера вечером я отправила ей сообщение и спросила, не знает ли она, где Дани, но она, видимо, слишком занята своей прекрасной жизнью, чтобы ответить мне.

Я открываю верхний ящик кухонного стола и вижу поблескивающий внутри нож, меня словно пронзает молнией. Видимо, я положила его туда по ошибке, когда разбирала посудомойку. Я сразу же убираю его в потайной ящик в шкафу к остальным ножам, зубочисткам и другим острым предметам. Ничего такого у нас дома пока не происходило, но рисковать я не хочу. Насмотрелась на разные ужасы на работе – в доме престарелых «Рённен». Или, как говорит моя коллега, – в тюрьме для живых мертвецов. Папе там точно не понравится, так что, пока он не выходит из квартиры, мы с ним справимся сами.

Папа еще спит, прежде чем уйти, я готовлю завтрак и оставляю его на столе: большой бутерброд с маслом и сыром – хлебные корки я обрезаю, потому что ему трудно жевать, – термос с кофе и апельсиновый сок.

На лестнице я вижу Таню. Стук ее каблуков раздается по всему дому, я чувствую запах вчерашних духов, смешавшийся с запахом ее кожи. Она подходит к окну, открывает створку и закуривает. Ждет, пока разгорится огонь, и жадно затягивается.

– Все нормально?

Я киваю. Я уже отправила ей сообщение, когда заходила к девочкам сегодня утром.

– Ты ведь знаешь, что я могу спать у них, если хочешь.

– Все хорошо, – говорит она и машет сигаретой так, что с нее слетает пепел. – Ты нужна отцу.

– Ладно, но обещай, что ты мне скажешь, если передумаешь, – отвечаю я и закрываю за собой дверь. – Обед в холодильнике.

Она выдыхает дым и тушит сигарету об оконный косяк.

– Надеюсь, мои дети будут заботиться обо мне так же, когда я постарею. Кстати, я слышала, что к тебе вчера кое-кто заходил. Мне звонила Инез, – добавляет она, пожимая плечами.

«Чертова Инез», – думаю я. Похоже, она целыми днями просиживает возле окна. Не упустит ничего, что происходит в нашем квартале.

– Ничего особенного. Очередные рекламщики.

– Ага, – говорит она, выбрасывает окурок и закрывает окно. – Береги себя.

– И ты.

Утреннее солнце отражается в окне Инез, из-за этого внутрь заглянуть невозможно, но я знаю, она там, и едва сдерживаюсь, чтобы не показать ей средний палец. По дороге к автобусу я звоню Дани, но мне отвечает все тот же монотонный голос. Чем он вообще занят? Почему не отвечает?

Эмоции кипят, я придумываю, что именно скажу ему, когда он появится. Абсолютно безответственно вот так исчезать. Потом я вспоминаю о том случае, когда Дани разнял двух драчунов возле Стуртинга и его пырнули осколком бутылки. Тревога вспыхивает с новой силой, мне становится стыдно за свои мысли. Может быть, на моего брата напали! Может, он истекает кровью где-нибудь в подворотне!

Я захожу на самый большой сайт новостей, прочитываю основные заголовки и немного успокаиваюсь. Никаких сведений о нападении на человека или поножовщине. Вместо этого в новостях рассказывают о железнодорожной катастрофе на севере страны, о политическом соглашении и о пропавшей женщине. Мой взгляд останавливается на ее фотографии. Блондинка в белой блузке, большие глаза, как у олененка. Написано, что уже несколько дней ее не могут найти. Завтра ее фотография появится на передовицах всех газет, готова ставку в тотализаторе сделать.

Я думаю о Фатиме, семнадцатилетней девушке, которая пропала в прошлом году всего в нескольких кварталах отсюда. Она шла в прачечную, чтобы забрать свою куртку, и так и не вернулась домой. Через некоторое время ее мама начала беспокоиться и пошла ее искать, но нашла только мокрую куртку в стиральной машине. На протяжении нескольких недель ее родители расклеивали объявления с ее фотографиями на столбах, я их несколько раз видела. Несмотря на то что опросили почти весь квартал, средства массовой информации не написали об этом ни строчки. Конечно, ведь у Фатимы не было светлых волос и глаз олененка.

От этих воспоминаний мне становится нехорошо, и я думаю, не стоит ли отправиться на поиски Дани, пройти мимо его дома, зайти в магазинчик на углу, куда он обычно заходит, но тут приходит автобус, и я уезжаю. Смена начинается через двадцать минут, и как бы я ни волновалась, за такое короткое время замену мне не найти.

Через восемь часов я ухожу из дома престарелых. От Дани так ничего и не слышно, немного поколебавшись, я звоню его начальнику Самиру, тот говорит, что не разговаривал с моим братом с прошлой пятницы, когда тот сказался больным.

– Он потерял мобильный, – выдавливаю я. – Но он по-прежнему плохо себя чувствует. Думаю, грипп подцепил.

– Здесь была полиция, расспрашивали о нем, – говорит Самир. – Ты что-нибудь знаешь об этом?

Какое-то время мы оба молчим, пока я подыскиваю, что бы такое сказать.

– Он был свидетелем нападения, – вру я наконец. – Полиция, видимо, пыталась с ним связаться по потерянному мобильнику.

– О черт! – говорит Самир, но я слышу нотки скепсиса в его голосе.

– Он кашляет, и температура все время повышается, – продолжаю врать я, потому что знаю, как нравится Дани его работа. – Но он обещает перезвонить, как только ему станет лучше.

– Ладно. Передавай, чтобы выздоравливал.

Я вижу, как набитый людьми зеленый автобус подъезжает к остановке. Я смотрю на часы. Нужно приготовить ужин для папы, да и в магазин хорошо бы зайти, и все-таки я поворачиваю и иду в другую сторону.

Дани снимает квартиру в неуютном многоквартирном доме. Когда-то учитель рассказывал нам, что вплоть до 1920-х годов в этом районе засеивали поля, но потом тут пришлось построить жилье для рабочих. Восемь деревянных бараков без туалетов и проточной воды. Временное жилье, превратившееся в постоянное, когда район постепенно застроился панельными домами для тех, у кого не было денег. Даже сейчас это место – черная дыра, попав сюда однажды, невозможно избавиться от грибка на стенах и всевозможных насекомых-паразитов.

Я всем телом ощущаю присутствие этих насекомых. А что, если что-то произошло с Дани в его квартире? Он ведь мог упасть и удариться головой или внезапно заболеть. Я ускоряюсь и чувствую, как нарастает тревога, я начинаю злиться на полицейского, который приходил ко мне вчера. Он вообще был дома у моего брата? Он убедился в том, что Дани не лежит без сознания на полу?

Сердце колотится, мне приходится сглатывать тошноту. Я обхожу желтый дом с осыпающейся штукатуркой. На одном из балконов соседи повесили жалюзи из бамбука, но они порвались от ветра, и теперь их обломки болтаются на грязной телевизионной антенне.

Я поднимаюсь по знакомой лестнице многоэтажного дома и думаю о том дне три года назад, когда Дани переехал сюда. Как он был рад, что у него появилось его собственное жилье. Мила помогала заносить черные пластиковые пакеты с вещами и мебель, купленную с рук на сайте объявлений. Потом мы заказали пиццу и ели ее прямо из коробки, как самая обычная семья.

Когда я поворачиваю ключ и толкаю дверь, кровь стучит у меня в висках.

– Дани! – кричу я, но никто не отвечает.

Дверь открывается, и я вздрагиваю от того, что вижу. Замерев в дверном проеме, я оглядываю квартиру. Весь коридор завален вещами. Обычно аккуратно висящие на вешалке куртки сброшены, шкафчик для обуви перевернут, все, что лежало на комоде, валяется по всему полу. Стеклянная ваза, в которой Дани обычно держит ключи, разбилась на тысячу осколков, острые стекляшки сверкают на вечернем солнце.

Я глубоко вдыхаю, переступаю порог и закрываю за собой дверь. Дани бы никогда не оставил квартиру в таком беспорядке, он намного более организованный, чем кажется.

В гостиной все как обычно. Занавеска у спальной ниши наполовину задернута, за ней виднеется аккуратно застеленная кровать Дани с лиловым покрывалом. Одна из дверей шкафа распахнута, но в остальном все выглядит как всегда. На диване лежит книга и небрежно свернутая салфетка, а на столе стоят два стакана с водой.

Меня охватывает паника, дышать так тяжело, что мне приходится напрягаться, чтобы загонять воздух в легкие. Я пытаюсь собрать воедино картинку того, что я вижу. Я все еще пытаюсь уловить какой-то знак. На маленькой стеклянной полочке над раковиной в ванной комнате стоит стакан, но зубной щетки в нем нет, косметичка, которую я подарила брату на Рождество, тоже пропала.

Я вся дрожу, достаю из кармана визитную карточку Кристиана Валлина и мобильный телефон. Мне нужна его помощь. Кто-то что-то сделал с моим Дани, сейчас я понимаю это очень четко. Перед моими глазами предстает картина: какие-то люди в масках врываются в квартиру, вытаскивают из нее моего брата, я вижу, как он отбивается от них руками и ногами. Я набираю номер, но вдруг останавливаюсь. Смотрю на стаканы на столе – почему их два? Почему исчезла зубная щетка Дани?

Темно-желтый край дивана – мягкий и бесформенный, и все же я сажусь на него, мне надо подумать. Кристиан Валлин приходил ко мне вчера не случайно. Он в чем-то подозревает Дани и, конечно, посчитает беспорядок в коридоре доказательством своей правоты. То есть они повернут всю эту историю против моего брата, так что я знаю, что мне нужно сделать.

На стене возле кладовки в красивой рамке висит фотография, на ней мы с Дани. Я на год его старше, но он выше и стоит, склонив голову к моему плечу. «Псевдодвойняшки, – так сказали маме в детской поликлинике, – они будут держаться вместе всю свою жизнь». Я изучаю наши улыбающиеся лица, одинаковую одежду и вдруг понимаю, что это одна из последних фотографий, которую сделали до того, как мама заболела. И я открываю кладовку.

На удивление уборка не занимает много времени. Посуда вымыта, одежда висит на своем месте, шкафчик для обуви стоит правильно, осколки выброшены в мусорное ведро, никаких признаков того, что что-то не так, не осталось. Я чувствую удовлетворение и думаю о том, как обрадуется Дани, когда вернется домой и увидит, что я навела в коридоре порядок. Лишь наклонившись за закатившейся за плинтус монеткой, я замечаю их. На виниловых обоях персикового цвета я вижу десяток красных пятен и сразу же понимаю, что это кровь.

Я смотрю на эти темные пятна словно в трансе, чувствую, как в животе образуется тяжелый комок. Крови совсем немного, такое бывает, когда кто-то порежется или если идет кровь из носа, но я реагирую на высоту и форму. Постояльцы «Рённена» иногда случайно режутся, разбивают стакан или неосторожно обращаются с ножом, но в этом случае капли крови на полу похожи на круглые звезды, а эти пятна длинные и растянутые. И в голову мне приходит другая, запретная мысль – что эта кровь может принадлежать кому-то другому. Что Дани сделал что-то такое, из-за чего ему пришлось бежать.

Убрать беспорядок в коридоре – одно дело, но стирать со стены кровь – совсем другое. Может быть, это улика, только я не знаю, что именно она доказывает, и я думаю о том, что случится, если я пятна сотру. Это вообще законно? Меня накажут? А если я скажу, что не понимала, что они имеют какое-то значение? Что я просто хотела, чтобы стало чисто?

На строительной площадке на другой стороне улицы включается бур. Звук проникает повсюду, мыслить ясно становится совершенно невозможно. Если это кровь Дани, она могла появиться здесь когда угодно, но если она не его, полиция наверняка ей заинтересуется.

Я смотрю на пятна крови, глубоко вздыхаю, а потом распыляю на стену чистящее средство. Оно пенится и льется на пол, я тщательно вытираю все тряпкой. Тру до тех пор, пока от пятен не остается никаких следов.

Закончив, я протираю и все другие поверхности, так всегда делают в кино. Провожу тряпкой по дверным ручкам и косякам, ставлю чистящее средство на место и собираю пакет с мусором, выброшу его, когда буду уходить.

Я выхожу на лестничную площадку, и в этот момент звонит телефон. Это Мила, она наконец решила мне перезвонить.

– Привет! Зачем ты ищешь Дани?

– Я пытаюсь дозвониться ему со вчерашнего дня, но телефон отключен.

– Наверняка он его потерял или забыл где-нибудь, как обычно, – вздыхает Мила. – Чему ты удивляешься?

Я сглатываю, не знаю, стоит ли рассказывать ей все, и Мила замечает мои колебания.

– Что-то случилось?

– Нет. Хотя да, к нам с папой приходил полицейский. Он искал Дани.

– Что? Почему?

– Он не сказал.

– Черт. Подожди-ка. – Я слышу скрип двери, она выходит на улицу, я прямо вижу, как она прячется в тенистом саду с беседкой и ящиками с цветами. – Ты думаешь, он придет и сюда тоже? – наконец говорит она.

– Полицейский? Вполне возможно.

– Что он опять натворил? – выдыхает она.

– Еще неизвестно, он ли что-то натворил. Ты ведь знаешь, как работает полиция.

– Лидия, – говорит она строго. – Мы ведь говорим о Дани.

– Который прекрасно справлялся после того, как вышел из тюрьмы, который постоянно ходил в реабилитационные группы.

– И который обещал прийти на выступление танцевальной студии Эллен на следующей неделе. О, как она расстроится.

– Не говори пока ничего детям! Мы ведь не знаем, что случилось.

– Конечно не скажу, но, знаешь ли, врать я им тоже не буду. Они все равно заметят, что Дани исчез.

Мы молчим, но я знаю, о чем она думает. Она размышляет о том, как эта ситуация повлияет на нее, каким образом она сможет минимизировать последствия для своей жизни.

– Я беспокоюсь о нем, – говорю я после продолжительного молчания.

– Понимаю, но тебе ни в коем случае нельзя ни во что вмешиваться. Подумай о себе, а!

– Но ведь Дани, может быть, нужна наша помощь, – протестую я.

Она снова вздыхает.

– Не знаю, заслуживает ли он ее. Ты ведь знаешь, с какими личностями он общался. Если и в этот раз все будет так же, я хочу держаться от этого подальше.

– Да ладно тебе, он ведь наш брат.

– Мне все равно. Он сам во всем виноват.

Я чувствую, как набегают слезы, пытаюсь их сглотнуть.

– Послушай меня, – продолжает она, голос звучит очень твердо. – Держись подальше от Дани и никому об этом не рассказывай. Если уж в дело вмешалась полиция, значит, все серьезно. Последнее, что тебе нужно, это вляпаться в его дерьмо.

Я смотрю на зеленый мешок для мусора в моей руке, чувствую, как мои пальцы касаются мягкого полиэтилена. Тряпки и осколки стекла почти ничего не весят. Потом я думаю о том, чего не понимает Мила. Я уже вмешалась. Проблема Дани – моя проблема. Так было всегда.

Глава 3

Мне было одиннадцать, я стояла возле заброшенного дома неподалеку от старой железной дороги вместе с Джозефиной. Штукатурка отвалилась кусками, у окна торчали утыканные гвоздями доски, весь фасад покрывали граффити. Большие серо-черные буквы вздувались над красным кирпичом.

Я искала в сумке конфету, которую я обещала Джозефине, а она собирала волосы в хвост. Волосы были длинные, светлые, слегка вьющиеся. Джозефина воплощала в себе все, о чем я только мечтала. Она была очень милой, прекрасно рисовала, жила в отдельном доме в Кюльдалле и ездила на двухцветном велосипеде «Кресент» с корзинкой.

Мы ушли далековато от школы, но я хотела прийти именно сюда. Хотела побыть с ней наедине, подальше от других девочек. Лучшей подругой Джозефины была Тереза, а я, в общем-то, всегда держалась на периферии. Занимала место Терезы, когда она болела или уезжала куда-нибудь с семьей. В моем пенале всегда было полно жевательных мармеладок, которые так любила Джозефина. Тереза знала об этом и следила за Джозефиной, как волчица за своими волчатами. Как только я подходила к ним, она сразу же обнимала Джозефину и шептала ей в ухо какой-нибудь секрет так, чтобы было слышно только им двоим. Но я не сдавалась, ведь дружба с Джозефиной была единственным, чего я по-настоящему хотела. Я представляла себе, какой была бы моя жизнь, если бы Джозефина выбрала в лучшие подруги меня.

Сейчас в руках у меня был козырь. Джозефина влюбилась в кузена Терезы Бенжамина. Он был на год старше и самый симпатичный из всех шестиклассников школы Софиелюнде. По крайней мере, так считала Джозефина, поэтому они встречались. Но я видела Бенжамина с Ангелиной из параллельного класса. Я видела, как она взмахивала длинными волосами и улыбалась очаровательной улыбкой. Ставки были очень высоки, но я устала ждать и решила использовать свой шанс.

– Что ты хотела мне рассказать? – спросила Джозефина, доставая из пакетика, который я держала перед ней, кислую пастилку.

Я колебалась. То, что я собиралась рассказать, должно было расстроить ее.

– Лидия?

– Да, – вздохнула я, пытаясь показать, что мне тяжело об этом говорить. – В общем…

Больше я не успела ничего сказать, потому что за угол завернула Тереза на своем велосипеде.

– Вот они! – закричала она и так близко подъехала к тротуару, что ее колесо врезалось в нас. – Вы чего ушли?

Она обвиняла нас, и мне стало не по себе. Ну почему я не сказала все сразу? Ну и как теперь все это сказать?

– Лидия хотела мне что-то рассказать, – ответила Джозефина и взяла еще одну пастилку.

– Да ладно? И что же?

Я дергала нитки из куртки, но сразу же перестала, как только заметила критический взгляд Терезы. При ней я все время чувствовала, что со мной что-то не так.

– Это про Бенжамина, – пробормотала я.

– И что с ним? – спросила Джозефина.

Я глубоко вздохнула.

– Я видела его в субботу рядом с кафе на улице Амралсгатан, – сказала я и посмотрела на Джозефину. – Он был с Ангелиной, они выглядели как парочка.

– Парочка? Что ты имеешь в виду?

– Они целовались.

Тереза спрыгнула с велосипеда и отбросила его в сторону.

– Ты врешь! – сказала она, поворачиваясь к Джозефине. – В четверг он был у нас. На семейном обеде.

– Когда? – спросила меня Джозефина.

– Вечером.

– Это неправда, – взорвалась Тереза. – Спроси мою маму, если хочешь!

Джозефина посмотрела на меня, в ее взгляде была неуверенность, она явно не знала, может ли верить моим словам.

– Ты просто завидуешь, потому что у тебя нет парня, – продолжала Тереза, обнимая Джозефину за плечи.

Я чувствовала, как счастье ускользало из моих рук. Это был мой шанс завоевать Джозефину, но вместо этого я ее теряла.

– Я уверена, что видела его, – запротестовала я, но мой голос сорвался на октаву выше, я сама услышала, как жалко он прозвучал.

– Он любит тебя, – убеждала Тереза Джозефину, прижимая ее к себе. – Не слушай Лидию, она всегда врет.

Я хотела возразить, но всегда терялась в сложных ситуациях. Я не такая самоуверенная, как Тереза, и не умею кусаться в ответ. Вместо этого я замолчала и отвернулась. И тут я заметила его.

Дани выследил нас. Он спрятался за контейнером в паре метров от нас и подслушивал, мне стало очень стыдно. Я жестом приказала брату исчезнуть, я не хотела, чтобы он был здесь.

– Бенжамин никогда бы так не поступил, – утешала Тереза Джозефину, обнимая ее. – Он любит тебя.

Тишина становилась все мучительнее. Я хотела уйти, но не могла, Джозефина высвободилась из объятий Терезы, и я решилась посмотреть на нее.

– Ты врешь? – с надеждой спросила она.

Я помотала головой, но ее это не убедило.

– Да ну тебя! – сказала Джозефина. – И надо же было такое выдумать!

Тереза подняла свой велосипед, и как только они скрылись из вида, я почувствовала, словно вокруг меня сомкнулась жесткая скорлупа. Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь видел, я просто хотела исчезнуть. Провалиться под асфальт и пропасть.

Дани не уходил. Он все еще стоял за контейнером, и я тихо молилась о том, чтобы он не слышал наш разговор.

– Привет, – осторожно сказал он.

– Что ты здесь делаешь?

– Ничего, – ответил он, пожимая плечами, от чего один ремешок его переполненного рюкзака, который он всегда таскал с собой, свалился с плеча.

– Мама рассердится, когда узнает, что ты не пошел домой сразу же после школы, – сказала я, а он все смотрел на меня.

– Почему ты ссорилась с Джозефиной? Я думал, что вы друзья.

– Да пошел ты.

– Они тебя обижали?

От его слов все внутри меня взорвалось. Я не хотела отвечать на его вопросы, я хотела, чтобы меня оставили в покое.

– Отвали! – закричала я и убежала.

Когда я пришла домой, в квартире было абсолютно тихо. Никого не было, но я все-таки хлопнула дверью изо всех сил. Очень даже приятный звук. Я рухнула на кровать. Спустя несколько минут пришел Дани. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь прогнать из тела неприятные ощущения. Стыд от того, что ему пришлось увидеть. Я все время говорила о Джозефине, так что вся семья считала, что мы лучшие подруги. Что после школы мы ходили в парк. Теперь он расскажет всем, что я врала, что все, о чем я рассказывала за ужином, неправда, что у меня вообще нет никаких друзей.

Я долго лежала в ожидании, что Дани постучится ко мне в комнату, но он не приходил, а я проголодалась. На обед была рыба под миндальной крошкой и вареная картошка, так что я съела только сухой хлебец. Наконец я больше не могла терпеть, я встала и пошла на кухню.

Частички пыли сверкали в воздухе в лучах солнца, пробивающихся сквозь окно. Дани сидел за столом и намазывал масло на хлеб. Я ничего не сказала ему, просто подошла к кухонному шкафчику и открыла хлебницу. Там было пусто. Я заглянула в холодильник, но и там почти ничего не было. Только несколько полупустых банок с консервированными овощами, горчица, парочка засохших картофелин и желтый лук.

– Ты взял последний хлеб, – сказала я, не глядя на него. Я ждала, что он скажет мне, что я сама виновата, но вместо этого он подвинул ко мне тарелку.

– Возьми, если хочешь.

От его заботы мне стало еще тяжелее, мне хотелось отказаться, но я слишком проголодалась.

– Спасибо, – пробормотала я. – Могу поделиться.

Я села напротив него и разрезала бутерброд на две одинаковые части, взяла одну из них и начала есть. И вот все было съедено, а живот все так же бурчал от голода. Я посмотрела на часы. До возвращения мамы оставалось не меньше двух часов.

– Лидия? – сказал Дани, но я отвернулась, чтобы показать ему, что не хочу разговаривать. У меня не было сил объяснять ему, что именно произошло возле заброшенного дома, я хотела все забыть, никогда больше не ходить в школу и не встречаться с Терезой и Джозефиной.

Когда я наконец решилась взглянуть на него, то увидела, что он подошел к кухонному шкафу, открыл дверь, достал какао, сахар и овсянку и насыпал все в тарелку. Потом он взял кусочек масла, перемешал ложкой желтую массу и добавил туда масло.

– Вкусно, – сказал он, протягивая мне ложку. На ней остались следы липкой коричневой массы, поблескивающей в свете лампы. Я взяла ложку и кончиком языка облизала ее, чувствуя сладкий вкус какао.

– Пошли играть в «Зельду», – Дани улыбнулся.

Мы сидели на полу перед пузатым телевизором, пытаясь спасти принцессу Зельду. Дани разрешил мне съесть всю шоколадную смесь. Когда мы смеялись, мне становилось легче, я чувствовала, как теплеет на душе. Постепенно тело расслаблялось, и я думала о том, как хорошо, что Дани есть на свете. Хотя меня дико бесило то, что он разбрасывал повсюду свои вещи – грязную одежду, карандаши и пластиковые игрушки, а еще я ненавидела, когда он слушал своего Эминема, а мне надо было делать уроки, я все-таки знала, что никогда не буду одинока. По выходным мы играли в «Секрет Маны» и выпивали несколько литров кока-колы. Иногда Дани ходил к своему лучшему другу Йокке, но тот вечно пропадал на тренировках по хоккею.

Пришли папа и Мила. Они громко спорили о чем-то, я увидела, как Мила бросила свою сумку на пол.

– Ну, как ты не понимаешь, мне ведь обидно! У всех остальных в классе такие есть!

– Мы не можем тратить несколько сотен крон на куртку, это неправильно.

– Почему?

– Потому что у нас нет на это денег. Если ты хочешь купить себе дорогую куртку, накопи на нее. Найди работу. Когда мне было четырнадцать лет, я мыл посуду в ресторане дедушки.

– Ты что, издеваешься? У меня горы уроков, когда мне работать?

Он не ответил, она издала утробный стон, громко топая, ушла в свою комнату и захлопнула за собой дверь. До прошлого года я жила в одной комнате с Дани, но, когда мне исполнилось десять, мама решила, что мне лучше жить с Милой. Она терпеть не могла, когда я там находилась, не разрешала мне вешать вещи в шкаф, а то, что я положила на письменный стол, скидывала на мою кровать.

– Ты что, издеваешься? – передразнила я Милу, Дани фыркнул.

Сразу же за ними пришла мама. Она опустила на пол четыре пакета, такие тяжелые, что их пластиковые ручки растянулись и стали прозрачными. Мы закончили игру и пошли на кухню. Папа включил радио и помогал маме убрать в холодильник продукты. Каждый раз, проходя мимо мамы, папа брал ее за руки и вращал словно в танце, а ее волосы развевались от ветра. Я любила смотреть на маму, не могла оторвать от нее взгляд. От ее улыбки любой человек становился счастливым, даже хмурые парни, которые продавали овощи в Мёллане, расцветали, когда она к ним подходила. Они с Милой очень похожи, у них обеих высокие скулы и шелковистая кожа. А вот я выгляжу иначе.

– Отстань от меня, мне нужно приготовить ужин. – Мама игривым жестом отогнала папу.

– Как же я могу от тебя отстать, если ты самая красивая женщина во всем Мальмё?

– Только в Мальмё? – в шутку обиделась мама, и мы с Дани прыснули от смеха.

– Когда я встретил вашу маму, я сразу же понял, что должен на ней жениться. Краше нее во всей Хорватии было не найти, – сказал нам папа, – и тогда я пришел к ее отцу и попросил ее руки.

Мама выложила в кухонную мойку картошку, лук и морковь и закатила глаза.

– Он спросил, как я собираюсь обеспечивать семью, и тогда я отвел его в ресторан дедушки, самый лучший ресторан Загреба. Я сказал ему, что через несколько лет у меня будет ресторан еще лучше. Я рассказал, что работаю там, чтобы накопить денег, а как только смогу, открою свой собственный. И это будет самый лучший ресторан в городе, и что у мамы будет самая фантастическая жизнь.

– И что он ответил? – спросил Дани.

– Он согласился, я сел на велосипед и поехал в магазин швейных принадлежностей, где работала мама, там, среди рулонов ткани и мотков пряжи, я опустился на одно колено. И, конечно, она не могла отказаться от такого предложения.

Мама качала головой, и я не знала почему – то ли папа так смешно рассказывал, то ли на самом деле все было совсем не так.

– И что же случилось с рестораном? – заинтересованно спросил Дани, хотя мы уже слышали эту историю сотни раз.

– Пришла война, мы с вашей мамой решили переехать сюда. Но не волнуйтесь, – сказал папа, вытягивая вверх два пальца в знаке «Виктории», – я ничего не забыл. Как только мы накопим достаточно денег, мы откроем наш ресторан. С самой лучшей и самой вкусной едой с Балканского полуострова – он обречен на успех!

– Ты мог бы для начала потренироваться и готовить еду для нас, – сказала мама, протягивая ему картофелечистку. – Как прошла твоя встреча в банке?

Папа посмотрел на нее и слегка покачал головой, в руке он зажал три картофелины.

– Настоящий повар должен уметь жонглировать овощами, – сказал он, подбрасывая в воздух картофелины и ловя их.

– Так никто не жонглирует, – запротестовала я, папа передал мне две картофелины.

– Ну-ка, покажи, как это делается.

Я попробовала, и на третий раз у меня получилось. Папа и Дани аплодировали, а мама тихонько пихнула меня бедром.

– Если вы хотите, чтобы я приготовила еду, двигайтесь!

– Нам нужна кухня побольше, – сказал отец, – такая, где можно и готовить, и жонглировать.

В дверях появилась Мила. Она прислонилась к косяку и недовольно разглядывала нас.

– Чтобы у нас появилась кухня побольше, нужны деньги, а их у нас как раз нет. Так что мы застряли здесь.

– Мила, – воскликнула мама, – не говори так!

– У нас будут деньги, мне просто нужно найти правильный банк, – сказал папа, подбросил в воздух морковку и ловко поймал ее одной рукой. – Когда мы получим свою первую звезду Мишлен, все эти банковские начальники пожалеют, что отказались инвестировать в нас. Они будут стоять на коленях перед рестораном и умолять, чтобы мы взяли у них деньги.

– Ты никогда не найдешь банк, который согласится нам что-нибудь дать, потому что мы бедные, – продолжала Мила, глядя на папу. – У всех моих друзей родители зарабатывают деньги, чтобы их дети могли развлекаться. Поэтому они ездят на лыжные курорты, покупают себе красивую одежду и новые велосипеды. Я не понимаю, почему вы не можете быть такими же, как они. Почему ты не можешь найти работу получше, папа, чтобы мы переехали из этой чертовой квартиры?

– Когда мой ресторан… – начал папа, но мама перебила его:

– Марш в свою комнату! Сейчас же!

Мила еще немного постояла в дверях, а потом в отчаянии махнула рукой и отвернулась.

– Какие же вы все тупые! – пробормотала она и ушла.

Довольно долго слышалось только шкворчание масла на сковородке, а потом мама посмотрела на нас и улыбнулась.

– Вот так-то быть подростком, – сказала она понимающим тоном. – Человек не справляется со своими чувствами.

Папа тоже улыбнулся, но глаза у него были грустные, хорошее настроение пропало. Я почувствовала пустоту в душе, мне так хотелось, чтобы папа развеселился.

– А можешь еще рассказать про ресторан? – сказала я наконец. – Как он будет выглядеть?

– Вы правда хотите это знать?

– Да, – я закивала, Дани поддержал меня.

Папин взгляд посветлел, он развел руки, словно показывая нам свой будущий ресторан.

– Пятьдесят мест, как в ресторане дедушки Янека. Нет, пожалуй, у нас будет сто мест за круглыми столами с белыми скатертями, – воодушевленно заговорил он. – Мы будем подавать хорватские деликатесы: черный ризотто с мидиями, паштицаду, бродет, фузи и очень много морепродуктов. Люди просто сойдут с ума!

Пока мама готовила вегетарианский гуляш, папа рассказывал нам про разные блюда и рецепты. От его радостного голоса на душе у меня стало теплее, ссора с Терезой и Джозефиной показалась далекой и совсем неважной.

Папа обнял меня, я прижалась к нему. От него пахло по́том и табаком, он громко рассмеялся, когда Дани приставил к ушам две моркови и скорчил смешную гримасу. От папиных историй мне стало спокойно, я почувствовала себя в безопасности. Мама, папа, Дани и Мила – мой дом. Мы вместе, пока они у меня есть, все остальные не имеют никакого значения.

Глава 4

Я включаю такую горячую воду, что кожу начинает щипать, а глаза затуманиваются. Час назад папа разбудил меня своим криком. Он часто просыпается в сумерках и не понимает, где находится. Он думает, что он снова в Загребе, что звучит воздушная тревога. Что в дом попала ракета, что нам нужно бежать. Я с трудом успокоила его, и переполненный страхом крик стих.

– Тата, – говорю я, крепко обнимая его. – Все хорошо. Война закончилась.

Он смотрит на меня воспаленными красными глазами, все его тело дрожит. Когда он успокаивается, я веду его мыться в ванную. Потом меняю белье.

Мила не понимает, почему мне пришлось практически отказаться от своей обычной жизни, чтобы ухаживать за папой.

– Он ведь справляется сам, – говорит она, хотя не имеет ни малейшего представления о том, как у него дела. Мила почти никогда не приходит к нам, она слишком занята. Они собираются строить веранду, и это займет всю осень. Она предпочитает встречаться у себя, на вилле в Оксие, родители мужа помогли им купить ее.

Иногда мне кажется, что моя старшая сестра предпочла бы забыть о том, где она выросла. Что она стыдится своего происхождения – ребенок-иммигрант из бедной части Мальмё, – и она просто делает вид, что это неправда. В ней нет ничего, что напоминало бы о ее славянском происхождении. Волосы она высветляла так часто, что не осталось ни одного волоска ее естественного цвета, она вышла замуж за Андерса, самого белого человека на земле, взяла его фамилию, а дома всегда угощает только традиционными шведскими блюдами.

Я вылезаю из душа и думаю, что не буду смотреть на мобильный. Но он просто притягивает меня. Прошло более полутора суток с того момента, как Кристиан Валлин постучал в мою дверь, а с Дани я так и не смогла связаться.

Я одеваюсь, захожу с телефона на самый крупный сайт новостей и сразу же натыкаюсь на фотографию блондинки. Как я и ожидала, ее пропажа – новость номер один, я внимательно читаю. Линнея Арвидссон, 22 года, бесследно исчезла. В пятницу утром она вышла из дома на лекции в университете Мальмё, с тех пор ее никто не видел. В тот же вечер ее молодой человек Ричард Бофорс объявил ее в розыск. «Линнея не из тех, кто уезжает куда-то, не предупредив. Когда я выяснил, что ее мобильный выключен, я понял, что с ней что-то случилось. Поэтому я прошу всех, кто думает, что видел Линнею, обратиться в полицию. Нам нужна ваша помощь. Любая информация будет очень ценной».

От фразы о ее выключенном телефоне по моей спине бегут мурашки, но это ощущение проходит так же быстро, как и появляется, и я рассматриваю фотографию ее молодого человека. Он стоит перед только что построенным жилым комплексом в Вестра-Хамнен и держит в руках фотографию Линнеи. Выражение его лица – очень серьезное, одет он в темный костюм.

Я думаю о том, как удивительно, что эта фотография сделана всего в получасе езды отсюда на автобусе. Дом за спиной Ричарда Бофорса сверкает белизной, тротуары чистые, в оконных стеклах отражается море. Я думаю о том, чем он лучше меня, чем он заслужил дом с видом на залив и часы стоимостью в мою годовую зарплату.

Когда раздается стук в дверь, мои волосы все еще закручены в полотенце. Я выхожу в коридор, открываю дверь и натыкаюсь на требовательный взгляд Кристиана Валлина.

На нем все тот же отлично скроенный пиджак поверх белой рубашки. В этот раз Кристиан сразу же проходит на кухню. Я предлагаю ему кофе и замечаю, как он слегка морщит нос, но соглашается. Я наливаю кофе в голубую чашку и ставлю на стол перед ним, не спрашивая, нужно ли ему молоко или сахар. От повисшей между нами тишины у меня в горле образуется комок.

– Спасибо, – говорит он и кивает на обшарпанный табурет.

Я сажусь. Я понимаю, что он пришел сюда, чтобы что-то рассказать, и у меня сжимается живот. Подумать только, а вдруг Дани уже нет в живых, и полиция хочет, чтобы я идентифицировала его тело?

– Вы так и не получили никаких новостей от вашего брата? – спрашивает он.

Я качаю головой и пытаюсь привести мысли в порядок. Почему он спрашивает об этом, если Дани уже умер?

– Нет, – отвечаю я неуверенно. – Он мне не ответил.

– Мы ищем пропавшего человека и подозреваем, что ваш брат может быть замешан в этом деле.

Я не сдерживаюсь, и у меня вырывается стон.

– Как это?

– Я не имею права вдаваться в подробности.

– Что вы имеете в виду? – говорю я. – Вы думаете, что Дани кого-то похитил? Он бы никогда не сделал ничего подобного.

– У нас есть все основания полагать, что ваш брат совершил преступление, – говорит Кристиан Валлин. – Больше я не вправе вам ничего говорить, я просто хотел вас предупредить.

Мой мобильный лежит на столе, и мне в голову приходит неожиданная мысль.

– Речь идет об этой женщине из Вестра-Хамнен?

Он не отвечает, но я вижу, что у него бегают глаза.

– Зачем Дани вмешиваться в ее дела?

Кристиан Валлин откашливается.

– Существует ли какое-то место, куда Дани мог бы поехать, если бы ему понадобилось уехать из Мальмё?

– Нет, я о таком не знаю.

– Есть у вас родственники в других городах Швеции, к которым он мог бы отправиться, или какое-то место, куда вы часто ездите летом? – продолжает он и достает свой потрепанный блокнот.

– Нет, ничего такого у нас нет. Но Дани никогда не причинил бы зла другому человеку.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но, когда Кристиан Валлин переводит на меня взгляд, по спине пробегают мурашки, я вспоминаю квартиру Дани. Беспорядок в коридоре, пятна крови на стене и два стакана с водой встают перед моими глазами. Неужели Дани действительно напал на Линнею Арвидссон?

– Извините, – бормочу я, подходя к раковине. К горлу подступает тошнота, я поворачиваюсь к Валлину спиной, чтобы он не видел, что мне приходится зажимать рукой рот.

– Нам очень важно знать, если кто-то из семьи выйдет на контакт с Даниелем. Вы понимаете?

Я киваю.

– Я поговорю с вашей сестрой, Милой Ренстрём.

Я не отвечаю, просто смотрю в раковину.

– Остаемся на связи.

Когда он встает, пол под ним трещит, и я слышу, как он проходит в коридор. Я остаюсь возле раковины. У меня нет сил смотреть на него, как только дверь за ним захлопывается, я сползаю на пол.

Почти сразу же я начинаю думать, что зря не протестовала, что я не попыталась убедить Кристиана Валлина в том, что его подозрения против Дани не имеют ничего общего с реальностью. Разве так вообще можно? Разве полиция имеет право обвинять невиновного человека в чем угодно? Затем ко мне приходят другие мысли, те, к которым я не хочу прислушиваться. Почему в квартире Дани все было именно так? Почему он не отвечает на телефон? Ну где-то он должен же быть!

Меня охватывает шок, и я опускаю голову на руки. Я плачу так тихо, как только могу, не хочу, чтобы папа услышал и разволновался.

Сегодня у меня выходной, я собиралась испечь хлеб, но не могу сидеть в квартире. Присутствие Кристиана Валлина все еще ощущается там. Мне кажется, что он меня видит, так что я выхожу на улицу и отправляюсь на поиски Дани. Я объезжаю на велосипеде все места, о которых только могу подумать, спрашиваю о нем в барах и ресторанах, которые ему нравятся, захожу в боулинг-клуб и на баскетбольную площадку. Через некоторое время звонит Мила.

– Привет! Здесь только что была полиция.

– Угу, и что они сказали?

– Что подозревают Дани в совершении преступления и что им нужно с ним связаться. Хорошо, что детей не было дома, не хотелось бы мне объяснять им, что происходит.

Последняя фраза задевает меня. В памяти всплывает картинка этого лета. Мы все вместе сидим за белым столом в саду у Милы. Папа откинулся на стуле и наслаждается солнцем, Эллен и Дани играют в футбол. Макс сидит на плечах у Дани и смеется каждый раз, когда Дани дает Эллен обыграть его и забить гол в маленькие красные ворота. Что бы ни произошло, будет очень непросто объяснить все детям Милы.

– А вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он… – Я сглатываю, не в силах закончить предложение.

– Я сказала полиции, что буду сотрудничать с ними на все сто процентов.

– Что? Что ты хочешь сказать?

– Абсолютно очевидно, что Дани сделал какую-то чудовищную глупость, иначе бы он просто так не исчез.

– Откуда ты это знаешь? Возможно, он попал в какую-то неприятность.

– Лидия, – говорит она с напором. Как же я ненавижу, когда она прибегает к этой укоряющей интонации старшей сестры.

– Разве ты не понимаешь, что подобное высказывание о нем делает его еще более виновным? Ведь если в него не верит даже его собственная семья, кто поверит? – говорю я все громче. Какой-то парень на ходунках и с повязкой на одном глазу оборачивается на меня.

– А ты думаешь, я в восторге от того, что все соседи видели, как ко мне приходила полиция? Ты понимаешь, что я чувствую? – вскипает она. – Черт бы его подрал, если он действительно в этом замешан.

Я закрываю глаза и думаю о том, что Мила ничего не понимает.

Ее не было с нами все эти годы, она сбежала. Она сбросила ответственность на меня одну после того, как умерла мама. Она не знала, в каком аду я жила после того, как она предала нас ради другой жизни и стала другим человеком – Милой Ренстрём. Человеком без прошлого, без семьи.

– Я не могу больше говорить, – выдавливаю я.

– Ладно. Позвони мне, если что-нибудь узнаешь.

– Конечно.

– И знаешь что, держись подальше от Дани.

Я кладу трубку и оглядываюсь. Меня окружают многоэтажки. Они стоят тесно, кажется, что их вообще строили одну на другой, они впиваются в серое небо.

Я думаю о том времени, когда заболела мама. Каково было жить с постоянным предчувствием того ужасного, что должно было произойти в любой момент. Словно видеть, как будто в замедленной съемке к тебе приближается автомобиль, но не иметь возможности убежать. И просто ждать, когда он тебя собьет.

Мне почти удалось забыть это ощущение, но сейчас оно возвращается.

Глава 5

Последний раз мы с мамой разговаривали наедине в один из серых февральских дней. Она лежала в постели в хосписе, в белой одежде, из рук торчали какие-то трубки, и хотя из-за своих ввалившихся щек и коротких волос выглядела она совсем по-другому, это все еще была она.

У нас было время подготовиться. Мама болела больше года, пробовала разные варианты лечения, и почти все это время я думала, что все наладится. Я не могла смириться с мыслью, что она умирает, но в последние недели ей стало резко хуже, и врачи сказали, что они бессильны. Единственное, что нам оставалось, – ждать.

Остальные ушли прогуляться, поскольку мама захотела провести время наедине с каждым из нас. Она жестом подозвала меня и протянула мне руку. Кожа была очень сухой и шероховатой, пальцы холодными. Я попыталась улыбнуться, скрыть свое отчаяние, но слезы выдали меня.

– Не волнуйся, Лидья, – хрипло произнесла она. – Все будет хорошо. Вы справитесь, только заботьтесь друг о друге.

Мама закрыла глаза. Она выглядела ужасно усталой. Я понимала, что ей нужно умереть, что у нее не осталось сил жить, и все же я очень злилась. Я не хотела, чтобы она покидала нас, я хотела попросить ее, чтобы она не сдавалась. Хотела сказать ей, что она должна бороться ради нас. Но я и сама понимала, как эгоистично звучали мои мысли, поэтому промолчала.

– Лидья, – пробормотала она. – Moja ljubav, пообещай мне кое-что?

Голос был шершавый, как наждачная бумага, я словно оцарапалась о него.

– Что?

– Оставайтесь семьей. Обещаешь?

Она тяжело дышала. Я кивнула и ответила, что обещаю. Что сделаю все, что в моих силах.

Мама умерла в среду, за ее смертью последовали месяцы молчания. Нам, тем, кто остался, стало очевидно, что именно она была светом нашей семьи. Именно ее сердце заставляло вертеться колесо, ее радость и энергия заражали жизнью всех остальных.

Папа сидел возле телевизора, изредка произнося какие-то слова. Мы с Милой взяли все на себя: уборку, покупки, приготовление еды. Мне так было легче. Мне нравилось, что у меня постоянно полно забот, что у меня конкретные задачи. Купить молоко. Сварить спагетти. Вынести мусор. Чем больше дел у меня было, тем меньше я думала о маме, при этом, занимаясь домашними делами, я чувствовала себя ближе к ней. Я готовила вегетарианский гуляш, и от запаха петрушки и лаврового листа мне казалось, что мама тоже здесь, на кухне, со мной.

На протяжении лета я пыталась справиться с непоправимым. Сухое жаркое солнце шпарило в окна, и мы прятались от внешнего мира за задернутыми жалюзи. Но Мила больше не хотела так жить. Через несколько недель она начала учиться в гимназии на другом конце города и договорилась со своей лучшей подругой Сандрой и ее родителями, что ей лучше переехать к ним, чтобы сократить дорогу. У семьи Свенссон было достаточно места на желтой вилле с гамаком и прудиком для рыбалки, так что им это было совсем не трудно.

Я слышала, как мама Сандры сказала папе вкрадчивым голосом, как говорят взрослые, что для Милы будет лучше отдохнуть от всего произошедшего, и поскольку я вовсе не дурочка, я сразу же поняла, что это значит. Мила хотела отдохнуть от нас. Она хотела вернуться к свету и забыть о горьком вкусе скорби. Я пришла в ярость от того, что моя сестра разбила семью, не думая о том, какие это будет иметь последствия для нас.

Полулежа на кровати, я смотрела, как Мила собирала вещи в темно-зеленую спортивную сумку. Если честно, мне хотелось попросить ее взять меня с собой. Я тоже хотела бы жить в доме Сандры Свенссон, есть фрикадельки с коричневым соусом на большой кухне, раскачиваться в гамаке и ловить золотистых карпов, шныряющих под водой. Но я не могла найти для этого слов – ее предательство слишком сильно ранило меня.

Мила ничего не замечала. Она напевала себе под нос какую-то мелодию, складывая футболки. Взяв в руки светло-голубую футболку со звездами на груди, она остановилась. Она знала, что эта вещь мне очень нравилась.

– Хочешь, отдам ее тебе? – спросила она.

Я покачала головой:

– Можешь ее забрать.

Я отвернулась к стене и обняла себя руками. Мила вздохнула.

– Шкаф теперь твой, – сказала она, как будто этот факт мог поднять мне настроение. Несколько пустых полок вряд ли могли компенсировать тот факт, что она нас бросала.

– Ладно, мне пора. Пока!

Я не ответила, изо всех сил пытаясь сдержать набежавшие слезы. Мила ушла в гостиную и попрощалась с Дани и папой. Лишь когда за ней захлопнулась входная дверь, я повернулась и увидела, что она бросила футболку на своей кровати. Голый матрас не оставлял никаких сомнений. Пути назад нет.

Появился Дани, но вместо того чтобы зайти, остановился в дверях комнаты.

– Давай сделаем блинчики и поиграем во что-нибудь?

Я хмыкнула. Я знала – это значит, что мне нужно испечь ему блинчики. Сам он не умел, он даже не знал, как включается плита.

– Нет, – буркнула я.

– Я дам тебе хороший геймпад, – продолжил он, выжидающе глядя на меня. Казалось, он не понимал, что именно сейчас произошло, что нас снова бросили, оставили в нашем заточении. Что с этого момента наша жизнь превратится в сплошное дерьмо.

– Не хочу.

– Ну пожалуйста.

Я слышала, как в гостиной папа открыл пиво, и что-то во мне взорвалось.

– Сам себе пожарь блинчики, я тебе не мать!

Глаза Дани сузились. Ему исполнилось тринадцать, но он все еще носил спортивные брюки на резинке и футболки с надписями World of Warcraft, едва прикрывавшие его круглый живот, и даже не понимал, что это выглядело жалко.

– Исчезни, – сказала я и швырнула в него подушку. – В видеоигры играют только маленькие дети, разве ты не понимаешь?

Он покачал головой и ушел. На мгновение мне стало жаль, что я так поступила, мне захотелось встать и пойти за ним. Но я не могла. Злость настолько переполняла меня, что ни для чего другого места не оставалось.

Мила приехала домой только в конце сентября. Она принесла с собой булочки с корицей, которые испекла вместе с Сандрой и ее младшей сестрой, и без конца болтала о том, как ей нравится в новой школе. Какие интересные у нее учителя, что ученики сами отвечают за свою учебу и готовятся к экзаменам, точно так, как в университете.

Папа пытался слушать ее, но по большей части просто сидел словно тень. Он похудел, руки дрожали, когда он держал чашку с кофе. Он слабо улыбался, когда Мила говорила что-то смешное, но из-за его ввалившихся щек это выглядело даже страшновато.

Милу привезла мама Сандры, которая пошла за покупками, пока Мила проводила время с нами. Ровно через час она позвонила и сказала, что закончила свои дела и ждет Милу внизу. Словно Мила принадлежала ей, словно она разрешила ей навестить нас ненадолго.

Мы попрощались в коридоре. Мила обняла меня и прошептала мне в ухо, что скоро все наладится. Просто подожди, скоро ты пойдешь в гимназию, сказала она, хотя до этого было еще очень далеко.

Когда она ушла, я повернулась к Дани.

– «Моя гимназия просто прекрасная», – пропищала я деланым голосом, но вместо того, чтобы рассмеяться, он ушел в свою комнату, закрыл дверь и включил на полную громкость Rage Against the Machine[1], хотя знал, что я ненавидела эту группу.

Мы уже почти не разговаривали, даже не здоровались друг с другом, встречаясь на кухне или в коридоре. Я не знала, как у Дани дела, потому что мы едва виделись. Встречаясь в школе, мы делали вид, что не видим друг друга, и я признавала, что после смерти мамы стала ему плохой сестрой.

Однажды я увидела Дани в школьном дворе. Какие-то девятиклассники окружили его. Я не слышала, что они говорили, но увидела, как один из них наклонился вперед. Кулаки у него были сжаты, выглядел он очень агрессивно, и Дани бросился на него. Он дрался яростно, бил руками во все стороны и прижимался к телу другого мальчика.

Я была в шоке и не знала, что мне делать. Отчасти мне хотелось рвануть туда, а отчасти я понимала, что не смогу остановить то, что происходило. К тому же я не была уверена, что Дани хотел бы, чтобы я вмешалась. Намного лучше заработать пару синяков, чем быть спасенным старшей сестрой. Я беспокойно смотрела на них, видела, как Дани пропустил несколько ударов и как другие парни сгрудились над ним и схватили его за руки. Они крепко держали его, а я думала о том, почему не вмешиваются учителя. Ведь кто-то должен был видеть, что происходит?!

Дерево загораживало мне вид, и я подошла поближе. Я думала о том, чтобы позвать на помощь, но в этот момент кое-что произошло. Из ниоткуда появился Джексон, и девятиклассники отступили. Теперь я снова видела Дани. Он стоял согнувшись, его лицо было красным. Джексон положил руку ему на шею и что-то сказал, и спустя буквально несколько секунд девятиклассники исчезли.

Я сделала еще один шаг в их сторону и подумала, что мне стоило вмешаться. Я могла бы сказать, что мне нужно поговорить с Дани, вот только он просто усмехнулся бы мне в ответ. Я лишь проводила Джексона взглядом. Хотя он больше не учился в нашей школе, я хорошо знала, кто он такой. О нем ходили слухи. Одним из самых страшных был слух о том, что он нашел своего отца повесившимся в гараже и с тех пор у него было не все в порядке с головой.

Иногда я видела его в Мёллане в компании других парней. Они сидели в пиццерии каждый раз за одним и тем же столом и пили пиво. Однажды его ранили ножом, но вместо того, чтобы упасть и истечь кровью, он выдернул нож из раны и ударил сам. Поговаривали, что он связан с одной из самых страшных банд Мальмё.

Я не знала, правда ли все это. Но я знала, что Джексон из тех людей, от которых нужно держаться подальше, так что, когда он отпустил Дани и вышел со школьного двора, я почувствовала облегчение.

Глава 6

Как только у меня выдается свободная минутка, я выхожу на поиски. Я хожу по улицам, заглядываю в окна ресторанов и вздрагиваю каждый раз, когда слышу чей-то крик.

Мальмё – живой город, он дышит, его сердце бьется, я всегда чувствовала себя здесь как дома. Я люблю суматоху толпы, дома, запахи еды и звуки. Этот город постоянно в движении, он растет, он развивается, но в то же время это означает, что в нем легко затеряться.

Угол площади Мёллевонг заняли большие серые голуби. Словно армия, они продвигаются вперед, выклевывая что-то между брусчаткой, и двигаются только в том случае, если им грозит быть задавленными. На скамье рядом с ними сидят два старика в поношенной одежде, у них длинные грязные волосы. Они громко ссорятся, и когда я прохожу мимо, один из них спрашивает меня, что мне, черт возьми, от них нужно.

Я обхожу прилавки ярмарки с их полосатыми крышами и спотыкаюсь об укатившийся вилок капусты. Торговля идет полным ходом. Между рядами с медленно прогуливающимися покупателями слышится уютное журчание голосов. Дани рассказывал, что один из его друзей детства иногда продает здесь овощи. Я ищу его взглядом и натыкаюсь на невзрачную женщину, укутанную в несколько слоев одежды.

– Я ищу Аднана, – говорю я.

Испещренное морщинами лицо сильно накрашено, она оглядывает меня с ног до головы, словно не может решить, стоит ли мне помогать.

– Вон там, – говорит она, помолчав несколько секунд, и кивает на один из стоящих в отдалении прилавков.

Прошло больше десяти лет с того дня, как я видела его в последний раз, но я сразу же узнала Аднана. Он возмужал, отпустил бороду, у него широкие плечи и мощная шея, но вот глаза все те же.

– Баклажаны сегодня очень хороши, и я сделаю вам скидку. – Он улыбается.

– Аднан! Ты меня не узнаешь?

Он сосредотачивается, между бровями залегает морщинка.

– Лидия! – говорит он. – Сестра Дани.

– Да.

– Как у него дела?

– Хорошо, – отвечаю я резковато. – Но если честно, его нет уже несколько дней.

– Уехал? – Он передает пакет с помидорами клиенту.

– Нет. Пропал, – уточняю я.

– Ой, – отвечает он обеспокоенно.

– Как я понимаю, ты его не видел?

– Да, мы не встречались уже несколько лет.

Хотя шанс, что Аднан может что-то знать, был невелик, я все же расстраиваюсь.

– Аднан, – говорю я, подходя поближе. – Ты не знаешь, где мне найти Джексона?

Аднан достает нож, обрезает пустую картонную коробку и выбрасывает ее.

– Он опасный человек, – говорит он. – Держись от него подальше.

– Я знаю, но с Дани что-то случилось, и мне нужно попытаться его найти. Пожалуйста… – прошу я.

Он смотрит на меня долгим взглядом и качает головой.

– Он живет в доме за промышленной зоной. Ну, той, знаешь, у автомойки.

Я киваю, я знаю, о чем он говорит. Именно туда люди ходят по ночам на разборки.

Аднан не хочет давать мне адрес, но все-таки дает.

– Будь осторожна, – предупреждает он.

– Обязательно.

Он выходит из-за прилавка и протягивает мне коричневый бумажный пакет.

– Это французское яблоко, оно называется «Жюли». Прекрасный баланс кислоты и сладости.

– Большое спасибо. – Я тянусь за кошельком, но он машет рукой:

– Угощаю. Надеюсь, ты найдешь брата.

Мой пульс подскакивает, я чувствую, что потею.

– Спасибо. Я тоже на это надеюсь.

Глава 7

Наступило первое Рождество без мамы. Наступило и прошло. Мила по-прежнему жила у Свенссонов. Она говорила, что ей там нравится, что она останется у них до тех пор, пока не окончит гимназию. У нее появился парень по имени Андерс, но нас она с ним не познакомила, думаю, она нас стыдилась.

Не знаю, когда именно все это началось, но однажды я обнаружила, что Дани днем не возвращается домой. Раньше, придя из школы, я всегда заставала его за видеоиграми в гостиной, но теперь его комната была пуста, я решила, что он гуляет со своим лучшим другом Йокке.

В квартире я видела только папу. Он почти не выходил из дома, все время сидел перед телевизором и пил пиво. Шторы были задернуты, сигаретный дым плотной пеленой окружал его, приходилось щуриться, чтобы что-нибудь разглядеть.

Мы с Дани по-прежнему не разговаривали друг с другом. Иногда я спрашивала, как у него дела, но в ответ он лишь пожимал плечами. Он начал ходить в тренажерный зал и постоянно носил с собой спортивную сумку. Я не знала, в какой именно зал он ходил и откуда брал деньги на его оплату. В ту зиму он очень вырос, стал выше и сильнее. У него изменился голос, в чертах лица появилась жесткость, он стал иначе одеваться.

В феврале мне исполнилось пятнадцать. Я сказала папе, что единственный подарок, который я хочу получить, – ботинки Dr. Martens, я видела их в обувном магазине в торговом центре «Мобилия».

В день своего рождения я проснулась с ощущением беспокойства в теле. Я боялась, что папа забыл, какой сегодня день, что он расстроится, когда осознает свою ошибку. Но он ничего не забыл, он сидел на кухне и ждал меня. На столе стоял торт, он сделал его из готовых коржей, воздушных сливок и варенья. Была даже свечка.

– Поздравляю с днем рождения, moj sreca[2]. Мама очень гордилась бы тобой, – сказал он, улыбаясь, но глаза оставались совсем пустыми.

Дани тоже зашел на кухню и пробормотал поздравление. На моем стуле лежал пакет, завернутый в подарочную бумагу из магазина Ica. Я медленно развернула его и достала блокнот с лошадками, в комплект к нему шли карандаш и ластик. Я попыталась скрыть свое разочарование и поблагодарила папу за подарок.

– Я подумал, что это может пригодиться тебе для учебы, – сказал он.

– Да, конечно, – я кивнула. – Прекрасно.

В школе мне спели песенку в честь дня рождения, в остальном я была, как обычно, невидимкой. Несмотря на пронизывающий ледяной ветер, я вместе с другими вышла на улицу и еще в коридоре увидела, что Джексон вместе с каким-то парнем направляются в сторону школы. У обоих поверх бейсболок были натянуты капюшоны, руки были засунуты глубоко в карманы. Дани встретил их у забора. Он теперь выглядел так же, как и они, носил такую же толстовку с капюшоном и черные штаны с белыми лампасами. Джексон протянул руку сквозь прутья решетки, они поздоровались, поговорили несколько минут, а потом разошлись. Дани вернулся в школу. Меня очень беспокоило, что он подружился с таким типом, как Джексон, но ничего поделать с этим я была не в силах. Он бы все равно меня не послушал.

Когда я вернулась домой, на моей кровати стоял коричневый бумажный пакет. Я открыла его, и мое сердце подпрыгнуло от вида черных ботинок, о которых я так долго мечтала. Я не могла поверить своим глазам, я вытащила ботинки, ощупывая пальцами черную гладкую кожу, чувствуя, как ходит оранжево-желтая молния. Я бросилась к папе, сидящему у телевизора.

– Спасибо! Спасибо огромное! – кричала я, прижимая к груди ботинки.

Он непонимающе смотрел на меня.

– За ботинки! – уточнила я.

– Это от меня, – услышала я голос Дани. Он стоял в коридоре и кивал мне. – Размер подошел?

Я смотрела на него, не зная, что и сказать. Наконец я взяла себя в руки.

– Спасибо, но откуда у тебя деньги?

– Я нашел работу, – сказал он и улыбнулся.

Кресло скрипнуло, когда папа встал.

– Какие красивые, – сказал он. – Ты купил их для Лидии?

– Да.

– Но они ведь стоят больше тысячи! – удивилась я.

– Откуда у тебя столько денег? – спросил папа.

– Какое это имеет значение? – сказал Дани, пожимая плечами.

Папа помрачнел и шагнул вперед.

– Ты их украл?

– Отстань!

– Отвечай! – зарычал папа, его голос стал совсем другим. – Ты украл эти ботинки?

Дани не отреагировал, и папа дал ему пощечину. Звук встретившейся со щекой ладони отразился от стен, и на мгновение стало совсем тихо. Секунды медленно текли друг за другом, вязкие, словно сахарный сироп. Потом папа начал раскачиваться из стороны в сторону, перебирать пальцы на руках и бормотать:

– Мои дети не будут красть!

Дани рефлекторно замахнулся, чтобы ударить в ответ, но сдержался. Вместо этого он достал из кармана мятый чек и бросил его на пол.

– На, подавись! – сказал он и вышел из квартиры.

Я подняла чек и увидела, что он из обувного магазина в «Мобилии».

Медленно, на ощупь, словно слепое животное, папа вернулся в кресло в гостиной и рухнул в него, закрыв лицо руками. Я не знала, плачет ли он, слышалось лишь слабое поскуливание.

– Мои дети не будут красть! – повторял он до тех пор, пока его голос не заглушил звук работающего телевизора.

Я поставила ботинки на пол и посмотрела на чек. Мне было так страшно, что я едва могла дышать. Дани заплатил за ботинки наличными, и отчасти я была очень тронута тем, что он сделал это ради меня. Что он посмотрел на мой размер обуви, сходил в торговый центр «Мобилия» и купил именно то, о чем я мечтала. И все же мне бы хотелось, чтобы этого не было. Не нужно было ничего говорить, не нужно было ничего хотеть. Потому что единственное, о чем я тогда могла думать, единственное, что занимало мои мысли, – тысяча двести крон. На что же пришлось пойти Дани, чтобы раздобыть такие деньги?

Глава 8

Я иду на север мимо кладбища Святого Павла, мимо предприятий, окруженных забором с колючей проволокой. Прохожу пустынные парковки, беспорядочно понатыканные бетонные здания с наглухо забитыми окнами, самодельную площадку для скейтборда из сломанных досок и старых автомобильных шин. Сложно представить себе, что всего в паре километров отсюда совсем другой Мальмё: виллы с видом на море и бассейнами с морской водой, магазины модных дизайнеров и эксклюзивных ювелиров, роскошные рестораны и новостройки с квартирами ценой в несколько миллионов крон.

По дороге я встречаю женщину в цветастой одежде и панаме, она везет дребезжащую магазинную тележку, набитую каким-то хламом. Одно из колес тележки вращается в другую сторону и издает высокий пронзительный скрип. Под мышкой она зажимает пожелтевший вентилятор, провод от которого волочится по земле. От нее так ужасно пахнет, что мне приходится отвернуться.

Тот факт, что Джексон живет здесь, меня настораживает. Еще десять лет назад он был без тормозов, и я всегда представляла себе, что он сядет в тюрьму на пожизненный срок. Но на табличке с именами жильцов желтого восьмиэтажного дома действительно написано его имя.

Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как колотится сердце. Возможно, это бредовая идея, но другого варианта у меня просто нет. Если Дани влип во что-то, вероятность того, что в этом замешан Джексон, очень велика.

Снаружи квартира похожа на все остальные. Внутри слышатся глубокие стучащие басы. Я собираюсь с силами и звоню в дверь. На другой стороне лестничной клетки открывается дверь, и оттуда выглядывает парень со светлыми волосами до плеч и голым торсом. Видно, что он только что проснулся.

– Его нет дома.

– Я слышу музыку, – говорю я и звоню еще раз.

Парень закатывает глаза и закрывает дверь. Я решаю постучать, и наконец за дверью что-то происходит. Поворачивается замок, дверь открывается, но цепочка остается накинутой. Тому, кто открыл мне дверь, на вид не больше пятнадцати, я думаю, что ему следовало бы сейчас быть в школе.

– Что надо?

– Я ищу Джексона.

Доносящаяся из квартиры музыка заглушает мои слова. Парень качает головой и гримасничает. Блестящий красный шрам идет от уголка рта до внешнего края глаза, тяжелые веки не вяжутся с его детским лицом.

– Что ты сказала?

– Мне нужно поговорить с Джексоном! – кричу я.

Он закрывает дверь, я инстинктивно тянусь за дверной ручкой, но слишком поздно. Я разочарованно оглядываюсь, подумывая о том, не позвонить ли в дверь разбуженному парню и спросить его, не знает ли он, как мне найти Джексона. Но вдруг слышится звук снимаемой цепочки, дверь распахивается.

– Заходи, – говорит парень.

В квартире темно, все окна зашторены, и как только парень закрывает за мной дверь, становится совсем неприятно. Одинокая лампочка слабо освещает загроможденный коридор, музыка гремит так громко, что сложно расслышать даже собственные мысли.

Парень поднимает пакет с яблоками и подталкивает меня к одной из дальних комнат. Там я вижу Джексона, который наклонился над низким журнальным столиком. От того, как он двигается, меня захлестывает адреналин, моя первая реакция – бежать, но я не успеваю этого сделать, он оборачивается и смотрит на меня.

Джексон все тот же, но он ужасно постарел. Такая же бритая голова, такая же одежда: стильная рубашка с закатанными рукавами, тяжелая золотая цепь, джинсы, свисающие с худых бедер, но вот лицо серое и морщинистое.

Он изучает меня взглядом и широко улыбается, потом делает пару шагов в мою сторону и протягивает мне наполовину скрученную сигарету. На пальцах пятна никотина, дым колечками поднимается к потолку.

– Спасибо, не надо, – говорю я и качаю головой. – Я пришла, потому что ищу одного человека.

Он снова улыбается, глубоко затягивается и говорит тягучим голосом:

– Ты знаешь, что коренное население Африки верит в то, что, когда человек курит табак, его мысли улетают напрямую к богам?

Я думаю о том, что он-то курит совсем не табак, но молчу.

– Ты помнишь моего брата Дани? – спрашиваю я. – Он тоже ходил в школу Софиелюнде.

– Дани, – он кашляет. – Конечно, я помню Дани.

Он делает жест в сторону парня – тот тут же исчезает – и кладет руку мне на талию. Прижимает меня к себе и выдыхает дым мне в лицо.

– Дани пропал, – продолжаю я. – Я бы хотела узнать, не знаешь ли ты что-нибудь об этом.

– Разве он не сидит?

– Это было давно.

– Да, я вспомнил. Побои, да? Какой-то любопытный придурок подставил свой нос и попался Дани под руку – бэнг! – сказал он, ударяя кулаком в воздух. – Долго он сидел?

– Колония для несовершеннолетних, – отвечаю я.

– Хорошо. Точно ничего не хочешь? – Он показывает на столик, где лежит пакетик с белыми таблетками. – Угощаю.

– Нет, мне нужно найти брата. Полиция тоже его ищет. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Он выглядит обиженным, отталкивает меня в сторону и морщит нос.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – бормочет он.

– Я думаю, что у тебя может быть какая-то информация. Они считают, что он кого-то похитил.

– Я таким не занимаюсь, – раздраженно отвечает он и поправляет толстую цепочку на шее. – Что ты вообще обо мне знаешь?

На книжной полке за его спиной лежит сумка «Луи Виттон», под ней я вижу что-то очень напоминающее пистолет. Наши взгляды встречаются, он кладет руку на сумку.

– Мне не нравится, что ты приходишь сюда и обвиняешь меня во всяком дерьме, – говорит он внезапно прорезавшимся голосом.

Я отступаю назад.

– Я не имела в виду ничего такого. Я просто волнуюсь о Дани.

– Во что там вляпался твой брат – не моя проблема, – продолжает он возбужденно, размахивая руками. Его предплечья испещрены сетью пульсирующих вен, под кожей проступают сосуды.

Я прижимаю к груди бумажный пакет. Сердце бьется так сильно, что отдается в висках. Успею ли я убежать, если он достанет пистолет?

– Конечно нет.

Я не отвожу взгляда от его руки и спрашиваю саму себя, что я вообще здесь делаю. Зачем я сюда пришла? Неужели я правда думала, что Джексон мне поможет? И тут что-то происходит, из угла дивана слышится странное бормотание. Мы оба поворачиваемся, и в темноте я замечаю, как что-то движется.

Джексон явно удивлен, но через несколько секунд он подходит к дивану и сдергивает темное покрывало. Под ним лежит светловолосая девушка, волосы собраны в хвост, на ней белый бюстгальтер и короткие джинсовые шорты. Она дергается и кашляет открытым ртом.

– Детка, – говорит Джексон. – Как ты?

– Черт, – говорит она и хрипло хихикает: – Что. За. Дрянь.

Она пытается встать, но сразу же падает обратно на диван, продолжая хихикать.

Я решаю воспользоваться шансом и иду к двери, но Джексон догоняет меня. Теперь он выглядит не таким наглым и смотрит на меня грустными глазами.

– Очень жаль твоего брата, но если он сбежал, то на это есть причина. Он не хотел, чтобы ты вмешивалась в это.

– Вмешивалась во что?

Он теребит свою золотую цепочку.

– Ладно, – говорит он наконец. – Несколько недель назад Дани звонил мне.

– Что? Зачем?

– Он хотел купить пистолет. Но с тех пор я больше ничего от него не слышал.

Меня шатает, я чуть не падаю, зацепившись за край ковра. Я не могу поверить в то, что только что услышала. Дани спрашивал у Джексона, где купить оружие!

– Клянусь жизнью, это все, что я знаю, – говорит Джексон и крестом складывает руки на груди.

Я пытаюсь открыть дверь. Вообще-то мне стоило бы задать еще несколько вопросов, но сейчас я больше всего хочу поскорее убраться отсюда.

– Верю, – отвечаю я. – Если узнаешь еще что-нибудь, найди меня на «Фейсбуке». Лидия Симович.

Открыв дверь, я бросаюсь вниз по лестнице. Внизу я сталкиваюсь с двумя молоденькими девушками, они держатся за руки. Несмотря на то что сегодня среда, они празднично одеты, на веках сверкающие тени, они спешат в квартиру Джексона. Одна из них немного похожа на Линнею Арвидссон, и я понимаю, что почти ничего не знаю об этой женщине. Откуда полиции известно, что она не валяется без чувств на диване в какой-нибудь темной квартире? Но тут я вспоминаю про пистолет, который Дани хотел купить, и мой мир рушится снова.

Небо снаружи приобрело пепельно-серый оттенок, холодный ветер задувает мне под куртку. Я пытаюсь отыскать логическое объяснение тому, что Дани захотел купить оружие. Ему кто-то угрожал? Он кого-то боялся? Может быть, он сейчас прячется от этих людей? Но тогда почему он не обратился в полицию? Может ли произошедшее быть как-то связано с тем, что Джексон торгует наркотиками? Может быть, Джексон мне наврал и Дани вмешался во что-то, что напрямую связано с исчезновением Линнеи Арвидссон? Гигантская волна отчаяния накрывает меня и проникает в каждую клеточку моего тела.

По дороге домой я вижу, как в высотках вокруг меня зажигается свет. Желтый свет пробуждается и распространяет теплое мерцание вокруг себя. Я думаю о людях, которые живут в этих домах, о семьях, которые сейчас собираются за ужином. О том чувстве безопасности, которое они сейчас ощущают в своих сердцах. У них есть свое место в этом мире, их корни растут из основания, наполненного любовью и близостью. Все это было и у нас, пока какие-то сбившиеся со своей программы клетки не перевернули нашу жизнь с ног на голову.

Учитывая все произошедшее, возможно, не так уж и удивительно, что Дани сбился с пути. Только никто не знает, что все это – моя вина.

Глава 9

Я причесала папу и напомнила ему завязать галстук. Проверила, что на нем чистая рубашка, что кухонный стол насухо вытерт. Печенье ровными рядами лежало на подносе, чашки стояли правильно – ручками в одну и ту же сторону.

– Попытайся улыбнуться, – сказала я и посмотрела на часы. Дани обещал быть дома к пяти, но сейчас уже десять минут шестого, а его все не было.

Улла-Бритт пахла цветочным парфюмом, а блузка обтягивала большую грудь. Она повесила пальто на вешалку в коридоре, дружелюбно улыбнулась и поправила красиво уложенные кудри.

Обледеневшие улицы за окном освещались слабым зимним солнцем, ветви деревьев сверкали от инея. Мы сели на кухне, и я изо всех сил старалась сдерживать свои эмоции. Дани так и не пришел. Черт бы его побрал!

Улла-Бритт рассказала, что директор школы, в которую ходил Дани, написал им заявление, и она пришла проверить, все ли у нас в порядке.

Папа разливал кофе, который я сварила, но его рука дрожала, поэтому он пролил немного на стол. Улла-Бритт помогла ему с кофейником, а я вытерла пятна бумажным полотенцем.

– Где же Даниель? – спросила она, кивнув на пустой стул.

– Скоро придет, – заверила ее я.

– Хорошо, тогда пока давайте поговорим, – сказала она. – Ты в восьмом классе, Лидия?

– Да.

– И как тебе учеба?

– Хорошо, – ответила я. – Очень интересно.

– Какой предмет тебе нравится больше всего?

Я задумалась, мне не хотелось говорить что-то, что могло прозвучать неискренне.

– Шведский и биология. И, конечно, рисование.

– Ты любишь рисовать?

Я под столом взяла папу за руку, он очнулся и кивнул на рисунок на стене, который я сама туда повесила. Это рисунок леса, выполненный карандашом.

– Лидия очень талантливая девочка, – сказал он. – Это ее работа.

– Какая красота! А Даниель тоже любит рисовать?

– Нет, он предпочитает играть в футбол. Он классный полузащитник, – сказала я улыбаясь. – Каждый день после школы у него тренировка, именно там он сейчас и задерживается. Когда он выходит на поле со своими друзьями, забывает обо всем на свете, – сказала я, хотя Дани не играл в футбол уже несколько лет.

– Как здорово, – сказала Улла-Бритт и посмотрела на папу: – Я знаю, что вам пришлось нелегко после смерти вашей жены.

– Да, – пробормотал папа, опуская взгляд.

– А как ты справляешься, Лидия?

– Мне трудно. Но я рада, что у меня есть моя семья. – Я сжала папину руку, и в этот раз он ответил на мое пожатие.

Улла-Бритт какое-то время рассматривала нас, а потом сменила позу, опустив руки на край стола.

– Как я уже сказала, школа направила нам заявление. Последний год Даниель часто прогуливал уроки, несколько раз они вызывали вас в школу, но вы ни разу не пришли, – обратилась она к папе.

Стало тихо, я ждала, что он ответит ей. Разве он не понимал, что сейчас обязательно нужно было ответить? Он должен был объяснить ей все, иначе Улла-Бритт отобрала бы у нас Дани, как семейка Свенссонов отобрала Милу.

– Простите, – сказал папа, откашливаясь. – Виноват. С тех пор, как умерла их мать, я… мне очень трудно.

– Но сейчас уже гораздо лучше, – вмешалась я.

– Да, – сказал отец, улыбаясь мне. – Сейчас гораздо лучше. Я прохожу обучение для работы, а еще хожу на беседы с одним человеком.

Последнее было неправдой, по крайней мере я в это не верила. Я знала, что папе советовали поговорить с кем-нибудь, когда умерла мама, но он отказался.

– Дани тоже пришлось нелегко, – продолжил папа. – Он сильно горюет, ему трудно сосредоточиться на уроках. Но постепенно все наладится, я обещаю.

– Конечно, мы понимаем, что вам всем пришлось тяжело. Но для ребенка очень важно ощущать стабильность в повседневной жизни, – сказала Улла-Бритт.

– Разумеется, – ответил папа. – Я поговорю и с Дани, и со школой.

– Как зовут его друзей, с которыми он играет в футбол? – спросила меня Улла-Бритт, я сделала вид, что задумалась.

– Алекс и Маркус, кажется, так их зовут. Еще он проводит много времени со своим лучшим другом Йокке. Его отец врач, – быстро сказала я.

Улла-Бритт посмотрела на папу, тот кивнул.

– Вы не замечали, что он поздно приходит домой или общается с неподобающими личностями?

– Нет.

– А у него нет проблем с наркотиками?

– У Дани? – перебила я. – Единственное, о чем он думает, – это тренировки по футболу, ведь он хочет стать профессиональным футболистом.

– Мы очень хотим вам помочь, – продолжила Улла-Бритт. – У меня с собой есть брошюра, в ней информация о том, как именно мы можем вас поддержать.

– Спасибо, – сказал папа и пододвинул к ней тарелку с печеньем. – Хотите печенье?

Мы показали Улле-Бритт нашу вылизанную квартиру. Я пропылесосила, поменяла постельное белье, избавилась от сигаретного дыма, сдала все папины банки из-под пива в супермаркет «Coop», и впервые за долгое время квартира казалась уютной.

К холодильнику мы прикрепили магнитами два моих лучших результата экзаменов. «Очень хорошо» было написано на них большими буквами, Улла-Бритт одобрительно кивнула.

– Итак, – сказала она, пожимая руку папе, – спасибо, что разрешили мне прийти. Я рассчитываю на то, что вы свяжетесь со школой, чтобы они разработали план, по которому Дани сможет догнать класс.

– Разумеется.

– Хорошо. Жаль, что мне не удалось с ним познакомиться, надеюсь, в следующий раз это произойдет. Если у вас будут какие-нибудь вопросы, просто свяжитесь со мной.

Когда она ушла, мои плечи наконец расслабились, я почувствовала облегчение.

– Зачем ты сказала ей про футбол? – спросил папа, расстегивая галстук.

– Я подумала, что так будет лучше.

– Я и не знал, что он так часто прогуливает школу. Ты могла бы провожать его, чтобы убедиться, что он туда зашел?

– Конечно, – сказала я и подумала, что папа не имеет ни малейшего понятия о том, чем занят Дани. В то же время я прекрасно понимала, что так будет лучше для всех. Правда убила бы его, а я не хотела потерять еще и отца.

Зашипело пиво в банке, которую он открыл и залил в себя прямо так, стоя в коридоре, а потом исчез в гостиной. Я осталась на кухне. Я смотрела на аккуратно уложенное печенье и думала о том, что теперь они на какое-то время оставят нас в покое.

Ночью я проснулась от странного звука. Свистели трубы, и мне показалось, что кто-то плачет. Я встала с постели, вышла сонная в коридор и увидела, что дверь в ванную приоткрыта, там горел свет.

Дани стоял, наклонившись над раковиной, и тер что-то руками. Я увидела его лицо в зеркале.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Он вздрогнул и посмотрел на меня в отражении зеркала.

– Ты должен быть вернуться домой в пять часов, приходила эта дамочка из соцслужбы. Мне пришлось соврать ради тебя.

Он ничего не ответил, и я подошла поближе. Его куртка лежала в раковине, вода вокруг нее была светло-розовой.

– Что случилось?

Он покачал головой, продолжая намыливать куртку. Его пальцы полностью покрывала пена, а на внешней части руки я заметила красную полосу.

– Дани, скажи мне, что случилось?

– Ничего, – пробормотал он сбивающимся голосом.

– Все хорошо, – продолжила я, опуская руку на его плечо. – Ты можешь мне довериться, я никому не скажу.

Он замер, отпустил куртку и выключил воду.

– У меня просто был очень плохой вечер, – он сел на унитаз и опустил голову. Нижняя губа отвисла, как тогда, когда он был малышом.

– Это кровь? – спросила я.

Он пристыженно взглянул на меня и кивнул.

– Как думаешь, она отстирается?

Я подняла куртку и внимательно ее осмотрела, никаких темных пятен я не увидела.

– Думаю, да. А откуда эта кровь?

– Я подрался. На нас напали.

– Кто-то пострадал?

– Я всего лишь защищался, – сказал он и посмотрел на меня пустыми глазами.

– Вот как.

– Серьезно, Лидия. Я не виноват.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я не знала, что ему ответить.

– Нам нужно кому-то позвонить? В полицию?

– Нет, – взорвался он. – Я ведь говорю тебе, что это не я! – Он заплакал, закрыв лицо руками. – Пожалуйста, поверь мне. Не говори никому об этом.

– Хорошо, звонить не будем. Но я должна знать, что происходит. Тебя почти никогда нет дома, тетенька из соцслужбы сказала, что ты прогуливаешь школу. Где ты пропадаешь целыми днями?

Он сжался в комок на унитазе.

– Я не хотел, чтобы все так вышло, – пробормотал он.

– А ты не можешь просто перестать с ними встречаться?

– Не получится. Они мои друзья.

– Плохие друзья, – проворчала я.

– Ты ничего не понимаешь! Других у меня нет!

– А Йокке?

Дани покачал головой.

– К тому же я кое-что знаю, поэтому покончить со всем этим не выйдет.

– Ты учишься в седьмом классе, – сказала я. – Тебе просто надо взяться за ум, ходить в школу и держаться подальше от Джексона. Я помогу тебе с учебой, если тебе будет трудно.

– Извини, – сказал он, поднимая на меня глаза, его щеки были мокрыми от слез. – Я такой дурак.

– Нет, это неправда.

Я достала чистое полотенце и вытерла Дани руки.

– Ты не ранен?

– Нет, но у меня очень болит голова.

– Хорошо, тогда сделаем так. Иди ложись спать, если тебе утром будет плохо, я скажу, что ты заболел. А потом, когда я вернусь из школы, мы сядем и почитаем письмо от твоего классного руководителя. Я помогу тебе, – добавила я, когда он застонал в ответ.

– Ладно, – пробормотал он. – Спасибо, сестричка.

Дани ушел, а я положила куртку в стиральную машину, вытерла раковину и погасила свет. Проходя мимо комнаты Дани, я увидела, что он держит что-то в руке. Это была темная футболка, он свернул ее в клубок и засунул в дальний угол шкафа.

Я забралась обратно под одеяло. Во мне бродили разные чувства. Мне хотелось помочь брату, но ведь кровь на куртке не могла появиться из ниоткуда. Может быть, мне стоило рассказать об этом кому-нибудь взрослому? Но кому? Папа бы никогда не справился с таким, к тому же я обещала Дани не ябедничать. А если бы Улла-Бритт узнала о том, что я только что видела, она бы примчалась сюда за пять секунд. Нет, пожалуй, лучше будет справиться со всем этим самим.

Я повернулась к стене. Никогда раньше я не видела Дани таким подавленным, и я надеялась, что все произошедшее заставит его задуматься. Ему нельзя больше общаться с Джексоном, ему нужно навести порядок в своей жизни. Нужно напрячься и решить вопросы в школе, поднять свою успеваемость. Как только он наведет порядок в учебе, все остальное тоже наладится.

Я подумала о том, что сказала мама. О том, что мы справимся, если будем заботиться друг о друге. Теперь я понимала, что она имела в виду. Нам нужно было держаться вместе, но вместо того, чтобы оставаться семьей, мы все разделились. Мы блуждали во мраке, но было еще не поздно. Мы еще могли найти друг друга.

Я натянула одеяло до самого подбородка, устроилась поудобнее на свежей простыне. Завтра мы с Дани составим план. Мы вместе пройдем весь материал, который он пропустил. Но он должен будет пообещать мне, что перестанет общаться с Джексоном. Я знала, что они были приятелями, но Дани ведь всего тринадцать. Он еще мог освободиться. А я ему помогу, я обещала маме.

Глава 10

Код двери подъезда все тот же. Я надеюсь, что никто не видит, как я просачиваюсь внутрь. Достаю ключ и вставляю его в знакомый замок. Я знаю, что так поступать неправильно, но выбора у меня сейчас нет. У Мики есть кое-что, что мне нужно.

В квартире темно. Ни одна даже самая крохотная лампочка в коридоре не горит, но в желтом свете уличного фонаря я вижу на столе в гостиной бумажник и понимаю, что Мики уже лег спать.

Я думаю о том, как он разозлится на меня за то, что я сейчас делаю – проникаю в квартиру поздно ночью. «Именно такие ситуации приводят к несчастным случаям» – так он скажет. Из-за такого люди иногда умирают. И он абсолютно прав. Если он убьет меня, я сама буду виновата.

Я на цыпочках прохожу по коридору к двери в спальню. Кладу руку на белый дверной косяк и прислушиваюсь, пытаясь уловить его дыхание, однако я ничего не слышу.

Я вспоминаю нашу последнюю серьезную ссору, в которой он обвинял меня в бесчувственности. В том, что я всегда ставлю семью на первое место, что я больше забочусь о них, а не о нем.

Я медленно нажимаю на дверную ручку и приоткрываю дверь. Петли скрипят, я замираю. Я стою на пороге комнаты, пытаясь привыкнуть к темноте, но по-прежнему ничего не вижу. Он где-то там, я это чувствую.

Кожа вибрирует, я задерживаю дыхание. Я прищуриваюсь и вижу, как контуры кровати проступают во мраке. Наконец я могу различить его. Он лежит на спине без футболки, одеяло натянуто до талии. Я удивляюсь своим чувствам – увидев его, я испытываю облегчение и даже радость, мне приятно видеть, что он один.

Я делаю несколько шагов, я отлично знаю, куда нужно наступать, чтобы не скрипнула половица. Я слышу его голос внутри себя: Лидия, ничего не выйдет. Так не может продолжаться.

Я вижу его и начинаю тосковать по нему. Я пытаюсь сдержаться, но у меня ничего не выходит. Мне нужно его тепло, его близость.

Я осторожно забираюсь в постель. Кладу руку ему на грудь. Мои пальцы дрожат, когда я ласкаю его кожу, я наклоняюсь ближе. Чувствую такой привычный запах пота и одеколона.

Он просыпается и сонно моргает.

– Лидия?

Я киваю и провожу пальцами по его животу. Слышу, как он стонет, когда я останавливаюсь под его кальсонами.

– Что ты делаешь?

Я не отвечаю, чувствую, какой он твердый, и расстегиваю брюки. Я сажусь на него верхом, упираюсь руками в его бедра и позволяю ему войти в меня. Лишь на мгновение он смотрит на меня, словно я дикий зверь, которого стоит сторониться.

– Черт возьми, Лидия! – говорит он после, протягивая мне сигарету. – Именно такие ситуации приводят к несчастным случаям. А что, если бы я не понял, что это ты, и решил, что это грабитель.

– Не думаю, что грабитель вел бы себя именно так. – Я улыбаюсь, глубоко затягиваясь.

Мики выдыхает дым.

– Не то чтобы я не был рад тебя видеть, но ведь мы договорились сделать паузу.

– Это ты так захотел.

– Да, потому что ты относишься к нашим отношениям несерьезно. Ты даже не захотела переехать ко мне.

– Ты ведь знаешь, что папе нужна моя помощь, – говорю я, стряхивая пепел в кофейную чашку у кровати.

– Сколько ему? Шестьдесят два? С точки зрения статистики он проживет еще лет двадцать. Ты собираешься ждать так долго?

– Я не знаю.

Он забирает у меня сигарету.

– Не понимаю, почему он не может переехать в дом престарелых. Ведь ему это нужно, не так ли?

Я смотрю на него, хочу еще раз объяснить ему, что это невозможно. Папа не сможет жить в доме престарелых, он там зачахнет. Кто-то должен о нем заботиться, кто-то должен следить за тем, чтобы семья держалась вместе. Что мы не бросим друг друга. Это мой долг, но Мики этого не понять. Он родом из такого мира, где семья – это что-то само собой разумеющееся, так что дискуссия не имеет смысла. Мы никогда не сможем договориться, а сейчас он мне нужен.

– Ты прав, – отвечаю я. – Нам нужно больше времени проводить вместе.

– Отлично.

Огонек сигареты освещает его лицо, я вижу, что растения на комоде завяли.

– Знаешь что, – говорю я. – Мне нужна твоя помощь.

– Почему я не удивлен! – вздыхает он, выдыхая целый туннель дыма, воспаряющий к потолку.

– Ты знаешь полицейского по имени Кристиан Валлин?

– Да, криминальный отдел.

Я слышу раздражение в его голосе и пытаюсь собраться.

– С Дани что-то случилось. Он пропал с прошлой недели.

– И при чем тут Кристиан Валлин?

Я сглатываю и пытаюсь проглотить страх, накатывающий мне на грудь.

– Я думаю, он подозревает, что Дани что-то сделал с этой девушкой из Вестра-Хамнен.

– Линнеей Арвидссон? Черт, плохо дело.

– Нет, полиция ошибается. Дани никогда бы не причинил никому зла, ты ведь знаешь это.

– Лидия… – начинает он, но я не хочу слушать его доводы.

– Мики, ты знаешь Дани. Он хороший человек. Почему он должен быть замешан в этом деле?

– Валлин сказал, что они подозревают Дани в чем-то?

– Да, что-то типа того, – бормочу я, пытаясь сдержать набегающие слезы.

– Обвинение предъявлено?

Я не отвечаю, и он обнимает меня. Я подползаю ближе, становлюсь совсем маленькой и прижимаюсь к нему.

– Я понимаю, что тебе очень трудно. Просто расскажи мне то, что ты знаешь, – шепчет он мне в затылок.

Я рассказываю Мики о Кристиане Валлине, пытаясь припомнить мельчайшие детали. Я говорю, что разговаривала с начальником Дани, что была в его квартире, но в последний момент решаю умолчать о пятнах крови и беспорядке в коридоре.

Мики внимательно слушает.

– Они не могут без доказательств называть Дани подозреваемым. Ты уверена, что он не был знаком с Линнеей Арвидссон?

Я пытаюсь представить себе, как Дани мог оказаться втянут в эту историю, и припоминаю наш с ним разговор пару недель назад. Это было в тот день, когда папа упал и разбил себе лоб. Когда я вернулась с работы, он, как обычно, сидел в своем кресле, но все лицо было в потеках засохшей крови, а рубашка – в пятнах. Обработав рану, я позвонила Дани и сказала, что нам нужно нанять сиделку, которая бы следила за папой, пока я на работе, но мы достаточно быстро пришли к тому, что у нас нет на это денег. Дани знал, как я беспокоюсь о папе, но он ведь не стал бы совершать никаких глупостей, чтобы оплатить сиделку?

– Нет, – сказала я. – Я не вижу никакой связи между ними, разве что кафе, в котором работает Дани, находится рядом с университетом, в котором учится девушка.

– То есть, возможно, они и встречались?

– Да, но ведь встречаться с кем-то вовсе не означает его похитить. Я просто с ума схожу. Я очень боюсь, что с Дани что-то случилось, что жертва – именно он. Ты не можешь разузнать, что именно знает Кристиан Валлин?

– Лидия. – Он вздыхает.

– Пожалуйста. Я готова на все.

– Это так не работает. У меня нет доступа к делам, над которыми я не работаю.

Я смотрю на него долгим взглядом, пытаюсь показать ему, как мне страшно из-за этой ситуации, но Мики не сдается. Наконец я встаю и одеваюсь.

– Ты не останешься? Сейчас половина первого.

Я качаю головой.

– Лидия, пожалуйста.

– Ты должен мне помочь, – серьезно говорю я.

Мики опять вздыхает, в этот раз долго и обреченно.

– Ничего тебе не обещаю, – отвечает он наконец.

Мне сразу же становится легче дышать.

– Спасибо большое, – говорю я.

– Не жди слишком многого. Не факт, что мне вообще удастся что-нибудь разузнать.

Я киваю Мики и думаю, что любая информация, которую ему удастся раздобыть, все равно лучше, чем ничего. Вся эта ситуация сгрызет меня изнутри. Я должна знать, куда делся Дани. После всего, что случилось, я в долгу перед моим братом.

Глава 11

Следующим утром я пришла в комнату Дани, в школу он идти не хотел. У меня было неприятное чувство, но Дани заверил меня, что у него просто болит голова и что он сдержит свое обещание.

В школе все говорили о том, что случилось вчера вечером. Две банды сошлись в стычке на ближайшем кладбище, и одного из парней пырнули ножом в живот.

Я сразу же подумала о Дани, но изо всех сил старалась не выказывать особой заинтересованности. Лишь стояла, прислонившись к шкафчику, и задала вопросы потом, когда остальные затихли. Я узнала, что был ранен Мустафа из 9-го «А». Что его прооперировали, состояние тяжелое, но его жизни ничего не угрожает.

– Пока никого не поймали, – сказал Расмус. Сам он в драке не участвовал, но, похоже, знал довольно много о том, что случилось.

– Он умрет? – спросила Тереза.

– Не думаю. Но папа сказал, что это покушение на убийство. Тому, кто это сделал, грозит долгий тюремный срок. – Расмус хихикнул.

– Виновного найти будет не так уж и сложно, правда ведь? Ведь все видели, что там произошло, – сказала я рассеянно, хотя все мое тело дрожало от напряжения.

– Было темно, в драке участвовало много народу, но я слышал, что нож был только у одного.

– У кого? – спросила Тереза, и ее глаза загорелись от нетерпения.

Расмус наклонился поближе. Видно было, что он наслаждается всеобщим вниманием. Я задержала дыхание, я боялась, что сейчас он назовет имя моего брата. Я не знала, что именно сделаю в этом случае.

– А нож был у… – сказал Расмус, оглядывая всех собравшихся, – у Джексона.

Я вдохнула и несколько секунд не дышала, а потом выдохнула весь воздух, пытаясь унять колотящееся сердце.

– Конечно, – сказала Тереза, закатив глаза, и все остальные тоже закивали, вот только я ни на мгновение не поверила тому, что сказал Расмус. Все боялись Джексона, и если бы нож действительно был у него, никто бы в этом не признался.

– Ты мне не веришь? – сказал Расмус, оборачиваясь ко мне.

– Какая разница? – пробормотала я, не желая вступать в перепалку.

Расмус шагнул в мою сторону и встал прямо передо мной, так близко, что я чувствовала его дыхание. Он прижался ко мне, наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Тебе нужно научиться слушать, придурочная! – Он улыбнулся.

Остальные захихикали, Расмус схватил меня за шею и наклонил мою голову вниз. Потом он засмеялся так громко, что забрызгал мне щеку слюной, отпустил меня и отошел.

– Ты в порядке? – спросила Тереза.

Я подумала, что буду в порядке только тогда, когда кто-нибудь вонзит нож в живот Расмусу, но сдержалась и кивнула:

– Все нормально.

К нам подошел Юнас. Он работал ассистентом на переменах, патрулировал коридоры и отвечал за то, чтобы все было в порядке. Каждый раз, когда я видела его загорелые руки и ясные голубые глаза, у меня в животе все сжималось. Не знаю, почему он мне так нравился. Может быть, все дело было в длинных светлых волосах, а может быть, в том, что ему было двадцать пять и он водил мотоцикл. Иногда я видела, как после школы он мчался прочь на своей «Ямахе».

– Что случилось? – спросил он у меня, но вмешалась Тереза.

– Эта поножовщина! Какой ужас!

– Да, но не переживайте. Мустафа справится, он скоро вернется, а полиция схватит того, кто это сделал.

– Вы так думаете? – Тереза улыбнулась.

– Абсолютно уверен, у них уже есть свидетели. – Он замолчал и посмотрел на меня: – Можно мне с тобой поговорить, Лидия?

Тереза помрачнела и вместе с другими тремя девочками из нашего класса удалилась.

Юнас прислонился к подоконнику.

– Я уже несколько дней не видел твоего брата, что с ним?

– Все нормально, – сказала я, уставившись на потрепанный линолеум.

– Ты ведь знаешь, что я просто хочу помочь, правда? Это моя работа.

– Он немного простужен.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, он придет завтра.

– Отлично. – Юнас кивнул. – Передай ему, что сегодня вечером в молодежном клубе турнир по бильярду. Я буду там до десяти, так что, если он почувствует себя лучше или захочет поговорить, пусть приходит. И ты, конечно, тоже.

– Хорошо, – ответила я, и в это время раздался звонок на урок.

Когда я вернулась домой, на кухне был полный бардак. Масло, хлеб и сыр стояли на столе, кто-то пролил какао на пол. Дани сидел в своей комнате и играл в «Зельду».

– Тебе лучше?

– Да, – сказал он, не сводя взгляда с экрана.

– Хорошо. Нам нужно прочитать письмо от твоего классного руководителя, посмотреть, что ты пропустил.

– Знаю, но пока не хочу.

Он громко засмеялся, пройдя очередной уровень, залез рукой в пакет с шоколадными хлопьями, стоявший у него на коленях, и засунул их в рот.

– Что значит не хочешь? Ты что, забыл, о чем мы говорили сегодня ночью?

Дани умоляюще посмотрел на меня:

– Мы можем просто забыть об этом?

– Ты шутишь, что ли? Ты был очень расстроен, а я обещала тебе помочь.

– Я изменился, понятно? Все в порядке.

– Нет, не в порядке! – я уже почти кричала.

– Лидия, займись своими делами и оставь меня в покое.

Он снова принялся за игру. Я почувствовала закипающую ярость, бросилась в комнату и выключила телевизор.

– Ты что делаешь, блин?

– Ты оставил на кухне еду, – прошипела я.

Дани зло посмотрел на меня, но все-таки встал, бросил геймпад на кровать и вышел из комнаты.

– Чертова сучка! – услышала я его бормотание.

Я уже собиралась уйти, но вдруг мой взгляд упал на дверь шкафа с одеждой. Я подумала о том, что говорили о Мустафе, и перед моими глазами всплыла окровавленная куртка Дани. Мне совершенно не хотелось этого делать, но я знала, что должна.

Я осторожно открыла шкаф, засунула внутрь руку и достала то, что Дани засунул туда вчера, потом бросилась к себе в комнату и закрыла за собой дверь.

Сердце билось в груди, когда я рассматривала футболку, чувствуя, какая она тяжелая. В нее что-то было завернуто. Я подошла к окну, чтобы разглядеть это на свету, и осторожно развернула ее. Я увидела, как на ткани проступили темные пятна, а потом сверкнуло лезвие.

Я стояла, разглядывая лежащий передо мной нож, и пыталась собраться с мыслями. Откуда он взялся? Это нож Дани? Или чей? И наконец, неужели он действительно такой дурак?

Когда ко мне вернулась возможность соображать, я завернула нож обратно в футболку и засунула ее поглубже к себе в сумку. Все мое тело дрожало, я пыталась понять, что мне делать. Первой моей мыслью было рассказать Дани, что я нашла нож, но я тут же передумала. Я не хотела, чтобы он разозлился, я не хотела слушать никаких объяснений. Но нужно было что-то сделать, я не могла просто оставить нож на месте.

Я вышла в коридор. Дани вернулся в свою комнату. Я услышала звук включившейся видеоигры, крикнула, что пойду прогуляюсь, и сбежала вниз по лестнице на улицу.

Несмотря на то что я прожила здесь всю свою жизнь, я чувствовала себя потерянной. Я столкнулась с женщиной в большой стеганой куртке, она накричала на меня и велела мне смотреть, куда я иду. Я обошла весь квартал, прошла мимо парикмахерской, в окнах которой висели фотографии женщин с объемными прическами, киоск, где продавали дешевые конфеты.

Дани не понимал, насколько все серьезно. Если Мустафу пырнул ножом именно он, его все равно найдут. Может быть, будет лучше, если он сам признается? И тогда, возможно, ему помогут?

Когда я думала об этом, я едва могла дышать. Я ведь всего лишь хотела помочь Дани, я хотела, чтобы у него все было хорошо. Чтобы он перестал общаться с Джексоном и со всеми остальными. Но у меня ничего не вышло. И я не могла больше ничего сделать.

Меня бесило, что мой брат так подставился, что он не понимал, насколько все плохо. Вся его жизнь могла пойти под откос, вся наша семья рушилась. Если бы папа узнал, что Дани кого-то порезал, он бы этого не выдержал. Но что мне оставалось делать? Нельзя же было оставлять все как есть. К тому же тринадцатилетних в тюрьму не сажают.

Я перешла улицу и пошла в сторону школы «Хойа», хотя так и не решила, что именно буду делать. Я обошла низкое здание из красного кирпича, с железной крышей и зелеными дверьми, и остановилась в нескольких метрах от входа.

Стоял прекрасный день, сияло солнце. Тонкий слой снега подтаял, с крыши капала капель, но кое-где в тени все еще лежали сугробы. В моей голове кружились разные мысли, я слышала голоса: один говорил, что я не могу подвести Дани, а другой – что если я не буду действовать, станет еще хуже. Мой брат подставил меня немыслимым образом – что бы я ни сделала, будет плохо. Я была зажата в угол.

И тут я услышала звук. Сначала раздался рев, у ворот он стал тише, а на парковке смолк совсем. Юнас остановил свой мотоцикл, опустил подножку, достал тяжелую цепочку, продел ее через заднее колесо и прикрепил к стоянке. Замок сверкал на вечернем солнце. Я не могла оторвать от него взгляд. Оставалось только надеяться, что никто не видит, как я уставилась на него, в принципе, в школьном дворе никого не было.

Он снял шлем и пошел в мою сторону. Я не знала, куда мне деваться. Я повернулась и пошла назад, в ту же сторону, откуда пришла. Но Юнас уже увидел меня.

– Лидия! – крикнул он и помахал мне.

Я остановилась посреди двора и помахала ему в ответ.

– Как здорово, что ты пришла.

– Я, в общем… – начала я, но замолчала. Я совершенно не понимала, что мне делать.

– Ты играешь в бильярд?

Мой мозг отчаянно работал в поисках ответа на довольно-таки простой вопрос. Я не смогла выдавить из себя ничего умнее какого-то «у».

– Что-то случилось?

Я покачала головой, но, видимо, не слишком убедительно.

Возле входа в молодежный клуб собрались какие-то подростки, Юнас отвел меня в сторону, мы остановились под каштаном.

– Тебе нужно поговорить?

Я несколько раз сглотнула и уставилась на голые ветки дерева. Я вспомнила, как ребенком собирала каштаны и набивала ими полные карманы. У нас с Дани в комнате были целые коробки каштанов. Мне очень хотелось убежать оттуда, просто повернуться и убежать, но что-то меня удерживало.

Юнас обнял меня за плечи, и мое тело пронзил электрический разряд.

– Расскажи мне, что случилось, я тебя выслушаю, – почти прошептал он.

Его голубые глаза смотрели так пронзительно, и я подумала, что на меня еще никогда и никто так не смотрел. То есть не просто пробегал по мне взглядом, думая, «а, это Лидия», при этом не видя меня на самом деле, и не думая о том, что я Лидия, человек, у которого есть мысли и чувства.

Моя рука полезла в сумку, расстегнула застежку. Я подумала о Дани, о том, каким испуганным и расстроенным он был в ванной, о том, что это может случиться снова. Еще не раз он придет домой в окровавленной одежде, и однажды пырнут ножом его самого.

Я посмотрела в глаза Юнасу. Почувствовала, как бьется мое сердце. То, что я собиралась сделать, должно было изменить всю нашу жизнь. И пути назад не было.

Юнас ободряюще кивнул мне, я глубоко вздохнула.

– Мне нужно кое-что вам показать, – сказала я, засовывая руку в сумку.

Глава 12

Резкий звонок телефона вырывает меня из объятий сна. Еще не до конца придя в себя, я сажусь, щурюсь от лучей света, пробивающихся через жалюзи, и пытаюсь понять, сколько сейчас времени. Я еще не совсем проснулась, но следующий звонок телефона приводит меня в чувство, я думаю о том, не проспала ли я. Может быть, мне звонят с работы, потому что я пропустила планерку в десять утра?

Я неловко хватаю телефон, пытаясь разглядеть, кто мне звонит.

– Алло!

– Спишь? – спрашивает Мики.

– Нет, все хорошо, – отвечаю я резко. – Ты что-то выяснил?

Я слышу на фоне голоса и понимаю, что он еще на работе.

– Да.

В его голосе слышится отстраненность, словно он не хочет со мной разговаривать.

– Что?

– Есть видео с камеры наблюдения.

– На нем Дани?

– Больше я ничего сказать не могу.

– Ты хочешь сказать, что у них есть доказательства того, что Дани что-то сделал с Линнеей? Нет, это ошибка.

– Его подозревают по праву, выдан ордер на его арест, – продолжает Мики жестко. – Вполне возможно, что у них на руках есть его имя и фотография, и он объявлен в розыск.

Что-то внутри меня холодеет. Я думаю о папе, я не хочу, чтобы он об этом узнал.

– Но если он невиновен…

– Лидия. – Он вздыхает. – Я просто хочу, чтобы ты была готова.

– Поняла. Спасибо.

Я сажусь на постели и сжимаю в руке мобильник. Пытаюсь нащупать почву под ногами. Проходит несколько минут, потом я решаюсь. Я звоню на работу и беру больничный, в душ не иду, но готовлю папе завтрак и обед, а потом выхожу из квартиры.

Я стою в зале ожидания полицейского участка, теребя в руках карточку Валлина. Я жду того, кто меня проводит. Передо мной вьется длинная очередь из людей, которые пришли сюда по разным вопросам. Пожилой мужчина на ломаном шведском раз за разом просит ему помочь, но женщина в униформе за окошком из плексигласа только показывает ему на выдающий талончик аппарат, где можно понажимать разные кнопки и встать в очередь по некой замысловатой системе. Мужчина качает головой, он не понимает, что ему делать, но женщина отказывается разговаривать с ним прежде, чем он возьмет талончик. Когда она в третий раз просит его отойти, атмосфера накаляется. Люди в очереди начинают возмущаться, но я не понимаю, кем именно они недовольны – женщиной или стариком.

Когда Кристиан Валлин открывает стеклянную дверь в коридор полицейского участка, я чувствую облегчение. Я не была уверена в том, что он меня примет, потому что, разговаривая с дежурным администратором, я не могла четко сформулировать, зачем пришла. Возможно, он думает, что я хочу узнать у него про Дани.

Он кивает мне и провожает в безликий кабинет со светло-желтыми обоями, маленьким письменным столом и двумя стульями с серыми сиденьями. На окне стоит одинокое растение, вполне возможно, искусственное. Нигде нет ни малейшего намека на то, что Кристиан Валлин – живой человек, у которого есть семья и хобби. Он закрывает за собой дверь, я сажусь на стул и чувствую, как у меня повышается пульс.

– Итак, – говорит он и садится за стол напротив меня. – Вы хотели мне что-то рассказать?

Его голос звучит подчеркнуто официально, взгляд очень пристальный. Как глупо заявиться сюда без обдуманного плана.

– Дани невиновен, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Он никогда бы не причинил никому зла.

– Разве он не сидел в тюрьме за побои?

Я мотаю головой, мне очень трудно держать себя в руках. Валлин абсолютно уверен в своей правоте. Я знаю, о чем он думает, когда смотрит на меня и моего брата. Мы для него мусор.

– Что бы вы ни думали, этому есть логическое объяснение.

Взгляд Валлина становится мягче. Кажется, ему меня жалко, наивную сестру, которая верит только хорошему о своем брате. Но та картинка, которую он себе нарисовал, не соответствует реальности. Я знаю, что Дани часто совершал глупые поступки, но в этот раз я должна в него верить. Я больше не предам его, ни за что на свете.

– У вас нет доказательств, – говорю я наконец, скорее ради провокации. Мне нужно знать, что в руках у полиции. Это дальний бросок, но, кажется, он попадает в цель. Валлин берет в руки папку, лежащую перед ним на столе, медленно открывает ее и перебирает файлы до тех пор, пока не находит что-то. Он достает эту бумагу и кладет ее передо мной.

В моей груди образуется бездонная яма. Я знала, что у них есть нечто подобное, и все-таки от этой фотографии я цепенею.

Передо мной лежит снимок с камеры наблюдения на Центральном вокзале Мальмё. Я вижу спешащих по своим делам людей, а прямо посреди толпы – мой Дани. Его видно очень четко, хотя тело развернуто к нам боком, он оглядывается через плечо. Рядом с ним молодая женщина, напоминающая исчезнувшую Линнею Арвидссон. Ее глаза широко распахнуты, кажется, она чего-то боится.

Я наклоняюсь ближе и внимательно изучаю фотографию, пытаюсь найти хоть какое-то объяснение тому, что на ней происходит. Ведь иногда видишь совсем не то, что есть на самом деле. Дани и Линнея Арвидссон, возможно, просто случайно столкнулись. Я изучаю язык их тел, пытаюсь как-то истолковать их позы. И тут я вижу. Если не вглядываться, то и не заметишь, но увидев, забыть уже невозможно. Я сглатываю и украдкой смотрю на Валлина, который не сводит с меня взгляда. Там, где соприкасаются их тела, рука Дани сжимает руку Линнеи выше локтя.

– Это еще ничего не значит, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие. – Возможно, она споткнулась, а он подхватил ее, чтобы она не упала.

– Знаете ли вы, сколько камер наблюдения работает на вокзале? – спрашивает он. – Сто шесть. На всех видео ваш брат держит Линнею Арвидссон за руку.

Он забирает фотографию и засовывает ее в папку.

– Вашего брата подозревают законно, – продолжает он, – и вы, конечно, понимаете, что для Даниеля будет лучше, если Линнею Арвидссон найдут живой. Так что подумайте еще раз – нет ли такого места, куда бы он мог отправиться?

Я едва могу дышать. Зачем Дани схватил Линнею Арвидссон? Должно же быть этому какое-то объяснение. Как бы я ни хотела верить брату, у меня из головы не выходят ее испуганные глаза. Похоже, она просто в ужасе. Может быть, именно для этого ему нужен был пистолет? Чтобы было легче ее похитить?

Я пытаюсь поставить себя на место Дани. Если он увез Линнею Арвидссон вопреки ее воле, куда он мог отправиться? Насколько я знаю, у него нет знакомых за пределами Мальмё, и кажется очень странным, что он вынудил ее сесть в поезд и поехать в случайном направлении.

Я смотрю на карту региона Сконе, висящую передо мной, пытаюсь вспомнить, не говорил ли он когда-нибудь о каком-нибудь месте. И тут мне в голову приходит одна мысль. Однажды, когда мы были еще маленькими, мамин коллега сдал нам домик в северном Сконе. Это была довольно-таки дряхлая избушка прямо посреди леса, но мама настояла, чтобы мы провели там неделю, чтобы мы, дети, вернувшись в школу после каникул, тоже могли рассказать, что были в отпуске.

Я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к озеру с черной водой и шатающейся пристанью, куда мы ходили каждый день. Я помню сухарики, которые мы брали с собой, пакет сока и масляное печенье. Пока мы, дети, играли в песке, папа слушал радио, а мама читала книгу с глянцевой обложкой. Конечно, мы не летали чартерным рейсом в только что построенный отель класса люкс с пахнущим хлоркой бассейном, но это была моя первая в жизни поездка. По вечерам мы играли в карты, ели чипсы и разжигали камин, хотя от него становилось так жарко, что приходилось спать с открытыми окнами. Вокруг нас вились комары, но мама говорила, что ничего страшного, если они нас слегка покусают, главное, что мы выбрались куда-то.

– Нет, – отвечаю я, открывая глаза.

Валлин смотрит на меня. Он хочет заставить меня рассказать ему о моих мыслях, но я не поддаюсь.

– Вы уверены?

Я встаю.

– Мне в голову ничего не приходит, – говорю я равнодушно и выхожу из его кабинета.

Глава 13

Все выходные я работаю, но мне трудно сосредоточиться. Несколько раз в час я проверяю мобильный, надеясь, что Дани выйдет на связь. В понедельник, через неделю после того, как Кристиан Валлин первый раз постучался в нашу дверь, выходит новая статья о Линнее Арвидссон. Заголовок рубрики гласит: «Двадцатидвухлетняя девушка все еще не найдена». В конце статьи приводится еще одно интервью с Ричардом Бофорсом, в этот раз в формате видео.

Я надеваю наушники и нажимаю кнопку Play. Репортер поймал Бофорса, когда тот выходил из офиса, и я задаюсь вопросом, не странно ли это, что родственника жертвы опрашивают в такой ситуации.

Даже не представившись, репортер спрашивает, есть ли какие-то новости по делу об исчезновении Линнеи. Ричард Бофорс отвечает, что они делают все возможное и что он полностью доверяет полиции. Затем он показывает стопку объявлений с фотографией Линнеи и объясняет, что он ходит по району, где она пропала, и расспрашивает всех, не видели ли они ее. Говорит он тихо, но очень четко. Меня поражает его элегантность, дорогой костюм и аккуратно уложенные волосы. Он превосходно подходит на роль скорбящего партнера, ему невозможно не сочувствовать.

Когда репортер спрашивает Бофорса, хочет ли он обратиться к общественности, тот поворачивается к камере лицом.

– Мы с мамой Линнеи очень ее любим и скучаем по ней. Единственное наше желание – чтобы она вернулась домой. Если вы видели Линнею в последнюю неделю, пожалуйста, обратитесь в полицию.

Я перекручиваю видео назад и восторженно разглядываю Ричарда Бофорса. Глаза у него грустные, но в его взгляде я улавливаю и кое-что еще. Его глаза вспыхивают, как только встречаются с камерой, видно, что Ричарду нравится внимание. Он убит исчезновением возлюбленной и все же наслаждается этим интервью.

Мне в голову приходит одна мысль. Я набираю имя Ричарда Бофорса в Google и через несколько секунд выясняю, что он работает биржевым аналитиком в банке «Оресунн», офис которого тоже находится в Вестра-Хамнен. Я надеваю куртку и выхожу из дома.

На Центральном вокзале Мальмё я выхожу из автобуса и иду по улице Нептунигатан к «Ниагаре», трем зданиям одинаковой формы из стекла и дерева, соединяющимся в одно. Выглядит все это довольно забавно, кажется, словно в строение воткнули много деревянных палочек. В здание университета, где, согласно данным газеты, училась Линнея Арвидссон, входят и выходят люди. Я на миг задумываюсь о том, чтобы войти туда, но решаю этого не делать и иду к следующему островку.

У моста я останавливаюсь и смотрю на темную воду. Море проникает в город, интересно, сколько людей ежегодно здесь тонет? Перевалиться через ограду мостика совсем не сложно, а вот выбраться гораздо труднее.

Одну за другой я миную офисные высотки. Обернувшись, я вижу их отполированные окна, а за ними кабинеты со сверкающей мебелью из стекла и хрома. Широкие тротуары вычищены до блеска, единственный слышный звук раздается со строительных площадок, где возводятся дома класса люкс с открытой кухней и ванной в итальянском мраморе.

Напротив конференц-зала «Закрученный торс» находится кафе, где работает Дани. Университет Линнеи располагается дальше, чем мне казалось, но, вполне возможно, она проходила мимо него по дороге к набережной Сундспроменаден, где она живет со своим парнем. Может быть, именно так она и познакомилась с Дани? Просто зашла в его кафе?

Подойдя к банку, где работает Ричард Бофорс, я останавливаюсь. Я не совсем уверена в том, что мне нужно сделать, нельзя же просто ворваться туда безо всякой причины. Мой взгляд случайно падает на ресторанчик в ближайшем здании, и там я кое-что вижу. У кассы стоит рослый мужчина в темном костюме, он беседует с официанткой. В одной его руке зажат портфель, в другой он держит бумажный стаканчик с крышкой. Он оборачивается, и я узнаю его лицо. Это Ричард Бофорс.

Я провожаю его взглядом, просто не могу отвести от него взгляд, и несколько секунд спустя он меня замечает. В реальности он выглядит даже лучше, излучает уверенность в себе, поэтому перестать на него смотреть очень сложно.

– Здравствуйте! – говорит он улыбаясь.

– Здравствуйте, – неуверенно отвечаю я.

– Мы знакомы?

В моей голове проносятся тысячи мыслей. Что мне делать? Соврать? Или рассказать ему правду? Что моего брата обвиняют в похищении его девушки, но полиция ошибается?

– Нет, но Линнея… – начинаю я, но голос ломается.

Его глаза сразу становятся серьезными.

– Вы учитесь вместе?

– Да, – отвечаю я.

– Ужасно все это, – говорит он, качая головой.

– Да, это правда, – удается мне выдавить из себя, хотя сердце колотится так, что я не слышу собственные мысли. – Полиция так никого и не нашла?

Он поворачивает голову, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, а потом наклоняется ко мне поближе.

– Не знаю, рассказывала ли тебе Линнея, но к ней приставал один парень. Он преследовал ее несколько недель, стоял возле университета и ждал ее после занятий, шел за ней до самого дома. Похоже, именно он ее и похитил.

– Ой! – восклицаю я, понимая, что он имеет в виду Дани. – Я не знала.

Ричард Бофорс глубоко вздыхает, что-то в его лице меняется.

– Если бы я сразу понял, насколько все серьезно, я бы его избил. – Он на мгновение умолкает, потом грустно улыбается. – Мне нужно идти, было приятно познакомиться…

– Лидия, – вставляю я.

– Лидия, – повторяет он и смотрит на меня теплым взглядом, уходя в офисное здание.

Я поворачиваюсь и иду обратно к Центральному вокзалу, пытаясь разобраться в своих чувствах. С одной стороны, я все еще в шоке от того, что Ричард Бофорс сказал о Дани. Я пытаюсь себе это представить: мой брат преследовал Линнею, на него это совершенно не похоже. Но зачем она рассказала об этом своему молодому человеку, если это неправда?

Я останавливаюсь возле канала и перегибаюсь через ограду. Соленый морской воздух ударяет мне в лицо, я делаю несколько глубоких вдохов. Мне плохо от того представления, которое складывается о Дани за последнее время, не знаю, как долго еще я смогу ему противостоять. Возможно, я совсем не знаю своего брата, может быть, он и впрямь монстр, как утверждают полиция и Ричард Бофорс, хищник, напавший на Линнею Арвидссон и похитивший ее.

Я думаю о фотографии с камеры наблюдения на вокзале, а потом о квартире Дани. Если он поджидал Линнею возле университета, а затем силой затащил на вокзал, почему в его коридоре все было перевернуто вверх дном? К тому же что-то меня цепляет в поведении Ричарда Бофорса. Если он действительно волнуется о Линнее, разве он не должен выглядеть более печальным? Скорбящий человек не носится по всему городу, раздавая интервью направо и налево и пожимая руки незнакомцам?

Я тороплюсь домой, проверяю, что папа поел, а затем открываю свой пыльный ноутбук. Мики подарил мне его на Рождество пару лет назад. Я захожу в интернет на сайт Flashback и ищу форум о Линнее Арвидссон. В нем около пятидесяти сообщений, я прочитываю их в поисках какой-нибудь новой информации. Некто по имени The Devil написал, что чувствует: с Ричардом Бофорсом что-то не то. Я с ним абсолютно согласна. The Devil комментирует его интервью и пишет, что в большинстве случаев женщин убивают их близкие. Но остальные не подхватывают его зацепку и высказывают самые дикие теории.

Поразмыслив немного, создаю свой собственный профиль и пишу сообщение:

«Когда я смотрю интервью Бофорса, мне тоже кажется, что что-то здесь нечисто. А полиция вообще его проверяла? Неужели ни у кого нет какой-нибудь информации о молодом человеке Линнеи Арвидссон?»

Проходит всего несколько секунд, кто-то отвечает мне, что думал о том же самом, и ветка оживает. Все начинают обсуждать Ричарда Бофорса. Кто-то находит разорившееся акционерное общество, кто-то – фотографии из Facebook, сделанные на весьма нескромной вечеринке на Ибице. Ничего важного все эти сведения не несут, но вдруг появляется некий человек по имени Betty92, который говорит, что знает Ричарда Бофорса лично.

Звонит мобильник. Я вижу на экране имя Мики и решаю не отвечать. Он звонит еще раз, я отключаю звук и пишу новое сообщение.

«Можешь рассказать что-нибудь? Что он за человек?»

Ветку заполняют такие же вопросы, обсуждение набирает обороты. Мог ли Ричард Бофорс убить свою возлюбленную, а потом подстроить все так, чтобы избежать подозрений? Кто-то подробно объясняет, как легко избавиться от тела, выбросив его в море. «А ведь они живут прямо на берегу», – добавляет кто-то другой.

Я читаю все это со смешанными чувствами. Приятно сознавать, что подозрения падают на кого-то еще, а не на моего Дани, в то же время меня мучает совесть за то, что я сейчас делаю. Подойдя к перекрестку, я получаю сообщение, внутри меня все сжимается, когда я вижу, что оно от Betty92. Она отправила мне адрес своей электронной почты и попросила связаться с ней, если я хочу узнать что-то еще.

Я начинаю обдумывать свой ответ, и в этот момент появляется новый пост со ссылкой на статью в газете. Дрожащей рукой я копирую ссылку в строку поиска и нажимаю на галочку, чтобы открыть статью в новом окне. Фотография загружается несколько секунд, а потом я вижу лицо Дани. Это старая фотография, у него короткая стрижка и серьезный взгляд, направленный в камеру. У меня темнеет в глазах. «Полиция разыскивает подозреваемого в похищении Линнеи Арвидссон».

Я чувствую, как у меня останавливается сердце. Я смотрю на фотографию, а потом возвращаюсь к форуму Flashback. Пост взрывается сообщениями. «Подозреваемого зовут Даниель Симович, в течение нескольких недель он преследовал Линнею Арвидссон и приставал к ней», – цитирует кто-то газетную статью. «Я всегда это знала», – пишет кто-то другой. «Мальмё страдает от иммигрантов, свободно приезжающих в наш город. Город полностью контролируется бандами. Я совершенно не удивлен, что несчастную Линнею убил югославский чурка», – пишет третий.

Глава 14

Я сижу у папы, держу в своих руках его большую теплую руку и пытаюсь забыть обо всем на свете. Кристиан Валлин звонил и оставил два сообщения, Мила тоже пыталась со мной связаться, но у меня нет сил им отвечать. Кажется, мой мир рухнул. Они опубликовали имя и фотографию Дани, и теперь уже совершенно не важно, виновен ли он на самом деле, теперь он навсегда связан с этим делом.

Я понимаю, зачем они это сделали. Валлин считает, что мой брат похитил Линнею и удерживает ее в заложниках. С каждой минутой шансы найти ее живой уменьшаются, а он пытается ее спасти. Он знает, как эта публикация скажется на Дани, но, конечно, у него нет выбора – жизнь Линнеи важнее жизни Дани.

Папа бормочет что-то неразборчивое. Весь вечер он ведет себя беспокойно, словно чувствует, что что-то случилось. Я глажу его по спине, пытаюсь придумать, о чем с ним поговорить. Вспоминаю о последнем выступлении танцевального кружка Эллен и рассказываю ему о нем.

– Эллен… – говорит он слабым голосом.

– Старшая дочка Милы, – добавляю я.

Он кивает и улыбается:

– А ты? У тебя нет детей?

Он все чаще задает такие вопросы, словно на ощупь пробираясь к реальности, которую он упустил. Словно мир – это темная комната, из которой он пытается выбраться на свет.

– Нет, – мягко говорю я и думаю о том, как Мики заговаривал о детях. Он мечтает о семье, о воскресных утрах в постели с маленьким малышом, о поездках в парки развлечений, о совместных праздниках, но я не уверена, что смогу ему это обеспечить.

– А у Эллен есть брат, его зовут Макс.

– Макс, – повторяет папа, его голос светлеет. – Макс и Дани.

Волоски на моих руках поднимаются, я опускаю лицо, чтобы он не подумал, что я расстроилась из-за него. Я думаю о том, заметит ли он, если Дани больше не будет к нам приходить и как это повлияет на Макса и Эллен. А если кто-нибудь в школе расскажет им о том, что случилось? Внутри меня все холодеет, когда я представляю себе лицо Дани на первых полосах завтрашних газет. Как Мила объяснит это детям? Наверное, им придется пропустить несколько дней учебы.

Папа доверчиво улыбается мне, но его глаза пусты, и я думаю о том, что вовсе даже не плохо, что он не понимает происходящего. Когда он устает, я помогаю ему надеть пижаму и лечь в постель. Я задергиваю шторы, зажигаю ночник на окне и укрываю папу одеялом. Возле его кровати стоит старый магнитофон и кассета с хорватской народной музыкой. На обеих сторонах кассеты одни и те же песни, я переворачиваю кассету и включаю магнитофон. Несколько секунд слышны только щелчки и шуршание, а потом начинает звучать музыка. Хор поет песню об утраченной любви под аккомпанемент мандолины.

– Lijepo spavaj[3]! – шепчу я и уже собираюсь выйти из комнаты, как вдруг он хватает меня за руку.

– Лидья, – говорит он абсолютно ясным голосом.

– Да?

Он так широко улыбается, что обнажаются нижние зубы, и мне даже кажется, что это не бессознательный рефлекс.

– Спасибо.

Я киваю и выхожу из комнаты, но успеваю сделать всего несколько шагов и захожусь в рыданиях. Я бегу на кухню и закрываю за собой дверь, опускаюсь на стул возле стола и рыдаю. Кажется, мое тело пытается избавиться от всего, через что ему пришлось пройти, от всего ужасного.

Я цепляюсь руками за столешницу, впиваясь ногтями в дерево. Я плачу от несправедливости. Почему они не могли подождать и не сообщать имя Дани? Почему я не смогла ему помочь, когда была нужна ему? Я отвечаю за Дани, и я не справилась.

Всхлипывая, я ложусь на холодную столешницу и чувствую прикосновение дерева к щеке. Мое лицо опухло от слез, я громко сморкаюсь и вытираюсь рукавом свитера. Если Дани действительно сделал то, в чем его подозревает полиция, я не знаю, что со мной будет.

Я долго сижу на кухне, наблюдая за тем, как на город опускается вечер. Вижу, как краснеет небо и остается лишь тонкая полоска света у горизонта, думаю о том, что нужно что-то съесть, хотя я и не голодна. В этот момент раздается стук в дверь.

По телу пробегают мурашки. Я больше не могу, я не хочу никого видеть. А если это Кристиан Валлин пришел рассказать мне, что они нашли Дани? В таком случае Инез уже видела его и сообщила всем остальным. И весь квартал знает, что случилось в нашей квартире.

Я медленно встаю и шаркающей походкой выхожу в коридор. У меня настолько нет сил, что я едва могу поднять руку и повернуть замок. Дверь поскрипывает, открываясь. Я стою в полумраке коридора, не могу ни закрыть рот, ни сказать что-нибудь, и только спустя несколько секунд вспоминаю, что должна дышать.

Дани смотрит на меня. Его ботинки перепачканы глиной, а когда хлопает дверь этажом ниже, он беспокойно оглядывается, но в целом все так же, как и раньше.

В моей голове проносится целый ураган мыслей. Я хочу броситься ему на шею и крепко обнять, но лишь стою, застыв, пытаясь подобрать слова. Я хочу спросить его, где он был, что случилось. Говорил ли он с полицией? Но не могу выдавить ни слова.

Дани устало улыбается, и вокруг его рта появляются ямочки. Никогда не могла устоять перед ними. Как только я их вижу, я слабею.

– Можно войти? – спрашивает он, указывая на кухню.

Дани

Глава 15

На кухне пахнет кофе и корицей, теплый свет придает ощущение уюта. Меня не было всего неделю, и все же очень приятно вернуться в папину квартиру.

Лидия закрывает дверь. Она смотрит на меня, широко распахнув глаза, и мне становится стыдно. Видимо, мое отсутствие сказалось на ней гораздо сильнее, чем я предполагал. Я не хотел вмешивать ее в мои дела.

– Где ты был?

– Это долгая история.

– Тебя ищет полиция.

Я не знаю, что ей ответить, и отвожу взгляд.

– Поесть найдется? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, словно я просто зашел в гости, как обычно. Я с утра ничего не ел и умираю от голода. Я достаю из холодильника масло и сыр, а из хлебницы – половину буханки.

Сестра так и стоит в дверях, я стараюсь не смотреть на нее. Мне очень хочется все ей объяснить, вот только сделать это нужно правильно. Мысль о том, что я могу снова ее разочаровать, невыносима.

– Ты не можешь вот так просто появляться в дверях! Разве ты не знаешь, что случилось? Черт, ты в розыске!

Я сглатываю, собираюсь с силами. А потом поворачиваюсь:

– Я все тебе расскажу. Очень скоро. Но сначала я хочу поздороваться с папой.

– Он уже лег.

– Пожалуйста, для меня это важно.

От напряжения между нами воздух становится тяжелым. Мне так много нужно ей сказать, но сначала я должен увидеть папу, и я знаю, что Лидия позволит мне это сделать.

– Хорошо, – она вздыхает. – Я поставлю чайник.

Папа переехал в квартиру поменьше, но оставил себе мебель, она стоит точно так же, как и раньше, когда мы были детьми. На потертом зеленом диване видны следы наших детских тел. А вот старое кресло в катышках, оно уже больше не крутится. Даже шторы на окнах те же самые, местами выгоревшие от солнца. Они закрывают нас от любопытных глаз соседей.

Я тихонько прохожу в папину спальню. Он лежит, погрузившись в свою узкую постель. Я беру стул, на котором висит папина одежда, и сажусь рядом. В магнитофоне тихо звучит народная музыка, маленькая лампа на окне синим светом освещает комнату.

– Папа?

Проходит несколько секунд, и он просыпается. Озадаченно оглядывается, и я беру его за руку.

– Это я, Дани. Лежи-лежи, я просто хотел поздороваться с тобой, – говорю я, когда он пытается встать.

Папа устало моргает, потом сосредотачивает на мне взгляд, его лицо светлеет.

– Дани, – говорит он потрескавшимся голосом. – Ты пришел.

– Да, пришел.

– Как здорово! А мама знает, что ты дома?

Я глубоко вздыхаю. Я так надеялся, что он будет достаточно ясно соображать, чтобы я мог по-настоящему с ним попрощаться. Я знаю, что очень рискую, приходя сюда, но, возможно, это мой последний шанс.

– Я уже разговаривал с ней, – говорю я, очень стараясь улыбнуться.

– Хорошо. Она наверняка захочет приготовить тебе что-нибудь вкусненькое. Можешь попросить ее сделать черное ризотто с мидиями? Она пыталась научить Милу и Лидью, но им это неинтересно.

Я глажу его щеку. Она сухая и шершавая, я вздыхаю. Я ведь показывал Лидии, как правильно брить. Нужно сильнее прижимать бритву к коже.

– Все хорошо? – спрашиваю я, пытаясь запомнить его всего, целиком. Его мутный взгляд, его голос, запах лавандового мыла, которое Лидия все время ему покупает.

– Да, а у тебя как дела?

– Очень хорошо, – говорю я, сглатывая комок в горле. – А теперь спи.

Папа кивает и поворачивается на бок.

– Спасибо, что пришел, moj sin. До завтра.

– До завтра, папа.

Лидия ждет меня на кухне. Я знаю, что она злится на меня. И все-таки она достала колбасу и сыр, а посреди стола стоит чайник. Из носика идет пар.

– Теперь ты должен все мне рассказать.

Я киваю и сажусь. Беру хлеб и щедро намазываю его маслом.

– Во-первых, ты должна знать, что все уладится. Тебе не о чем волноваться.

– Не о чем волноваться? Ты шутишь?

– Во-вторых, – продолжаю я, – не верь тому, что обо мне говорят.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она. – Я видела снимок с камеры наблюдения, на котором ты держишь несчастную девушку за руку. Я была в твоей квартире.

– Но все не… – больше я ничего не успеваю сказать, потому что раздается стук в дверь.

– Откройте, полиция, – слышен громкий голос за дверью.

У меня сводит скулы, кровь стучит в висках. Откуда полиция знает, что я здесь? Они выследили меня? Я встаю и лихорадочно пытаюсь придумать способ сбежать, но мы ведь на третьем этаже. Даже если мне удастся выбраться на балкон, спрыгнуть вниз я не смогу. В любом случае полиция уже точно окружила весь дом.

Снова раздается стук в дверь. В этот раз он настолько громкий, что эхом разносится по всей квартире. Я ругаюсь про себя. Лишь бы они не напугали папу. Лидия встречается со мной взглядом, от ее круглых от ужаса глаз все внутри меня сжимается.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – говорю я. – Ты должна мне верить. Ничего им не говори. Понимаешь?

Но Лидия не отвечает.

– Лидия, послушай меня. Ничего не говори полиции. Это очень важно. Кивни в знак, что понимаешь меня.

Наконец она глубоко вздыхает и кивает.

– Откройте, иначе мы выбьем дверь, – слышен голос на лестничной клетке.

– Иду, – отвечает Лидия, выходит в коридор и открывает дверь.

В квартиру врываются несколько человек в форме, один из них подходит ко мне.

– Даниель Симович? – спрашивает он, заламывая мне руки за спину.

Я киваю, и он застегивает наручники за моей спиной, а потом обыскивает мои карманы в поисках оружия.

Человек в бежевой одежде что-то говорит Лидии, а потом обращается ко мне:

– Даниель Симович?

Я снова киваю, он продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю. Я пытаюсь поймать взгляд сестры, она стоит в углу, сложив руки на груди, и не отрывает взгляд от пола.

Глава 16

Все думают, что человек привыкает к тюрьме, что сложнее всего, когда тебя сажают за решетку в первый раз. Но для меня все наоборот. Сначала ты не понимаешь, каково это на самом деле, когда тебя изолируют от всего. Ты настраиваешься держаться, как очень точно высказался Нельсон Мандела, «быть свободным в своих мыслях», мужественно выдержать все унижения, которые подразумевает ограничение свободы. Холодные стены, твердый матрас, бронированные двери и запах мочи присутствуют только в том случае, если ты позволяешь им присутствовать, так сказала однажды психолог, полная дура.

Некоторые говорят, что пребывание в тюрьме чему-то их научило, даже принесло им пользу, – полная чушь. Клянусь, что абсолютно все сидящие в тюрьмах в этой стране мечтают об одном и том же – поскорее выйти на свободу. Свободно двигаться, заполнить легкие свежим воздухом, делать все, что хочется.

В общем-то, жизнь в ограниченном пространстве – обычное дело. Я всегда жил в маленьких квартирах, работал в кафе, где девяносто процентов времени проводил за стойкой без возможности свободно передвигаться. Но даже если моя квартира маленькая, а быть прикованным к кассе, продавая кофе богатеньким биржевым маклерам, весьма утомительно, это все же мой выбор.

В аресте меня пугают не физические ограничения. Я могу смотреть в одну точку на стене, делать отжимания на одном и том же участке потертого пола, ходить на ежедневную прогулку по одному и тому же крохотному дворику. Нет, хуже всего то, как это влияет на мозг. В первый раз этого не понимаешь. Страх и паранойя подкрадываются очень медленно – а теперь я жду, что они захватят меня сразу. Обычно реальность начинает искажаться уже через пару дней. Все, что ты знаешь об окружающем мире, здесь становится совсем иным. И ты начинаешь сомневаться. Мысли превращаются в густой дым, клубящийся в твоей голове, и внезапно ты перестаешь понимать, где правда, а где фантазия.

Карл Моберг поднимает глаза от кипы бумаг, лежащей перед ним на столе. Он высокий и худой, у него совершенно обычный взгляд, но все-таки в его внешности есть что-то особенное. Кажется, что его лицо сложено из неподходящих друг другу деталей, словно кто-то собрал его, просто чтобы посмеяться. Глаза посажены слишком близко друг к другу, нос направлен влево, а рот непропорционально большой. Но в целом он кажется заинтересованным. Он стучит ногой по полу, словно щенок в ожидании прогулки. Совершенно очевидно, что он рассматривает это дело как свой возможный прорыв. Возможно, он уже воображает себя в студии новостей, повествующего о том, как он добился освобождения обвиняемого по делу о похищении Линнеи. Передо мной предстает картинка: он поправляет свой итальянский галстук, смотрит в камеру и говорит: «Можно сколько угодно крутить это дело в разные стороны, но в конце концов мы победили потому, что у них не было доказательств».

– Вас подозревают в похищении человека, подозрение обоснованно. У полиции есть видео с камеры наблюдения на Центральном вокзале Мальмё, поэтому они имеют право на так называемый предварительный арест, – говорит Моберг и смотрит на меня, желая убедиться, что я понимаю его слова. – На данный момент, похоже, никаких других доказательств у них нет.

Он сильно потеет, снимает пиджак, и на рубашке под мышками расплываются мокрые пятна.

– Итак, Даниель, – говорит он, глядя мне в глаза, – вы можете объяснить, как вы попали на это видео с камеры наблюдения?

Я качаю головой, и это вызывает в нем такое недовольство, что становится просто смешно.

– Чем больше вы мне расскажете, тем лучше я смогу вас защитить. Находиться на вокзале – это не преступление, – добавляет он. – То, что вы оказались рядом с Линнеей Арвидссон, может быть чистым совпадением, а то, что вы дотронулись до ее руки, еще не доказывает вашу вину.

Он уже пытался говорить все это, когда посещал меня в камере, но и тогда я ничего ему не сказал. Уже на предварительном следствии я решил придерживаться стратегии молчания. Я думаю об иронии жизни: люди смотрят сверху вниз на таких, как я, а вот таких, как Моберг, изо всех сил старающихся вытащить из тюрьмы разных негодяев, превозносят за их профессионализм. Они обладают всеми привилегиями этого мира и применяют их для того, чтобы дарить свободу убийцам и насильникам. Стоит повнимательнее приглядеться к моральному компасу нашего общества.

– Так как у них нет ничего, кроме этих снимков, непонятно, почему вы ничего не говорите. Полиция считает, вам есть что скрывать.

Я пожимаю плечами. Моберг сглатывает свое разочарование и делает отметку в блокноте. Мы оба знаем, что у меня есть право сменить адвоката, но зачем? Я абсолютно уверен, что дело до суда не дойдет, у них нет никаких доказательств, так что совсем скоро меня отпустят. Конечно, лучше бы мне не попадать в камеру, но это моя ошибка. Полиция может искать до синяков на руках, но я человек опытный и умею скрывать следы. Через несколько дней я соберу свои пожитки и выйду отсюда, вот этого-то как раз Карл Моберг и не осознает.

Глава 17

Кристиан Валлин кивает кому-то за зеркальным окном и откашливается. Он все так же одет в бежевую одежду и почти сливается со стенами комнаты для допросов, выкрашенными в песочный цвет. Если бы не светлые брови, которые придают необычности его внешности, он мог бы стать прекрасным шпионом. Рядом с ним сидит другой полицейский в гражданском, Юн или Йенс, я не запомнил его имени. В отличие от Валлина он в хорошей спортивной форме, похоже, он из тех, кто любит оружие и проводит свободное время в тире.

Я оглядываюсь. Комната больше привычных, но потолок, как обычно, низкий, а лампочка нервно помаргивает. Хотя я и знаю, что абсолютно не виноват, где-то в глубине души мне стыдно, что я снова здесь. Весьма неприятное местечко. Здесь ломается чья-то жизнь, здесь человека заставляют вывернуться наизнанку, и кому от этого становится лучше?

Валлин начинает говорить.

– Допрос Даниеля Симовича, подозреваемого в похищении человека, – говорит он, пытаясь поймать мой взгляд. Я по опыту знаю, что смотреть ему в глаза глупо, выбираю себе чернильное пятно на столе и смотрю на него.

Моберг неразборчиво бормочет и делает пометку в блокноте, словно Валлин сказал что-то новое. Но он по крайней мере пытается что-то делать – в отличие от предыдущих адвокатов, таких пассивных, что я вообще сомневался, живые ли они люди.

Каждый раз, когда они упоминают имя Линнеи, мне приходится держаться изо всех сил, чтобы не выдать свою реакцию. Отчасти мне очень хочется рассказать всю правду, объяснить, как все вышло. Что я никогда не хотел, чтобы все зашло настолько далеко, что я совершил ошибку. Но мы живем в ином мире. Я мог бы рассказывать все тысячу раз, но все равно мне никто бы не поверил.

Валлин говорит обо всех случаях, когда я нарушал закон. Он рассказывает о поножовщине, о драке в Сёндерванне и о том вечере, когда меня взяли с кокаином. Он сообщает о моей проблеме с наркотиками и о том, что меня дважды приговаривали к содержанию в закрытой колонии для несовершеннолетних. По большому счету, преступлений не так уж и много, к тому же все они произошли примерно в один и тот же период, но в глазах посторонних я выгляжу монстром.

Я думаю о том, что большинство людей не имеет ни малейшего представления о том, каково быть мной. Каково это, чувствовать на себе взгляды остальных. Знать, что тебя постоянно в чем-то подозревают, тебя сторонятся. В глазах людей я не заслуживаю доверия, я должен оправдывать их предрассудки.

Ингегерд, мама из той приемной семьи, куда меня поместили, когда мне исполнилось тринадцать, говорила, что нужно действовать, чтобы воплотить пророчество о своей судьбе. Тогда я не понимал, что она имеет в виду, а теперь понимаю. Такому, как я, ребенку иммигрантов из трущоб, нужно работать в два раза больше, чтобы встроиться в общество. Нельзя допускать ошибок, ни в коем случае нельзя упускать учебу или нарушать закон. Нужно молчать и радоваться тому, что тебе вообще разрешили жить в этой стране. Так ли удивительно, что многие выбирают иной путь? Что они создают параллельные реальности, где сами становятся королями? Правда в том, что нас формирует та реальность, в которой мы живем. В конце концов человек устает от постоянных притеснений. Ему приходится вставать, бороться, а иначе его душа умрет.

Может показаться, что я оправдываюсь, вовсе нет. Многие из моих поступков – моя вина. И все же мне хочется объясниться. Я не плохой человек, но я принимал неправильные решения. Я был в таких ситуациях, где проще следовать за потоком и не задумываться о последствиях своих поступков. Я один несу ответственность за все сотворенные мной глупости, и я уже был за них наказан.

Валлин достает три фотографии и протягивает их мне. Я уже видел их во время предварительного допроса и знаю, что они сделаны камерой наблюдения на Центральном вокзале в Мальмё. Я пытаюсь не смотреть на них, но они притягивают мой взгляд. Наконец я сдаюсь. Я вижу свое лицо рядом с лицом Линнеи, вижу ее испуганные глаза, вижу, как крепко моя рука сжимает ее руку, и чувствую, как желудочный сок поднимается к горлу. Мне приходится еще сильнее напрячься, чтобы контролировать выражение лица.

Валлин задает вопросы о моей встрече с Линнеей. Он движется осторожно, пытаясь меня разговорить. Возможно, есть какое-то благоразумное объяснение? Возможно, все это лишь недопонимание? Линнея сказала что-то такое, из-за чего я разозлился, вспылил и совершил необдуманный поступок? Я всего этого не планировал, все произошло в состоянии аффекта.

Я качаю головой, не заглатываю наживку. Я знаю, что объяснять бесполезно, я выучил свой жестокий урок. Они никогда не станут слушать то, что я могу им рассказать, никогда мне не поверят. Такие, как я, считаются виновными до тех пор, пока не доказано обратное. Презумпция виновности.

Валлин по-прежнему говорит спокойно, но я замечаю, что он ерзает на стуле. Он начинает злиться. В вопросах проскальзывают обвинения, и Юн, я решил звать его так, говорит, что для меня будет лучше начать сотрудничать. Что у них есть свидетель, утверждающий, что я преследовал Линнею неделями, что я снова и снова звал ее на свидание и не принимал ответа «нет».

Скажу честно, мне очень неприятно слышать, как они делают из меня жуткого типа, маньяка, пристающего к женщинам. А потом Валлин говорит нечто такое, что больно ранит меня.

– Даниель, Линнея еще жива?

Слова вонзаются в меня, и я не знаю, как на них реагировать. Я делаю глубокий вдох, пытаюсь заполнить воздухом все легкие и сжимаю под столом кулаки.

– Если она жива, Даниель, очень важно найти ЕЕ как можно быстрее. Только ты можешь спасти Линнее жизнь!

Комок в груди становится все больше. Как ужасно слышать от него эти слова. Мне очень хочется все им рассказать, мне хочется жить в мире, где я не выгляжу монстром. Где я обычный человек, имеющий право на ошибку. Имеющий право на прощение.

В холодном свете электрической лампочки танцуют пылинки. Я слежу за ними взглядом, смотрю, как они кружатся передо мной словно снежинки.

– Времени мало, – говорит Валлин. – Давай, Даниель, помоги нам. Ради семьи Линнеи, – продолжает он очень проникновенно. – Подумай о них!

Я встречаюсь с ним взглядом, быстро смотрю в его светлые глаза. Я вижу отчаяние, пронизывающее его блеклые черты. Ненависть. И я думаю о том, что он не имеет ни малейшего понятия о происходящем на самом деле. О том, кто я такой, через что мне пришлось пройти. Если бы он хотя бы попытался меня понять, все бы стало гораздо проще.

Глава 18

– Эй, Сумо. Иди сюда!

Крилле стоял на самой вершине холма и звал меня к себе. Я колебался, у меня были заняты руки – я набрал в роще веточек.

– Ты слышишь меня?

Остальные перестали играть и посмотрели на меня. Я понял, что выбора у меня нет. Я медленно поднялся по склону. Крилле выглядел довольным, он что-то сказал мальчику, стоявшему рядом с ним, и тот зашел ему за спину, а Крилле сложил руки на груди.

– Сколько ты весишь, Сумо?

Я остановился, не вполне понимая, что мне делать. Вообще-то мне хотелось развернуться и уйти, но я не решался.

– Иди-ка сюда, – сказал Крилле, его голос стал мягче.

Он протянул мне руку, словно хотел помочь подняться. С каждым шагом забираться на холм становилось все сложнее, но я продолжал. Стремился наверх вопреки яростным протестам тела. Мне оставалось до вершины всего несколько метров, и тут Крилле расхохотался:

– Молодец, Сумо!

Я чувствовал, что остальные смотрели на меня, их взгляды прожигали мне кожу. Крилле звал меня так с первого класса. Сначала я не понимал, что это значит, но потом догадался. Мама говорила, что мне не стоит обращать на него внимания, что Крилле просто не может вести себя нормально. Что мне нужно пережить вот этот последний год в начальной школе и держать кулачки за то, что мы не попадем в один класс в следующем году.

На уроках Крилле носился по классу как ураган. Сметал с парт пеналы, колотил по стульям, разрывал на тысячи мелких кусочков математические таблицы и швырял эти кусочки в лицо нашей учительницы Лены.

Я подумал о Лене. О ее мягких светлых волосах, запахе малины. Иногда она пыталась быть строгой, но у нее не получалось. Ей никак не удавалось заставить Крилле сидеть спокойно, и, когда она наконец сдавалась и выгоняла его из класса, он врывался в раздевалку, сбрасывал наши куртки и плевал нам в ботинки.

Крилле надвинулся на меня. Он был по меньшей мере на голову выше, руки у него были длинные и жилистые.

– Шалаш хочешь построить?

Я покачал головой, но снизу раздались смешки и хихиканье. Это его взбодрило, так что он продолжил:

– Тогда тебе нужны ветки подлиннее, а то ты туда не поместишься, – он сильно ударил меня по руке, и все, что я собрал, упало на землю. Что-то во мне вспыхнуло. Я почувствовал внутри огонь, меня так бесил этот Крилле. Моя жизнь стала бы намного лучше, если бы его не было на свете.

Я знал, что драться нельзя. Мама постоянно это повторяла, насилием ничего не решишь, но, когда Крилле отвернулся, я сделал шаг назад и напрягся. Я больше не мог выносить его издевательств.

– Сумо не хочет с нами разговаривать! – крикнул Крилле парням внизу.

И в этот момент я побежал на него и услышал свой собственный рык. На полной скорости я врезался в него ровно в тот момент, когда он обернулся. Мы оба упали на землю и стали кататься в грязи так, что вокруг полетели клубы пыли. Я никогда раньше не дрался, колотил кулаками по воздуху, пытаясь угодить Крилле в лицо, но успел сделать это всего один раз, а потом он оттолкнул меня в сторону.

Пару секунд я лежал на нем сверху. Адреналин пульсировал во мне, я видел кровь на губах Крилле и думал о том, что теперь-то он навсегда заткнется, но потом мы перевернулись, и сверху оказался он. Его тело было тяжелым, он крепко прижал меня ногами к земле. Как бы я ни сопротивлялся, выбраться мне не удавалось.

Глаза Крилле горели, он вытирал кровь, капавшую на подбородок. Взгляд его затуманился, казалось, что он сошел с ума. Он замахнулся и изо всех сил ударил меня в глаз. Потом засмеялся и замахнулся еще раз. В этот раз он ударил еще сильнее и попал в нос. Удары продолжали сыпаться, у меня звенело в ушах. Я не знал, как долго это продолжалось, только слышал пыхтение Крилле надо мной и видел вспышки молнии каждый раз, когда он попадал мне в лицо. Это продолжалось до тех пор, пока дежурный учитель что-то не закричал. Голос звучал довольно далеко, но Крилле остановился и поднялся. Он пнул ногой землю так, что ее кусочки попали мне на лицо, и смачно сплюнул, вязкая слюна упала прямо возле меня.

– В следующий раз я тебя убью, – прошептал он.

Я остался лежать на земле, прижав ноги к животу, пытаясь дышать. Болела голова, но, несмотря на поражение, мне не было грустно. Скорее наоборот. Я впервые пошел против кого-то, внутри меня разливалось очень приятное ощущение.

Прошло несколько минут, я смог нормально дышать и поднялся на четвереньки. Я протер глаза и увидел новенького из нашего класса. Он сидел на корточках и собирал мои веточки. Он был маленьким и худеньким, носил круглые очки. Со временем Крилле примется и за него.

– Вот, – сказал он, протягивая мне ветки.

– Не надо.

– Надо, они классные.

Он сложил веточки в аккуратную стопку, подошел ко мне и помог мне подняться.

– Я видел, что сделал Крилле.

– Он такой, – сказал я, пытаясь, чтобы мои слова прозвучали так, словно ничего особенного не случилось.

– Тебе больно?

Я покачал головой.

– Если хочешь, я помогу тебе с ветками.

Я немного подумал, а потом кивнул.

– Как тебя зовут?

– Йокке.

* * *

Мы с Йокке провели оставшееся время в маленькой рощице за качелями. Здесь всегда находился кто-то из дежурных учителей, так что Крилле был нам не страшен.

Мы построили из веточек маленький домик и исчезли в мире фантазий. Мы играли так, как я не играл раньше ни с кем из одноклассников. Йокке был не похож на остальных, ему было плевать на то, что другие считали наши игры детскими. Когда ему было пора уходить, он спросил меня, не хочу ли я его проводить. У меня никогда еще не было настоящего друга, даже просто кого-нибудь, с кем можно было бы поиграть после школы, так что я радостно согласился.

Йокке жил в большом доме, я поднялся с ним по лестнице, открыл выкрашенную в зеленый цвет деревянную дверь со стеклянными вставками. Половицы в доме были молочно-белого цвета, они поскрипывали под нашими шагами. В коридоре стояла широкая скамья, покрытая овчиной, над ней висели два ряда желтых крючков для курток. Я огляделся. Все в доме Йокке казалось мне прекрасным. На стенах висели большие яркие картины – летние пейзажи, написанные маслом. Сквозь большие окна сияло солнце. Мама что-то пекла на кухне. Духовка потрескивала, по всему дому разносился запах кардамона.

– О, ты привел друга! Как здорово! Как тебя зовут?

– Даниель, – сказал я застенчиво.

– Добро пожаловать, Даниель. Меня зовут Диана, – она так широко улыбнулась, что показались ее белые зубы. – Есть хотите?

– Можно мы возьмем булочки в мою комнату? – предложил Йокке.

– Хорошо, я принесу вам их, как только они будут готовы.

Я не мог поверить своим собственным глазам. Свежевыпеченные булочки в своей комнате – видимо, я попал в рай. Еще больше я удивился, когда мы поднялись наверх и я увидел, где живет Йокке. У него было целых две комнаты, в одной стоял письменный стол, шкаф и большая кровать, а во второй – пинбол, игрушки, телевизор и диван.

Мы сели на диван, Йокке включил свою новенькую Playstation 3 и протянул мне геймпад. У него было много спортивных игр: NFL, NHL, FIFA и даже Gran Turismo, которую я так хотел попробовать.

Мама Йокке постучалась в открытую дверь и внесла в комнату поднос. Она поставила на стол перед нами целую тарелку посыпанных сахаром булочек, от которых сумасшедше пахло, а еще кувшин молока и два стакана.

Мы играли несколько часов, и мне еще никогда не было так весело. Мы с Йокке смеялись над одними и теми же моментами, и, когда он выиграл, он сказал, что это просто потому, что он больше тренировался. Когда подошло время ужина, его мама настояла на том, чтобы я позвонил домой и спросил, можно ли мне поесть у них. Папа Йокке, Матс, еще не вернулся домой, так что за столом были только мы трое. Я еще никогда не пробовал домашние фрикадельки и несколько раз просил добавки, но вместо того чтобы рассердиться, Диана только улыбалась.

– Ешь сколько хочешь, – сказала она. – Я так рада, что у Йокке появился друг.

Она спрашивала меня о маме и папе, и я очень подробно отвечал ей, рассказал, что моя семья приехала из Хорватии, где у дедушки был самый прекрасный ресторан в Загребе, и что папа хочет открыть свой ресторан в Мальмё. Я рассказал, что мама работает уборщицей, а папа – на фабрике, чтобы собрать достаточно денег, и что как только мы накопим денег, сразу же купим такой же дом.

– Как здорово! Наверное, у вас дома много вкусной еды! – сказала Диана.

Я кивнул, хотя папа почти никогда нам не готовил. Я был так рад, что мы с Йокке подружились, что необдуманно пригласил их к нам домой на настоящий хорватский ужин. Я представил себе, как обе наши семьи соберутся за накрытым столом. Мама и Диана в красивых платьях, от них пахнет цветочными духами, а наши отцы шутят и чокаются друг с другом.

Глава 19

Я лежу на нарах, уставившись в потолок. Вижу жирные пятна от снюса и думаю о Йокке. Пытаюсь представить себе, как он теперь выглядит и что делает. Он наверняка переехал из Мальмё, и мне становится грустно оттого, что мы потерялись.

Несмотря на всю нашу несхожесть, он был важным элементом моего взросления. Мы проводили вместе почти все свободное время, играли на переменах, встречались после школы. Если мы не играли в видеоигры и не прыгали на батуте, то пробирались в кабинет его папы и изучали пластмассовый скелет в полный рост, стоявший возле письменного стола.

Закрывая глаза, я все еще вижу перед собой большой дом из красного кирпича в Эриксфелте. Люстру в коридоре, изящную мебель, маленькие вазочки с живыми цветами, которые, казалось, никогда не вянут. Огромное количество игрушек, искреннюю любовь мамы Йокке и замкнутость его отца, который, впрочем, почти все время был на работе.

Оглядываясь назад, я вообще не понимаю, как мы могли подружиться. Мы с Йокке – люди из разных миров, и все же что-то притягивало нас друг к другу. Мы были нужны друг другу. Йокке стал для меня окном во что-то новое и необычное. Он был веселым и находчивым, и во всех его выдумках я был рядом. После драки на холме Крилле решил, что я не стою его внимания. Он и его приятели держались от меня подальше, и я чувствовал гордость за то, что мог защитить от них Йокке.

Наши родители тоже подружились, хотя мы так никогда и не пригласили семью Йокке на ужин. Лишь однажды между нами возникло небольшое напряжение, когда мама Йокке спросила, не хочу ли и я заниматься футболом или хоккеем. Я сказал, что мои родители работают допоздна и не смогут меня возить, но мама Йокке ответила, что я мог бы приходить к ним домой вместе с ее сыном и они бы меня возили. Я забрал брошюры домой и показал их маме.

– Футбол и хоккей, звучит недешево, – вздохнула она и посмотрела на папу.

– Может, начнем с футбола, – предложил он.

Я дипломатично объяснил маме Йокке, что мои родители считают, будто футбол подойдет мне лучше, чем хоккей, но она сразу же спросила, не в том ли дело, что экипировка дорого стоит.

– Если это так, мы можем отдать тебе старую форму Йокке, – сказала она совершенно будничным тоном. – На чердаке стоят несколько ящиков, я думаю, и для футбола там что-нибудь найдется.

Когда я передал это маме, она хмыкнула и сказала, что милостыня нам не нужна. Потом мы пошли в город и купили мне новые футбольные бутсы. Черные шиповки с неоново-зелеными шнурками. Чтобы я не вырос из них слишком быстро, мы купили пару на несколько размеров больше. Больших успехов на футбольном поприще я так и не достиг, но бутсы эти любил очень.

Я сажусь на нарах, ощущая тяжесть в груди. Это из-за воспоминаний о детстве, из-за взгляда на себя со стороны. Много лет Йокке был самым важным человеком в моей жизни. Иногда я думаю о том, как бы все сложилось, если бы он по-прежнему остался моим другом. Может быть, тогда моя жизнь повернулась бы иначе?

Я не имею в виду, что люди должны меня жалеть. Многие дети растут в непростых условиях, вот только после смерти мамы стало совсем тяжело. Как будто погас очаг нашей семьи. Несколько месяцев мы надеялись, что она выздоровеет. Мы словно задержали дыхание в ожидании хороших новостей, а когда она все-таки умерла, из нас выпустили весь воздух. Кислорода не осталось, мы стали чахнуть.

Поговорить с папой мы не могли, он просто исчез. Только сидел в кресле, уставившись в телевизор. Я и сам бродил, словно в вакууме. Ходил на уроки, но ничего не слышал, кивал, когда кто-то обращался ко мне, не понимая их слов. Единственный, с кем мне хотелось общаться, был Йокке, но я заметил, что и он начал отстраняться. Тренировки по хоккею и уроки занимали все больше времени. Пару раз Йокке предложил мне позаниматься вместе с ним, но у меня не было на это сил.

Теперь я понимаю, что и ему тогда пришлось нелегко. Что говорят ребенку, потерявшему мать? Я превратился в призрака. Куда бы я ни пришел, люди старались избегать меня. Увидев меня в коридоре, отворачивались. Даже учителя в конце концов сдались и перестали приставать по поводу несданных заданий.

Скрипит дверь, резкий звук в холодной камере. Я встаю и поправляю одежду, но остаюсь возле постели. Странное ощущение – сидеть взаперти без человеческого контакта. Хотя я плохо переношу одиночество, мне страшно встречать других людей, так что, услышав позвякивание ключей, я нервно потираю руки.

Некоторые из охранников похожи на роботов. Они ходят по коридорам с ничего не выражающими лицами и никогда не встречаются со мной взглядом, большинство из них смотрят на меня с отвращением. Они видят Даниеля Симовича, который, что совсем неудивительно, похитил и убил Линнею Арвидссон. Никаких доказательств им не нужно. Они меня уже осудили. Именно для таких, как я, считают они, нужно вернуть смертную казнь.

Одна из охранниц привозит тележку с разными товарами. Мельком взглянув на меня, она спрашивает, хочу ли я чего-нибудь. Я делаю несколько шагов вперед и вижу, как она отъезжает назад. Мне грустно, что я пугаю ее, я изо всех сил стараюсь казаться дружелюбным. Я пытаюсь показать ей, что я такой же человек, говорю тихо, улыбаюсь, но это не производит должного эффекта. Наоборот, она становится еще более подозрительной.

Я беру шоколадную вафлю и возвращаюсь в камеру. Я вижу, как она разглядывает мои покрытые татуировками руки: огромный череп с ножами, который я набил, когда мне было семнадцать, тигра с окровавленными зубами, колоду карт с раскрытыми пиками и буквами ACAB[4] в завитушках.

Она снова закрывает решетку, ком у меня в животе твердеет. Как бы мне хотелось рассказать им всю правду, но ничего не выйдет. Нужно набраться терпения, я знаю, что, если я скажу хоть что-то, станет только хуже.

Я сажусь на постель и снимаю упаковку с купленной мной конфеты. Вгрызаюсь в мягкий шоколад и чувствую, как хрустит на зубах вафля.

Мысли крутятся в моей голове, я думаю о том, что происходит в реальном мире. Средства массовой информации уже подхватили мою историю? Если они пишут обо мне, то кто это читает? Йокке? Мама Йокке? Лидия и Мила?

Я представляю себе бегущих мне навстречу Макса и Эллен. Они хохочут и толкаются, бросаются в мои объятия, когда я падаю на колени перед ними, они залезают мне на плечи. Я роняю их на пол и мягко щекочу, а они заходятся от смеха.

Сладкий шоколад тает во рту. Что будет после того, как все закончится? Разрешит ли мне Мила по-прежнему общаться с ее детьми, или я больше никогда их не увижу? Или я стану тем странным дядей, который однажды исчез навсегда?

Я сминаю обертку от конфеты в руке. Я думаю о том, что это испытание, через которое мне нужно пройти. У них нет достаточных доказательств, чтобы держать меня здесь. Рано или поздно полиции придется признать свое поражение. Рано или поздно они меня отпустят, и мне остается только надеяться, что они сделают это до того, как станет слишком поздно.

Глава 20

Лето после маминой смерти было самым длинным в моей жизни. Дни тянулись бесконечной чередой и окружали меня непреодолимой стеной. Возможно, именно благодаря им я и держался, потому что мне казалось, что мое тело распадается на части. Мне казалось, что я прозрачный, это очень неприятное ощущение, которое не оставляло меня в покое. Откуда мне знать, что я тоже не умру, как мама?

У меня не было денег, мне нечем было заняться, поэтому я просто бродил по городу с постоянным ощущением мучительного голода. Йокке то находился в тренировочном лагере, то путешествовал вместе с родителями. Они поехали во Францию, жили там в отеле, а я все думал о том, что мы – я, папа и сестры – сидим в нашей тесной квартирке, а их огромный дом пустует.

И все-таки мне не хотелось, чтобы лето заканчивалось. Я шел уже в седьмой класс, каждый день в школе был борьбой. У меня не было сил выслушивать бессмысленные рассуждения о том, что я и до того прекрасно знал, или о том, что мне никогда не пригодится. В моей голове зарождалась новая мысль – что-то не так с моими мозгами. Как бы я ни старался, у меня никогда ничего не получалось. Казалось, я просто не был способен запоминать слова учителей, я отстал настолько, что догнать уже не мог.

Но луч света все-таки был. Однажды я встретил Лизу из параллельного класса возле киоска с хот-догами в Мёллане. Она ждала приятеля, который так и не пришел, и мы просто сели на скамейку и болтали обо всем на свете.

На последнюю двадцатку я купил картошку фри, она съела почти все, и я засмеялся, когда она попросила купить майонез.

Сначала мы болтали о том, как грустно, что летние каникулы скоро закончатся, обо всем, что мы слышали о старшей школе. О том, что учителя математики кидаются ластиками в тех, кто не понимает их вычислений, что Лейф из столярки нюхает клей и ставит пятерки тем, кто делает скворечники, потому что сам любит наблюдать за птицами. Потом Лиза опустила глаза и спросила, правда ли то, что моя мама умерла, я ответил, что это так, а она сказала, что это полный отстой.

Мне было приятно, что она спросила. Мама действительно умерла, не важно, говорят со мной люди об этом или нет, а от мысли, что Лизе меня жаль, мне стало теплее. Когда я рассказал ей о раке, ее глаза увлажнились, она обняла меня, от нее пахло жвачкой и цветками яблони.

Мы болтали целый час, а потом ей нужно было домой. Мне хотелось, чтобы время остановилось, чтобы мы посидели вместе еще, но, конечно, ничего такого я ей не сказал. Пока Лиза шла через площадь, я думал о том, насколько лучше стала бы моя жизнь, если бы в ней появилась Лиза.

Наступил понедельник, я ждал его как никогда раньше. Я торопился в школу и увидел Йокке, он стоял в стороне под деревом. За последние несколько недель я получил от него лишь открытку с Антиб, видимо, мама настояла, чтобы он ее мне отправил.

– Здоров! – сказал я и стукнул кулаком его кулак. Почти сразу же я понял, что что-то не так. – Как дела?

– Хорошо.

– Как там во Франции?

– Жарко, – ответил Йокке.

– Да ну. Клево там?

Он замолчал. Посмотрел на землю и перебросил рюкзак через плечо.

– Думаю, нам пора идти, – сказал он и сразу же направился к школе.

За ланчем я увидел Лизу. Она сидела в другом конце столовой и улыбнулась, когда я ей помахал. Когда она пошла ставить свой поднос на стол для грязной посуды, я вскочил и побежал к ней. Я догнал ее в раздевалке и попытался представить все так, словно мы встретились случайно.

– Как дела?

– Хорошо.

– Здорово, – сказал я и сразу же понял, как глупо это прозвучало.

– А у тебя?

– Хорошо. У нас теперь Бирте классная.

– Черт. Бедняжки. Она кажется очень строгой.

– Ой, да все норм, – пробормотал я, уставившись на рубашку Лизы. Под светло-голубой блузкой с маленькими розовыми цветочками проступали очертания груди. Мое сердце стучало так сильно, что заглушало мои мысли.

– Увидимся после школы?

– Не получится. У меня сегодня гимнастика, – сказала она виноватым тоном и кивнула на спортзал. – В другой раз.

– Конечно, – ответил я, провожая ее взглядом, пока она исчезала в пятне солнечного света.

Во второй половине дня у нас должно было быть три урока. Но так как был первый учебный день, вместо них Бирте проводила викторину. Мне было сложно сосредоточиться. Я думал только о Лизе, представлял себе, как все будет, когда мы встретимся после школы. Может быть, я снова смогу угостить ее картошкой фри, надо только денег достать.

Я представлял себе ее губы и ощущал вкус ее поцелуя. Когда мы виделись на прошлой неделе, капелька майонеза осталась на ее верхней губе, и я уже почти протянул руку, чтобы стереть ее. Как было бы приятно прикоснуться к ее лицу, но я не решился и просто дал ей салфетку.

После школы я пошел вместе с Йокке к стоянке велосипедов. Он казался рассеянным, почти не говорил со мной, но поскольку и мои мысли в этот момент были далеко, я едва это заметил.

– Что-нибудь придумаем? – спросил я. Почти всегда после школы мы шли к Йокке домой, даже если у него была тренировка. Иногда я ходил вместе с ним на футбол или на хоккей, а иногда оставался в его комнате и ждал. Мама Йокке совершенно не возражала и даже приносила угощение.

Но Йокке ничего не сказал, его молчание меня расстроило.

– Пошли в футбол поиграем? – предложил я, зная, что он очень любит футбол.

– Давай, – сказал наконец Йокке, отстегивая велосипед.

Мы уже почти ушли, но тут появился Крилле с двумя товарищами.

– Ты че, правда влюбился в Лизу? – проорал он так громко, что слышала половина двора.

Он застал меня врасплох, и я почувствовал, что краснею.

– Пошел на фиг! – прошипел я.

– Прикольно. – Крилле ухмыльнулся, обнажая кусочек снюса под нижней губой. – То есть ты хочешь ее трахнуть, а она не дает?

Меня передернуло. Больше всего на свете я ненавидел Крилле.

– Тебя это не касается, но мы с ней будем встречаться.

– Конечно, – засмеялся Крилле. – Лиза ни за что на свете не захочет встречаться с таким, как ты.

Не знаю, почему его слова так меня задели, но в моей голове сразу же вспыхнул пожар.

– Захочет, – сказал я.

– Докажи.

Я посмотрел на спортивный зал. Если я попрошу Лизу подтвердить Крилле, что мы с ней встречались в Мёллане, она, возможно, больше никогда не захочет со мной разговаривать, но мысль о том, что все решат, будто я вру, была совершенно невыносима.

– Ну что, Йокке? – продолжил Крилле. – Правда ведь, все это пустая болтовня?

Я с надеждой посмотрел на Йокке. Он ведь знал, как я ненавижу Крилле, я ждал, что он вступится за меня, но Йокке лишь помотал головой.

– Я не знаю, – сказал он, избегая смотреть мне в глаза.

– Да он точно врет, – заорал Крилле. – Посмотрите на него, да какая девочка захочет трахаться с таким жирным боровом?

Слова зазвенели у меня в голове, и тут что-то пошло не так. Я почти услышал, как ломаются связи между нервными клетками мозга.

– Она на гимнастике, можешь сам ее спросить, – сказал я и пошел к спортзалу. – Пошли! Или что, тебе слабо с ней поговорить?

– Отвали! – сказал Крилле, но пошел за мной.

Я молча вошел в спортзал и, пока Йокке пристраивал свой велосипед на парковку, судорожно пытался придумать, что мне делать. В лучшем случае Крилле со своими дружками отстанут и провалят.

Мужской голос в зале отдавал команды, слышался легкий стук ног по коврикам. Я представил себе Лизу в гимнастическом купальнике и решил подняться на трибуны. Может быть, Лиза заметит меня там и помашет мне? Тогда Крилле и все остальные убедятся, что я говорю правду. Но в этот момент в моей голове раздался другой голос, он подсказал мне, что Лиза может рассердиться, если я появлюсь там без предупреждения. Что то, что существует между нами, очень хрупкое, лишь крохотное зернышко, которое легко может умереть.

Мы остановились перед дверью в спортивный зал, но она была закрыта изнутри. Войти туда можно было только через раздевалку.

– Не хочешь войти? – спросил я у Крилле.

На мгновение мне показалось, что он испугался, но потом он ухмыльнулся:

– Доказательства нужны не мне.

Йокке тоже присоединился к нам, он стоял чуть поодаль. Я глубоко вздохнул, а потом пошел в сторону женской раздевалки, нажал на дверную ручку и распахнул дверь.

В нос мне ударил запах пота и влажных полотенец, я обвел взглядом пустую раздевалку.

Все, что я видел, – маленькие стопки одежды на желтых деревянных скамейках и висящие на крючках спортивные сумки. Рядом с дверью я заметил голубой рюкзак «Адидас» Лизы, и внутри меня все похолодело.

Вообще-то заходить к девочкам в раздевалку было запрещено, но остальные ждали, что я это сделаю. От меня зависело, что произойдет дальше. Стоило бы, конечно, убраться оттуда, но высокомерная ухмылка Крилле прожигала мне душу. И я приготовился войти внутрь.

За исключением ритмично капающей в душе воды, в раздевалке было абсолютно тихо. Меня охватило такое же ощущение, какое обычно накрывало в церкви – что я проник куда-то, где не имею права находиться. Рюкзак Лизы висел прямо передо мной, я посмотрел на аккуратно сложенную стопку одежды, которую она приготовила, чтобы надеть после душа. В самом низу лежали джинсы, потом светло-голубая футболка и белье. Сверху аккуратно свернутые белые трусики.

Я коснулся мягкой ткани и почувствовал, как в паху что-то запульсировало. Я аккуратно погладил кружево на кантике. И тут мне в голову пришла одна мысль. Я взял трусики и вышел из раздевалки.

Они стояли возле самого входа и ждали меня. Впервые в жизни мне было приятно, что все они смотрят на меня. Я раскрыл кулак, почувствовал всю мощь того, что лежало у меня на ладони.

– Лиза не смогла выйти, но она разрешила мне взять ее трусики.

Взгляд Крилле невозможно описать словами. Он раскрыл рот от изумления, внутри меня поднималась радость победы. Даже Йокке смущенно улыбнулся, а я подумал, что наконец-то все идет так, как и надо. Мой триумф длился не дольше трех секунд, а потом я увидел Лутца, самого строгого из учителей физкультуры.

– Что это у тебя? – закричал он.

– Ничего, – сказал я и спрятал руку за спину.

Все затихли. Я посмотрел на дверь, раздумывая, не стоит ли мне броситься бежать, но мои ноги прилипли к полу. Я не смог двинуться, и совсем скоро Лутц оказался прямо передо мной. От него пахло кремом, загорелая кожа сияла под светом лампы.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, стоя так близко ко мне, что на лицо мне брызнула слюна.

Крилле смотрел в пол, но я видел, как подрагивали уголки его рта.

– Он взял трусики, – прошептал он.

– Что? – спросил Лутц, поворачиваясь.

– Трусики, – повторил Крилле.

– Покажи мне, что у тебя в руке, – сказал Лутц, пытаясь схватить меня за руку, но мне удалось увернуться.

– Его девушка ему их дала, – Крилле хихикнул. Видимо, он не понимал, что ситуация стала очень серьезной, а может быть, он просто абсолютно не умел контролировать свои эмоции. В любом случае его слова только усугубили мое положение.

– Покажи свою руку! – почти орал он, хватая меня за руку и вытягивая ее. Я пытался сопротивляться, кричал, чтобы он отпустил меня. В тот момент, когда ему удалось схватить меня за локоть и выкрутить мне руку, открылась дверь в зал. Оттуда выскочили девочки в гимнастических купальниках, и среди них была Лиза.

Лутц вырвал из моей руки трусики и показал их девочкам.

– Чья это вещь? – спросил он.

Девочки смотрели на трусики, широко раскрыв глаза. Наконец Лиза подняла руку.

– Мои, – сказала она слабым голосом.

У меня онемела шея, паралич медленно охватывал все тело. Я хотел прекратить все это, вернуть себе контроль над ситуацией до того, как все обернется катастрофой. Повернуть все вспять, засунуть гимнастическую команду Лизы обратно в спортзал. Но так не бывает. Ситуация развивалась с дикой скоростью, прямо к полному провалу. Все происходило слишком быстро, и я никак не мог это остановить. Казалось, я сижу в поезде, который мчит под откос. Я смотрел на ситуацию со стороны, видел сияющее от возбуждения лицо Крилле, беззвучно перешептывающихся девочек, грустный взгляд Лизы, и лишь толчок Лутца вернул меня к реальности.

– Пойдемте к директору, – сказал он и повел нас к выходу.

Идти до дома Йокке было мучительно далеко. Солнце светило с ясного неба, и я чувствовал, как потеет шея. Мы не говорили друг с другом, шли молча.

Когда мы подошли, на подъезде к дому стоял серебристый «Мерседес». Я понял, что директор позвонил папе Йокке. В тех случаях, когда Матс бывал дома, я старался держаться от него подальше, так что я сказал Йокке, что подожду его снаружи.

– Я только вещи положу. – Он кивнул и исчез за дверью.

Футболка прилипла к спине, я обошел вокруг дома и сел на скамейку в тени. Окно на кухне было открыто, и я слышал голоса родителей Йокке.

– Школа подала заявление об оскорблении личности, – сказал Матс. – То, что сделал Даниель, считается нападением. О чем вы вообще думали?

Я ждал, что Йокке все ему объяснит. Что все это лишь недоразумение, но он промолчал.

– Я поговорил с Палле, они сказали, что у них есть для тебя место, – продолжил его папа. – Завтра ты перейдешь к ним.

– Возможно, так будет даже лучше… – добавила его мама.

– Да, я так считаю, – сказал Матс. – Тебе нужно завести новых друзей, общаться с такими же ребятами, как ты сам. Воровать чужое белье ненормально!

– Нам очень жаль Даниеля, – сказала Диана. – То, что случилось с его мамой, ужасно, но тебе нужно подумать о самом себе.

Долгое время никто не произносил ни слова. А потом Йокке ответил:

– Хорошо.

– Отлично. Я иду звонить Палле.

Матс вышел из комнаты, под его ногами заскрипели половицы, а я представил себе, что мама Йокке сейчас обнимает сына. В ней столько любви, что она очень любит обниматься.

– Очень мудрое решение, – сказала она мягко. – И не мучайся угрызениями совести. Так бывает, люди вырастают из своих друзей детства.

Я больше не мог это слышать и поэтому ушел к входу в дом. Через минуту Йокке вышел ко мне. Он переоделся, переобулся и взял с собой красный футбольный мяч.

Мы пошли на футбольное поле. Йокке встал в ворота.

– До пяти, – сказал он.

Я взял мяч и положил его подальше от ворот. Вообще-то я хотел ему что-то сказать, но не мог придумать, что именно. Молчание непреодолимой стеной встало перед нами, и звуки не могли пробиться сквозь нее. Вместо этого я ударил изо всех сил. Я осыпал Йокке ударами мяча, нападал на него исподтишка, несколько раз мяч сильно попал ему в грудь, когда он совсем не был к этому готов.

По груди ручьем лился пот. Я давно уже забил пять голов, но продолжал бить. Один раз, когда Йокке упал, чтобы поймать мяч, но не дотянулся, я ударил ногой ему прямо в лицо. Повезло, что он успел выставить руки и защититься.

Мы оба прекрасно понимали, что происходит, что это конец. Когда у меня кончились силы и я в полном истощении упал на коротко стриженную траву, Йокке помог мне подняться и мы похромали обратно.

Мы остановились возле гаража. Йокке крутил мяч в руках, глядя в землю. А я не знал, куда смотреть мне, и взглянул на окно гостиной. Я увидел, что мама Йокке подглядывает из-за шторы. Заметив, что я смотрю, она тут же скрылась.

Я думал обо всем том времени, которое мы провели в его доме, как мы часами сидели перед телевизором и болтали. Когда мама болела, было очень приятно уйти, отключиться, хотя бы немного побыть в нормальной семье. Йокке так долго был моим лучшим другом, что я не представлял себе мир без него.

Отчасти мне хотелось, чтобы все побыстрее закончилось. Пока мы не сказали ничего друг другу, все еще как бы и не случилось, но я понимал, что это неизбежно. У меня не хватит сил остановить эту ситуацию, мне нечего возразить.

– Я перехожу в другую школу, – наконец сказал Йокке.

Я сглотнул и удивленно посмотрел на него, хотя уже знал об этом. В глубине души я мечтал о том, чтобы существовала возможность остановить время. Чтобы я мог замереть, чтобы мы остались вдвоем навсегда. Но Йокке больше этого не хотел, у меня не было другого выбора, я должен был уважать его решение.

– Хорошо, – ответил я.

Он кивнул, поднялся по лестнице и зашел в дом.

Какое-то время я еще постоял возле его дома, пытаясь привести в порядок бурлящие во мне чувства. В последнюю пару часов произошло слишком много всего.

Я сжал кулаки и развернулся. Спускаясь по улице в последний раз, я чувствовал, как горе тысячей осколков вонзилось мне в сердце.

Глава 21

Тому, кто никогда не был в СИЗО, сложно понять, что такое на самом деле семь квадратных метров. Это мало. Каждый вечер, когда становится темно, стены сжимаются и камера становится еще меньше.

Нет ничего хуже ночей. Сидишь взаперти, зная, что не увидишь живого человека в ближайшие двенадцать часов. Единственный остающийся контакт с внешним миром – беспокойные звуки, издаваемые другими заключенными, вздохи и стоны, раздающиеся повсюду. Даже самым крепким приходится нелегко.

Если тебе удастся заснуть, тебя точно разбудят. Тебя вырвет из царства сна кто-то, кто сорвется. Кто-то, кто закричит, начнет колотить в двери, рыдая от страха и отчаяния.

Для меня все это не важно. Мои ночи – это вечная борьба, в которой я мечусь между кошмарами. Иногда я вообще перестаю понимать, где я, сплю я или бодрствую.

Именно по ночам ко мне приходят самые мрачные мысли, те самые, что обычно зарыты глубоко в моем подсознании. Я пытаюсь отгонять их, не хочу иметь с ними ничего общего, но почти никогда не получается. Вместо этого я лежу, ворочаясь, и покрываюсь холодным потом в лунном свете. И размышляю обо всем, что пошло не так. Я совершил столько ошибок, я сделал столько всего, о чем я сожалею, и я думаю, так ли у всех остальных людей на земле. Все ли носят с собой этот груз? Является ли он неотъемлемой частью жизни?

Я думаю о маме, которая забиралась по вечерам ко мне в кровать и лежала со мной, дожидаясь, пока я усну. От нее всегда вкусно пахло, она зарывалась лицом мне в шею. Она шептала мне, что я ее любимый мальчик, что она любит меня больше всего на свете. Я чувствовал ее теплое дыхание, оно успокаивало меня. Я думаю, что все было бы иначе, если бы мама осталась жива. Скольких ошибок я бы избежал, если бы у меня была надежная основа и кто-то, с кем я мог бы поговорить!

Но все это лишь пустые мысли. Однажды я познакомился с парнем-буддистом, и он сказал мне, что каждый сам отвечает за свою судьбу. Что абсолютно бессмысленно опираться на гены или на среду, что нужно сконцентрироваться на том, что подконтрольно тебе. И смотреть вперед.

Я провожу пальцами по закругленному краю кровати. Думаю, что когда-то слышал, что в СИЗО кончает с собой больше людей, чем в тюрьме. Сидеть в заключении – одно дело, а вот не знать, за что ты сидишь и сколько тебе сидеть, – совсем другое. Неизвестность – чудовищная нагрузка на психику, поэтому все камеры предварительного заключения не содержат ничего такого, чем можно попытаться покончить с собой. Никаких острых углов и краев, все шарниры и косяки закрыты. Нет ничего, к чему можно было бы привязать одежду или постельное белье, и все же те, кто действительно решается, все равно это делают.

Я слышу, как кто-то дышит, слышу приглушенный стон и отворачиваюсь к стене. Я думаю, что мне нужно держаться. Скоро все это закончится. Мне все еще стыдно из-за того, что я устроил, но в конце концов они меня отпустят. Дело лишь во времени, а оно воспринимается субъективно. Час может показаться минутой, а минута – часом. Но совсем скоро я выйду через эту дверь и оставлю все это за собой. Единственное, что мне нужно, это оставаться спокойным и сосредоточенным. Не впускать в себя все, что происходит вокруг. Я должен держать Валлина подальше от себя, уворачиваясь от его ядовитых стрел. Он может допрашивать меня, сколько ему будет угодно, болтать до тех пор, пока язык не начнет кровить. Я все равно никогда ничего не скажу.

Глава 22

Прозвучал звонок, я вышел со школьного двора и пошел по почти пустынным улицам на север. Сдвоенный урок обществознания был мне сейчас не по силам, да и сидеть одному за обедом не хотелось.

С того самого случая с трусиками Лизы каждый день в школе стал для меня адом. В классе со мной никто не разговаривал. Когда по биологии нужно было делать групповую работу, меня и Дритана, плохо говорящего по-шведски парня из Румынии, от которого воняло чесноком, никто не выбрал. Девочки сбивались стайками, шептались за моей спиной и строили мне страшные мины, а вчера какие-то девятиклассники крикнули, что мне еще прилетит. Наверняка это были друзья Лизиного старшего брата Тео, и они пообещали ему избить меня за то, что я сделал.

Папа не сказал ни слова о своем разговоре с директором, да и мне было все равно. А что он мог мне сказать? Мне не нравится, когда звонят из школы и мешают мне напиваться. Лидия, напротив, все время спрашивала, как у меня дела, но я не хотел разговаривать с ней о том, что произошло. Она была такой грустной с того дня, как уехала Мила, и я не мог добавить ей еще причин для печали.

Я сел на скамейку под деревом у края тротуара и, подобрав несколько камней, бросал их в проезжавшие мимо машины.

На другой стороне улицы возле открытой двери стояли какие-то коробки. Высокий парень в спортивном костюме пытался занести в дом одну из них, и это было так смешно, что я не выдержал и рассмеялся. Он был похож на типичного араба с накачанными мышцами, а вот бородка и брови были подстрижены, как у гомика.

– Помоги же мне! – сказал он, наконец поворачиваясь ко мне. Я обернулся, чтобы убедиться, что он обращается именно ко мне. – Я тебя колой угощу, – добавил он, опуская коробку на землю.

Так как делать мне было все равно нечего, я подошел. Он протянул мне руку.

– Реза.

– Дани.

Я приподнял одну из коробок и удивился тому, насколько она тяжелая.

– А что там?

– Я открываю спортзал, – сказал Реза и махнул рукой. – Самый лучший в Мальмё. Заходи – увидишь.

В помещении пахло свежей краской, на полу лежал толстый темно-серый мат. На стенах висели зеркала, повсюду стояли затянутые пленкой тренажеры. Я огляделся и кивнул на большие колонки.

– Клево.

– Вот тут, – сказал Реза, показывая на стойку. Там стоял компьютер, присоединенный к стереосистеме. – Звук бомба! – добавил он, включая Boom Boom Pow от Black Eyed Peas. От музыки запульсировала вся комната.

– Ну что, поможешь мне?

– Конечно, все равно делать нечего.

На то, чтобы занести все коробки внутрь, понадобилось время, так что, когда мы закончили, был уже час дня. Реза спросил меня, не хочу ли я фалафель с колой, и оставил меня одного, а сам пошел в киоск через дорогу.

Горячий фалафель был завернут в белую бумагу. Я съел его, наклонившись над стойкой, и спросил, когда откроется спортзал.

– В выходные, – ответил Реза гордо. – Сайт уже готов, а завтра выйдут объявления в газетах. Абонемент на месяц у меня на сто крон дешевле, чем в SATS.

– Если хочешь, я тебе помогу, – сказал я, кивая на запакованные коробки с протеиновыми батончиками.

– А тебе в школу не надо?

– Школа дерьмо, – ответил я, опуская взгляд.

Реза провел рукой по ухоженным, блестящим от каких-то средств волосам, и я подумал, что девочки сочли бы его красавчиком.

– Сколько тебе лет?

– Скоро четырнадцать, – соврал я, хотя до моего дня рождения оставался еще почти год.

– Можешь приходить сюда после обеда?

– Deal[5].

На следующий день сразу же после школы я отправился к Резе. Большинство тренажеров уже стояли на своих местах, но были по-прежнему обернуты пленкой, Реза дал мне ножницы и показал контейнер для мусора на заднем дворе.

Мы почти не разговаривали, но Реза разрешил мне выбрать музыку, а вечером, когда я собрался идти домой, он дал мне протеиновый батончик и сто крон.

– Это еще зачем?

– Ты работал, sahbi[6]. А за работу платят деньги. Если принесешь завтра форму, я покажу тебе, как работают тренажеры.

На следующий день, когда я вышел из раздевалки, Реза зашелся от хохота.

– Эй, дружок, – сказал он. – Ты – то, что ты носишь. Тебе надо раздобыть одежку получше.

Я почувствовал себя идиотом, стоя босиком в поношенной футболке и коротких красных шортах, которые мама купила мне для уроков физкультуры.

– Погоди-ка, – сказал он, скрылся на складе и вернулся с парой тренировочных брюк и футболкой, на которой неоновой краской было написано название энергетического напитка.

– Сувенирка, – объяснил он. – Но пока сойдет.

Я взял футболку и брюки и еще раз переоделся.

– Красота! – сказал Реза, когда я вернулся.

Он провел мне экскурсию по залу, показал, как пользоваться разными тренажерами, не навредив себе. После экскурсии я был насквозь мокрый, а Реза похлопал меня по плечу:

– Придешь в выходные?

– Конечно.

– Отлично. Тогда увидимся в половине десятого.

Когда я пришел в спортзал в субботу, на тротуаре стоял огромный рекламный щит с фотографией улыбающегося Резы. Все выходные посетители могли тренироваться абсолютно бесплатно, а Реза раздобыл где-то красный ковер, который он постелил на тротуаре. Когда я подошел, он выглядел озабоченным, но я заметил, что он был рад меня видеть.

– Можешь распаковать протеиновые батончики и включить музыку?

Я сделал то, что он попросил, а потом взял веник и подмел мусор у входа. Реза показал мне список на компьютере, куда нужно было заносить адреса электронной почты посетителей. Он спросил, не возьму ли я на себя эту работу, и я кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Вообще-то я нанял девушку, чтобы она стояла за кассой, но она уехала в Ливан, а никого другого за такой короткий срок мне не найти.

Уже в десять часов у дверей толпился народ. Реза вежливо поприветствовал гостей и попросил оставить мне контактные данные, а он пока расскажет им о зале.

День прошел очень быстро, и было довольно приятно стоять за стойкой. Наконец-то я занимался настоящим делом, посетители обращались со мной уважительно. Они смотрели мне в глаза, задавали вопросы, словно это был мой зал, и я думал о том, как мне повезло попасть сюда и какая славная мы с Резой команда.

Почти перед закрытием пришел знакомый мне парень. Его звали Джексон, он был всего на пару лет старше меня, но уже покрыт татуировками. Они с Резой обменялись рукопожатиями и поговорили пару минут, а потом Резе пришлось отойти. По пути из зала Джексон прошел мимо кассы и захватил протеиновый батончик. Вообще-то за них нужно было платить, но Джексон прижал палец к губам, и я ничего не сказал.

– Увидимся, малыш, – он подмигнул мне.

Когда из зала ушли все посетители, Реза подошел ко мне. Он выглядел уставшим и потирал шею.

– Ну как ты, sahbi?

– Хорошо.

– Я хотел отпустить тебя пораньше, но тут было столько народу, что я так и не смог вырваться. Все нормально?

– Да, вполне.

– Если хочешь, приходи завтра, но если ты решишь отдохнуть, я вполне пойму. Тебе наверняка надо делать уроки и все такое.

– Нет, – сказал я резко. – Я приду.

– Уверен?

Я кивнул, и Реза достал свой бумажник и протянул мне купюру в пятьсот крон. Никогда еще я не держал в руках столько денег, я даже не знал, что сказать.

– Прекрасная работа, – добавил он, похлопывая меня по плечу. – Если бы тебе не было тринадцать, я бы тебя нанял.

Наступила осень, а я все так же после школы ходил в спортзал Резы. Он часто говорил, что ни за что без меня бы не справился, что я хорошо работаю. Было приятно чувствовать, что ты кому-то нужен. Я выполнял в зале серьезные поручения, и от того, что у меня получалось, мне становилось хорошо.

Сначала я не знал, что мне делать с деньгами, которые я получал от Резы. Я купил пару кроссовок Nike, а остальные купюры сложил в коробку. Я радовался, думая о том, что у меня в шкафу спрятано сокровище. Но довольно быстро я понял, какой приятной может быть жизнь, если у тебя есть деньги. Я купил себе красивую одежду, собственный мобильник, наушники, о которых долго мечтал, и часы Armani за две тысячи крон. Я скрывал свои новые вещи от Лидии, как только мог, – не надевал дома наушники и украшения. По вечерам я ходил в Мёллан и угощал своих школьных друзей гамбургерами и колой. Иногда я тусил с компанией Джексона. Я не так уж и хорошо был с ними знаком и старался держаться тихо, смеялся, когда они рассказывали что-то смешное, и не слушал, когда они говорили о делах.

Однажды в школе на меня напали девятиклассники. Уже несколько недель они заявляли, что побьют меня, и вот они меня окружили.

Мы стояли на краю школьного двора, в рощице, где не действовали обычные правила. Их было пятеро, на всех голубые джинсы и темные толстовки с капюшонами.

– Мы хотим передать привет от брата Лизы, – сказал один из них, длинный и худой. Он прижал кулак к ладони и посмотрел на меня впалыми глазами.

– Именно, – подхватил другой. – Мы не можем позволить такому извращенцу, как ты, бродить по нашей школе.

Они сблизились, словно став единым телом, и двинулись на меня.

– Жирдяй! – сказал третий. Он был самым крупным из них, и я подумал, что мне стоило бы испугаться, что перевес не на моей стороне. Но вместо страха во мне проснулось что-то иное. Я так долго подавлял свои эмоции, что, когда он двинулся на меня, меня накрыло волной ненависти. Я почувствовал, как сжалась грудная клетка, пульс застучал в ушах.

Он поднял кулаки и показал, что готов. Остальные тяжело дышали за его спиной, пугали меня звериными стонами. Они решили, что я легкая жертва, что легко сломают меня, превратят в кучу окровавленной кожи. Но они не знали, что зрело во мне.

Он медленно приближался, двигаясь словно в замедленной съемке. Но за его самоуверенной ухмылкой я разглядел кое-что иное. Внутри него не горел огонь. За высоким лбом и широкими плечами прятался маленький трусливый мальчик. Ему было что терять, и я понял, что нащупал ключ.

Еще до того, как он успел среагировать, я бросился вперед. Во мне росла ярость, казалось, наружу вырвалось чудовище. Я пинал его, колотил кулаками, бросался на него и рычал из каких-то глубин живота.

Он не был к этому готов, отпрянул, пытался защищаться, но длинные руки болтались без цели, а я наносил один за другим точные удары.

Прошла пара секунд прежде, чем очнулись его друзья, а потом они бросились на меня всей гурьбой. Они скрутили мне руки и крепко держали.

– Что за черт? – сказал один из них, когда мне почти удалось выбраться.

Один из ударов угодил мне в лицо, губа закровила. Я кашлянул и сплюнул кровь на землю.

Длинный с впалыми глазами выглядел напуганным. Они о чем-то перешептывались, не зная, что им делать. Вдруг кто-то закричал. Это был Джексон. Иногда он появлялся в школе, хотя больше здесь не учился.

– Отпустите его!

– Не вмешивайся! – тихо ответил кто-то. И все-таки они меня отпустили. Связываться с Джексоном не хотелось никому.

– Все нормально, – сказал Джексон. – Мы все друзья.

– Мы уже закончили, – сказал длинный, твердым взглядом глядя мне в глаза. Потом они исчезли за углом так же быстро, как и появились.

– Что это было?

Я пожал плечами.

– Пятеро на одного. Что, героев не нашлось? – Джексон засмеялся и положил руку мне на шею. – А ты неплохо с ними разобрался.

Я посмотрел на мои окровавленные руки и вытер их о брюки.

– Сколько тебе лет?

– Скоро четырнадцать, – соврал я.

– Еще несовершеннолетний. Черт, парень. Тебе нужна помощь?

– Нет, я сам справлюсь.

Джексон довольно кивнул:

– Ты ведь знаешь, что мы тусим в Babasе. Тем, кто умеет драться, мы всегда рады. – Он улыбнулся.

* * *

Я разглядывал себя в школьном туалете. Один глаз заплыл, правая рука болела, и все-таки настроение у меня было приподнятым. Адреналин бурлил в крови. Словно я находился в совершенно новом мире. Это ощущение, когда бьешь тело другого человека, этот звук… А я неплохо дерусь.

Почти сразу же я заметил перемены. Мне начали уважительно кивать и окликать в коридорах, я увидел в глазах остальных удивление. История про трусики Лизы была забыта. Кто-то говорил, что я жестоко бился с девятиклассниками, кто-то давал мне «пять». Столько лет на меня сыпались лишь злобные комментарии: учителя закатывали глаза, одноклассники спрашивали, правда ли я настолько тупой. Я слышал все это за своей спиной, я видел, как они морщили носы, когда я проходил мимо. А сейчас все было иначе. Внезапно меня заметили, и это ощущение было ошеломляющим.

После школы я пошел к Резе. Когда он меня увидел, то уронил на пол все, что держал в руках, и протянул мне холодный энергетик, чтобы я прижал его к глазу.

– О господи, sahbi! Что случилось?

Я рассказал все, как было, что на меня напали старшеклассники. Я давно пытался уговорить Резу разрешить мне заниматься в зале, но он говорил, что я слишком маленький, теперь же я надеялся, что он изменит свое решение.

– Мне нужно научиться защищаться, – добавил я.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я составлю для тебя программу.

На следующий день, переодетый и готовый, я начал свою первую настоящую тренировку. Я внимательно слушал инструкции Резы, но повышал веса, когда он не видел. Я тренировался почти ежедневно, а на слова Резы о том, что телу нужен отдых, отвечал, что совершенно не устал.

Изменения произошли очень быстро, уже через несколько недель я их заметил. Тело стало другим, приобрело новую форму. Дома я стоял, раздевшись, перед зеркалом и не мог перестать разглядывать себя. Складки живота исчезли, проступили мышцы, я выглядел гораздо выше. Скоро мне понадобились новые брюки, а когда наступили холода, я обнаружил, что прошлогодняя куртка узка мне в плечах.

В школьных коридорах со мной по-прежнему здоровались. Некоторые парни из моего класса говорили, что я могу сесть с ними на уроках математики, и, хотя мы по-прежнему не встречались после школы, мне было приятно. По вечерам я ходил в Babas и общался с Джексоном и его друзьями. Мне было так хорошо, как не было уже давно. Я был на одной волне с миром. Словно все, что случилось, было предназначено судьбой. У меня был очень трудный год, но теперь вселенная платила мне за него.

Лишь изредка я думал о Йокке. Я скучал по нему, но потом вспоминал то, что сказала его мама. Что вырастать из друзей детства нормально. И тогда мне становилось легче.

Глава 23

От проведенного в камере времени болит спина, я сажусь на стул и тут же сгибаюсь. Валлин и Юн решили провести еще один допрос. Моберг говорит, что никаких правил относительно того, сколько полиция может меня допрашивать, не существует. Но ничего страшного, пусть задают свои бесконечные вопросы. Чем скорее они поймут, что с меня нечего взять, тем будет лучше. Им меня не сломать.

Валлин сидит, откинувшись на стуле, пытается казаться расслабленным, а Юн предлагает мне что-нибудь попить. Потом он спрашивает, все ли нормально у меня в камере, нет ли жалоб. Словно пытается выманить у меня какую-нибудь информацию. Единственное, что ему по-настоящему было нужно, это чтобы кто-нибудь о нем позаботился, и как только полиция проявила дружелюбие, он сразу же раскрылся. Жалкий маленький отвергнутый обществом убийца.

Я фыркаю себе под нос. Я уже был на этом месте, я уже знаю, что бывает, когда человек доверяется полиции и открывает рот. Они выворачивают наизнанку каждое сказанное слово, чтобы приспособить его к созданной ими теории. Я такой ошибки не допущу, так что они могут перестать притворяться моими друзьями.

– Ладно, Даниель, – говорит Валлин. – Мы знаем, что вы с Линнеей общались. Можешь рассказать, как все началось?

– Мы хотим услышать твою версию событий, – добавляет Юн, так как я не отвечаю. – Она пришла в кафе, где ты работаешь? Вы там впервые встретились?

– Наверняка она показалась тебе красивой, не так ли? – говорит Валлин, доставая фотографию Линнеи, которую я раньше не видел. – В ней есть что-то особенное, правда, Даниель?

– Эти светлые волосы, большие глаза. Я тебя отлично понимаю, – поддакивает Юн, двигая фотографию поближе ко мне.

Я пытаюсь не смотреть на нее, но это невозможно. Глаза Линнеи пронизывают тебя, она улыбается той мистической мягкой улыбкой, от которой кажется, что ты для нее – главный человек на земле.

Я не хочу, чтобы мной манипулировали, но не могу перестать думать о ней. Передо мной встает тот день, когда Линнея вошла в двери кафе. Она долго рассматривала меню, она никуда не спешила. Я делал вид, что протираю сиденья у стойки, но на самом деле не мог отвести от нее взгляд.

Валлин прав. Я подумал, что она очень красивая, возможно, самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал. Но она заворожила меня не этим.

Линнея впервые вошла в мое кафе морозным днем в начале весны. Я плохо спал в ту ночь, был уставшим и несосредоточенным. Я тер глаза и считал минуты до окончания смены. Снаружи ветер терзал замерзшие ветки деревьев, и все посетители заходили в кафе, опустив головы, их взгляды были абсолютно безжизненными. Но не Линнея. Ее улыбка осветила все кафе.

Я помню, как она чуть покачивалась на ногах, ожидая своей очереди, помню ее заказ. Большой капучино, пенки побольше, она посыпала ее корицей, а потом присела за столик в углу.

Весь тот час, что она провела в кафе, я не мог отвести от нее взгляд. Она сидела у запотевшего окна с раскрытой на коленях книгой и сосредоточенно читала. Она потягивала кофе и проводила рукой по волосам. Я словно наблюдал за экзотическим животным, просто не мог оторваться, и когда она наконец ушла, в моей груди образовалась такая пустота, какую я никогда раньше не испытывал.

Весь вечер я думал о ней. Я заметил ее имя на кредитной карте и несколько раз набирал его в Google в надежде увидеть ее фотографию, но, как ни старался, ничего не нашел. К моему счастью, она пришла на следующий день и через день тоже, села за тот же столик и заказала такой же кофе.

Ее приход стал главным событием дня, и я начал меняться сменами с другими, чтобы работать по вечерам. Я видел в ее взгляде какие-то отблески, словно мы беседовали друг с другом, обмениваясь не только простыми словами. Между нами что-то было, напряжение в воздухе, которое, казалось, можно даже потрогать, и я подумал, что она тоже его чувствует. А иначе зачем ей приходить сюда так часто?

Я начал собирать информацию, задавая невинные вопросы о том, как прошел ее день, как ей погода, пока готовил ее заказ. Иногда я подходил, чтобы протереть стол и украдкой взглянуть, что она читает. Очень часто это были книги об экологии, и однажды мне удалось заметить, что она берет их в библиотеке университета Мальмё. В тетради, которую она оставила раскрытой на столе, когда пошла в туалет, были нарисованы милые таксы. Возможно, она мечтала о собаке, мне почему-то казалось, что собаки у нее нет. Ведь иначе она бы торопилась домой, а не проводила свои вечера в кафе.

Каждая маленькая деталь, которую мне удавалось разузнать, становилась важным элементом пазла, из которого складывалась Линнея. Лето пришло и ушло, и наконец я решил набраться мужества и пригласить ее куда-нибудь. Несколько недель я все тщательно обдумывал. Заготовил вопросы, тренировал свои реплики в зависимости того, что она ответит. Я не хотел напугать ее, но чем больше мы виделись, тем сильнее я верил в то, что она чувствует то же самое, что и я.

В конце концов я решил, что сделаю это в следующий вторник. Обычно в этот день кафе пустовало, так что вероятность того, что нам удастся спокойно поговорить, была довольно велика. В то утро я долго мылся, тщательно побрился и надел выглаженную рубашку. Я был абсолютно готов и полон предвкушением. Но в тот день все пошло совсем не так, как я себе представлял.

– Даниель?

Юн стучит пальцами по папке, которую он держит в руках, и меня выбрасывает обратно в комнату для допросов. Я бросаю на него взгляд, но тут же стараюсь закрыться. Я не хочу, чтобы они заметили мою реакцию, и я вижу, что Валлин расстроен. Он ерзает на стуле, а между бровями залегла глубокая морщинка. Не стоит ли следователю-криминалисту получше скрывать свои чувства? От моего молчания от него скоро искры полетят. Он кладет руки на стол, и я представляю себе, что он видит перед собой. Жалкое отребье, влюбившееся в светловолосую невинную Линнею. Того, кто прикоснулся своими грязными пальцами к ее чистому белому лицу.

– Она тебя очаровала, – говорит он наконец низким голосом. – Но ты был ей неинтересен, и от этого ты разозлился. Ты раз за разом приглашал ее на свидание, но она отказывалась, и ты чувствовал унижение от того, что тебя отвергают.

– Нет.

Черт побери! Я ведь не хотел ничего говорить. Слово просто вырвалось, и, конечно, Валлин тут же подхватывает линию.

– От чего тебе было больнее всего, от того, что она считала, что слишком хороша для тебя, или от того, что она уже была занята? – продолжает он, от его вопросов мою грудь сжимают железные кольца. – Наверное, тебе было ужасно неприятно узнать, что у нее есть молодой человек. Тот, кто мог дать ей все, чего ей хотелось. Думаю, видеть их вместе было совершенно невозможно.

Я сглатываю. Слушать, как он оскверняет мои воспоминания своими обвинениями, невыносимо. Внутри меня все кипит, ведь он совершенно не знает, о чем говорит, но я держусь. Нельзя сдаваться, нельзя доставлять ему довольствие.

– Мы обыскали твою квартиру и нашли твой компьютер. За несколько дней до исчезновения Линнеи ты рассматривал варианты путешествий и снял все деньги со своего счета. Ты собирался в отпуск? – Я не ответил, он откашлялся. – Странно, что ты не попросил выходной на работе, ты позвонил и сказался больным за пару часов до того, как появиться на камерах наблюдения на вокзале. На них ты больным не выглядишь.

– Не понимаю, как все это связано с обвинениями, которые вы предъявляете моему клиенту, – вмешивается Моберг.

– Просто странно, – говорит Валлин и потягивается. – Ваш клиент, который обычно не ездит за границу, искал в интернете английские хостелы и билеты на поезд за день до того, как его засекла камера наблюдения рядом с бесследно пропавшей с того момента молодой женщиной.

Я качаю головой, не собираясь поддерживать его теорию. Ведь все люди иногда мечтают о путешествиях?

– А еще пропал твой мобильник. Единственное, что было в твоем рюкзаке, – это предоплаченный телефон, туалетные принадлежности и пара смены белья.

– Все, что пригодится в незапланированном путешествии, – вмешивается Юн.

– Где твой настоящий мобильный телефон, Даниель? – продолжает Валлин грубым голосом.

В глубине души мне очень хочется ему ответить. Взглянуть ему в глаза и сказать, что мобильник пропал, что я, видимо, потерял его и что я не вижу в этом преступления. Но я молчу, экономлю время.

Юн перехватывает инициативу и продолжает допрос, все те же слова об одном и том же, я больше не слушаю. Я закрываюсь и сосредотачиваюсь на глубоком дыхании животом. На кон поставлено слишком многое, и я знаю, что им этого никогда не понять.

Наконец они сдаются. Допрос на этот раз окончен, и, хотя я не произнес ничего, кроме трех букв, они выглядят победителями. Они переглядываются, думают, что уже почти раскусили меня, что их тактика работает. Но они ошибаются. Валлин и Юн могут говорить и делать все что хотят, я никогда не расскажу им, что произошло.

Глава 24

Я впервые задумался над тем, каково это – быть взрослым. Раньше я никогда об этом не думал, а теперь мне не терпелось попасть в светлое будущее. Реза жил превосходной жизнью. Сам себе начальник, он делал только то, что ему нравилось, сам решал, когда и сколько ему работать, и зарабатывал кучу денег.

Однажды вечером в пятницу в зале было пусто, и Реза сказал, что больше не может работать. На окно он выставил табличку, на которой было написано «закрыто из-за болезни», и пригласил меня в кино. Мы попали на фильм «Люди Икс: Начало. Росомаха». И я думал, что те, кто нас видел, наверняка решили, что он мой старший брат.

После фильма мы поели в McDonald’s, потому что Реза сказал, у них лучшие бургеры в городе. Я поддразнил его, спросив, едят ли мусульмане мясо, а он сбил бейсболку с моей головы и ответил, что мне нужно было внимательнее слушать на уроках.

– Ты считаешь, что школа неважна, – сказал он, – но это не так. Позже ты пожалеешь, если сейчас не будешь относиться к ней серьезно.

Я ненавидел, когда он принимался меня учить. Только идиоты могут день за днем ходить в одно и то же место, ни слова не понимая! Я все-таки слишком умен, чтобы соглашаться на подобное унижение, так что я постепенно стал прогуливать те уроки, на которых у меня не было ни малейшего шанса. И пусть Бирте сообщает об этом моему папе, сколько ей будет угодно, все равно никакого результата от этого не будет.

– Ну, ты же школу не закончил, и посмотри, как хорошо все у тебя сложилось.

– Sahbi, – сказал Реза. – У меня все хорошо не потому, что я прогуливал школу, а вопреки этому.

– Может, и у меня все будет хорошо вопреки! – обиженно ответил я.

– Чтобы открыть свой спортзал, нужно знать математику, уметь считать деньги. – Он улыбнулся, бросаясь в меня картошкой фри. – Если тебе удастся избежать всего того дерьма, через которое прошел я, если ты начнешь работать, как только тебе исполнится восемнадцать, к тридцати станешь миллионером.

– Отстань, я стану миллионером к двадцати пяти и куплю себе самый крутой дом. А мой спортзал будет в два раза круче твоего. А тебя я возьму на работу уборщиком, когда ты разоришься.

– О, спасибо! – засмеялся Реза. – Но правда, держись подальше от тех, кто тянет тебя в грязь.

Я съел последний кусочек гамбургера и слизнул соус с пальцев. Я понимал, о ком он говорит. Пару дней назад Джексон снова приходил в зал. Мы немного поговорили, а потом Реза сказал, что мне нужно опасаться Джексона. Я спросил почему, но он не ответил. Просто сказал, что Джексон плохой человек.

Я был не настолько тупым, чтобы не понимать, что Джексон занимается незаконными делами. Может быть, он хотел продавать стероиды клиентам Резы, а Реза был против и все такое. У него и самого были проблемы с законом в юности, он угонял машины и даже сидел в тюрьме.

– Джексон всегда хорошо ко мне относился, – сказал я.

– Поверь мне, не нужно влезать в дела Джексона. Угодить в тюрьму совершенно не круто, это ломает всю жизнь.

Я пожал плечами. Просто подумал, что от того, что мы с Джексоном дружим, мне совершенно необязательно становиться преступником.

– Серьезно, sahbi, – сказал Реза самым низким голосом взрослого. – Держись подальше от таких, как он.

Через пару недель я был в Мёллане, и туда заявился Джексон. Было начало марта, промерзшая земля блестела под светом из ресторанов. Вообще-то я направлялся домой, но он пригласил меня в Babas. За столом было восемь или девять человек, и персонал сразу же подал кебаб-пиццу, хотя мы даже не успели сделать заказ. Чуть позже подошли двое парней постарше и сели с нами. Раньше я никогда их не видел, но заметил, что Джексон занервничал. У него забегали глаза, и он все время поглаживал себя по голому черепу, словно от тика. Я немного поговорил с Аднаном, которого знал по школе, и уставился на некоторые оставшиеся от Рождества украшения. Мне не хотелось, чтобы все поняли, что я новичок, не хотелось слишком пристально всех разглядывать.

Взрослые парни посидели несколько минут и, уходя, пожали Джексону руку. Как только они исчезли, атмосфера сразу же изменилась. У Джексона было прекрасное настроение, он угощал всех пивом. Даже меня, хотя Джексон велел мне прятать бутылку под стол, если зайдут полицейские. Я не был уверен в том, что он шутит, но быстро проглотил терпкий напиток, от которого пахло дрожжами, а во рту все опухло.

У Джексона зазвонил телефон. Он ответил на языке, который я не узнал, сказал что-то короткое, а потом встал.

– Пора.

Все встали и вышли в ночь. При каждом выдохе в холодном воздухе появлялось облачко пара, я весь сжался. Я хотел пойти домой, но Джексон заметил это и кивнул мне.

– Куда это ты?

– Домой, – сказал я. – Завтра в школу.

Джексон расхохотался, словно я сказал что-то невероятно смешное. А потом его лицо стало серьезным.

– Ты идешь с нами, – сказал он и пошел вперед.

Я колебался, не зная, что мне делать. С одной стороны, мне хотелось уйти, а с другой – мне было лестно внимание Джексона, и когда остальные пошли, я последовал за ними.

Мы направились на север и дошли до центра кладбища Святого Павла. Оно было закрыто, но перелезть через черный забор труда не составляло.

Ночь здесь была еще плотнее. Я не был на кладбище с похорон мамы, и было странно бродить здесь среди могил, думая о том, что тут повсюду мертвецы.

Вся земля была покрыта ковром из пожухших листьев, побуревших и окоченевших от заморозков последних дней. Листья хрустели у нас под ногами – жуткий звук, от которого становилось еще страшнее.

Я посмотрел наверх на голые ветки деревьев, увидел, как их очертания проступили на свинцово-сером небе. Засунул застывшие от холода пальцы поглубже в карманы и понадеялся на то, что все это не займет слишком много времени.

Мы остановились перед небольшим строением – часовней. Джексон и еще двое парней велели нам ждать здесь, а сами зашли за угол. Я весь сжался и натянул ворот куртки на нос, чтобы сохранить тепло, хотя холодный воздух пронизывал меня насквозь. Остальные беспокойно вертелись. Я спросил Аднана, знает ли он, чего именно мы ждем, но тот только покачал головой.

И тут кое-что произошло. Я услышал громкий хлопок, а следом прибежали Джексон и двое других. Они выглядели рассерженными, челюсти были выдвинуты вперед. За ними пришли еще пятеро парней. Они выкрикивали ругательства, Джексон обернулся и пошел к нам спиной.

– Сделки не будет! – громко сказал он и плюнул на землю.

– Отдай нам товар, – закричали другие.

– Сначала покажите деньги.

– Что значит «покажите деньги», мы ведь уже договорились?

Я заметил, что остальные стеной встали за спиной Джексона. Атмосфера накалилась. Я оглянулся и заметил одного человека, который стоял поодаль, прижавшись спиной к стене часовни. Это был парень из девятого класса по имени Мустафа. Я удивился, что он здесь. Понятия не имел, что он крутится в этих кругах.

У одного из парней из второй компании в руках была зажата бейсбольная бита.

– Если у вас нет нашего товара, валите отсюда.

– Что значит «валите»? – сказал Джексон. – Это свободная территория.

– Эй, нигер, ты слышал, что я сказал?

Джексон вздрогнул, запрокинул голову, тоненько рассмеялся и внезапно достал что-то из кармана.

Я увидел, как сверкнуло лезвие ножа, внутри меня все сжалось.

– Это вы валите отсюда, – сказал Джексон.

Парень с бейсбольной битой сделал выпад, и тут Джексон и все остальные бросились вперед, и единственное, о чем я думал в тот момент, – как мне выбраться из этой передряги.

Темноту заполнили громкие голоса. Все кричали друг на друга, пихались и хватали друг друга за одежду. Кто-то упал на землю, я видел, как удары ног попадали по ребрам, слышал ужасный звук ломающихся костей. Я хотел убежать, но все-таки остался. Я застыл на месте и просто смотрел, не бежал помогать.

Раздался крик, и все остановилось. Мустафа лежал на земле. У него было странное выражение лица, испуганное и удивленное. Он прижимал руку к боку, кровь сочилась между пальцами.

– Вот так и бывает, когда люди ругаются, – закричал один из парней из пиццерии.

Джексон метнулся ко мне и всунул что-то мне в руку. Я посмотрел вниз и увидел окровавленный нож.

– Это твой шанс, – сказал он. – Разберись с этим.

Я не понял, что он имел в виду, посмотрел на Мустафу, который становился все бледнее. Остальные исчезли в тени. Никому не было до него никакого дела.

– Чего ты ждешь? – зашипел Джексон.

Я понял, что мне нужно делать, засунул нож в карман, почувствовал, как кровь просочилась сквозь подкладку. Потом еще раз взглянул на Мустафу и развернулся.

Я бежал так быстро, что едва чувствовал ноги. Ледяной воздух разрывал легкие, но я не останавливался. Пробежал до самого дома и спрятался в ванной.

Только вытащив нож и положив его в раковину, я увидел, сколько на мне крови. В панике я вытащил грязную футболку из корзины, завернул в нее нож и бросил его в угол, а сам принялся смывать кровь.

Вода в кране была такой горячей, что мне было больно, кожа чесалась, когда я стирал красные пятна. Пока я выворачивал карман и стирал ткань, мысли постепенно приходили в порядок. Умер ли Мустафа? Виноват ли я в этом? Я мог бы ему помочь, я мог бы остаться там или, по крайней мере, вызвать «Скорую». А что, если он все еще лежит там на земле и замерзает? А что, если его не найдут до завтра?

Я сражался с курткой, а слезы капали в раковину. Что мне делать? Если кто-нибудь найдет нож, меня обвинят в том, что случилось с Мустафой. Кто поверит в то, что я просто спрятал нож Джексона?

От мысли, что меня могут арестовать, меня затошнило. Я почувствовал, как кислая жидкость поднимается по горлу, и постарался ее сглотнуть. Я не просил проверять меня таким образом, и я едва мог представить себе, что будет, если я провалю проверку. Что вообще я должен был сделать с ножом, спрятать его или выбросить где-нибудь? Я попытался вспомнить, что именно сказал Джексон, но в моей голове был сплошной хаос.

Я так усердно тер карман, что стер себе пальцы до крови. Зачем я вообще пошел за Джексоном? Я мог пойти своей дорогой, я мог уйти от него и его компании. Если Реза узнает обо всем этом, он страшно разозлится.

Внезапно в зеркале появилось лицо Лидии. Я остановился, не зная, что мне ей сказать. Я встретился с ней взглядом и увидел, что она заметила красную воду в раковине. Я вытащил куртку и попытался объяснить, но слова цеплялись друг за друга. В конце концов я попросил ее уйти, но почувствовал себя абсолютно беспомощным. Надо было послушаться Резу. Надо было держаться от Джексона подальше.

Лидия уверенными шагами подошла ко мне и забрала у меня куртку. Осмотрела ее и спросила, ранен ли я. Я ответил «нет» и сказал, что это просто была дурацкая драка.

– Ладно, не волнуйся, все отстирается, – сказала она, и ее голос прозвучал как голос мамы, теплым коконом укутал меня.

Она отодвинула меня от раковины и принялась стирать сама. Я смотрел на ее руки и внезапно почувствовал страшную усталость. Глаза слипались, ноги подгибались. Я подумал, что Лидия все уладит, что я могу ей доверять. Я пробормотал слова, которые, как я знал, она хотела услышать: что я совершил ошибку, что я сожалею. Потом я вышел из ванной, забрал футболку с ножом и скрылся в своей комнате.

Когда я лег на кровать, я почувствовал, что падаю. Я не знал, что реальность, а что – нет. Может быть, я все выдумал, может быть, все это лишь долгий тягучий сон. Эта мысль меня успокоила. Если я засну, мне станет лучше.

На следующий день я сторонился Лидии. Она спросила меня, как дела, и я пожаловался на головную боль и сказал, что останусь дома. Она кивнула и ответила, что моя куртка сохнет в коридоре и что мы поговорим, когда она вернется домой.

Пару раз я думал о Мустафе, меня мучили угрызения совести. Наконец новость всплыла. На местном сайте я прочитал, что пятнадцатилетнего мальчика ранили ножом на улице. Что его прооперировали ночью, ранение серьезное, но жизни ничего не угрожает.

Я снова мог дышать, тяжесть на груди стала меньше. Я включил Nintendo и начал играть в «Зельду». Позволил двухмерному миру погрузить меня в сахарный сироп.

Я играл весь день, проходил через лес Короков, Большое болото, сражался с Молдормом и Агахнимом, забыв обо всем. Когда Лидия днем вернулась домой, я был так погружен в игру, что у меня не было времени с ней поговорить.

У Лидии было плохое настроение, она наорала на меня за то, что я оставил посуду на кухне. Я все убрал и закрыл дверь в комнату.

Уже стемнело, когда дверь снова открылась. На пороге стояла Лидия, и я понял по ее лицу: что-то случилось. Сайт ошибся, мелькнула у меня мысль, и Мустафа погиб.

– Что случилось? – спросил я.

– Дани, – сказала она, и я видел по ее глазам, что ей нужно выговориться. – Я сделала большую глупость.

– О чем ты?

– Я испугалась. – Она заплакала. – Но они сказали, что я не должна тебе ничего говорить.

– Что?

– Ты так странно себя ведешь в последнее время. Ты все время где-то пропадаешь, а потом у тебя появляются деньги.

– Я работаю.

– Да какая работа! Тебе тринадцать! Ты должен ходить в школу, но ты почти там не появляешься. Папе все время звонят из школы, но тебе нет до этого никакого дела.

Внезапно во мне вскипела злость. Я не понимал, почему Лидия набросилась на меня.

– Зачем ты вмешиваешься в мою жизнь?

Она посмотрела на меня большими заплаканными глазами.

– Я видела нож, – сказала она.

Холодная рука схватила меня за горло и сжала его. Я бросился к шкафу, принялся искать, вытряхнул оттуда всю одежду, но ножа не было.

– Я забрала его.

– Что?

– Я хотела тебе помочь.

– Где нож? – заорал я так громко, что она отпрянула.

– Юнас, – пробормотала она. – Я отдала его Юнасу.

Ноги затряслись. Я успел ухватиться за что-то и попытался привести мысли в порядок.

– Что ты наделала? – зашипел я.

Лидия зарыдала. Следы потоком лились по ее щекам.

– Дани, – сказала она и положила руку мне на плечо, но я стряхнул ее.

– Не трогай меня. Ненавижу тебя. Ты сломала мне жизнь!

В этот момент в дверь позвонили. Мы переглянулись, замерев на своих местах.

– Я думаю, Юнас позвонил в полицию, – пробормотала Лидия.

Я выглянул в окно и пожалел, что не умею летать. Может быть, было бы лучше выброситься из окна и стать просто мокрым пятном на асфальте. Да что угодно, только не это.

В дверь снова позвонили, но мы не двигались. Мы слышали в коридоре шаркающие шаги отца. Он шел медленно, волоча ноги по полу.

– Прости, – сказала Лидия, но я не хотел ее слушать. Я отвернулся от нее, закрылся от всего и приготовился к тому, что должно было произойти.

Глава 25

Я сижу на нарах и смотрю в крохотное окошко. Мне видно чистое голубое небо над крышей. Одиночество – это то, чего больше всего боятся все заключенные. Тяжелее всего становится, когда приходят разные мысли. В реальности от тяжелых размышлений легко отвлечься, но здесь никакой возможности убежать от них нет.

Он сидит на стуле напротив меня, слишком близко для того, чтобы это ощущалось комфортным. Но ведь мы находимся в моей камере.

Вообще-то мне не хочется разговаривать со священником, но изоляция сгрызает меня изнутри, и я решился встретиться с тюремным психологом. В любом случае это наименее страшная альтернатива.

Чейз говорит на варианте шведско-английского, но его это явно не смущает. Он рассказывает о своем католическом приходе в Мальмё – о хоре, церковном кафе, об объединении подростков и молодежи – словно он пришел сюда, чтобы завербовать меня.

– Дети часто намного более духовны, чем кажется, – говорит он, самоуверенно улыбаясь. – У них прямая связь с Богом.

Я отвожу взгляд, мне трудно смотреть в его ясные голубые глаза. В Чейзе есть что-то обезоруживающее. Он выглядит не как обычный священник, а как американский актер, который играет священника. Меня удивляет, что со своей черной рубашкой с коловраткой он носит обычные джинсы.

– Ваша семья ходит в церковь? – спрашивает он.

– Ходили, – отвечаю я. – Пока мама была жива.

– А она родом из Югославии?

– Из Хорватии. Как и отец.

Я так хотел услышать чей-нибудь голос, но теперь, когда Чейз здесь, я не знаю, что мне говорить.

– Расскажите о вашей семье, – просит он и выглядит заинтересованным. Если он и знает, в чем меня обвиняют, ему удается это никак не показывать.

– Нас пятеро… точнее, было пятеро. Мама умерла в две тысячи девятом, и с тех пор в семье царит хаос.

– Как это?

Прислонившись к стене, я задумываюсь. Пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить, что именно произошло.

– Не знаю, – неуверенно говорю я, – у нас что-то сломалось.

Чейз кивает, словно понимает, что я хочу сказать.

– Что именно?

Мне хочется закатить глаза. Я уже проходил через это – отсиживал время с людьми, которые считали, что заставят меня раскрыться. Словно внутри меня лежит тщательно охраняемое сокровище, ключ, благодаря которому все прояснится. Но хотя я и считаю этот вопрос дурацким, я все-таки хочу на него ответить. Мне очень хочется наконец описать словами все, что случилось.

Я пытаюсь представить себе тринадцатилетнего Дани, вспомнить, каким был для него тот год, и мне вспоминается, как я однажды высчитал, что в среднем шведы живут семьсот тысяч часов. И я задумался, сколько часов на самом деле определяет нашу жизнь? Мы все время принимаем разные решения, не зная, каковы будут их последствия, но сколько из них действительно ключевым образом влияют на развитие событий? Какие именно из моих решений привели меня к кривой дорожке? Можно ли выделить отдельные события, которые повлияли на то, каким я стал?

Я думаю о том моменте, когда папа пришел ко мне в комнату. Уже больше года мы знали о маминой болезни. Мы видели, как она проходила мучительное лечение, как ее тошнило, как она потеряла волосы и стала носить платок, потому что с короткой стрижкой казалась себе некрасивой. Иногда она сидела за столом на кухне и разговаривала с нами, а иногда слишком уставала и не могла даже подняться с постели. В конце концов у нее не осталось сил, даже мне было это заметно. Жизнь медленно покидала ее. Ее кожа стала серого цвета, мама сильно похудела, высохла, словно восковая фигура, которую забыли смочить водой. Но несмотря на все месяцы подготовки, папа не знал, как ему рассказать мне о том, что случилось. Он просто застыл в дверном проеме и смотрел на меня, не в силах произнести ни слова. Может быть, все началось, когда не стало мамы? Это поворотный пункт моей жизни? Или когда я украл трусики Лизы? Или когда Джексон приобнял меня после драки? Или когда я забрал у него нож?

Я ненадолго позволяю себе мысленно вернуться назад и изменить обстоятельства, создать иную ситуацию для меня самого в детстве. Если бы семья Йокке продолжала меня поддерживать, это изменило бы что-нибудь? А если бы папа не утонул в своем горе? Если бы он взял себя в руки, был более внимательным и постарался сблизиться с нами, стала бы моя жизнь иной?

Я говорю Чейзу, что смерть матери серьезно повлияла на меня. Она не должна была исчезнуть. Она должна была быть рядом все мое детство, держать меня за руку и вести по дороге. Мне нужна была ее любовь и забота – без них осталась лишь пустота.

Лидия всегда романтизировала наше детство. Она помнит другого папу – того, кто с горящими глазами придумывал всякие шалости и развлечения. Она считает, что он сделал все, что мог. Я же очень злился на него. Я чувствовал себя преданным, но позже мне в голову пришла мысль, что папа хотя бы попытался, и я удовлетворился этой мыслью. Он мог сдаться вообще, мог бросить нас, но, несмотря на свое горе, он следил за тем, чтобы жилье было оплачено, чтобы у нас были деньги на еду. А больше у него ни на что, наверное, сил не было.

Лидия считает, что, пока была жива мама, наша семья процветала, но я такого не помню. Насколько я помню, все в нашей семье происходило благодаря маме. Именно благодаря ей наша квартира была родным домом. Мама готовила ужины, она приглашала гостей, спрашивала, как дела в школе, покупала новую одежду. Несмотря на усталость после долгого рабочего дня, по вечерам она садилась рядом с нами и проверяла у нас уроки или штопала мне брюки, пока папа был, как всегда, погружен в очередной проект. У нас в гостиной на стене висели огромные листы бумаги с чертежами залов ресторана и лежали стопки блокнотов, куда он записывал свои гениальные идеи. Каждый раз, когда его выгоняли с очередной работы, он говорил маме, что это даже к лучшему, потому что теперь у него будет настоящий шанс осуществить свою мечту и построить этот самый ресторан. Мы ему были нужны только для того, чтобы представлять кому-то свои идеи.

Я не помню, чтобы мы с папой за все мое детство хоть раз по-настоящему поговорили. Ему было неинтересно, кто я такой, о чем я мечтаю. Мои одноклассники рассказывали о поездках на рыбалку, ночных киномарафонах с просмотрами фильмов Джеки Чана и огромных строениях из «Лего». У папы никогда не было времени на что-то подобное, его поглощали планы будущего. За все те годы, пока я играл в футбол, он всего лишь один раз пришел на игру, и то потому, что мама его заставила.

В то же время я понимаю, что его жизнь рухнула, когда умерла мама. Она была его кислородом, без нее он не мог дышать. Нам, детям, приходилось выкручиваться самим, и Мила сбежала, как только у нее появился шанс.

Мы находились в особенной ситуации, и все же мне трудно понять, почему они меня забрали. Я всего лишь был ребенком, потерявшим мать, мне нужна была моя семья. Но социальные службы были уверены, что меня надо извлечь из семьи. Они говорили, что мне пойдет на пользу отлучение от всего родного, что так я избавлюсь от вредных привычек.

Иногда мне все еще снятся кошмары о тех неделях. Я помню все лишь фрагментарно, маленькими оставшимися обломками событий. Морщинистые лица, строгие голоса. Резкий свет лампы откуда-то сверху, форма и синяя полосатая пижама, от которой пахло стиральным порошком. Иногда я не уверен в том, что это вообще происходило. Они действительно меня допрашивали именно так? Вновь и вновь повторяя свои утверждения. Раздражаясь, когда я не отвечал им. Единственной, кто, казалось, действительно переживал обо мне, была Улла-Бритт, социальный работник. Высокая толстая женщина. Двигаясь, она тяжело дышала. Она защищала меня, когда остальные теряли терпение, говорила, что мне нужно отдохнуть. Она дала мне горячий шоколад в белой пластмассовой кружке, которая сразу же нагрелась, она спросила меня, смотрел ли я в последнее время что-нибудь интересное.

Каждый раз, когда они хотели выяснить, что произошло той ночью, мои руки начинали зудеть, словно я опускал их в холодную воду. Вся кровь собиралась в голове, от чего остальное тело немело и слабело. Больше всего на свете я хотел уйти оттуда, но я не мог объяснить им, как у меня оказался нож, которым ранили Мустафу.

Улла-Бритт рассказала, что Мустафа не смог показать ни на кого конкретно, он даже отказался сообщать, кто именно был на кладбище. Я надеялся, что полиция прочитает между строк и сама выяснит, что именно произошло, но их интересовало лишь признание. Они хотели, чтобы я заявил, что вонзил нож в живот Мустафе, и им было совершенно не важно, действительно ли я был виновен. Главное – они смогут заполнить свои бумаги. Даниель Симович: виновен. Дело закрыто. Под конец я сдался, и они решили, что это своего рода признание.

– То есть вас приговорили несправедливо? – спросил Чейз.

Я посмотрел на него и понял, что только что говорил не прерываясь целый час. Я смутился, но Чейз выглядел таким же расслабленным, как и в самом начале.

– Поскольку я был несовершеннолетним, приговорить меня не могли, но суд все-таки решил, что я совершил преступление и что меня нужно поместить в приемную семью. Так что да, пожалуй, так и было.

– Как вы думаете, это повлияло на вас?

Охранник открыл дверь и сказал, что время вышло. Чейз встал из-за стола.

– Я рад, что вы согласились побеседовать со мной. Я бы хотел прийти еще раз, – сказал он и вышел.

Дверь закрылась, снова наступила тишина, но у меня в душе появилось новое чувство. Не то чтобы я считал, что во всех моих несчастьях виновата мамина смерть, но все-таки я впервые позволил себе пожалеть маленького Дани. Я думаю о том, как тяжело ему пришлось, я бы очень хотел вернуться обратно во времени и навестить самого себя. Обнять этого ребенка и сказать ему, что все будет хорошо. Чтобы он не боялся.

Это освобождающая мысль, и я понимаю, что плачу. Слезы медленно текут по щекам, и я рыдаю в полном одиночестве. Я пытался взять под контроль свою жизнь, сделал все, что мог, чтобы стать другим, но я не могу изменить произошедшее. Тот маленький Дани все еще живет во мне. Я всегда буду носителем его опыта, но больше всего на свете я хочу пойти дальше, освободиться.

Как только все это закончится, я начну все заново. Я перееду куда-нибудь, где никто меня не знает, сбрею бороду, поменяю стрижку, найду новую работу и новую квартиру. Мысль о том, что мое лицо сейчас на первых полосах всех газет, пугает меня, но, когда дело будет закрыто, надеюсь, все о нем забудут. Вот Лидии и Миле придется нелегко. Они ведь не смогут просто исчезнуть.

Я забираюсь в постель и складываю руки на груди. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, как вся эта ситуация повлияет на моих сестер. Я искренне хотел бы уберечь их, но не знаю, как это сделать.

Глава 26

Хутор Хага, окруженный огромными полями и небольшими лесами, выделялся среди пейзажа Сконе. Единственной его связью с реальностью было шоссе номер тринадцать между Шёбо и Хёрби, где пару раз в день проходил издалека заметный желтый автобус.

Я видел, что Улле-Бритт нравились простирающиеся вдаль поля. Они давали ей ощущение безграничной свободы, но я привык к густозаселенным городам, и в этой глуши, in the middle of nowhere[7], мне было неуютно.

Мы ехали по петляющей грунтовой дороге, и на горизонте я заметил хутор. Я насчитал три больших строения – жилой дом, скотный двор и сарай. Кроме них, был еще серый барак, похожий на школьную пристройку. Вокруг росли огромные лиственные деревья. Они возвышались до самого неба и тесной стеной окружали всех прибывающих, создавая ощущение тесноты.

Красный «Вольво» Уллы-Бритт выехал на посыпанную гравием площадку. Ободранный пес на краю хутора так сильно тянул цепь, что стальной трос, к которому она была приделана, того и гляди мог вырваться из земли. Пес страшно лаял, слюна капала между зубами.

Ингегерд уже ждала нас. На ней были джинсы, клетчатая рубашка и зеленый жилет, она была из тех, кто без проблем свернет голову курице.

– Рэмбо мы держим для того, чтобы отпугивать воров, но вообще он абсолютно безвредный, – сказала она, кивая на пса, протянула мне руку и пожала ее. Ее рука была теплой и сухой, вены проступали на ладони и уходили выше под рукава рубашки. – Добро пожаловать в Хагу, – она улыбнулась. – Бенгт в поле, так что с ним ты познакомишься за ужином.

Улла-Бритт легонько пихнула меня локтем и сказала, что на первый взгляд здесь неплохо, я кивнул.

– Ты уже бывал на хуторе? – спросила Ингегерд.

– Нет.

– Тогда я проведу тебе настоящую экскурсию.

– Когда я была маленькой, то думала, что молоко берется из машины, – Улла-Бритт засмеялась. – Так здорово выбраться за город.

В кармане зажужжал мобильник, я достал его. Сообщение от Джексона. С той ночи я с ним не общался и сейчас быстро убрал телефон обратно в карман.

– Ты голоден? – спросила Ингегерд. – На кухне есть свежие булочки.

Мы прошли через коридор, заставленный обувью, на стене под грудами одежды едва виднелись крючки. Пахло пылью и старым деревом, но как только мы пришли в кухню, запах исчез. У окна лежал большой кот, он лениво взглянул на нас, когда мы прошли мимо него. Ингегерд кивнула, приглашая меня сесть за стол, я опустился на стул и огляделся. Кухонные скамьи были завалены разными вещами – пластиковыми коробками, упаковками от еды, рекламными брошюрами, раскрытыми конвертами, кастрюлями и ящиками с инструментами – и все же здесь было довольно уютно. На окне висели шторы с кружевными оборками. На всех стульях лежали бело-красные клетчатые подушки, гармонировавшие со скатертью на столе, пахло чистотой. Если бы с потолка не свисали желтые клеевые полоски, заполненные мухами, возникло бы ощущение настоящего дома.

Я снова почувствовал, как в кармане завибрировал мобильный. Джексон и его товарищи пытались связаться со мной уже несколько недель, но я не собирался им отвечать. Он получил то, что хотел, почему бы ему просто не оставить меня в покое?

Улла-Бритт и Ингегерд разговаривали, а я слушал вполуха, отрывая пергамент от булочки с корицей, которая лежала передо мной на тарелке. Ингегерд предложила мне чай, но я отказался и попросил молока. Улла-Бритт рассказала, что в школу мне теперь придется ездить на автобусе. Дальше она заговорила чуть громче и сказала Ингегерд, что, как только будет можно, мой папа хотел бы навестить меня. Я знал, что это неправда, она сказала это, просто чтобы меня подбодрить. Папа не проронил ни слова с того дня, когда в наш дом пришла полиция. Словно в нем погас последний тлеющий уголек, когда он увидел в нашем коридоре людей в униформе.

Ингегерд, похоже, заметила мое настроение и спросила, правда ли я люблю играть в видеоигры.

– Если у тебя с собой есть «Нинтендо», можешь найти какой-нибудь старый телевизор и поставить его в своей комнате, – она улыбнулась. – Бенгт мастер всякого такого, технического.

Я кивнул и подумал, что, может, здесь мне будет не так уж и плохо. Ингегерд показалась мне довольно милой, так что, пожалуй, я смог бы с ней ужиться до тех пор, пока не вернусь домой.

Мы помахали рукой Улле-Бритт, Ингегерд взяла одну из моих сумок и спросила, что я хотел бы посмотреть первым.

– Коровник, сарай или твою комнату?

– Комнату, – сказал я и повернулся, чтобы пойти в жилой дом, но Ингегерд направилась к бараку и поставила мою сумку возле лестницы из цементных блоков.

– Ну, посмотрим, – сказала она и провела меня в узкий коридор с шестью дверями. – Здесь живет Робин, тут Али, Каспер и Кваме. Твоя комната у туалета.

Я посмотрел на светло-голубой пластиковый пол. Я всерьез думал, что буду жить только с Бенгтом и Ингегерд.

– В доме есть прачечная, ты можешь записаться на определенное время раз в неделю. Там же стоит шкаф с чистым постельным бельем. Ты сам должен следить за тем, чтобы вовремя менять белье и поддерживать чистоту в комнате, – сказала она, кивнув на ванную. – Чистящие средства там. Мы едим в шесть, но тебе нужно быть на месте в пять, чтобы помочь приготовить еду.

Первым делом я заправил узкую кровать, едва поместившуюся в углу между белым фанерным шкафом и простым письменным столом. Я взял застиранное белье с побелевшими краями и подумал о том, сколько же человек спали на нем до меня.

На другом конце комнаты стоял комод, над ним висела маленькая книжная полка. Всю мебель купили в одной и той же сети дешевых мебельных магазинов. Я разобрал свои вещи, разложил их в шкафу, разместил то немногое, что было у меня с собой, на книжной полке, чтобы она не выглядела такой пустой. «Нинтендо» я оставил в сумке, а конверт с деньгами положил под матрас. Когда я обнаружил, что замка на двери нет, меня передернуло. Я подумал о тех, кто жил в этом бараке, кроме меня.

Ингегерд сказала, что я могу посмотреть другие помещения, так что, покончив с вещами, я вышел на улицу. Я обошел коровник и вышел на навозную кучу, поросшую крапивой. Резкий запах ударил мне в нос, и я поспешил к сараю. Там стоял трактор и лежали какие-то детали от машин. Я не имел ни малейшего понятия, для чего они нужны. В огороженном углу я заметил около сотни кур. Большинство из них были белыми, но у всех на теле были голые пятна от выпавших перьев. Куры жались к подвесным лампам и испуганно пищали, а пахло от них не лучше, чем от навозной кучи.

За бараком росла высокая трава, а между деревьями – густой кустарник. Я заметил две покосившиеся скамейки. Красная краска с них почти полностью облетела, а под одной лежало блюдце, набитое окурками. Вообще-то я собирался дойти до шоссе, чтобы понять, насколько оно далеко, но я боялся, что остальные парни приедут из школы на автобусе. Я не знал, как себя с ними вести, пытаться ли подружиться или держаться подальше, поэтому я вернулся в комнату и лег на кровать.

Я слышал, как парни вернулись из школы, как подшучивали друг над другом и громко смеялись. Я подумал о том, что мне стоит выйти в коридор и познакомиться с ними, но решил остаться в комнате. Они шумно ввалились в барак, захлопали дверьми и затопали по коридору, но потом снова вышли, и все стихло.

Когда время подошло к пяти часам, я пошел в жилой дом. Я постучал в дверь, но мне никто не открыл, так что я просто вошел внутрь. На кухне никого не было, так что я пошел дальше по дому. Я тихо ступал по натертому до блеска деревянному полу и дошел до гостиной, где девочка с выдающимися вперед передними зубами жевала жвачку и смотрела телевизор. На ней был топик, не прикрывающий живот.

– Привет, – сказал я и попытался улыбнуться, но она даже не повернулась ко мне.

– Тебе сюда нельзя, это частная территория.

– Я ищу Ингегерд.

– Мама скоро придет, – ответила девочка. – Жди на кухне.

Я вернулся на кухню и сел за стол, на котором заметил пачку спагетти и четыре банки нарезанных томатов. В двадцать минут шестого появилась Ингегерд.

– Можешь начинать без меня, – она засмеялась.

– Что?

Она показала на черную доску на стене, где было написано: «Меню недели».

– Сегодня спагетти с мясным фаршем.

– Но я не знаю, как это готовить, – тихо ответил я.

Она посмотрела на меня, словно пытаясь понять, правду ли я говорю, затем закатила глаза и закатала рукава.

Я трудился на кухне, как только мог, пытался следовать инструкциям Ингегерд, но чувствовал ее взгляд спиной каждый раз, когда что-то шло не так. Фарш подгорел, я пролил соус на пол и положил вилки с неправильной стороны от тарелок, но когда часы пробили шесть, еда стояла на столе.

Словно по сигналу, остальные парни пришли на кухню, сели и начали поглощать еду. Они громко стучали вилками по тарелкам и шумно прихлебывали соус. Ингегерд положила спагетти на две тарелки и попросила нас вести себя хорошо, а сама вышла в гостиную. Я сел и посмотрел на остальных. В них было что-то дикое, их загар казался грязноватым, волосы были чуть длиннее, чем нужно, и лезли в глаза, руки были исцарапаны. Их совершенно не заинтересовало мое присутствие, они продолжали орать, пока дверь снова не открылась.

В кухню вошел, как я понял, Бенгт. От него пахло мокрой землей, и, хотя он помыл руки под кухонным краном, когда он сел в центре стола, они все еще были черными от грязи. Остальные передали ему еду, и он положил себе огромную порцию, которую тут же принялся поглощать.

Я почти не мог есть, засунул себе в рот две вилки спагетти и жевал их очень долго. Через пару минут Бенгт откашлялся и посмотрел на меня.

– Это ты новенький?

– Даниель, – ответил я.

– Ммм, – пробурчал он сквозь серебристо-седую бороду.

Пара ребят уже поели, но все еще сидели за столом, опустив головы, и чего-то ждали. Только когда Бенгт закончил есть и вышел из кухни, они тоже встали. Один из взрослых парней с рыжими волосами и веснушками на лице, остальные называли его Каспером, хмыкнул в мою сторону:

– Новенький моет посуду.

– Ингегерд сказала, что тот, кто готовит, не моет посуду, – возразил я, но он и еще двое ребят уже вышли из кухни. Остался только один парень. Он был темнокожим, щекастым, и я подумал, что именно его зовут Али. Не говоря ни слова, он принялся ставить посуду в посудомоечную машину. Я перенес все тарелки на стол, возле которого он стоял, собрал в контейнеры оставшуюся еду и вытер стол.

– Спасибо за помощь, – сказал я, когда мы закончили, но Али вышел с кухни, даже не взглянув на меня.

В полном одиночестве я вышел во двор и натянул бейсболку поглубже на лоб. Слезы обжигали мне веки. Я не понимал, как смогу выжить здесь. Мне страшно хотелось домой. Я хотел обратно в Мальмё, в нашу маленькую квартиру и мою неприбранную комнату. Я хотел есть на своей кухне и спать в своей постели. Я разозлился. Зачем я пошел за Джексоном в тот вечер, зачем взял у него нож? Нужно было действовать умнее, нужно было подумать о том, что может случиться. Теперь вся моя жизнь рухнула. Она уже никогда не будет прежней. Все, с кем я буду знакомиться с этого дня, будут считать меня преступником, с которым нельзя иметь дело. Случившееся отпечаталось в моей ДНК.

По шоссе проехал желтый автобус. Я услышал удаляющийся звук мотора и захотел побежать за ним. Забрать мои вещи и просто удрать, но меня остановила мысль о том, что Улла-Бритт вернет меня обратно и мне придется снова встретиться с Ингегерд.

Я думал о Резе, о том, как соскучился по нему и по спортзалу. После того как ко мне пришла полиция, я написал ему, что мы какое-то время не увидимся. Он спросил, что случилось, но для меня было невыносимо знать, что он будет во мне разочарован, поэтому я просто не ответил, ну и он тоже больше ничего не написал.

Я шаркал ногами по земле и слышал, как маленькие камушки царапали мою обувь. Коровы беспокойно мычали в хлеву, а Рэмбо лаял и рвался с цепи. Он скалил на меня зубы, а я думал о том, что произойдет в тот день, когда ему удастся вырваться.

Когда я подошел к бараку, Каспер выглянул из-за угла. Он помахал мне, и я нехотя подошел к нему.

– Иди за мной, – сказал он.

Мы обошли вокруг здания и приблизились к покосившимся скамейкам.

– Это самое лучшее место, – сказал он. – Они сюда никогда не приходят.

Я сел и почувствовал, как прогнулась подо мной вся конструкция. Я стряхнул с пальцев ошметки облупившейся краски. Каспер вытащил косяк из нагрудного кармана.

– Хочешь?

Я помотал головой и посмотрел на горизонт. За полем находился лесистый холм, плотно заросший лиственными деревьями, но понять, насколько он большой и что находится за его пределами, было невозможно. Слева стоял дровяной сарай. Он весь прогнил, а ржаво-коричневую крышу покрывал толстый слой мха. Рядом с тропинкой, поворачивавшей к сараю, кто-то поставил набивное желтое кресло. Его впихнули под плакучую березу, и новые ветки уже проросли сквозь него, через всю спинку проходил огромный разрез, из которого словно серая пена вылезала набивка.

– Откуда ты?

– Из Мальмё.

– Я из Сольны. Надолго ты здесь?

– До конца полугодия.

Он зажег сигарету и глубоко затянулся, одновременно выдохнул и рассмеялся:

– Ага, мне они тоже так говорили, а на самом деле я тут второй год. Именно поэтому мне и нужно вот это вот, – он кивнул на косяк. – Чтобы выдержать.

– Выдержать что?

– Да все, – сказал он. – Ингегерд и Бенгт как два надзирателя. Пока ты ведешь себя тихо и делаешь все, что тебе говорят, им на тебя плевать, а вот если нарушаешь правила или создаешь проблемы, сразу же попадаешь в ад.

Он протянул мне руку и показал красный шрам через всю ладонь. Я не решился спросить, откуда он у него, и вместо этого поинтересовался, как школа.

– Каникулы по сравнению с той работой, которую мы выполняем здесь. В выходные увидишь.

Каспер выдохнул маленькое облачко дыма и прислонился головой к стене.

– А как остальные?

– Робин и Кваме нормальные, а Али чертов псих. – Он хмыкнул. – Берегись его, он застрелил одного парня. Приставил ему ствол к башке и нажал на курок, так, что мозги разлетелись. А я всего лишь наркотой барыжил. А ты чего здесь?

– Драка, – сказал я, не вдаваясь в подробности.

Каспер кивнул и прежде, чем я успел среагировать, стащил у меня с головы бейсболку и надел на себя. Это Philipp Plein, мне ее на Рождество Реза подарил, я сразу же пожалел, что вообще взял ее с собой.

– Красиво, – сказал Каспер, вертя бейсболку туда-сюда. – Мне идет, а?

– Ага, – сказал я и забрал бейсболку.

– Точно не хочешь? – спросил он, еще раз протягивая мне косяк.

– Нет.

– Ладно, но, когда передумаешь, ты знаешь, кого надо попросить.

Мы сидели молча до тех пор, пока не зашло солнце и все погрузилось во тьму. Тени стали длиннее, и я почувствовал, что кто-то нас слушает. Я заметил какое-то движение, не мог различить ничего конкретного, но ощущал взгляд кого-то невидимого. Он внимательно разглядывал нас, и впервые мне захотелось вернуться в комнату.

Когда зажужжали комары, я пожелал Касперу спокойной ночи. Он сказал, что автобус уходит утром без двадцати пяти восемь и мне стоит на него успеть.

Я умылся и забрался на холодную простынь. Теперь, когда я поговорил с Каспером, мне стало немного легче, и я подумал о том, что, пожалуй, все обойдется.

Телефон снова зажужжал – еще одно сообщение от Джексона. Он спрашивал, где я, и выражал надежду, что со мной все хорошо. Я отложил мобильный в сторону, повесил бейсболку на спинку кровати и закрыл глаза. Я очень устал, но звуки, раздававшиеся из-за бумажных стен, мешали мне. Кто-то бродил по комнате и болтал по телефону, кто-то мылся в душе. Трубы гудели и булькали каждый раз, когда кто-то включал воду.

Я отвернулся к стене и свернулся в клубок. Я не хотел думать о том, что рассказал Каспер об Али. Я попытался определить, сколько ему лет, но это было непросто. Может, он мой ровесник, а может, на пару лет старше. Потом я подумал о том, что, если он действительно кого-то застрелил, его должны были посадить за решетку.

Спустя какое-то время я заснул и проснулся только в половине седьмого от звонка будильника. Шторы висели под странным углом, к тому же они были короче окна, так что под ними пробивался слабый свет. Я сел и протер глаза. Натянул джинсы и вышел в туалет. Мои босые ноги ступали по холодному линолеуму, и я подумал, что в следующий раз стоит надеть обувь. Я почистил зубы и умылся, по пути обратно услышал, что остальные тоже проснулись. Только полностью одевшись, я понял, что моя бейсболка исчезла. Она не висела на спинке кровати, так что я наклонился, чтобы поискать ее на полу, но и там ее не было. В животе образовался комок. Кто-то заходил в мою комнату, пока я спал. Моей первой мыслью было, что Каспер подшутил надо мной, но я тут же понял, что это мог быть и любой другой парень, и комок стал еще тверже.

Я проверил, что деньги так и лежали под матрасом и что никто не трогал мои вещи в шкафу. Я подумал, не стоит ли рассказать об этом Ингегерд, но вспомнил слова Каспера о тех, кто создает проблемы. Так что лишь пнул ногой белое пластиковое ведро для мусора так, что оно пролетело через всю комнату и ударилось об стену.

Снова зажужжал мобильный, я опустился на кровать и прочитал сообщение от Джексона. «Эй, приятель, нам всем интересно, куда ты пропал. Напиши мне, если захочешь поболтать».

Грудь стало нестерпимо жечь. Никогда раньше мне не было так одиноко. Я не мог доверять здесь ни одному человеку. Казалось, что я просто уплываю из реальности. Я увидел себя со стороны и понял, какими ужасными будут ближайшие месяцы.

Я долго смотрел на мобильный, а потом открыл окошко для ответа. Здесь, в чертовом хлеву на окраине Шёбо, я написал ответ и нажал на кнопку «Отправить».

Глава 27

Чейз приходит снова, но в этот раз в совершенно ином настроении. Я решил, что он узнал, в чем меня обвиняют, но он сказал, что у него выдался очень непростой день, и я расслабился.

Кто-то украл катализаторы из его машины, из-за чего он опоздал на похороны. А когда решил ехать сюда на велосипеде, прямо на перекрестке у него слетела цепь.

Мне хочется спросить Чейза, кого хоронили, но потом я решаю, что это неуместно. Чейз глубоко вздыхает и качает головой, потом смотрит мне прямо в глаза.

– О чем хотите поговорить сегодня?

Я пожимаю плечами. В прошлый раз, когда он приходил, слова текли совершенно свободно, но сейчас я не знаю, о чем говорить. И все же я рад, что он здесь. Я удивился, что они разрешили ему прийти еще раз на этой неделе.

– Может быть, поговорим о чувстве вины? Вы чувствуете вину за что-то?

Обычно мне кажется неуютным, когда молчание между не слишком хорошо знакомыми друг с другом людьми затягивается, но сейчас я вижу, что Чейз откинулся на спинку стула и дает мне время подумать.

– Я совершил много поступков, за которые мне стыдно, – отвечаю я.

– Например?

– Когда мне было семнадцать, я избил одного человека. И меня приговорили к пребыванию в колонии для несовершеннолетних.

Чейз проводит рукой по светлым волосам.

– То есть вы отбыли свой срок заключения и тем самым искупили свою вину, и все-таки вам стыдно?

– Да.

– У вас была возможность извиниться перед человеком, которого вы избили?

– Я написал ему письмо, но не знаю, получил ли он его.

– То есть вы не знаете, простил ли он вас, – подчеркивает Чейз. – Чувство вины и стыда часто приводят к язвам в нашей душе. Из-за этих чувств мы считаем себя ни на что не годными.

– Да, пожалуй, – говорю я и задумчиво киваю.

– В церкви принято различать понятия «вина» и «стыд», – продолжает Чейз, складывая руки пирамидкой. – Более традиционный священник сказал бы, что стыд – это уловка дьявола, пытающегося обмануть человека и заставить его поверить в то, что он не имеет никакой ценности, что его нельзя любить, нельзя простить. Стыд заставляет нас скрывать наши ошибки вместо того, чтобы признать их. А вот чувство вины, напротив, даровано Богом. Оно является признанием того, что все люди могут совершать ошибки. Благодаря этому чувству мы стремимся исправить совершенное, чтобы Господь простил нам наши грехи. Так что вопрос в том, чувствуете ли вы вину за совершенные вами поступки или стыд от того, какой вы?

Солнце, выглядывающее из-за свинцовых туч, рисует на стене светлый квадрат. Я думаю, что мне стыдно за то, как все это отразилось на моей семье. Они не имеют ни малейшего понятия о том, что происходит, поэтому им приходится составлять картинку из того, что рассказывают им другие. Но больше всего мне стыдно за то, что я здесь, что я такой человек, которого общество считает необходимым держать взаперти. Если бы я не сделал того, что я сделал, если бы меня не было в реестре преступников, возможно, полиция вела бы это дело совершенно по-другому.

Я не отвечаю, и Чейз наклоняется ближе.

– Если есть на свете кто-то, у кого вы хотели бы попросить прощения, помните, что сделать это никогда не поздно. Бог слышит вас, – говорит он, мягко улыбаясь. – В чувствах вины и стыда нет ничего плохого, они просто означают, что человек осознает: он поступил вопреки принятой морали. Но я начинаю переживать, когда понимаю, что это единственное, что чувствует человек. Однажды я разговаривал с человеком, который убил своего брата. Они жили на хуторе, который унаследовали от своих родителей, и когда один из братьев выяснил, что второй украл деньги из общей кассы, он взял молоток и забил его насмерть. Хотя речь шла всего о нескольких сотнях крон, этот человек решил, что его вины в произошедшем нет. Брат предал его и был справедливо наказан. Я пытался переубедить его, потому что опасался, что вина, которую, как он утверждал, он не чувствует, съест его изнутри. Для меня было очевидно, что он застрял в стадии отрицания, потому что правда была слишком ужасной. И я оказался прав – в годовщину смерти брата он совершил самоубийство.

Мы снова молчим, и я думаю о том, всегда ли священники говорят с теми, кто сидит здесь, о тяжких преступлениях и самоубийствах. Что он хотел сказать своей историей? Это история из жизни или притча из Библии, призванная вызвать у меня ответную реакцию? Но, несмотря на мое нежелание подыгрывать ему, я задумываюсь о своем чувстве вины. Я не бессовестный психопат, совсем наоборот. Моя душа болит от тщетных попыток загладить все мои поступки.

– Мне стыдно, – говорю я наконец. – За то, что я сделал. И я боюсь, что моя семья не простит меня.

– Вы не можете отвечать за поступки других людей, – продолжает Чейз, – но вы можете искупить свою вину. Если вы попросите прощения, это будет значить, что вы раскаялись и хотите исправиться. Затем вам нужно уяснить, что никто из людей не совершенен, все иногда совершают ошибки.

Несмотря на то что обычно подобные заготовленные утверждения о жизни вызывают у меня аллергическую реакцию, слова Чейза проникают мне прямо в душу.

– Все ли можно простить? Я хочу сказать, неужели можно простить даже самые ужасные поступки?

Я никогда раньше об этом не задумывался, но теперь с волнением жду ответа Чейза. Он меняет позу, стул под ним поскрипывает.

– Бог прощает все, но, если вы ощущаете вину, возможно, вам хочется, чтобы вас кто-то простил, а для этого нужно раскаяться.

– Как?

Впервые за время нашего разговора взгляд Чейза твердеет. Он наклоняется еще ближе ко мне, кажется, будто он почти падает на меня.

– А это, Даниель, – говорит он, – станет возможным, если вы признаетесь в совершенном преступлении.

Глава 28

Я избегал Каспера и остальных, как только мог, и делал все, чего от меня ждали. Я рано вставал, ехал на автобусе в школу, посещал уроки, возвращался домой, делал домашнее задание, помогал с приготовлением пищи. В субботу утром я проснулся оттого, что кто-то стучался во внешнюю дверь барака. Там стоял Бенгт, одетый в джинсы и высокие зеленые сапоги. Он сказал, что я должен убрать коровник, и дал мне пять минут на то, чтобы одеться. Я слышал, как остальные в своих комнатах стонали, когда слышали свои задания.

Я никогда еще не убирал коровник и понятия не имел, насколько это трудно. Влажная солома была очень тяжелой, а когда я погрузил ее на тележку, нос и горло заложило от резкого запаха.

Я осторожно работал в центральной части коровника, стараясь не наступать на лепешки навоза и держаться подальше от жвачных животных. Казалось, они следят за мной своими пустыми глазами, словно знают, что мне здесь не место, от их взглядов мне становилось жутко.

Ингегерд сказала, что она переговорила с Уллой-Бритт и что завтра, возможно, ко мне приедет папа. Я равнодушно ответил «хорошо», но внутри меня все затрепетало. От мысли о том, что сюда приедет папа, что я увижу кого-то из домашних, мне стало тепло. Я бы очень хотел, чтобы приехала еще и Лидия, но я помнил, каких слов наговорил ей перед расставанием. Что ненавижу ее больше всех людей на земле, что никогда больше не хочу ее видеть.

Наступил вечер воскресенья, я стоял у ворот и ждал. Ингегерд сварила кофе и достала из морозилки булочки, я вытер стол на улице и поставил его возле внешней стены сарая, откуда открывался красивый вид на поля.

Желтый автобус я заметил издалека, темная точка приближалась ко мне. Чем ближе она становилась, тем больше я нервничал. Да, я очень волновался о том, как пройдет моя встреча с папой, я так по нему соскучился.

Я болтался по маленькой остановке, не зная, куда девать руки, и наконец засунул их в карманы. Водитель автобуса включил фары и просигналил мне, чтобы я отошел. Я забрался в высокую траву, пытаясь заглянуть в блестящие окна, разглядеть папу среди всех этих лиц.

Автобус фыркнул и, присев, открыл двери. Кто-то пробирался по проходу. Я улыбался до тех пор, пока не понял, что это женщина с выкрашенными хной волосами. Я подождал, пока она выйдет, а потом взбежал по лестнице в автобус и уставился на пассажиров.

– Папа?

Я осмотрел всех, но его не было. Водитель торопился ехать дальше.

– Ты едешь или как? – спросил он, я покачал головой и спрыгнул на землю.

Ингегерд встретила меня во дворе. Она сказала, что позвонила Улла-Бритт и сообщила, что у папы возникли непредвиденные обстоятельства и он не смог приехать, но он точно навестит меня в следующие выходные.

Меня хватило еще на два раза, а потом я сдался и перестал ждать автобуса. В последний раз, когда Улла-Бритт обещала, что папа приедет, я улегся в своей комнате и слушал музыку. Мою голову словно сжимал невидимый шлем, слишком тесный для моей головы, я задернул покосившиеся шторы.

Около четырех часов пришла Ингегерд с подносом с булочками и сказала, что многим родителям бывает трудно смириться с тем, что их дети живут не с ними. Что они чувствуют свою вину за это и не знают, как с ней справляться.

Позже тем же вечером у меня зазвонил мобильный. Определился наш домашний номер, и я уставился на девять цифр на экране. Я не разговаривал с папой с тех пор, как переехал сюда, да и мы не разговаривали по-настоящему с тех пор, как заболела мама. Звук телефона врезался в меня, но я заставил себя подождать до тех пор, пока телефон не замолчит. А потом я лег на кровать и вжался головой в матрас так, что стало больно.

Я пытался быть невидимкой, и в школе, и на хуторе, ни с кем не разговаривал без особой необходимости. Через пару недель весна вступила в свои права.

Однажды, в особенно теплый день школьный внутренний дворик стал настоящей раскаленной сковородкой. Я стоял в тени и увидел черный «БМВ» с тонированными стеклами. Что-то было знакомое в этой машине, а когда из нее вылез Джексон, я не поверил собственным глазам. Он кивнул и широкими шагами подошел ко мне. Я подумал, что его вычурная одежда и картинные жесты смотрятся здесь совершенно неуместно.

– Привет, малыш, – сказал он, пожимая мне руку.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я озадаченно.

– Приехал проверить, как у тебя дела.

– Как ты меня нашел?

– Шёбо довольно маленькое местечко. – Он улыбнулся. – Пошли пожрем.

– У меня шведский через десять минут.

– Да ну брось, твои друзья приехали тебя навестить. Прогуляй, и все! Есть тут какой-нибудь «Макдоналдс»?

– Нет.

– Ладно, значит, возьмем кебаб. Пошли.

Я залез в машину и поздоровался с остальными парнями. Казалось, они все были очень рады меня видеть. Они говорили «Привет» и хлопали меня по плечам, а я даже не знал, как их зовут. Я был знаком только с Аднаном.

Мы поехали в пиццерию в центре, и Джексон угостил всех кебабом. Всего несколько минут спустя я снова почувствовал себя в своей тарелке и перестал думать о том, что произойдет, когда Бенгт и Ингегерд узнают, что я прогулял урок. Мы смеялись и пили колу, никто не говорил о Мустафе и о поножовщине на кладбище. Солнце светило через окно, а пиццайоло улыбался нам.

Должен признаться, так хорошо мне давно уже не было. Хотя я решил полностью прекратить общение с Джексоном, я позволил себе порадоваться тому, что он и остальные ребята проделали весь этот путь, чтобы увидеться со мной. Что я не был просто «козлом отпущения», о котором все забыли.

Мы вернулись к школе так, чтобы я успел на последний урок. Машина дрожала от бассов, а когда я вылез из нее, остальные закричали мне, что мы скоро увидимся.

По дороге к школе я встретил Каспера.

– Мои друзья, – сказал я, заметив, что он смотрит на машину.

Каспер кивнул. Я заметил в его взгляде что-то новое – уважение. Это придало мне силы. Я знал, что Джексон и его приятели выглядят солидно, сразу понятно, что они серьезные ребята.

– Здорово, что они приехали, – сказал Каспер.

– Это мои братья, – ответил я и ударил кулаком в грудь.

Каспера не было в автобусе, на котором мы обычно возвращались в Хагу, но, когда я пришел в комнату, моя бейсболка Philipp Plein снова висела на спинке кровати, а когда я уже почти заснул, в дверь постучал Кваме.

– Пошли-ка, хочу тебе кое-что показать.

Я надел куртку и вышел вслед за Кваме из барака. Над полем лежала тонкая полоска тумана, заходящее солнце освещало небо в теплые золотые тона. Никогда раньше я не видел такой красоты, и мне захотелось, чтобы Лидия тоже была здесь и увидела это.

– Куда мы идем? – спросил я, но Кваме не ответил, за его широкой спиной мне ничего не было видно.

Мы прошли по неровной дорожке, вьющейся между полями, и чем дальше мы удалялись от хутора, тем больше я сожалел, что не взял с собой никакого оружия. Что я буду делать, если Кваме и остальные набросятся на меня? А потом я подумал, что это совершенно не важно. Пусть изобьют меня до смерти, если хотят.

Мы пробирались через заросли, влажная дымка окутывала лиственные деревья. В сумерках все вокруг казалось нечетким, и я подумал о том, что не найду дорогу назад. Под ногами был мягкий мох, я прислушивался к голосам. Наконец я кое-что услышал. На полянке горел костер, а вокруг на поваленных бревнах сидели остальные.

– Здоров! – сказал Каспер, пожимая нам руки.

Мы с Кваме сели рядом с ним, и Каспер протянул нам рюкзак, набитый бутылками пива. Кваме дал мне одну из них, я открыл ее и отхлебнул.

– То есть ты знаешь кое-кого? – спросил Робин. У него были светлые жидкие волосы, закрывающие прыщавое лицо.

– Робин тоже из Мальмё, – объяснил Каспер.

– Ты хочешь сказать, Джексона? – ответил я, потягиваясь. – Да, он мой приятель.

– Ты ему продаешь? – спросил Робин.

– Хмм…

Он кивнул, зажег косяк и затянулся, а потом передал его мне.

– За что ты здесь?

– Драка.

– Серьезная или как? – спросил Каспер.

Я зажал косяк губами и втянул дым, пытаясь удержать его внутри как можно дольше, а потом выдохнул.

– Порезал кое-кого, – сказал я и протянул косяк Али, но тот покачал головой.

– То есть ты малолетний бандит. Мне такие нравятся. – Робин улыбнулся и достал начатую банку энергетика. – Где ты живешь?

– В Соргенфри.

Вокруг нас стало совсем темно, небо сделалось черным и непривычным. Каспер и Робин сидели, вытянув ноги. Я знал, что они ходили во второй класс гимназии в Шёбо, но подозревал, что оба старше, чем кажутся.

– Люди совершенно не понимают, как хорошо им живется, – сказал Кваме и состроил мину. У него был странный акцент, он спотыкался на согласных. – Они не представляют себе, что значит быть по-настоящему бедным.

– Кваме приехал сюда аж из чертовой Нигерии, чтобы угонять машины, – объяснил Каспер.

– Это же win-win[8], – Кваме улыбнулся. – Я получаю кэш, а они – страховку.

– А где живет твоя семья? – спросил я.

Кваме замолчал. Подобрал палочку и начал ворочать ей костер.

– Они остались в том городе, где он вырос, – ответил Каспер. – Живут там в какой-то лачуге.

– Заткнись, – прошипел Кваме.

Между нами повисла тревожная тишина, я посмотрел на костер. Я видел, как огонь облизывает большие бревна. Каждый раз, когда Кваме задевал их палочкой, в воздух поднимались икры.

Бутылка шла по кругу, я отхлебнул несколько раз. Единственным, кто не пил, был Али. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел в землю. Я подумал, почему он вообще здесь, но потом решил, что, если он на самом деле такой псих, как рассказывал Каспер, возможно, остальным нужно за ним присматривать.

– Тебе повезло, что ты сюда попал, – сказал наконец Робин. – Бенгт и Ингегерд нормальные, и в этом долбаном мире они наш единственный шанс.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я и сделал еще один глоток, из-за чего желудочный сок поднялся мне в горло.

– Все предрешено, – продолжил он, пожимая плечами. – Кто-то рождается богатым, а кто-то бедным. Так должно быть. Ты что, думаешь, что общество существовало бы, если бы все были банкирами и предпринимателями?

Я покачал головой:

– Обществу нужны мы, отребье.

– Именно так. А иначе кто им колу подаст? – Каспер захихикал.

– Но иногда нужно напоминать им об этом. У меня был покупатель – приходил каждую неделю. Очень богатый, но жадный, как черт. Он считал себя умнее меня и всегда пытался выбить у меня скидку. И однажды мне это надоело. У меня был плохой товар с примесью всякого дерьма, и я продал его ему. Со скидкой. У него случилась аллергия, и он попал в больницу.

Кваме и Каспер захохотали, запрокинув головы к верхушкам деревьев, их лица изменились от отблесков костра. Я взял еще один косяк и в этот раз затянулся поглубже. Я почувствовал, как расслабляется мое тело, и подумал обо всем том, от чего Улла-Бритт хотела меня спасти, помещая сюда. Видела бы она меня сейчас!

Робин продолжал допрос, пытаясь выяснить, кого я знаю в Мальмё. Я подыгрывал изо всех сил и надеялся, что ему этого хватит. Я никогда не участвовал в делах Джексона, связанных с наркотиками, но теперь, когда другие меня зауважали, я не хотел лишиться их уважения.

Мы сидели так долго, что я потерял счет времени. Но обнаружив, что костер погас, я все-таки очень удивился. От большой кучи поленьев осталась лишь маленькая кучка серо-белого пепла. Воздух стал прохладнее. Под одеждой моя кожа покрылась мелкими пупырышками, я сложил на груди руки, чтобы стало теплее. Робин полил костер водой, поднялся белый пар. Шипение углей было похоже на механический звук мотора.

Я поднялся. Постарался сфокусировать взгляд, но лес шатался передо мной, и я с трудом удерживал равновесие.

Каспер возник из ниоткуда и положил руку мне на плечо, повиснув на нем всей тяжестью.

– Спасибо, что дал поносить бейсболку.

Я кивнул и попытался отвернуться, чтобы не чувствовать резкий запах пота и курева, но не смог сдержать подступавшую к ребрам тошноту. Я понял, что я не успею убежать, но мне удалось рвануться в сторону, а там я упал на колени на прошлогоднюю листву.

Стоя на четвереньках, я раз за разом освобождал желудок. Все это время я чувствовал присутствие Каспера. Он кружил вокруг меня, поджидая правильного момента.

– Ты правда решил, что мы поверим, будто ты продаешь Джексону? Да любому идиоту понятно, что ты лишь мальчик на побегушках.

Я утер рукавом рот, а он поставил свой тяжелый ботинок мне на спину. От кострища послышался тихий смех.

– В следующий раз, когда ты решишь соврать нам, подумай хорошенько, стоит ли это делать.

Они исчезли, и остались лишь я и лес. Шелестящие деревья вокруг меня были похожи на привидения. Они цеплялись за ветки друг друга, и мне казалось, что они наблюдают за мной. Я отполз в сторону и упал во влажный мох. Борясь с тошнотой, я смотрел наверх на громадное звездное небо, поднимающееся надо мной. От чувства одиночества я стал совершенно беззащитным. Я хотел вернуться обратно, но не мог встать. Мне не за что было ухватиться. Теплые слезы стекали по щекам. На свете не было ни единого человека, которого я мог бы попросить о помощи, никого, кто бы встал рядом со мной. Даже Лидия больше меня не любила. Я вспомнил все те жестокие слова, которые сказал ей, когда меня забирали, – это из-за меня мы отдалились друг от друга. Тронула бы кого-нибудь моя смерть? А что, если бы я никогда не вернулся, что, если бы лес поглотил меня, разве это не стало бы для меня освобождением?

Я сжался в клубок и подумал, что мог бы остаться здесь и замерзнуть насмерть. Но тут кое-что произошло. Я услышал какой-то звук и напряг все органы чувств. Я осторожно огляделся. Сердце подпрыгнуло в груди, когда я увидел его, словно кто-то ударил меня со всей силы.

У дерева стоял Али и смотрел на меня. Его едва было видно в темноте, просто бесформенная тень, и я подумал о том, что сказал Каспер: Али псих, он кого-то пристрелил. Я весь дрожал и в этот момент понял, насколько я не хочу умирать.

Я ухватился руками за дерево и поднялся на ноги, заставляя свое тело держаться прямо. Али ничего не говорил. Он просто подошел и взял меня за руку. Перекинул ее через свое плечо и потянул меня за собой.

Я не знал, что он собирался сделать. Передо мной проносились картинки: кровь, выплескивающаяся из живота Мустафы, его испуганные глаза и блестящий нож, и я решил, что заслужил все, что сейчас произойдет.

Али был очень силен, он протащил меня через весь лес. Я пытался сопротивляться, но очень скоро сдался. Я спотыкался об острые камни и выступающие из земли корни и раз за разом разбивал себе ноги. Лишь когда мы подошли к хутору, он остановился. Я подумал, ждут ли нас остальные, есть ли у них оружие. Может быть, они нашли деньги под моим матрасом и хотят узнать, есть ли у меня еще.

Снова подступили слезы, я сглотнул, закрыл глаза и подумал о маме. Мне так жаль, что все так случилось, что я попал сюда.

Али сбросил мою руку и посадил меня возле стены барака. Я вцепился в нее и вгляделся в темноту. Я слышал только свое тяжелое дыхание и проводил его взглядом до тех пор, как он вошел в дверь. Я подумал, что сейчас он позовет остальных, они придут в любой момент, но ничего такого не произошло.

Я услышал рычание Рэмбо чуть поодаль. Это был низкий хриплый звук. Рэмбо бродил туда-сюда, и цепь болталась за ним, но потом ему надоело, и он вернулся в свою конуру.

Как можно тише я подобрался к двери и дополз до своей комнаты. Здесь я упал на кровать и заснул прямо в одежде.

Глава 29

Наступило лето, Хага обильно покрылась зеленью. Кроны деревьев наполнились солнечным светом, цветы самых разных оттенков появились в каждом углу. Ингегерд почти все время проводила вместе с Мелиссой в гамаке за жилым домом, а Бенгт копал картошку и собирал свеклу.

Если у меня не было дел на хуторе, я по большей части проводил время в одиночестве. Хотя я спрашивал уже сто раз, Улла-Бритт так и не приняла решения о том, когда я смогу вернуться домой в Мальме, но Бенгт все-таки принес в мою комнату телевизор, чтобы я мог играть в «Нинтендо», так что мне стало легче избегать остальных.

Иногда ко мне в комнату стучался Кваме и спрашивал, не хочу ли я пойти с ними к костру, но я всегда отказывался. Я покупал траву напрямую у Робина и курил ее в одиночестве перед «Зельдой», а вечернее солнце золотистым цветом окутывало окружавшие нас поля.

Однажды вечером Каспер был в плохом настроении. Я не знал, что случилось, просто видел, что он спорил о чем-то с Робином и Кваме перед курятником. Я только что закончил уборку в коровнике и отдыхал в тени у входа.

– На что ты уставился? – спросил Каспер, заметив меня.

Я пожал плечами, но сразу же почувствовал, что он так просто не отстанет, и совсем скоро он оказался прямо рядом со мной.

Рэмбо вскочил и рванул цепь. Зарычал глухим хриплым рыком. Стал валяться на земле и взрывать ее головой так, что поднималась пыль.

– Оставь его, – пробормотал Робин, но Каспер не слушал, он сильно толкнул меня так, что я упал.

– Пошел вон отсюда!

Я почувствовал, что остальные смотрят на меня. Я так устал от такого обращения.

– Не тебе решать! – ответил я вызывающе.

Кваме засмеялся, и я увидел, как вспыхнули глаза Каспера. Он не знал, что сказать.

– А ну-ка заткнись, придурок.

Он напыжился, пытаясь напугать меня. Он считал, что у меня нет ни малейшего шанса, ведь он сильнее и может мгновенно погасить меня.

Во мне поднялась ярость. Я скрывал внутри себя очень много эмоций, и гнев освобождал их. Это была очень знакомая эмоция.

– Сам заткнись!

Каспер оглянулся на остальных и напрягся. Он знал, что теперь драки не избежать. Обратной дороги нет.

Еще до того, как он нашел себе какое-нибудь оружие, я бросился на него. Мой кулак угодил ему прямо в челюсть, и я рухнул на него, однако я недооценил его силу. Взгляд Каспера почернел, он схватил меня и отбросил в сторону. Потом снова дернул меня к себе и положил руку мне на шею. Все произошло так быстро, что я не успел среагировать. Моя голова оказалась зажата у него под мышкой, и он сжимал мне шею.

Я попытался пнуть его, но у меня ничего не получалось. Я болтал руками, пытаясь освободиться.

– Ты что, решил, что справишься со мной? А? Да ты совсем тупой, как я погляжу!

Его хватка стала еще сильнее, мне не хватало воздуха.

– Тебе надо научиться уважать старших, понял? – прошипел он, схватил меня за руку и так ее выкрутил, что боль пронзила меня насквозь. И все-таки, стоя там, никуда не убегая и замечая, что у меня темнеет в глазах, я не чувствовал страха. Вместо этого меня поглощало совсем другое чувство. Что-то заполняющее светом мою душу, освобождающее ее. Я был там каждой клеточкой своего тела.

Перед глазами танцевали белые пятна, во рту появился неприятный привкус. Я видел ботинки Кваме и Робина, но не слышал никаких слов.

А потом кое-что случилось. Я услышал какой-то скрип и почувствовал, что Каспер ослабил хватку, а потом швырнул меня на землю. Я вскочил на ноги и сжал кулаки, но Каспер даже не смотрел в мою сторону. Его взгляд был прикован к чему-то еще.

К нам направлялся Бенгт. В руках у него была какая-то деталь от машины, которую он тер грязной тряпкой.

– Оставь парня в покое.

– Мы просто играем! – сказал Каспер.

– Разошлись!

Каспер посмотрел на меня, его глаза горели ненавистью.

– Еще увидимся, – сказал он низким голосом и ушел вместе с остальными.

Бенгт посмотрел на солнце через деталь и сощурился.

– Держись подальше от тех, кто дерется, особенно тех, кто больше тебя, – сказал он.

Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Почувствовал пульсирующую боль в плечах.

– Но нужно же защищаться.

– Да, конечно.

Я думал, куда мне идти. В барак возвращаться не стоило, пока Каспер не успокоится.

Бенгт перебирал вещи и что-то бормотал себе под нос, а потом задумчиво посмотрел на меня.

– Пошли за мной, – сказал он наконец.

Домик стоял неподалеку от хутора и был почти полностью затянут порослью. Я едва его заметил, а потом увидел, что на двери, помимо обычного замка, висел засов из черного металла с большим навесным замком. Бенгт открыл его и зашел внутрь, зажег старую лампу на потолке, она замигала, разгораясь. Я пошел за ним и почувствовал прохладу. В нос мне ударил странный запах – металл и кое-что еще посильнее. Гниющая еда.

– Когда я был в твоем возрасте, я тоже дрался, – сказал Бенгт. – Возвращался домой в потрепанной одежде. И однажды мне даже выбили два зуба.

Я прижал руку ко рту и посмотрел на скамью, над которой висели инструменты. Блестящие пилы, топор и целый ряд ножей с грубыми рукоятками. На полу я увидел бревно. По обеим его краям виднелись мокрые пятна.

– В конце концов я нашел то, что меня успокаивает, – продолжил он. – Во время драки человека захлестывает адреналин, опьянение от ощущения, что речь идет о жизни и смерти. Это нужно чем-то заменить.

Я развернулся и обнаружил шкаф с оружием, увидел крючки от потолка до самого угла. Свет освещал их не полностью, но я заметил две тушки зайцев, подвешенных за шеи веревками. Они были больше, чем я себе представлял. Животы их были вскрыты, а мех в крови. Их длинные ноги доставали до самого пола. Они смотрели на меня своими пустыми глазами, я отпрянул, чуть не натолкнувшись на Бенгта, тот подхватил меня под руку.

– Не бойся, парень, они уже мертвы. Они висят здесь, чтобы их мясо стало мягче.

– А я и не боюсь, – поспешно ответил я.

Бенгт открыл шкаф и достал ружье, взвесил его в руке, а потом протянул мне.

– Ты когда-нибудь держал в руках оружие?

– Нет.

– Попробуй, – сказал он и помог мне правильно его взять.

Я положил палец на курок и посмотрел в прицел. Хотя Бенгт и сказал, что ружье не заряжено, я все равно боялся, что сейчас раздастся выстрел. Никогда раньше я не держал в руках огнестрельное оружие и сейчас почувствовал, какая в нем заключена мощь. Я мог бы лишить жизни кого угодно, и это пугало и одновременно дразнило меня.

– Как тебе?

– Здорово. – Я кивнул и повернулся так, чтобы дуло указывало в окно. Я представил себе, что там стоит Каспер, представил себе его взгляд, когда он увидит меня с ружьем на плече.

– Остальным это не интересно, но, если ты хочешь, я могу тебя научить. У нас здесь прекрасная охота.

Мне стало тепло внутри, я очень обрадовался этому предложению.

– Ладно.

– Хорошо, – сказал Бенгт, забрал ружье и запер его в шкафу. – Охота – это большая ответственность, так что ты должен заслужить мое доверие.

– Конечно.

– Здесь водятся и олени, и лисы, и кабаны, но охоту регулирует государство. Сейчас можно охотиться только на тех животных, которые вредят нашему хутору.

– Например, на зайцев, – сказал я.

– Именно так, – ответил Бенгт. – Я вырос на хуторе недалеко отсюда, у меня было семеро братьев и сестер. Много ртов, которые нужно было кормить, так что отец научил меня и моих братьев охотиться. Ты когда-нибудь ел зайчатину?

Я покачал головой.

– Она намного вкуснее, чем ты думаешь. Нужно только подержать зайца четырнадцать дней в холоде, а потом потушить на медленном огне, и мясо станет очень мягким. Я покажу тебе, как их разделывать и готовить, – сказал он.

От мысли о том, что я смогу попробовать на вкус висящего передо мной мертвого зверя, мне стало нехорошо, но я все-таки кивнул. Кое-что в Бенгте мне очень нравилось, к тому же, пока мы были вместе, Каспер не решился бы меня тронуть.

Бенгт взял меня с собой в лес. Он рассказал мне, что растения крадут солнечный свет и питательные вещества друг у друга. Научил меня их прореживать и показал, что нужно убирать для того, чтобы все остальное могло лучше расти. Он говорил важные вещи, поэтому я внимательно его слушал. Я подумал, что подобные знания просто так не получить, это Бенгт узнал от своей семьи и вообще-то он должен был передать своим сыновьям, если бы они у него были.

Я выкорчевывал из земли заросший кустарник и метровые деревья, вырывал длинные корни, покрытые коркой земли, и у меня возникало ощущение, что они сознательно сопротивляются мне, желая любой ценой остаться в живых. Кое-где мне приходилось применять кусторезы, прорезая себе дорогу сквозь заросли. Я вгрызался в твердую кору до тех пор, пока не достигал мягкой, маслянисто-желтой сердцевины.

Бенгт разрешил мне пользоваться бензопилой и показал, как пилить деревья. Все это было гораздо увлекательнее, чем я себе представлял. Мы повалили тридцатиметровую березу, я вздрогнул, когда дерево упало на землю и земля охнула под его тяжестью.

Когда я не был в лесу, я скучал по нему. Я всегда чувствовал там себя чужаком, плотные ряды деревьев казались мне опасными, а теперь я уверенными шагами переступал через ложбины и упавшие ветки и выбирал место, куда шагнуть, чтобы не оступиться. Совсем скоро я научился бегать между деревьями, выискивая собственные тропинки и прекрасно понимая, где нахожусь. Лес стал добрым и понятным, он обнимал меня. Это был отдельный мир, где я чувствовал себя в безопасности.

Мне нравилось проводить время с Бенгтом, мне было спокойно в его присутствии. Он редко что-то говорил, но то, что он рассказывал, было очень интересно, и я часто задавался вопросом, каково иметь такого отца. Он был большим и добрым, на него можно было положиться. Если он говорил, что мы увидимся, я мог рассчитывать, что он сдержит свое обещание. Я думал о том, понимает ли Мелисса, как ей повезло.

Мы ушли в лес очень рано и оставили приманку для лисы в виде мясных обрезков. В последние недели она бродила вокруг сарая. Она появлялась с наступлением темноты и пыталась пролезть к курам. Однажды утром мы нашли на посыпанной щебенкой площадке возле курятника двух задушенных ею кур. Рэмбо, который спал в конуре, издал несколько стыдливых поскуливаний, а потом спрятался.

Светало, поле купалось в лучах утреннего солнца. Бенгт потягивал кофе из термоса. Мне хотелось в туалет, но я не решался попроситься. Терпеливо и молча ждал целый час, пока наконец не показалась лиса.

Она пробиралась по окраине поля. Огляделась горящими глазами и открыла пасть. Было очевидно, что она почуяла мясо. И все-таки она осторожничала, двигалась медленно и аккуратно.

Бенгт поднял ружье и прицелился. Я едва мог усидеть на месте, мне хотелось поторопить его. Чтобы он стрелял и не упустил лису. Но Бенгт не спешил.

Зверь подошел к приманке и принюхался. Мое сердце билось так сильно, что я едва дышал. Палец Бенгта застыл на курке, медленно нажимая на него. Потом грянул выстрел. Он прозвучал громче, чем я ожидал, и я вздрогнул. Лиса упала. Я думал, что Бенгт что-нибудь скажет, покажет, как он рад, но он просто встал. Положил ружье на плечо и пошел к своей добыче.

Я последовал за ним, я был так возбужден, как никогда раньше. Охота пробудила во мне что-то особенное – азарт. Хотя мне было страшновато, мне хотелось охотиться еще. Я посмотрел на обмякшее тело лисы с высунутым языком и почувствовал приятное удовлетворение. На мгновение я засомневался, нормально ли так себя чувствовать.

Бенгт обвязал лису за шею веревкой и поднял ее. Осмотрел и рассказал мне, что мясо лис не едят, но с мехом можно что-нибудь сделать. Я отвел взгляд и попытался справиться с чувствами. Опьянение, которое я ощущал, было похоже на то, которое появлялось, когда я дрался, только было гораздо сильнее.

– Дело сделано, – сказал Бенгт Ингегерд, когда мы вернулись на хутор.

– Отлично. Это ты ее пристрелил? – спросила она меня.

– В следующий раз, – сказал Бенгт. – Ему нужно еще немного поучиться, прежде чем я доверю ему ружье.

Я извинился и вышел в туалет, умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало. Волосы не стрижены, кожа загорела на солнце, на лбу укус комара. И что-то изменилось во взгляде. Я выглядел иначе, более дико, и я задумался, стал ли я действительно самим собой от того, как изменился здесь, в Хаге. Можно ли вообще контролировать то, кем становится человек? Если от рождения в тебе есть мрак, можно ли от него избавиться?

Я подумал об обмякшем теле лисы и почувствовал, что хотел бы сделать это снова. Я хотел держать в руках ружье, хотел нажать на курок.

В дверь постучали.

– Побыстрее там, – простонал Каспер.

Я расправил плечи. Подумал о том, что было бы, будь у меня сейчас в руках ружье. Если бы я вышел из туалета с направленным на Каспера дулом, упал бы он на колени передо мной и молил бы о пощаде?

– Я еще не закончил, – ответил я, но сразу же пожалел об этом. Теперь Каспер знал, что в туалете был я.

– Маленький педик заперся в туалете, – заорал он и рванул ручку. – Интересно, чем это он там занят.

Я открыл дверь и прошел мимо него. Каспер фыркнул мне вслед, но его слова обожгли меня. Я хотел крикнуть, чтобы он заткнулся, но понимал, что от этого будет только хуже, поэтому я просто опустил глаза и поспешил прочь.

Пару часов спустя я шел в сарай, чтобы выгрузить свежее сено, и тут я увидел кое-что странное. В высокой траве прямо перед входом лежала связка ключей Бенгта. Видимо, он потерял их, когда уехал в поле. Я огляделся и быстро подобрал ее. Бенгта не будет еще какое-то время, а вот Ингегерд была дома. Нужно было отдать ей ключи. И тут мне в голову пришла другая мысль. Али поехал на велосипеде в город за покупками, Робин и Кваме уехали с Бенгтом, а Каспер остался. Он должен был покрасить дровяной сарай, так что сейчас соскабливал с него старую краску. Я мог бы взять ружье и припугнуть его. Показать ему, что, если он будет на меня наезжать, последствия не заставят себя ждать, что я смогу за себя постоять.

Я понимал, что в целом это не такая уж и хорошая идея, но как только она пришла мне в голову, избавиться от нее я уже не мог. Перед моими глазами стояла физиономия Каспера, когда я наставлю на него дуло. Я представлял себе, как он упадет на землю и будет дрожать от страха. Эта картинка придавала мне сил. Все это заняло бы всего несколько минут. Я собирался всего лишь припугнуть его, показать, на что я способен. Я хотел заставить его попросить прощения и пообещать никогда больше не называть меня педиком.

Сердце колотилось в груди, пока я шел к охотничьему домику Бенгта. Вдалеке я все еще видел Каспера, сдирающего краску с дровяного сарая. Это был мой шанс доказать, что я не маленький мальчик, а человек, заслуживающий уважения.

Я открыл навесной замок и отодвинул засов, засунул ключ в скважину. Руки дрожали от возбуждения, так что мне пришлось потрясти ими, чтобы вернуть себе контроль.

Вокруг домика росли высокие деревья, так что, несмотря на полдень, свет был приглушен. Но я не стал зажигать лампочку, а сразу прошел к шкафу с оружием. Мне понадобилось несколько минут, чтобы подобрать правильный ключ, дверь заскрипела, когда я открыл ее. Я посмотрел на три ружья, висевшие передо мной, пытаясь вспомнить, какое брал Бенгт сегодня утром. Наконец я выбрал то, которое висело справа, и осторожно достал его.

Ружье было тяжелее, чем я думал, было очень непривычно держать его в руках. Я погладил пальцами дуло, почувствовал холодную сталь. Интересно, подумал я, оно заряжено или Бенгт вытащил патроны? Меня поразила мысль о том, что я почти ничего не помню из уроков Бенгта, я совершенно не контролировал ситуацию. А что, если я случайно застрелю Каспера?!

Краем глаза я заметил лису, висящую на том же крючке, где раньше висели зайцы. Рот ее был открыт, высунутый язык свисал наружу. Я задрожал. Еще не поздно было вернуть все обратно. Я мог поставить ружье обратно в шкаф, закрыть домик и отдать ключи Ингегерд, и никто бы ничего не узнал. Но как бы я заставил Каспера перестать унижать меня? Это был мой единственный шанс остановить его. Я не имел права на трусость.

Я вскинул ружье на плечо точно так, как мне показывал Бенгт, и положил палец на курок. Запах освежеванной тушки стоял у меня в носу, и я вышел из домика. Я поднял ружье и направил его на ворону, сидевшую на ветке. Я подумал, что должен сделать это, нельзя было колебаться.

Сердце колотилось, не знаю, стучало ли оно когда-нибудь так быстро. Я попытался успокоить дыхание и посмотрел на дровяной сарай. Каспер все еще был там, я слышал, как он ругался, когда не мог содрать краску. Я направил на него ружье и уже собирался шагнуть вперед.

– Положи ружье!

Голос Бенгта загрохотал за моей спиной, и я застыл. Я медленно опустил ружье и положил его на землю перед собой, а потом обернулся.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Я не хотел, – пробормотал я.

– Мои ключи, – сказал Бенгт, протягивая руку.

Я достал связку из кармана и отдал ее ему.

– Мне очень жаль, я нашел ключи на земле и просто хотел проверить, закрыт ли замок.

Лицо Бенгта напряглось, он не смотрел мне в глаза. Пока он поднимал ружье, убирал его в шкаф и закрывал дверь, я пытался придумать объяснение получше, но так ничего и не придумал. Я ждал, что он что-нибудь скажет мне, что он отругает меня. Скажет, как он зол и разочарован во мне. Но он ничего не говорил, и это молчание мучило меня.

Это был последний раз, когда мы говорили друг с другом о чем-то помимо коровника. В следующий раз, когда Бенгт пошел в лес, он не позвал меня с собой, и я никогда больше не был в его охотничьем домике.

Глава 30

Я прожил на хуторе Хага два года. Только в конце первого полугодия девятого класса Улла-Бритт наконец услышала мои слова о том, что я хочу ходить в гимназию в Мальмё и готов вернуться домой.

За осень я подтянулся и получил зачеты по всем предметам, кроме химии, потому что учитель там был совсем древний и игнорировал мои вопросы. Бенгту и Ингегерд тоже пожаловаться было не на что. Они назначили меня ответственным за коровник, и каждый день после школы я следил за тем, чтобы стойла были вычищены, а коровы получили свежее сено.

Улла-Бритт сказала, что она впечатлена тем, как я повзрослел, работая на хуторе. Удивительно, но я почувствовал гордость, когда она это сказала. Словно уборка навоза – то, чем можно похвастаться. Через несколько дней после своего последнего посещения она позвонила мне и сказала, что обсудила этот вопрос с Ингегерд и папой, и они договорились, что я могу вернуться домой в конце лета, если хочу.

Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от счастья, я бродил по хутору с глупой улыбкой на лице. Лишь ночью мне в голову пришли другие мысли. Я не мог уснуть, вертелся на скомканных простынях. Мне мешал громкий храп Кваме, доносившийся из-за стены, и холодный свет луны, пробивавшийся сквозь шторы в комнату.

Я очень хотел поскорее уехать отсюда, и в то же время во мне росло беспокойство. За время, проведенное на хуторе Хага, я изменился, во мне проявились новые черты. А что, если я не смогу приспособиться? Что, если я стал совсем чужим для своей семьи?

Улла-Бритт забрала меня во вторник в начале августа. Я ничего не сказал остальным, но, выходя из барака, положил свою бейсболку Philipp Plein на кровать Али.

Улла-Бритт ждала меня снаружи вместе с Ингегерд и Бенгтом, я удивился тому, что они казались расстроенными. Ингегерд обняла меня и сказала, что всегда будет рада видеть меня снова, а Бенгт пожал мне руку. Я не смог посмотреть ему в глаза, я торопился в ту же самую красную «Вольво», которая привезла меня сюда. Усевшись, я в последний раз взглянул на хутор Хага.

Мне показалось, что дорога до Мальмё заняла вечность. Улла-Бритт слушала радио, канал P4, и мы бороздили залитое солнечными лучами пространство. Она спросила, звонил ли мне папа, как обещал, и я соврал, что конечно же он мне позвонил. Когда мы подъехали к дому, Улла-Бритт улыбнулась мне и сказала, что не будет заходить в дом вместе со мной, но навестит нас через пару дней, а если мне что-то понадобится, я всегда могу ей позвонить.

Так странно было снова находиться в доме, в котором я вырос. Там все было как раньше. Словно, пока меня не было, дом стоял заброшенным. На лестничной клетке все так же тускло светила лампочка и пахло куревом, а на подоконнике на втором этаже лежала потерянная кем-то перчатка.

Я быстро поднялся наверх. Я перепрыгивал через ступеньки, и мои мышцы помнили это движение. Я так часто взбегал по этой лестнице, так часто хватался руками за одни и те же места на перилах. Но у самой двери я замер. Я не знал, что произошло дома с тех пор, как я уехал, не знал, каково будет вернуться.

Лидия ждала меня в коридоре. За все это время мы виделись всего пару раз, Улла-Бритт организовывала эти встречи, и я не знал, обижается ли она до сих пор за все те глупости, что я ей наговорил. Но когда она крепко обняла меня, я почувствовал себя гораздо лучше.

Папа все так же сидел в кресле. Я сел на диван рядом с ним, я не знал, как он отреагирует.

– Добро пожаловать домой, – сказал он безразлично и протянул мне руку.

Я едва успел пожать ее, и он тут же отвернулся к телевизору.

Стало тихо. Только ведущие телепередачи бормотали что-то бессвязное. Я подумал, что папа, наверное, злится на меня, что он разочарован во мне. А потом подумал, что вообще-то все должно быть наоборот.

Я посмотрел на его бледные щеки с неровно проросшей бородой, на усталые глаза. На круги от пивных бутылок на столе, поблескивающих в приглушенном свете. Вообще-то я хотел что-то ему сказать, но не мог придумать, что именно. Мне не хватало слов. А потом я решил, что не нужно ничего говорить. Я просто посижу здесь. И снова стану частью семьи.

Лидия приготовила ужин, в шесть часов мы сели за стол и поели. В каком-то роде все было как раньше: мы – те немногие, кто уцелел после катастрофы. Трое выживших счастливчиков, которые пытаются найти опору, способ снова стать единым целым. И в то же время что-то все-таки изменилось. Я пока не понимал, что именно, но явно это чувствовал.

После ужина я пошел прогуляться. Солнце стояло высоко над горизонтом, было душно. В кармане завибрировал мобильный, но я знал, кто мне звонил, и не стал его доставать. В минуту слабости я рассказал Джексону, что возвращаюсь домой. Теперь он хотел встретиться со мной, но я пообещал себе держаться от него подальше.

Ингегерд помогла мне подать документы в гимназию, и меня приняли на курс строительства. Вообще-то столярничество и кирпичная кладка меня не очень интересовали, но Ингегерд сказала, что этот вариант мне подойдет. Что я смогу получить востребованную профессию. Я подумал, что будет неплохо иметь четкое направление в жизни. Что это поможет мне сдерживать мои тяжелые мысли.

Когда я проходил мимо Мёллана, во мне забурлила кровь. Я был дома, я мог делать все что угодно. Я так скучал по всему этому. Но свобода несла в себе определенный риск. Я не хотел попасть туда же, где был раньше, не хотел снова иметь дело с полицией, выслушивать вопросы Уллы-Бритт и видеть грустные глаза папы. Больше я не позволю затянуть меня в подобные делишки.

* * *

Первые недели в школе я держался поодаль. Садился как можно дальше, внимательно слушал и записывал всю информацию, которую только успевал усвоить. Почти все в классе были темноволосыми, в отличие от учителей. У нашего классного руководителя Йорана волосы были длинными, спутанными и совершенно белыми. Он носил вязаный свитер, который, видимо, колол, отчего Йоран все время почесывался. Он смотрел на нас сквозь мутные очки и постоянно повторял, что важно вести себя хорошо, а иначе мы мгновенно вылетим из школы. Что забирать с собой инструменты из мастерской – преступление, что если ноутбук, который нам выдали в школе, сломается, новый мы будем покупать за свой счет.

Мы изучали разные инструменты с интересными названиями: ножовка по дереву, ножовка по металлу, долото, скобель, рашпиль. Мы работали дрелью, использовали токарный и деревообрабатывающий станки. Худощавый парень по имени Хассан метался между разными станками, с трудом сдерживаясь, чтобы не засунуть в них пальцы. Каждый раз, когда мы с ним встречались взглядом, он широко раскрывал глаза и язвительно ухмылялся. Я старался держаться от него подальше и ничего не сказал, когда он однажды случайно на меня налетел.

Подошла моя очередь работать с ленточной пилой, и тут я заметил, что кто-то вставил в нее слишком большой брусок дерева и она застряла. Я осторожно потянул за него, не зная точно, что мне делать. Хассан заметил это и заорал:

– Он сломал пилу!

Йоран, который в этот момент объяснял что-то другому ученику, замахал на него рукой, чтобы тот замолчал, но Хассан не унимался.

– Круто, – весело орал он, – он реально сломал ее!

Все посмотрели на меня, я покраснел. Я не знал, что мне делать. Йоран на другом конце класса бормотал что-то непонятное.

– Тише, – сказал я Хассану, но тот прыгал вокруг меня и никак не мог успокоиться. На нем были совершенно ужасные брюки и синтетическая рубашка, явно купленная на каком-то рынке.

– Йоран, – закричал он. – Идите скорее сюда! Этот парень вам пилу поломал!

– Заткнись! – прошипел я.

Улыбка застыла на лице Хассана.

– Не смей говорить мне «заткнись»!

Я увидел, как остальные едва заметно повернулись к нам и подтянулись поближе. Всем было интересно, что происходит.

– Я говорю «заткнись» тому, кому хочу!

– В таком случае, – сказал Хассан, вставляя два пальца в рот и высовывая язык, – имел я твою маму!

Ярость молнией пронзила тело, вскипела кровь. Во мне словно что-то сломалось, я бросился вперед и уронил его на пол.

Глаза Хассана заполнились ужасом. Я чувствовал под собой его тщедушное тельце, и сознание превосходства заводило меня, каждый мой удар попадал в цель. Звук ударов моего кулака о его лицо отражался от стен, это длилось до тех пор, пока Йоран не схватил меня за локти и не оттащил от него.

Лишь в этот момент я заметил, что у меня болит рука. Я потер ее, а другие помогли Хассану подняться. Он не поднимал голову. Щека опухла, из разбитой брови тонкой струйкой сочилась кровь.

Йоран что-то говорил мне, но его голос звучал отдаленно. Я прекрасно понимал, что все это значит, мне не нужно было никаких объяснений. Я стряхнул с себя его руку и вышел из мастерской. Я прошел через холл и вышел на улицу.

Яркий солнечный свет ослепил меня, но я продолжил идти. Я бесцельно бродил по улицам, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Мне нужно было покурить, чтобы успокоиться.

Я представлял себе Уллу-Бритт, выражение ее морщинистого лица, ее покачивающуюся голову. Разочарование во взгляде. Как ты мог упустить свой шанс уже на первой же неделе, я просто не понимаю! Я хотел бы объяснить ей, что я не виноват, что это Хассан все начал, но я знал, что мне не хватит слов. Все и так ясно.

Через полчаса я оказался на знакомой улице. Чуть ниже на ней находился спортзал Резы, я остановился чуть поодаль и посмотрел на вход. Меня не было здесь больше двух лет, но все казалось по-прежнему. Я подумал, что у меня все еще есть Реза. Он мой друг, и, если я больше не смогу ходить в школу, может быть, он возьмет меня на работу. Я буду работать и накоплю денег на собственную квартиру и освобожусь от всех, кто решает все за меня. Реза наверняка поможет мне, когда узнает, что случилось.

Протискиваясь в дверь, я весь дрожал. Двое парней в светлой одежде поднимали гантели перед зеркальной стеной, больше никого в зале не было. На душе у меня стало тепло от того, что я вернулся, я почувствовал, как расслабились плечи. Это место успокаивало меня, и я пожалел, что так давно не общался с Резой.

Когда я увидел его, во мне все затрепетало. Я так сильно по нему скучал, что мне стало больно, но я не знал, обижается ли он на меня за то, что я просто исчез. И Реза пошел мне навстречу. Он протянул ко мне руки и обнял меня.

– Возвращение блудного сына, – пошутил он.

Я кивнул, не переставая улыбаться.

– Как дела?

– Хорошо.

– Как бизнес?

– Ты только послушай себя, sahbi. Говоришь как настоящий бизнесмен! – сказал он, теребя меня по волосам, так что мне даже пришлось немного отступить. – Все отлично. А у тебя как?

– Было непросто, но теперь все потихоньку налаживается, – соврал я.

Мы посмотрели друг на друга, и я увидел, что он меня понимает.

– Я скучал по тебе, – сказал он, и эти слова подбодрили меня.

– Знаешь, я хотел тебя кое о чем попросить.

– Валяй. – Реза кивнул. – Все что угодно.

– Можно мне снова здесь работать?

Какое-то время он молчал. Возможно, мне только показалось, но взгляд Резы немного погрустнел.

Парень с темными коротко стриженными волосами принес какую-то коробку. Он зашел за стойку и начал раскладывать протеиновые батончики.

– Кто это? – спросил я, кивая в сторону парня.

– Малик. Он хороший. Не такой сообразительный, как ты, но он учится, – Реза потер шею и зажмурил глаза. – Мне очень хочется тебе помочь, но мне нельзя нанимать тех, у кого проблемы с полицией.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – начал я, но замолчал. В душе разверзлась яма.

– Sahbi, – сказал Реза, и его слова оглушили меня, – я ведь просил тебя держаться подальше от всего такого.

Воздух вокруг меня стал очень плотным. Словно кончился кислород, и я понял, что мне срочно нужно выйти отсюда.

– Да. Позвони, если передумаешь, – пробормотал я, толкая дверь.

– Береги себя! – крикнул мне вслед Реза.

На улице было холодно. У меня замерзли руки, но я поспешил зайти за угол и остановился там. Меня колотило. Каким же идиотом я оказался! Улла-Бритт говорила, что мне нужно перестать быть своим наихудшим врагом, но я не знал, как это сделать. Единственное, что я знал, так это что все летит в тартарары. Что бы я ни делал, ничего не получается. Я – проблема, за решение которой Улле-Бритт, Бенгту и Ингегерд платят деньги. Со мной все кончено.

Зазвонил телефон. Это была Улла-Бритт, но у меня не было сил с ней говорить. Йоран, конечно же, связался с ней и рассказал, что случилось в мастерской. И сейчас она, конечно же, хотела со мной серьезно поговорить. Возможно, меня выгонят из школы и снова куда-нибудь отправят, и в этот раз наверняка на какой-нибудь хутор на Крайнем Севере, в Норрботтоне.

Я открыл последнее сообщение Джексона. Они собирались в Babasе, и я подумал, что неплохо было бы отдохнуть от всех проблем. Встретиться с людьми, для которых я не просто неудачник. К тому же мне очень хотелось курить. Я чувствовал, как меня захватывает беспокойство, и я не мог от него освободиться.

Я шел по улицам, по которым бродил уже миллион раз, проходил мимо высоток и промышленных кварталов. Громко шумели проезжавшие мимо машины, этот гул постоянно стоял у меня в ушах. Я подумал, что, видимо, я сам по себе плохой человек, что я таким родился и все мои попытки измениться абсолютно бессмысленны. И, наверное, все окружающие знают об этом. И родители Йокке, и вздыхавшие и закатывавшие глаза учителя, и Ингегерд, и Улла-Бритт.

Я представил себе свое сердце, твердый черный комок. Улла-Бритт говорила, что, если общаться с неправильными людьми, все может кончиться очень печально, и, хотя она не объяснила, что именно имеет в виду, я ее понял. Однажды и я буду лежать на каком-нибудь кладбище с ножом в животе, как несчастный Мустафа.

Я вышел на площадь. Там стоял памятник: обнаженные рабочие из сине-зеленой патины поднимали огромный гранитный блок – в школе нам говорили, что он называется «Эра рабочих». Я подумал – крайне несправедливо, что умерла именно мама. Ну почему она не оказалась среди тех, кто смог победить болезнь? Может быть, у нее не хватило сил бороться, потому что она слишком долго заботилась о нас? А если бы папа брал дополнительную работу, чтобы мама могла отдыхать и набираться сил? А если бы я больше помогал ей по дому? Если бы я следил за своими вещами, не раскидывал грязную одежду по полу, если бы не ругался с ней из-за ерунды – может быть, тогда все стало бы по-другому? Потом я подумал о том, действительно ли она получала все необходимые лекарства. Если бы мы были так же богаты, как король, или если бы папа лучше разбирался в том, что происходит в больнице, может быть, у нее было бы больше шансов выжить?

Мне не хотелось задумываться над этими вопросами, но они появлялись в моей голове, и я не мог им сопротивляться. Мои глаза заволокло слезами. Я смущенно закрыл лицо руками, когда кто-то дотронулся до меня.

– Как дела?

– Все нормально, – ответил я, пытаясь сглотнуть комок в горле.

– Трудный день?

– Да. Поругался с одним парнем в школе.

– Понимаю, – сказал Джексон и приобнял меня. – Эта страна не для всех, они хотят, чтобы мы, те, кто не вписывается в их общество, считали, что сами в этом виноваты. Но это не так.

– Что ты имеешь в виду?

Джексон улыбнулся. Было странно видеть его совсем рядом.

– Ты сам можешь решать, как хочешь прожить свою жизнь, и только тогда ты почувствуешь, что по-настоящему свободен.

Я не совсем понял, что он хотел сказать, но все равно кивнул.

– Что-то не так с этим миром, – продолжал он торжественно. – Ты раб и, как и все остальные, рожден в тюрьме. «Матрица», – сказал он, легонько толкая меня в бок. – Видел?

– Конечно.

Джексон отпустил меня.

– Так, теперь серьезно. Этот мир сошел с ума, но пока ты со мной, тебе не о чем волноваться. На фиг школу и все такое, ты будешь работать на меня и зарабатывать хорошие деньги.

Он достал коричневый клетчатый бумажник с золотой эмблемой, вытащил оттуда две потертые тысячные купюры и протянул их мне.

– Это за то, что ты меня не сдал.

Я взял купюры в руки и уставился на них.

– Ты уже решил, кто ты такой, – продолжил он, жестом указывая на прохожих. – Ты можешь потратить остаток своей жизни на то, чтобы переубедить их, можешь торчать на занюханном складе, разгружая товар какого-нибудь миллионера, а можешь взять все в свои руки.

Я сложил деньги и убрал их в карман. Я не знал, что ему ответить. Вообще-то мне надо было идти домой, но я не знал, что меня там ждет. Может быть, Улла-Бритт уже поговорила с папой, а может, она сама ждала меня у дверей. В любом случае у меня не было ни малейшего желания встречаться с ними, и я подумал, что даже если я не захочу работать на Джексона, сходить с ним в Babas я вполне могу.

Глаза Джексона засияли, мне показалось, что он прочитал мои мысли.

– Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас, но пиццей-то я тебя могу угостить?

Я посмотрел на улицу, которая вела домой. Я знал, что мне нужно было сделать, но я подумал, что, возможно, Джексон видит меня настоящего. Что он, возможно, даже лучше меня самого понимает, кто я такой, и что все всегда идет не так, как надо, потому что я сопротивляюсь своему естеству. Но я устал все время проигрывать, и я чувствовал, как зудит моя кожа. Как что-то поднимается и вырастает во мне.

– Покурить есть? – наконец выдавил я из себя.

– Конечно, – сказал Джексон и улыбнулся. – Просто пошли со мной.

Глава 31

Сегодня ночью я очень плохо спал, все время вертелся, да еще какой-то псих из соседней камеры несколько раз принимался орать, так что они пришли и забрали его. У меня тяжелая голова, и мне совсем не хочется снова сидеть в комнате для допросов, вот только повлиять на это я никак не могу. Приходит охранник, и мне приходится вставать и идти за ним.

Меня ужасно раздражает то, что они по-прежнему держат меня здесь, хотя у них нет никаких доказательств. У меня кончается терпение. Я больше не могу здесь сидеть, переживая о том, что происходит за стенами тюрьмы. Если в ближайшее время ничего не произойдет, мне придется менять тактику.

Валлин и Юн стоят в углу комнаты для допросов и тихонько переговариваются. Интересно, что они попытаются сделать сегодня. В их глазах я вижу отчаяние, и я очень надеюсь, что это наша последняя беседа. Я очень хочу на свободу, уехать из этой страны, заселиться в отель с настоящей удобной кроватью и заказать прямо в номер десяток гамбургеров с картошкой фри.

Валлин и Юн садятся. Стулья под ними поскрипывают. Они оба настроены очень серьезно.

– Вы знаете человека по имени Фарид Гали? – спрашивает Валлин.

Я мотаю головой.

– Нет? Ладно. А Ричард Бофорс вам знаком? Молодой человек Линнеи? – уточняет он, потому что я молчу. – Биржевой маклер, заработавший в прошлом году более двух миллионов? Большие деньги, – говорит Валлин, и Юн одобрительно кивает. – Даже не могу себе представить, каково это – иметь такое состояние. А так как Ричард человек щедрый, часть этих средств он тратил на подарки Линнее.

Юн достает несколько распечатанных фотографий, на которых изображены разные драгоценности. Я бросаю взгляд на одну из фотографий, но сразу же отворачиваюсь.

– Здесь мы видим пару сережек с бриллиантами весом в половину карата, колье с ограненным рубином и часы «Картье» стоимостью двадцать тысяч крон.

– Какое все это имеет отношение к моему клиенту? – спрашивает Моберг.

Уголок рта Юна слегка подрагивает, едва заметно, и все же от этого движения у меня по спине пробегают мурашки.

– Мы знали, что Даниель вместе с Линнеей был на Центральном вокзале в день ее исчезновения, вот только мы не знали, что он там делал. А потом мы обнаружили это, – говорит он, доставая листок бумаги.

Моберг наклоняется над столом, и мой взгляд против моей воли притягивается к потертой копии написанного от руки чека. Когда я читаю витиеватые буквы, выведенные черными чернилами, меня прошибает пот. Они не должны были найти это.

Валлин смотрит на меня, я изо всех сил стараюсь делать вид, что меня это все не касается, но слишком поздно. Они уже почуяли добычу, так что как бы я ни пытался контролировать выражение своего лица, у меня ничего не выйдет.

– Ричард Бофорс обнаружил, что некоторые из украшений, которые он дарил Линнее, пропали, а в день ее исчезновения кто-то заложил точно такие же часы «Картье» в ломбард в нескольких кварталах от Центрального вокзала. К сожалению, видеонаблюдения там нет, но Фарид Гали, купивший эти часы, вспомнил, как выглядел продавший их мужчина, и указал на вас.

Моберг сразу же начинает протестовать. Он спрашивает, как происходило опознание, но Валлин непоколебим. Он не сводит с меня взгляда.

– Вы несколько недель следили за Линнеей, но, когда наконец решились и заговорили с ней, она вам отказала. У нее уже был молодой человек, а такие, как вы, были ей неинтересны. Вы разозлились. Вы начали преследовать ее, поняли, какой шикарный образ жизни она ведет, что у нее и ее молодого человека огромная новая квартира с видом на море, они ездят на машине класса люкс, весь мир лежит у их ног. Для парня, который вырос с отцом-алкоголиком, для того, кто так и не закончил гимназию, кто совершил свое первое преступление в тринадцатилетнем возрасте, такая девушка, как Линнея, была совершенно недоступна. Вы рассердились. Вполне возможно, вас заинтересовали только ее часы. Действительно, зачем двадцатидвухлетней студентке часы, которые стоят больше, чем вы зарабатываете за месяц?

Моберг молчит, Валлин выглядит довольным. Я знаю, что он просто пытается меня спровоцировать, но от его слов мне больно.

– Я думаю, вы хотели украсть ее часы, – продолжает он спокойно, – но что-то пошло не так. Возможно, вы сделали ей больно, или она вас узнала, или у вас просто не вышло ее ограбить. Ее отказ напомнил вам о том, насколько вы одиноки, и вы решили наказать ее за это. Поэтому вы забрали с собой Линнею на вокзал и сели вместе с ней в поезд. Вы хотели увезти ее туда, где вы сможете быть вместе.

Мне очень стыдно. Я изо всех сил пытаюсь скрыть, что его слова меня задевают, но не могу справиться со своей реакцией. Челюсть напрягается, я замечаю, что моя рука начинает дрожать. Я думал, что выдержу, я думал, что выстою, но сейчас мне кажется, что я скоро взорвусь. Я хочу выкрикнуть им, что они ошибаются, что они вообще не представляют себе, каково быть мной, но я заставляю себя смотреть в стол. Я сжимаю кулаки и закусываю губы.

Валлин говорит, что мне необязательно комментировать их находки, у них достаточно улик для того, чтобы двигаться дальше. Они с Юном встают и выходят. Моберг листает свои бумаги. Он явно озадачен подобным поворотом событий, но он обещает мне проверить, что опознание было проведено по всем правилам.

– Не волнуйтесь, – бормочет он, когда меня выводят обратно в камеру.

Лишь когда я остаюсь один, паника захлестывает меня. На это я не рассчитывал. Как же я это не продумал! Я хожу из угла в угол, и от воспоминания о том, с каким пренебрежением смотрел на меня Валлин, мне становится тошно. Они хотят меня посадить во что бы то ни стало.

Я прислоняюсь руками к двери и думаю о том, что мне нужно отсюда выбраться. Я чувствую, как внутри меня нарастает отчаяние. Больше я не выдержу, но разве у меня есть выбор? Нет, выхода нет, я в тупике.

Наконец я сажусь на кровать. Я глубоко дышу и пытаюсь успокоиться, повторяю самому себе свою мантру. Нет никаких доказательств того, что я хоть как-то навредил Линнее. Спустя какое-то время я засыпаю и просыпаюсь через два часа от звона ключей у моей двери.

Охранник, которого я раньше никогда не видел, открывает дверь и приказывает мне идти за ним.

– Куда? – сонно спрашиваю я.

– Идите за мной, – повторяет он. – И возьмите вещи.

Я ничего не понимаю, но собираю свои пожитки, кладу их в пакет, который протягивает мне охранник.

– Меня переводят? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Мы проходим по коридору мимо закрытых дверей, лампочки на потолке отражаются в гладкой поверхности пола. Я пытаюсь судорожно вычислить, что произошло. Валлин обнаружил еще что-то, о чем я не подумал? Но что? В моей голове проносятся различные сценарии, сердце почти вырывается из груди. Ужасно неприятно не контролировать то, что с тобой происходит. У меня потеет шея, мне приходится напоминать себе, что нужно дышать. Я пытаюсь сосредоточиться, но сделать это очень сложно, потому что события развиваются с дикой скоростью.

Только когда открывается замок, меня пронзает одна мысль. Я пытаюсь отбросить ее, но слишком поздно. Она уже прочно засела в моей голове.

Я сглатываю и не знаю, как мне реагировать. Мозг яростно работает, все тело напряжено. Перед глазами мелькают картинки, которые я предпочел бы не видеть.

Я задерживаю дыхание и чувствую, как ребра впиваются в легкие. Я закрываю глаза.

А что, если это действительно произошло?

Что, если все кончено?

Что, если они нашли Линнею?

Линнея

Глава 32

Я просыпаюсь от звука голосов. Они слышатся приглушенно, словно слабый шепот, и я не совсем уверена, не приснились ли они мне, ведь, когда я открываю глаза, вокруг совсем тихо.

На часах возле кровати половина десятого. Я проспала больше двенадцати часов. Я осторожно поворачиваюсь и обвожу взглядом комнату. Я прислушиваюсь, пытаясь понять, вернулся ли он. Но в доме тихо, и я кутаюсь в простыню.

Затем я снова слышу голоса, теперь я уверена, что не ошибаюсь. Я сразу же начинаю подозревать, что это взломщики. Словно я стерегу что-то важное, какую-то тайну, которую ни за что нельзя раскрывать. Но потом я решаю, что у меня поехала крыша, от всего произошедшего любой с ума бы сошел.

Как можно тише я спускаю ноги на пол и какое-то время стою, замерев, а потом прокрадываюсь к окну. Не стиранные десятилетиями красные шторы приклеились к карнизу, так что мне приходится дергать их, чтобы отодвинуть и выглянуть в покрытое каплями дождя окно.

Вокруг дома стоят высокие сосны, они тянутся своими заостренными верхушками к серому, как сталь, небу. Они окружают дом, защищая его от остального мира. Может быть, именно поэтому он и привез меня сюда, в это место в чаще леса, скрытое от любопытных взглядов. Потайное место за пределами реальности.

Увидев людей, я опускаюсь на корточки. Не знаю, почему мне так страшно, но я слышу собственное дыхание. Ямочка на шее ритмично подергивается в такт с движением грудной клетки. Они увидели меня? Что они будут делать? Целую долгую минуту я жду их реакции, но ничего не происходит, и я снова решаюсь вытянуть шею.

Я смотрю на них сквозь щелку. Удивительно, откуда здесь люди? Они стоят в тридцати метрах от дома, оба в зеленой одежде и высоких сапогах. Они настолько сливаются с пейзажем, что могли бы стать совсем незаметными, если бы захотели. На голове у мужчины шляпа, а у женщины – косынка, в руке она держит корзинку. Грибники, значит.

Я думаю о том, что это похоже на рисунок: семейная пара на прогулке за грибами. Деревья нарисованы широкими линиями карандаша. Я думаю, хорошо ли супруги относятся друг к другу. Слушает ли он ее, заботится ли, уважает ли ее? Странные мысли, но я позволяю им прийти.

Эта прекрасная картина вводит меня в транс, и я начинаю придумывать их историю. Они стоят прямо передо мной, очень близко и одновременно бесконечно далеко. Ровно в тот момент, когда я убеждаю себя в том, что я совсем одна, что-то во мне ломается. Я бросаю взгляд на дверь и думаю о том, что, наверное, мне нужно было бы побежать за ними. Может быть, это мой шанс, но как я объясню им, что я здесь делаю? О чем я их попрошу? Они не могут мне помочь, никто не может. К тому же мне нельзя покидать это место. Я ужасно боюсь, что он меня найдет, боюсь того, что он сделает.

Теперь, когда я еще раз осматриваюсь, комната уже не кажется мне большой. Четыре стены подползли ближе, старая мебель разбухла. Для меня здесь больше нет места, я чувствую себя в западне.

Я кладу руки себе на плечи, обнимаю себя, сдерживая слезы. Почему я не могу мыслить ясно? Я не знаю, каким будет мой следующий шаг, как мне спастись. Каждый раз, когда я пытаюсь придумать какой-нибудь план, мой мозг затуманивается. Я заперта в клетке и не могу решить, что будет лучше – убежать или остаться.

Единственное, в чем я уверена, так это в том, что произойдет, если мы встретимся снова. И я хочу избежать этого любой ценой.

Глава 33

Я всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях. Мне казалось, я умею заглянуть в душу человеку, увидеть то, что в нем скрыто. Уловить слабости человека, его проблемы.

По какой-то причине меня всегда притягивали люди травмированные, те, кому жилось хуже других. Почему, я, честно говоря, и сама не знаю. Может быть, из-за моего бэкграунда. Я идентифицирую себя как человека более низкого социального статуса и сочувствую тем, кто тоже изо всех сил пытается встроиться в общество.

Когда я познакомилась с Даниелем, он показался мне добрым. Наверняка кого-то пугала его внешность – темные глаза, пронзительный взгляд, большие татуировки. Но я увидела в нем обиженного человека, который хочет делать добро.

Он работал в кафе, в которое я заходила по пути с лекций, и мы начали общаться. Сначала просто перебрасывались фразой-другой. Он спрашивал, как у меня дела, а я – хорошо ли у него прошел день. Это был просто невинный обмен информацией, приятная беседа, которая переросла в нечто большее.

Как-то на улице шел дождь, я прибежала в кафе без зонта, и он протянул мне плед, чтобы я завернулась и согрелась. На следующий день он сварил мне дополнительный кофе, сказав, что что-то перепутал в заказе. Сейчас, когда я об этом думаю, я понимаю, что часто получала от него что-то бесплатно: печенье, немного обломавшееся с краев, кусочек торта, на котором оказалось слишком много глазури. Тогда я не придавала этому значение. Если в кафе было пусто, он подсаживался ко мне и мы болтали. Ему было интересно, кто я, и я рассказывала ему об этом.

Сейчас я понимаю, что, наверное, дала ему надежду. Я никогда не говорила ему, что у меня есть молодой человек, я только рассказала, что живу неподалеку. Я думаю, это связано с моей потребностью быть видимой.

В Гренгесберге, где я выросла, я не особенно отличалась от остальных. Учителя в школе часто говорили, что я слишком стеснительная. У Линнеи все хорошо, вот только ей нужно чаще проявлять себя в классе. Поднимать руку и участвовать в обсуждении. К счастью, мама никогда меня не ругала за это. Она просто говорила, что такова моя сущность. Не то чтобы я боялась говорить с людьми. Мне просто не нравилось привлекать к себе внимание, хотя я научилась лучше с этим справляться, когда переехала в Мальмё.

Мама переживала о том, каково мне будет жить там, где я никого не знаю, но я подумала, что все как-нибудь наладится. Я привыкла быть одна. Эллинор, моя единственная настоящая подруга детства, переехала в Лондон с семьей летом перед поступлением в гимназию, и с тех пор я была сама по себе. И сначала все действительно шло хорошо. Я начала общаться с одной девочкой в группе, ее звали Ми, а потом я встретила Ричарда, и времени на кого-то еще почти не осталось.

Когда я познакомилась с Даниелем этой весной, я была не в лучшей форме, скажем так. Я не знаю почему, но мне казалось, что я жду лета, чтобы возродиться. Я все время нервничала, я не знала, правильно ли живу. Я изучала то, что мне было интересно, учиться мне нравилось, но я была не уверена в моих отношениях с Ричардом. Он вел совершенно другую жизнь. Блестящая карьера, много путешествий, языки, деликатесы на ужин. Он знал, в каких отелях самое лучшее обслуживание, как выбрать правильное вино. Он умел общаться с людьми самых разные кругов, у него были друзья повсюду, а я никогда не выезжала за пределы Швеции и чувствовала себя подавленной. Я подумала, что именно из-за этого он довольно жестко обращался со мной, он пытался помочь мне встроиться. В его глазах я была наивной дурочкой, тем, кого он вынужден таскать за собой.

Я восхищалась Ричардом и испытывала благодарность за то, что он выбрал именно меня, но я не могла избавиться от ощущения, что наши отношения долго не продлятся. Что однажды он поймет, что у меня нет того, что ему нужно, и все будет кончено. От этой мысли мне становилось больно.

Когда я говорила об этом с мамой, она отмахивалась от меня и предупреждала, чтобы я не позволяла моим внутренним демонам портить наши отношения. Ричард – чудесный человек, и я буду очень сожалеть, если не сделаю все от себя зависящее, чтобы у нас все получилось. Отношения – это всегда непросто, повторяла она. Ты ведь помнишь, как на меня повлияло расставание с твоим отцом?

Хотя мама далеко не всегда была права, я чувствовала, что в ее словах что-то есть. Возможно, Ричард не упускал меня из виду, потому что мне нужен был постоянный присмотр.

Я начала размышлять о том, какой меня хотел бы видеть Ричард, изо всех сил старалась скрыть те стороны своего характера, которые ему не нравились, и я заметила, что он это оценил. Ричард из тех, о ком мечтает большинство женщин, и я знала, что мама очень гордилась тем, что мы жили вместе. Мне удалось заполучить симпатичного и очень перспективного мужчину, и у меня будет совершенно другая жизнь, не то что у нее. Но как бы я ни пыталась приглушить внутренние сомнения, они все равно меня мучили, и именно в такой момент Даниель меня и увидел. Он был таким заботливым, его интересовала настоящая Линнея, в его глазах я видела себя такой, какая я есть.

Возможно, в том, что я так польстилась на его внимание, было что-то нездоровое. Я нуждалась в том, чтобы меня заметили, я страстно возжелала другого мужчину, хотя у меня и так все было прекрасно. Но даже в самых диких фантазиях я не могла представить себе, к чему это приведет. Что из-за тех невинных бесед все рухнет.

Если бы я знала, что все так обернется, что моя жизнь полетит в тартарары и закончится вот так, я бы была гораздо осторожнее.

Глава 34

Часы медленно отсчитывают время. Они – мой единственный собеседник, я думаю, что, если бы они не висели на стене, даже не знаю, как бы я тогда выдержала. Я подхожу к окну и пытаюсь разглядеть двух грибников, но их нигде не видно. Наконец я решаю, что не могу больше ждать. Мне нужно выбраться отсюда.

На кухне есть еда. На потертой покрытой линолеумом скамье с бледными пятнами и коричневой прожженной полоской от кастрюли лежат хлебцы, паштет из креветок в тюбике, пачка печенья, несколько банок консервов и две бутылки воды. Я засовываю в рюкзак одну бутылку и печенье. Остальное оставляю.

Сердце беспокойно колотится в груди. В последние сутки я изо всех сил пыталась сдержать панику. Само по себе одиночество никогда меня не пугало, но моя фантазия разыгрывается от неопределенности и неизвестности. Чем больше проходит времени, тем страшнее становятся проносящиеся в моей голове сценарии. По ночам мне снится, что он подстерегает меня под дверью. Что он хочет, чтобы я вышла из дома и попала в его сеть, и тогда он накажет меня. Эти абсурдные мысли, конечно, пустые спекуляции моего подсознания, и я не позволяю им взять надо мной верх.

Пока я собираю вещи, я думаю, что когда-то здесь было довольно уютно. Что кто-то покупал настольные игры, лежащие под телевизором, ставил красный диван перед маленьким камином в надежде на то, что будет проводить здесь прекрасные осенние вечера. Но годы не пощадили этот заброшенный домик, и радость жизни покинула его. В углах такая грязь, что ее уже невозможно вычистить, воздух сухой и удушливый, а редкие работающие лампочки озаряют комнату слабым светом.

Я готова, завязываю шнурки, застегиваю куртку и выглядываю в дверь. Осторожно осматриваюсь, чтобы убедиться, что никто меня не поджидает, и выхожу на улицу.

В лицо мне ударяет влажный воздух. Со вчерашнего вечера шел дождь, но сейчас прекратился, и я тихо молюсь о том, чтобы он не начался вновь.

Я пытаюсь решить, куда мне идти. Автобусная остановка, на которой мы вышли, находится в паре километров отсюда, но я боюсь идти по грунтовой дороге. Вместо этого я пытаюсь сориентироваться в деревьях, но все они выглядят абсолютно одинаково. Наконец я решаю двигаться по наитию, выбираю направление и начинаю быстро идти.

Чем дальше я ухожу от дома, тем страшнее мне становится. Тревога захватывает меня, словно я собираюсь сделать что-то запретное. Я оборачиваюсь и вижу, как среди сосен исчезает маленький домик. Может быть, это неправильное решение? Может быть, мне надо вернуться? Если он найдет меня здесь, одну посреди леса, у меня не будет ни малейшего шанса. Но я не могу больше там сидеть.

Я пытаюсь ни о чем не думать, просто идти вперед, но это трудно. Под моими ногами похрустывают веточки, дважды я спотыкаюсь о большое бревно. Я все время напряжена, и когда большая птица, сидевшая на верхушке дерева, расправляет крылья и вспархивает с ветки, я вздрагиваю.

Я думаю о том, что обычно говорит мне мама: что я слишком доверчива. Что я слишком хорошо думаю о людях, поэтому меня легко обмануть. Однажды, когда мне было одиннадцать, я была дома одна, и в дверь постучалась какая-то женщина. Она сказала, что гуляла, и вдруг ей стало очень жарко, поэтому она хотела бы попросить у меня стакан воды. Я, конечно, впустила ее в квартиру и пошла за водой, но когда я вернулась, ее уже не было. Вместе с ней исчезла и банка с мелочью, которая всегда стояла в коридоре.

Когда мама вернулась домой, она очень разозлилась. Она не понимала, как я могла впустить к нам домой незнакомого человека. Мне было очень стыдно, что меня обманули, и я пообещала никогда больше не совершать подобных ошибок. Но я не могла избавиться от чувства, что поступила правильно. А что, если бы эта женщина действительно хотела пить, неужели я должна была отказать ей в стакане воды? Я была очень развитой девочкой и рано начала подвергать сомнению слова взрослых. Я много думала о том, как мне повлиять на тех, с кем я общаюсь, я мечтала жить в мире, где все добры друг к другу. Я придерживалась этой точки зрения очень долго, лишь совсем недавно мне пришлось пересмотреть ее.

Рюкзак тяжелый, я поудобнее размещаю его на плечах. Я знаю, что не виновата в том, что произошло, что мне не в чем себя упрекнуть, и все же мысли крутятся в голове. Что бы дальше ни случилось, я – общий знаменатель, я – пусковой механизм.

Лес кажется бесконечным. Я оглядываюсь, вокруг меня одни и те же высокие деревья. Ветер раскачивает их, листья шелестят и кружатся вокруг. Все кажется одинаковым, я начинаю сомневаться в том, что иду в правильном направлении. А что, если я заблудилась и брожу кругами? Я вообще выживу здесь ночью? На мне тоненькая курточка, и, если начнется дождь, я быстро замерзну.

Я пытаюсь разглядеть солнце за облаками, чтобы его лучи прогнали ощущение безнадежности. Я выберусь отсюда. Все наладится.

У меня пересохло горло, я достаю бутылку воды и делаю глоток. Прошел час с тех пор, как я вышла из дома, а мне все так же страшно. Разве я не должна была уже прийти? Я делаю еще глоток, но решаю оставить остальное на потом. Я продолжаю брести сквозь непролазную чащу, перебираюсь через два поросших мхом камня, пересекаю просеку и наконец что-то замечаю. Совсем рядом виден белый домик, а за ним другие строения.

У меня появляются силы. Я ускоряюсь, перехожу через канаву и выхожу на грунтовую дорогу. Я чувствую облегчение, когда город с его автобусной остановкой предстает передо мной. Осталось недалеко.

Магазины на главной улице закрыты, я прохожу их один за другим. На дверях висят таблички, на них черной тушью написано «Закрыто», окна завешены бумагой. На парковке стоят несколько автомобилей, красным светом горит знак продуктового магазина, в остальном этот маленький уголок кажется совсем пустынным.

Я вижу поворот, где останавливаются автобусы, я так рада, что там кто-то есть. Это высокий парень со светлыми зачесанными назад волосами. Он немного напоминает мне Ричарда.

Мы тоже впервые встретились на остановке автобуса. Это было всего лишь год назад, просто поразительно, как много всего произошло за это время.

Я вспоминаю то время, думаю обо всех тех возможностях, которые открывались передо мной, когда я садилась в поезд до Сконе. Это было мое первое настоящее приключение, я так жаждала свободы, ощущения, что я начинаю жизнь с чистого листа.

Тогда я бы не поверила, если бы мне сказали, что все очень быстро изменится и станет очень сложным. Мне пришлось узнать это на своей собственной шкуре.

Глава 35

Это была моя первая неделя в Мальмё. Я только что заехала в квартиру в Шлоттсстадене вместе с двумя соседями. Комната, которую я сняла, была небольшой, зато там стояла кровать, стол и маленький шкаф. Аннели, тетя которой владела этой квартирой, жила во второй спальне, а Башир, изучавший медицину, спал в гостиной.

Однажды я поехала на автобусе в «Икею» и набрала там два больших пакета разных принадлежностей для дома – гардин, подушек. Я впервые обставляла свое собственное жилье и была вне себя от предвкушения. Вот только по дороге к автобусной остановке разверзлись хляби небесные. Я попыталась бежать, прижимая к себе свои пакеты и зажав под мышкой пальму юкку, пробиралась сквозь поднятые капюшоны и распахнутые зонты, но дело шло медленно. К тому моменту, когда я добралась до остановки, я промокла насквозь, горшок с цветком все время выскальзывал у меня из рук, а ручка одного из пакетов порвалась.

Изо всех сил пытаясь как-то справиться со своими вещами, я не заметила остановившуюся рядом со мной черную машину. Только когда мужчина за рулем опустил стекло и помахал мне, я поняла, что он пытается обратить на себя мое внимание.

– Все нормально?

– Ну, так себе.

– Вы вся мокрая.

Я холодно посмотрела на него, достала только что купленное полотенце и принялась вытирать шею.

– Извините, – сказал он. – Просто выглядит очень забавно.

– Хм.

Он оглянулся через плечо, словно проверяя, не идет ли автобус, а потом наклонился поближе.

– Хотите в укрытие?

– Что? – спросила я, вешая полотенце на шею.

– Я могу вас подвезти, если хотите. Вам куда?

– Не могу же я вот так просто запрыгнуть в машину к незнакомцу, – запротестовала я.

– Меня зовут Ричард Бофорс, – он улыбнулся. – Мне двадцать восемь лет, я работаю биржевым маклером в банке «Оресунн» в офисе на Вестра-Хамнен. Я живу на набережной Сундспроменаден. Ну вот, теперь мы знакомы.

Я молча разглядывала его. Скучный темно-серый строгий костюм, красивый галстук в синюю полоску, придававший игривости и жизнерадостности.

Женщина в цветастом пальто, накрывшая прозрачным пластиковым пакетом пышные каштановые волосы, кивнула мне.

– На вид миленький, – сказала она оживленно, словно вспоминая о тех временах, когда сама была молодой и за ней ухлестывали приятные юноши.

– Я очень милый, – подтвердил он. – Я разъезжаю на черной «Тесле» и помогаю женщинам в беде. Но решайтесь поскорее, у меня встреча через сорок пять минут.

– А что, если я живу далеко и вы опоздаете на встречу?

– Да вы просто не представляете себе, как быстро ездит эта машина, – ответил он и похлопал по рулю.

Я закатила глаза. Ну что за глупости он нес. Но было бы приятно выбраться из мокрой одежды и не таскать за собой порванный пакет по трем автобусам. К тому же выглядел он привлекательно, да и мне неплохо было бы завести новых друзей.

– Ладно.

Он помог мне положить вещи в багажник, а потом набрал мой адрес на планшете посреди приборной доски. Я продолжала вытираться полотенцем, а Ричард радостно рассказывал о своей машине. Не знаю, зачем Ричард пустил в такой превосходный автомобиль совершенно незнакомого человека, тем более промокшего насквозь. Я подумала, что, возможно, это какой-то намек, но сразу же отбросила эту мысль. Да разве может такой мужчина, как он, заинтересоваться такой, как я?

Примерно через десять минут мы выехали на мою улицу. Ричард открыл багажник, я забрала свои вещи и понадеялась, что он что-нибудь скажет, пригласит меня куда-нибудь или попросит мой номер телефона, но он только улыбнулся:

– Сами справитесь?

– Да, конечно.

– Хорошо. Приятно познакомиться… – сказал он и встретился со мной взглядом.

– Линнея.

– Вот как! Приятно познакомиться, Линнея, – продолжил он, подмигнул мне, сел в машину и уехал. Я осталась стоять посреди улицы как идиотка, с размокшим пакетом в руках, сожалея, что неправильно вела себя во время нашего короткого разговора. Возможно, Ричард просто добросердечный самаритянин, которому нравится спасать попавших в беду людей. В любом случае он меня заинтересовал, так что, как только я добралась в свою комнату и переоделась в сухое, я нашла страницу банка «Оресунн» в интернете, и там в списке сотрудников банка я увидела его фотографию с такой же широкой улыбкой и в том же полосатом галстуке.

Глава 36

Если верить табло на остановке, автобус на Хельсинборг придет через четырнадцать минут. Я уже много лет не пользуюсь древним расписанием автобусов, но решаю поверить ему и облегченно вздыхаю.

На автобусной станции стоит автомат для продажи билетов, я подхожу туда и нажимаю кнопки, чтобы купить билет до Мальмё. Но когда дело доходит до оплаты, я понимаю, что заплатить наличными нельзя, а пользоваться своей карточкой я не могу.

Неподалеку стоит парень с наушниками в ушах.

– Извините, – говорю я.

– Да? – спрашивает он и снимает один наушник.

– Вы не знаете, что делать, если нет карточки?

– Телефоном заплатите.

– У меня и телефона нет. У меня украли сумочку, – добавляю я, потому что он удивленно смотрит на меня.

Он подходит поближе и читает сообщения на автомате.

– У меня есть деньги, – говорю я и протягиваю две банкноты по сто крон. – Вы не могли бы купить мне билет, а я отдам вам наличные?

Он подозрительно смотрит на меня, наверное, думает, что я хочу его обдурить. Я улыбаюсь так дружелюбно, как только могу. Я говорю:

– Это было бы так мило с вашей стороны, – самым заискивающим тоном.

Парень вздыхает и лезет в карман брюк. Наконец он извлекает оттуда потертый бумажник и достает карточку.

– Куда вам?

– Мальмё.

Он выбирает место назначения, оплачивает билет и забирает у меня деньги.

– Не забудьте обратиться в полицию.

– Зачем?

– По поводу украденной сумочки.

– А, да, конечно. Спасибо за помощь, – говорю я, забираю билет и сажусь на старенькую деревянную скамью.

Прямо посреди автобусной остановки стоит заброшенный дом, похожий на те, что я видела в Гренгесберге. Когда угольную шахту закрыли в конце восьмидесятых, многие переехали из этого города, и двадцатиэтажный дом остался пустым. Подобные строения, стоящие рядами посреди проросшей травы с выбитыми окнами и потрескавшейся светло-желтой штукатуркой, всегда пугают меня.

Я останавливаю взгляд на зеленой пластмассовой мусорке, которую кто-то пытался перевернуть. Темные тени выдаются по ее сторонам, а вокруг валяется всякая ерунда, раздираемая жадными птицами. На деревянной скамье кто-то витиеватыми буквами вырезал ругательство, и я вспоминаю лифт в том доме, где я выросла. Я вижу черные каракули и кривое зеркало, искажающее лицо, я вспоминаю все те моменты, когда я долго поднималась на свой шестой этаж, и в горле у меня образуется комок.

Возвращаясь из школы, я никогда не могла быть уверена в том, что меня ждет. Иногда мама была в прекрасном настроении, она стояла на кухне и пекла блинчики, включив на полную громкость Джони Митчелл и разложив на столе свой новый арт-проект. Это могло быть все что угодно: от альбома с моими детскими фотографиями, красивыми иллюстрациями и рамочками, к которым она приклеивала ракушки, до платья, сшитого из шторы. Когда я переступала через порог, она радостно вопила и бежала обнять меня, словно мы не виделись несколько лет. В такие дни мы могли сидеть до полуночи, слушать музыку и болтать о жизни. А когда Грета из квартиры рядом с нами стучала в стену, потому что не могла уснуть, мама только делала музыку громче.

Но бывали и другие дни, когда маме было плохо. Иногда я чувствовала это, даже подходя к двери. Словно ее плохое настроение просачивалось сквозь ящик для писем, и я торопилась домой, потому что волновалась, что с ней что-то случилось. Чаще всего я заставала ее в спальне в пижаме, с растрепанными волосами, но иногда она перебиралась на диван. Шторы были задернуты, она лежала в полутьме и смотрела в стену. В такие дни я подходила к ней, обнимала ее, а она всхлипывала и просила у меня прощения.

– В моей болезни виноват твой отец, – всегда говорила она, – Это из-за него я стала такой.

А я утешала ее, говорила, что все это не страшно, что она прекрасная мать.

– А ты самая лучшая дочь на свете, – говорила она. – Как мог твой отец просто бросить нас? И ведь ему жалко потратить на нас даже крону, хотя я постоянно говорю ему, как много всего тебе нужно!

Я всегда очень расстраивалась, когда она говорила о папе. Я не общалась с ним с тех пор, как родители разъехались, мне тогда было пять лет. У меня остались лишь слабые воспоминания о жизни до того момента, какие-то мутные картинки, как мы стоим вместе возле дома, где мы тогда жили. Каждый день рождения я получала от него открытку, на которой было написано: «Поздравляю, папа», но, когда мне исполнилось пятнадцать, прекратилось и это, с тех пор я больше о нем не слышала.

Я понимала, что маме приходилось сложно, но всегда очень злилась на нее, когда она срывалась. Я понимала, что она разочарована в жизни, но ведь она была единственным близким мне человеком. Она была нужна мне так же, как я была нужна ей. С другой стороны, эти «маленькие эпизоды», так она их называла, длились не дольше пары дней.

Иногда мне кажется, что именно она виновата в том, что я так не уверена в собственных отношениях. Что ее негативный опыт передался и мне. Однако, конечно, так быть не должно.

Я всегда считала, что это Ричард меня выбрал, но теперь я все чаще задумываюсь о том, что все было совершенно иначе. Возможно, меня привлекло в нем именно то, что я понимала – именно такой тип мужчин нравится моей маме. Надежный человек со стабильными финансами, тот, на кого можно положиться. Тот, кто всегда будет рядом – в отличие от папы.

В остальном это была чистая случайность.

Глава 37

На свою первую вечеринку в Мальмё мы с Аннели пошли в бар «Сентилитр и Грамм» на площади Стурторге. Вообще-то мне не хотелось никуда идти, но Аннели убедила меня, что нам нужно отдохнуть в чисто женской компании, и я сдалась.

Стойка бара освещенным островком выделялась над пространством, помещение вибрировало от музыкальных басов. Мы с Аннели сели за стойку, но еще не успели ничего заказать, как появился парень Аннели, Эдвин. Он выглядел очень возбужденным, громко болтал, а потом позвал ее «поговорить». Я видела, что Аннели расстроилась, но она все-таки пошла за ним, они сели в уголке.

До этого я видела Эдвина всего пару раз, но мне показалось, что он из тех, кто любит поговорить, так что я поняла, что наш вечер испорчен. А раз уж я разоделась и пришла в бар, я решила отпустить ситуацию и заказать себе выпить. Правда, прочитав меню и цены на напитки, я решила остановиться на сидре, который потихоньку потягивала.

Какое-то время я сидела, разглядывая остальных посетителей, и вдруг услышала знакомый голос:

– Так вот как вы выглядите, когда не промокли насквозь?

Ричард стоял на другом конце барной стойки, в том же темном костюме, но в этот раз без галстука. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута.

– Вы одна? – спросил он.

Я покачала головой и жестом показала на столик в углу.

– Я вон с теми двоими. Но им нужно «поговорить».

– Звучит не слишком весело.

– Угу, – я покачала головой. – А вы?

– С приятелями с работы, – сказал он, указывая на группу мужчин, стоявших в отдалении, все в одинаковых костюмах и с зачесанными назад волосами.

Я поменяла позу и повернулась к нему. Качнула головой, чтобы волосы красиво упали на плечи, и провела рукой по золотой цепочке на шее. Я уже почти было собралась что-нибудь сказать, но тут бармен поставил на стойку поднос с заполненными шотами.

– Десять «Алабама Сламмер»!

Я поняла, что коктейли предназначались для Ричарда и его друзей, и почувствовала легкое разочарование. А ведь я решила, что он останется со мной и составит мне компанию.

– Мне нужно идти, – сказал он, извиняясь.

– Конечно.

– Хорошего вечера.

Я допила свой сидр и посмотрела на Аннели, однако она была полностью поглощена беседой с Эдвином и не заметила меня, так что я решила пойти домой. Да, первая вечеринка в Мальмё явно не задалась, но, с другой стороны, я точно сэкономила целое состояние.

Я встала со стула, и тут появился Ричард. Он сел рядом со мной и положил локти на стойку.

– Как дела?

Он снял пиджак и закатал рукава рубашки, его загорелые руки приковали к себе мой взгляд.

– Хорошо, собираюсь домой.

– Сейчас всего одиннадцать, – запротестовал он.

Я наклонила голову и повесила сумочку на плечо. И тут он накрыл своей ладонью мою руку.

– Останься! Ради меня! – Его глаза сверкали, он улыбался своей самоуверенной улыбкой. – Пожалуйста! – продолжил он. – Обещаю, тебе будет весело. Угостить тебя коктейлем?

Я немного подумала и кивнула. Ричард подозвал бармена.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Не знаю.

– Шампанское?

– Ладно.

– Отлично. Бутылку Gosset Grand Millesime 2006 года, – сказал он бармену.

Не знаю, сколько было времени, когда я наконец добрела по лестнице до своей квартиры. Но я точно знаю, что с шампанским я перебрала. Внутренний голос отчаянно интересовался, не наделала ли я глупостей, но как я ни пыталась, не могла вспомнить, чтобы сказала или сделала что-то предосудительное. Мы сидели в баре, заказали еще шампанского и болтали до тех пор, пока там не набилось столько народу, что говорить стало невозможно. Тогда Ричард вызвал мне такси и заплатил за него.

Когда я проснулась, на телефоне было сообщение от Ричарда, он спрашивал, не хочу ли я прийти на бранч в ресторан Kitchen & Table. Я немного удивилась, что он захотел встретиться так скоро, но мне было приятно. Жизнь Ричарда точно была намного увлекательнее, чем моя. К тому же он казался мне привлекательным.

Через два часа я сидела в самой высокой башне отеля Clarion и давала подробный отчет о своем детстве. Осматривая сверху Оресунн и поглощая яйцо пашот с беконом и голландским соусом, я рассказывала, что не видела своего отца с пятилетнего возраста, но мы с мамой вполне справляемся без него. Хотя я изо всех сил старалась скрыть свои эмоции, Ричард наклонился через весь стол и погладил меня по руке. Он сказал, что понимает, как непросто пришлось нам с мамой, и его забота очень тронула меня.

Когда мы доели, Ричард предложил поехать в Копенгаген, и я согласилась. Я никогда не пересекала Оресуннский мост, и меня поразили его стальные конструкции и общий вид. Море сверкало на сентябрьском солнце, то тут, тот там виднелись яхты, словно крохотные белые точки на водяной глади.

На набережной Нюхавн мы выбрали ресторан на открытом воздухе рядом с красочными домиками. Ричард заказал плато из морепродуктов, после еды мы обошли половину Копенгагена, а когда снова проголодались, купили венские булочки и фрукты. Меня настолько поглотило происходящее, что я совершенно потеряла счет времени и очень удивилась, когда начало темнеть.

Перед красиво освещенным «Королевским театром» Ричард снял пиджак и накинул его мне на плечи. А потом нежно прикоснулся рукой к моей щеке и поцеловал меня в губы.

Меня охватило ощущение счастья. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то фильме, словно все происходит не по-настоящему. Вернувшись в Мальмё, я поехала к Ричарду, и с этого момента мы все свободное время проводили вместе. А спустя еще пару недель Аннели сообщила, что они с Эдвином хотят жить вместе и мне нужно освободить комнату. Так что я совершенно естественным образом согласилась, когда Ричард предложил переехать к нему.

Глава 38

Автобус опаздывает на несколько минут, но наконец приходит, я прохожу в него и сажусь сзади. Так странно находиться среди людей после всего, что мне пришлось пережить. Жизнь идет своим чередом, и для всех остальных я – просто человек, который едет из точки А в точку Б.

Шофер заводит двигатель, автобус слегка дергается и отправляется в путь. Я смотрю в окно и думаю об одном происшествии, случившемся со мной в детстве. Мы с мамой сидели в автобусе. Я не знаю, где мы были и куда ехали, но я слышала, как она разговаривала по телефону. Она была возбуждена и едва могла усидеть на месте. Она дала мне пакетик конфет, и я выплюнула одну конфетку в руку, чтобы приклеить ее к спинке сиденья передо мной. Светло-красная карамелька намертво приклеилась к ткани, но мама ничего не заметила. Она продолжала разговаривать, а когда автобус остановился, быстро встала и вышла. А я осталась сидеть, не понимая, что происходит, и когда автобус тронулся, я увидела ее исчезающую спину. Я не помню, что именно случилось потом, заплакала ли я и как долго мы ехали, но когда автобус остановился на следующей остановке, туда зашел папа. Он бросился ко мне, схватил меня на руки и крепко прижимал к себе до тех пор, пока мы не вышли. Я помню все очень нечетко, даже не знаю, сколько мне в тот момент было лет, но ощущение того, что меня забыли, я испытываю до сих пор. Оно сидит глубоко во мне, и очень часто я задавала себе вопрос, как мог мой отец бросить нас, понимая, насколько больна моя мать?

Пожилой мужчина в зеленом смотрит на меня, я пытаюсь сползти пониже. Я правильно поступаю? Возможно, мне нужно кричать, умолять о помощи, орать, что произошло что-то ужасное, что нужно срочно звонить в полицию, но я боюсь потерять контроль над ситуацией. К тому же я абсолютно уверена, что у меня шок. Ощущение, что я нахожусь внутри защитного пузыря. Пока я здесь, в отдалении от всего мира, со мной все в порядке, но, если что-то случится и пузырь лопнет, не знаю, как я отреагирую.

Я думаю о том, как я угодила сюда, какие события привели к такому развитию ситуации, какие ошибки я совершила, но у меня нет ответа на эти вопросы. Единственное, в чем я уверена, – я пыталась поступить правильно, пыталась следовать за своим сердцем.

Возможно, именно это моя самая большая ошибка.

Глава 39

Я переехала к Ричарду, и постепенно моя жизнь полностью изменилась. Я никогда не жила в достатке, а теперь просто купалась в деньгах. Ричард платил за все, а я со своим студенческим кредитом с благодарностью принимала его деньги, обещая все вернуть, как только устроюсь на работу.

Я планировала найти такую работу, которую можно было бы совмещать с учебой, но Ричард хотел, чтобы мы проводили свободное время вместе. «Ты – моя лучшая инвестиция», – шутил он, и нам действительно было очень хорошо в его новенькой четырехкомнатной квартире с видом на море.

Три раза в неделю приходила уборщица, Ричард никогда не готовил сам, а дорогая прачечная забирала и привозила поглаженным и приятно пахнущим его белье. Хотя вначале я очень неохотно отдавала свои грязные вещи незнакомым людям, я быстро привыкла к роскошной жизни, привыкла получать обратно мою одежду аккуратно сложенной или висящей на вешалке. А когда в доме нет ни одной грязной тарелки и неоплаченного счета, из-за которых можно было бы поругаться, просто невероятно, какими безоблачными могут быть отношения.

Конечно, иногда возникали неловкие моменты. Порой я слышала, как Ричард кричал и ругался по телефону, я видела, что он закрывал на ключ ящик своего письменного стола в кабинете, но я знала, что его работа подразумевала колоссальный стресс. Он инвестировал деньги состоятельных людей и отвечал за такие суммы, от которых нервничал бы любой.

Через несколько месяцев он посоветовал мне открыть счет в его банке и предложил мне гораздо более выгодные условия, чем были у меня. Я согласилась, закрыла свой старый счет и перевела студенческий кредит в его банк. Именно в этот момент я и заметила его потребность все контролировать. Он хотел знать все о моих покупках, просматривал мои квитанции о снятии наличных, раздражался, когда видел, что я купила кофе навынос после учебы. «У нас дома кофеварка ничем не хуже», – ругался он, а сам при этом тратил тысячи крон на совершенно бесполезные вещи. Но он считал, что это не одно и то же, ведь его финансовый вклад гораздо больше. Сначала мне было неприятно, но потом я привыкла. Каждый раз, возвращаясь домой, я махала в камеру, и если Ричард не был занят, он тут же присылал мне сообщение.

На наше первое Рождество мы поехали в Гренгесберг. Мама, конечно, тут же влюбилась в Ричарда, она не уставала повторять, какой он приятный и милый, а когда он не слышал, сказала мне, что я ни за что на свете не должна упустить такого парня. Я предложила подарить маме на Рождество чайник из магазина Åhlens, но Ричард сказал, что этого будет слишком мало, и заказал в дизайнерском магазине Svenskt Tenn скатерть и два подсвечника из латуни. Конечно, они имели огромный успех, мне кажется, я еще никогда не видела маму такой счастливой.

Все было хорошо, но в моей голове блуждали сомнения. В плохие дни я задумывалась о том, почему такой успешный и самоуверенный человек, как Ричард, выбрал именно меня. Он уже так многого достиг в жизни, а моя карьера только начиналась. Конечно, он сказал, что влюбился в мои светлые волосы, мое тело и мою улыбку. И все же между нами не было равновесия, и иногда мне казалось, что я взошла на корабль, не будучи абсолютно уверенной в его маршруте, а Ричард, капитан корабля, от меня это скрывает.

Мы ездили на выходные в Прагу и Барселону, останавливались в эксклюзивных спа-отелях, ели в пятизвездочных ресторанах. Не было никаких границ, и в минуты слабости я все чаще задумывалась о том, что не заслужила все это. Что я всего лишь молодая девушка без особых надежд, которой Ричард в качестве развлечения показывает мир, но совсем скоро ему надоест и он поменяет меня на другую.

Пару раз я пыталась заговорить с ним о его прошлом, о предыдущих отношениях, о его детстве, но он не хотел об этом говорить. Он только сказал мне, что его родителей нет в живых и что он предпочитает смотреть вперед. Мне показалось, что он хотел скрыть от меня определенную сторону своей жизни.

На Новый год Пер, коллега Ричарда, и его жена Наташа пригласили нас в гости на свою виллу в Беллевю Шёсида. Пока мы собирались, Ричард был в особенно приподнятом настроении. Он стоял на кухне в костюме и, насвистывая, смешивал напитки.

– Что-то случилось? – спросила я, когда он протянул мне бокал.

– Я инвестировал в предприятие под названием SCM, и сегодня его акции выросли в цене в десять раз!

– Поздравляю, это просто невероятно! Представить себе не могу, как ты понимаешь, какие акции нужно покупать.

– Я хорош в своем деле, – сказал он, потягивая джин с тоником. – А еще я слышал, что они собирались заняться бетоном без окаменелостей, и слухи подтвердились.

– Да, я читала об этом в газете. Там было интервью с адвокатом Мортеном Хультеном. Это ведь с ним ты разговаривал, когда мы были в «Мальмё Лайв» на симфоническом концерте?

Ричард нахмурил брови.

– Возможно. Я встречаюсь с таким количеством людей, что не могу все помнить.

– В любом случае я считаю, что ты делаешь невероятные вещи, – сказала я, пытаясь сгладить ситуацию, потому что услышала нотки раздражения в его голосе. – А мои деньги ты сможешь инвестировать?

– Какие?

– Ну, в будущем.

Он пожал плечами и кивнул на темно-лиловое платье, которое он купил мне:

– Тебе идет.

– Спасибо. – Я покрутилась вокруг себя и взяла его за руку.

– Я смотрю, ты настроена потанцевать?

– Так ведь Новый год!

– Конечно, – сказал он, высвобождая свою руку. – Только не забывай, что мы идем в гости к моему коллеге, так что будь мила и веди себя прилично.

Несмотря на обидное замечание Ричарда, я очень ждала приближающегося вечера. Я впервые должна была познакомиться с кем-то с его работы, и я знала, насколько он уважает Пера. Он был на пару лет старше Ричарда, у них с женой было двое детей, восьмилетняя дочь и пятилетний сын, и я – по совету Ричарда – купила им подарки.

Выкрашенная в белый цвет вилла начала 2000-х слегка возвышалась над остальными строениями, из многочисленных окон лился теплый свет. Пер встретил нас у дверей и проводил через шикарную прихожую, где над паркетным полом парила большая витая лестница из темного дерева.

– Как здорово наконец познакомиться с тобой, Линнея, – сказал Пер, обнимая меня.

В гостиной нас ждала Наташа с напитками на зеркальном подносе. В бархатном платье-футляре она выглядела невероятно элегантно, ее волосы были убраны в пучок. Я поздоровалась и подтянула наверх вырез платья, показавшийся мне неуместно глубоким. Я пожалела, что тоже не убрала волосы наверх, и быстро выпила свой коктейль с шампанским, хотя Ричард и бросил на меня предупреждающий взгляд.

Дети, конечно, были очаровательными. Фелисия с кудрявыми, как у мамы, волосами была одета в светло-розовое платье. На Тиме была рубашка и бабочка.

Я никогда особенно не ладила с детьми. Просто не умела устанавливать с ними контакт. И все же я очень старалась выглядеть заинтересованной, передавая им подарки. Это были две книги, которые мне помогли выбрать в книжном магазине в городе, и когда я опустилась на колени, чтобы помочь Тиму с его подарком, я заметила довольную улыбку Ричарда.

Пер и Наташа, чудесные хозяева, очень старались, чтобы я тоже могла участвовать в разговоре. Задавали наводящие вопросы и каждый раз терпеливо объясняли непонятные мне шутки, когда они смеялись над чем-то, связанным с работой в банке. И все-таки я чувствовала себя не в своей тарелке. Было совершенно очевидно, что я в этой компании лишняя.

Пер, гораздо более открытый человек, чем Ричард, рассказывал о том, что происходило в банке: об ошибочных трансакциях, возмущенных клиентах, которые решили, что у них украли деньги, хотя они сами вложили их в рискованные бумаги, из-за которых у всех в офисе закололо сердце. Ричард предпочитал о таком молчать, а Пер говорил свободно и открыто. Я очень удивилась этому.

К ужину подали вино, я вцепилась в свой бокал и пила почти через силу, чтобы заглушить усиливающееся каждую минуту ощущение своей неуместности. Только к основному блюду я смогла расслабиться. С большим аппетитом я съела запеченную говядину с жаренными в масле лисичками и кремовой савойской капустой.

– Ты интересуешься биржей, Линнея? – вежливо спросил Пер.

– Я не так уж много знаю об этом, – ответила я и посмотрела ему в глаза. – Но я очень хотела бы научиться.

– Тогда рядом с тобой правильный человек. У Ричарда самые лучшие результаты среди всех нас. Все клиенты хотят, чтобы он инвестировал их деньги, и он никому не отказывает.

– Я считаю, что нельзя отдавать кому-то приоритет, – ответил Ричард. – Если у человека есть деньги, я ему помогу.

– Именно поэтому у тебя так хорошо все получается, – продолжил Пер, поднимая бокал. – Ты действительно сорвал куш, когда поставил на SCM. С твоей стороны было очень смело вкладываться в предприятие, которое так долго сидело в минусе.

– Ему подсказали, что они собираются заняться бетоном без окаменелостей. – Я улыбнулась, но внезапно заметила перемену в лице Ричарда.

– Никто мне не подсказывал, просто ходили слухи, – быстро сказал он. – А когда они купили старую цементную фабрику в Сегевонге, я понял, что они что-то запускают.

– Конечно, – ответил Пер.

Все замолчали, Наташа встала.

– Кто-нибудь хочет кофе к десерту?

– С удовольствием, – ответил Пер.

– Линнея? – спросил он.

Я уже хотела отказаться, но Ричард кашлянул.

– Да, мы оба будем кофе, спасибо, – сказал он коротко.

Пер и Наташа ушли на кухню, а я попыталась обратить на себя внимание Ричарда, но он просто смотрел в окно.

– Извини меня, – сказала я. – Я не знала, что нельзя говорить о подсказке.

– Не было никакой подсказки, – прошипел он.

– Нет, конечно нет. Видимо, я что-то не так поняла.

Ричард наклонился над столом и посмотрел на меня тяжелым взглядом:

– Я думал, что могу тебе доверять.

– Конечно можешь.

– А ты сидишь здесь и болтаешь о том, что я получаю инсайдерскую информацию!

– Да я ничего такого не сказала. Я просто пыталась разобраться в твоей работе!

– Сколько ты выпила?

Я покачала головой, не понимая, что он имеет в виду, но когда я встала, чтобы отправиться в туалет, то заметила, что меня не держат ноги. Ричард бросился ко мне и подхватил меня под руку.

– Пошли, – сказал он, оттаскивая меня в коридор. – Если ты не умеешь себя вести, мы едем домой.

– Ладно, – сказала я. – Это все равно самая скучная новогодняя вечеринка за всю мою жизнь.

– Тшш, – зашептал он. – Ты что, совсем глупая, не понимаешь, что они могут тебя услышать?

– Ага, вот уж катастрофа.

Ричард вздохнул и прижал меня к стене.

– Прекрати, – сказал он и вышел.

В кухне раздался его голос. Ричард сказал Перу и Наташе, что я плохо себя чувствую и что нам нужно уехать домой. Он несколько раз извинился, хотя Пер повторял ему, что все в порядке.

Он вернулся ко мне с абсолютно ничего не выражающим лицом.

– Мы едем домой, пожалуйста, будь вежливой, – сказал он, помогая мне с пальто.

Пер и Наташа вышли в коридор.

– Ричард сказал, что тебе нехорошо, – сказала она, наклонив голову.

– Да, – пробормотала я, прижимая руку ко лбу.

– Как жаль! Скорее выздоравливай!

– Спасибо за прекрасный вечер, – сказал Ричард, пожимая руку Перу. – Нам очень жаль, что так вышло, ужин был замечательный.

– Ничего страшного.

– В следующий раз продолжим, – сказал он.

– Конечно, мы всегда вам рады, – сказала Наташа и тепло улыбнулась мне.

Всю дорогу в такси Ричард молчал, но, как только мы вошли домой, он взорвался.

– Ну и зачем ты испортила всем вечер?

– Что я испортила? Я пыталась проявить заинтересованность.

– Что за чушь! Ты выдала Перу то, что я сказал тебе по секрету.

– Откуда я знала, что это тайна? – сказала я, снимая туфли на слишком высоком для меня каблуке и к тому же слишком узкие в пальцах.

– Все, что я говорю о работе, – тайна. Речь идет о сотнях миллионов, неужели это непонятно?

– Извини, я забыла, что деньги – единственное, что тебя интересует.

– Единственное, что меня интересует? Похоже, тебе тоже вполне нравится твой новый образ жизни! – сказал он, взмахивая рукой.

– Я никогда не просила тебя об этом. Я была вполне довольна своей жизнью, когда познакомилась с тобой.

– Так, может, вернешься обратно?

Я уставилась на него. Именно этого я и ждала – момента, когда он поймет, что я ему не подхожу. Снаружи разрывались первые фейерверки, маленькие сверкающие огоньки рассыпались по всему небу.

– Ты серьезно?

– Не знаю, – сказал он тихо.

Я ушла в гостиную, села на диван и смотрела в ночь. Как я и ожидала, мне удалось разрушить мои первые серьезные отношения. Когда я думала о том, что мы с Ричардом больше не будем вместе, в груди все холодело. Я не хотела расставаться с ним, я хотела и дальше жить вместе.

Приближалась полночь, небо все чаще взрывалось цветными огоньками, отражавшимися в стеклах окон.

Спустя некоторое время подошел Ричард и сел рядом со мной.

– Не так я представлял себе этот вечер, – пробормотал он.

Я хотела что-то сказать, попросить прощения, объяснить, что мне очень жаль, но не могла вымолвить ни слова. Мне было слишком стыдно.

Я ждала, что он скажет, что все кончено, попросит меня собрать вещи и уйти, и я думала, что так будет всегда. Я не из тех, кого можно любить по-настоящему, во мне слишком много плохого. Я оказалась не нужна даже собственному отцу.

Но Ричард сказал не это. Он подсел поближе и прислонился головой к моей голове.

– Прости меня, – прошептал он.

Внутри меня зажегся огонь. Может быть, еще не поздно.

– Мне тоже очень жаль. Не надо было столько пить. Пер и Наташа, наверное, решили, что я совсем тупая.

– Да нет, – сказал он. – Я тебя понимаю. Было очень скучно.

Я засмеялась, Ричард обнял меня.

– Я сморозил глупость. Просто никогда не говори о моей работе, – прошептал он.

– Я чувствую себя идиоткой, когда люди спрашивают, что ты делаешь, а я не знаю, что ответить.

– Хорошо, я постараюсь тебе рассказать.

– Ладно. Я хочу узнать тебя поближе, но сделать это очень сложно, ведь ты ничего о себе не рассказываешь. Я совсем ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей семье.

Ричард снял бабочку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Просто рассказывать нечего. – Он вздохнул. – Я вырос неподалеку отсюда, мою маму звали Май, а папу – Гёста. Оба сильно болели и умерли пару лет назад.

– Мне очень жаль, – сказала я, и, хотя Ричард явно погрустнел, я была рада, что он наконец открылся мне. – Вы были близки?

– Не особенно. Я поздний ребенок, и мы не смогли по-настоящему сблизиться. Папе исполнилось шестьдесят пять лет, когда я поступил в университет. И у меня всегда было ощущение, что они меня не видят. Я просто существовал. То же самое и в школе – я никогда не выделялся настолько, чтобы быть заметным.

– Но теперь-то ты очень яркий. – Я улыбнулась. – У тебя уже были серьезные отношения?

Ричард повернулся ко мне и посмотрел на меня. Его глаза были пустыми, я не могла понять, что они выражали.

– Все сложно.

– Сложно?

– Кажется, никогда еще не встречал такого упрямого человека, как ты, – выдохнул он, поднимая бровь. – Ну ладно, расскажу. У меня была девушка по имени Алисия, но все кончилось плохо.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Просто не получилось. А когда я сказал ей, что между нами все кончено, она просто сошла с ума. Она отказалась верить в то, что отношения закончились, начала преследовать меня, отправляла сотни сообщений. Умоляла попробовать еще раз. А когда у нее ничего не вышло, обратилась в полицию с самыми страшными обвинениями. Хорошо, что у меня там есть приятель, который помог закрыть следственный процесс. Но мне пришлось довольно непросто.

– Звучит ужасно.

– Да, но теперь у меня есть ты. – Ричард кивнул и взял меня за руку: – Когда мои клиенты просят меня инвестировать их деньги, они покупают не только мои услуги, но и картинку успеха, воплощенную во мне, и я рад, что ты – часть этой картинки. Вместе мы сможем достичь очень многого – разумеется, если ты все еще согласна на это.

– Конечно.

– Отлично, – сказал он. – Потому что, кажется, я не могу без тебя жить.

Я спряталась в его объятиях, почувствовала, как бьется его сердце и подумала, что это самое приятное, что я когда-либо чувствовала в жизни.

Фейерверки все еще взрывались над темным морем, и меня захлестнуло ощущение счастья от того, что я находилась именно здесь и именно сейчас. Ричард – удивительный человек, и мне нужно очень постараться удержать его рядом с собой. Мне нужно стать лучшей версией себя, стать тем, кто действительно подходит Ричарду. Он – все, о чем я когда-либо могла мечтать, и если я все испорчу, то не прощу себя никогда в жизни.

Глава 40

В следующие недели мы вели себя словно только что встретившиеся влюбленные. В первые холодные дни года мы заперлись в квартире, заказали на дом пекинскую утку и пиццу с икрой трески и смотрели старые фильмы. Когда настало время возвращаться на работу и на учебу, Ричард казался гораздо более расслабленным. Он улыбался, шутил и выглядел отдохнувшим, не таким напряженным, как обычно.

Но однажды кое-что произошло. Я, как обычно, шла в университет, и вдруг за мной пристроились два парня на мотоцикле. Сначала я их не заметила. Я среагировала, только когда они подъехали совсем близко ко мне и рев мотоцикла взорвал мне уши, но было уже поздно. Всего за пару секунд тот, что сидел сзади, выхватил у меня сумочку. А потом они исчезли за углом, а я осталась стоять в полном оцепенении.

Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что же мне делать. В сумочке было все – кошелек, ключи, телефон. К счастью, на мне не было украшений, которые Ричард мне подарил. Он был очень щедр ко мне и покупал мне подарки каждый раз, когда мы что-нибудь отмечали. На три месяца со дня знакомства я получила бриллиантовую подвеску, а на Рождество – часы «Картье». Когда я открыла красную коробочку, то воскликнула, что это слишком дорогой подарок, а Ричард лишь улыбнулся и ответил, что я их заслужила.

Да, это слово Ричард использовал довольно часто, когда мы делали что-то особенное – летали на частном самолете в Париж, ночевали в сьюте отеля Le Meurice с превосходным видом на город, ехали на такси на Avenue Montaigne, чтобы купить дизайнерскую одежду за десятки тысяч крон, или отправлялись в Милан, чтобы посетить отдельную ложу в театре La Scala. Он обвивал рукой мою талию и шептал мне: «Мы это заслужили». И я постепенно привыкла к мысли, что он прав.

Я получала удовольствие от дорогой одежды и парфюмерии, но украшения я надевала только на наши совместные выходы, носить их постоянно я не решалась. И очень хорошо делала, ведь парень на мотоцикле мог попытаться сорвать с меня колье или часы.

Спустя несколько минут колебаний я решила пойти в офис Ричарда – он находился всего в нескольких кварталах от места ограбления. Я удивилась тому, как разозлился Ричард. Когда я рассказала о мотоцикле, его глаза потемнели, он сжал кулаки.

Я всего лишь хотела попросить у него ключи, но он велел мне сесть и подождать, а сам начал звонить и блокировать мои карточки, а также вызвал плотника, чтобы сменить замки в квартире. Уладив это, он попросил секретаря отменить все встречи на этот день и сказал, что мы едем домой. Я объяснила ему, что у меня важная лекция, и я хотела на нее пойти, но Ричард настаивал. Я была в травмирующей ситуации, мне нужно отдохнуть.

Дома он заказал еду и уложил меня в постель, а сам продолжил разговоры. У него покраснела шея, пока он ходил по комнате, прижав телефон к уху. Я давно уже не видела Ричарда в таком состоянии. Он говорил с охранной компанией, заказал мне с курьером новый телефон – iPhone последней модели в цвете розового золота.

Спустя несколько часов приехал полицейский. Это был накачанный парень, рубашка плотно облегала его широкие плечи.

– Оливер Мартинез, – представился он, крепко пожимая мне руку.

– Мы с Оливером старые друзья, – сказал Ричард.

Мы сели за стол на кухне, и пока я рассказывала Оливеру, что случилось, Ричард разливал кофе. Я подумала, что мы только зря отнимаем время у Оливера кражей сумки, но он отнесся к делу очень серьезно, задавал подробные вопросы и делал заключения. Он хотел выяснить, как выглядел мужчина на мотоцикле, заметила ли я у него какие-нибудь особенности. Потом он сказал, что составит за меня заявление в участке. На все ушло не более четверти часа, но, когда Оливер собрался уходить, Ричард отвел его в сторону и посмотрел на него очень серьезно.

– Что мы будем делать, если они появятся снова?

Я не поняла его вопрос. Почему я должна напороться на грабителей еще раз?

– Мы мало что можем сделать, – ответил Оливер, поворачиваясь ко мне. – Постарайся не ходить в малолюдные места. Выбирай широкие улицы и не гуляй в темноте.

– Она никуда не ходит без меня, – быстро сказал Ричард, и я даже не успела возразить.

– Существуют специальные сигнализации.

– Да, я уже заказал такую.

– Хорошо.

Они пожали друг другу руки, и Ричард проводил Оливера.

Остаток дня Ричард работал в своем кабинете, и я заметила, что он по-прежнему был возбужден. Когда появился плотник, он раздраженно спросил его, почему тот шел так долго, уборщицу он отправил домой, хотя в раковине было полно грязной посуды. Я увидела его всего один раз, когда он передавал мне настроенный телефон.

Я лежала в спальне и готовилась к ближайшему зачету, а потом заснула. Я проснулась, когда уже было темно, и поняла, что Ричарда рядом со мной нет. Я полдня ничего не ела, у меня бурчало в животе. Я тихонько прошла на кухню и сделала себе бутерброд, и тут я услышала какой-то звук в кабинете Ричарда. Он разговаривал по телефону, его голос звучал очень необычно.

– Я тоже не тупой! Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Это инвестиция высокого риска, я говорил об этом с самого начала.

Он тяжело дышал, словно забираясь на высокую гору.

– Я никогда ничего вам не обещал.

Я не хотела больше ничего слышать, просто убрала за собой посуду на кухне. Но возвращаясь в спальню, я еще раз остановилась. Голос Ричарда звучал так сердито, что у меня волосы на затылке встали дыбом и мне захотелось узнать, в чем дело. Я медленно подошла к двери и встала так, чтобы меня не было видно. Я слышала, как он бормотал что-то несколько раз, потом все вроде бы стихло. Он вдохнул и собрал все силы.

– Мне плевать, – закричал он. – Нет, послушайте. Если вы еще раз появитесь где-нибудь рядом со мной, я потрачу всю свою жизнь на то, чтобы вас уничтожить!

Глава 41

В последовавшие за ограблением недели я ходила, постоянно оглядываясь. У меня появилась мобильная тревожная кнопка, я носила ее с собой в сумочке, вот только никак не могла себе представить, как смогу ей воспользоваться в подобной ситуации.

Ричард был еще более тревожным, чем обычно. Ему нужно было знать, где я буду находиться в течение дня, когда вернусь домой. Он следил за моим расписанием и предупреждал меня, чтобы я никуда не сворачивала по дороге из дома до университета и обратно. Однажды он даже предложил подвозить меня, но я твердо отказалась. Его гиперопека действовала мне на нервы, и, как упрямый тинейджер, я начала менять планы, ходить в незнакомые места и выбирать новые маршруты домой.

Пару раз я спрашивала, знает ли Ричард тех парней на мотоцикле, но он отвечал мне только странным взглядом.

– Нет, конечно, откуда мне их знать?

Мне не хотелось верить в то, что он врет, но никакого другого объяснения после того телефонного разговора у меня не было. Может быть, это был посланник от какого-то знакомого Ричарда? И что значило это послание? Предупреждение? Месть? Я подумала о словах Пера во время новогоднего ужина о том, что Ричард занимается любыми клиентами. Что это значит? У него есть клиенты среди представителей криминальных кругов?

Весной наши отношения постепенно ухудшились. Ричард изменился, все то, что так нравилось мне в нем – его спонтанность, его живой характер, – бесследно пропало. Он постоянно работал, а когда мы изредка куда-нибудь выходили или выезжали, он всячески демонстрировал, что делает это из чувства долга, а на самом деле у него совершенно нет времени на подобную ерунду.

Я начала общаться с моей однокурсницей Ми, и однажды я пригласила ее к себе домой, чтобы вместе готовиться к зачету.

– Ничего себе! А ведь ты никогда не рассказывала, что богата, – пошутила она.

– Это не моя квартира, это квартира Ричарда.

– Ну и что. Какой потрясающий вид! Скажи мне, если вы расстанетесь!

У Ми довольно вульгарное чувство юмора. Мне нравилась эта ее черта, но я знала, что Ричард придет в ужас, если они когда-нибудь познакомятся.

Конечно, она прошлась по комнатам и рассмотрела весь дом. Очень странно было видеть его глазами постороннего, хотя большая часть всего, что в нем находилось, Ричард выбрал задолго до того, как я появилась в его жизни. В квартире доминировали прямые линии и серые цвета. Единственное мое вложение – лампа на кухне, которую мы купили, когда предыдущая разбилась. А еще Ричард предложил, чтобы мы вместе выбрали новый текстиль для гостиной, как только у него на работе станет поспокойнее.

В коридоре Ми взяла в руки награду Ричарда. Стеклянный цилиндр на мраморном подножии с маленькой медной табличкой, на которой было написано: «Звезда года».

– Это откуда?

– Из банка, где он работает.

– Как будто банкирам нужны дополнительные фаллические символы. – Она засмеялась. – Интересно, что же ему пришлось сделать, чтобы заполучить эту штуковину.

Я покосилась на камеру наблюдения, забрала у Ми награду и поставила обратно на столик.

– Хочешь кофе?

Мы успели сесть и выпить полчашки, и тут пришло сообщение от Ричарда. Он интересовался, кого я привела в дом. «Ми, моя однокурсница, я тебе о ней рассказывала. Мы будем готовиться к зачету», – написала я. – «В следующий раз спроси разрешения, прежде чем приводить в дом постороннего», – ответил он.

Конечно, я поняла по тону сообщения Ричарда, что он недоволен, и решила спровадить Ми домой как можно быстрее. Я не хотела, чтобы он застал ее, когда вернется домой.

В следующий раз нас пригласили на фуршет в офисе Ричарда, и у него было ужасное настроение. Стоял конец мая, и я надела летнее платье из белого льна. Я сразу же увидела по взгляду Ричарда, что оно ему не нравится.

– Мне переодеться?

Он посмотрел на часы.

– Не уверен, что ты успеешь.

– Ладно. Тогда пойду так, ведь это же все-таки летний фуршет.

Ричард вздохнул:

– Да, но мы встретим моих клиентов. Как тебе кажется, что они подумают, когда увидят тебя в таком виде? – Он покачал головой. – Надень зеленое платье, – сказал он. – Серьги с бриллиантами, духи Tom Farr. И, пожалуйста, побыстрее.

Он и раньше советовал мне, как одеться, но никогда не делал это таким тоном. Я понимала, что он нервничает. Пару дней назад он потерял значительную сумму денег, и когда я постаралась утешить его, говоря, что все наверняка не так страшно, как ему кажется, он посмотрел на меня как на идиотку.

– Не страшно? – прошипел он. – Я только что потерял двадцать два миллиона крон, и ты считаешь, что это не страшно?

Я сделала все, как он хотел, надела зеленое платье, серьги с бриллиантами, не забыла про духи Tom Farr, а потом на фуршете улыбалась и разговаривала со всеми подряд. Но весь вечер у меня в животе все сжималось, а когда мы вернулись домой, Ричард сразу же заперся в своем кабинете. Я забралась в постель и расплакалась.

Глава 42

На автобусе я еду долго. В ровном темпе, не торопясь, мы плетемся по шоссе. Изредка автобус останавливается, чтобы впустить или выпустить кого-нибудь в одном из отдаленных городков, островками затесавшихся среди полей.

Наконец мы подъезжаем к Хельсинборгу, и, когда мы спускаемся по высокому холму мимо парка Оресунн, я узнаю привычные места. Я прижимаюсь к окну и высматриваю «Кнютпунктен», автобусную станцию, на которой мне нужно выйти и пересесть на поезд до Мальмё.

Я была здесь всего пару недель назад. В середине августа мы с Ричардом ездили на пароме в Хельсингёр – это была одна из многочисленных попыток вдохнуть жизнь в наши погибающие отношения.

Во время каникул между нами все более-менее наладилось. Ричард взял отпуск на три недели, одну из них мы провели в очаровательном маленьком отеле на озере Комо. Целыми днями мы катались по озеру на катере, который арендовал Ричард, останавливались в маленьких заливах, устраивали пикники, находили пляжи для купания и обедали в чудесных местных ресторанчиках. Мы словно вырвались из реальности и наконец смогли побыть наедине с собой.

Но как только мы вернулись и Ричард вышел на работу, все стало как раньше. Примерно тогда же и начались эти звонки. Среди ночи у него зазвонил телефон и не переставал звонить, пока Ричард не взял трубку, но на том конце никого не было. Когда это случилось в первый раз, я заметила, что Ричард испугался. Он никогда не рассказывал мне, в чем дело, только промямлил что-то неубедительное о коллеге из США, который не подумал о разнице во времени. Но все продолжилось, и он встревожился еще больше. Ему нужно было знать, где я нахожусь каждую секунду, когда не сплю, он хотел полностью контролировать мои дела.

Однажды в начале семестра у нас отменили лекцию, и мы с однокурсниками решили пойти поесть суши на улицу Местер Йохансгатан. Когда я вернулась домой, Ричард спросил меня, что я делала сегодня. Я ответила, что ничего особенного, потому что не хотела объяснять ему, почему вышла с территории университета и с кем общалась. Я подумала, что не так уж и важно, где именно я была, но как только я ответила, черная тень пронеслась по лицу Ричарда.

– Что ты хочешь на ужин? – спросил он, не сводя с меня взгляда. – Я бы не отказался от суши.

В этот момент я поняла, что он, видимо, установил на мой телефон какую-то программу слежения и наблюдал за моими передвижениями. Конечно, я понимала, что он беспокоится обо мне, но мне очень не нравилось то, что он настолько меня контролирует. Я хотела обсудить с ним этот вопрос, но решила вместо этого скачать приложение, которое блокирует отслеживание, и установить неверные координаты GPS, чтобы он видел, что я нахожусь в университете, даже тогда, когда я буду совсем в другом месте.

Конечно, не все в наших отношениях было плохо. У нас все еще были очень приятные моменты. Ричард мог быть веселым и любящим, но чем больше он погружался в свою работу, тем более одинокой я себя ощущала. Я начала задумываться над тем, куда я пойду, когда все будет кончено. У меня не было денег, и я знала, как расстроится мама, если я брошу учебу и вернусь домой в Гренгесберг.

От этой мысли мне стало грустно, и я искренне понадеялась на то, что все наладится, когда дела на работе Ричарда улягутся. Несколько раз я говорила Ричарду, что он может поговорить со мной о том, что происходит, но он всегда отвечал, что не понимает, что я имею в виду. К тому же он начал прятать свой компьютер и бумаги, относящиеся к работе, и мы медленно, но верно отдалялись друг от друга.

Глава 43

В конце августа Ричард поехал во Франкфурт на встречу с клиентом. Я сидела одна на диване с бокалом вина, и тут мне в голову пришла мысль. Было очевидно, что Ричард от меня что-то скрывает, и я подумала, что, если мне удастся разузнать, в чем дело, мне будет легче разговорить его.

Я подошла к дверям в кабинет Ричарда и поискала глазами камеру наблюдения, но не увидела ее. В руках у меня была тряпка для пыли, так что, если бы Ричард увидел, что я зашла к нему в кабинет, я бы сказала, что убирала. Это, конечно, полная чушь, в которую он никогда бы не поверил, но это хоть как-то объясняло мой поступок.

Я прошла по комнате, протерла мебель и стены. В кабинете почти не было мебели. У окна стояли письменный стол и стул, на одной стене висела книжная полка с несколькими папками, книгами и полупустым накопителем для бумаг. На письменном столе стоял стакан с ручками и карандашами и наша фотография в рамке, сделанная профессиональным фотографом, Ричарду нужна была такая для банка. Человек, у которого есть постоянные отношения, кажется клиентам более надежным, так он мне объяснил.

Я молча разглядывала себя в темном длинном платье с убранными волосами. Мне никогда не нравилось фотографироваться, и на этой фотографии я напряженно смотрела прямо в камеру. Ричард, напротив, выглядел гораздо более свободным. Он стоял за мной, положив руки мне на талию, и улыбался так, словно владеет всем миром.

Я провела тряпкой по письменному столу и быстро просмотрела какие-то расчеты, лежавшие на нем, но они ничего мне не сказали. Тогда я наклонилась и постаралась выдвинуть ящики. Два из них открылись, но в них лежали только чехол для ноутбука и какая-то канцелярия. А вот третий ящик был закрыт. Я осторожно потянула его на себя, но он не поддался.

Я задумчиво огляделась. Где же Ричард прячет ключ?

Я поискала в других ящиках, посмотрела за чехлом для ноутбука, в коробках с канцелярией. Я открывала их одну за другой и в последней среди скрепок я нашла маленький ключик.

Когда я вставила его в замок, у меня забилось сердце. Мягким движением я повернула его и услышала тихий щелчок. Я смогла открыть ящик.

Как и во всем остальном, в ящике был полный порядок. Там лежала коробка без крышки с моим паспортом, еще одна закрытая крышкой коробка с пачкой денег и черным блокнотом.

Я осторожно достала блокнот и открыла первую страницу. Вся страница была заполнена записями. Незнакомые мне имена и названия предприятий, суммы, даты, длинные комбинации цифр.

Я смущенно отложила блокнот в сторону и достала из дальнего угла металлическую шкатулку, похожую на маленький кассовый ящик. Шкатулка была не заперта, но открылась с большим трудом, мне пришлось сильно потянуть. Откинув крышку, я отпрянула. Там, на черной бархатной подложке, лежал пистолет.

Я начала задыхаться. Я едва могла дышать, словно из комнаты исчез весь кислород. Как можно быстрее я поставила шкатулку обратно в ящик и закрыла его на ключ. Потом взяла тряпку и вышла из кабинета.

В голове роились мысли. Зачем Ричарду пистолет? Он купил его после того нападения на мотоцикле или пистолет был у него всегда? Он вообще умеет с ним обращаться?

По спине пробежал холодок. Я попыталась избавиться от неприятного ощущения, но у меня ничего не вышло.

Глава 44

Автобус останавливается в терминале Хельсинборга, соединенном с вокзалом Кнютпунктен. Я выхожу и направляюсь в зал ожидания, небольшим островком лежащий между стоянками автобусов. Там находится газетный киоск и, проходя мимо, я замечаю нечто странное. С желтого рекламного щита на меня смотрит мое лицо. Я останавливаюсь и подхожу поближе, решив, что это какая-то ошибка, что от всего произошедшего я не в себе. Но чем дольше я вглядываюсь в объявление, тем ярче становится осознание катастрофы. Я обвожу глазами большой зал ожидания, шагаю вперед, но тут же передумываю и возвращаюсь обратно. Я покупаю газету за наличные деньги и тороплюсь выйти из киоска.

Пролистывая тяжелые страницы газеты, я чувствую, как бьется мое сердце. Я лихорадочно листаю газету, пока не натыкаюсь на свою фотографию. Это фотография на паспорт, я сделала ее пару месяцев назад, я не могу поверить своим глазам. «Двадцатидвухлетняя Линнея пропала», – написано большими черными буквами.

Я быстро пробегаю глазами текст. Журналист пишет, что меня нет уже четырнадцать дней и что идет полномасштабный розыск. А потом я вижу то, что написано ниже. Я читаю эти строчки несколько раз, но никак не могу уловить их смысл. Меня тошнит, и мне приходится ухватиться за стену. До меня доходит, что произошло. От страха все тело сковывают невидимые нити, содержимое желудка подступает к горлу.

Я понимаю, что это конец. Думаю о том, как одна ошибка может изменить все. Что она может сломать целую жизнь. Потом до меня доходит, что у меня еще есть шанс все исправить, что еще не все потеряно. Но надо торопиться.

Глава 45

Я плохо спала и была в ужасном настроении. Когда я встала, Ричард уже сидел на кухне и работал.

– О, наша соня проснулась, – сказал он, ухмыляясь.

Я кивнула и налила себе кофе.

– Что будешь делать сегодня?

– У меня лекции.

– Весь день?

Я подула на горячий напиток и осторожно отпила.

– Кажется, да. Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, – сказал он, откидываясь на спинку стула.

– Да, весь день.

– А с группой по проекту встречаться не будешь?

– Может быть. – Я вздохнула.

– Может быть? Ты либо будешь с ними встречаться, либо нет.

– Прекрати.

– Прекратить что? Заботиться о тебе?

– От того, что тебе нужно постоянно знать, где я нахожусь, я чувствую себя словно заключенный в тюрьме.

Он засмеялся:

– Ну, неплохая у тебя камера.

Я заметила, что он раздражен, но не смогла смолчать.

– Перестань.

Ричард отложил бумаги.

– Нет, это ты перестань. Разве ты не понимаешь, насколько необдуманно поступаешь?

– Необдуманно? Потому что я не хочу сообщать тебе, что я делаю каждую минуту, которую мы проводим друг без друга?

– Это называется «взрослые отношения».

– Нет, это называется «контролировать другого человека».

Ричард медленно встал. Посмотрел на меня своими светлыми глазами.

– И у тебя еще хватает наглости высказывать мне все это после всего, что я для тебя сделал? Знаешь ли ты, сколько женщин хотели бы оказаться на твоем месте? Они сделали бы все что угодно, чтобы жить в такой квартире, ездить на элитные курорты и носить одежду и украшения стоимостью в сотни тысяч крон.

– Ты думаешь, я с тобой из-за этого? В таком случае ты абсолютный дурак.

– Не говори со мной таким тоном. Ты не знаешь, какой стресс я испытываю, – ответил он.

– Я буду говорить так, как хочу.

– Не в моем доме.

– В твоем доме? Разве мы живем не вместе? Да ты просто больной. Я буду делать то, что хочу. Я буду ходить, куда хочу, и встречаться с теми, с кем хочу.

– Разве ты не понимаешь, что я беспокоюсь за тебя?

– Да, понимаю, но не понимаю почему. Тебе кто-то угрожает?

– Нет, – ответил он, но я заметила, как он напрягся.

– А похоже на то. Ты что-то сделал и теперь боишься, что они отомстят тебе через меня, – сказала я и увидела, как вспыхнули его глаза. – Почему бы тебе просто не пойти в полицию?

– Нельзя втягивать в это дело полицию.

– Почему?

– Потому что я так сказал.

– В таком случае в полицию пойду я.

– Не пойдешь! – закричал Ричард и толкнул меня. Не знаю, было ли это преднамеренно, но я ударилась об стену. В тот момент, когда я столкнулась с бетонной стеной, что-то во мне хрустнуло, тело пронзила боль.

Я застонала и посмотрела на Ричарда. Он все так же спокойно стоял и разглядывал меня.

– Извини, – сказал он. – Господи, как ты?

Я схватилась за спину, не зная, что ему ответить.

– Я не хотел, – заговорил он испуганно. – Я не знаю, как так вышло. Пойдем, я тебе помогу.

Он протянул мне руку, я неохотно оперлась на нее, и Ричард проводил меня к дивану.

Он взглянул на часы.

– Мне нужно бежать на встречу, мне правда очень жаль. Ты в порядке? Принести лед?

– Нет, все нормально, – выдавила я.

– Ладно. Поговорим вечером, – сказал он, сжимая мне локоть. Потом отпустил меня и вышел.

Я сидела на диване и не могла двинуться. Что мне делать? Спина болела, и я пыталась привести мысли в порядок. Уйти от него, собрать вещи и уйти? Ричард попросил прощения, сказал, что он не хотел, но ведь нельзя просто случайно швырнуть кого-то в стену?

Я подумала о пистолете в ящике его стола, на глазах выступили слезы. Что вообще происходит? Онемение распространилось по всему телу. С одной стороны, я хотела показать Ричарду, что он перешел все границы, что со мной так нельзя, с другой, мне очень хотелось, чтобы все стало как раньше. Чтобы все его неприятности закончились и мы бы снова зажили обычной жизнью. Ричард сам не свой, он не справляется со свалившимся на него стрессом.

Я ушла в ванную и включила душ, разделась и подставила тело под горячую воду. После душа я осмотрела себя в зеркале. Увидела красное пятно на спине, которое все еще ныло, и меня захлестнул стыд. Надо было поговорить с кем-то о том, что случилось. Я подумала, не позвонить ли маме, но представила себе, что она скажет, и поэтому набрала номер Эллинор. Мы не очень часто общались, но я знала, что она всегда рядом.

Она ответила после третьего гудка, и, услышав ее голос, я расслабилась.

– Линнея, привет! Как здорово, что ты позвонила. Как дела?

– Привет. Ну, в общем… – сказала я и замолчала.

Голос Эллинор сразу же изменился.

– Что-то случилось?

– Да, только не знаю, возможно, я раздуваю из мухи слона.

Я подробно рассказала о нашей ссоре, пытаясь объяснить, какую роль в ней сыграла. Что я спровоцировала Ричарда, что я спорила с ним, хотя прекрасно понимала, как он сейчас напряжен. Эллинор внимательно меня выслушала.

– Совершенно не важно, что именно ты сделала, – сказала она. – Так нельзя.

Ее голос излучал уверенность и утешение, и я наконец решилась отпустить бурлящие в груди эмоции.

– Я не знаю, что мне делать, – всхлипнула я.

– Обратись в полицию.

– Нет, не могу.

– Почему? Ты считаешь, он имеет право тебя бить?

– Нет, но я не уверена, что хочу заявлять на него. Что вообще из этого выйдет?

– Я понимаю, это непросто, – вздохнула Эллинор. – Но ты просто можешь пойти туда и посоветоваться. Ты не первая, кто проходит через это.

Я медленно выдохнула. В глубине души я понимала, что Эллинор права, но мысль пойти в полицию казалась совершенно ужасной. Нужно было что-то сделать, иначе меня захлестнуло бы отчаяние. А что, если я просто схожу и задам несколько вопросов, спрошу, как делают подобные заявления, к чему оно приведет, чем они вообще смогут мне помочь? Может быть, кто-нибудь поговорит с Ричардом о том, как сдерживать свою злость.

Я пообещала Эллинор перезвонить, оделась и вышла из дома. Всю дорогу до полицейского участка я проплакала. Все кончено, и кончено всего за одну секунду. Может быть, он действительно просто не рассчитал силу? Я не хочу заканчивать наши отношения, я не хочу отказываться от своей жизни только из-за того, что кто-то не сдержался. И все-таки во мне кипела злость. Разве я могу позволить ему обращаться со мной так? Откуда мне знать, что Ричард больше никогда меня не тронет?

Я подошла к зданию городской администрации, где находился полицейский участок. Мне пришлось остановиться и вытереть слезы. В приложении я установила метку так, чтобы телефон показывал, что я в университете, но даже несмотря на то, что я подошла прямо к порогу участка, я все еще не была уверена, что действительно решусь туда войти.

В участке было много людей, выбиравших талончики. Кто-то стоял в очереди за паспортом, кто-то заявлял о преступлении. Я села на стул в зале ожидания и постаралась собраться с мыслями. Я не знала точно, что скажу, когда придет моя очередь, да и вообще решусь ли я что-нибудь сказать. У меня заболела голова, когда я представила себе реакцию Ричарда, если он узнает, что я здесь. Но нужно было что-то делать, так продолжать было нельзя.

Сразу за автоматом, выдающим талончики, находилась стеклянная дверь, за ней сидели сотрудники в форме. Широкоплечий мужчина стоял спиной ко мне. Он показался мне знакомым, но я не была в этом уверена, пока он не обернулся и не посмотрел на меня.

Я застыла и посмотрела на дверь, но сразу же поняла, что слишком поздно.

Оливер вышел в зал ожидания и подошел ко мне.

– Привет, Линнея!

– Привет!

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, широко улыбаясь.

Мое сердце забилось чаще. Оно билось так сильно, что я едва могла расслышать собственные мысли. Рассказать ему? Они ведь с Ричардом друзья, может быть, он нам поможет… но я тут же поняла, что это наивная мысль. Я оглянулась и увидела девушку моего возраста, она разговаривала с другим полицейским.

– Я здесь с однокурсницей, – сказала я, кивая в ее сторону. – Кто-то украл ее велосипед, – добавила я, наблюдая, поверит ли он в мою ложь.

– Ох, эти велосипедные кражи, – Оливер вздохнул. – Скажи ей, чтобы обязательно купила замок. А как вообще дела?

– Все отлично.

– Здорово. Передавай привет Ричарду!

– Обязательно.

Я проводила его взглядом, когда он вернулся за стеклянную дверь, и поскорее вышла из участка.

На улице я несколько раз глубоко вздохнула. Меня охватила паника. Что я буду делать, если Оливер расскажет Ричарду, что я была в полиции? Он мне так легко не поверит.

Я бесцельно бродила по городу, слезы прожигали мне веки. Я не могла собраться с мыслями, не знала, что мне делать. У меня все еще были чувства к Ричарду, мы прожили вместе почти год, он был стержнем моей жизни. Мне не хотелось верить в то, что он умышленно причинил мне боль. Но от мысли о том, что все продолжится, словно ничего и не было, все во мне начинало протестовать.

– Привет, Линнея!

Дружелюбный голос раздался из ниоткуда. Я посмотрела наверх и увидела Даниеля, парня из кафе, куда я часто заходила по вечерам.

– Привет, – сказала я, вытирая глаза, но, видимо, сделала это слишком явно.

– Что с тобой?

– Все нормально.

– Точно? Что-то не похоже.

От мягкости его голоса или от того, что кто-то впервые за долгое время искренне поинтересовался тем, как у меня дела, я не смогла сдержаться. Слезы полились ручьем.

– Садись, – сказал он, усаживая меня на скамейку. – Посидим тут немного.

– Прости, – пробормотала я спустя несколько минут, чуть успокоившись. – Мне так неловко.

– Все в порядке. Что-то случилось? – спросил он, протягивая мне салфетку.

Я вытерла лицо, думая, что именно ему рассказать. Ричард советовал мне опасаться незнакомцев. Он говорил, что это связано с его работой, что многие пытаются до него добраться через меня. «Ты не представляешь себе, на что готовы люди ради денег».

– Все очень сложно.

– Ладно, не хочешь – не говори. Просто иногда бывает полезно поделиться с кем-нибудь, а я могу тебя выслушать.

Я вздохнула. Присутствие Даниеля успокаивало меня.

– У меня есть молодой человек, и у нас не все гладко.

– Вы живете вместе?

– Да, в его квартире.

– Да, это непросто. – Даниель кивнул.

– Думаю, я хочу его бросить, – прошептала я. – Но не знаю, как это сделать.

– Я могу тебе помочь?

Я замолчала и закрыла лицо руками. Я не могла поверить, что действительно это сказала!

– Кажется, все безнадежно.

Даниель осторожно погладил меня по руке. Мы виделись только в кафе, но там мы много разговаривали, и я чувствовала, что могу ему доверять. Он излучал тепло и, несмотря на неопрятную внешность, точно был хорошим человеком. Если бы Ричард увидел рядом со мной парня в потертых джинсах, поношенной футболке и кожаной куртке, он бы очень рассердился. Я представила себе, как он брезгливо наморщил бы нос, глядя на небритые щеки и татуировки Даниеля.

Я положила голову на плечо Даниелю. Так здорово было находиться рядом с кем-то, кто желал мне добра.

– Знаешь что, – сказал он спустя некоторое время. – Я хочу кое-что тебе рассказать.

Я посмотрела на него. Взгляд карих глаз был очень серьезным.

– Да?

– Я понимаю, что сейчас не самый лучший момент, но молчать тоже нельзя.

– О чем?

Он смущенно улыбнулся:

– С первого дня, когда ты вошла в кафе, ты мне нравишься.

– Да, ты мне тоже нравишься.

– Нет, – сказал он, потирая шею. – Ты действительно мне нравишься. Очень.

Мне стало приятно от того, что он сказал. Мне тоже нравился Даниель, между нами были особенные отношения. Он казался очень простым и открытым, мне льстила его забота.

Я понимала, что это неправильно. Ну кто бросает своего молодого человека после первой ссоры и тут же оказывается в объятиях другого? Но Даниель сидел рядом со мной, смотрел мне прямо в глаза, и мне показалось совершенно естественным обнять его. Я ничего такого не планировала, и как только поняла, как это все выглядит, тут же отпустила его.

– Прости, – сказала я, надевая на плечо сумку. – Мне нужно идти.

– Ладно. Но хотя бы запиши мой номер. Звони, когда захочешь.

От его улыбки у меня защекотало в животе.

Я достала телефон и добавила новый контакт по имени «Эмма, групповой проект».

Когда я вернулась домой тем вечером, Ричард ждал меня на кухне. Он накрыл стол, поставил две тарелки с ручной росписью фирмы Royal Copenhagen, бокалы с вином, положил белые салфетки и зажег свечи.

– Добро пожаловать!

– Что это?

– Ужин, конечно. Я заказал сезонное меню в Wallmers, – сказал он, поправляя галстук.

– Ладно. Я только переоденусь.

– Не надо. Ты и так прекрасно выглядишь.

– Хорошо, – сказала я, усаживаясь.

– Твое любимое, – сказал он, наливая «Риоху» 2021 года.

Мы молча ели, и я подумала, что впервые за долгое время Ричард сделал что-то ради меня. Он заказал еду, которая мне нравилась, и потратил время на сервировку стола. Казалось, что он нервничает. Каждый раз, когда я смотрела на него, он отводил взгляд, на лбу проступил пот.

Мы закончили ужин, но он все так же выглядел очень озабоченным.

– Знаешь, – сказал он. – Прости меня за то, что случилось утром. Я был не в себе. В последнее время я очень устаю на работе, и я потерял контроль над собой. Я совершил недопустимый поступок, обещаю, это больше не повторится.

Я опустила глаза, не зная, как мне реагировать.

– Ладно, – сказала я наконец, потому что больше ничего не придумала.

– Правда?

– Только обещай, что это не повторится.

– Конечно обещаю.

Было видно, что ему стало легче, он достал что-то из кармана пиджака. Темно-синий футляр.

– Открой, – сказал он, пододвигая ко мне коробочку.

Я открыла замочек и подняла крышку. На серо-белой подушечке лежало колье с большим красным камнем.

– Ограненный рубин с бриллиантами, – восхищенно кивнул он. – Я помогу!

Он достал украшение, приподнял мне волосы и открыл шею, приложил колье.

– Спасибо, – сказала я.

Ричард наклонился и обнял меня со спины. Я чувствовала его дыхание у моего уха.

– Нравится?

– Да, оно прекрасно.

– Отлично, – сказал он. – Мне правда очень жаль. Я очень тебя люблю. Пожалуйста, прости меня.

Я сглотнула комок в горле.

– Прощаю.

– Спасибо, не знаю, что со мной было бы, если бы ты ушла. Нам обоим пришлось бы очень непросто, – сказал он, целуя меня в затылок, а потом вернулся на свое место.

Ричард улыбнулся и наполнил наши бокалы, я сидела не двигаясь. Мне было нехорошо, я поглубже закуталась в свитер. Он говорил о какой-то статье, которую прочел в газете, но я не слушала, я не могла забыть то, что он только что сказал.

Глава 46

Ричард вел на работе большой проект, он почти не появлялся дома. В те редкие моменты, когда он все-таки возвращался домой, он все время говорил по телефону или сидел, уставившись в свой компьютер.

Я решила не звонить Даниелю, но однажды вечером мне стало так тоскливо, что я не знала, куда мне себя деть. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, а он был единственным, кроме Эллинор, кто знал о моей проблеме.

Мы встретились у дворца и прошлись по парку «Кунгспаркен». Я была рада его видеть и смогла расслабиться.

Мы гуляли вдоль канала под раскидистыми деревьями, и я попросила Даниеля рассказать мне о его семье. Он сказал, что у него две сестры, Лидия и Мила, и описал их мне. У Милы двое детей, и он очень часто навещал их в доме в Окси. Эллен прекрасно танцует и играет в футбол, а Макс любит рисовать и строить из лего.

– Но Лидия всегда была мне ближе, – сказал он улыбаясь. – А у тебя есть брат или сестра?

– Нет, я единственный ребенок в семье.

– Ну и каково это?

– Одиноко. Но, возможно, так получилось, потому что папа бросил нас, когда я была маленькой. Поэтому мы с мамой всегда были одни.

– Моя мама умерла, когда мне было двенадцать, – сказал Даниель и посмотрел на канал.

– О, наверное, это было ужасно.

– Да. Папе было очень сложно это пережить. Теперь я понимаю, что у него началась депрессия, но в детстве я не знал, что с ним не так. Он просто сидел дома и почти ничего не делал. Я долго не мог его за это простить.

– А какие отношения у вас сейчас?

– Ну, к сожалению, он не совсем здоров, – сказал Даниель, убирая руки в карманы. – В январе у него случился инсульт, с тех пор у него проблемы с памятью. Лидия считает, что у него первая стадия деменции и от кровоизлияния в мозг все стало еще хуже. А у тебя какие отношения с мамой?

Я посмотрела на землю и подумала, что никогда раньше не задавала себе этого вопроса. У меня ушло несколько минут на то, чтобы ответить.

– Все сложно, – сказала я наконец. – Иногда моей маме бывает очень плохо. У нее бывают спады и подъемы: то она полна энергии и сил, то в ужасном состоянии. Она никогда не обращалась за помощью, но я, конечно, погуглила ее симптомы и подозреваю, что у нее биполярное расстройство.

– Ой, почему же она не хотела, чтобы ей помогли?

– Не знаю, – сказала я и посмотрела на Даниеля. – Я думаю, она боится потерять контроль. Того, что ей пропишут лекарства, от которых она перестанет быть собой.

– Как ты смогла уехать от нее?

– Я волновалась о том, как она справится, но, кажется, все в порядке. В целом у нее все хорошо, и она хочет, чтобы я жила своей собственной жизнью.

Даниель кивнул и снова слегка улыбнулся мне. Не знаю почему, но с ним было очень легко разговаривать. За последний час я рассказала о себе больше, чем узнал Ричард за весь наш совместный год.

– И теперь ты живешь в Мальмё и учишься на эколога. Ты хочешь остаться здесь или как?

– Не знаю. А ты?

Даниель провел рукой по волосам.

– Я всегда хотел куда-нибудь переехать, в город побольше. В Мальмё слишком многое напоминает мне о моем прошлом, и мне кажется, что, уехав, я пойму, кто я такой. У меня есть приятель, Ибрагим, он переехал в Польшу, чтобы учиться на стоматолога. И у него там началась совсем другая жизнь.

– Ты хочешь стать стоматологом? – спросила я удивленно.

– Нет, – он засмеялся. – Но я бы хотел выучиться на повара. Мне всегда нравилось готовить, и было бы здорово поступить в ученики в хороший ресторан.

– Классно. – Я кивнула. – В начале семестра к нам приезжала девушка, которая начинала учиться с нами, а потом поменяла университет Мальмё на университет Королевы Марии в Лондоне. Наши университеты сотрудничают, и ей очень там нравится. Она показывала фотографии, и я всем сердцем почувствовала, что отдала бы все на свете, чтобы оказаться на ее месте.

– И почему бы тебе это не сделать?

– Что? Переехать в Лондон?

– Да.

– У меня даже есть там подруга. Моя лучшая подруга из старшей школы живет там уже несколько лет, – сказала я и замолчала.

– А в целом дела наладились? – спросил Даниель, и, хотя больше он ничего не сказал, я поняла, что он имел в виду.

Чуть поодаль дети играли на траве, и я смотрела на то, как они догоняют друг друга.

– Нет.

– Но вы все еще вместе?

– Да.

Мы остановились у скамьи с видом на канал и увидели, как две женщины гребли на каяках.

– Я не вправе говорить, что тебе делать, но когда мы виделись в прошлый раз, ты была очень расстроена, – сказал Даниель.

– Знаю. – Я вздохнула, пытаясь не смотреть на него. – Но все не так просто.

– Понимаю. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я рядом. Я всегда помогу тебе. Только скажи.

– Спасибо.

Он взял меня за руку, осторожно погладил, и от этого прикосновения внутри меня стало тепло. Я хотела прижаться к нему, почувствовать соприкосновение наших тел, и это внезапное желание удивило меня.

Было бы неправильно начинать что-то, не закончив отношения с Ричардом. Сначала нужно вернуться на шаг назад и разобраться, и я решила не встречаться с Даниелем, пока не буду уверена, что с Ричардом все кончено.

Глава 47

Я выдержала два дня, а потом все-таки позвонила Даниелю. Мы встретились на площади Густава Адольфа, и я пошла к нему домой, а в приложении установила метку, что я в университете.

Мне было очень хорошо рядом с Даниелем. Как только я его видела, мне становилось легче, на какое-то время я забывала обо всех своих неприятностях.

Мы сидели у него на диване и болтали, и я удивлялась тому, как много у нас общего. Мы обсуждали еду и музыку, сериалы, которые мы любим, места, куда хотели бы съездить, а иногда говорили и на более серьезные темы.

– После маминой смерти все сломалось, – сказал Даниель и погрустнел. – Мне не с кем было поговорить, я потерял опору, попал в плохую компанию. Я совершил много глупостей, я крал, продавал наркотики. Тогда мне казалось, что у меня не было выбора, ребята, с которыми я общался, стали моей семьей. Я попал в приемную семью, когда мне было тринадцать, меня дважды приговаривали к колонии для несовершеннолетних, но я сумел вырваться.

– Ой, за что? – удивленно спросила я, подтягивая под себя ноги.

– Хранение наркотиков и тяжкие телесные повреждения. Я избил парня за то, что он зашел на нашу территорию и пристал к кому-то. Я сломал ему несколько ребер. Мне очень стыдно за это, – сказал Даниель и потер лоб.

– Мне тоже стыдно, особенно за то, что делала мама. В свои тяжелые периоды она ужасно ругалась с соседями. Она писала злобные записки и оставляла их на лестничных площадках, сбрасывала на землю их велосипеды, если они были неправильно припаркованы. Однажды я застала ее за тем, что она запихивала мусор в почтовые ящики. За то, что кто-то положил свои картонные коробки не в тот мусорный ящик.

Даниель выглядел испуганным.

– И тебе никто не помог?

– Нет. Я ужасно боялась, что кто-нибудь поймет, насколько она больна, и нас разлучат. Поэтому я изо всех сил скрывала, что она странно себя ведет, и брала вину на себя. Я сказала, что это я разорвала коробки, я сбросила велосипеды. Я призналась и попросила прощения.

– Тяжело.

– Да. Но она понимала, что у нее проблема, и часто нам было хорошо вместе.

Даниель улыбнулся мне, и от этого внутри меня запульсировало тепло. Столько лет я стыдилась своего детства, и сейчас мне было очень приятно рассказать о нем тому, кто понимает.

Мы съели бурек с мясным фаршем, который Даниель приготовил сам, а когда мне пришло время уходить, он проводил меня до коридора. Надевая ботинки, я на мгновение потеряла равновесие и почти упала на него. Наши взгляды встретились, и Даниель прикоснулся к моей щеке. Это движение было очень интимным, но я отстранилась. Тогда он наклонился и поцеловал меня в губы.

Все произошло так быстро, что я не успела отреагировать, но от этого поцелуя во мне что-то произошло. Я пробормотала «пока» и выбежала на улицу, не переставая улыбаться. Всю дорогу до дома у меня в животе трепетали бабочки.

На следующий день я написала Ми, что заболела и не приду в университет. Я попросила ее дать мне конспект, установила точку в приложении и сразу же пошла к Даниелю. Мы целовались так долго, что мир вокруг перестал существовать. На обед он приготовил войводянска – великолепный куриный суп, от которого горел язык.

Я поняла, что мы влюбились друг в друга. Даниель стал для меня наркотиком, рядом с ним я не могла думать ни о чем другом. Возможно, мои чувства вспыхнули так быстро оттого, что наши отношения были под запретом, но, честно говоря, я думала, что он понравился бы мне, даже если бы мы познакомились при других обстоятельствах.

На четвертый день наших ежедневных встреч я рассказала ему об отношениях между мной и Ричардом, о наших проблемах и о том, почему я боюсь бросить его.

– Возможно, нам стоит уехать из Мальмё, – предложил Даниель. – Просто уехать и начать все сначала.

Я засмеялась и откусила бутерброд, который он мне сделал.

– Ты серьезно?

– Конечно.

Солнечные лучи отражались в его темных глазах. Я знала, что мы познакомились совсем недавно, но я чувствовала себя ближе к Даниелю, чем к любому другому человеку, и от его предложения сбежать вместе мое сердце забилось сильнее.

Я представила себе нас двоих в новом городе. Будет здорово удрать из Мальмё, ото всех и от всего – и от Ричарда тоже. Но что бы ни случилось, сначала мне нужно сказать Ричарду, что между нами все кончено, и я переживала, как он это воспримет.

– И куда же мы поедем?

– В Лондон, например. – Даниель улыбнулся.

– Ты правда этого хочешь?

– Да, почему бы и нет?

Я подхватила кусочек сыра, который чуть не выпал из бутерброда.

– Как только я закончу курсовую работу, над которой сейчас работаю, мне нужно будет писать диплом. И делать это я могу где угодно. К тому же я узнаю, можно ли на следующий семестр перевестись в университет Королевы Марии.

– Да, конечно. А я поищу работу в ресторане.

Я засмеялась, не уверенная в том, что он говорит серьезно.

– Звучит потрясающе, но мы же не можем просто взять и уехать. Где мы будем жить?

– У тебя ведь там подруга?

– Да, но семья Эллинор живет за городом, а она снимает комнату в парке Финсбери.

– Мы что-нибудь найдем, – сказал Даниель. – А если не выйдет, мы всегда можем вернуться.

Я посмотрела ему в глаза. В голове роились тысячи мыслей. Неужели я действительно могу это сделать, бросить мою жизнь ради неизвестного будущего?

– Да, я согласна, – сказала я наконец. – Но я волнуюсь о том, как это воспримет Ричард. Он разозлится, когда поймет, что я его обманула. Если он узнает, что я бросила его потому, что встретила тебя, даже не знаю, что он сделает. К тому же он контролирует всю мою жизнь: мой банковский счет, мой мобильный, мой паспорт.

– Что? Почему?

– Он всем занимался. Он купил мне новый телефон, когда у меня украли старый, он открыл счет для меня в своем банке, и я знаю, что он следит за моими трансакциями.

– Ой, это выглядит… – начал Даниель, но не мог подобрать правильное слово, – как паранойя.

– Да, – сказала я тихо. – Это так. Я уверена, что он установил программу-шпион в мой телефон.

– С ума сойти!

Я кивнула и поняла, что когда это произносишь вслух, все становится еще ужаснее.

– Он говорит, что так заботится обо мне. Что он переживает, как бы чего не вышло.

Даниель покачал головой:

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что он разозлится? Ты его боишься?

Я подумала о том, что произошло в последние недели, об обнаруженном пистолете, о переменах в настроении Ричарда, о комментарии о том, что нам обоим придется непросто, если мы расстанемся. Затем я вспомнила о том, что он рассказывал в новогоднюю ночь, о том, как плохо они расстались с его бывшей девушкой.

– Может быть. Немного.

– В этом случае я считаю, что тебе нужно срочно от него уходить. Я могу поехать с тобой и помочь тебе собрать вещи, если хочешь.

Я увидела отблески, вспыхнувшие в глазах Даниеля, и мне стало стыдно за то, что я нарисовала Ричарда каким-то монстром. Может быть, он вовсе и не будет меня удерживать.

– Нет, – сказала я и покачала головой. – Я справлюсь.

– Ладно, только будь осторожна. Все остальные вопросы мы решим.

– Как?

– Через десять дней у меня зарплата, и мы можем отправиться в путь. Новый мобильный купить несложно, и если ты волнуешься, что Ричард перекроет тебе доступ к деньгам, тогда сходи и сними наличные.

Я опустила взгляд и глубоко вздохнула.

– Ладно, – сказала я. – Но мне нужны будут пара дней, чтобы подготовиться. Я могу сходить в банк и открыть новый счет, к которому у него не будет доступа, потом я смогу перевести на него студенческий кредит. И все-таки я хочу спокойно поговорить с Ричардом.

Даниель обнял меня.

– Конечно, – сказал он. – Сделаем, как ты хочешь.

Я закрыла глаза и улыбнулась, думая о Лондоне. Ощущение счастья бурлило в сердце, я не могла поверить, что все это правда.

Но где-то глубоко в душе зарождалась тревога. Мне вспомнились слова Ричарда, что некоторые люди попытаются добраться до него через меня, те, кто способен на все ради денег. Достаточно ли хорошо я знаю Даниеля, чтобы воспользоваться этим шансом? Могу ли я доверять ему?

Но я отбросила эти мысли.

Глава 48

Когда я вернулась домой из банка, Ричард уже ждал меня. В последнее время он работал до полуночи, так что я удивилась, застав его дома так рано.

– Хорошо, что ты пришла, – сказал он. – Сегодня у нас праздник.

– Хорошо, – неуверенно ответила я. Вообще-то мне надоело притворяться, но мне нужно было кое-что уладить, прежде чем уходить из этой квартиры, к тому же я поджидала удобного случая, чтобы поговорить с Ричардом.

– Шампанское, – сказал он, протягивая мне бокал. – То же, что и в тот вечер, когда мы познакомились.

Я почувствовала, как сжался комок у меня в животе.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Меня назначили старшим вице-президентом! – гордо сказал он.

– Как здорово, поздравляю!

Мы чокнулись и сели за стол, и я почувствовала, что Ричард смотрит на меня. От его взгляда меня передернуло.

– Какая ты красивая.

– Спасибо, – сказала я, пробуя закуску.

Ричард отложил приборы и взял меня за руку.

– У нас все хорошо, правда ведь?

Я не знала, что ответить, только чувствовала, как тает во рту фуа-гра.

– Я хочу сказать, посмотри на все это, – он махнул рукой в сторону моря.

– Конечно.

– Подумать только, все это я могу дарить тебе, – продолжил он. – Всю нашу совместную жизнь.

– Угу.

– Пер сказал, что у них в районе продается вилла. Что ты об этом думаешь?

– О чем?

– О том, чтобы купить дом, конечно.

Я попыталась набраться сил и сказать Ричарду, что наши отношения закончились, что я не хочу покупать дом, но что-то во мне противилось этому.

– Нам ведь и здесь хорошо? – выдавила я наконец.

– Да, но когда-нибудь нам понадобится больше места. Когда у нас появятся дети.

– Мне всего двадцать два года, – запротестовала я и подумала, что это мой шанс сказать все сразу. Но я не решилась.

– Но можно ведь подумать о будущем? Наташе было двадцать пять, когда она родила Фелисию. Для тела гораздо лучше рожать в молодом возрасте, быстрее возвращаешься в форму.

Ричард отпустил мою руку и откусил большой кусок зернового хлеба.

– Вкусно? – спросил он, жуя.

– Да, очень.

– Отлично. Да, кстати, один приятель сказал мне сегодня, что видел тебя в городе вместе с каким-то странным типом.

Я замерла и почувствовала, как кровь прилила к голове. Я пыталась вспомнить, где мы были с Даниелем. Трогали ли мы друг друга, обнимались ли, держались ли за руки. Нет, мы были очень осторожны.

Ричард посмотрел на меня, и я попыталась разгадать выражение его лица. Он злится? Ревнует? Или это просто равнодушный комментарий о том, что он услышал?

– Это мой однокурсник.

– У него была татуировка на шее – не похоже на студента университета. Как его зовут?

– Алекс, – выдавила я. – Фамилию я не помню. Преподаватели сами поделили нас на группы, я никак не могла на это повлиять.

– Конечно. Но, может быть, не стоит ходить с ним по городу?

– Нет, конечно не стоит. Просто у него сломалась зарядка на ноутбуке, и нам пришлось пойти в магазин электроники, – соврала я и поняла, что Ричард вычислил, что его программа-шпион на моем телефоне работает не так, как он думал.

Ричард вздохнул:

– Ты ведь знаешь, что я сделаю для тебя все что угодно. Ты получишь все, что захочешь, но я должен знать, что могу тебе доверять.

Я почувствовала, как напряглись мышцы шеи, но заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Конечно.

– Я считаю себя неплохим молодым человеком, – продолжил Ричард. – Я щедрый и любящий. Но ты должна понимать, что из-за своей работы я все время на виду. Нам нужно очень внимательно относиться к тем, кого мы впускаем в нашу жизнь. У тебя нет такого жизненного опыта, как у меня, ты не знаешь, на что готовы люди ради того, что им нужно. Если ты будешь действовать у меня за спиной, это закончится плохо для нас обоих. Понимаешь?

Я кивнула.

Ричард встал и подошел ко мне. Он наклонился и вдохнул запах моих волос.

– Мне очень жаль, что в последнее время у меня было столько работы, но теперь мы наконец сможем пожинать плоды моего труда.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его пальцы погладили мою шею. И тут зазвонил мобильный. Ричард замер и подождал, чтобы телефон замолчал, но он не унимался, так что он вздохнул и взял трубку.

– Да! Что? Ты уверен? Этого не может быть.

Он повернулся ко мне и прошептал «извини», а потом ушел в свой кабинет.

Я осталась сидеть и размышлять над его словами о том, что это может плохо закончиться для нас обоих. Меня охватила паника, я хотела убежать отсюда. С телефоном в руках я заперлась в ванной и включила воду. Я села на край ванны и набрала номер Даниеля.

Он ответил после первого же гудка, и я рассказала ему, что случилось. Что кто-то видел нас вместе и что обстановка очень напряженная.

– Я приеду и заберу тебя.

– Нет, не получится. Он тебя убьет.

Даниель помолчал.

– Я могу раздобыть пистолет, – сказал он, помолчав.

– Нет, ни в коем случае!

– Уверена? Он пригодится на тот случай, если Ричард нападет на тебя.

– Я не знаю.

– Ты не можешь просто уйти из квартиры? – спросил он раздраженно.

– В таком случае у меня ничего не будет. К тому же Ричард выяснит, что случилось, и узнает, кто ты. Что будет, если он появится на пороге твоей квартиры? Или если он заплатит кому-нибудь, чтобы те напали на нас?

– Я знаю одно место, где мы сможем спрятаться, – сказал Даниель. – Это в нескольких часах отсюда, мы сможем оставаться там столько, сколько будет нужно, подождем зарплату и придумаем план.

– А что, если он и там нас найдет?

– Он нас не найдет, если мы будем осторожны, и он нас не выследит. Я сейчас же сниму все деньги, которые есть у меня на счету, и куплю предоплаченный телефон. Если у тебя есть наличные, возьми их с собой.

– Хорошо. Мне нужен паспорт, так что я подожду, пока он завтра уедет на работу. Так у нас будет фора в несколько часов.

– Ты уверена? Паспорт можно получить и по-другому. Это стоит денег, но я знаю одного парня, который сможет нам помочь за относительно небольшую сумму.

Его предложение испугало меня. Сначала пистолет, потом фальшивый паспорт – я достаточно хорошо знаю Даниеля, чтобы сделать это?

– Я думала, ты перестал общаться с такими людьми.

– Да. Но в случае необходимости мы все сделаем.

– Нет, не нужно. Мне все равно надо собрать вещи.

– Ладно, – он вздохнул. – Пообещай, что позвонишь мне, если что-то случится, я буду у телефона всю ночь. Когда мы увидимся?

– В десять у вокзала Триангельн?

– Хорошо. Если тебя там не будет, я пойду тебя искать.

Я закончила разговор и удалила его из списка звонков. Я попыталась собраться с мыслями. Нужно было вести себя как обычно, чтобы не навлечь на себя еще больше подозрений Ричарда.

Я быстро убрала на кухне, приняла душ и, выходя из ванной, услышала, что Ричард все так же находился у себя в кабинете. В спальне я надела пижаму, погасила свет и забралась в постель. Я хотела заснуть побыстрее, но мысли крутились в голове.

Спустя несколько часов Ричард возник в дверном проеме. Он сел на кровать и сжал пальцы моих ног через одеяло.

– Любимая, ты спишь?

Я притворилась спящей, и через несколько минут он сдался и вернулся к своему телефонному разговору. Видимо, я в конце концов заснула, потому что проснулась уже утром. Солнечный свет создавал рамку вокруг затемняющих штор, я обернулась и поняла, что место Ричарда на кровати по-прежнему пусто.

Глава 49

Ричард сидел перед ноутбуком на кухне и пил эспрессо, а меня охватили двойственные чувства. С одной стороны, мне стало легче от того, что все было как обычно. С другой – я почувствовала разочарование от того, что он еще не ушел на работу. Наверное, надо было сразу все высказать, но после вчерашнего разговора это казалось очень рискованным.

– Доброе утро, соня! – весело сказал он. – Ты вчера очень устала.

– Да.

– А я вот кофе сварил, – продолжил он, кивая на серебряный «Моккамастер».

– Спасибо, очень приятно. Ты что, вообще не ложился?

Ричард покачал головой:

– Нет, был полный хаос. Индекс Доу Джонса упал почти на шесть пунктов.

– Ничего себе! Завтракать будешь?

– Мне уже пора ехать, – сказал он, выключая компьютер. – Но я подумал, что мы могли бы придумать что-нибудь интересное на выходные. Можем поехать в Копенгаген, остановиться в «Нобисе» и сходить в казино. Как тебе?

– Хорошо, – пробормотала я, надеясь, что он не слышит, что я вру. Отчасти я все еще беспокоилась о Ричарде и не хотела причинять ему лишнюю боль.

– Отлично, – он положил ноутбук в сумку, поцеловал меня в щеку и ушел. – Увидимся! – крикнул он из коридора и закрыл за собой дверь.

Это был мой шанс, нужно было срочно бежать.

Я решила не завтракать, сразу бросилась в спальню и собрала вещи. Достала свой большой рюкзак и набила его одеждой. Свитера, джинсы и футболки я взяла с собой, а дорогую одежду оставила в шкафу.

Заранее собранную косметичку с самым необходимым я тоже бросила в рюкзак вместе с ноутбуком и учебниками. Потом я пошла в кабинет Ричарда. Я сразу же отыскала маленький серебряный ключик от ящика стола и вставила его в замок. Я повернула ключ, замок сопротивлялся, пришлось поднажать, чтобы его открыть, но под конец у меня получилось.

Я сразу же обнаружила, что коробка, где лежал мой паспорт, пуста. Я открыла остальные, но ни пистолета, ни денег не было. Остался лишь блокнот.

Я опустилась на пол. Почему там нет моего паспорта? Ричард узнал, что я обнаружила его секретный ящик? И поэтому опустошил его?

Даниель сказал, что сможет достать мне паспорт, но это будет довольно дорого, интересно, сколько. Пять тысяч крон или пятьдесят тысяч? И откуда мы возьмем деньги? К тому же использовать фальшивые документы незаконно, но разве у меня есть выбор? Без паспорта за границу мы не попадем. Еще больше меня взволновало отсутствие пистолета. Что Ричард с ним сделал? А что, если он носит пистолет с собой?

Я вздрогнула при мысли о том, как рискует Даниель из-за меня. Потом вспомнила, что время идет и мне нужно торопиться.

Когда я почти задвинула ящик на место, меня вдруг осенило. Я не знала, что значила вся эта информация в блокноте, но она была достаточно важной, чтобы хранить ее под замком. Я забрала блокнот с собой.

На столе лежал рекламный проспект компании по аренде автомобилей. Я взяла ручку, перевернула его и подумала, что бы написать Ричарду на прощание. Мне было стыдно, что я слишком слаба и не смогла признаться ему в лицо, что между нами все кончено, и я подумала, что хотя бы такое сообщение лучше, чем ничего. Я пыталась что-то придумать, но слова не приходили в голову. Наконец я прикоснулась кончиком ручки к бумаге, написала «Прости» и оставила листок на кухонном столе.

Я зашла в спальню в последний раз, и тут мой взгляд упал на большую шкатулку с украшениями. Я открыла крышку и потрогала все прекрасное, что там лежало, провела пальцем по рубиновому ожерелью, бриллиантовым серьгам и часам от «Картье». Ричард купил их мне. Он подарил мне все эти украшения, но все-таки я чувствовала, что забирать их с собой будет неправильно. Хотя где-то в глубине души мелькнула мысль о том, что я имею на них право, хотя бы в качестве компенсации за паспорт. Без денег нам с Даниелем будет сложно убежать из этого города.

Я быстро приняла решение, взяла из шкатулки несколько вещей, положила их в бархатный мешочек и засунула его во внутренний карман куртки. Потом я вышла в коридор, обулась и открыла входную дверь. Я поставила рюкзак возле ног и понадеялась, что на камере наблюдения он не кажется слишком большим. Я закрыла за собой дверь и вышла из квартиры.

Как и договаривались, Даниель ждал меня на площади возле отеля «Скандик».

– Наконец-то ты пришла, я уже начал волноваться. Все в порядке?

Я кивнула:

– Думаю, он что-то подозревает. Если нам повезет, он не узнает, что меня нет, до возвращения с работы вечером. Но он забрал мой паспорт.

– Ладно, уладим.

Я разнервничалась. Я уже изучила сайт полиции и поняла, что временный паспорт мне не поможет.

– На это уйдет много времени?

– Я узнаю.

Даниель достал телефон и написал сообщение. Через несколько минут пришел ответ.

– Он готов встретиться после обеда, паспорт будет через десять дней. Но ему нужно отдать пять тысяч наличными.

– У меня только три тысячи.

– Я добавлю, – ответил Даниель.

– И что же нам делать? Нам нужны деньги на билеты и жилье, а вдруг найти работу будет труднее, чем ты думаешь?

Он взял меня за руку. Его ладонь была очень горячей.

– Не волнуйся, все будет хорошо.

– У меня кое-что есть, – сказала я и достала бархатный мешочек. – Это украшения, которые мне подарил Ричард. Я подумала, что мы могли бы их продать.

– Не нужно, – запротестовал он.

– Нужно. Сколько будет стоить готовый паспорт?

– Десять тысяч, – задумчиво сказал Даниель.

– Вот видишь. Нам нужно это сделать, – продолжила я и показала ему содержание мешочка. – Ричард может объявить, что украшения украдены.

– О, да тут целое состояние. Они настоящие?

– Да.

– В таком случае предлагаю тебе выбрать то, что мы продадим сегодня. Недалеко от Центрального вокзала есть ломбард, они там не очень тщательно проверяют паспорта. Остальное продадим в Лондоне, если будет нужно. В любом случае в путешествии лучше не иметь при себе много наличности.

– Хорошо. Я еще кое-что нашла.

Я протянула ему черный блокнот, Даниель открыл его.

– Откуда это у тебя?

– Он лежал в закрытом ящике в кабинете Ричарда. Как ты думаешь, что это?

– Это номера счетов, – сказал он, закрывая блокнот. – Тебе нужно уладить еще что-нибудь?

– Нет, но я еще не завтракала.

– В таком случае, – сказал, улыбаясь, Даниель, – думаю, нам нужно сходить и по-настоящему хорошо поесть в последний раз.

Глава 50

Мы зашли в азиатский ресторан и сели за столик, который не было видно с улицы. Даниель рассказал мне, что нашел недорогой хостел в южном Лондоне, где мы сможем жить, и выяснил, сколько примерно стоят билеты. Так как у меня не было настоящего паспорта, лучше всего было сначала на поезде отправиться в Париж, а потом уже – на пароме в Англию. На работе он сообщил, что заболел, и как только у нас будет точный план, он сразу же попросит отпуск. Если его не дадут, он уволится.

Как только Даниель встретится со своим человеком, который поможет нам с паспортом, мы отправимся в маленький домик в северном Сконе, где сможем дождаться паспорта. Если мы выключим телефоны и не будем пользоваться кредитными картами, никто не сможет нас выследить. Как только паспорт будет готов, мы отправимся на Центральный вокзал Копенгагена, а потом – на юг.

Я подумала, что все это звучит как четкий план, и взяла Даниеля за руку под столом. Я была так рада сидеть рядом с ним, рада тому, что впереди нас ждало удивительное приключение, но в то же время ощущала тревогу. Возможно, было очень наивно полагать, что мы двое, совсем не зная друг друга, справимся со всем этим? Переедем в другую страну? Начнем все заново? Но стоило лишь взглянуть на него, и тревожные мысли исчезали. А вот от угрызений совести мне избавиться не удавалось. Очень несправедливо было бросать Ричарда вот так, ничего не объяснив. Мы ведь прожили вместе почти год.

Я сказала Даниелю, что хотела позвонить ему и объясниться, но он лишь покачал головой и напомнил мне слова Ричарда. Что он угрожал мне, что у него есть оружие.

– Я встречал немало таких парней, – сказал Даниель. – Они не умеют проигрывать и сделают все что угодно, чтобы добиться своего. Нельзя рисковать.

В глубине души я понимала, что он прав. Я не могла даже представить себе, что будет, если мы случайно наткнемся на Ричарда.

После еды Даниель ушел один, он не хотел, чтобы человек, который будет делать паспорт, видел меня. Меня больше не пугало то, что у Даниеля были такие знакомые. Важно, что он оставил эту жизнь за собой. Да, меня поразили некоторые поступки, которые он совершил в подростковом возрасте, но я была благодарна ему за откровенность. Все люди заслуживают второй шанс, особенно те, кому нелегко пришлось в детстве. И все-таки внутри меня я слышала голос Ричарда. «Разве ты не понимаешь, что он просто дурит тебя, что ему нужны только мои деньги?»

Примерно через час Даниель вернулся в ресторан.

– Все в порядке. – Он улыбнулся.

Город освещало осеннее солнце, мы вышли на улицу, возбужденные тем, что ждало нас впереди. Даниель кое-что забыл дома, а так как на часах было без четверти два, времени нам хватало. Я задрожала от удовольствия, когда он взял меня за руку, мне так хотелось, чтобы мы остались вдвоем, чтобы могли ласкать друг друга так, как делают по-настоящему любящие люди. Даниель – тот человек, с которым я хотела бы разделить жизнь. Не важно, где мы сможем устроиться в Лондоне, не важно, придется ли нам считать каждую крону, мы будем вместе.

Мы зашли в подъезд, поднялись по лестнице, но остановились, когда заметили перед дверью Даниеля какого-то человека. Я сразу же узнала этот пиджак. Когда Ричард повернулся к нам, меня словно обдало ледяной волной.

– Я искал тебя, – сказал он, и я не смогла понять, злится он или беспокоится.

Я так удивилась, увидев Ричарда, что онемела. Я не понимала, как ему удалось так быстро нас найти.

Даниель подошел к двери и открыл ее.

– Заходи, – сказал он мне, но Ричард преградил нам путь.

– Не знаю, что ты делаешь, но этому человеку доверять нельзя. Оливер пробил его по базе.

– Пробил? – удивилась я.

– Мой приятель вчера вас сфотографировал.

Взгляд Ричарда был очень серьезным. Он протянул мне руку.

– Оливер сразу же узнал его. Он не студент, он преступник. Что бы между вами ни происходило, тебе нужно пойти со мной.

Я почувствовала тяжесть в груди, я не знала, что сказать.

– Линнея, – требовательно сказал Даниель, кивая в сторону квартиры.

Ричард повернулся к нему.

– Она не пойдет с тобой.

– Это не тебе решать.

– Мы уходим, – сказал Ричард и взял меня за руку.

– Нет, я не хочу.

Он посмотрел на меня, и я почувствовала его неприязнь. Я попыталась вырвать руку, но не смогла освободиться.

– Не хочешь? Он опасен!

– Отпусти ее, – сказал Даниель и взял меня за локоть.

– Не вмешивайся, – зашипел Ричард, притягивая меня к себе.

Я была настолько шокирована всем происходящим, что не понимала, что мне делать. Я попыталась освободиться и, как только Ричард ослабил хватку, бросилась в квартиру.

– Мы не хотим с тобой ссориться. Просто уходи, – сказал Даниель, отступая в коридор, но Ричард пошел за ним и толкнул его так, что Даниель чуть не упал.

– Отпусти мою девушку сейчас же.

Он еще раз толкнул Даниеля, тот упал на комод, на пол полетели все лежавшие на нем вещи.

– Она останется здесь, – сказал он, напирая на Ричарда и пытаясь вытолкнуть его из квартиры. Ричард сопротивлялся.

Они толкались в узком коридоре, перевернули стойку для обуви, сбросили со стены куртки, Даниелю удалось сделать шаг назад и ударить Ричарда в лицо.

Ричард зашатался и схватился за рот, кровь сочилась из разбитой губы. Его глаза потемнели, шея напряглась.

– Он пытается обдурить тебя. Разве ты не понимаешь? – невнятно сказал он, и тут Даниелю удалось вытолкнуть его на лестничную клетку и запереть дверь.

Не в силах дышать, я прижала руки к груди. Я вся дрожала, я все еще не могла осознать, что только что произошло. Раздался громкий звук, словно кто-то ударил ногой в дверь, а потом я услышала голос Ричарда:

– Тебе это так не сойдет. Я сломаю твою чертову жизнь!

Я испуганно посмотрела на Даниеля, он рассматривал свою руку. Это я виновата в том, что впутала его во все это.

– Как ты?

– Нормально.

Я начала подбирать лежавшие на полу вещи, а потом увидела кровь на стене.

– Черт, – вздохнул Даниель. – Не надо было его бить.

– Может быть, позвоним в полицию?

– И кому, как ты думаешь, они поверят? Парню с криминальным прошлым или банкиру?

В животе у меня все сжалось в комок. Мне не хотелось это признавать, но Даниель был прав. Ричард этого так не оставит, он сделает все, чтобы отомстить Даниелю.

– Даже если мы расскажем все как было?

– Неизвестно, как все закончится. Лучше просто уехать.

Я подумала о том, что Ричард рассказывал о своей бывшей девушке, которая заявила на него в полицию, но ему удалось замять дело.

– Ладно, – ответила я.

Даниель взял рюкзак и начал собирать какие-то вещи из шкафа. Я налила два стакана воды и сделала несколько глотков, Даниель пить не захотел, и я поставила стаканы на журнальный столик.

– Нам нужно уехать как можно быстрее, – сказал он и посмотрел в дверной глазок.

– Он там?

– Я его не вижу.

Я кивнула. Никогда раньше мое сердце не билось так часто, я все никак не могла поверить в то, что Ричард напал на нас.

– Эй, – сказал Даниель и привлек меня к себе. В его глазах была тревога, я почувствовала укол совести.

– Прости, – прошептала я.

– За что? Это не твоя вина, – сказал он и тепло посмотрел на меня. – Делаем как договорились, едем на вокзал, продаем часы и добираемся до домика. Ричард просто разозлился, он потихоньку успокоится.

– Как ты думаешь, он ждет нас на улице?

Даниель обнял меня, и я спряталась в его объятиях.

– Мы спустимся в подвал и выйдем через запасной выход. Мы окажемся с обратной стороны дома, и он нас не увидит.

– Мне страшно, – прошептала я.

Даниель поцеловал меня в лоб, и я почувствовала через одежду, как бьется его сердце. Я была очень взволнована, но все-таки радовалась тому, что сделала этот шаг. Я ушла от Ричарда, и судя по тому, что только что произошло, это было правильное решение. Я была свободна, и все же я была в плену.

– Все наладится, – сказал Даниель спокойным голосом. – Не волнуйся, мы справимся. Я сделаю все, чтобы защитить тебя от него.

Какое-то время мы молчали, потом открыли дверь и поспешили в подвал дома.

Глава 51

Я выхожу из поезда на Центральном вокзале Мальмё, смешиваюсь с толпой и вместе с потоком выхожу к мосту Петрибрун. На всех вокруг толстые вязаные шапки, на головы надеты капюшоны, защищающие от холода, вода канала рябеет от порывов ветра.

Я оглядываюсь, я готова к тому, что Ричард может появиться в любой момент. Как же здорово было в домике вместе с Даниелем. Вне реальности. Попасть в надежное место, спрятаться от мира. Но скрываться все время невозможно. У Даниеля были дела в городе. Ему нужно было несколько дней, чтобы поговорить с работодателем, встретиться с парнем, который был готов снять его квартиру, пока нас нет, попрощаться с семьей. Он предложил мне поехать с ним, но я предпочла подождать его в домике и закончить курсовую работу. Мне совершенно не нравилась перспектива ехать в Мальмё без особой нужды и снова встретиться с Ричардом. Вместо этого я решила ждать сигнала от Даниеля. Как только он все закончит и заберет мой паспорт, мы отправимся в путь.

Я собиралась по дороге позвонить маме. Она расстроится, когда узнает, что между мной и Ричардом все кончено, но она справится с этим.

Я прохожу мимо киоска, с доски объявления на меня снова смотрит мое лицо, я поднимаю воротник повыше. Я не до конца осознаю, что это действительно происходит. Что меня объявили пропавшей, что Даниеля разыскивали и арестовали. Скорее всего, в деле замешан Ричард. Так он пытается нас наказать.

С того момента, как мы выехали из Мальмё, наши телефоны были выключены, чтобы Ричард не смог нас выследить. Мы старались избегать контактов с внешним миром, мы совершенно упустили все, что происходило вокруг, и, конечно, подобного я и представить себе не могла.

По плану я должна была ждать в домике до тех пор, пока все не будет готово. Мы решили, что Даниель будет звонить мне на предоплаченный телефон каждый вечер в восемь часов, но последний раз он звонил в понедельник, в тот же день, когда отправился в город.

Во вторник я просидела, уставившись на телефон, два часа, а потом сдалась. Я пыталась уговорить себя, что телефон Даниеля разрядился, что он ужинал с семьей и не обратил внимания на время, но в глубине души нарастала тревога.

Даниель передумал? Или он не звонит, потому что Ричард добрался до него и пытается выведать, где я скрываюсь? От этих мыслей мне стало страшно. Я постаралась успокоиться и подождала еще два с половиной дня, но в конце концов не выдержала и отправилась в город. А теперь я знаю, что не Ричард удерживает Даниеля, а полиция.

Передо мной всплывают разные картинки. Как там Даниель? Я знаю, что он не доверяет властям. По его опыту, они ему не верят, к тому же он будет до последнего защищать меня. Возможно, он боится, что контакты Ричарда выведают, где я нахожусь, если он расскажет всю правду. Наверное, ему ужасно тяжело от того, что все считают его виновным в том преступлении, в котором его обвиняют.

Пересекая улицу, я взглянула на Вестра-Хамнен. За биржей виднелся только что отстроенный квартал Мальмё Live, раньше там был рыбный порт. Пестрые здания втиснуты между начищенной сталью, гладко отполированными камнями и огромными стеклянными массами, сверкающими на солнце. Именно там я впервые завтракала с Ричардом, туда мы ходили ужинать, там слушали концерты.

У меня пересохло в горле, я иду между домами. Я направляюсь в полицейский участок, я понимаю, что другого варианта нет. Я должна заявить полиции, что они ошибаются, что Даниель меня не похищал. Но я все еще сомневаюсь в том, что именно мне стоит рассказывать.

А что, если Даниеля обвиняют в чем-то еще, что, если знакомые Ричарда посадили его за то, чего он не совершал?

Меня все еще мучают воспоминания о нашей последней встрече с Ричардом. О том, что я действовала у него за спиной, ни в коем случае рассказывать нельзя. Он мне доверял, а я его обманула. Я думаю о его словах, что Даниель пытается меня обдурить, но я знаю, что это неправда. Если бы Даниеля интересовали только деньги Ричарда, он бы забрал украшения и давным-давно исчез.

Я прохожу по улице Дьекнегатан на юг, перехожу через канал, миную Латинскую школу Мальмё и подхожу к полицейскому участку. Он находится на нижнем этаже трехэтажного дома из серого бетона с внешними вентиляционными отверстиями из серебристого пластика.

От одного вида этого здания у меня в животе все переворачивается. Я останавливаюсь. Мысли мелькают в голове. Как бы мне хотелось сохранять спокойствие. Что мне сказать полиции, чтобы они отпустили Даниеля? Чтобы мы собрали вещи и уехали в Лондон, подальше от Мальмё? Потом я вспоминаю об Оливере, который, скорее всего, находится где-то в этом здании, и еще выше поднимаю воротник куртки, чтобы спрятать лицо.

Я волнуюсь о том, как отреагирует Ричард, если мы снова встретимся. Возможно, мы все сделали неправильно. Возможно, если я поговорю с ним, попрошу прощения, объясню, почему я его бросила, извинюсь за то, как я это сделала, он успокоится и сможет жить дальше.

Но сначала мне нужно сообщить полиции, что меня никто не похищал, потому что мысль о том, что Даниель сидит в тюрьме из-за меня, невыносима.

Лидия

Глава 52

Betty92, точнее, Алисия – так ее зовут по-настоящему – мешает ложечкой кофе. Ее длинные пепельные волосы собраны в высокий хвост, на ней выглаженная белая блуза, маникюр безупречен. Маленькие жемчужные сережки подчеркивают фарфоровую гладкость кожи. Но, несмотря на ее прекрасную внешность, я чувствую ее тревогу. Я понимаю, что она сомневалась, стоит ли общаться со мной.

Мы сидим в кафе, которое она выбрала. Снаружи осень вступила в свои права. Первые желтые листья падают на землю, прохожие укутались в воротники своих курток.

– То есть ты встречалась с Ричардом Бофорсом? – осторожно спрашиваю я.

Алисия смотрит в пол.

– Да, – тихо отвечает она.

– Давно?

– Мы расстались перед прошлым Рождеством, – говорит она и вынимает ложечку.

Я киваю, я хочу двигаться дальше, но не хочу ее пугать. Даниель сидит в заключении уже четверо суток, и я единственная, кто может ему помочь.

– Ты написала, что опыт был не из приятных.

Она выпрямляется и закусывает нижнюю губу.

– Я понимаю, что тебе нужно, – говорит она. – Но я не уверена, что могу пригодиться.

– Почему?

– Потому что я не хочу иметь с ним никаких дел.

– С Ричардом?

– Да. Это была ошибка. Мне очень жаль.

Она берет в руки сумочку, но я успеваю перехватить ее руку, пока она встает.

– Пожалуйста, – прошу я. – Не нужно говорить с полицией, поговори со мной.

– Я не знаю, смогу ли я все исправить, – вздыхает она.

– Подумай о Линнее, – быстро говорю я. – Что, если он что-то с ней сделал? Разве тебе не кажется, что она заслужила, чтобы все выяснилось?

Алисия ерзает на стуле. От выражения муки на ее лице мне становится стыдно, но я должна узнать, что она скрывает.

– Ладно, – говорит она наконец. – Я все расскажу тебе, но только тебе.

– Спасибо. То есть вы были вместе?

– Да, два года. И сначала все было прекрасно. Он казался очень серьезным, очень быстро сказал, что любит меня, предложил мне переехать к нему. У меня тогда только что закончились предыдущие отношения, мне надоели мужчины, которые не хотели обязательств, так что Ричард казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он воплощал в себе все, о чем можно мечтать: заинтересованный, щедрый, заботливый. И я клюнула на его наживку быстро и легко.

– И что случилось?

– Очень сложно это объяснить. Он словно изменился, – говорит она, задумчиво поглаживая пальцем край стола. – Все происходило постепенно, так что сначала я ничего не замечала.

– Можешь привести пример?

Алисия задумывается и смотрит в потолок. У нее милое лицо, почти кукольное.

– Разозлившись, он орал на меня, говорил всякие гадости. Я думала, у него неприятности на работе, и не придавала этому особого значения. Но потом он начал задавать вопросы обо всем на свете. Ему нужно было знать, куда я иду, с кем общаюсь, он обижался, если я планировала какие-то дела без него. Если я договаривалась встретиться с друзьями, он говорил, что хотел пригласить меня на ужин именно в тот вечер и что он очень расстроится, если я не соглашусь с ним пойти. Сначала все это казалось лишь совпадением, – продолжила она, перебирая пальцами толстую цепочку на шее. – У моего отца был день рождения, а Ричард забронировал путешествие-сюрприз в Берлин именно на те выходные, а когда у меня на работе устроили пасхальную вечеринку, он купил билеты в оперу. Прошло несколько месяцев, прежде чем я поняла, что не общалась ни с семьей, ни с друзьями с тех пор, как мы начали встречаться.

– То есть он тебя изолировал от них?

– Да, можно и так сказать. Он хотел все контролировать. Купил мне новый телефон, сначала я обрадовалась, а потом обнаружила, что он использовал его, чтобы следить за тем, что я делаю в течение дня.

– Как неприятно.

– Да. – Она кивает. – И он очень ревновал, выдумал себе, что у меня роман с коллегой. Начал заезжать за мной на работу, требовал, чтобы я перевелась в другое отделение. И было еще кое-что.

– Что?

Алисия сжала губы, прежде чем ответить.

– У него был приятель на работе, Игорь, они поругались. Думаю, Игорь попытался увести у Ричарда клиента или что-то в таком роде. Как бы то ни было, он очень рассердился и постоянно говорил о том, какой Игорь подонок и что с ним нужно сделать за его поступок. Однажды он вернулся домой в особенно хорошем настроении. Он принес шампанское и черную икру. Я спросила, что случилось, и он сказал, что Игорь попал в аварию и наконец получил по заслугам.

Алисия подняла плечи и покачала головой.

– Я понимала, что Ричард злился на него за ту ситуацию с клиентом, но праздновать то, что твой коллега попал в реанимацию, – это ужасно. Казалось, Ричард этого не понимает. Ему совершенно не было грустно, и тогда я поняла, что мне нужно закончить эти отношения.

Я киваю, стараясь не выглядеть слишком увлеченной.

– Что случилось, когда вы расстались?

Алисия обвивает узкими пальцами чашку с кофе. Я вижу, что ей трудно говорить об этом.

– Это было ужасно, – наконец выдавливает она. – Он разозлился, начал кричать и бросать в меня всякие вещи. Сказал, что я им манипулировала, что я шлюха, что я обманула его. Ричард терпеть не может, когда все идет не так, как ему хочется. Он заводился даже по пустякам: например, если его любимый столик в ресторане был занят, если проигрывал в рулетку. Все неудачи он воспринимает как личное оскорбление.

– И что случилось?

– Никогда в жизни мне не было так страшно, – тихо говорит Алисия. – Я убежала из квартиры, оставив там все вещи, просто сбежала. Когда я вернулась вместе с приятелем через пару дней, ничего уже не было. Моя сторона шкафа была пуста, все, что принадлежало мне – книги, украшения, фотоальбом, – пропало. Я до сих пор не знаю, куда он все это дел, но я рада, что по крайней мере мне удалось уйти оттуда живой.

– То есть ты думаешь, он мог на тебя напасть?

– Да. – Она кивает. – Он меня не бил, но в состоянии возбуждения мог действовать жестко. Пару раз он сильно толкал меня и хватал за руку так, что оставались синяки. После такого он всегда раскаивался. Просил прощения, покупал дорогие подарки, обещал, что это не повторится.

– Ты никогда не заявляла на него в полицию?

– Я заявила один раз, но дело открывать не стали. Он сказал, что я хочу отомстить ему за то, что он со мной расстался, что я психически нестабильна. Это было очень неприятно.

– Какой ужас.

– У Ричарда везде связи. Добраться до него невозможно.

Я отпиваю кофе и тихо вздыхаю. Я понимаю, почему Алисии не хотелось вспоминать о том, что произошло у них с Ричардом, но в то же время этот рассказ может стать ключевым элементом в пазле об исчезновении Линнеи Арвидссон.

– Как ты думаешь, что случилось с Линнеей?

– Я не знаю, – говорит она, пожимая плечами.

– Но ты читала в интернете об этом исчезновении?

– Меня начинает тошнить, когда я вижу его интервью, и я представляю себе, что он с ней сделал, но я никак не могу помочь в этом деле. Надо было говорить раньше. Надо было постоять за себя, обратиться в полицию, но я была слишком напугана.

Алисия вся сжимается, меня переполняет сочувствие к ней. Она не несет ответственности за поступки Ричарда, как и я не отвечаю за поступки брата.

– Что бы ни случилось, ты в этом не виновата, – говорю я. – Если ты еще что-нибудь вспомнишь, позвони мне, пожалуйста!

Я допиваю кофе и встаю, я уже почти ухожу, но тут Алисия хватает меня за руку.

– Есть еще кое-что, – говорит она и начинает шептать. – Однажды я видела документальный фильм про американца, который убил свою жену и выбросил ее тело в море.

– Так? – говорю я, не совсем понимая, к чему она клонит.

– Когда мы встречались, у Ричарда был катер, не думаю, что он его продал, – Алисия встречается со мной взглядом, ее зрачки расширены. – Даже думать об этом страшно, и, возможно, я не имею права высказывать подобные подозрения, но полиции стоит поискать этот катер.

Я холодею, чувствую, как становится тяжело на сердце.

– Спасибо, – говорю я и кладу руку ей на плечо. – Спасибо, что ты мне это рассказала.

Глава 53

Первым делом я звоню Мики. Когда он услышит мой рассказ, уверена, он мне поможет. Но он не отвечает, после трех неудачных попыток я решаю, что он, скорее всего, на работе, и еду на велосипеде в участок.

В зале ожидания, как обычно, много народу, я обращаюсь на стойку регистрации и прошу, чтобы вызвали Мики. Мужчина за стойкой спрашивает меня, по какому вопросу я пришла, но я отказываюсь говорить, и он поджимает губы.

Я сажусь и жду. С одной стороны от меня сидит женщина с двумя маленькими детьми, которые все время залезают на скамейки, с другой – пожилая пара, одетая по-зимнему, хотя на дворе еще только октябрь. Я обратила внимание на молодую женщину, сидящую в углу, согнувшись. Воротник куртки она натянула до самого носа, видны только глаза, но она кажется мне знакомой.

Мики появляется в коридоре у стеклянной двери. Он перекидывается несколькими словами с полицейским в форме, который дежурит в зале ожидания. Когда Мики замечает меня, он сразу же напрягается. Я встаю и изо всех сил пытаюсь показать ему, что я пришла по делу.

– Привет, – говорю я спокойно.

Мики стоит, широко расставив ноги и сложив руки на груди.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Это не может подождать до вечера? У меня скоро встреча.

– Пожалуйста, – прошу я, наклоняя голову. – Это быстро.

Он вздыхает, оглядывается и проводит меня в ту часть зала ожидания, где никого нет. – Ладно, что случилось?

Я пытаюсь сформулировать в голове все, что я хочу ему сказать, я знаю, что он рассердится, когда узнает, почему я пришла. Но полиции нужно знать то, что рассказала мне Алисия.

– Я только что встречалась с бывшей девушкой Ричарда Бофорса, – говорю я тихим голосом. – Она рассказала, что у него взрывной характер, что он вел себя с ней достаточно жестоко. Она считает, что он мог что-то сделать с Линнеей.

– Да?

– Да, тебе нужно рассказать об этом следователям, которые ведут это дело. Разве ты не понимаешь, Дани не виноват!

– И ты считаешь, что именно я должен сообщить следователям эту информацию? – Он вздыхает.

– А к кому еще мне обратиться? Этот Кристиан Валлин с самого начала решил для себя, что Дани что-то с ней сделал.

Мики потирает лоб.

– Лидия, я не могу вмешиваться в чужое расследование. Если Ричард Бофорс виновен, они это выяснят. Но процесс должен идти своим чередом.

– Но ведь Дани сидит в тюрьме, – слишком громко говорю я, и пожилая пара оглядывается на меня.

– Если никаких доказательств против него нет, его отпустят.

– У Ричарда Бофорса есть катер, – продолжаю я и долгим взглядом смотрю на Мики.

– И что? Это не преступление.

– Он мог сбросить тело Линнеи в море.

Мики берет меня за руку и притягивает к себе.

– Прекрати, – шепчет он. – Нельзя так себя вести. Ты вообще слышишь, что ты говоришь?

– Что я говорю? Я пытаюсь помочь брату. Вам нужно проверить катер, – говорю я и чувствую острое отчаяние. Я все еще люблю Мики, но если он сейчас меня не послушает, даже не знаю, смогу ли я его когда-нибудь простить.

– Ладно, – говорит он, успокаивающе обнимая меня. – Я поговорю с Валлином.

– Обещаешь?

– Обещаю, – говорит он. В этот момент жужжит его телефон, он достает его из кармана. – Подожди, мне нужно ответить на сообщение.

Краем глаза я замечаю, что девушка в углу встает, к ней подходит человек в форме, стоявший до этого у стеклянной двери. Он улыбается и протягивает ей руку, но вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, она прижимается к стене. Они несколько минут разговаривают, и тут открывается входная дверь, заходит Ричард Бофорс. На нем куртка цвета морской волны поверх костюма и черный шарф, небрежно переброшенный через плечо.

– Линнея! – восклицает он и бросается к девушке. Он крепко обнимает ее и шепчет ей что-то на ухо.

Остальные посетители начинают переглядываться. Я замечаю, что все смотрят в этот угол, слышу их перешептывание.

– Это она, пропавшая девушка! Они нашли ее!

Я смотрю на Линнею, на Ричарда Бофорса, обнимающего свою девушку.

– Господи, я так волновался, – говорит он достаточно громко, чтобы всем было слышно. – Где ты была?

Линнея не отвечает, у нее пустой взгляд.

– Как здорово, что Оливер заметил, что ты здесь сидишь, – говорит он, пожимая руку полицейскому в форме. – Спасибо, что позвонил.

– Разумеется, – отвечает полицейский. – Я думаю, что следственная группа захочет поговорить с Линнеей.

Он жестом приглашает их пройти в стеклянную дверь, но Ричард качает головой.

– Ты ведь видишь, в каком она состоянии. Линнее нужно отдохнуть. Важнее всего, что она вернулась целой и невредимой, не так ли?

– Как ты считаешь, Линнея? – спрашивает полицейский. – Ты сможешь поговорить со следователями? Валлина сейчас нет на месте, но я уже позвонил и сообщил ему, что ты здесь.

– Да ладно тебе, Оливер. Разве ты не понимаешь, что Линнея хочет домой? – говорит Ричард Бофорс. – Вопросы могут подождать.

– Мне очень жаль, но я не могу отпустить Линнею, не поговорив с ней.

Ричард Бофорс обреченно вздыхает. Он заметно нервничает, но все-таки проходит вместе с Линнеей за стеклянную дверь в основное здание участка.

Я чувствую невероятное облегчение оттого, что вижу Линнею. Хотя я никогда всерьез не верила, что мой брат мог что-то ей сделать, знать, что полиции больше нечего ему предъявить, очень приятно.

– Вот видишь, – говорит Мики, засовывая мобильный в карман брюк. – Линнея Арвидссон вернулась.

– Да, конечно, это чудесно. Где же она была все это время и почему не давала о себе знать? – говорю я, провожая взглядом исчезающую за стеклянной дверью Линнею. Что-то в ее позе вызывает у меня беспокойство. – Ты не можешь с ней поговорить?

– Зачем?

– Чтобы узнать, что случилось. Она очень плохо выглядит.

– Я же уже сказал тебе, что не могу вмешиваться. Возможно, Линнея уехала во внезапный отпуск куда-то в глушь и забыла сказать об этом своему молодому человеку. И у нее явно все хорошо.

– Здесь что-то не так, – говорю я.

– Хватит. – Мики вздыхает. – Ты не можешь вмешиваться в жизнь других людей, как бы тебе этого ни хотелось. Она жива, никто не выбросил ее тело в море.

Я хмыкаю, он улыбается в первый раз за сегодняшний день.

– Садись и подожди, я узнаю, что теперь будет с Дани. Надеюсь, это значит, что его отпустят.

Мики ушел, а я сажусь на скамейку и думаю о том, что только что произошло, но, несмотря на все старания, у меня не получается состыковать кусочки пазла. Через некоторое время Линнея и Ричард Бофорс появляются снова. Его рука лежит у нее на талии, Ричард провожает девушку через зал ожидания и выводит из полицейского участка. Я удивленно оглядываюсь. Неужели они уже закончили?

Вообще-то мне нужно подождать Мики, но меня тянет к Линнее. Может быть, это инстинкт защитника, но я не хочу, чтобы она оставалась наедине с этим человеком, поэтому я встаю и выхожу вслед за ними.

Я смотрю издалека на то, как они обходят здание. Во всей этой ситуации есть что-то странное. Они совершенно не похожи на только что воссоединившуюся влюбленную пару. Между ними нет нежности, они даже не улыбаются друг другу. Скорее Ричард напоминает возмущенного родителя, который ведет домой непослушного ребенка. Он крепко держит Линнею за руку и почти тащит ее за собой.

Они садятся в черный автомобиль, припаркованный за полицейским участком. Я быстро отсоединяю свой велосипед, автомобиль проезжает мимо меня и поворачивает на улицу Дроттнинггатан, я еду за ним.

Они выезжают на Вестра-Хамнен, я очень стараюсь держаться рядом. На улице Шлоттсгатан я их теряю, но благодаря дорожным работам и светофорам догоняю возле площади Кокум. Я замечаю, как они поворачивают на парковку возле улицы Пропеллергатан.

Я пристегиваю велосипед и выхожу на набережную Сундспроменаден. Ветер усилился, волосы Линнеи падают на ее усталое лицо. Я думаю о том, что я могу сделать в этой ситуации, может быть, подойти к ним и заговорить с Линнеей, представившись ее однокурсницей. Пригласить ее в кафе, настоять, чтобы она пошла со мной. Но я сразу же понимаю, что это не сработает. Ричард ее не отпустит, его ярость чувствуется даже на расстоянии.

Они заходят в белый дом, я подхожу к входной двери. В голове роятся вопросы. Где была Линнея? Как это связано с моим братом? Он ведь тоже пропал, и его мобильный тоже отключен. Почему они стояли рядом на Центральном вокзале?

Может быть, она пыталась уйти от Ричарда Бофорса, а Дани помог ей спрятаться от ее опасного парня. Но почему же тогда она сейчас пошла с ним? Разве она не должна была рассказать все полиции?

Я думаю об их объятии, о том, что Ричард Бофорс что-то прошептал в ухо Линнее. Если она от него сбежала, что же такое он ей сказал, что ей пришлось пойти с ним?

Несколько секунд я жду, а потом прохожу за ними в подъезд и слышу, как закрывается дверь квартиры. Я быстро поднимаюсь по лестнице и нахожу дверь, на которой значится «Р. Бофорс и Л. Арвидссон». Из-за двери слышится голос Ричарда. Он говорит очень громко, я прислушиваюсь.

– Черт возьми, Линнея. Как ты могла поступить со мной так после всего, что я для тебя сделал? Это он заставил тебя украсть мои вещи? А? Верните мне вещи, украшения и блокнот.

Какое-то время ничего не слышно, потом Ричард начинает снова:

– Тебе нечего сказать? Я жду извинений.

– Извини.

– Что? Я не слышу. Что ты сказала?

– Извини, – повторяет она чуть громче.

– Ты должна быть счастлива, что ты мне нужна, чтобы разобраться с этим делом. С этого момента ты будешь делать только то, что я тебе скажу. Этот черномазый заставил тебя украсть украшения. Он запер тебя там, где вы были, но тебе удалось сбежать. Ты поняла?

Я понимаю, что они говорят о Дани, и чувствую, как у меня сжимается живот.

– Но все было не так, – протестует Линнея.

– Да мне плевать!

– Ты сказал, что оставишь его в покое, если я пойду с тобой.

– И как же я это сделаю? Тебя похитили, именно так я и сказал Оливеру. Это единственное разумное объяснение.

Как можно тише я достаю мобильный и отправлю сообщение Мики. SOS! Квартира Линнеи! Срочно!

– Даниель ничего не сделал, – всхлипывает Линнея.

– Ты что, совсем глупая? Неужели ты думаешь, что он правда тебя любит? Разве ты не понимаешь, что ему нужны только мои деньги?

– Это не так.

– Неужели? Кажется, он не особо раздумывал, прежде чем заложить твои часы.

– Это была моя идея, мне нужны были деньги на паспорт, потому что ты украл мой.

– Я не крал твой паспорт, он лежит в нашем сейфе.

– Тогда отдай его мне.

– Хорошо. Проблема решена. Теперь я хочу услышать, что ты скажешь, когда сюда явятся следователи.

– Я не буду врать полиции.

За дверью все стихло, а потом я услышала крик Линнеи.

– Ай! Отпусти меня!

– Не отпущу, пока ты не пообещаешь сделать то, что я сказал.

Она снова закричала, и в ее голосе слышалась боль.

В моих висках стучит кровь. Этажом ниже открывается дверь, на лестничную клетку выглядывает седая женщина и смотрит на меня.

– Вызовите полицию! – говорю я так четко, как только могу, стараясь, чтобы в квартире Ричарда меня не было слышно. Женщина смотрит на меня, и я понимаю, что ей кажется странным, что я стою и подслушиваю у двери. – Торопитесь! – шепчу я и слышу, как она уходит и закрывает за собой дверь.

Я не знаю, что мне делать, но, услышав приглушенный удар, я отхожу от двери.

– Пожалуйста, перестань, – рыдает Линнея.

Дверная ручка дергается. Я понимаю, что она пытается выбраться, и спустя несколько секунд дверь открывается.

Глаза Линнеи широко распахнуты, она пытается освободиться от Ричарда Бофорса, который крепко держит ее за руку.

– Вернись! – рычит он.

Она упирается в дверной косяк, пытаясь вырваться. Она тяжело дышит, он отпускает ее руку, и она падает на лестничную клетку. Но успевает проползти всего несколько метров, и он снова ее настигает.

– Что за черт, Линнея! – орет он, хватая ее за талию, но она успевает зацепиться за перила лестницы и отчаянно сопротивляется.

– Отпусти ее! – кричу я.

Никто из них не замечал меня до этого, Линнея смотрит на меня с удивлением. Ричард Бофорс тоже смотрит на меня, но я не знаю, узнает ли он меня.

– Не вмешивайся, – шипит он.

– Оставь ее в покое, – продолжаю я, не решаясь подойти поближе.

Он смотрит на меня взглядом, полным ненависти, и еще крепче сжимает руку Линнеи.

– Пойдем, Линнея. Все это крайне неловко. Пойдем внутрь.

– Ни за что! – кричит она.

Ричард вздыхает и отпускает ее руку.

– Ладно, поступай как хочешь.

Линнея смотрит на меня, я киваю ей. Я думаю о том, что нам нужно поскорее убраться отсюда, но как только я делаю к ней первый шаг, он хватает ее за горло и сжимает.

– Ты думала, что сможешь так просто сбежать?

Он тащит ее обратно, свободной рукой разжимая ее пальцы на перилах.

Я слышу, как Линнея пытается вздохнуть. Она старается высвободиться, но у нее не получается. Воротник рубашки Ричарда расстегнут, большая вена пульсирует на шее.

Я все так же тихо стою, замерев, но когда я вижу, что лицо Линнеи бледнеет, я словно оживаю. Я бегу вперед, бросаюсь на его широкую спину и пытаюсь оттащить его от нее, но у меня не получается.

– Помогите! – кричу я. – Нам нужна помощь!

Но никто не приходит.

Во мне нарастает отчаяние. Я не знаю, видел ли Мики мое сообщение. Не знаю, послушает ли он меня.

Лицо Линнеи – мертвенно-бледное, глаза закатились. Я не понимаю, что происходит, почему он так поступает. Я настолько шокирована, что вижу все вокруг в замедленном темпе.

– Отпусти ее! – кричу я так громко, что у меня звенит в ушах. Но это не помогает.

Дверь в квартиру распахнута, я отпускаю Ричарда Бофорса и ищу что-то, что может заставить его выпустить Линнею. Наконец я вижу стеклянный цилиндр на мраморной подставке, беру его и изо всех сил бью им Ричарда.

Ощущение совсем не такое, как когда что-то твердое встречается с черепом. Звук гораздо тише, чем я ожидала, да и столкновение мягче. Словно цилиндр ударяется о пуховую перину.

Сначала мне непонятно, эффективны ли мои удары. А потом я вижу по реакции Линнеи, что что-то происходит. Ричард Бофорс отпускает ее и хватается за шею, из которой идет кровь.

Я понимаю, что нам нужно бежать как можно скорее, но едва успеваю собраться с мыслями, как Ричард хватает меня за волосы и притягивает к себе. Я падаю и едва успеваю выставить вперед руки, чтобы приглушить удар, но колени ударяются о жесткий каменный пол, боль пронзает ногу.

Когда он поднимает меня за волосы, у меня начинает гореть голова. Он бьет меня ногой в живот, все мое тело вздрагивает от этого удара. Я никогда раньше не испытывала такой боли. Я не могу дышать.

– Если ты кому-нибудь скажешь хоть слово о том, что слышала, я тебя убью. Понятно?

– Пожалуйста, отпусти ее, – хрипит Линнея. – Она здесь ни при чем!

Но он ее не слышит.

Я лежу, свернувшись калачиком, боль вибрирует во всем теле. Мне так больно, что я вообще не понимаю, смогу ли когда-нибудь снова двигаться.

– Отвечай! – кричит он, но я не могу выдавить из себя ни слова, и когда он сильнее сжимает мои волосы, мне кажется, что в голову вонзаются тысячи иголок.

Ричард Бофорс поднимает меня на колени и собирается ударить еще раз. И в этот момент я что-то слышу. Это странный звук, что-то среднее между стоном и громким воем. Ричард Бофорс теряется. Он стоит прямо у края лестницы и едва успевает отпустить мои волосы, как Линнея подбегает и изо всех сил толкает его вниз.

Я вижу, как он шатается. Он машет руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но там ничего нет, и секунду спустя он теряет равновесие и падает спиной вниз. Он тяжело скатывается по ступенькам, приземляется на следующей площадке, ударяется головой о стену. И остается лежать.

Линнея берет меня за руку и помогает подняться. У меня болит бок, мне трудно стоять прямо, и я прислоняюсь к перилам. В широкое окно над пролетом лестницы, где лежит Ричард Бофорс, я вижу, как чуть ниже на улице останавливается полицейский автомобиль.

Я вся дрожу, во рту чувствуется привкус крови. Линнея смотрит вниз на лестничную площадку, а потом поворачивается ко мне. Ее большие глаза опухли, и, хотя мы не знаем друг друга, она обнимает меня.

Ее волосы пахнут лесом, она тихо плачет. Я тоже ее обнимаю, мы стоим, не говоря ни слова.

Мики поднимается по лестнице, и мне становится легче. Я шатаюсь и стараюсь глубоко дышать.

Мики трогает шею Ричарда Бофорса и что-то говорит в рацию. Она шуршит, я слышу голоса, но у меня нет сил прислушиваться. Он всего за два шага преодолевает лестницу к нам наверх. Я чувствую огромное облегчение оттого, что он здесь.

Очень скоро лестница заполняется людьми. Две медсестры «Скорой помощи» подхватывают нас с Линнеей под локти и проводят в квартиру. Они осматривают нас, а полиция задает вопросы. Я отвечаю так подробно, как только могу, но чувствую себя словно в тумане. Мне кажется, что я не спала несколько суток. В глазах песок, единственное, чего мне сейчас хочется, это лечь и уснуть. Потому что я знаю, что этот кошмар наконец закончился.

Глава 54

Я ставлю на стол поднос с кремшнитой, пирожными из масляного теста с ванильным кремом, которые так любила мама. А потом сажусь за стол рядом с Дани и Милой. Линнея тоже должна быть здесь, но она опаздывает, так что впервые за много лет мы втроем наедине.

Когда выяснилось, что произошло, Мила выразила надежду, что Линнея стоила всех этих хлопот. Она все еще не до конца ей доверяет, а вот я совершенно не сомневаюсь в том, что она прекрасно подходит Дани. Никогда еще не видела его таким счастливым. Кажется, у них с Линнеей все замечательно. К тому же я чувствую к ней особенную привязанность. События возле квартиры Ричарда Бофорса связали нас невидимой нитью.

Снаружи падает первый снег. В свете уличных фонарей кружат огромные, как кусочки ваты, снежинки. Ветер подхватывает снег и словно пудрой осыпает город, отчего кажется, будто он весь светится.

Дани отпивает кофе. Он неохотно рассказывает о произошедшем, но я знаю, что в последнее время ему пришлось нелегко. Он потерял работу, и из-за следствия им с Линнеей не удалось отправиться в путешествие. И хотя я понимаю, как сильно они хотят уехать, я все-таки благодарна за то, что они здесь. Каждый раз, когда я вижу Дани, я чувствую себя счастливой. Какое облегчение, что все уладилось. Что он в порядке.

– Как там на складе? – спрашиваю я.

Дани вертит в руках чашку кофе.

– Нормально.

– Тебе там не нравится?

– Нравится. Конечно, это не работа мечты, но деньги, по крайней мере, платят.

– Ты расстроился, что не смог остаться работать в кафе? – спрашивает Мила.

Дани пожимает плечами.

– Ой, да все равно бы долго это не продлилось. К тому же мне больше не нужно ездить в Вестра-Хамнен, – говорит он улыбаясь. – Хорошо, что Линнее предложили продолжить обучение в университете в Лондоне в следующем семестре.

Мила кивает.

– Мы собираемся поехать в Загреб, чтобы показать детям, где выросли их бабушка и дедушка, – говорит она.

Я поворачиваюсь к Дани, он так же удивлен, как и я.

– Правда?

– Да, конечно. Я хочу, чтобы Макс и Эллен знали, откуда они родом.

– Замечательная мысль, – отвечаю я.

– Почему мы никогда не ездили в Хорватию? – спрашивает Дани. – Я хочу сказать, ведь папа так часто рассказывал о дедушкином ресторане, о том, как здорово они жили.

– Не знаю, – говорит Мила. – Как-то не получилось. А может быть, он несколько приукрасил действительность.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

Мила поправляет прическу, я вижу, что она думает над тем, как ей ответить на этот вопрос.

– Однажды я спросила у мамы, – говорит она наконец, – почему дедушка не помогает нам деньгами, если он сказочно богат. Она сказала, что папины рассказы – не совсем правда. У дедушки не было собственного ресторана, он просто работал в ресторане. Но я должна была хранить этот секрет.

Я уставилась на Милу, не в силах поверить в то, что она только что сказала. Неужели папа выдумал все эти истории о ресторане в Загребе?

– Почему он нам врал? – спрашивает Дани.

– Не знаю. Может быть, он хотел, чтобы у нас была надежда на светлое будущее. Хотел показать, что он родом из успешной семьи.

Я хочу что-то сказать, но тут слышу, что папа заворочался в своей комнате. Он спал, но, видимо, проснулся. Я собираюсь встать, но Мила меня опережает.

– Я подойду к нему, – говорит она и уходит.

– Мила сказала, что они ищут квартиру для папы, – говорит Дани и смотрит на меня.

Я сжимаю в руке салфетку и киваю:

– Да.

– Они что-нибудь нашли?

– Есть симпатичная квартира в Окси, недалеко от них.

– Звучит отлично.

– Посмотрим.

– Ты ведь знаешь, что не должна нести за него ответственность в одиночку, – продолжает он. – Ты имеешь право жить своей жизнью.

– Знаю. Но я не совсем к этому готова.

Последние несколько месяцев были весьма непростыми, но теперь все потихоньку входит в свою колею. Сначала газеты писали о деле Линнеи ежедневно, у входа в подъезд нас поджидали репортеры. Дани и Линнее предлагали деньги за то, чтобы они рассказали о случившемся, но оба отказались. Выдержать весь этот переполох было довольно тяжело, однако я благодарна средствам массовой информации, быстро выяснившим, что Дани невиновен.

В марте начнется судебный процесс против Ричарда Бофорса, и никто из нас не сможет расслабиться прежде, чем он завершится. Он сидит под арестом с того самого дня, когда я пошла за ним и Линнеей на Сундспроменаден. Его подозревают сразу в нескольких преступлениях. Помимо ложного доноса, угроз, нанесения тяжких телесных повреждений и покушения на убийство его подозревают также в экономических преступлениях. Прокурор уверен, что его приговорят к тюремному заключению.

Иногда мне все еще снятся кошмары о том, что мне пришлось пережить, я просыпаюсь, а перед глазами все еще стоят ужасные картинки. Постепенно мне становится лучше, но я боюсь, что, когда придется давать показания в суде, ситуация снова ухудшится.

Мила и папа приходят и садятся за стол. Волосы у папы растрепаны, заметно, что он только что проснулся, но он улыбается нам.

– Дани, Лидья и Мила, – бормочет он. – Мои дети.

Мы наливаем ему кофе и даем пирожное, он ест с большим аппетитом.

– Ваша мама любит кремшниту, – говорит он. – Это она испекла?

– Нет, Лидья, – отвечает Мила, смахивая крошки с его усов.

– Лидья, какая же ты молодец.

– Спасибо, папа. Есть еще, если хочешь.

Пищит мой телефон, я включаю его и вижу сообщение от Мики. Он пишет, что собирается сегодня вечером приготовить лазанью, но будет лучше, если я поем прежде, чем прийти к нему, на всякий случай. Я выключаю телефон и улыбаюсь.

Мики очень помогает нам с тех пор, как все выяснилось. Он все время был рядом, поддерживал меня, отвечал на вопросы, а пока я лежала в больнице, навещал меня каждый день. Я думаю, его мучают угрызения совести за то, что он не прислушался к моим словам, что с Ричардом Бофорсом что-то не так, видимо, он считает, что в случившемся есть и его вина. Мы потихоньку начали сближаться, но пока находимся на той же стадии, что и в прошлый раз, когда решили расстаться. Я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь быть вместе, но я очень на это надеюсь.

– Как ты после всего, что случилось? – спрашивает Дани. В его голосе слышится нежность, он искренне интересуется.

Я смотрю в окно, где одинокая снегоочистительная машина чистит дорогу. Вдоль нее образуются серые холмики, на город опускаются сумерки, они резко контрастируют с теплым светом на нашей кухне. Я думаю о том, что мама была бы рада видеть нас вместе.

Я не знаю почему, но что-то изменилось. Все случившееся повлияло на меня. Моя твердая оболочка размягчилась, она мне больше не нужна. Кажется, я нахожусь сейчас на своем месте. Словно мир наконец пришел в равновесие.

Я встречаюсь с Дани глазами и вижу, что он понимает меня. Мы справились, несмотря ни на что. Мы все еще одна семья.

Примечания

1

Американская рок-группа, сочетающая элементы металла и хип-хопа.

2

Моя удача (хорв.).

3

Спокойной ночи! (хорв.)

4

Аббревиатура ACAB – «All cops are bastards» – «все копы ублюдки».

5

Договорились (англ.).

6

Мой друг (араб.).

7

Посреди ничего (англ.).

8

Взаимовыгодная ситуация (англ.).

Content

Фрида Шибек
Под чужим солнцем

Лидия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Дани

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Линнея

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Лидия

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Примечания