Эллисон Майклс

До встречи в феврале

Пролог

Джейсон

Берлингтон, Вермонт

– Куда вы меня отправляете?

– В Лос-Анджелес. – С энтузиазмом бросил Джим Макдугалл, словно за такое предложение я должен ноги ему целовать. – Ты позарез нужен в калифорнийском филиале.

Сложно представить, что такого могло случиться в головном офисе «Прайм-Тайм», чтобы я там понадобился «позарез». Массовые забастовки сотрудников нагрянули перед сезоном праздников? Вспышка смертельного вируса положила весь штат? Сильнейшее землетрясение смело с лица земли половину города? Я верил в свои силы и считал себя отличным рекламщиком, но всего лишь по меркам уютного Берлингтона, не глянцевого Лос-Анджелеса.

Стюарт Хантли великолепно справлялся со своей ролью зама и податливо закивал, подписываясь под каждым словом начальника.

– Зачем я им понадобился?

– Их директор по рекламе уходит в декрет. Выпросила у правления три месяца отпуска. Какое расточительство! – Закатил глаза Макдугалл. – Замену искали несколько недель, но так никого и не нашли.

Проработав бок о бок с Джимом Мадугаллом, королём рекламы в наших краях, уже восемь лет, я успел привыкнуть ко всем странностям и дикостям его натуры и был готов к любой выходке.

Кроме этой.

– Все нужны на своих местах. – Подытожил Джим, почёсывая квадратный подбородок.

– А я, значит, на своём месте не нужен? – Ядовито бросил я, не веря своим ушам.

– Нужен, Джейсон. Но в данный момент там ты нужен больше.

Его мясистая рука с розовыми пальцами так похожими на сосиски «Морнинг Стар», рекламу которых мы запустили буквально две недели назад, протянула мне белый конверт.

– Твой билет на самолёт. – Сказал он сквозь усы-щётку. Каждый раз, как он говорил, казалось, что кто-то подметает пол. – Вылет в восемь утра через три дня, так что у тебя полно времени, чтобы собрать вещи.

Я неохотно взял конверт, словно смертный приговор из рук судьи. Меня ждала трёхмесячная ссылка в городе, где я не был уже восемь лет, едва получил университетский диплом. Я ведь специально уехал оттуда назад в Берлингтон, чтобы быть поближе к семье, хотя перспектив и денег в Лос-Анджелесе куда как больше. Кто знает, быть может, останься я в Городе ангелов, уже бы дослужился до управляющего филиалом, женился на длинноногой актрисе из Голливуда и сколотил состояние размером с башню Биг-Бен. Но меня вполне устраивала спокойная жизнь здесь, в Вермонте, в своём уютном коттедже на окраине, обласканным родительской заботой и пахучей кожей новенького «порше».

– Я не стал просить Линду снять для тебя отель. Можешь выбрать любое жильё, компания всё оплатит. – Великодушно раздобрился Джим. – Только не наглей. Твоя продолжительная командировка не вписывалась в графу растрат, так что подыщи что-нибудь не больше ста пятидесяти за ночь. И так и быть, завтраки тоже за счёт компании. Небольшой бонус к твоим командировочным, которые ты получишь сегодня же вечером. Вопросы?

– Да…

– Отлично, задашь их своим новым коллегам в Лос-Анджелесе. – Джим махнул рукой, прогоняя меня, как противную мошку, что залетела в окно и бьётся о стекло, никак не попадая в форточку. – А теперь извини, нам со Стюартом надо пошептаться.

Вот так, за три минуты меня сняли со всех счетов и отослали на другой конец страны, как почтовую бандероль.

Любой каприз Джима Макдугалла выполнялся сиюминутно. Всегда находился козёл отпущения, который попадал под горячую руку. И бывало забавно наблюдать, если этим козлом оказывался новичок из отдела по работе с клиентами, который потел уже от того, что усы босса смотрели в его сторону. Восемь лет назад я был тем самым новичком и сам проходил через все круги ада под началом Джима Макдугалла. Но я-то думал, что эти времена давно в прошлом.

Неприятно сознавать, что на этот раз козлом отпущения сделали меня.

Эмма

Лос-Анджелес, Калифорния

Чёрт бы тебя побрал, Гэбриэл Бертье! Тебя, твою галерею и твою новую музу, которая со своим языком управляется куда виртуознее, чем с кистью.

Револьверные двери выплюнули меня на вспотевшую улицу, словно мусоринку из зубов. Такой я себя и ощущала – колючим кусочком пожёванного салата, застрявшим не на своём месте.

Прохожие шарахнулись от моей ноши, как от револьвера, барабан которого набит под завязку. Хотя руки мои сжимали не железную рукоять, а деревянные рамы двух последних картин, что посчастливилось утащить с собой из «Арт Бертье». Боюсь, что мои пейзажи Плайя Дель Рей и Эль Пуэбло другим способом было не вернуть. Я трудилась над ними несколько месяцев! Мои первые стоящие работы после приезда в Город ангелов. Благодаря им Сид заметила меня и предложила выставляться в галерее Гэбриэла, после чего моя карьера, репутация и жизнь в целом взметнулись вверх. Пока всё не рухнуло на самое дно.

Каблуки в двенадцать сантиметров – убийственная обувка для того, чтобы перетащить на себе две громадины весом в семь килограмм каждая и запихнуть в такси, что уже поджидало у бордюра. Но кто ж знал, что сегодня меня ждёт побег и кража предметов искусства из картинной галереи? Если б вселенная подала мне хотя бы крошечный знак, я бы надела кроссовки и вызвала двух амбалов с бицепсами размером с колонны, что Гэбриэл первым делом возделал в своей галерее. Чёртов Гэбриэл! И его чёртова галерея!

Моё кряхтение и скрюченная походка сильно выбивались из помпезной роскоши Вениса, где обитали художники и городская богема. Кое-как я дотолкала полотна до канареечного цвета машинки, но водитель тут же выскочил и вскинул руки к небу.

– Вы что, собираетесь запихнуть это внутрь?

Я – художник, а не архитектор. Мои представления о формах и размерах – скорее плод воображения, чем наука, так что я и правда думала, что две картины длиной почти в полтора метра сойдут за двух попутчиков на заднем сидении среднестатистического такого такси. Они ведь доходили мне почти до макушки, если бы я сбросила свои «Лабутены» прямо на тротуаре Палмс-бульвар! А я и забыла предупредить об этом, когда заказывала «Убер». Видно, мужчина в шофёрской кепочке и льняных брюках подумал о том же, потому что замахал руками, от чего пальмы на его рубашке зашелестели, словно на ветру.

– Я вас не возьму!

– То есть как не возьмёте? – Обмякла я, стукнув уголками рам об асфальт.

– Куда я, по-вашему, должен впихнуть это?

Он излишне театрально указал на картины.

– Но вы не имеете права отказать мне! Эй, и хватит называть мои картины «это»! – Оскорбилась я до глубины души. – Это искусство!

– Это – крупногабаритный груз. – Перешёл на альт водитель, жестикулируя с виртуозностью итальянца под впечатлением. – Так что вам нужен фургон с грузчиками, а не такси! Какой-то псих на прошлой неделе и так поцарапал мне потолок.

Мужчина откланялся и поспешил вернуться за руль, бездушно оставив меня посреди бульвара с полотнами и полным незнанием, что теперь делать. Похоже, ни один таксист не возьмёт меня на борт с такой-то поклажей.

– Вы так и бросите меня здесь?! – Мой голос сломался и зазвучал расстроенной скрипкой. Вся моя жизнь за минуту превратилась в минор.

– Простите, дамочка! – Уже запихивая свои «пальмы» в салон, посочувствовал мужчина. – Босс меня убьёт, если с машиной случится что-то ещё.

Шины заскрипели по горячему асфальту и унесли мою возможность эффектно уехать прочь. Наверняка Гэбриэл видел мой неудачный уход «по-английски» через окно и посмеивался над тем, какая я неудачница. Я стояла у бордюра и смотрела вслед уносящемуся такси с таким чувством, словно от меня умчалась последняя надежда. Попыталась поймать ещё пару машин, но никто не хотел брать девушку с внушительным багажом. Все мужчины одинаковые! Кого-то пугают огромные картины, кого-то – огромная ответственность!

Один умник предложил привязать полотна на крышу и домчать с ветерком, но я в ужасе прижала своё детище поближе к себе, оберегая с материнской заботой.

– Это вам не дырявое кресло! – Вздёрнула я нос повыше.

Самое время вызвать грузовое такси, но только теперь я осознала, что забыла сумочку в галерее. Пока хватала картины и уносила ноги – что не так-то просто на высоте в пятнадцать сантиметров! – я бросила её на бархатную кушетку у колонны, так там и оставила. Хорошо хоть телефон захватила в карман шорт, потому что возвращаться я не собиралась. Не хватало ещё позориться перед Гэбриэлом и его новой пассией, которые и без того станут обсуждать мой конфузный грабёж картинной галереи.

Чёрт с ней, с этой сумочкой! Как и с Гэбриэлом! «Фенди» стоит несколько тысяч, что гораздо дешевле моего растоптанного самолюбия.

Но мобильник сдох, как подстреленный бездомный пёс.

Послав любовь всей своей жизни к чертям в третий раз – на счастье – я подобрала картины и поплелась в сторону дома, прекрасно сознавая, что идти мне предстоит ни один квартал.

Подкашиваясь на каблуках через каждые десять метров. Путаясь в направлениях из-за набегающих на глаза слёз. Никто из прохожих даже не обратил внимания на экстравагантную даму с разбитым сердцем и двумя украденными картинами, бредущую почти на ходулях подальше от счастливого будущего. Такое зрелище не в новинку для Вениса, где каждый второй – творческий деятель с тонкой душевной организацией.

Моё искусство оказалось слишком великим, чтобы уместиться в такси. Но обида – ещё больше, чтобы уместиться в груди.

В какой-то момент я просто села напротив веганского кафе, где даже вывеска выглядела неаппетитно, прислонила полотна к каменному бортику и подозвала официанта. Заказала у него не блюдо дня, но телефон для одного звонка. Пришло время звонить Сид. Если кто и сможет вытащить меня со дна во второй раз, то только она.

Джейсон

– Три месяца? – Мамин голос долетел до меня из кухни вместе с посудным перезвоном. – Тебя не будет целых три месяца?

Когда мама нервничала, она шла на кухню и находила себе занятие, даже если там нечего было делать. Я точно помнил, что оставил на шкафчиках идеальный порядок, а в раковине не завалялось ни одной грязной кружки из-под кофе, но она всё равно нашла, что помыть. Всяко лучше, чем она станет кружить вокруг и отвлекать от поисков, которые я вёл уже двадцать минут.

– А как же день рождения Люка? – Перекрикивала мама напор воды. – А Рождество?

Что-то громко ляснуло с угрожающим звоном. Шум воды стих, зато мама возникла в дверном проёме с полотенцем на плече и ужасом на лице. Её давно не худенькое лицо вытянулось в кривоватый овал.

– Джейсон, а как же Рождество?! Ты пропустишь Рождество? Но никто никогда не пропускает Рождество!

Мама начинала тараторить, а это не к добру. Она напоминала старенький мопед, который всё быстрее тарахтит, но никак не заводится.

Рождество у Кларков трижды обведено в календаре красным. Как пиктограмма у кучки сектантов. Пропустить такое событие равносильно тяжкому преступлению, за которое светит если не тюремный срок, то уж точно штрафные санкции и исправительные работы.

Когда моя кузина не смогла приехать к нам в прошлом году, мать занесла её в чёрный список и заставила отдуваться на День Благодарения, так что ей пришлось готовить сразу две восьмикилограммовые индейки на всех гостей. А Кларки по парам не приезжают, а везут всех своих отпрысков.

Я наспех оглядел свой дом и ужаснулся, представив, как полчище Кларков разносит в пух и прах мою коллекцию наград по плаванию, распивает премиальный виски из бара или прожигает ковёр угольками из камина. А стоит всего лишь не явиться на Рождество в этом году. Мой взгляд остановился на маме, что выжидала в дверях и еле дышала от переизбытка чувств. Капля соуса на любимой белой скатерти могла свести её с ума. Что уж говорить о сыне, который не попадёт на главное семейное торжество?

– Не волнуйся, мам. Я обязательно выберусь домой на Рождество. – Успокоил я её и вернулся к отелям Лос-Анджелеса.

Вылет завтра утром, а я так и не определился, где остановиться. Всегда находилась какая-нибудь мелочь, из-за которой я отказывался вводить данные своей корпоративной карты. Вот, например, «Хартли» на Санта-Моника Бич. Пять звёзд из пяти, а какие виды из окна! Но когда Джим узнает, сколько в «Хартли» стоит ночь проживания, он четвертует меня голыми руками, а мне не сильно-то хотелось быть задушенным гигантскими сосисками. «Холидей Инн». Отличный сервис, хвалебные отзывы и добросовестная стоимость. Но расположен он в сорока минутах от офиса, а загруженный трафик Лос-Анджелеса заставит постоять в пробке ещё лишних полчаса.

В «Годфри Отеле» свободные номера остались лишь с окнами на проулок и дом напротив. В «Фигероа» отстроили шикарный бассейн, который будет отвлекать меня от работы и заманивать своей лазурной водой поплескаться и потянуть «Май-Тай» в шезлонге. Как вообще можно работать такой жарой, когда под боком бассейн с баром, а в миле – песчаный пляж с красотками в бикини?

Кто-то оставил комментарий, что в «Уилшире» плесень в ванной. В «Оушен Парк» грубая хостес, а в «Норманди» перебойный вай-фай. В «Тревелодже» зеркальные потолки, а я не настолько себя люблю, чтобы лицезреть свою пятую точку каждую секунду пребывания в номере.

В «Марипоса» кислотные диваны жёлтого цвета, а я ненавижу жёлтый после того случая с канарейками. В «Бэйсайд» водяные матрасы, а меня укачивает на волнах, из-за чего я больше никогда не позову девушку на яхту на первое свидание. Да и на любое другое тоже, учитывая, что случилось с моим желудком на борту.В «Джолли Роджер» вообще смежный санузел у двух номеров! Это в двадцать первом-то веке!

Больше шестисот отелей, но я в каждом нашёл, к чему придраться. Не то чтобы я весь из себя капризник, но если покидать дом, то хотя бы ради чего-то стоящего. Три месяца вдали от него – извольте хотя бы создать мне иллюзию уюта родных стен!

Но даже если отель оказывался приличным, кусался уже не я, а цена. Четыреста долларов за ночь может позволить себе губернатор или исполнительный директор какого-нибудь «Майкрософта», но никак не рекламщик из, можно сказать, единственной рекламной компании Берлингтона. Остановись я в Эл-Эй на пару ночей, я бы так не мелочился и выложил эти грабительские четыре сотни. Но за три месяца натекала такая сумма, что только продажа моего «порше» покрыла бы строчку расходов. Джим ни за что не пошёл бы на такое расточительство, потому с отелей я плавно перешёл на объявления о съёмных квартирах.

Но там всё было ещё печальней.

– Но почему отправляют именно тебя? – Изумилась мама.

Мысль о том, что я уеду так надолго, никак не укладывалась в её голове. У Бетти Кларк всё разложено по полочкам, всё на своих местах: полотенца, тапочки для гостей, садовые гномы, родные дети. И когда что-то выбивалось из общего порядка – полотенце для лица оказалось в стопке «для ног» или один из сыновей упархивал из гнезда на третьем десятке лет – всё в её вселенной рушилось.

– Потому что я ценный сотрудник. – Сказал я и понадеялся, что это действительно так.

– Но кто же будет заменять тебя?

– Кого-то уж точно найдут.

– Так вот пусть этого «кого-то» и отправляют в Лос-Анджелес. – Недовольно пробурчала мама. – А ты нужен здесь.

– Джим сказал, больше никого не нашли. – Вздохнул я, утомляясь от маминых восклицаний. – К тому же, у всех семьи, а меня здесь ничто не держит.

– Давно ведь тебе говорила, что тебе пора жениться!

– Мама, не начинай!

Когда тебе почти тридцать, причитания о том, что ты по-прежнему один, звучат чаще, чем приветствия. Если бы каждый раз, как меня спрашивали, почему я всё ещё холост, я получал сверху доллар, то давно бы сколотил состояние, уволился из рекламы и тогда уж без зазрения совести попивал себе «Май-Тай» у бассейна. Но не многие понимали, что не всем нужна вторая половинка для счастья. Только тем, кто не умеет быть счастливым сам по себе. А я порой сам себе завидовал.

Едва мне исполнилось двадцать пять, меня записали в разряд «старых дев». По меркам Кларков я уж точно запоздал с женитьбой на пару лет, и все усердно занялись моим личным счастьем, устраивая целые кастинги на роль моей будущей жены. Спустя четыре года свиданий вслепую и сватовства, я по-прежнему приходил на семейные праздники в гордом одиночестве, и у мамы наконец-то опустились руки. Давненько она не заговаривала о браке, так что надо мной зазвенели тревожные звоночки.

– Ну, может, и хорошо, что ты уезжаешь. – Надулась мама, стаскивая полотенце с плеча и намереваясь вернуться к посуде. – Найдёшь себе кого-нибудь в Лос-Анджелесе. Порадуешь мать на старости лет, а то мы с твоим отцом уже отчаялись!

– Я еду туда работать. Не искать тебе невестку. – Я знал, как умаслить маму, потому состроил улыбку сытого кота. А о Мэдисон и Карен ей было знать необязательно. – К тому же, мне никто не нужен. У меня уже есть одна любимая женщина.

– Проказник. – Хихикнула мама и шлёпнула меня полотенцем. Я обожал, когда она улыбалась. Счастье делало её моложе на несколько лет. За искренней улыбкой никто и не заметит морщин.

Мама подошла ко мне, обняла сзади и чмокнула в щёку, словно мне по-прежнему было пять лет, и я возился с машинками на досках нашей веранды.

– Я присмотрю за домом. – Нежно пообещала она и вразвалочку потопала на кухню, чтобы вернуться к посуде, требующей безотлагательного мытья. – И не забудь свою счастливую рубашку!

Я выглянул из-за крышки ноутбука на её плечи, что тяжестью стольких хлопот гнуло к полу. На седые волоски, что непокорно пробивались сквозь окрашенные волосы. На выступающие на шее позвонки, что частенько ныли и затекали от долгой беготни от плиты к стиральной машинке.

Я и не заметил, как мама постарела. Как скукожилась от многолетних тревог и забот о семье. Бетти Кларк вырастила троих отпрысков и пятерых внуков, не говоря уже о муже, который шёл четвёртым ребёнком в комплекте, потому что не умел сам о себе позаботиться. Она натёрла каждую поверхность в своей жизни до блеска и ни разу не пожаловалась. После того, что случилось в прошлом году, я не мог скинуть на маму ещё и заботу о коттедже, потому в который раз обрадовался своей затее дать объявление. Пока что никто не ответил, но ещё не вечер!

Закрыв «Букинг», я решил попытать счастья с арендой квартиры. Отели слишком бездушны, а я плохо схожусь с теми, с кем у меня много общего. Но не успел я просмотреть первую приличную квартиру, как на иконке почтового ящика высветился красный флажок. Новое сообщение. Я нахмурился, не узнав имени отправителя.

И кто такая эта Сид?

Эмма

Никогда не была сильна в аппликациях. Мои пальцы привыкли к кисти, но сегодня так мастерски управлялись с ножницами, что я даже подумала о том, чтобы сменить род деятельности. То ли злость, то ли «Барбареско» так вдохновили меня, но я орудовала ими, как садовник секатором. В любой другой день я бы не позволила себе откупорить вино за двести долларов, но бутылку ещё с месяц назад притащил Гэбриэл, так что грех было не выпить за его счёт. Тем более такой повод! В одну секунду я распрощалась и с карьерой, и с мужчиной. Бинго!

Дзинь. Голова Гэбриэла отскочила от тела и упала в кучку таких же голов, более улыбчивых, более серьёзных или более самодовольных.

Если бы меня попросили подобрать картинку к слову «отчаяние» для толкового словаря, то я бы предложила именно эту: молодая девушка в подвыпитом состоянии сидит одна в квартире и вырезает головы своего бывшего из всех совместных фотографий. Раз уж он искромсал мою жизнь, то я хотя бы искромсаю его личико. Прелестное французское личико с кривой усмешкой и ямочкой на подбородке. Ещё пару дней назад оно волновало меня, но теперь вызывало одну лишь тошноту. Или это «Барбареско», выпитое без закуски?

Гэбриэл Бертье отобрал у меня всё, над чем я работала последние два года. Карьеру художницы в столице творцов. Серьёзные отношения с намёком на продолжение. Самоуважение и понятие, куда двигаться дальше. Ну хотя и в этой неприличной истории у меня осталось хоть что-то приличное. Квартирка в Палмс с двумя просторными спальнями и небольшим кабинетом, что я обустроила в мансарде. Панорамные окна под потолком-куполом проводили идеальное освещение, а естественный свет и простор мыслей – что ещё нужно художнику?

Предыдущий жилец содержал в мансарде оранжерею, а когда съехал, оставил мне парочку зелёных растений, названия которых я бы не выговорила и в трезвом состоянии, не то, что после половины бутылки красного. А ещё целую стойку орхидей разных окрасов. Удивительно, как у такой безалаберной хозяйки, как я, они ещё живы и здоровы, причём цветут и пахнут похлеще, чем в моё отсутствие.

Я не особенно привязываюсь к живым существам. Жизнь без семьи учит выживать собственными силами. Но к своей маленькой оранжерее в студии я прикипела всем сердцем и даже дала всем цветам имена. Так что, если меня приглашают провести время в неприятной мне компании, я с чистой совестью могу отговориться тем, что у меня намечаются планы с Лидией, Флорой и Эльмой. Последнюю я, кстати, назвала в честь бабули, которая меня вырастила.

Как же будет жалко, если мне придётся продать эту прелестную квартирку с видом на зелёный скверик. В «Арт Бертье» выставлялись все мои работы, и многие из них покупались за приличные для начинающих художников суммы. Конечно, после всех финансовых проволочек, я получала лишь процент, но и за него была благодарна, ведь Гэбриэл не только заметил мой талант, но и согласился представлять его в своей галерее. Заработанные деньги шли на покрытие остатка по кредиту и кое-что оставалось на жизнь, но в роскоши я не купалась. Все мои дизайнерские вещи и вот такие бутылочки «Барбареско» – подарки Гэбриэла, который, как оказалось, щедр душой ко всем юным художницам.

Я всерьёз подумывала о том, чтобы выкинуть «Лабутены» – эти прелестные, блестящие, сногсшибательные лодочки из чёрной кожи и самих звёзд. Пятнадцать сантиметров изыска, которые делали мои бёдра ещё обворожительнее. Слишком уж они напоминали о Гэбриэле. И о его новой музе, которой он подарил точно такие же. Так я и вычислила их секрет. Гэбриэл Бертье допустил маленькую проволочку. Не хочешь попасться на измене – не дари своим любовницам одинаковые подарки. И не целуй их в засос средь бела дня.

Я оказалась на улице без работы, но вполне могу оказаться на улице без жилья, если не придумаю, как найти новый источник дохода и выплачивать взносы по кредиту за квартиру. Остаточная сумма была не так страшна, но я не могла потерять всё за пару просроченных месяцев. Я слишком много работала и слишком много пережила, чтобы закончить в переулке в компании бездомных людей и бродячих котов.

– Тебе повезло, что Гэбриэл не позвонил в полицию.

Учительский голос Сид с укором вещал из динамиков телефона. Я оставила её ругать меня по громкой связи на журнальном столике, куда складировала вырезанные головы Гэбриэла. Как жаль. Столько испорченных фотографий, где я вышла вполне себе ничего. Теперь у меня останется целый альбом фоток себя любимой с призрачной рукой на моём плече, но без тела, которому она принадлежит. Когда человек уходит из твоей жизни, он не исчезает навсегда. Его присутствие отдаёт фантомной болью, как после ампутации ноги. Только тебе ампутируют сердце.

– Он бы не посмел. – Икнула я, скорчив рожицу улыбающейся голове Гэбриэла. – Это мои картины.

– Да, но права на их продажу принадлежат «Арт Бертье». – Возразила Сид то, что я и так уже знала. – А ты просто стащила их со стен и уволокла с собой.

Они и теперь грелись в лучах осеннего солнышка на мансарде, бережно укрытые покрывалом от ультрафиолета и посторонних глаз. Я писала их несколько месяцев и просто не могла оставить Гэбриэлу, какие бы сделки мы не заключали.

– Я бы и остальные забрала, – созналась я без тени вины. – Но у меня, к сожалению, только две руки. Но я ещё вернусь за своим пейзажем с холмов Малхолланд Драйв, вот увидишь. Это одна из первых картин, которые я написала здесь, в Лос-Анджелесе, в своей новой жизни. Она должна быть у меня.

– Ох, Эмма, ты играешь с огнём…

– Когда тебя столько раз бросают в огонь, ты уже не боишься обжечься. Но ты лучше утешь меня хорошей новостью. Ты нашла кого-нибудь для меня?

– Прости, Эмма. – Жалобно вздохнула Сид. – Но никто из моих знакомых не рискнёт работать с молодыми художниками. Им нужны уже известные имена. На новизне денег не заработаешь, потому Гэбриэл и был идеальным вариантом. Он не боялся пробовать новое, не боялся искать свежие таланты.

– Причём таланты любого рода. – Пробормотала я в бокал, намекая на его новую пассию.

– Я тебя предупреждала…

– Знаю, Сид, знаю! Не читай мне нотаций, а лучше скажи, что делать. Скажи, что у тебя есть план!

– Вообще-то…

– Не может быть! – Я отбросила маленьких Гэбриэлов и придвинулась ближе к динамику, словно могла упустить нечто важное. – Сид, я тебя обожаю!

– Рано радуешься. Идея тебе не понравится. Но другой у меня нет.

– Надо кого-то убить? – Пошутила я.

– Нет.

– С кем-то переспать? – Испугалась я. До такого я бы уж точно не опустилась!

– Мы не в Голливуде!

Всего-то в парочке миль от него, ну да ладно.

– Не томи, Сид! Я согласна на всё, иначе мне не выплатить кредит за квартиру.

– Только ты так сразу не отказывайся.

Сид слишком хорошо меня знала, чтобы просить о подобном. Меня не заставить делать то, что мне категорически не хочется делать. Один толстосум-почитатель искусства предложил мне сто тысяч, если я напишу его портрет и приукрашу пару деталей в области его лысеющей кочерыжки и ширинки. Но я не привыкла врать – ни в жизни, ни в искусстве – потому отказалась изображать на его лысине буйный сад из волос, а самого его вместить в тело на три размера меньше. Так я лишилась ста тысяч, зато оставила при себе свою гордость. Хочешь хорошо получаться на портретах, налегай на педали, а не на «Биг Маки».

– Твои работы очень понравились одному состоятельному человеку. – Начала издалека Сид. – Его зовут Хьюго Максвелл, слышала о таком?

Я помотала головой и только потом вспомнила, что Сид меня не видит.

– Нет.

– А вот в Берлингтоне о нём слышал каждый.

– Где?

– В Берлингтоне. Это Вермонт.

– Ты хочешь сказать, что этот богатей из Вермонта хочет купить какую-то из моих картин?

– Нет. Он хочет, чтобы ты нарисовала для него серию картин.

Даже благородные градусы «Барбареско» не смогли усыпить мою бдительность. Довольно странная просьба от состоятельного человека, известного на весь городок в далёком штате Вермонт, к ещё неизвестному художнику, что не продала и десяти картин. Такое заманчивое предложение могло прийти в голову, только если за ним кроется что-нибудь непристойное.

Как только эта мысль пришла в мою слегка дурманую голову, я издала вопль ужаса.

– Всё в рамках приличий! – Осадила меня Сид. – И как раз по твоей части. Этот Хьюго Максвелл до смерти обожает родные края и хочет, чтобы ты изобразила несколько его особенно любимых мест. Открывает что-то вроде родовой галереи в своём поместье.

Поместье. Родовая галерея. Будто меня просили прибыть к имению Джейн Остен и запечатлеть своё почтение на вычурном балу. Звучало слишком заманчиво для той, кому некуда было податься. Кто ужинал вином и отчаянием.

– И что мне нужно делать?

– Поехать в Вермонт и встретиться с этим мистером Максвеллом. Скорее всего придётся задержаться на какое-то время, но о жилье не беспокойся.

Безумная догадка окрылила моё воображение.

– Я что же буду жить в его шикарном поместье?

Но Сид поступила как всегда – быстро спустила меня с небес на землю. Ложка дёгтя найдётся в каждой банке мёда.

– Нет. Но я нашла тебе уютный домик. – Воодушевлённо рассказывала Сид. – С камином, террасой для мольберта и видом на лес.

– Но это должно быть стоит бешеных денег?

– Сущие гроши. – Отмахнулась Сид. – Хозяин ищет того, кто присмотрит за его домом, пока он в отъезде. Его не будет три месяца, поэтому коттедж в твоём полном распоряжении.

Каждое Рождество мы с бабушкой Эльмой праздновали в тихом семейном кругу, правда, кругом его назвать язык не поворачивался. Мы скорее напоминали короткий отрезок, который соединял две точки. Я и бабушка. Зато наши узы были куда крепче, чем у семейств моих одноклассниц, где всё казалось показным. У нас же всё было по-настоящему. Скромный ужин с обязательными чесночными пампушками, творожный штоллен на десерт и маленькая ёлочка, что мы из года в год украшали старыми игрушками из коробки с чердака. На них местами красовались вмятины или сколы. У некоторых зверят не хватало уха или хвоста. А лампочки горели через одну. Но нам всегда хватало волшебства, потому что половину лапок мы завешивали конфетами.

Бабуля Эльма принималась закупаться сладостями за несколько недель до Рождества и прятала их от меня в шкафчике с отвёртками, куда думала я не залезу. Но я догадалась о её тайнике ещё лет в девять, когда искала спрятанный подарок на день рождения. Пока бабуля делала запасы, я тайком таскала конфеты и хомячила под одеялом, пока рисовала в блокнотике под светом фонарика. Увидела бы бабушка, как я бодрствую после отбоя, да ещё и поедаю рождественские резервы, я бы дорого заплатила за свою любовь к рисованию и сладкому. Поэтому я аккуратно разворачивала обёртку, смаковала конфету, а внутрь заворачивала кусочек пластилина.

Когда же приходило время вывешивать конфеты на ёлку, я прекрасно знала, какие из них настоящие, а какие пластилиновые. Съедобные я вывешивала поближе, чтобы бабуля смогла легко достать одну со своего промятого красного кресла и полакомиться пока читает любимый детектив. А бутафорские украшали веточки повыше и подальше, лишь бы не попали ей в рот.

Моя хитрость срабатывала три года подряд до самого «дня расплаты», как его позже стала называть бабушка. На ёлке осталась последняя конфета, припрятанная за золотистым шариком у самой макушки. Будучи невозможной сладкоежкой, бабуля Эльма всегда отдавала последнее любимой и единственной внучке, вот и в тот раз предложила мне доесть последнюю рождественскую конфету. На радостях я даже не заглянула в фантик, запихнула конфету в рот и стала жевать. Зубы впились в тягучую массу, солёно-горькую, как маринованный огурец, обмазанный горчицей. Когда у меня выступили слёзы, и бабуля начала хохотать, я поняла, что попалась в свою же ловушку.

– Я давно знала, что ты подменяешь конфеты. – Добродушно улыбнулась бабуля из своего кресла. – Просто ждала, когда ты сама прочувствуешь свой обман на вкус. И заодно выучишь один урок.

Прекрасно помню, как я скривилась, отдирая пластилин от зубов, и спросила, какой именно урок.

– Даже если кто-то предлагает тебе конфету, это не значит, что она окажется сладкой на вкус.

Вот и теперь я чувствовала привкус пластилина во рту. Мне предлагали заманчивую, соблазнительную, самую сладкую конфету из коробки, но под обёрткой мог оказаться кусок солёно-горького мякиша. По крайней мере, с Гэбриэлом вышло именно так.

– Но есть два условия.

А вот и тягучий пластилин. Если всё идёт слишком хорошо, всегда есть какое-то «но». Я приготовилась к тому, что придётся снова давиться кислятиной, и боязливо спросила:

– Какие условия?

– Ты присмотришь за его коттеджем.

– Так, а второе?

– Все эти три месяца он поживёт в твоей квартире.

Декабрь

Джейсон

Берлингтон, Вермонт

Уважаемый мистер Кларк!

Увидела ваше объявление о сдаче коттеджа и решила уточнить, нет ли ошибки? Вы не взимаете платы ни за аренду, ни за коммунальные платежи. И при этом сдаёте дом на три месяца. Заранее извиняюсь, но вы ничего не перепутали?

Пожалуйста, как только получите моё сообщение, пересмотрите объявление и подсчитайте окончательную сумму. Дело в том, что ваш коттедж идеально подходит одной моей знакомой. Она художница и приедет погостить в Берлингтон на некоторое время, но, признаться честно, слегка стеснена в средствах, чтобы снимать номер в отеле или дом целиком. Ей очень важна эта поездка, поэтому я буду очень благодарна, если вы отдадите предпочтение именно ей.

Если у вас есть какие-то вопросы, я оставлю свой номер для связи. Звоните в любое время.

С уважением, Сид Брэберн.

***

Уважаемая мисс Брэберн!

Получил ваше сообщение касательно объявления и хочу заверить вас, что никакой ошибки нет. Я действительно не собираюсь взимать плату за аренду коттеджа, но чисто из корыстных побуждений.

Дело в том, что я ищу жильца, который смог бы присматривать за моим домом, как за своим собственным. Делать уборку, вычищать камин, выбивать ковры, чистить крыльцо от снега. Обычные хлопоты по дому, с которыми справится любой. Меня не волнуют деньги, лишь бы только дом остался в целости и сохранности. Подскажите, сможет ли ваша знакомая поддерживать в доме чистоту и уют?

Могу вас заверить, мисс Брэберн, что мой дом отлично подойдёт для неё. Вы упомянули, что она художница, а значит, особенно уязвима к красоте природы. Мой коттедж стоит в самом её сердце. Вокруг лишь бескрайние поля, лес и речка. Соседние дома обосновались довольно далеко, так что вашей знакомой никто не станет мешать. В Берлингтоне она сможет отдохнуть от суеты, но в то же время здесь найдётся много мест для развлечений и шопинга.

Если она согласна следовать списку требований, тогда я с радостью предоставлю свой дом в её полное распоряжение на три месяца. Сам я уезжаю по работе в Лос-Анджелес, так что не стану докучать ей постоянными визитами.

Жду вашего ответа в кратчайшие сроки.

Джейсон Кларк.

***

Уважаемый мистер Кларк!

Это просто фантастическое совпадение! Я пишу вам как раз из Лос-Анджелеса, можете поверить?

Моя знакомая, кстати, её зовут Эмма Джеймс, очень чистоплотная и аккуратная девушка. Она живёт искусством, поэтому вам не придётся волноваться, что она станет устраивать вечеринки или водить незнакомцев к вам домой. Эмма с радостью позаботится о доме в ваше отсутствие.

Оставьте ваш номер телефона, и я передам Эмме, чтобы она вам написала или позвонила, и вы сможете обговорить все детали напрямую.

С уважением, Сид Брэберн.

***

Уважаемая мисс Брэберн!

Совпадение и правда удивительное. Раз уж так случилось, у меня к вам встречное предложение. Не сочтите за грубость, но вы упомянули, что ваша знакомая стеснена в средствах. Может, она согласилась бы сдавать свою квартиру мне? Я не поскуплюсь на оплате, а мисс Джеймс не только хорошо проведёт время в Берлингтоне, но и сможет немного подзаработать.

Как вы на это смотрите?

Джейсон Кларк.

Эмма

Лос-Анджелес, Калифорния

Мисс Джеймс, ваш номер дала мне ваша знакомая Сид Брэберн. Я хотел позвонить, но вовремя вспомнил, что между нашими штатами разница в три часа, и в это время у вас уже два часа ночи, и вы должно быть спите.

После успокоительного бокала кислого «Барбареско» я сладко уснула ещё в десять вечера, прикончив последних «Гэбриэлов Бертье» и сложив их головы в верхнюю шуфлядку комода. Проспала как никогда долго, убаюканная танинами и планом Сид. И что бы я без неё делала? Волшебная палочка, которая сама знает все заклинания и мастерски пускает их в ход.

Впервые за последние два года меня нигде не ждали, от меня ничего не хотели и меня никто не искал. Немного паршиво, но и в одиночестве есть свои плюсы. Можно валяться до обеда в простынях и никуда не спешить. Когда мир на тебя плюёт, просто покупай дождевик.

Но понежиться в постели у меня не вышло. Как только я отключила «режим полёта» на телефоне, тот сразу уведомил меня, что среди ночи пришло новое сообщение в «Ватсап» от совершенно незнакомого мне абонента. Лишь протерев глаза и остатки памяти, я догадалась, что таинственный незнакомец, должно быть, тот самый хозяин коттеджа в Вермонте.

Молодчина Сид уже давно всё уладила, когда я палец о палец не ударила. Огромный уютный дом с отдельной гостевой спальней, камином и зоной для моих художеств – и всё для меня одной! Это ли не счастье, которое было мне так нужно после истории с Гэбриэлом, его любовницей и их чёртовой галереей. Несколько месяцев вдали от пекла, этих двоих и привычной рутины вдохнут в меня новую жизнь. Я порисую пейзажи Вермонта в своё удовольствие, заработаю на них кучу денег, да ещё и не потрачу ни цента за проживание! Ещё и этот парень сам будет мне платить за то, что поживёт в моей скромной квартирке.

Блаженство и только!

Все вопросы об оплате мы уже уладили с мисс Брэберн, так что можете ни о чём не переживать.

И не собиралась!

Я прилетаю в Лос-Анджелес завтра утром и сразу отправлюсь в офис, так что попаду в вашу квартиру лишь вечером. Надеюсь, вы поможете мне освоиться, если возникнут какие-то вопросы. У вас ведь нет какого-нибудь неуправляемого робота-пылесоса? Или кофемашины с инструкцией, похлеще чем у ракеты? Пусть я и работаю в современной сфере, я немного далёк от всяких новомодных штук.

А этот парень забавный! Наверняка неприметный тип лет под сорок с мышиными волосами. Определённо в очках. С брюшком над ремнём. Этакий ботаник-переросток, который, не понятно с чем не ладит больше: с техникой или людьми.

Надеюсь, у меня вы почувствуете себя как дома. Можете смело пользоваться всеми вещами, только попрошу вас быть осторожной с камином, сервизом (любимчик мамы) и не трогать машину в гараже. Ах да, и попрошу вас не выпивать бутылку «Макаллана» в баре – это подарок отцу на Рождество.

Так этот мистер Кларк ещё и маменькин сынок. Боится, что я расквашу сервиз его мамы, который он хранит годами и, могу поспорить, никогда не использует. Хотя, в каком-то смысле, это даже мило. Если бы у меня была мама, я бы тоже осталась маменькиной дочкой даже после сорока. Нет ничего постыдного в излишней любви к родителям. Стыдно любить их недостаточно сильно.

На кухне вы найдёте подробный список дел по дому, которые, я надеюсь, вы не забудете выполнять. Если будут какие-то вопросы, можете смело мне писать или звонить, но только после шести вечера, когда я дома. С радостью проконсультирую вас по каждому предмету в доме и каждому местечку в городе.

Может быть, увидимся как-нибудь, когда я буду в Берлингтоне на выходных. А в остальное время можете быть спокойны, я не стану донимать вас проверками. Если всё же не увидимся до конца нашего выгодного обмена, тогда до встречи в феврале! Джейсон Кларк.

P.S. Не забудьте захватить что-то тёплое. Зимой у нас прохладно.

P.P.S. Совсем забыл. Ключ под ковриком.

Сегодня вечером я вылетаю в Вермонт! Я завизжала от радости и вскочила навстречу уже давно проснувшемуся солнцу. Этот Джейсон Кларк был довольно мил в письме, так что я решила отплатить ему той же монетой.

Всё утро драила квартиру так, чтобы не осталось ни пылинки. Оставила на кухонном столе небольшой подарок в духе «Добро пожаловать!» и собрала чемодан. Вернее, сперва у меня вышло три, не считая сумки с холстами и художественными принадлежностями. «Что-то тёплое» и вовсе не влезло в чемоданы и мялось в скрученном коме в отдельной спортивной сумке. Всё самое необходимое, что может понадобиться девушке, которая проведёт три долгих месяца вне дома. Правда, осмотрев свою поклажу, я приуныла. Никто не пустит меня на борт с половиной бутика «Сакс». Вряд ли бортпроводница разрешит забить отделение багажа моими пожитками.

Пришлось всё трижды отсортировать, и к тому моменту, как пришло время вызывать такси до аэропорта, в дверях стоял всего один чемодан на колёсиках, тубус с кисточками и красками и дамская сумочка, которая выиграла отбор, кто полетит со мной в Вермонт, а кто останется прозябать на полках до моего возвращения. Всё остальное придётся докупить на месте или попросить Сид отправить чуть позже.

Для встречи с этим миллионером из провинции не подойдут джинсы и кроссовки, потому я решила взять парочку солидных нарядов и «Лабутены», в которых мои ноги удлинялись на несколько миль. Платье с распродажи «Шанель» отлично уместилось в стопке с собратьями, а вот каблуки никак не впихивались в отделение для обуви, потому пришлось делать перестановку. Кроссовки отправились в чемодан, а туфли выдохнули, выбравшись наружу.

Всунув отполированные до блеска пяточки в «Лабутены», я любовно оглядела квартирку и вслух попрощалась с ней.

– Я буду скучать. – Прошептала я стенам и, чтобы не терзаться долгими прощаниями, захлопнула дверь, спрятала ключ за косяком и поспешила умчаться в такси к новой главе своей жизни.

Отчего-то мне казалось, что в Вермонте я найду не только нового клиента и интересную работу. Что-то важное, стоящее и незабываемое ждало меня за четыре тысячи миль от дома. В груди копошилось предвкушение, как в детстве перед праздниками, когда знаешь, что случится нечто волшебное и считаешь минуты до его свершения.

Таксист резко вильнул в бок на перекрёстке, отчего я врезалась плечом в дверцу. Выругавшись в открытое окно, он повернулся ко мне и покраснел:

– Извините за резкость. Не хотелось пропустить нужный поворот.

Это точно! Я надеялась, что свой поворот я уж точно не пропустила.

Джейсон

Где-то на пути в Лос-Анджелес

Для Джима Макдугалла рождение ребёнка считалось всего лишь одной из десятка отговорок, лишь бы не работать. Где-то между похмельем и сломанной ногой. Потому он так остро отреагировал на приказ «свыше» прислать своего лучшего сотрудника на замену Хэлен Хантер, директрисе креативного отдела в калифорнийском филиале «Прайм-Тайм».

Единственная разумная причина для него остаться дома в будний день – инфаркт, последняя стадия рака или клиническая смерть.

Вообще, Джим – парень неплохой, но уж слишком зацикленный на своей компании и прибыли. День прожит зря, если на счёт не упал лишний доллар или клиент не подписал многообещающий контракт.

Как только я услышал о том, что лучшая рекламная компания в городе набирает новичков на свежие вакансии, тут же подал заявку, попал на собеседование, прошёл стажировку и заполучил своё место под солнцем. Меня не спугнули ни байки о Джиме Макдугалле, гуляющие среди рекламщиков. Ни смехотворный стартовый гонорар стажёра, от которого мой пустой желудок пел ворчливые серенады вместе с пустым холодильником. Ни количество ступеней в той бесконечной лестнице, по которой пришлось пробираться на самый верх.

Поработать с гением рекламы – мечта любого выпускника Калифорнийского университета. А ещё и поближе к дому – небывалая удача. И тот факт, что меня взяли вместо тех девятерых кандидатов на одно единственное место, говорило обо мне многое. Надежды, возложенные на мои плечи отделом по найму и самим Джимом Макдугаллом, оправдали себя с лихвой. За восемь лет я выписал завидную траекторию успеха, пробравшись от звания «стажёра» до «директора креативного отдела». Мой желудок больше не ворчал, а ноги не ныли, разъезжая в общественном транспорте. Я удобно устроился на своём троне. Выше – только должность заместителя Джима, но Стюарт Хантли так прочно умостил там свою пятую точку, что сдвинуть его без помощи тяжеловоза не получится.

И все эти восемь лет я сносил любые капризы босса, а их можно было записывать в отдельную папку и вести учёт. В первую же неделю моей работы я сломал ногу, когда поскользнулся на выходе из автобуса, и получил больничный у семейного терапевта. Минимум две недели покоя и постельного режима. Я предвкушал маленький отпуск под крылом мамы, которая уже обустроила мне местечко больного на диване в гостиной. Снесла туда все подушки, достала с антресолей поднос и закупила мои любимые хлопья-колечки «Лаки Чармс» со вкусом карамели.

Ровно в 9:06 мой мобильник зашёлся криком. Увидев имя босса на экране, я тогда подумал, что зря на Джима Макдугалла наговаривают. Он из тех заботливых начальников, что отпускают на свадьбу кузины, выдают бонусы ко дню рождения или звонят сотрудникам, которые по несчастливой случайности ломают себе одну из жизненно важных конечностей. Как сейчас.

Потому я ответил на звонок с особым рвением и чуть не выронил телефон, когда тот заорал на меня:

– Где тебя черти носят? Ты уже шесть минут как должен быть на работе!

– Я сломал…

– Что? Шею?

– Нет, ногу.

– Ну так какого чёрта ты прохлаждаешься?! – Свирепствовал Джим, заставляя меня вспотеть, хотя я сидел на мамином диване в одних трусах. – Я нанял тебя не для того, чтобы ты отлынивал от работы, Кларк! На твоё место много желающих. Чтобы через двадцать минут был в офисе или можешь искать другую работу!

Джим Макдугалл не слышал о методе кнута и пряника. Он только хлестал всех кнутом, но и это по-своему работало. Я побил все рекорды скорости, натянув брюки, почти запрыгнув с костылями в такси и успев в офис за восемь минут до назначенного времени. С тех пор я никогда не брал больничные и покидал рабочее место последним, пусть испепелялся от температуры под сорок, пропускал юбилей отца или валился с ног от подозрения на аппендицит.

В палате гастроэнтерологического отделения я уже выдумывал броские лозунги для рекламы арахисовой пасты «Скиппи» через двадцать минут после того, как очнулся после операции. Реклама принесла нашим клиентам прибыль в двадцать процентов всего за неделю, отчего Джим разрешил поваляться с перевязанным животом на денёк дольше. Если наркоз так благотворно сказывается на фантазии, то я бы ложился в больницу на «наркозную профилактику» раз в месяц.

В день, когда «Делюкс», наши прямые конкуренты, с которыми Джим с самого начала вселенной был на ножах, переманили «Шелбурн Виньярд», он созвал срочное совещание. Выдернул меня прямо с похорон двоюродной бабули, чтобы устроить разнос и найти лазейки, как вернуть лучшую винодельческую компанию назад.

Сколько пропущенных первых свиданий, забытых праздников и бессонных ночей! Цифры давно вышли за рамки, так что вести счёт бессмысленно. Если ты получал место в «Прайм-Тайм», то на этом месте ты ел, спал и жил. Ни личной жизни, ни отдыха, ни свободного времени. Только так, если ты хотел чего-то достичь в сфере рекламы в таком городе, как Берлингтон. Здесь не Нью-Йорк, и пусть конкуренция не столь высокая, другим достаточно дыхнуть тебе в спину, чтобы сдуть с насиженного места и занять его своими амбициями.

Сотрудники компании ощущали колоссальное давление, едва ставили свою закорючку на рабочем контракте.

В прошлом году Джим заставил весь аналитический отдел выйти на работу в девять утра после новогодней ночи, хотя сам оплатил фуршет в пабе «Финниган» до трёх утра. Полночи Джим, разменявший шестой десяток, отрывался наравне с двадцатилетними подчинёнными, но вошёл в офис свежее наливного яблочка, сорванного с ветки. Остальные напоминали гнилые опадки, которые никто не захотел бы пробовать на вкус.

Джим уволил Линдси Дагерти после двух часов работы за то, что она назвала его «Джимми» и принесла латте вместо капучино. Оштрафовал Майка Лоусона за то, что он опоздал на пять минут, когда его сбил велосипедист на переходе у офисного здания. Заставил Дирка Дженкинса мчаться домой и переодевать галстук, потому что только Джим мог носить зелёный на работе.

Легенды о сумасбродстве и безумствах Джима Макдугалла перестали слыть небылицами, когда я видел каждую выходку собственными глазами и даже поучаствовал в парочке из них. Но по большей части шалости босса обходили меня стороной. По каким-то невообразимым причинам Джим уважал меня больше остальных и никогда не отыгрывался. Звал выпить кофе в обеденный час, хлопал по плечу после удачной рекламной компании и всегда справлялся о здоровье мамы.

До сегодняшнего дня.

На высоте десяти миль над землёй проделки Джима казались ещё отвратительнее, но я усмехался про себя, припоминая каждую. Самолёт нёс меня на крыльях неизвестности прямиком в Лос-Анджелес. Каждое облачко вызывало эффект дежавю. Одиннадцать лет назад я вот так же летел на другой конец материка, чтобы поступить на факультет маркетинга, рекламы и сервиса. Бесценный опыт, от которого я поспешил сбежать обратно в Берлингтон, где всё было так знакомо.

И вот я снова летел в бесконечный, обжигающий «Ла-Ла-Лэнд», о котором мечтают все, и уже испытывал тоску по дому. Не то чтобы я безнадёжный домосед, скорее – безнадёжный домолюб. Устроился я в этот раз с большим удобством – Джим не поскупился на первый класс, так что под ухом не храпел какой-нибудь сальный тип и не рыдал недовольный младенец, делая недовольными всех кругом. Да и вещей взял немного. Самое необходимое, остальное докупится уже на месте. Вещи стоят денег, но не того, чтобы к ним привязываться.

Когда надпись «Пристегните ремни» погасла, симпатичная стюардесса исполнила моё желание, как добрый джинн, только тереть ничего не пришлось. В моей руке оказался бокал с виски, на коленях – поднос с сырным сэндвичем, и пока мои не храпящие и не рыдающие «первоклассные» попутчики дремали, я залез в телефон, чтобы ещё раз взглянуть на квартиру, в которой проведу следующие три месяца.

Две спальни, гостиная и мансарда, из которой можно любоваться звёздным небом. Если бы только звёздное небо не затянуло смогом мегаполиса. Апартаменты не хуже тех, что я часами разглядывал на «Букинге», только как раз с той недостающей мелочью, которую я так искал. В этой квартирке была душа. А ещё хозяйка просила сущие гроши по меркам жизни в Лос-Анджелесе, так что Джим выразил особое довольство моим выбором. А вишенка на торте – всего пятнадцать минут пути на такси, и я в офисе «Прайм-Тайм».

Находка свалилась мне прямо в руки, и бросила её загадочная женщина по имени Сид. Предлагала необычный, но выгодный обмен: квартиру в Городе ангелов взамен на мой коттедж в городе обычных людей. Три месяца в моём полном распоряжении за добросовестную плату, вписывающуюся в рамки Джима, тогда как другие сдирали на триста долларов больше, это при заедающем замке, проржавевшей ванне или скрипящей кровати. Люди воистину мелочны и меркантильны. Сказал парень из первого класса с бокалом виски и абонементом на массаж каждый вторник.

Фотографий квартиры пришло только три, но и по ним несложно было определить, что за квартирой ухаживают, её любят, как и я свой дом. У хозяйки никаких заоблачных ожиданий и взбалмошных запросов к новому жильцу, то есть ко мне, а чего ещё желать? Но я в этом плане более практичный человек – список уже поджидал мисс Джеймс на столешнице в кухне. Но, думаю, мы оба справимся.

Сама она вроде как художница, и я ответил Сид, что подруга или подопечная – я так и не понял, кем они приходятся друг другу – может использовать террасу в качестве студии для рисования. Должно понравится. Крытая и утеплённая, что-то вроде летней веранды с зеленью и мягкими подушками, только за окном два градуса со знаком минус и намечается первый снег. Я люблю там завтракать при тёплом свете ламп перед работой, но, надеюсь, моя гостья не наставит ярких клякс на ковре и не прольёт кофе на обивку. Всё это я занёс в список инструкций – даже неразумный младенец разберётся!

А эта Эмма Джеймс производила впечатление разумной и ответственной девушки. Но между делом я напомнил ей о разнице климата. Так, на всякий случай, если она забудет накинуть куртку перед посадкой. С непривычки может показаться, что она шагнёт из жарких тропиков прямиком на Северный полюс. У нас на окраине даже медведь может забрести к тебе на задний двор.

В прошлом году намело так, что я не смог открыть входную дверь и вылезал через окно, лишь бы успеть в офис, пока Джим Макдугалл не закопал меня прямо в сугробе. Но в тот день он сам впервые опоздал, застряв в буране в центре на добрых два часа. Для всех, кто прибыл в офис вовремя, это были самые спокойные два часа в жизни.

Мою гостью ждёт три месяца суровой зимы, а она в Вермонте не любит церемониться. За ночь может вывалить на тебя недельный слой осадков. Наколдовать сосульку размером с пещерный сталактит, которая рано или поздно тебя убьёт, если не сбивать ледяные наросты по периметру дома. И даже созвать лесную братию погреться на твоём пороге.

Меня чуть инфаркт не хватил, когда позапрошлой зимой я чуть не наступил на семейку опоссумов, разложивших свои хвосты на коврике «Добро пожаловать». Видно, они приняли приглашение слишком близко к сердцу. А как-то на кофе заглянул белохвостый олень, постучал оленями в створки террасы и составил мне компанию за завтраком. Пока я не скормил ему половину маффина с черникой, и не думал уходить.

Надеюсь, все эти лесные обитатели не напугают мою гостью, и она не сбежит назад в Лос-Анджелес, выселив меня на улицу. В любом случае, я пожелал ей счастливого пути и приятно погостить в Берлингтоне всю зиму. В этот город невозможно не влюбиться. Я провёл в самолёте меньше двух часов, но уже безнадёжно скучал.

Эмма

Берлингтон, Вермонт

И захватите что-то тёплое. В наших краях прохладно.

Прохладно?

Пальцы моих ног скрутились в трубочки от мороза спустя пять минут, как двери аэропорта разъехались передо мной и выпроводили в совершенно иную вселенную. Я попала во владения Снежной Королевы, не меньше. Парковку перед крошечным зданием аэропорта замело, и бедный дворник на пару с хлюпенькой лопатой справлялся с завалами, но в своей войне проигрывал. Кто-то хлопьями высыпал снег там, наверху. Словно Берлингтон – огромная миска с молоком. Хватай ложку – и получится неплохой завтрак. Выставляй палочку – и наметёт сахарная вата.

В любое другое время я бы восхитилась танцу снежинок, но не здесь и не сейчас. «Лабутены» чихнули скрипом, когда я ступила на запорошенный тротуар. Джинсы ничуть не грели ноги, а самая тёплая вещь, которую я захватила, скукожилась на моих плечах от холода. В минус шесть короткая дублёнка согревает не лучше бикини. Спасибо вам, мистер Кларк, за предупреждение.

Может, человеку, всю жизнь прожившему на этом Северном полюсе, погодка и показалась бы сказочной. Слегка прохладной, как выразился мистер Кларк. Но я привыкла жариться и потеть под пекучим солнцем Калифорнии, и когда градусник показывает минус, я предпочитаю греться вином и пледом.

Конечно, я подозревала, что Берлингтон встретит меня с прохладцей. Но чтоб настолько! Зубы пустились в пляс и отбивали чечётку, пока я тащилась к стоянке такси, волоча за собой чемодан. Тубус то и дело сваливался с плеча, и даже «Шанель» уже пожалела, что стала моей компаньонкой в этом приключении.

Энтузиазм начал сдуваться ещё в самолёте, когда я ощутила на себе все прелести эконом-класса. Справа на меня навалился какой-то старик и храпел на ухо с таким задором, что я боялась, как бы он не высосал весь кислород из салона. В хвосте орал ребёнок, и молодая мама никак не могла успокоить его, так что к концу полёта уже чуть не заорала я, искренне надеясь, что мы превратимся в лепёшку посреди какого-нибудь красочного поля Огайо.

Поспать так и не удалось, даже глаз прикрыть на полчаса, и к моменту приземления я ощущала себя губкой, выжатой раз двадцать. По волшебству часовых поясов я стала старше на три часа и раззевалась во весь рот. Хотелось поскорее въехать в свой новый дом и оставить этому мистеру Кларку совсем нелестное сообщение, но меня ждала пересадка в аэропорту Филадельфии, и только потом наконец мы вышли на финишную прямую.

Уже снижаясь над панорамами Вермонта под сладкий голос пилота, объявляющего температуру за бортом, я поняла, как сглупила. Крыши домов усеивал снег, а мои попутчики доставали из багажных отсеков пальто и пуховики. На меня глядели с усмешками, когда я дефилировала на каблуках к спасительным значкам «такси».

В Лос-Анджелесе мне пришлось бы самой запихивать чемодан в багажник – ещё одно явное отличие, бросающееся в глаза. Мужчина в толстой ветровке тут же кинулся помогать мне с багажом, хотя я даже ещё не успела попросить его об услуге. Он бережно уложил мои вещи в багажник и, запрыгнув на водительское сидение, тут же включил обогреватель. Наверняка испугался, как бы с утра пораньше пассажирка не окочурилась на заднем сидении.

Щёки покалывало иглами, а пальцы отказывались подчиняться, так что я лишь с третьего раза плотно закрыла дверь. Засунула ладони под ляжки и потихоньку оттаивала, угрожая водителю растечься мокрой лужей прямо в салоне. Когда моё фарфоровое лицо обрело хоть какой-то живой оттенок, таксист с облегчением выдохнул. Похоже, сегодня его утро всё же обойдётся без обледенелых трупов.

– Замёрзли? – Участливо спросил он, везя колесницу по адресу, что в сообщении указал Джейсон Кларк.

– Не думала, что здесь так холодно.

– Это Вермонт. – Добродушно усмехнулся мой спаситель. – Зима здесь начинается на месяц раньше.

Я подышала на лодочку из ладошек, с ужасом глядя в окно. Там проплывали заснеженные дома, дети в вязанных шапках с помпонами, кое-где даже умудрялись украсить лампочками крыльцо. Зима здесь начиналась на месяц раньше, но Рождества, похоже, ждали уже с лета. Тело моё оттаивало, но душа пока что отказывалась проникаться любовью к путешествию и этому городу.

– И как вы живёте в такой холодине? – Пробурчала я.

– Хотите, поделюсь секретом?

Глаза водителя хитро блеснули в зеркале заднего вида. Он выглядел так, словно и правда знал что-то, чего не знал весь мир. Что ж, терять мне было нечего – любой совет мог бы сгодиться, поэтому я сухо кивнула:

– Конечно.

– Наши желудки всегда полны горячей выпечки, а сердца – любви.

Да уж, от выпечки или хотя бы чего-нибудь тёпленького я бы сейчас не отказалась, но вот любовь… Моё сердце тоже полнилось любовью, пока Гэбриэл не вычерпал его без остатка. Не уверена, что готова снова наполнять резервуар. Если в этом весь секрет, тогда уж лучше я замёрзну до смерти.

Поездка вылилась в настоящую экскурсию. За те двадцать минут, что мы колесили по замёрзшему городку, меня согревали истории нового знакомого. Он представился просто Хейлом, и такая открытость не могла не подкупать.

Мы проехали несколько пивоварен, каждую из которых Хейл отметил почётным знаком качества, особенно выделив «Харпер Брюэри». Узнав, что я собираюсь задержаться в городе на импровизированные зимние каникулы, он показал, где находится фермерский рынок, где можно поесть самую вкусную пиццу и где самые дешёвые продукты в городе. Чем дальше такси увозило меня в глубины приозёрного города, тем сильнее отогревались все мои чувства. Какой же Берлингтон всё же симпатичный! А под снежными шапками и вовсе походит на обаятельного пёсика, на которого не можешь дуться дольше пяти секунд, потому что тут же ведёшься на его бездонные глаза и начинаешь умиляться.

А вот и он. Коттедж по Харди-авеню в самом конце Деруэй Айленд, который по сути был закруглённым клочком суши, но все почему-то называли его островом. Домики здесь стояли поодаль друг от друга, уважая личные границы и не вмешиваясь в дела соседские. Всё как мистер Кларк и обещал. Уже издали домишко приветливо замахал флюгером в форме лошади, и мне не терпелось поскорее познакомиться с ним поближе.

Мы с моим чемоданом были выставлены вон из такси с величайшим почтением. Хейл пожелал мне удачи и заверил: если я никогда не любила, то благодаря этому городу всё изменится. Я так и не поняла, имел он в виду Берлингтон или кого-то особенного, кого встречу здесь, но решила не вдаваться в подробности. Я здесь. И как бы не кусался мороз, его свирепства не могли остановить меня.

Никогда ещё не видела места невероятнее! Дом Джейсона Кларка прирос к самому злачному клочку земли во всём Берлингтоне. Равнина кругом заснула под снежным одеялом, да и сам коттедж лениво дремал в тишине природы. Справа, чуть дальше, ландшафт разбавляла широкая река с каменистыми берегами, которую сейчас покрывал тонкий лёд. И всё утонуло в деревьях. С белыми шапками они походили на великанов, что вот-вот выйдут из спячки и поднимутся из земли мне навстречу. Летом это место должно быть и вовсе магнитом притягивает путешественников и любителей природы. Я до пят городская, но всё равно не смогла устоять перед красотой, почти нетронутой грубой рукой человека.

Холод пробрался под нижнее бельё, поэтому я подхватила чемодан и тубус и поспешила к дому, который на следующие три месяца станет моим. Из крыши пробивалась труба, и я уже представила, как подставляю промёрзшие до костей пятки к щекочущим языкам пламени и попиваю кофе у камина. Эта мысль чуть-чуть согрела, как глоток горячительного спиртного.

Крыльцо из трёх ступенек, вазоны с отцветшими стеблями каких-то цветов, кресло-качалка, окоченевшая под снежным покрывалом. Двухэтажный домик сочился уютом и гостеприимством из каждой форточки. По правую руку – крытая веранда, о которой говорил хозяин. Там я смогу обустроиться с мольбертом и красками. Надеюсь, там есть отопление – дрожащая рука художника не сможет изобразить ничего приличного.

Ключ под ковриком.

Я бросилась к коврику у дверей и чуть не откинула его в сторону, лишь бы поскорее попасть внутрь. Пальцы не слушались. По ощущениям – две замороженные сардельки, которые нужно достать из морозильника и дать им оттаять.

– Где же ты? – Вместе с облачком пара из меня вырвалось раздражение.

Ключа нигде не было. Ни под ковриком, ни под вазонами, ни в кресле-качалке. На всякий случай я обыскала каждый сантиметр крыльца. Прощупала косяк, где сама оставила ключ от квартиры в Эл-Эй, оконные фрамуги и все поверхности, куда бы мог завалиться крошечный ключик.

Ничего. Я почти зарычала, хотя с этим нужно быть поосторожнее. Кто знает, может, на рык сбегутся дикие койоты из леса за домом? Я, конечно, хотела бы обзавестись здесь новыми знакомыми, но желательно без острых клыков, шерстяных хвостов и кровожадного желания тебя съесть.

После десяти минут поиска я уже наполовину превратилась в ледышку. Губы высохли и потрескались, на ресницах осел беловатый иней, а уши так щипало, словно кто-то надоедливый дёргал их без остановки. Я почти могла услышать, как жалуются «Лабутены». Освобождаясь из плена на полке магазина, они и не думали, что их ждёт гибель от обморожения. Впрочем, как и я.

Думала, что хуже уже не будет. Но риск простыть перерос в настоящую угрозу замёрзнуть заживо. Я отправила сообщение мистеру Кларку, но тот не ответил. Как и на второе, и на следующие четыре. Снова мне попался красивый фантик и пластилин внутри. Этот человек, по всей видимости, планировал меня прикончить, потому и заманил в Берлингтон, не оставил ключа от дома и специально игнорировал мои мольбы. Ещё и мобильник почти сел, потому что я вечно забываю его подзарядить.

Я уже почти не чувствовала рук, когда написала очередное послание, уже не такое вежливое, как предыдущие, и залезла в чемодан. Достала ледяной свитер и ещё пару вещей. Каждый стежок их ткани состоял из льда, но, стоило мне обкрутиться этими тряпками, как они переняли тепло моего тела и стали согревать чуточку лучше, чем одна бесполезная дублёнка.

– И что теперь? – Прошептала я, надеясь, что дом мне ответит или хотя бы сжалится и впустит внутрь хоть на минутку. Но он молчал. Хитрый соучастник моего убийства.

Надеюсь, мистер Кларк там изжариться до угольков, раз уж я здесь отмораживаю свою задницу. До встречи в феврале, писал он. Что ж, когда этот мерзавец вернётся домой через три месяца, его крыльцо будет украшать ледяная статуя. И она будет показывать средний палец.

Джейсон

– Здесь у нас кухня для сотрудников, здесь комната для совещаний, а вот и ваш стол.

Излишне самоуверенная и излишне привлекательная девушка, которая следующие три месяца будет исполнять все мои капризы и нянчиться со мной, пока её начальница нянчится с младенцем, показывала мне офис. Я же делал мысленные пометки, чтобы ничего не упустить. На тринадцатом этаже расселись отделы бухгалтерии и финансов – есть. Креативщики и спецы по части медиа забрались на этаж повыше – есть. Я курирую отдел из пятнадцати человек – есть. Эту симпатичную девушку зовут Мона, и она в полном моём распоряжении. В рамках приличий, конечно.

Стол усердно подчистили от вещей моей предшественницы Хэлен, но её дух всё ещё витал вокруг. То ли еле ощутимым ароматом цитрусовых духов, то ли дизайном, в котором чувствовалась рука женщины. Отдельный кабинет числился в моём распоряжении и в Берлингтоне, но этот оказался в два раза просторнее и солиднее. Если бы не парочка женских штучек – вроде вазы с белыми лилиями на подоконнике, канцелярской подставки со стразами и подушки для беременных, забытую на кресле-троне на колёсиках – это местечко можно было бы взять за образец для каталога «Архитектурного дайджеста».

Оставив портфель на диванчике для посетителей, я опробовал кресло начальника. Что ж, а они неплохо здесь устроились. И подушка для беременных в самый раз, отлично поддерживает спину.

Телефон скромно пиликнул в кармане, но я не обратил внимания, сосредоточившись на обязанностях новой должности.

– Что у нас на повестке дня? – Обратился я к Моне. Не люблю оттягивать неизбежное, лучше сразу взяться за дело.

– Я уже всё для вас подготовила. – Девушка тут же стала вытягивать папку за папкой из стопки документов в руках. – Это самые важные дела, над которыми мы сейчас работаем. «Поп Тартс».

Песочное печенье с начинкой. Неперевариваемый ужас. Они умудрились испортить даже шоколадный вкус!

– «Эван Уилльямс».

Бурбон родом из Эл-Эй, без которого не обходилась ни одна студенческая вечеринка в годы моей молодости. Любой уважающий себя обитатель Вермонта ни на что не променяет бочку выдержанного виски, но я всё же не могу устоять и по доброй памяти частенько беру себе бутылочку знакомого бурбона. Если моя новая домоправительница заглянет в бар, то наверняка узнает этикетку из родного города. Интересно, какой алкоголь она предпочитает и пьёт ли вообще?

– А также «Тиаго Кофе Бар»…

Судя по всему, сеть кофеен…

– И «Дабл Бабл».

Бренд, пока мне неизвестный. Придётся всю ночь убить на изучение клиентов, чтобы не отставать от своих новоиспечённых подчинённых.

– Я ознакомлюсь с материалами. – Кивнул я Моне. – Дайте мне день, а завтра утром устроим летучку, на которой обсудим все идеи, как нам…

Мобильник подставил меня в неподходящий момент и запел откуда-то из мятых брюк. Ненавижу, когда меня отвлекают в рабочие часы. Все те, кого я могу хоть притянуто назвать близкими, прекрасно знают: в мире есть двое, кого лучше не трогать при определённых обстоятельствах. Льва, пока он трапезничает свежим мясом. И меня, пока я выдумываю свои идеи для реклам или обмозговываю чужие.

Я уронил глаз на экран и нахмурился. Сообщение от той художницы, что оккупировала мой дом на всю зиму. Сохранил её номер, чтобы не путать с незнакомыми абонентами, на чьи звонки я редко отвечаю. Наверняка она давно долетела и теперь хочет поделиться впечатлениями о поездке и о городе. Попеть дифирамбы моему коттеджу, в чём я не особенно нуждался, ведь был прекрасно осведомлён о всех его достоинствах.

– Извините. Так на чём мы остановились?

Но не успела Мона открыть рот, как нас снова прервали, но на этот раз протяжный вой звонка. Эмма Джеймс. Теперь она не просто хотела похвалить мой дом по эсэмэс, но и поболтать. Некоторые люди совершенно не понимают ясных знаков.

Отключив звук, я вернулся к знакомству со своим новым рабочим местом и коллективом. После того, как Мона провела меня по офису и перезнакомила со всеми работниками и всеми предметами четырнадцатого этажа, я вернулся в кабинет, прикрыл дверь и плюхнулся в кресло. Не прошло и половины дня, как я утомился и чувствовал себя дряхлым стариком. Хорошо хоть песок не сыпался из колош прямиком на мраморные полы. Хотя, для Лос-Анджелеса песок – обычное дело. Так странно: за десять часов снежные наносы превратились в песчаные. Достаточно пересечь десять штатов, чтобы всё вокруг изменилось до неузнаваемости.

Телефон больше не беспокоил, а работа кипела сама собой за дверями моего кабинета, поэтому я расслабил галстук, что удавкой пережимал все косточки, и растянулся в кресле. Если проявить немного фантазии, можно почувствовать мягкий гамак под спиной. Я осмотрелся, не видит ли кто меня сквозь стеклянные перегородки, и подсунул под поясницу подушку для беременных, которую хозяйка кабинета забыла забрать с собой в отпуск. Теперь я понимаю женщин, которые весь день тягают такую ношу перед собой. Моя ноша, правда, не растягивала живот, а давила на плечи. На меня возложили слишком большие ожидания.

Из аэропорта я двинул прямиком на работу, чтобы засвидетельствовать своё присутствие и продемонстрировать жажду сворачивать горы. Никакой первый класс и поверхностный сон в самолёте не придадут достаточно сил, чтобы отпахать смену в офисе, но в нашем бизнесе следует почаще показывать, из какого ты теста. А расхлябанным комком, из которого ничего не слепишь, я быть не собирался, вот и закончил десятичасовой перелёт на крыльце «Прайм-Тайм» в Даунтауне.

За восемь лет город ничуть не изменился, но выглядел совсем по-другому. Так что я пришёл к выводу, что изменился я сам.

– Мистер Кларк! Мистер Кларк!

Кто-то затряс меня за плечо. Неуверенно, но настойчиво. Я дёрнулся и чуть не свалился со стула. Мона возвышалась надо мной на своих бесконечных ногах-ходулях и сверлила своими чёрными глазами из-за стёкол стильных очков.

Боже, неужели я заснул? Глаза не разлеплялись, точно их смазали клеем. Я подпрыгнул и выпрямился, попытался придать себе вид трудящегося начальника, хотя меня выдавал стеклянный взгляд и пятно слюны на воротнике. Ещё эти стеклянные стены! Словно ты – гуппи в аквариуме, и десятки глаз пришли на тебя поглазеть. Невольно пожалеешь несчастных рыбёшек в океанариумах. Надеюсь, никто из сотрудников не видел, как я отключился. Первое впечатление не переиграешь, а сегодня игра моя была бездарна.

– Мистер Кларк, вам звонят. – Тихонько сказала Мона, будто не хотела беспокоить мой сладкий сон.

Я тут же полез в брюки, но ладошка моей новой секретарши легла поверх плеча.

– Не по мобильному. По рабочему.

Джим Макдугалл. Или шишки из моего нового управления. Больше некому. Уже прознали о моих заслугах в новой должности? Джейсон Кларк, директор по засыпаниям за рабочим столом.

– Звонит ваша мама. – Ошарашила меня Мона. – Соединить?

– Мама? – Опешил я. Спросонья такое событие казалось ещё более фантастическим. – Вы уверены?

Мона добродушно усмехнулась, судя по всему, совсем не осуждая меня за утреннюю сиесту. Наверняка привыкла к тому, что предыдущий босс частенько похрапывала между делом, но ей-то было позволительно. Мне пока ещё далеко до тридцатисемилетней женщины на пороге деторождения.

– А есть другая миссис Кларк?

– Вроде бы нет…

– То есть вы не уверены?

Увидев моё замешательство, Мона рассмеялась приятным щебетом.

– Я просто подтруниваю над вами. Вторая линия. – Бросила Мона, перекинула каштановый водопад волос через плечо и грациозно удалилась.

Мне понадобилась секунда, чтобы проводить её взглядом. Две – чтобы стряхнуть дремоту и прийти в себя. И целая вечность, чтобы отыскать эту чёртову вторую линию. В нашем офисе в Берлингтоне была всего одна линия. Ну и динозавр же я, хотя ещё и тридцати двух не стукнуло.

Нога затекла, плечо заныло, на щеке чувствовался отпечаток степлера. Если хочешь вспомнить, сколько тебе лет, пролети десять часов без сна над облаками, а потом сразу бросайся за работу. Тридцать два мне только через полгода, а по ощущениям – я пропустил эту знаменательную дату ещё двадцать лет назад.

Тыкнув в цифру «2» на рабочем телефоне, я приготовился к плохим новостям. Других причин для маминого звонка я не смог придумать и пустился в панику, что ей снова плохо. Её забрали в больницу или она упала на льду, не может пошевелиться, а её сын за тридевять земель и не в силах помочь.

– Мама! Ты в порядке?

– Ох, мой мальчик! – По голосу не разобрать, случилось что-то с ней или с кем-то другим, но точно что-то случилось. – У нас беда! Я не знаю, как тебе и сказать…

Я невольно вскочил со стула и чуть не шмякнулся на пол. Затёкшая нога подкосилась и отпружинила меня наверх. Лучше бы никто не видел, как босс прикидывается попрыгунчиком.

– Тут кое-что произошло… – Изворачивалась мама. – Так неловко перед бедной девочкой.

– Мам, да ты можешь просто сказать, что там у вас случилось?! Что-то с Вики?

– Нет. Это по поводу той девушки, которой ты сдаёшь дом…

Идейный мозг тут же напридумывал бедовые сценарии. Эта художница оказалась никакой не художницей, а аферисткой, и за утро пока я имитировал бурную деятельность на другом конце света, она уже успела обчистить мой дом и теперь разъезжает на моём «порше» где-то в другом штате. Или она решила разжечь камин, но переусердствовала с дровами, и мой дом догорает, испуская едкий запашок в воздух.

– Она в полиции. – Выдала мама. Такого я уж точно не ожидал.

– В полиции? Её обокрали?

– Нет. Подумали, что крадёт она.

– Что? Ни черта не понимаю.

– Джейсон, твою гостью задержала полиция за взлом с проникновением.

Ну вот! Я оказался прав!

– И куда она пыталась проникнуть?

– Как куда?! – Каркнула мама. – В твой дом. Ты ведь не оставил ей ключ.

Эмма

– Полное имя?

– Эмма Элеонора Джеймс.

– Возраст?

– Девушек о таком не спрашивают!

Мне всё же удалось растопить ледяное сердце офицера, и уголок его губ потянулся вверх, но тут же вернулся в прямую линию.

– Зато задержанных спрашивают. Назовите свою дату рождения, мисс Джеймс.

– Двадцать восьмое сентября, девяносто шестой год.

– Место проживания?

– Палмс, Томас-стрит, 28.

Полицейский прищурился, копаясь в памяти и пытаясь выудить из неё похожий адрес здесь, в Берлингтоне.

– Лос-Анджелес. – Подсказала я, и его товарищ по значку и деловитости присвистнул.

– Далеко же вас забросило!

– Ага, на попутных ветрах.

Не знаю, что на меня нашло. Я никогда не грубила людям без причины, но сейчас разрывалась от злости. Проделать такой путь! Замёрзнуть до чёртиков! Ещё и быть взятой в плен по нелепому стечению обстоятельств! Да напоследок мне не хотели верить, как бы я не клялась, что не делала ничего дурного.

Офицер хотел было меня пожурить за острый язык, но в нашу перепалку вмешался громкий смех. Я в ужасе уставилась на женщину, которая делила со мной камеру. Она уж точно словила комбо: у неё не все были дома, и у неё самой не было дома. Женщина бормотала что-то, но явно её реплики адресовались не нам, а невидимым приятелям.

– А она не опасна? – Вздрогнула я.

– Кто, Мэйбл? – Захохотал неприятно самовлюблённый коп. – Да она божий одуванчик.

Который пророс сквозь бетон прямиком в мои покои на сегодняшнюю ночь. Я отошла подальше от сумасшедшей леди и запахнулась в дублёнку, прячась от этих троих, как час назад пряталась от мороза. На моей шее по-прежнему болтался обвязанный свитер из чемодана, а ноги хлюпали в туфлях. Кристиан Лабутен упал бы в обморок, если бы услышал, как его детище не звонко цокает по бульварам Голливуда, а уныло чвакает в тюрьме.

Итак, давайте пройдёмся по списку моих заслуг за последние несколько дней.

Разорвать отношения с мужчиной, как казалось, моей мечты. Сделано.

Потерять место выставляемого художника в лучшей галерее Лос-Анджелеса и закопать свою карьеру в глубокую яму. Сделано.

Украсть две картины, права на продажу которых я передала Гэбриэлу. Сделано.

Ввязаться в авантюру с обменом домами и почти окоченеть насмерть в незнакомом городе. Сделано и подчеркнуть трижды.

Я что-то забыла? Ах да!

Пахучая дама в рваных обносках чихнула в полуметре от моей щеки.

Попытаться взломать чужой дом и угодить в камеру предварительного заключения. О, да, сделано.

В детстве каждая девочка мечтает о сказке. О том, как прекрасный принц попросит её руки, задарит драгоценностями и увезёт на карете в нарядный дворец, где спальни сияют золотом. Я дождалась своей сказки, вот только обстоятельства исказили её до нелепости.

Моей руки попросил ни один, а сразу двое молодых людей, и только одного из них можно было обозвать прекрасным. Второй – сущий грубиян с двойным подбородком на повестке дня и таким же двойным чувством собственного превосходства. Не получив желаемого, ту самую руку заломили за спину. Вместо обещанных драгоценностей я получила жалкий браслет из холодного металла, который со страшным клацаньем защёлкнулся на моих запястьях. Прокатили вовсе не на карете, да и дворец вышел так себе. Никакой позолоты на стенах и изящных полотен, только ободранная штукатурка да холодные решётки.

Как я докатилась до жизни такой?! За пару дней из перспективной художницы превратилась в преступницу. Ну здесь хотя бы было теплее, чем на улице. И я не единственная оценила заботу добросовестных офицеров. Моя соседка по несчастью приняла камеру, как дом родной. Хоть одежды на ней было побольше, чем на мне, по одному взгляду на её дырявые башмаки и гнилой передний зуб, по одному вдоху её уличного амбре стало ясно, что ей пришлось ещё горше.

Я вжалась в угол камеры, стараясь держаться подальше от безумной Мэйбл и поближе к свежему воздуху, но зря волновалась. Мою горе-напарницу больше заботили тихие беседы с самой собой, от которых она дёргалась и хихикала.

Мои уговоры и оправдания не работали. Трижды попытав счастья с прекрасным офицером и его не таким прекрасным напарником, я сдулась и притихла. На мольбы выпустить меня они лишь хмыкали и опускали головы в какие-то протоколы на столе. Один законный звонок они всё же позволили мне сделать, но наизусть я помнила лишь номера Гэбриэла, Сид и бабули Эльмы. Вот только эти знания мне никак не пригодились. Бабушка давно умерла, Гэбриэл в принципе тоже для меня умер – измена убивает эффективнее рака – а Сид не отвечала, поэтому я готовилась провести ночь в темнице. Хотя, по сравнению с перспективой замёрзнуть на крыльце этого предателя мистера Кларка, койка на пару с бездомной женщиной, но в тепле полицейского участка – просто дар судьбы.

– Ну хоть обед здесь предусмотрен? – Спросила я сквозь прутья своей темницы, когда желудок недовольно заворчал. В нём зияла такая же пустота, как и в душе, но та жаловалась не так громко.

Мои стражники переглянулись с издевательскими улыбочками.

– Это вам не пятизвёздочный отель, дамочка. – Напомнил мне тот, чьи два подбородка волнами наплывали на воротник форменной рубашки каждый раз, как он ворочал головой.

– Я и без вас знаю. – Огрызнулась я. – Просто я со вчерашнего вечера ничего не ела.

Ухватила тощий бургер в бистро аэропорта прямо перед посадкой. Я-то думала полакомиться чем-то особенным по приезду – устроить праздник по случаю нового начала. Но такое «новое начало» отмечать точно не хотелось.

– И поэтому решили забраться в чужой дом? – Уточнил полицейский Два-Подбородка. Он что, серьёзно? Принял меня за бездомную? До моей соседки, что в эту минуту выискивала что-то у себя в волосах в другом углу камеры, мне пока далеко.

– В десятый раз вам говорю, офицеры. – Закатила я глаза. – Я не забиралась ни в чей дом! Я там живу.

Напарник Двух-Подбородков, которому я присвоила имя Очаровательный – слишком уж он походил на принца Чарминга из мультика про Шрека – вскинул бровь. Как кнутом ударил. Заглянул в свои писульки и произнёс:

– Насколько я знаю, по адресу Харди-авеню, 13 проживает некий Джейсон Кларк, тридцати одного года. – Перевёл взгляд на меня. – Вы не очень-то тянете на Джейсона Кларка.

– И мне уж точно не тридцать один! – Состроила я оскорблённую. Нечего приписывать четыре года там, где их нет.

Я никогда не бывала в полицейских участках Лос-Анджелеса, но по меркам всех кино про плохих парней, этот участочек Берлингтона был совсем крошечным. От входа до камер вёл короткий коридор с парой закрытых дверей, а эти двое надсмотрщиков, похоже, работали прямо из этой же комнатушки. Их столы стояли лицом к друг другу, так что мне было прекрасно видно не только, чем они заняты, но и какого цвета у них носки под задравшимися колошами полицейских брюк. А у Двух-Подбородков я даже могла сосчитать количество родинок на лбу.

И работой этих двоих, по всей видимости, особо никто не заваливал. Каждый год в Лос-Анджелесе совершаются тысячи нападений, краж со взломом и угонов автомобилей. Меня саму дважды обворовывали в метро и преследовали от ресторанчика в Чайнатауне, пока я не запрыгнула в первый попавшийся автобус. Правда, потом я поняла, что забыла заплатить за съеденную лапшу дань-дань и цыплёнка бон-бон, и за мной гнался скорее всего обделённый официант, но возвращаться и проверять свои подозрения я не стала.

Но копы в Берлингтоне, похоже, сидели без работы. Прохлаждались – лучшего слова не подберёшь, учитывая в каком морозе им приходится жить. Я и моя болтливая соседка – самые опасные преступники, которые встречались им на пути за последний месяц, уж точно. Но тот, что поприятнее, офицер Очаровательный хотя бы проявлял больше участия к работе. Он оторвался от записей и внимательно на меня посмотрел:

– Так, теперь, когда мы вас наконец оформили, может, всё же расскажите, что вы делали в доме мистера Кларка?

– Мы с ним познакомились по интернету.

– На сайте знакомств?

– Нет, я не сижу на сайте знакомств.

Два-Подбородка подбечинился и поправил воротничок, выдав себя с потрохами. Вот уж кто – заядлый посетитель подобных приложений.

– Мистер Кларк разместил объявление о том, что хочет сдать дом на три месяца, пока будет в командировке в Лос-Анджелесе. – Раскладывала по полочкам я, надеясь, что на сей раз мне поверят. – А меня пригласили в ваш город рисовать картины. Я – художница.

– Художница? – Заважничал Два-Подбородка. – Я не слышал такой художницы, Эмма Джеймс. А ты, Пламмер?

Очаровательный покачал головой. Так вот как его звали. Пламмер. Эти двое представлялись во время задержания, но я тогда думала совсем о другом. Всё равно, буду звать его «Очаровательный». Уж слишком он очарователен для Пламмера.

– Начинающая художница.

«Неочаровательный» глумливо ухмыльнулся, но я постаралась не принимать его дурные манеры на свой счёт.

– Вот мы и обменялись с ним домами на время нашей поездки. Мистер Кларк поживёт в моей квартире, а я останусь в его доме.

Но выражения лиц моих привратников ничуть не подобрели.

– Мы пытались дозвониться мистеру Кларку, но он не берёт трубку.

– Уж мне ли не знать! – Проворчала я. – Сама писала и звонила ему, но он проигнорировал все мои попытки с ним связаться. Он ведь должен был оставить ключ от входной двери под ковриком.

– Дайте угадаю. – Подал голос глумливый коп. – Ключика там не оказалось, вот вы и решили прорваться силой?

– Никуда я не прорывалась! На улице – лютый мороз. Я замёрзла и никак не могла попасть внутрь, а мой телефон сел. До ближайшего дома тащиться далековато, а обувь у меня не самая подходящая…

Офицеры синхронно склонили головы к моим туфлям. Могу поклясться, даже Мэйбл оценила «Лабутены» и зашепталась о них со своими невидимыми друзьями. Наверняка обсуждали, какая я идиотка.

– Вот я и решила… – Я повертела языком, подбирая лучший вариант для определения «пробраться в дом». – Попытаться зайти без ключа.

– Это взлом. – Подытожил Два-Подбородка.

– Но я ведь уже объяснила вам!

Мэйбл захихикала, я пыталась оправдаться, пока Два-Подбородка осаживал меня обвинениями, а Очаровательный призывал к порядку. В этом балагане не хватало только пятого участника. И он тут же появился. Пожилой, сутулый мужчинка, который сидел за стойкой дежурного, когда меня привели в участок, заставил нас всех замолчать.

– Там женщина пришла. – Сказал он осипшим от сигарет голосом. Дымил от безделья на посту, не иначе.

– И что? – Нетерпеливо возмутился Два-Подбородка.

– Говорит, что пришла забрать задержанную.

Трое полицейских перевели взгляды с меня на безумную Мэйбл.

– Какую именно?

– Ту, что пыталась ограбить дом.

Похоже, нас обеих поймали на одном и том же, потому что никто даже не двинулся с места. Тогда дежурный тяжело вздохнул и пояснил:

– Ту, что не Мэйбл.

Эмма

– Недоразумение какое-то!

Женщина всё ещё причитала, пока подбивала зелёный плед под мои задубевшие ноги. Прямо как бабуля в детстве. Только та ещё наполняла грелки кипятком и подкладывала ко мне в постель вместо мягкой игрушки-обнимашки. Так случалось каждый раз, как я загуливала на улице и приходила домой посиневшая от миннесотского холода. С волосами-ледышками, торчавшими из-под связанной ею шапкой. С балоневыми штанами, заледеневшими у лодыжек в несгибаемые трубы. С губами, окрашенными в цвет бледной сливы, что росли на нашем заднем дворе.

Бабушка Эльма была человеком старой закалки и всегда выхаживала меня проверенными дедовскими способами. Банки на спину, чай с клюквенным джемом, отвар из ромашки, на вкус как подошва ботинка.

Эта женщина чем-то напоминала мне бабушку, только на десятки лет моложе и несколько сантиметров шире. Бабуля Эльма к старости иссохла в мягкий изюм и ростом едва ли доходила мне до макушки, а я и в тринадцать лет считалась не самой высокой в классе. Её руки оставались такими же нежными и тёплыми, хотя старость проехалась по ним с лихвой, наградив глубокими бороздами. Как и лицо, но по нему уже промчалось горе. Казалось, что после смерти моих родителей, все жизненные процессы в моей бабушке замедлились. Она стала увядать, уменьшаться, исчезать. Пока не исчезла окончательно.

Пока моя спасительница заботливо суетилась вокруг и нежно кудахтала как курица-наседка, я с любопытством разглядывала её и сравнивала с бабушкой Эльмой. Словно дежавю, только увеличенное в размерах. Эту женщину язык не повернётся назвать грузной или полной. Скорее, пышная и румяная, как дрожжевая булочка. Бабуля пустила седину на самотёк, и та растеклась по всей её голове, но её новая версия явно не забывала заглядывать в парикмахерскую вовремя. Её всё ещё не по возрасту густые волосы отливали медовой сладостью и укладывались на затылке в беспорядке. Был видно, что всё в её жизни под контролем, поэтому такой бунтарской хаос с причёской очень был ей к лицу.

В простом кардигане и шерстяных брюках, с тонкой цепочкой, кулончик которой прятался за воротом, с красивыми губами, слегка напомаженными розоватым блеском, она притягивала. К этой женщине хотелось дотянуться, дотронуться, попросить обнять. В отличие от её сына, который уже успел мне поднасолить.

Говорят, горе сближает. А злоключения в тюремной камере уж подавно.

Этой женщиной, что пришла вызволять грабительницу чужих домов, оказалась мама того самого мистера Кларка. Пару минут прождав у стойки дежурного, она прорвала оборону участка – плешивую, надо сказать, оборону – и ворвалась в наш междусобойчик с решительным видом вызволить меня если не уговорами, то уж точно силой своих широких плеч и округлых бёдер.

Я трижды повторяла полицейским историю, почему пыталась разбить окно булыжником, когда меня заметил сосед и вызвал полицию. Его дом стоял на приличном расстоянии в стороне, но глаз его, видно, был зорким. Но ни Два-Подбородка, ни Очаровательный, который уж точно из них двоих играл роль доброго полицейского, не верили мне. Зато миссис Кларк стоило только упереть руки в бока и назвать своё имя, как дело пошло быстрее.

Я впервые видела эту женщину, но уже обожала её. За пять минут она сделала невозможное. Повторила мою легенду, заставила выпустить меня из-за решётки и пригрела на своей внушительной груди, как птенчика, выпавшего из гнезда. Если кукушки подкидывают яйца мамашам в других гнёздах, то миссис Кларк была кукушкой «наоборот». Приголубила чужого птенца, хотя даже не знала меня. А говорят, любви с первого взгляда не бывает.

– И в следующий раз разбирайтесь, прежде чем арестовывать невинных людей! – Строго наказала она полицейским и подтолкнула меня к выходу.

Усадив в разогретый салон своей несовременной «хонды», героиня моей комедии порылась в багажнике и принесла старый плед, который пах затхлостью, но мне было наплевать. Я завернулась в него, как в пушистую перину, и была согласна ехать с этой женщиной хоть на край света.

– Да вы совсем окоченели, дорогая. – Ласково подметила она, забираясь на водительское сидение.

– Как окоченел бы страус, попав на Аляску.

Из меня вышел не лучший собеседник. Пока мы ехали от участка к дому мистера Кларка – уже во второй раз, но с другим водителем – моя спасительница болтала о городских достопримечательностях и самых вкусных ресторанчиках. На случай, если я не сильна в готовке. Разгадала меня за пару секунд – мои руки были созданы творить художественные шедевры, не кулинарные. На «ура» мне удавались разве что блинчики. Но рецепт там не сложнее умножения на «два». Покупаешь специальную муку для блинчиков и следуешь рецепту на обратной стороне упаковки.

Времени обучаться кулинарному мастерству в жизни мне не представилось. В детстве мне готовила бабушка Эльма, в лучшие времена – повара из ресторанов, куда меня водил Гэбриэл. А в промежутках перебивалась чем-нибудь на скорую руку, идеально следуя стереотипу о голодных художниках. Но воображение много не просит: пачка солёных крендельков и литры кофе.

Когда мы подъехали к крыльцу – снова – даже пальцы на ногах успели согреться от заботливой попутчицы и её парного голоса. Мой чемодан опрокинулся и валялся на боку, как поверженный солдат. Но первым делом я подбежала к тубусу и проверила, не растеклись ли краски, целы ли кисти. Пока офицер Пламмер закручивал руки мне за спину, мы случайно прошлись по моим вещам и так и бросили их здесь замерзать.

Миссис Кларк помогла мне затащить чемодан в дом и побежала растапливать камин, хотя отопление здесь работало на всю катушку. Переступаешь через порог – и из арктической полосы попадаешь в тропики. Я стала медленно раздеваться, глазея на интерьер во все глаза.

Дом был прекрасен. Картинка из «Пинтерест». Копия инстаграмного образца красоты и уюта. Но не из тех фотографий «лакшери» особняков, где минимализмом обзывают пустоту. Не из тех, где опустошённость хочется заполнить миленькими вещичками, что отражают твою душу, а не безвкусицу от дизайнера.

Первый этаж почти не разделялся перегородками. Просторная гостиная примешивалась к прихожей и продолжалась в правой части дома чем-то наподобие кабинета. Встроенные стеллажи с книгами и деревянный стол – наверняка там привык работать мистер Кларк, когда брал работу на дом. А что-то подсказывало мне, что кроме работы он вообще ничего на себя не брал. И больше ничего не видел.

Из кабинета арка вела на кухню, но черпаки и сковородки волновали меня меньше всего. Гораздо более захватывающей дух казалась терраса. Дверь занавешивали тюль и плотные шторы, что сейчас были раздвинуты в разные стороны. Уже не терпится поставить там мольберт и творить, пока солнце не опустится за макушки пушистых елей.

Ансамбль из дивана и двух кресел располагал к тому, чтобы завалиться на них в приятной компании и смотреть старые фильмы, пока в камине трещат дрова и разносят по дому запах хвои. Всё в пастельных тонах, но не теряется. Каждой вещи подобрано идеальное место. Лестница убегала на второй этаж, и где-то там затерялась моя спальня.

У хозяина этого чуда определённо был вкус. И если бы дома кто-то пробовал на зуб, я бы сказала, что этот по вкусу как домашняя выпечка. Я глубоко втянула ароматы дома и поняла, что ничуть не жалею, что приехала. Стоило вытерпеть арест и час в компании сумасшедшей Мэйбл, которая, по всей видимости, в отличие от меня по-настоящему вламывается в чужие дома.

– Джейсон убрал свои личные вещи и все фотографии на чердак, чтобы они вас не смущали. – Объяснила миссис Кларк, когда я подошла к единственной рамке, приукрашиваюшей камин.

А этот мистер Кларк вовсе не такой, каким я себе его рисовала. Как минимум на двадцать лет моложе и на порядок привлекательнее. Не мистер Вселенная, но что-то точно было в чертах его лица, что уж точно не отталкивало. Такая же густая копна волос как у матери, хотя у неё на затылке уже проглядывались белеющие волоски, словно ненароком залетевшие туда снежинки с улицы. Глаза внимательно смотрят, испытывают, спрашивают о чём-то. Он почти не улыбался, и мне захотелось узнать, как преображается его лицо с улыбкой.

Да и мама у него потрясающая, так что мои слова по поводу маменькиного сынка теперь звучали слишком уж критично. Что плохого в том, что взрослый мужчина любит и оберегает мать? Пожалуй, это редкость в наши дни, так что я мысленно подрисовала вертикальную палочку ко всем минусам Джейсона Кларка и превратила их в плюсы. Порой предубеждения водят нас за нос, ослепляют, мешают увидеть нечто хорошее за заведомо плохим.

Я даже не разобрала чемодан. Миссис Кларк усадила меня в кресло с чуть исцарапанной обивкой – единственный изъян во всей обстановке – и придвинула поближе к огню. Укрыла пледом – этот уже пах чем-то древесным и цитрусовым. Так мог бы пахнуть парфюм хозяина, который укрывался им, пока размышлял над чем-то на этом самом местечке.

Через несколько мгновений в моих руках появилась чашка чая – восхитительного, надо признать, хотя я – абсолютная кофеманка – и тарелка с печеньем.

– Мне так жаль, мисс Джеймс! – Причитала миссис Кларк, подставляя мне поближе поднос с горячим чаем и печеньем. Не удивлюсь, если собственного приготовления. Моя кормилица выглядела так, словно всё у неё с пылу с жару. – Такое недоразумение!

– Вы ни в чём не виноваты.

– Виновата! – Всплеснула она руками. – Раз воспитала такого недотёпу! Вы уж простите моего сына. Обычно он не такой рассеянный, должно быть замотался с этой командировкой. А вообще, скажу вам по секрету, у нас у Кларков у всех память немного дырявая.

Как ботинки Мэйбл.

– Ничего страшного. Главное, что всё обошлось. И что я всё-таки попала в этот дом. – Я откусила печенье, сыпучее, со вкусом настоящего масла, и промычала от удовольствия. Последняя крошка, что попала в мой рот, была крошка пыли в полицейском участке, а до этого крошка снега, свалившегося с небес. – И спасибо за вашу заботу. Правда, не стоило так хлопотать надо мной, миссис Кларк.

Но женщина лишь снова замахала руками и просияла ярче ноябрьского солнца в Вермонте.

– Милая, зовите меня просто Бетти.

– Тогда вы меня просто Эмма. – Послала я ей ответную улыбку из-за чашки чая, которую обхватила обеими руками вместо бабулиной грелки. – После того, что мы пережили, можно опустить формальности.

– До сих пор не могу поверить, что этот старый мерзавец вызвал на вас полицию! – Возмутилась Бетти, присаживаясь во второе кресло и хрустя печеньем со мной на пару.

– Ну, он увидел, как незнакомая девушка лезет к его соседу в дом. Я бы, наверное, поступила точно так же.

– Почему же вы не позвонили Джейсону?

– Я звонила. И писала. Но он не отвечал. А когда села батарейка на телефоне, выбор у меня был невелик. – Вспоминала я. – Если бы соседский дом стоял чуточку ближе, я бы напросилась на один звонок.

Бетти покивала со знанием дела.

– Тем этот дом так прекрасен и так ужасен одновременно. Когда Джейсон купил его, я долго сомневалась, хорошая ли это идея. Да, здесь чудесная природа, но далековато от цевиллизации. А если что случится!

От переохлаждения сердце не заноет, а вот от переизбытка чувств… Забота этой женщины растрогала меня сильнее, чем я могла предположить. За рёбрами заныло по матери, которую я уже мало помнила. Была бы она так же нежна и внимательна? Мне хотелось бы верить, что да. Бабуля Эльма любовью меня не обделяла, но это не одно и то же. Как сравнивать тепло от спички и от костра.

– Вы так заботитесь о сыне. – Заметила я с грустной улыбкой. – Повезло ему быть единственным ребёнком у такой мамы.

– Единственным?! – Хохотнула Бетти с половинкой печенья во рту. – Джейсон мой младший. У него есть старшие брат и сестра, а ещё ворох племянников и племянниц, которые разнесут эту хижину в щепки.

– Ого, так у вас большая семья.

Одинокое сердце всегда болит о семье. Благо, миссис Кларк не уловила горестных интонаций и взглянула на огонь с такой глубокой улыбкой. Так вот как выглядит женщина, которая получила в жизни всё, о чём мечтала! Она глядит в прошлое без тоски и сожалений, а с благодарностью за каждый прожитый миг, за каждую крупицу любви, что испытала.

Хотела бы я так же… но пока что, заглядывая в прошлое, видела лишь помарки, как в диктанте по языку жизни. Некоторые перечёркнуты, некоторые в злобе заштрихованы ручкой. И у меня нет замазки, чтобы их исправить. Бетти Кларк не нужна была замазка, ведь в её диктанте ни одной описки.

– А у вас?

Я непонимающе захлопала ресницами.

– Есть семья?

– Моя семья – это краски да кисточки. – Улыбка вышла вымученной. Притворство – особый вид искусства, в котором я не преуспела. Зато Гэбриэл брал призовые места.

– Очень жаль это слышать.

– Я привыкла.

Я попыталась придать голосу безразличия, но в отличие от мужской половины человечества, мы, женщины, легко улавливаем колебания и импульсы друг друга. Бетти сразу поняла, что расспрашивать дальше – не самый лучший способ наладить отношения. Вместо этого она зацепилась глазами за то, что помогло бы увести беседу в другое русло.

– Вы же так испортите лак! – Почти вскрикнула она, кидаясь к моим туфлям, которые я оставила слишком близко к камину. На лаковом покрытии плясали отражения пламени. Язычки, что щекотали воображение – вот бы они принялись лизать каблук и подошву, а потом бы полностью проглотили эти мерзкие «Лабутены», как оголодалые дикари. С нежно-голубым платьем со дня нашей с ним первой встречи я расправилась сразу после альбомов с совместными фотографиями.

Бетти бережно отставила туфли подальше от огня, испортив всю картину жестокого убийства. Мне хотелось избавиться от подарка Гэбриэла так же, как и от него самого. От всего, что меня связывало с этой ошибкой всей моей жизни. Тем более, что туфли не принесли мне ничего, кроме слёз и обморожения пяток.

– Дорогущие, наверное. – Загорелись глаза Бетти. Так горят глаза тех, кто всего на секунду поддаётся зависти. – У меня никогда таких не было.

Зато у этой женщины было всё то, на что любая обладательница «Лабутенов» променяла бы своё сомнительное богатство в два счёта.

– У меня бы тоже не было. Это подарок.

– Должно быть, этот человек очень сильно вас любит. – Подмигнула мне Бетти, возвращаясь в кресло.

– Любил. – Поправила я. – Но не очень сильно.

Я захрустела шестым по счёту печеньем, впервые за два года отношений с Гэбриэлом не заботясь о том, что они улягутся на талии лишними сантиметрами. В Гэбриэле Бертье текла истинная кровь утончённого француза. Он любил вкусное вино, стройных женщин и искусство. Не всегда в таком порядке. Мой взаимный нейтралитет с плитой и кастрюлями в этих отношениях сыграл мне только на руку. На крекерах и кофе сильно не поправишься, так что Гэбриэл только поощрял мою голодную натуру своей любовью, пока не нашёл натуру более оголодавшую. Серена Ван Мейер была не только на пару лет моложе, но и на несколько килограмм стройнее.

Но обо всём этом я смолчала, отъедая своё домашним печеньем миссис Кларк, которая с сочувствием поджала губы. Очаровательные морщинки тут же обняли их со всех сторон.

– Всех нас когда-то любили не очень сильно. Но однажды появляется тот, кто любит сильнее всех. – Женщина кивнула своим мыслям и тут же смущённо подхватилась с места, как взбалмошный пудель, бросившийся за мячиком. – Я привезу вам кое-что из её тёплых вещей дочери. Я погляжу, вы не захватили с собой ничего путного.

Глаза скокнули на одинокий чемодан, который не позвали поболтать у камина. Взгляд насмешливый, но не осуждающий.

– Ну что вы, не нужно! – Стыдливо запротестовала я. – Я всё куплю… как-нибудь потом.

Когда обзаведусь хоть каким-то капиталом, а пока придётся найти какую-нибудь распродажу и приобрести хотя бы зимние ботинки. «Лабутены» для этих краёв слишком уж неподходящая обувь, как лыжи для Камбоджи. А на смену в чемодане тихо протестуют себе кроссовки.

– И речи быть не может. Вы с Вики почти одинаковой комплекции. Я мигом!

На все мои протесты Бетти выдвигала свои, и в этих дебатах мне было не выиграть. Уже на выходе, заматывая кашемировый шарфик, миссис Кларк обернулась и подмигнула мне:

– Надеюсь, вы любите домашнюю еду?

В последний раз я ела что-то «домашнее», когда бабушка Эльма ещё могла держать ложку в руках. Это было так давно, что почти стёрлось из памяти. Помнится, это был чесночный хлеб и луковый суп по её особому рецепту. Бетти долго смотрела на меня, пока я ощущала на языке привкус чеснока и ароматного мякиша. От лука все плачут, но я единственная чуть не расплакалась от лукового супа, и в ответ сказала лишь:

– Обожаю.

Дверь тихо прикрылась, оставив в доме лишь шёпот пламени в камине. Мне не в первой оставаться наедине со своими мыслями. Но впервые за долгое время мне не было с ними одиноко.

Джейсон

Как можно быть таким идиотом!

Нащупав ключ, припрятанный на верхней балке дверного косяка, я в сотый раз мысленно наорал на себя. Порой, просто жизненно необходимо ставить себя на место, в качестве профилактики таких вот недоразумений.

Мисс Джеймс ключ от своей квартиры не забыла оставить. А я увёз свой на другой конец страны в кармане пиджака, на который сменил тёплую вермонтскую куртку в самолёте где-то над Колорадо-Спрингс. Я повертел в руках оба ключа и цмокнул на собственную глупость. Хорошо хоть мама как всегда пришла на выручку. Не знаю, чтобы без неё делал. Пока что мой план разгрузить её не удавался. Я специально нашёл жильца, который бы вместо мамы заботился о целом доме в моё отсутствие, а в итоге маме приходилось ещё заботиться об этом жильце.

День сегодня тянулся так долго, как устье Амазонки. И я чудом не утонул. Барахтался в новизне, пытался выплыть из пучины обязанностей, которых в Эл-Эй оказалось куда больше, чем в нашем вермонтском офисе. А напоследок ещё и эта история с забытым ключом и полицией чуть не потопила меня.

Мистер Леблан – тот ещё кадр в фотоплёнке моей жизни. Я поселился на Деруэй Айленде, чтобы быть подальше от суматохи и суеты, от настырности и злобы людей, каких я повидал немало за годы работы в рекламе. Но риелтор предусмотрительно не предупредила меня о том, что вместе с чудесным домом по Харди-авеню в придачу прилагается дотошный сосед, который творит, что ему вздумается. Его кирпичный домишко стоял довольно далеко, но ветви заботливых клёнов не укрывали меня от его глаз, и мистер Леблан всегда находил пути к моему терпению.

В тот же день, как я переехал в новый дом и зашёл поздороваться, он не пожал руки, облаял меня с ног до головы и хлопнул дверью.

Когда ремонтники, переделывающие комнаты под меня, зашли к нему за молоком в кофе, он обозвал их стервятниками и снова хлопнул дверью.

Мистер Леблан вообще был мастером хлопать дверьми. Этим звуком заканчивался почти каждый наш разговор, если двери оказывались поблизости. А его кошка вообще не слыхала о кошачьем этикете и правилах хорошего тона. Она, как бездомный енот, прибивалась ко мне пару раз в неделю и делала мою жизнь невыносимой.

Когда я купил «порше», мистер Леблан пришёл с документом – письменным распоряжением не разъезжать на «монстре» около его дома после восьми вечера. Уж слишком ревучим для него казался мотор, а он любил отдыхать после ужина и рано отправлялся спать. Меня не особенно волновал соседский сон, а вот угроза обратиться в мэрию с петицией – очень даже. Я не нарушал законов или границ вежливого соседства, не гонял на «порше» под покровом ночи и вообще вёл спокойное существование, но с мистером Лебланом лучше соглашаться, если не хочешь потратить несколько недель на разбирательства.

И этот стареющий проныра со зрением крота как-то углядел, что к моему дому подъехало такси, когда я должен бы улететь за горизонт, чем очень его обрадовало. Незнакомка, что обивала мой порог, сильно встревожила и без того тревожного человека, и он тут же позвонил в полицию и мне заодно – его звонок числился в списке десятков пропущенных в моём телефоне. Полицейские подоспели как раз вовремя. Моя новая жиличка как раз собиралась разбить окно камнем, чтобы пробраться внутрь. Её увезли в наручниках, а мама застала уже валяющиеся чемоданы и кучу следов на запорошенной снегом дорожке.

Как же хорошо, что всё обошлось! Не хватало мне ещё лететь назад, чтобы со всем разбираться. Хотя перед этой художницей, конечно, стыдно. Как только освоюсь в её квартире, надо бы позвонить и извиниться. На извинения сил у меня пока что хватит.

Сколько себя помню, я жил работой, но даже для такого трудоголика, как я, лучшей частью дня всегда было возвращение домой. Квартирка на Томас-стрит совсем не казалась мне домом. Как можно воспылать тёплыми чувствами к месту, которое видел лишь на фотографии? Один фасад здания в десять этажей прожёг меня окнами, как встречный прохожий прожигает тебя недовольным взглядом и вопросами, что я здесь забыл. Замочная скважина застопорила ключ и не хотела поворачиваться, чтобы впустить незнакомца внутрь. И её можно понять. Мой дом вёл себя так же, раз мисс Джеймс пришлось хвататься за булыжник, чтобы попасть внутрь.

Интересно, чтобы сделал я, забудь она оставить ключ на косяке? Полез по выступам подоконников прямиком на третий этаж? Вызвал бы спасательную бригаду, рьяно доказывая, что имею законное право на то, чтобы снести дверь с петель? Хотя скорее всего просто написал бы той девушке – или женщине? – по имени Сид, которая отыскала моё объявление. Раз уж она подыскивала приют для своей знакомки-художницы, то наверняка хранила запасной ключик от её квартиры.

Чувствуя себя взломщиком, я по шажку преодолевал скованность и продвигался вглубь своего временного обиталища, но довольно быстро освоился и пропитался его атмосферой. Уже на входе в ноздри ударил исконно женский запах – так не пахнут холостяцкие берлоги или семейные гнёздышки. Ароматизированный коктейль из кокоса, ванили и одиночества. Ну и ещё нотки какой-то выпечки, источник которой благоухал на кухне.

Две комнаты и спаивающая их гостиная на пару с кухней разительно отличались от загородного уюта моего коттеджа, но и не походили на мои ожидания. Я представлял, что художники ведут богемный образ жизни. Особенно здесь, в Городе ангелов и искусства. Думал, что повсюду будут стоять или висеть картины, безвкусные безделушки и эклектичный декор. Или же здесь будет царить минимализм, лаконичность, бездушность в стиле лофт. Но нет. Всё, чего касалась рука мисс Джеймс, было будто на правильном месте. Кроме меня. Я единственный выбивался из общей картины, но ведь меня рука мисс Джеймс и не касалась, верно?

Я бросил вещи прямо у входа и некоторое время бродил по квартире, привыкая к ней и давая ей привыкнуть к новой фигуре на шахматной доске. Нам не мешало бы сыграться. За ту смехотворную сумму, что я платил хозяйке, я получил жемчужину. Так радуешься, когда находишь потерянную цепочку, а в ломбарде тебе говорят, что это настоящее золото. Но в жизни везёт отыскать лишь пару таких находок. Или вообще ни одной.

Но бриллиантовым кулоном на моей «цепочке» была мансарда, переделанная в художественную студию. Вот где пряталась вся коллекция картин хозяйки. Они занавешивали стены, жались рядком на полу, стопками подпирали друг друга у стойки с орхидеями. Вечернее солнце косо поглядывало в комнату через окна в потолке и наполняло помещение каким-то магическим светом с оттенком розового вина. Меня заворожило это место, но ещё больше – картины мисс Джеймс.

Услышав от Сид, что в моём доме поживёт художница, я скептично хмыкнул. Художница… Сейчас каждый второй художник, который калякает и ставит кляксы, выдавая свою бездарность за талант. А мы живём в таком мире, что искусно преподанная бездарность продаётся лучше таланта. Но мисс Джеймс определённо обладала даром свыше. Каждая её картина превосходила предыдущую по безупречности. В основном она писала пейзажи, а не непонятные абстракции или бурный полёт мысли, на который не подберёшь лучшего слова, чем «мазня».

Ванная заставлена бутылочками и баночками разных цветов, консистенций и размеров. Хоть одна девушка не держит дома арсенал косметики? Всё это буйство кокоса и миндаля, выставленное на показ на всех полочках, даже некуда было убрать, потому что в ящиках и шкафчике царило ещё большее безумие. Лучшие вообще к ним не прикасаться – только я открыл дверцу, как на меня посыпались тюбики и тампоны. Жуть какая. Издержки обмена жильём с женщиной.

На мансарде можно было бы устроить свой временный кабинет, но не хотелось стеснять художества или спугнуть обитавшую здесь музу. Я бы мог надолго застрять в этой комнатушке, но желудок не разделял моего восхищения искусством и ворчливо потребовал еды. В тишине одинокой квартиры его урчание разнеслось громом, и я поспешил на кухню, надеясь, что мисс Джеймс подумала о том, чтобы оставить мне что-нибудь съедобное. Из-за суматохи с перелётом и работой, я позабыл не только оставить ключ под ковриком, но и забежать по пути сюда за продуктами.

Лучше бы мисс Джеймс потратилась на еду, а не на бытовую химию. Умирают ведь от голода, а не от грязной головы или отсутствия объёма у корней.

Пока все комнаты выглядели так, словно в них постоянно бывали, кухня казалась необитаемой. Тогда как моя мама заполняла каждый сантиметр свободного пространства кухни какой-нибудь мелочью или посудиной, все горизонтальные поверхности здешней гастрономической монархии оставались девственно чисты. Никаких лишних подставок для ножей, подвешенных на стену черпаков и наборов солонок и перечниц, что занимали половину стола. Только большое блюдо, прикрытое полотенцем, говорило о том, что хозяйка вообще появлялась в пределах досягаемости конфорок. Поверх полотенца лежал листок с красиво выведенными буквами.

Добро пожаловать домой! Это мой сувенир в честь новоселья! Надеюсь, вам здесь понравится.

И подпись уже крошечными буковками, которые не уместились выше.

Эмма.

Как мило с её стороны – встретить меня угощением. Я же натравил на неё полицию. Неправильно получилось. Прикинув, что в Берлингтоне сейчас на три часа позже, решил, что десять тридцать – не такое уж «взрослое» время для звонка. Испытав странное волнение, я нажал кнопку вызова и стал ждать. Но мисс Джеймс не пожелала со мной разговаривать и сбросила. Всё ещё дуется на меня из-за ключа и полиции? Но я ведь не планировал засадить её в тюрьму до скончания дней!

Впрочем, мои опасения были напрасны. Звонок прервался, но на экране тут же высветился входящий от абонента Эмма Джеймс – она хотела поболтать по видеосвязи.

Волна тревоги окунула меня в свою пену с головы до ног. Холодок пробежал по коже, будто со мной пытался созвониться сам президент. Чего я так реагирую? Боюсь, что художница станет расписывать меня нелестными эпитетами прямо в лицо? На всякий случай я посмотрел на своё отражение в дверце микроволновки и подозрительно поздно всё же ответил на звонок.

– Мистер Кларк!

На чёткой картинке появилась симпатичная девушка чуть младше меня с каштановым ураганом кудрей и изящным носиком. Её зелёные глаза поблескивали при свете ламп, что я сам же покупал для гостиной. Несколько мгновений я смотрел на её губы, которые расплылись в неловкую улыбку и заговорили со мной:

– Подумала, нам лучше всё же познакомиться лицом к лицу, раз уж мы обменялись домами на всю зиму. Надеюсь, вы не против?

Мисс Джеймс выглядела совсем не так, как выглядят люди, проторчавшие в летних туфлях на морозе несколько часов, и просидевшие в тюрьме с женщиной-оборванкой на пару. А мама всё поведала мне о злоключениях моей съёмщицы. На её фоне я выглядел дырявой тапкой, хотя всего-то не выспался в самолёте и неплодовито поработал восемь часов в офисе.

Я ожидал, что… Точно не уверен, чего я ожидал. Заносчивой красотки с раздутыми губами и самомнением? Экстравагантной обладательницы разноцветных волос? Я не знал, как выглядят художницы, но почему-то мне казалось, что совсем не так. Мисс Джеймс выглядела… обычной. Красивой, но той простой красотой, которую оценит ни каждый. Я оценил, но одёрнул себя, что пора и мне что-то сказать, а не размышлять о её внешности. Никогда я не мог сказать женщинам то, что они хотели от меня услышать. Хорошо хоть эта ждала от меня лишь приветствия.

– Добрый вечер, мисс Джеймс! Всё в порядке.

Сколько раз в день мужчина врёт женщине? Это была моя первая ложь, ведь я не терпел всех этих видеоконференций и общих чатов. Предпочитал старые добрые звонки и переписку человеческим языком, а не сокращениями и смайликами.

Пока собеседница не начала говорить, я поспешил облегчить душу.

– Мисс Джеймс, я хотел бы извиниться. Так ужасно получилось. Я был уверен, что оставил ключ под ковриком. Наверное, на автопилоте сунул его в карман, потому что спешил в аэропорт…

– Не берите в голову. – Хм, все женщины, которых я знал, давно бы взорвались от подобной выходки и заметали в меня молнии из глаз. Но мисс Джеймс метала лишь задорные огоньки. – Главное, что всё обошлось.

– Так вы не держите на меня зла?

– Признаюсь, сидя за решёткой, я придумала парочку метафор в ваш адрес… – Она беззлобно улыбнулась, слегка покраснев. Разве ещё кто-то краснеет от стыда? – Но ваша мама выручила меня, отвезла домой, накормила и обогрела, так что вся злость прошла. – Она тихо посмеялась сама себе. – Не думала, что к двадцати семи годам смогу говорить, что меня вытащили из тюрьмы.

– Теперь сможете стать авторитетом в какой-нибудь банде.

– Боюсь, меня выгонят из неё в первый же день. – Подхватила собеседница. – Я ведь в жизни пистолет в руках не держала, и смогу лишь заколоть кого-нибудь кисточкой или брызнуть краской в глаза…

– Тоже неплохо! Эффект неожиданности никто не отменял.

Мы улыбнулись друг другу с разных концов континента. Так странно, шутить с кем-то, кого увидел тридцать секунд назад. Обычно мой юмор никто не понимал, разве что Люк, ведь он и после третьего ребёнка остался всё тем же дурашливым пареньком, с которым я делил комнату в детстве.

Мисс Джеймс сидела на моём любимом кресле, том, что стоял поближе к камину. За её спиной проглядывался мой кабинет и зашторенные окна, и на мгновение мне так захотелось домой, поменяться с мисс Джеймс обратно и сказать Джиму, пусть ищет на это место кого-то другого, но вместо этого сказал:

– Я рад, что с вами всё обошлось и что мама подоспела вовремя.

– О, у вас просто замечательная мама!

– С этим я не стану спорить.

Каждый, кто знал Бетти Кларк, придерживался того же мнения. Она была ангелом-хранителем всех и каждого: семьи, близких, подбитых собак и безглазых котов, бездомных и обездоленных, угодивших за решётку…

– Миссис Кларк привезла мне кучу вещей вашей сестры! – Воодушевлённо рассказывала мисс Джеймс. – Сказала, ей они больше не нужны, зато мне пригодятся, пока я не обзаведусь собственным гардеробом для северного полюса.

– Не так там и холодно…

– Не забывайте о том, откуда я приехала! – С деланной обидой возразила художница. – Если бы вы по щелчку сменили жаркое лето на снег и мороз в минус, я бы на вас посмотрела!

– Смею заметить, что со мной случилось то же самое!

– Только наоборот. И вы не коченели в одних туфлях в сугробе. Всего-то сняли тёплый свитер и надели майку.

– Ладно, вы победили. Но холод я люблю больше, чем невыносимую жару.

Я облокотился о столешницу и забыл о том, что ненавижу все эти видеоразговоры, современные средства общения и пустую болтовню, которая лишь отнимает время.

– А ещё миссис Кларк привезла мне кучу домашней еды и составила компанию за ужином, – похвасталась новая знакомая, и на сей раз даже я ей позавидовал. Еле удержался, чтобы не расспросить о том, что они ели, но побоялся истечь слюнками, потому что следующие три месяца забуду вкус маминой стряпни. – У неё просто восхитительный мясной рулет!

– Вы просто ещё не пробовали её пюре.

– Теперь буду думать о нём день и ночь. – Отшутилась мисс Джеймс. – В общем, я просто хотела наконец познакомиться лично, пусть и с расстояния в четыре тысячи миль. Не буду вас больше отвлекать…

Мне хотелось воскликнуть, что она ничуть меня не отвлекает, но вырвалось только:

– Спасибо!

– За что?

– За пирог, что вы оставили на кухне.

Я «поставил» художницу на стол, прислонив телефон к чайнику, и отрезал себе внушительный кусок мягкого, как арахисовая паста, пирога.

– О, это… Не благодарите! Я ведь не сама его готовила. В таком случае, вас бы уже забирали на скорой, потому что готовлю я хуже, чем переношу холод. – Снова её щёки порозовели от смущения. – Но я купила его в лучшей кондитерской если не всего Лос-Анджелеса, то хотя бы Палмс.

После сэндвича в самолёте я распробовал разве что офисный кофе и желейные конфетки, что сгрудились рядом с кофейником во всеобщем доступе для офисных планктонов. Первый укус тут же наделил мои рецепторы симфонией вкуса.

– Он с черникой, белым шоколадом… – Рассказывала мисс Джеймс, пока я пережёвывал само райское наслаждение. Боже, как вкусно! Почти сравниться с маминым лимонным пирогом, но лишь почти…

– А ещё там есть клюква и…

– Арахис?

– Да! – Обрадовалась она так искренне, что я чуть не простил ей тот факт, что…

– У меня аллергия на арахис. – Сипло сказал я, выронив пирог бисквитной кляксой прямо на пол. Горло резко стало сдавливать, словно на мне отрабатывал удушающий приём какой-нибудь здоровяк из боёв без правил.

– Господи!

В следующую секунду я стал хватать ртом воздух, как ящерица, заглатывающая языком летающих мошек. Я схватился за грудь и дышал так глубоко, как только мог, но заполучить бесценный кислород никак не получалось.

Что нас не убивает, делает нас сильнее. Но, похоже, сегодня меня убьёт пирог из лучшей кондитерской если не всего Лос-Анджелеса, то хотя бы Палмс. Не самая хорошая реклама – как рекламщик, я знал, о чём говорю.

Эмма

– Девять один-один, что у вас случилось?

Слишком уж спокойный голос диспетчера вывел меня из себя. Как можно оставаться такой беззаботной, когда я убиваю человека?! Когда он задыхается?! Моё самообладание шлёпнулось куда-то на пол вместе с мистером Кларком. Когда он исчез из поля зрения, я чуть не схлопотала инфаркт, но вовремя взяла себя в руки. Схватила трубку стационарного телефона, продолжая следить за своей квартирой по прямому включению. Боялась оставить мистера Кларка хоть на секунду.

Я не хочу снова в тюрьму! На сей раз Бетти вряд ли меня спасёт, учитывая, что я придушила её сына черничным пирогом. А вместо безумной Мэйбл в соседки мне подсунут татуированную наркоторговку, которая силой сделает меня своей шестёркой.

– Тут человеку плохо! – Закричала я в трубку, наблюдая за пустым экраном. Хрипы всё ещё раздавались откуда-то снизу, так что я хотя бы знала, что человек жив. – У него анафилактический шок от арахиса. Вышлите скорую в Палмс, по адресу Томас-стрит, 28, квартира 3с.

– Палмс, мисс?

Чёрт, я даже не подумала о том, что меня свяжут со службой спасения Берлингтона! Местная скорая никак не поможет задыхающемуся Джейсону там, в Калифорнии.

– Да, это Лос-Анджелес. – Торопливо пояснила я. – Пожалуйста, сообщите своим коллегам, чтобы они поскорее прислали кого-то по адресу, что я назвала. Он задыхается!

Я и сама почти задыхалась от паники. Пока мы тут ведём светские беседы, он там корчится на полу, а его горло сжимается спазмами, пропуская по трахее всё меньшие струйки воздуха.

– Не волнуйтесь, мисс, я уже связалась со службой спасения Эл-Эй. Машина выехала.

– Слава богу!

– Не могли бы вы назвать своё имя? Имя потерпевшего? И откуда вы звоните?

Теперь я только обрадовалась хладнокровности женщины на проводе. Одной паникёрши нам здесь достаточно.

Я вкратце объяснила ей, что болтала со знакомым по видеосвязи, когда он попробовал кусок пирога с арахисом и свалился почти замертво. Такие незначительные детали, как то, что пирог этот купила я, как-то сами собой опустились.

Откуда же я могла знать, что у этого мистера Кларка аллергия на арахис?! Мне кажется, о таком нужно сообщать заранее. Вроде как: «Привет, меня зовут Джейсон, я – маменькин сынок, а ещё у меня жуткая аллергия на арахис. Так что, если хочешь сделать мне приятный сюрприз к приезду, лучше купи приличный виски, а не смертоносный пирог».

Диспетчер узнала всё, что нужно, ещё раз заверила меня, что всё будет хорошо.

– Если хотите, я могу остаться на линии и дождаться скорой вместе с вами?

– Нет-нет, я справлюсь. Спасибо вам. Вы спасли ему жизнь!

– Это вы его спасли.

Сразу после того, как чуть не убила. В голосе женщины зазвучала искренняя похвала, будто я могла поступить иначе: взять и бросить мистера Кларка на произвол судьбы. Обзавестись трупом в собственной квартире.

Без её голоса стало как-то одиноко. Я позвала мистера Кларка и заверила его, что помощь уже в пути. В ответ не слышалось даже хрипов, и я так перепугалась, что чуть не расплакалась. Но головы не потеряла и продолжила подавать голос. Пусть знает, что я рядом, пусть и за четыре тысячи миль. Можно быть на расстоянии вытянутой руки и всё равно за миллион световых лет друг от друга.

Нет ничего хуже, чем смиренно ждать. Искусав все кутикулы, перебрав все слова утешения, передумав все исходы, я наконец услышала шум. Сначала постучали в дверь и что-то спросили. Затем шаги… В камере мелькнул силуэт, потом ещё один. Звук возни, расстёгивания молний и переговоров, но я перестала слышать и перестала дышать, пока на экране не возникло незнакомое лицо мужчины средних лет в форме парамедика.

– Это вы вызывали скорую? – Спросил он.

– Да! Как он? Он жив?! Он…

– Он в порядке. – Заверил меня парамедик. – По крайней мере, будет. Мы отвезём его в больницу, скорее всего ночь он пробудет там. Вы молодец, – ободряюще кивнул он. – Быстро среагировали. Я вас отключаю, чтобы забрать телефон мистера Кларка с собой.

– Спасибо! – Открыла я рот, но тут же прикрыла. Звонок прервался, усталое лицо парамедика пропало, и я снова осталась одна.

Эмма

– Наверняка он меня ненавидит. – Вздохнула я в трубку для пущего эффекта, на случай если Сид не поняла, как я расстроена.

– Да брось ты. Ты ведь не специально хотела его прикончить.

Сид вся эта ситуация забавляла куда больше меня самой. Ещё бы! Это ведь не она наблюдала за тем, как мистер Кларк испускает ужасные хрипы и свистит как вскипевший чайник. Не помню, когда в последний раз так переживала за чью-то жизнь.

Вернее, помню, но бабуля Эльма умирала от старости, да неизлечимой болезни, а не от моего пирога. Она ушла так тихо, во сне, без стонов и хрипов, и, хотя я просидела у её постели в больнице всю ночь, ушла не на моих глазах. Я ещё долго ненавидела себя за то, что задремала после полуночи и не так крепко сжимала бабулину руку, как она того заслуживала.

– А если он завтра позвонит и скажет мне выметаться из своего дома? У меня нет денег на отель или другое жильё.

– Ты как всегда драматизируешь. – Я физически почувствовала, как закатываются глаза Сид. – А если бы он поскользнулся в твоей ванной, ты бы тоже чувствовала себя виноватой?

– Это другое. Я же не подсовывала ему намыленную мочалку под пятки, чтобы он навернулся. А смертоносный пирог – да.

– Ладно, завязывай нагнетать. Лучше подумай о том, что завтра тебя ждёт встреча с Хьюго Максвеллом.

Мы уже десять минут обсуждали аллергический припадок нашего общего знакомого, хотя Сид позвонила для того, чтобы напомнить, зачем я вообще пожаловала в другой климатический пояс. Сид Брэберн не была бы одной из лучших арт-агентов, если бы за пять минут не договорилась с безумно богатым – и наверняка безумно занятым – клиентом о встрече. Вечером я собиралась полазить в интернете и поискать загадочного Хьюго Максвелла в соцсетях, а может и в статьях, посвящённым успешным мира сего. Но суматоха со смертью от пирога немного сдвинула мои планы.

– Какой он из себя? – Спросила я Сид, стараясь хоть немного отвлечься от мистера Кларка и гортанных звуков, что он издавал.

– Богатый.

– Я серьёзно. – Насупилась я. – Мне же интересно!

– Вот сама завтра и узнаешь. – Секретничала Сид. – Он сказал, что пришлёт за тобой машину к двенадцати дня, так что постарайся быть к этому времени готова.

– Такую возможность я ни за что не упущу! – Заверила я её, а у самой коленки подкашивались от волнения.

В детстве я боялась всего подряд. Теста по математике, которую я перестала понимать после таблицы умножения. Соревнований по волейболу, в команду куда меня засунули чисто случайно, хотя я ненавидела как бегать за мячом, так и убегать от него. Выпускного бала, на который меня пригласил Ники Роумэн только потому, что остальных девчонок уже расхватали кавалеры, пока он провалялся в больнице с гастритом.

Жизнь часто заносила меня на поворотах, поэтому я боялась ехать вперёд по её извилистым дорогам. И только бабушка Эльма помогала мне держать руль и давить на педаль тормоза не слишком сильно.

– Если ты чего-то боишься, значит, в твоей жизни происходит что-то важное. – Повторяла она и поглаживала по волосам так нежно, почти иллюзорно, точно ветерок ласкал своим шёпотом.

Сидя в кресле у камина с очередной чашкой чая перед сном, я боялась, как никогда за последние два года, но и теперь голос бабушки успокаивающими нотами звучал в голове. Я боялась рассорится с мистером Кларком и потерять этот чудесный дом, опростоволоситься перед мистером Максвеллом и потерять последний шанс добиться хоть чего-то на художественном поприще. Потерять последнюю надежду. Слишком многое терялось, чтобы в список пропаж прибавлять ещё и всё это.

Я допила чай, который в Берлингтоне отчего-то был вкуснее, чем дома, и решила пораньше отправиться спать, чтобы завтра явиться «ко двору» достопочтенного Хьюго Максвелла во всеоружии. Или хотя бы без синяков под глазами. Сполоснув кружку в раковине, я принялась вытирать её полотенцем, а когда ставила наверх в шкафчик, случайно задела бедром статуэтку жирафа, в которой стояли венчики и деревянные лопатки для помешивания. Жираф отшатнулся от меня, как от льва на сафари, и полетел с обрыва прямо на кафель.

Даже если бы я была более ловкой, мне никак не удалось бы спасти жизнь бедному животному. Жираф столкнулся с твердью кухонного пола, и десятки его пятен разлетелись на десятки осколков. В тишине округи странно, что на такой звон не прибежал докучливый сосед, мистер Леблан, о котором Бетти поведала мне немало забавных – и не очень – историй.

Почти полминуты я стояла неподвижно, глядя на место преступления. В детективном сериале на такой случай была разработана схема действий: стереть ото всюду отпечатки пальцев и уйти под покровом ночи. Но даже последуй я примеру сериальных убийц, все подозрения всё равно упали бы на меня.

Два покушения за вечер, и одно из них удалось на славу. Голова жирафа отлетела под шкафчик, так что, прибрав осколки в совок, пришлось становиться на четвереньки и лезть за головой голыми руками. Надеюсь, у хозяина не было особых привязанностей к этой домашней зверюшке, иначе выселения точно не избежать. Хотя я могла бы скрыть убийство до февраля, пока не передам ему дом в полное распоряжение.

Нащупав рожки жирафа, я победоносно потянула его на себя, но тот выехал из-под шкафчика вместе с белым конвертом. Я забыла оплакать статуэтку и бросила её к остальным осколкам, а сама больше заинтересовалась письмом. На одной из сторон значилось моё имя.

Мисс Джеймс

И тут мне вспомнилось, что в сообщении мистер Кларк говорил о каком-то списке дел, которые я должна выполнять по дому, если хочу оставаться в нём и не расставаться с баснословными деньгами за его аренду. Наверняка это он!

Я покрутила конверт в руках, отметив по-детски неаккуратный почерк адресанта, а затем вскрыла и пробежалась по пунктам глазами. Ну ничего себе! Пришла моя очередь задыхаться, но уже от возмущения.

Пятнадцать абсурдных пунктов всего того, что я обязана выполнять каждую неделю. Я ведь не в горничные нанималась! С первыми двумя я ещё могла смириться. Вполне естественно, если я стану вытирать пыль и делать уборку, раз уж я тут живу. Но вот пункт номер пять выдуман в белой горячке, уж точно.

Ни при каких обстоятельствах, даже в случае апокалипсиса, не приближаться к гаражу и не трогать машину даже пальцем.

И мистер Кларк всерьёз хочет, чтобы я всем этим занималась? Я слышала конечно, что за частным домом ухода больше, чем за двухкомнатной квартиркой, но всё это… Тут нужно нанимать отдельного человека, который бы всем этим занимался. Когда же мне творить? Искать музу? Спать, в конце концов?

Как только этот хитрый мистер Кларк отойдёт от анафилактического шока, я устрою ему ещё один.

Джейсон

Я с наслаждением наблюдал, как нетронутые куски чернично-ядовитого пирога летят в мусорное ведро, поверх лоскутов нежно-голубой ткани. Как только меня выписали из больницы и я переступил порог квартиры, первым же делом избавился от отравы, которая чуть не отправила меня на тот свет. Я хотел ускользнуть из-под опеки медиков, едва смог свободно дышать, но меня добровольно-принудительно уложили в палату и угрожали оставить под наблюдением хотя бы на ночь.

Второй день в новой должности, а я уже слыл храпуном, прогульщиком и слабаком. Похоже, Джим Маклугалл почерпнул свои методы обращения с персоналом из устава головного офиса здесь, в Эл-Эй. Когда моя новая помощница услышала, что я опоздаю к летучке в девять, что сам же и назначил, она явно поддержала мнение Джима: пока ты жив, ты должен работать. Но вместо того, чтобы сказать мне о своём презрении в лицо, Мона сдержанным тоном пообещала перенести собрание на двенадцать, и ещё с нажимом поинтересовалась:

– Вы ведь успеете к этому времени?

Пришлось нагло врать, ведь я провалялся на больничной койке и даже не удосужился просмотреть материалы по клиентам, которые взял на дом. Роковой кусок пирога отправил меня в нокаут, и я проиграл этот раунд. Но впереди была ещё парочка, которые я просто обязан был выстоять.

До летучки с командой идейников оставалось сорок минут, поэтому я с радостью потратил время на уничтожение пирога, и понёсся отмываться от больничного запашка и приводить себя хоть в какое-то подобие порядка.

Уже в такси по дороге на работу мне пришло сообщение от той приятной девушки, с которой я общался по поводу дома. Не с той, что пыталась меня отравить. А с той, другой. С Сид.

Слышала о вашем приступе. Надеюсь, вы в порядке. Не пугайте нас так больше.

Не успел я улыбнуться, как следом пришло ещё одно.

Если нужна будет компания или захотите получить экскурсию по городу от лучшего гида, мой номер у вас есть.

Я заулыбался на заднем сидении такси, впервые взглянув на арахисовый приступ с другой стороны. Пока не побываешь на волосок от смерти, не узнаешь, кто по-настоящему о тебе беспокоится.

Эмма

Изнеженный стон сам собой сорвался с моих губ и провибрировал по всем комнатам дома, оповещая его, что постоялица очнулась ото сна. Окна спальни там, в жарком мегаполисе у океана выходили на малюсенький сквер и каменные джунгли, что пробуждались тысячами огней как раз в тот миг, когда ты отправлялся спать. Захватывающее дух зрелище, но красота всегда требует жертв. Яркий свет негаснущими ночниками теребил даже закрытые веки и вмешивался в сон – если не занавесить окна перед тем, как ложиться, можно и не мечтать о том, чтобы выспаться.

Но здесь было так тихо, так уединённо и так темно. Светлячки далёких городских фонарей и горящих окон любителей бодрствовать допоздна долетали тусклыми точками и совсем не мешали спать. Вчера я даже забыла зашторить окно в гостевой спальне, так что просыпалась сегодня в бассейне утреннего света. Он разводами разлился по мягкой простыни, пощекотал мне пальцы на ногах, заставив позабыть про то, как вчера их колол мороз.

Будто неделю проспала! По телу растекалась истома и приятная лень, ни один позвонок не ломило и не зажимало от неудобство моего матраса. Мистер Кларк выделил мне спальню в самом конце коридора, где, вполне возможно, в другие дни останавливались его родственники или друзья. Интересно, у него вообще были друзья? Бетти много рассказывала о своём сыночке, но ни о девушке, ни о друге детства, без которых в таких городках, как Берлингтон просто не обойтись, ничего не упоминала.

Небольшая комнатка со светлой мебелью уже готовая ждала моего отхода ко сну. Полки хозяин выпотрошил специально для моих вещей, и вчера я разложила свои скромные пожитки в шкафу и в ящиках комода. Свежее постельное бельё в белые розы приятно дыхнуло на меня цветочным кондиционером, как только я откинула покрывало.

Если я так буду спать каждый день, то к концу моего, так сказать, рабочего отпуска я поймаю нирвану, за которой йоги по всему свету охотятся годами. Нет таких невзгод, с которыми не справится вкусный ужин и крепкий сон.

Я растянулась, покачалась по широкой постели, как скалка по упругому тесту, подставила лицо зимним, но всё ещё тепловатым лучам солнца. Всё же это стоит того! И арест, и все эти требования мистера Кларка… В этом месте меня ждёт что-то новое. Или кто-то новый.

Краешек глаза зацепился за стрелку на циферблате маленьких часов, пристроившихся на комоде с таким же удобством, что и я в постели. 11:20. Когда я в последний раз просыпалась почти в обед дома, в Лос-Анджелесе? На школьных каникулах? Как же хорошо…

Так, стоп. Меня и правда ждёт кто-то новый! В двенадцать. Мистер Максвелл. Последний шанс на счастливое будущее в роли художника!

Лень тут же отлетела в сторону вместе с одеялом. Я понеслась в ванную, ведь вчера даже не смысла с себя тюремное амбре. Поставила личный рекорд по мытью в душе и сушке головы, но укладка вышла ещё эффектнее, чем обычно. Кто же знал, что не бустап, а спешка прибавляет волосам объёма!

Несмотря на то, что кисточки уже давно стали продолжением моей руки, дополнительные пальцы, что творили волшебство на холсте, ужасно управлялись с тенями и подводками. Мама не научила меня краситься, потому что её смерть наступила раньше, чем тот возраст, когда дочь положено учить женским секретам. А годы прихорашивания для бабушки Эльмы закончились в тот момент, как мой дедушка скончался от инфаркта. Вместе с ним она похоронила и желание вырисовывать на лице маску из пудры и румян – она и так каждый день натягивала улыбку, чтобы скрыть горе.

Всё, что я умела: нанести пудру, подвести брови и подкрасить тушью глаза. Скудный набор навыков для девушки в двадцать семь лет, чьё лицо часто мелькало среди лос-анджелесского бомонда. Чьё лицо должно запоминаться, сиять, выглядеть броско, если она хочет покорить мир искусства. В наше время то, что ты делаешь, ценят не так сильно, как то, как ты выглядишь. Гэбриэл и вовсе любил женщин с ярким макияжем, умеющих подчеркнуть свою естественную красоту неестественными красками.

Оглядываясь теперь назад, я вообще ломаю голову, за что же Гэбриэл любил меня? Ведь любовь абсолютна и не терпит условий. А он влюбился в тот образ, который я старалась поддерживать ради него. И как же здорово было освободиться от границ! Как фотоснимок, который годами стоял в рамке на каминной полке, но её решили поменять. Теперь эта Серена пылилась на каминной полке.

Над нарядом пришлось поломать голову. Думала, что встану пораньше и решу, в чём ехать на аудиенцию к, возможно, самому богатому человеку Берлингтона. Но время ужалось до диктаторских пяти минут, за которые мне нужно было подобрать подходящий по случаю комплект из привезённых летних и тёплых, так вовремя подброшенных Бетти, тёплых вещей.

Не было времени даже позавтракать или отгладить сплюснутые в дороге кофты. За окном заскрипел снег под шинами, покладисто заурчал двигатель автомобиля, а потоми раздался мягкий гудок клаксона, а я всё ещё стояла перед зеркалом в одном нижнем белье и кусала губы.

– Ничего себе… – Прошептала я своему уязвлённому эго, выглянув из-за шторки на улицу.

Там, у крыльца поблескивал ярче снега на обеденном солнце «бентли» цвета бургунди. Как пятно от пролитого на белоснежный ковёр вина. Или капля крови от пореза бритвой на краешке ванной.

Я не разбиралась в марках машин и могла лишь отдалённо определить состоятельность владельца по внешнему виду его четырёхколёсной игрушки. Но эту «игрушку» я узнала бы из тысячи, ведь Гэбриэл – всё ещё чёртов Гэбриэл, что вмешивался в мою жизнь – мечтал о такой и неоднократно показывал буклеты из салона. Но даже безбедному Гэбриэлу Бертье, владельцу известной в Эл-Эй галереи искусств с телефонами зажиточных любителей художеств на быстром наборе, такая машина была не совсем по карману. Потому он рассекал по раскалённому асфальту на «БМВ».

За тонированными стёклами мне не удавалось разглядеть даже силуэт водителя, и я понадеялась, что он так же не разглядывает окна дома и так же не подбирает названия оттенку моего лифчика. Увидев, какую карету мистер Максвелл прислал за мной, я запаниковала ещё больше. Чтобы сесть в такой автомобиль нужно как минимум вечернее платье и колье от «Картье», а не мятые джинсы и серьги-жемчужины с распродажи в «Пандоре».

С колотящимся сердцем я заторопилась и решила раз и навсегда больше никогда не позволять мужчинам собой манипулировать. Гэбриэл желал видеть возле себя изысканную, утончённую леди, что ест салат из зелени и бросается лицом в палетку теней. Если мистер Максвелл ожидал увидеть во мне такую же дамочку, то пусть катится куда подальше прямо на своём «бентли». Не стану выряжаться для него. В конце концов, он пригласил меня, чтобы я нарисовала ему парочку картин, а не сопровождала его на бал в мэрию.

Когда «бентли» просигналил во второй раз, всё так же мягко, но уж более настойчиво, я уже выбегала из дома в своих любимых голубых джинсах, свободном свитере и коротком пуховике, что Бетти сняла с плеча своей дочери. Ботинки на подошве с протектором кстати тоже достались мне от неё. И боже! Как же в них было тепло.

Я трижды проверила, взяла ли с собой ключи от дома, чтобы не повторить вчерашнее приключение. Миссис Кларк оставила мне запасную связку взамен той, что забывчивый сынок увёз с собой в Лос-Анджелес. В спешке чуть не забыла прихватить портфолио: папку с фотографиями всех моих работ, которую Сид так предусмотрительно составила для меня ещё в начале нашего сотрудничества.

Если уж мистер Максвелл хотел впечатлить меня, то мог хотя бы нанять галантного водителя, который бы вышел на мороз, чтобы открыть дверцу девушке. Не то, чтобы я настолько капризна и самонадеянна, просто в фильмах бывает именно так. Но этот истукан остался сидеть в машине и наверняка разглядывал меня через лобовое стекло, как я вперевалку поскрипываю ботинками по снежной вате.

Не знаю, чего я ждала, открывая пассажирскую дверцу «бентли». Но точно не такой роскоши. Я зависла в полусогнутом положении, с открытым ртом разглядывая салон из бежевой кожи. Никогда не думала, что у богатства есть запах. Но если деньги и пахнут, то вот так: отполированной кожей, кедром и восточными примесями пачули. Поблескивающие хромом панели ослепляли сильнее улыбки водителя.

– Может, вы всё же сядете? – С усмешкой спросил он. – Здесь становится холодно.

Я повернула голову на вкрадчивый голос и словно провалилась в самый глубокий сугроб. Тягучий, как конфеты «Тоффи», слова выговаривали самые красивые губы на всём свете. Изящная форма казалась исконно женской, но лёгкая колючесть щёк добавляла им мужественности. Оттеняла чувственность силой. Идеальное сочетание, как вино и сыр, «Нутелла» и тост, кофе и сливки.

– Простите. – Пробормотала я и совсем не изящно уселась на сидение. Оно заскрипело и засосало в себя, отчего мой объёмный пуховик напыжился, и я стала похожа на шкуру бурого медведя. Красавица и Чудовище в одной машине, только поменялись местами. В роли Чудовища я, собственной персоной.

– Простите, – снова извинилась я. В таком салоне мне хотелось делать это почаще. – За то, что заставила вас ждать. Проспала. – Зачем-то уточнила я с глупым смешком. – Мистер Максвелл, наверное, меня уже ждёт?

Мужчина как-то странно посмотрел на меня и попросил пристегнуть ремень. Как только зазвучал щелчок и меня сжала тугая лента, он тут же тронулся, да так плавно, словно мы катились не по свежему снегу, а по топлёному шоколаду.

Видно, попутчик мне попался неразговорчивый, зато какой красивый! Пока он внимательно глядел на извилистую дорогу, я ещё внимательнее поглядывала на его профиль и пробовала на вкус каждую его чёрточку. С красивыми мужчинами, как с вредной едой. Не можешь остановиться. Хорошо хоть они не откладываются на талии лишними килограммами. Только некоторые на лице глубокими морщинами.

Квадратные скулы плавно переходили в подбородок с ямочкой посередине. У Гэбриэла такая же, но у того на лице она смотрелась неуместно, словно делила лицо пополам, но у этого парня совсем не так. Углы его лица будто лепил один из величайших скульпторов вселенной, а не те бездарные подражатели, которых я встречала в своих кругах. Непокорный вихор тёмных волос и длинные ресницы, от хлопка которых наверняка поднимался ураган. О таких мечтает любая девушка! Как же мир порой несправедлив, распределяя красоту между людьми.

Руки у него тоже были ваянием античных зодчих. Рукава пиджака чуть задрались, пока он крутил руль по улицам Берлингтона, и обнажили запястья с торчащей косточкой. Костюм явно не с распродажи, как мои джинсы. Наверняка мистер Максвелл заботился о внешнем виде своих подчинённых и сам оплачивал их гардероб. В таком наряде и на званом ужине показаться не стыдно.

Когда объект моего наблюдения повернулся, я немедленно прекратила шпионаж и покрылась мурашками. Хорошо хоть под пуховиком не видно пупырышек по всему телу, а то бы я походила на ощипанного гуся перед варкой.

– Не волнуйтесь. – Внезапно заговорил водитель своим медово-сахарным голосом. – Мистер Максвелл не так страшен, как кажется.

В этом вежливом утешении я разглядела лазейку, которая помогла бы получше узнать тайного воздыхателя моего творчества, и мигом шмыгнула в неё.

– Какой он? Мистер Максвелл?

Похоже, водитель и сам был не прочь посплетничать о боссе.

– А вы не наводили о нём справок? Мне было бы любопытно…

– Предпочитаю составлять о людях мнение лично, а не по слухам из интернета. – Приврала я, опустив ту часть, где просто не успела прогуглить этого человека в сети. Собеседнику мой ответ вроде как пришёлся по вкусу.

– Может, я тоже ненадёжный источник? – Чуть улыбнулся он, глядя перед собой. Наша беседа заинтересовала меня больше городских натюрмортов за окном.

– Вы ведь на него работаете. Вы уж точно знаете босса лучше, чем кто-либо другой.

– Так вы совсем ничего о нём не слышали?

– Только то, что он непростительно богат, платит личному водителю и содержит дорогущий автомобиль. Он наверняка сошёл с ума, раз оценил мои картины и пригласил сюда. А ещё, он любит этот город. – Я выглянула в окно на проплывающие мимо дома и лавки. – И в этом я не могу с ним не согласиться.

– И после самого Лос-Анджелеса это место не кажется вам… – Водитель повертел несколько слов на языке и озвучил удачно подобранные: – Провинциальным? Невзрачным? Неинтересным?

В эту секунду улицы, по которым мы не спеша двигались ко дворцу Хьюго Максвелла, вдруг превратились в те, из детских воспоминаний. Такие же снежные и немноголюдные, такие же родные и любимые.

– Я ведь сама выросла в небольшом городке. – Призналась я в том, в чём редко признавалась всем тем, с кем водила знакомства в Городе ангелов и тщеславия. – В Миннесоте. Я люблю тишину природы, неповторимость видов и доброту соседства. Но жизнь в большом городе, вроде Лос-Анджелеса, с его спешкой, амбициями и лоском, заставляет забыть, кто ты такой и откуда. Я и забыла, как холодно бывает в декабре… Простите, что-то я разоткровенничалась.

– Мистер Максвелл ценит откровенность. – Успокоил меня попутчик. – Честные люди на вес золота.

– Только вот золото некоторые ценят больше людей.

– Надеюсь, вскоре вы убедитесь, что мистер Максвелл совсем не такой. Почему же вы решили переехать из Миннесоты в Лос-Анджелес? Хотя отзываетесь о нём не с такой, скажем, теплотой?

Меня никогда не спрашивали об этом. Даже Гэбриэл в те времена, когда мы только узнавали друг друга. Для него такой переезд – само собой разумеющееся событие. Зачем прозябать в безнадёжном городишке, когда чуть южнее, под холмами Голливуда перед тобой могут распахнуться какие угодно двери?

– Это долгая история. – Вдруг закрылась я в себе. Мужчина, которого знаешь пять минут, – не лучший слушатель для бед.

– Обычно так говорят, когда хотят уйти от ответа.

– Обычно так говорят, когда не хотят, чтобы им лезли в душу. – Решила поставить я его на место. – Или ваш босс так решил разузнать обо мне побольше? Подослал болтливого водителя, чтобы выяснить, что я за человек?

– Поверьте, – улыбнулся собеседник. – Мистер Максвелл тоже любит составлять мнение о людях по собственным наблюдениям.

С главной артерии города мы свернули к берегу и проехали мимо знака «Окледж Парк». Водитель мистера Максвелла не умел держать язык за зубами, но его говорливость ничуть не выручала в изучении города. Я даже заскучала по таксисту, что рассказал мне столько историй и показал столько мест, пока вёз до дома мистера Кларка.

Виды Окледж Парка резко переменились. Домики теряли этажи по убыванию, пока многоквартирные столбы не превратились в частные коттеджи. Наверняка в этом старом и престижном районе проживали самые сливки Берлингтона. Не каждый мог позволить себе такой особняк – подметила я, провожая глазами трёхэтажную громадину из стекла и хрома. Или такой – мимо пронеслось деревянное шале с террасой на двадцать персон, не меньше. И всё утопало в снегу, как ванна в пене.

Неудивительно, что Хьюго Максвелл пустил свои корни где-то в этом райском обиталище состоятельных буржуев. Его резиденция наверняка затерялась где-то у самого берега, куда не дойти, не доехать обычным смертным, вроде меня – разве что по особому приглашению. Я уже предвкушала виды из особняка на озеро Шамплейн, которые мне предстоит перенести на полотно.

– Вы так и не рассказали, какой он… – Наша беседа резко оборвалась, и я решила возобновить её. – Ваш мистер Максвелл.

Дорога стала виться змейкой между коттеджами и когда-то зелёными скверами, теперь поблескивающими белизной декабря. «Бентли», что в этой части Берлингтона смотрелся куда уместнее, чем у моего временного пристанища, замедлил ход, что позволяло нам поболтать подольше. До того, как столкнуться лицом к лицу с человеком, который может обогатить меня по щелчку пальцев, я могла разузнать все его самые страшные черты.

– Хотелось бы верить, что он справедлив, умён и щедр.

– Хотелось бы верить? – Переспросила я.

– Я ведь говорю вам о своих впечатлениях. – Мужчина хмыкнул, а глаза его загорелись хитрецой. – А ещё он довольно обаятелен, харизматичен, в хорошей физической форме…

– И наверняка очень скромен.

– Вот со скромностью могут быть проблемы.

– Покажите мне богатого человека, который мучается скромностью.

– И то верно.

Его глаза скользнули по мне, губы сперва открылись, а потом захлопнулись, как переплёт прочитанной книги.

– Можете спросить. – Позволила я и на его вопросительный взгляд добавила: – Вы ведь хотели что-то спросить у меня.

– Почему вы думаете, что ваши картины может оценить лишь безумец? Вы сказали, цитирую: «Он наверняка сошёл с ума, раз оценил мои картины». Почему вы столь невысокого мнения о себе?

Потому что за два года в мире искусства лишь шесть моих картин нашли свой дом. И то, благодаря мужчине, которого я любила, и который играл со мной, как кот с клубком ниток. Потому что, пусть я и заработала на их продаже неплохие деньги для художника-новичка, все они пошли на погашение кредита за квартиру, так что я на мели. Как корабль, который выбросило на берег в шторм. И мою последнюю надежду – выставляться в галерее «Арт Бертье», быть замеченной каким-нибудь маэстро живописи – выбросило вместе со мной.

Но я не могла всё это вывалить на первого встречного, потому выбрала лживую стратегию:

– Сейчас пейзажисты не в почёте. Коллекционерам подавай что-то экстраординарное, но для меня такие картины – мазня. Я люблю рисовать закаты, горы и воду. Лес, поле… Любой мазок природы становится шедевром. – Я усмехнулась сама себе. – Даже в моих неумелых руках.

Мой спутник долго глядел на меня, я даже успела подрумяниться и распереживаться, что сейчас мы въедем в сугроб или в забор какого-нибудь особняка. Но мы внезапно затормозили перед высокими коваными воротами. На кирпичных столбах подвесились фонари в классическом стиле, словно прибывшие прямиком со страниц книг прошлого столетия.

А за воротами – не замок, но что-то сильно на него похожее. Мраморная скульптура, к которой страшно прикасаться, которую не разрешают фотографировать и хранят за стеклянным куполом с сигнализацией.

Водитель, чьё имя я не удосужилась спросить за всё время пути, нажал на кнопку маленького пульта, и ворота разъехались перед нами. Пропустили внутрь, высказали позволение проехаться по вымощенной камнями дорожке, в конце которой возвышался почти дворец. Без башен и драконов, зато с подъездной аллеей, изящными колоннами-атлантами, что поддерживали террасу наверху и шатровой черепичной крышей.

Пока мы медленно продвигались вглубь имения Максвеллов, я зависла и никак не хотела перезагружаться. Меня парализовало от роскоши кругом. Челюсть сама собой откинулась, как бардачок, что позабавило моего сопровождающего, и он спросил:

– Нравится?

– Шутите? Я никогда не бывала в таком роскошном месте. – И чувствовала себя деревенщиной, которую пригласили ко двору. – Чем занимается ваш босс? Грабит банки? Торгует оружием?

Водитель рассмеялся, останавливаясь у крыльца, что двумя каскадами ступеней расходилось в разные стороны, а затем снова сходилось у входных дверей.

– Он предприниматель. Занимается строительством.

– Ну, конечно. – Фыркнула я. – Только честные предприниматели живут в таких дворцах.

– Идёмте. Я покажу вам всё, прежде чем мистер Максвелл вас примет.

– Я ведь даже не знаю вашего имени. – Напомнила я, выбираясь следом.

– Зовите меня Уилл.

Бровь просто не могла театрально не изогнуться. Интересно, этот мистер Максвелл даже водителя подбирал так, чтобы его имя соответствовало аристократическому духу этого места? Не помню, когда в последний раз кого-то называли Уильям, не считая принца Англии. Но мы не в Англии, а в самом неприметном городке северного штата.

Не успели мы подняться по водопаду ступеней, которому не было конца и края, массивные двери распахнулись сами собой. Пока я глазела на бельведеры и карнизы, не заметила, как нас вышел встретить мужчина в чёрном пиджаке, с бесстрастным выражением лица.

– Добро пожаловать… – Начал он, но тут же замолчал, когда Уилл поднял руку. Уж конечно, ради такой гостьи, как я, нечего было распаляться на торжественные речи.

– Гилберт, я сам покажу мисс Джеймс дом. – Сказал он. – А вы пока, пожалуйста, приготовьте нам кофе в библиотеке.

Мужчина чуть поклонился, точно королевской чете, и удалился в бесконечных лабиринтах дома.

– Здесь даже дворецкий есть. – Покачала я головой, когда его шаги затихли.

– Гилберт работает на мистера Максвелла, сколько я себя помню. Он остался верен ему даже после смерти его отца. Прошу.

Мне хотелось продолжить тему о прошлом мистера Максвелла, но Уилл галантно пропустил меня внутрь дома, и я сразу же забыла обо всём. Даже если мои картины начнут скупать богачи со всех уголков мира, мне никогда не позволить себе такой роскоши.

Уилл осторожно помог мне снять пуховик Виктории и повесил в белоснежный шкаф у дверей. В джинсах и свитере я не вписывалась в убранство поместья, как чёрный квадрат Малевича не вписывается в выставку портретистов.

Больше десяти минут он водил меня по комнатам, рассказывая о каждой вещи так, словно сам её покупал. Я ходила следом послушной овечкой и с восхищением разглядывала интерьер, так мастерски воплотивший в себе устаревшую классику и современный стиль.

Обойдя весь первый этаж, Уилл повёл меня наверх по широкой винтовой лестнице. Стену над нами украшали полотна неизвестных мне художников и репродукции известных во всём мире. И если сам дом производил на меня впечатление, то этот набор рисунков, принятых за шедевры живописи, меня разочаровал.

– Вам не нравится? – Спросил Уилл, почувствовав кислоту в моём выражении лица. – Вы смотрите на картины так, словно это каракули детсадовцев.

– Извините, Уилл, но… Для меня так и есть.

– Вот как! – Удивился он, но скорее с любопытством, чем с оскорблённостью. Впервые в жизни мне попался водитель, который, казалось, разбирается в искусстве не хуже меня.

– Не то, чтобы я какая-то там зазнайка. – Поспешила оправдаться я, разглядывая копии «Синих столбов» Поллока, «Девушки перед зеркалом» Пикассо и «Стакана на столе» Брака. – Но для меня картина – не игрище бессмысленных мазков. Говорят, художник пишет так, как видит, но для меня мир совершенно не такой.

Я махнула рукой на абстрактные изображения буйной фантазии великих мастеров, но не разделяла их творческой оригинальности.

– Мне нравится красивый и понятный мир. Где дерево выглядит как дерево, а женская фигура, как сочетание изгибов тела, а не набор фигур для урока геометрии.

Если бы я раньше отвлеклась от своей пылкой речи, то заметила бы, как мой спутник улыбается и даже не смеет перебивать.

– Надо показать вашему боссу настоящее искусство. – Осмелела я, забывая о такте и воспитанности приглашённого гостя. – Шишкин, Айвазовский, Чёрч, Кёйп, Тёрнер. Как они могли повторить каждый штрих природы! Если присмотреться, то можно заметить, как на их полотнах колышется море или шелестит листок. Они оживляли картины. А ваш мистер Максвелл, похоже, просто следует за модой и скупает то, что по неведомым причинам сейчас в цене.

И только ляпнув это вслух, я резко прикусила язык и сильнее прижала к себе папку с портфолио. Уилл молчал, но улыбался, и только эта кривоватая улыбка позволяла мне понадеяться, что он не разозлился за слова о хозяине дома и не побежит ябедничать ему, а завтра я не сяду в самолёт и не полечу восвояси.

– Простите, ради бога. – Опомнилась я. – Прозвучало так, словно я не уважаю великих художников и считаю себя лучше них, но это не так. Я – профан в сравнении с их величием, но просто не разделяю их стиль. – Щёки прожгло стыдом, и наверняка они стали цвета «бентли» мистера Максвелла. – Не хотела быть грубой, просто… я всегда немного расхожусь, когда говорю об искусстве.

– И именно поэтому мистер Максвелл обратил на вас внимание.

– Что? Но как же он мог об этом знать? Для этого нужно было хотя бы поговорить со мной.

– Идёмте. – Вместо ответа Уилл указал ладонью наверх.

Всё это было слишком странно и слишком интригующе. Мы вошли в библиотеку, где справа рядами стояли стеллажи с книгами, а слева у панорамного окна и выхода на балкончик разместился круглый столик и два кресла, прямо под очередной галереей непростительно дорогих картин. Для нас с мистером Максвеллом уже принесли поднос с кофе, разлитый по фарфоровым чашкам с мраморным узором. Чашки только две, так что Уилл исключался из этой формулы. Рядом разместились сахарница со щипчиками, конфетное ассорти в милой вазочке, фрукты, нарезка сыров и десерты, которым я не знала названия.

Всё это походило на чаепитие у королевы, отчего мне стало ещё больше не по себе. Я так не волновалась, даже когда первый раз выставляла свои работы в «Арт Бертье» и со стороны наблюдала за реакцией ценителей искусства, которые разглядывали мои художества. Ненавижу, когда меня оценивают. А от всей этой встречи веяло какой-то игрой, где я теряла очки. Выставкой, на которой я была лотом и ждала, что меня купят.

– Вы, наверное, не успели позавтракать. – Предположил Уилл, приглашая к столу. Какой-то странный из него вышел водитель. И дом показал, и будто сам кофе собирался со мной распить. – Угощайтесь.

Я неуверенно присела на краешек кресла, всё ещё хватаясь за папку, как за спасательный круг.

– А скоро я увижу мистера Максвелла?

Уилл тепло улыбнулся и как ни в чём не бывало сел напротив. Бросил кубик сахара в кофе и сказал:

– Вы уже его увидели, мисс Джеймс. Теперь позвольте представиться. Хьюго Уильям Максвелл. – Его глаза чёртиками блеснули. – Но все зовут меня просто Уилл.

Джейсон

– Мистер Кларк, ко мне в кабинет.

Хуже того, когда на тебя кричат, надрывая горло и лопая вены на лбу, может быть только полное спокойствие.

Как бы я ни торопился к летучке, которую сам перенёс на полдень, я не учёл, что давно уже не в Берлингтоне. Этот город напоминает людный бар – слишком много пробок и разгорячённых умов. По дороге в офис я простоял больше часа на Вашингтон бульвар, а потом ещё угодил в переделку – моё такси зацепило какую-то важную шишку, и водители сцепились клыками, пока мы со вторым пассажиром ждали, когда же это всё закончится.

И вот, после ночи в больнице и суматошного утра, я прибыл на работу с опозданием и первое, что услышал, это приказ Дирка Бёртона явиться к нему. И явно не за тем, чтобы обсудить погоду или любимые начинки тортов.

Я успел только бросить вещи в кабинете и уловить предостерегающий взгляд Моны, прежде чем вошёл в клетку к зверю.

Дирк Бёртон удобно уселся на стул заместителя директора головного офиса «Прайм-Тайм», а так как того никогда не было на работе, он фактически стоял в рубке у руля и управлял всем кораблём. И сейчас наверняка захочет сбросить меня в открытое море.

Про Дирка Бёртона слухов ходило ещё больше, чем про Джима, да и к Джиму я уже успел привыкнуть. А этот человек, как неизведанный океан, таил в себе много опасностей. Мифы о нём долетали даже до офиса «Прайм-Тайм» в Берлингтоне, и звучали ещё невероятнее, чем эпосы о Геракле или Ахиллесе. Дирк бросался карандашами в тех, кто озвучивал глупые идеи. По его меркам. Выплеснул стакан воды с лимоном в бухгалтера, который ошибся в расчётах и перечислил зарплату всему креативному отделу на несколько тысяч больше. Послал одного из крупных клиентов прямым текстом, когда тот отказался приписывать к гонорару нолик.

Если Джим Макдугалл был акулой рекламного бизнеса, то Дирк Бёртон морским чудищем с пятью рядами зубов и острыми плавниками, который держал весь подводный мир в страхе.

И он ждал в своём кабинете не с самым благодушным видом. Секретарша пожалела меня одним взглядом, когда я промаршировал мимо её стола и постучал в дверь к боссу. Получив холодное, почти кровожадное разрешение войти, я на цыпочках проскользнул по ковру и замер у громадного стола, под стать своему хозяину. Да, Дирк Бёртон был улучшенной версией Джима Макдугалла. «Джим два-ноль», ведь всё у него было в преувеличенных масштабах.

Суровый взгляд, выпирающий подбородок, необъятная фигура, правда, наращённая в спортивных залах, а не в бургерных. Лысина и перстень на мизинце только прибавляли Дирку устрашающий вид. Вздутые мышцы выпирали под расстёгнутым на одну пуговку воротом бледно-голубой рубашки. Да своими руками-столбами он мог бы запросто переломить мне хребет. Но, надеюсь, до этого не дойдёт.

Ну хотя бы босс присвоил себе единственный кабинет не со стеклянными стенами, и моей позорной смерти никто не увидит.

– Садись, Кларк. – Не предложил, приказал Дирк, не поднимая головы. Бумажки на столе интересовали его больше моей жалкой персоны.

– Вы хотели меня видеть…

– Хотел. – Он наконец оторвался от дел и сцепил длинные пальцы между собой. Орлиный взгляд выстрелил в меня свинцом, и я почувствовал дыру от пули в своей груди. – Как это понимать, Кларк?

– Простите?

– Компания оплачивает вам командировочные, предоставляет все блага для переезда в самый перспективный город для развития вашей карьеры, выбивает вам должность руководителя рекламного отдела…

Какая замечательная компания!

– А вы являетесь на работу… – Он намеренно продемонстрировал «Ролекс» на запястье в два раза толще моего. – На четыре часа позже. Не объясните мне?

– Вчера вечером я попал в больницу и выписался только утром.

– Что-то серьёзное?

– Анафилактический шок. На арахис. – Зачем-то добавил я. – У меня аллергия.

– И на кой чёрт вы ели арахис, если у вас аллергия? – Спокойствие Дирка Бёртона пугало сильнее, чем его злость.

– Всё вышло случайно. Дело в том, что я снимаю квартиру у…

– Меня это всё не волнует! – Размахался руками босс, отчего рубашка натянулась на его бицепсах и заставила меня сглотнуть. Я держал себя в форме, но моя форма по сравнению с Дирком Бёртоном напоминала плоский сухарь в разделе пышных багетов. – Меня не волнуют никакие оправдания. Волнует лишь одно. Престиж компании и прибыль.

Я больно куснул себя за язык, когда чуть не возразил, что, по сути, это две вещи. Что-то мне подсказывало, что Дирк Бёртон не любит, когда его поправляют.

– Вам должны были передать двух очень важных клиентов. Уже в следующий понедельник рекламы «Эван Уильямс» и «Поп Тартс» должны пойти в работу, а у нас не готова даже предварительная концепция.

– Мы работаем над этим.

– Пока что я не вижу никакой работы.

– Но я прилетел только вчера утром, и с самолёта сразу сюда…

– Оправдания, оправдания. – Недовольно забубнил Дирк. – Вас выбрали на эту должность по весьма хорошей рекомендации. Замолвили словечко, так сказать. У меня были свои мыслишки по поводу того, кто должен был занять ваше место.

Впервые об этом услышав, я заёрзал, но не решался перебить и спросить, кто именно выдвинул мою кандидатуру на этот пост, который был не особенно мне нужен.

– И я пошёл вам навстречу. Так пойдите и вы мне. – Не унимался Дирк. – Послезавтра проекты должны быть представлены клиентам. Меня не волнует, как и что именно вы придумаете, но, если к завтрашнему вечеру идеи не будут лежать у меня на столе, можете заказывать билет на самолёт обратно в свой Берлинер.

– Берлингтон.

– Меня не волнует! И будьте уверены, что там вам придётся искать другую работу. Всё, вы свободны.

Громадная лапа с перстнем отмахнулась от меня, как от мухи на гниющей груше. Два всевидящих ока брызнули предупредительным залпом в последний раз и вернулись к важным бумагам. Аудиенция была окончена. Как и моя карьера. Я вернулся в свой кабинет, поджав хвост.

Что за ерунда! Я не просился, чтобы меня отправили в Лос-Анджелес, пусть всего на три месяца. Меня вполне устраивал мой скромный офис и скромная жизнь в Берлингтоне, но кто-то насильно выпихнул меня на целую зиму. Неужели Джим оказал эту медвежью услугу? Подыграл и помог перепрыгнуть через несколько ступеней карьерной лестницы. Но он и словом не обмолвился, что это его рук дело. А теперь мне светит увольнение, если я не блесну фантазией и не впечатлю Дирка Бёртона.

У меня чуть больше суток на то, чтобы придумать блестящую идею для рекламы бурбона и полу-съедобного печенья, а я даже не открывал папки, что передала Мона. По вине своей новой знакомой-художницы я провалялся в больнице и теперь туго соображал. У меня всё ещё ломило рёбра и побаливал живот. Я не ел ничего после того злосчастного куска пирога, но знал, если положу хоть кусочек в рот, тут же выверну всё обратно.

Добро пожаловать, называется.

Я так разозлился на эту Эмму Джеймс, что чуть не написал ей предлинное и нелестное сообщение, но сдержался. Лучше направить энергию в нужное русло и придумать, как продать печенье, вкус которого ненавидел, и бурбон, который давно потерял свою популярность. Работа – всё, что у меня есть. И терять её не хотелось.

Эмма

– Вы смотрите на меня так, словно призрака увидели.

Хозяин дома улыбнулся открыто и по-доброму, а я всё ещё не могла произнести ни слова и сидела над остывающей чашкой, пока он попивал себе кофе. Словно каждый день приглашает к себе незнакомок из Лос-Анджелеса отведать пирожных.

– Что-то вроде того. Извините, – спохватилась я, заметив, что пялюсь на него во все глаза. – Просто я не ожидала, что вы… такой.

– Обаятельный? Весёлый? Лучезарный? – Подтрунивал он.

– Молодой. Я представляла себе…

– Шестидесятилетнего старика с лысиной и обвисшим подбородком?

– Что-то вроде того.

– Ну, вы в точности описали моего отца.

– Ещё и имя такое…

Кого, скажите мне на милость, в современном мире называют так претенциозно? Хорошо ещё не Вильгельм или Иоганн какой-нибудь.

– Старинное? – Подсказал Хьюго или Уильям, как его там.

– Скучное. – Выдала я, отчего-то решив, что с этим парнем можно пошутить. И не ошиблась, ведь он заливисто рассмеялся, словно я не про него говорила, а сплетничала о какой-нибудь королевской особе.

– С этим не поспоришь. – Согласился мистер Максвелл и аккуратно поставил чашку на блюдце. – В нашем роду принято называть детей так, что в школе им приходится несладко. Моего отца тоже звали Хьюго, но, как по мне, это имя…

– Подходит дворянину, которому скоро стукнет восемьдесят?

Он снова засмеялся, и я поняла, что мне безумно нравится слышать его смех.

– Вы мысли мои читаете. Уилл нравится мне гораздо больше. Почему же вы не пьёте кофе? Я ведь даже не дал вам позавтракать.

– Просто я всё ещё в шоке.

– Простите меня за этот спектакль. – Искренне извинился хозяин дома. – Мой водитель приболел, вот я и решил лично забрать вас. А когда вы спросили про мистера Максвелла, решил немножко…

– Поиграть со мной? – Злость нагрянула неожиданно. Не терплю, когда меня дурачат, как ребёнка. Один мужчина уже наигрался с моими чувствами, другому я не позволю такого бесстыдства.

– Нет, только узнать, что вы действительно обо мне думаете. Ещё раз простите меня, мисс Джеймс. Я не имел права. Но в моём положении редко предоставляется возможность поговорить с кем-то открыто, услышать непредвзятое мнение. – Мистер Максвелл отвёл взгляд и погрустнел, напомнив, что и у богатых мира сего есть чувства, которые периодически ранят. – И вы в открытую высказали всё, что думаете обо мне и о моём вкусе в искусстве.

– Извините, я не хотела вас обидеть…

– Напротив! Вы не обидели, а только раззадорили меня. Купить все эти картины мне посоветовал агент, которому я плачу немалую сумму. Вы пейте кофе. Горячий он куда вкуснее.

Голос этого мужчины убаюкал меня, ввёл в какое-то подобие транса, из которого могла вывести только просьба испить из фарфора и отведать угощений. Он так трогательно поджал губы, умоляя выпить кофе, что я не смогла бы устоять, будь в чашке налит уксус. Пока я добавляла сливки в чашку из маленького кувшинчика, рука моя немного дрожала под внимательным взглядом хозяина. Сделав глоток, я чуть не вытаращила глаза, и сразу сделала второй. Без сахара и полутёплый, этот кофе показался нектаром богов.

– Вижу, кофе вам пришёлся по душе. – Одобрительно улыбнулся мистер Максвелл.

– Никогда не пила ничего вкуснее!

– Тогда вы должны перепробовать всё это. Парижские трюфели, белый швейцарский шоколад, неаполетанская пастьера.

И следующие десять минут он заставил меня перепробовать всё, что Гилберт собрал для нас на подносе. Я сама растаяла, как швейцарский шоколад на жаре, после такой дозы сахара и удовольствия. А пока я наслаждалась самым необычным завтраком в своей жизни, сам мистер Максвелл ни к чему не притронулся и, казалось, наслаждался моим сладостным мычанием.

– Так у вас есть агент по живописи? – Лопаясь по швам вместе с джинсами, вернула я беседу в деловую колею.

– Есть. Но судя по вашему виду, Сьюзен не очень хорошо во всём этом разбирается.

– Я не имела в виду ничего такого! – Запротестовала я с лёгким испугом. Сегодня я, похоже, умудрилась оскорбить всех в этом доме. – У каждого свой вкус, только и всего.

– Но вы с её вкусом не согласны.

– Вы и так это поняли по моему красноречивому монологу там, на лестнице.

Снова эта улыбка. Стоило губам мистера Хьюго Уильяма Максвелла или просто Уилла чуть приподняться, собрать складочками гладковыбритые щёки и заразить радостными огоньками глаз, как я на мгновение терялась.

– Поэтому вы здесь.

– Что? – Его слова ударной волной пригвоздили меня к спинке кресла. – Я думала… Сид сказала, что вы хотели бы нанять меня в качестве художницы…

В груди что-то зашевелилось. Словно сердце сняли с крючка вместо шляпы и унесли за дверь. В моей жизни люди часто принимали моё сердце за шляпу и уносили прочь, пока кто-то не возвращал его на место, но потом всё повторялось. Сид удалось вернуть его после предательства Гэбриэла, но теперь я чувствовала, как уже открылась дверь, как чужие пальцы взялись за краешки сердца…

Я ведь художница. Вся моя суть в палитре красок, наборе кисточек и мольберте. Я наполняюсь красками вместе с полотном, живу вместе с изображениями на картинах. И я надеялась, что, приехав в Берлингтон, смогу рисовать и наконец донести своё творчество людям. Но в моих руках художника никто не нуждался. Только в глазах.

– К сожалению, я ничего не смыслю в том, чтобы быть агентом. – Сокрушённо призналась я. – Мои вкусы не совпадают с современными тенденциями в искусстве. Я не только насоветую вам ерунды, но и растрачу весь ваш капитал на полнейшую чушь.

Я так разгорячилась, что даже встала с твёрдым намерением поскорее уйти.

– К тому же… – Мои глаза замерли на золочёной раме «Девочки на шаре» Пабло Пикассо, которую все считали шедевром, а я – преувеличением мастерства, и не сводя с неё глаз, стала распаляться. – Я хочу писать свои собственные картины, а не скупать чужие. Без этого я никто. Тогда в моей жизни не будет смысла. Пусть я не Пикассо и не Дали, пусть никогда не прославлюсь, пусть мои работы годятся для того, чтобы висеть в приёмной ветеринара, но я не брошу рисование. Это как отрезать руку или ногу. Хотя в моём случае, это, скорее, как вырвать сердце из груди.

Я даже запыхалась, словно пробежала стометровку по вермонтским сугробам. Ну и наговорила же я лишнего! Я чувствовала на своём лице пристальный взгляд мистера Максвелла и не могла отодрать свой от картины Пикассо.

И почему меня наделили не только умелыми руками, но и длинным языком? Вечно я болтаю лишнее и раскрываю душу кому попало. Но встретившись взглядом с Хьюго Максвеллом, я поняла, что моя речь ничуть его не оскорбила. Как будто наоборот. Он улыбался, но уже не той кривоватой улыбочкой, полной самодовольства. А так, словно этих слов от меня и ждал.

– Это мне и нужно. – Сказал он, беспардонно взяв мою руку и потянув вниз, заставляя опуститься назад в кресло. От прикосновения его неожиданно нежной кожи, мои колени подогнулись сами собой. – Человек, который полностью отдаётся искусству. Который живёт им. Который умрёт, если не сможет писать. Мисс Брэберн не соврала вам. Я хотел бы открыть в городе галерею в честь отца. Он очень любил искусство, а я очень любил его. Хочу увековечить эту любовь в чём-то стоящем, потому и стал заниматься картинами после его смерти.

– Это очень трогательно.

– Обычное желание любящего сына. – Смущённо отговорился мистер Максвелл. Неужели богатые тоже умеют смущаться? – Но я не хочу, чтобы галерея вышла бездушной, банальной, одной из тех, куда приходят и поджимают губы, потому что увиденное не трогает их сердца. В Берлингтоне живут простые люди. Здесь не Нью-Йорк, не Лос-Анджелес. Мы ценим простые вещи, вроде вкусного кофе, – он кивнул на пустые чашки. – Хорошего пива или красивых видов родного города.

– Всё это очень здорово, но я не очень понимаю, чем смогу помочь.

– Сьюзен может и разбирается в искусстве лучше меня, но её искусство как раз-таки бездушно и банально. – Он тоже взглянул на девочку на шаре с видом человека, которому она не по душе. – Я не ищу агента, который помог бы мне подобрать картины для выставочных залов. Такой у меня уже есть. Но я хочу открывать новые имена, вроде вашего. Помогать начинающим художникам, чей талант может затеряться за бездушным искусством, заявить о себе.

Моё сердце затрепетало, как птичка, вернувшаяся к жизни.

– Я и правда искал художника, который бы мне в этом помог. Но думаю, больше искать не стану.

– Больше не ищите? – Еле выговорила я.

– Нет, потому что уже нашёл.

И снова уголки его губ поползли вверх, а огоньки в глазах стали кусать мою кожу. Он говорил обо мне. Хьюго Максвелл нашёл художника для своего великого дела. А я нашла то, что сможет склеить меня по кусочкам. Только я пока не поняла, что это будет. Совместная работа с Хьюго Максвеллом или сам Хьюго Максвелл.

Джейсон

Всё не то.

Десять часов работы псу под хвост. Из блестящих идей у меня появилась лишь одна: послать всё это к чертям. Но вряд ли Дирк Бёртон одобрил бы её. Ни один светлый разум из ударной компании креативного отдела не выдумал ничего ударного, так что пришлось свернуть лавочку и вернуться в квартиру мисс Джеймс. Меня ждала бессонная ночка наедине со своим разумом и бумагами, что Мона собрала для меня.

К концу дня на телефоне скопилась уйма сообщений от семьи. Люк в своём репертуаре: спрашивал, как погодка, и опробовал ли я уже калифорнийские пляжи. Вики передавала привет от детей и допытывалась, как мне на новом месте. Но мама переплюнула брата и сестру вместе взятых. Трижды звонила и оставила пять сообщений о том, как скучает, чтобы я позвонил при первой же возможности, и как же ей понравилась обитательница моего дома.

Маминых симпатий я не разделял. Эта девушка напоминала грозу ясным днём. Внезапно громыхнула и подпортила всё настроение. Мало того, что я чуть не умер по её милости, так ещё и стерпел выволочку от босса, а я ненавижу краснеть перед начальством за то, в чём не виноват. А если бы я отведал этого чёртового пирога, пока был один? Никто бы не спас меня, и тогда я бы уж точно поселился злобным духом в этой квартирке, чтобы докучать её хозяйке.

От мисс Джеймс, кстати, тоже пришло сообщение. Она в десятый раз извинялась за пирог и справлялась о моём самочувствии. Вернувшись в пока ещё чужой дом, я перезвонил всем домашним и отметился, что жив, здоров, опустив правда тот факт, что двадцать четыре часа назад был совсем не здоров и почти не жив. Художнице я ничего не ответил, всё ещё кипя злостью. В таком состоянии я мог бы наговорить ей лишнего, а мне не хотелось ссорится с человеком, который имеет доступ ко всем моим личным вещам.

Вместо разговоров с мисс Джеймс, я решил немного отвлечься от работы, заказал доставку из китайского ресторанчика «Мистер Ши», который обожал ещё восемь лет назад, и стал обследовать квартиру. Искать точки соприкосновения, чтобы поскорее свыкнуться с мыслью, что теперь это мой дом. Временный, слишком уж женский, но всё же дом.

Похоже, кухня здесь предусмотрена всего лишь для галочки. Из экипировки нашёлся лишь тостер, кофемашинка на одного и чайник, да одна несчастная сковорода, ещё совсем новенькая. Даже этикетку не отодрали. Холодильник опустошили подчистую или попросту не хранили в нём ничего съедобного. Шкафчики необитаемы – кроме листьев зелёной заварки «Бигелоу» и двух батончиков «Милки Уэй» я ничего не нашёл.

Зато в другом обнаружил прямо-таки залежи кофе. К рядку из баночек классической молотой «Лаваццы» и «Кахавы» пристроился «Ла Коломб» тёмной обжарки с оттенками красного вина и пряностей, кофейный напиток капучино от «Мокате» и самый крепкий среди кофе «Дэд Уиш». Я даже хмыкнул такому набору: а эта мисс Джеймс, оказывается, та ещё кофеманка. И на секундочку я даже простил ей выходку с пирогом, ведь сам любил те же марки, что и она.

От обыска кухни меня отвлёк стук в дверь. Чувствуя себя оголодавшим зверем, я почти вприпрыжку домчался до входа и распахнул дверь прямо перед носом молодого парня в кепке с логотипом «Мистера Ши» – усатым мастером кунг-фу в красном кружочке.

– Оу, здравствуйте. – Парень так удивился, увидев меня, что я уж было испугался, что на лице у меня что-то размазалось. В руках он держал шелестящий пакет с моим пахучим заказом, но отдавать не спешил.

– Может, отдадите мне заказ? – Раздражённо поинтересовался я, протягивая деньги.

– Да, простите! Просто я думал, что… Это ведь квартира Эммы?

Эммы? Ах, да, так зовут мисс Джеймс. Это что, какой-то её приятель?

– Да, я временно здесь живу. – Едва пакет с шанхайскими пельменями и свининой в кисло-сладком соусе оказался в моих руках, мне захотелось захлопнуть дверь и приступить к трапезе, но курьер не думал покидать мою компанию.

– Тогда всё ясно. – Расслабился он. – Просто она – наш почётный клиент. И тоже постоянно заказывает свинину в кисло-сладком соусе, вот я и подумал, что заказ сделала она.

– Ну, его сделал я, так что всего доброго.

– А купоны?

– Простите? – Этот надоеда никак не давал мне закрыть дверь и спокойно поесть впервые за двое суток.

– Эмма всегда расплачивается купонами. – Как для идиота пояснил парень. – Они дают двадцатипроцентную скидку.

– Что ж, Эмма конечно молодец, но у меня купонов нет.

Я снова предпринял попытку закрыть дверь, но парень просунул палец, и я едва его не захлопнул.

– Есть. – Сказал он, тыча пальцем в комод у двери. – Они тут, в верхней шуфлядке.

Я чуть не взвыл от негодования, но решил: если забросать этого парня купонами, это поможет быстрее от него отделаться. Я открыл верхний ящик комода и чуть не подпрыгнул. На меня глядели десятки мужских голов! Видно, этот парень очень сильно насолил мисс Джеймс, раз она хранила его в нарезанном виде здесь. В углу громоздилась та самая стопка купонов сети ресторанов «Мистер Ши», так что я схватил верхний и протянул курьеру.

– Приятного аппетита! – Помахал он купоном, отсчитал часть сдачи и широко улыбнулся. – Передавайте привет Эмме.

– Непременно!

Наконец-то я сумел закрыть дверь, схватил пакет с едой и с предвкушением поплёлся к дивану в гостиной, но не успел сесть, как в дверь снова постучали. Я зарычал от безысходности. Что этому парнишке от меня нужно? Если он сейчас же не уберётся, я затолкаю всю стопку этих купонов ему в одно местечко. Эта художница не даёт мне жизни даже за четыре тысячи миль, используя других людей. Устроила уже тройное покушение! На моё спокойствие своим арестом, на мою жизнь черничным пирогом, а теперь вот на мой ужин настырным парнем из доставки.

– Я ведь уже дал вам купон! – Зарычал я, распахивая дверь, и тут же смутился.

В ответ мне хлопал глазами совсем не парень из «Мистера Ши», а ладно одетый мужчина с до боли знакомым лицом. Он вообще не походил на доставщика в своей рубашке с серебряными запонками, в брюках с режущими стрелками и в туфлях, как минимум от Сен Лорана.

Мужчина не ожидал увидеть меня так же сильно, как я его. Прищурился на номерок на двери и вернул взгляд мне.

– Но мне не нужен никакой купон. – В замешательстве проговорил он. – Мне нужна Эмма. Это ведь… – Снова взгляд на номер на двери. – Её квартира?

И почему всем вдруг понадобилась эта Эмма? Жизни с ней нет!

– Да, квартира её. – Как можно более спокойно ответил я. – Но она сейчас в отъезде.

– А вы?..

– Джейсон Кларк. Я её… – Жилец, арендатор, ненавистник? – Знакомый и временно живу здесь.

Не понравилось мне, каким взглядом одарил меня гость. В нём сошлось столько эмоций, что я аж похолодел, хотя в этом году декабрь в Лос-Анджелесе выдался особенно тёплым. Плюс восемнадцать по метеосводкам, а я холодел от глаз, леденящих любопытством, недоверием и даже ревностью.

Кто он такой, спрашивать я не стал, потому что большее любопытство питал к шанхайским пельменям, чем к этому парню.

– А когда она вернётся? – Не унимался гость.

– Не раньше февраля.

– А куда поехала?

– Послушайте. – У всего должны быть свои границы, а любопытство незнакомца было безграничным и настораживало. Если он так тесно общается с мисс Джеймс, то почему она не сказала ему, куда направляется и как на долго? – Позвоните ей и сами всё уточните. Не думаю, что имею право рассказывать посторонним людям о личной жизни мисс Джеймс.

Ноздри моего собеседника вздулись, как два паруса на ветру. Что-то взбесило его: мой отказ или упоминание о личной жизни мисс Джеймс.

– Посторонний, значит…

Ясно. Судя по всему, второе. И тут меня осенило. Не просто так этот парень показался мне знакомым. Голова из комода! Но на сей раз не в нарезанном крошеве, а в реальности, в коридоре перед моей дверью. Подавиться мне шанхайскими пельменями, если этот парень – не какой-нибудь бывший мисс Джеймс. От сильной любви тебя не нарезают на салат и не бросают кучкой гнить в шуфлядке.

Меньше всего мне хотелось становиться участником интриг или встревать в отношения третьим колесом, поэтому я настойчиво взялся за дверную ручку и сказал:

– В общем, мисс Джеймс сейчас не в городе…

– У неё осталось кое-что моё. – Резко перебил меня парень из комода. – Я просто хотел забрать свои вещи.

– Мне мисс Джеймс ничего не говорила, поэтому лучше переговорите с ней…

– Она не берёт трубку. Это займёт всего минуту. – Настаивал незнакомец, делая шаг вперёд. Да он и впрямь вознамерился прорваться в квартиру, если не уговорами, то грубой силой.

– Простите, но я не могу вас пустить.

– Да бросьте. Я только возьму их и сразу уйду.

– Боюсь, я не могу этого позволить. Всего доброго.

Наглости некоторых людей нет предела! Обычно я более вежлив, но сейчас возгордился своей бестактностью, когда закрыл дверь прямо перед носом вторженца. Но не успел и подумать о пельменях, остывающих на столике, как дверь сама собой открылась.

– Послушай, парень! – Голос врезался мне в спину и заставил обернуться. Я так опешил от такой наглости, что с секунду просто стоял на месте. – Эти вещи принадлежат мне, так что я заберу их сейчас или приду с судебным приставом позже.

Наглец двинулся в сторону мансарды, но ни его самоуверенность, ни его угрозы законом на меня не подействовали.

– Какого чёрта, мужик? – Я врезался в него всем телом, отстаивая свою территорию. – Убирайся отсюда. Я тебя не приглашал!

– Ты что, не слышал, что я сказал?

– Прекрасно слышал, но мне плевать, притащи ты сюда хоть самого судью или Папу Римского! – Конечно, я слегка слукавил, потому что не хотел иметь никаких дел с полицией или судом. И тем более главой католической церкви – Ваши разборки – это ваши разборки, но сейчас здесь живу я, а мне не нравится, когда какие-то мудаки врываются ко мне без приглашения.

А есть ещё порох в пороховницах! Парень из комода решил не испытывать судьбу и не ломиться дальше прихожей. Его злостью можно было бы подпитать электроприборы всего здания, но он всё же повёл плечами и отступил.

– Я это так не оставлю. – Бросил он, прежде чем уйти. – Я получу то, что принадлежит мне по праву.

Он так хлопнул дверью, что затряслись картины на стенах. Привычка не запирать двери ещё аукнется мне в этом городе. В Берлингтоне я мог спокойно проспать всю ночь с дверью нараспашку и растяжкой «Добро пожаловать!». Я частенько не закрывал окна перед уходом и оставлял ключи в замке зажигания, но пора вспомнить, где я оказался. В городе, где уровень преступности зашкаливает. Вчера то, что я не запер дверь на замок, спасло мне жизнь – парамедики просто вошли в квартиру и тут же вкололи мне адреналин. Но рано или поздно я поплачусь за свою беспечность.

Заперев двери сразу на два засова, я тяжело вздохнул и потёр виски. Надеюсь, больше никакие гости ко мне не пожалуют. Я ведь собирался просто поужинать и вернуться к работе, а не закатывать вечеринку и искать себе проблем на пятую точку. А этот псих, я уверен, подкинет мне парочку таких.

С сожалением взглянув на заказ из «Мистера Ши», который даже не успел распаковать, я потянулся, но не за вожделенными пельменями, а за мобильником. Как бы мне не хотелось и дальше игнорировать мисс Джеймс, пришло время ей объясниться.

Вся эта ситуация походила на вчерашний приступ. Я весь зачесался от зуда, дыхание отяжелело, а во рту будто всё распухало. Только теперь аллергическую реакцию вызвал ни арахис, так мастерски запрятанный в пироге. А девушка, которая незаметно вторглась в мою жизнь и всё в ней портила. И чтобы не задохнуться от анафилактического шока, первым делом нужно убрать аллерген.

Эмма

Хьюго Уильям Максвелл оказался совсем не таким, каким я его рисовала в своих фантазиях.

Во-первых, через месяц ему только должно было исполнится всего тридцать четыре, и он не походил на дряхлого, осыпающегося старика с волосами в ушах и артритом. Он официально возглавил список самых красивых мужчин, которых я встречала за всю свою жизнь. Да, да, Гэбриэл, тебя отодвинули. Сместили с пьедестала.

Во-вторых, мистер Максвелл, вернее, Уилл, как он сам просил называть его раз десять кряду, полностью опровергал стереотип о том, что все богатые – самовлюблённые козлы с манией величия и раздутым чувством собственной важности. Уилл был так добр, внимателен и совсем не кичился своим состоянием. С приятелями Гэбриэла я постоянно чувствовала себя подделкой на витрине с бриллиантовыми колье. Мухой, упавшей в чан с жирными сливками. Но Уилл ни разу за нашу встречу не ткнул меня носом в моё неблагородное происхождение, нищее существование или нераскрытый талант. Незатейливый и привычный, как дырявый носок, который тебе дороже новенькой пары.

Ну, а в-третьих… В-третьих было стыдно признаваться даже самой себе, хотя я от себя ничего не скрываю. Хьюго Уильям Максвелл, как бы это выразиться попроще, был красив, как греческий бог, которого выкинули с Олимпа прямиком в Берлингтон. Другого объяснения такой неземной красоты я просто не находила, да искать не особенно хотелось. Всё, чего желала душа, – разглядывать безупречные черты Уилла, пока тот не видел. Стоило ему отвернуться, как я проходилась глазами по его профилю, мягкому вихру волос и крепкому сложению фигуры. С того момента, как он сбросил обличие водителя и обратился миллионером, ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё.

Я провела в поместье Максвеллов полдня. Позавтракав лучшим кофе в своей жизни, который не шёл ни в какое сравнение с моими запасами в кухонном шкафчике, мы осмотрели остальную часть дома, разве что хозяйскую спальню обошли стороной. К счастью, иначе моё воображение разошлось бы не на шутку и слишком уж красочно расписало бы всё то, что можно проделать на кровати размера XXL с бархатным изголовьем. А мне определённо казалось, что оно должно быть бархатным или как минимум кожаным. И тогда я бы навсегда покраснела и больше никогда не вернула свой бледноватый цвет лица, который не подрумянило даже солнце Калифорнии.

Гилберт накормил нас обедом на крытом балкончике второго этажа. Когда дворецкий – подумать только, личный дворецкий! – пафосно открыл клош, откуда тотчас же ринулись полчища ароматов. Когда пар рассеялся, я смогла разглядеть сочные стейки с поджаристой корочкой и картофель под шубой из сыра и белого соуса. В такой обстановке самые простые блюда превращались в кулинарные изыски пятизвёздочных ресторанов Парижа, в которые Гэбриэл меня так и не отвёз.

Я не знала, куда смотреть. На горячее, мужчину напротив или вид из окна. На заднем дворике Гэбриэла, который тот напыщенно называл патио, волновался бассейн – корытце три на четыре с одиноким лежаком, заросшая вьюном ограда и нелицеприятная панорама на соседний дом. И если сам дом завораживал своей необычной треугольной формой, современной отделкой и кактусами в огромных кашпо, то вид из окна совсем не завораживал. Ведь чаще всего на балкончике или на газоне напротив в одних трусах загорал красный как рак и дряблый как индюшачий подбородок старик. Антонио Гаспаччо, бывший сценарист из Голливуда, который трижды проходил реабилитацию в наркотическом диспансере, четырежды разводился с жёнами на двадцать лет моложе и, по сути, уже давно пережил тот возраст, когда можно выставлять своё хозяйство напоказ. И я имею в виду не трёхэтажную виллу в Бель-Эйр.

Никакие виды на соседские коттеджи и уж тем более стариков в трусах в поместье Максвеллов не грозили. Хотя вряд ли бы даже мистер Гаспаччо соизволил раздеться в такой мороз.

Обширная территория поместья уходила сплошь до берега озера Шамплейн. Всё белоснежнее зефира «Дюрки Мауэр», что я ложкой поедала прямо из банки, пока бабуля Эльма не видела. Она всегда покупала с запасом, но разрешала мне довольствоваться кремовым лакомством лишь по ложечке. Но я не умела растягивать удовольствие так долго, как она – а бабуля могла отламывать дольки от шоколадки и рассасывать по нескольку недель! Так что к тому времени, как бабушка сама хотела побаловать своего внутреннего ребёнка нежным зефиром, из четырёх банок в кладовой оставалась лишь одна, и она бранила мою нетерпеливость и тягу к сладкому.

Хотя с годами я стала подозревать, что она покупала три лишних банки специально для меня. В каждом ребёнке живёт дух бунтарства, и я бунтовала лишь с конфетами на рождественской ёлке и кражей зефира из кладовки, так что, если бабуля Эльма и переживала на мой счёт, то только за то, не слипнется ли у меня кое-что.

Заснеженные аллеи поместья продолжались побеленным пирсом, а потом и тонким, местами потрескавшимся льдом, что затянул берег озера. Волны замёрзли и уже не плескались, беспокоя обитателей дома. И этой белизне не найти было конца – до Уилсборо Пойнт на том берегу не добраться взглядом.

– Летом здесь ещё красивее. – Заверил Уилл, наблюдая за моей реакцией.

– Жаль, что я добралась сюда лишь зимой.

– Не любите зиму?

Я не смогла ответить. К зиме я питала не самые тёплые чувства. Слишком многое случилось в эту пору. Одна из причин, почему я перебралась почти на самый юг страны, подальше от холода, скользких дорог и смерти.

Закончилась наша встреча всё в той же библиотеке. Уилл долго рассказывал мне о своих планах, а я снова восхищалась видами, но уже его горящих глаз. Человек прекрасен, когда его сердце пылает страстью к чему-нибудь. И в своей страсти этот мужчина был самым прекрасным.

Хьюго Максвелл старший умер меньше года назад от рака, который сожрал его лимфатическую систему быстрее, чем я – банку «Дюрки Мауэр». За несколько месяцев после того, как врачи обнаружили болезнь, отец Уилла завял, растворился в собственной тени. Его сердце перестало биться в марте. Открытие галереи запланировано как раз на март – дань почтения и знак любви от единственного сына.

– Отец обожал искусство. – Рассказывал Уилл, пока мы прогуливались по библиотеке. – В любых его проявлениях. Несмотря на то, что он всегда был в делах, для хорошей книги, пьесы или концерта он всегда находил время. Покупал картины и завешивал все свободные стены в доме.

Уилл печально улыбнулся, предаваясь воспоминаниям. Его сердце всё ещё кровоточило, а я, как никто другой, знала, что пока не придумали такого пластыря, чтобы залепить его раны и остановить кровь. Я понимала всё, что чувствует этот мужчина, и сочувствовала ему всей душой.

– Это ведь не единственная комната с картинами. – Усмехнулся Уилл. – Как-нибудь в другой раз я покажу вам его святая святых. Домашнюю галерею. Там полно не только картин, но ещё скульптур и других композиций.

Значит, мы встретимся снова. Мысль об этом приятно пощекотала низ живота.

– Отец ежегодно жертвовал деньги в фонды поддержки библиотек, театров, спонсировал молодых творцов. Когда он заболел, эта обязанность легла на мои плечи. Галерея – давняя мечта отца. Если бы не он, может, я бы и не взялся за её осуществление. Но когда я думаю о том, что смогу сделать что-то важное для него…

– Вам кажется, что он рядом. – Закончила я.

– Как вы догадались? – С чувством спросил Уилл, разглядывая меня из-под не по-мужски длинных ресниц.

– Все мы ищем что-то, что хоть на минуту вернёт нам тех, кто не с нами. – Произнесла я, глядя на копию Джона Милле «Офелия». Или оригинал? В любом случае, очень символично было заговорить о смерти перед изображением поющей женщины, утопающей в воде.

Уилл не стал расспрашивать меня, что ищу я и кого хотела бы вернуть. Он был воспитан, наделён хорошими манерами, не деньгами, которые, как известно, лишь портят характер, а не закаляют его. Вместо расспросов он продолжил делиться планами с таким энтузиазмом, с таким чувством, словно я была его старой подругой, с которой можно поделиться всем.

Уилл уже подыскал помещение в городе. Два месяца назад на Колчестер-авеню освободилось пространство на первом этаже старинного здания, построенного ещё до войны. Его ни раз реставрировали, но, по словам Уилла, стены его не утратили духа старины, но и не осыпались, как другие довоенные постройки в Берлингтоне.

– Если бы отец увидел это место, ему бы точно понравилось. – Вздохнул Уилл, а потом пообещал мне: – Я отвезу вас туда как-нибудь. Хочу услышать ваше мнение, ведь под свежим взглядом всё выглядит иначе.

– Я буду только рада. – Искренне сказала я, уже предвкушая совместный труд.

Меня ждали самые интересные месяцы в жизни! Ещё никто не доверял мне настолько, чтобы предложить нечто настолько масштабное и настолько прекрасное.

– Но, можно задать вам вопрос? Почему я?

– Я ждал, что вы спросите. – Снисходительно улыбнулся хозяин поместья Максвеллов.

– Это не праздное любопытство. Скорее желание понять, чем я…

– Заслужила всё это? – Мы продолжали заканчивать друг за друга мысли. И от слов Уилла я опустила глаза. – Мисс Джеймс, вы слишком низкого мнения о себе и своём таланте. Я понял это ещё там, в машине по пути сюда.

– На то есть свои причины.

– Никакие причины не должны заставлять вас чувствовать себя недостойной, второсортной, безынтересной.

Пульс слегка ускорился, подгоняя кровь ко всем конечностям и к щекам. Идиотское, предательское свойство организма, что с первого класса мешало мне жить. От мира не скроешь, что ты не сделала домашку по алгебре, что ты тайно влюблена в Джесси Купера из параллельного класса или что ты не умеешь целоваться во время игры в «бутылочку», когда твои щёки пылают закатом тысячи солнц. Гэбриэл всегда подшучивал над этой моей ошибкой природы, но Уилл глядел так, словно не встречал ничего милее.

Когда же я уже перестану вспоминать Гэбриэла? Я в Берлингтоне, а он остался в прошлом. Больше я никогда не увижу его прекрасное и одновременно отвратительное лицо.

– Помните, я говорил, что продолжаю дело отца? – Вторгся в мои мысли Уилл. – Помогаю начинающим музыкантам, художникам и писателям? Так я и узнал о вас. Пролистывал сайты галерей по всей стране и увидел ваши картины.

У «Арт Бертье» был свой сайт, чтобы любители искусства могли сделать заказ из любой точки мира. Или чтобы люди, вроде Уилла, могли осуществить чью-то мечту.

В мои одиннадцать в Миннесоте выдалась особенно холодная зима. Снежный буран налетел откуда-то из Канады и завалил малютку Гленвуд по самую макушку. Уроки отменили, потому что шквалистый ветер угрожал не только заколоть режущим воздухом, но и унести порывом, как Элли и Тотошку из сказки. Но разве заставишь детей усидеть дома? Мы с соседскими девчонками собрались во дворе, чтобы слепить снежную бабу высотой с наш маленький домик. Но мы были слишком беспечны, чтобы подумать о последствиях детских игр. Ветер ударил меня, как бита – кручёный мяч. Меня отнесло, как пёрышко, на несколько метров и опрокинуло на крыльцо. Я ударилась головой о перила, ещё долго выслушивала нелестные междометия бабули Эльмы и отлёживалась с головокружением.

Слова Уилла ударили меня так же, как в тот снежный день. Сшибли с ног, вызвали головокружение, взбунтовали все органы чувств. Неужели что-то хорошее, настолько хорошее, что не походит на правду, происходит именно со мной? Именно сейчас, в то время, когда мне нужно что-то светлое и осмысленное.

Открытие галереи в честь Хьюго Максвелла старшего намечалось на середину марта, и у Уилла уже выстроились далеко идущие планы по подготовке. Часть картин он собирался взять из домашней коллекции. Те, что так любовно разыскивал его отец по всему свету. Часть из них мистер Максвелл привёз из деловых поездок в Европу, часть – приобрёл по совету этой нерадивой консультантши по искусству Сьюзен в разных уголках страны. Но нашлось среди них местечко и для работ таких как я, непрославленных авторов. И я буду в их числе.

– Хочу отвести под ваши работы отдельный зал. – Сразил меня Уилл. – Напишите серию пейзажей Берлингтона. Отец обожал этот город, как и я, так что ваши работы станут венцом галереи.

Я перестала дышать.

– Я не стану вас торопить или ставить условия. Вы сами выберете места, ракурс, время суток. За каждую картину я заплачу вам по пятьдесят тысяч.

А теперь и вовсе задохнулась.

– Кроме того…

Было ещё какое-то «кроме того»?!

– Завтра же я отвезу вас в местную художественную лавку. И вы выберете всё необходимое, что вам понадобится для работы.

Ни один мужчина ещё не предлагал мне ничего подобного! Любая другая женщина растаяла бы прямо здесь, посреди библиотеки, если бы богатый мужчина предложил ей завтра поехать в «Картье» или «Луи Виттон» и скупить всё, что её душа пожелает. Бриллиантовые браслеты, колье, сумочки и норковые манто. Но от меня же могла остаться лишь растаявшая лужа от того, что этот богатый мужчина предлагал мне купить краски, кисточки и холсты. У женщины не бывает много флакончиков с духами. У художника – тюбиков с акварелью.

– Единственное, о чём я хотел бы вас попросить… Написать пейзаж с пирса. – Уилл неоднозначно махнул рукой куда-то за пределы библиотеки, в сторону берега. – Отец любил этот пирс и вид на озеро.

Да за такое предложение я бы нарисовала Гилберта в одних трусах с розой в зубах. Этот хмурый и неприветливый человечек вызывал у меня страх каждый раз, как вплывал в комнату с подносом или появлялся в пределах видимости с прямой как палка спиной и подозрительно прищуренным взглядом. А когда он вышел из ниоткда, чтобы подать мне пуховик, я почти подпрыгнула, на что Уилл лукаво ухмыльнулся и скрыл улыбку, притворяясь, что слишком занят своим пальто.

Назад к дому меня доставили с ещё большим почётом. Уилл больше не притворялся водителем, но взял на себя его роль на остаток дня. Открыл передо мною дверцу «бентли» и докатил до крыльца с таким комфортом, что мистер Леблан наверняка решил, что по соседству поселилась королева, не меньше.

Я всё так же обнимала портфолио, которое не пригодилось. Уилл ни разу не заглянул даже на первую страницу – он уже давно ознакомился с моими работами на сайте «Арт Бертье» и всё для себя решил.

Так не хотелось вылезать из прогретого салона на улицу, пусть до крыльца – двадцать шагов ходу. С неба посыпались пушистые хлопья, и с пассажирского сидения «бентли» было приятно наблюдать за их падением. Словно смотришь парад угасания маленьких ледышек.

– Завтра в десять вам будет удобно? – Спросил Уилл, когда уже пора было что-то спросить.

– Конечно! В любое время!

– Тогда я заеду за вами пораньше, к обеду меня ждут в другом месте.

И с чего я решила, что такой занятой человек, как Хьюго Уильям Максвелл младший праздно проводит время в безделье и станет посвящать мне каждую свободную минуту? У таких, как он, расписана вся жизнь. Деловые обеды и ланчи, совещания и переговоры, общение с важными клиентами. Взбучка провинившегося сотрудника – на час дня, а разрешение неразрешимой проблемы – на четыре.

А я ведь даже не узнала, чем именно Уилл зарабатвает себе на жизнь, если его безбедное существование можно было так назвать. Он сказал лишь, что владеет каким-то бизнесом в строительном секторе. Но бабуля Эльма хорошо меня воспитала, поэтому я не стала утолять любопытство нетактичными вторжениями в чужое личное пространство. У нас ещё будет время узнать друг друга поближе.

– Спасибо за прекрасное утро. – Улыбнулся Уилл, когда я отстегнула ремень и засобиралась покинуть его компанию ради гордого одиночества в чужом доме. – Я рад, что вы согласились.

– А я рада, что вы предложили. – Скупо отозвалась я, хотя внутри чуть не вопила от счастья. Неужели кто-то в добром здравии мог бы отказаться от такого?

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Прощание зависло между нами в воздухе, но мы оба не двинулись с места ни на сантиметр. Его рука не поднялась, чтобы завести мотор. Моя – чтобы открыть дверь. Мы смотрели на парящие снежинки в томном, но вовсе не неловком молчании, пока не взглянули друг на друга и не обменялись улыбками.

– Я пойду. – Зачем-то сообщила я и всё же вылезла на холод. Так не хотелось возвращаться в одинокий дом, каким бы уютным он ни был. С некоторыми людьми намного уютнее, пусть вы и познакомились всего пару часов назад. – До завтра.

– До завтра. – Со смешком во второй раз повторил Уилл. «Бентли» всё же заурчал, тихо, как котёнок.

Я поднялась на крыльцо и развернулась, чтобы помахать Уиллу на прощание. Но за беспросветной тонировкой стекла даже не заметила, смотрит он на меня или нет.

Так я и осталась стоять на верхней ступени. Ещё одна снежинка, прибитая к земле, тающая от чьего-то прикосновения. Уиллу не нужно было касаться меня, чтобы разволновать. Наблюдая за бордовым пятном, скрывающимся за поворотом белоснежного леса, я поняла, что уже давно не вспоминала Гэбриэла. Но стоило Уиллу уехать, как мысли вернулись на круги своя.

Не верилось в такую удачу. Сид спасла мою жизнь, найдя этого человека. Садясь в самолёт, я и не подозревала, что обнаружу по прилёту. Но находка оказалась стоящей. Весьма стоящей.

Улыбнувшись сама себе, я вприпрыжку зашла в дом – благо, в этот раз ключи лежали в моём кармане и не пришлось идти на преступление, чтобы попасть внутрь. Мистер Кларк, похоже, обиделся на меня или вовсе разозлился. Надеюсь, он не станет мстить за гостеприимный жест с пирогом и выселять меня. Я же не могла знать, что у него аллергия на арахис! На всякий случай я ещё раз проверила мобильник, но в списке вызовов высветилось лишь имя Гэбриэла. Никакого мистера Кларка.

Мой бывший звонил дважды вчера вечером, когда я уже спала. Видно, о разнице в часовых поясах он ни слуху ни духу. Хотя чего ждать от человека, которого никогда не заботили чувства других?

Ещё дважды Гэбриэл пытался дозвониться сегодня, пока мы с Уиллом обсуждали детали общего начинания. Что ему понадобилось от меня? На мгновение внутри всё затрепетало от мысли, что Гэбриэл звонил, чтобы умолять о прощении. Что я всё не так поняла, и между ними с Сереной Ван Мейер ничегошеньки нет.

Хотя, какое мне теперь дело, правильно? Я вычеркнула этого человека из настоящего, жаль нельзя точно так же вычеркнуть его из прошлого. Перезванивать не было ни малейшего желания. Внимания заслуживают те, кто ценит нас. Лучше позвонить Сид и во всех красках пересказать события сегодняшнего дня. И не забыть поблагодарить за то, что она для меня сделала.

Но я так и не успела зайти в список избранных контактов, где числилась лишь Сид и откуда с недавних пор был удалён Гэбриэл. Телефон пискнул о новом сообщении, и я чуть не уронила его на пол, увидев, от кого оно.

Я не хотел вот так заканчивать то, что было между нами. Решил дать тебе время, чтобы ты сама вернула то, что украла. Но моё терпение лопнуло. Ты поплатишься за свою выходку!

Буквы угрожающе кричали на меня. По позвоночнику скатилась капелька холодного пота, хотя батареи в доме раздавали слишком много жара. Нет гнева страшнее того, что напускает на тебя хладнокровный человек. Спокойствие и сдержанность в эмоциях, движениях и выражениях чувств Гэбриэла часто напоминали мне гипсовый слепок, мраморную статую в Лувре. Прекрасную и одновременно пугающую. И теперь он всерьёз пугал меня и уже не просто своим холодным выражением лица, а явными угрозами.

Вслед за ними пришло ещё одно сообщение.

Кстати, передай своему дружку, чтобы в следующий раз был погостеприимнее, ведь я вернусь не один.

Дружку? Неужели он про?..

Испуг вырвался из меня невнятным звуком. Гэбриэл приходил в мою квартиру и общался с мистером Кларком. Час от часу не легче. Теперь-то уж точно меня отсюда выселят.

Джейсон

Мисс Джеймс долго не желала отвечать, но мою настойчивость сложно переплюнуть. Мистер Ши с усмешкой смотрел на меня с пакета на столике, и от его лукавых глаз мой желудок скручивался в бантик ещё сильнее.

Ну неужели! С третьей попытки мисс Джеймс соизволила ответить на мой видеозвонок. Черноту экрана рассеял тепловатый свет моей гостиной. Видеть её по другую сторону, за спиной малознакомой девушки – аномалия. Как же мне захотелось бросить всё и рвануть туда. Залезть прямо в экран. Войти в свой дом с другого конца страны. Как жаль, что фильмы про телепортацию основаны на чьей-то мятежной фантазии, а не на реальных событиях.

На моей гостье был знакомый свитер. Кажись, я дарил Виктории похожий лет шесть назад.

– Мистер Кларк!

Может, рисовать мисс Джеймс и умела, но вот играть роли – уж точно не её изюминка. Радость её вышла вымученной, а сама она казалась смущённой, сбитой с толку и даже будто печальной, так что мне перехотелось ещё больше расстраивать её своими упрёками.

– Как вы себя чувствуете?

Я оказался не готов к тому, чтобы выплеснуть злость и раздражение от двух неудачных дней на виновницу всех этих неудач. Когда на тебя смотрят такие большущие глаза огорчённого сенбернара, да и ещё эти по-детски надутые губы заботливо справляются о твоём состоянии, просто невозможно злиться. Это как наорать на щеночка, нацедившего лужу в твой башмак. Когда он смотрит своими блестящими пуговками из-под треугольников бровей и прижимает хвост к животу.

У мисс Джеймс, к счастью, не было хвоста. Зато глазки-пуговки поблескивали так, словно что-то изо всех сил удерживало слёзы за её ресницами. И я просто не смог ей нагрубить.

– Уже всё в порядке. – Выдохнул я всю злость. Теперь раздражался скорее на самого себя за бесхребетность. – Меня быстро подлатали, так что я снова дышу полной грудью.

– Вы меня так напугали! Не делайте так больше.

Ну сущий ребёнок!

– Только если вы больше не будете травить меня пирогами. – Что ж ты делаешь! Хотел отругать её за эту выходку, а получается насмехаешься сам над собой, лишь бы не расстраивать и без того расстроенную девушку ещё сильнее. Когда же я стал таким мягкотелым?

– Обещаю, такого больше не повторится. – Пылко пообещала девушка и села на кресло. Моё любимое, что я сам всегда занимал. Могу поспорить, что на обивке всё ещё остались полушария моей пятой точки. – Надеюсь, вы на меня не сердитесь.

– Нет. – Соврал я. – Благодаря вам я остался жив.

– Я боялась, что медики не успеют. Но как они попали в квартиру?

– Я не закрыл входную дверь.

– Довольно безалаберно с вашей стороны.

Неужели она решила меня отчитать? Я проявил такое великодушие – засунул своё негодование куда подальше, чтобы не портить ей день ещё сильнее, ведь кто-то до меня явно постарался. А она говорит со мной, как с малым ребёнком, бросившим конструктор посреди ковра.

– Старая привычка. В Берлингтоне мы редко так делаем.

– Вы не в Берлингтоне. – Напомнила мисс Джеймс, словно я мог позабыть.

Даже с закрытыми окнами кругом стоял такой шум, словно квартира находилась прямо на обочине, в метре от проезжей части. Словно я сидел на диване посреди тротуара, а мимо сновали сотни незнакомцев, встревая в мой мир своими разговорами и запахами. Голоса, ропот колёс, гудки и ещё миллионы звуков, что сливались в симфонию, на которую я не хотел покупать билета.

– В Лос-Анджелесе опасно оставлять дверь открытой. В тот раз вам повезло, но в следующий всё может оказаться куда как страшнее. К вам могут ворваться грабители или кто похуже.

Мне ли не знать! Минут пять назад ко мне как раз заявлялся «кто-то похуже». Не успел я рта раскрыть, как мисс Джеймс продолжила свои наставления. От её высокомерных нравоучений я начинал снова раздражаться. Да кто она такая!

– С месяц назад у соседки ниже выкрали сейф со всеми накоплениями, а в доме напротив унесли…

– Мисс Джеймс, обещаю вам, что в моё присутствие с вашей квартирой ничего не случится. – Буркнул я не совсем учтиво, и она тут же заметила перемену погоды в нашей беседе. В сторону Берлингтона повеяло прохладой с калифорнийского побережья. Люди тоже влияют на климат, и теперь на обоих концах материка случилось вселенское оледенение.

– Уж надеюсь. Не хочу вернуться в квартиру, от которой ничего не осталось! – Отморозила она в ответ.

– Это не я собирался разбить окно чужого дома!

– Это не я забыла оставить ключ и заставила другого человека мёрзнуть в минус двадцать!

– Всего-то в минус шесть, не преувеличивайте!

– Житель Лос-Анджелеса минус шесть ощущает как минут двадцать!

– Ну, а в вашей квартире все плюс сорок, как в Эфиопии.

– Ну, это уже не мои проблемы! – Съехидничала моя неприятельница, и от кислоты в её тоне меня передёрнуло.

С любезностей мы почему-то перешли на колкости. Две спицы, что позвякивают, ударяясь друг о друга. Только вряд ли такими темпами мы бы смогли связать цельный свитер. И этой нахалке я отдал свой дом за просто так! Принял её с распростёртыми объятиями, а она дерзит, точно это я ей что-то должен. Таких нужно ставить на место.

– Вы, надеюсь, прочитали список, что я вам оставил?

– Это то дурацкое письмецо с пятнадцатью пунктами, которые я должна выполнять?

Моя гостья пошла на кухню и прихватила меня с собой, как свидетеля всех своих перемещений. Не забывая корчить обозлённые гримасы и фыркать на меня в камеру, она с грохотом принялась лазить по шкафчикам. Наверняка искала кофе – по её залежам я уже успел понять, что эта женщина может неделями прожить на одном кофе. И, видимо, на ненависти к другим.

– Никакое оно не дурацкое. – Обиженно огрызнулся я. Мисс Джеймс была не первой, кто намекал на мою излишнюю организованность. Девушки до неё называли эту мою черту тотальным контролем, но я был с ними в корне не согласен. – И вы сами согласились присматривать за домом, пока будете там жить, забыли?

– Но я не знала, что продаю себя в рабство!

– Ой, да бросьте!

Я прыснул слюной. В руках скопилось столько злости, что я побоялся, как бы не расплющить мобильник. Со шлепком водрузил его на стол, прислонив к вазе с аляповатым орнаментом – в жизни бы не купил такой безвкусицы! – и решил хоть чем-то занять рот, пока из него не повылетало ещё чего лишнего. Я схватил пакет с китайской едой, которая давно остыла и утратила как минимум половину вкуса. Как можно более шумно зашуршал бумагой, выуживая картонные коробочки с пельменями и свининой и демонстративно громко расставляя их вокруг себя.

– Что это там у вас?! – Чуть ли не взвизгнула мисс Джеймс. – Мистер Ши?!

Я так и замер с половиной шанхайского пельменя в зубах, чуть не подавившись от такой бурной реакции. Два вытаращенных глаза смотрели на мой заказ как на добычу или бомбу, я так и не понял. Разозлилась, что я заказал еду из её любимого китайского ресторанчика и воспользовался купоном?

– И што? – Промямлил я с набитым ртом.

– Вы собираетесь есть всё это на диване?

Я опасливо заозирался, ища знаки с перечёркнутой едой, как на входах в магазины или кинотеатры. Диван как диван. Белый велюр и деревянные подлокотники.

– И што? – Тупо повторил я, но жевать перестал ради своего же блага.

– Не смейте есть свою жирную гадость на моём белом диване! А если вы капните на него? Я столько заплатила за этот диван!

– Уж простите. – Едко отозвался я, хотя слегка посрамился такой неучтивости. Диван и правда выглядел дорого и уязвимо в своём белоснежном одеянии, а я нагло вывалил свои пельмени прямо над его бархатистой поверхностью. Но я же не мог так просто проиграть этот раунд в нашем глупом и нескончаемом споре! – Вы ведь не оставили мне список с указаниями.

– Поверьте, очень об этом жалею. – Девушка тяжело дышала и тыкала в меня пальцем на другом побережье. Её ноздри раздувались на весь экран, но в своём гневе она выглядела комично, и даже немного очаровательно. Пока я сдерживал смешок, она всё никак не унималась. Гримасничала и угрожала расправой. – Завтра пришлю вам правила пользования моей квартирой. А то будет нечестно, если правилам буду следовать одна я.

– Валяйте!

– И где у вас стоит этот чёртов кофе?! – Хлопнула дверца, а потом послышался крик боли. – Твою ж…

– Что случилось? – От нападения я перешёл к покровительству.

– Долбаный жираф!

– Жираф?

Не помню, чтобы оставлял на кухне каких-нибудь жирафов.

– Да, ваша подставка под венчики.

– И что с ней? – Недоумевал я, забыв о шанхайских пельменях и вспомнив о вермонтском жирафе. – Насколько я помню, он не кусается.

– Очень смешно! – Девушка наполовину пропала с экрана. Возилась с одной ногой и подпрыгивала на другой, как мартышка с бананом. – Может он и не кусается, зато осколок колет больно.

– Осколок? Вы его разбили?!

Я дёрнулся так резко, что зацепил коленом упаковку со свининой. Та в замедленной съёмке сделала потрясающее сальто, которое для нас обоих оказалось смертельным. Пока коробочка летела себе в воздухе, из неё вылетали капли кисло-сладкого соуса, кусочки жареного мяса, а на заднем фоне я видел, как глаза мисс Джеймс вырастают в диаметре. Даже шум на улице прекратился. Весь Лос-Анджелес затих. И коробочка смачно чавкнула на белую подушку дивана, растекаясь кровавым месивом и впитываясь в фибры ткани. Я зажал рот рукой и подумал, что скоро на этом диване появится и второе кровавое пятно, когда мисс Джеймс прикончит меня на этом самом месте.

– Нет. – Она больше не кричала от боли или возмущения. Она шептала, а нет ничего страшнее женщины, которая перешла с криков на шёпот. Так змеи затаиваются в кустах перед броском. – Вы. Уничтожили. Мой. Диван.

Я весь сжался, вполне уверенный в том, что сейчас она выберется через экран мобильника, как девочка из колодца в том жутком ужастике, и придушит меня голыми руками.

– А вы разбили моего жирафа. – Почти пискнул я в своё оправдание. Но принцип око за око не сработал, и мисс Джеймс чуть не пошла пунцовыми пятнами. Тогда я зачем-то поступил как поступают все мужчины во время ссоры с женщиной. Подлил масла в огонь. А он уже и так шкворчал, как растопленный жир на сковородке. – Этого жирафа между прочим мне подарила племянница.

– Вы сравниваете какую-то статуэтку за два бакса с диваном за две штуки?

– Важна не стоимость, а память.

Как только я это ляпнул, тут же осознал: если и дальше продолжу нести эту чепуху, память – всё, что от меня останется. Я решил пойти на примирение и снизил градус своего голоса.

– Ладно, простите меня. Я действительно не хотел! Ни уничтожать ваш диван, ни обижать вас. – Я оценил масштабы ущерба и пообещал: – На днях отвезу ваш диван в химчистку.

Исподтишка глянув на экран, я опасался увидеть там всю ту же разъярённую фурию, но чаще всего мы перестаём сражаться, если нам махают белым флагом или протягивают трубку мира. Никто не хочет воевать, а вести бои по разным краям материка и вовсе абсурдно.

– Ну, к сожалению, я не могу пообещать вам склеить вашего жирафа. – С невесёлой улыбкой созналась мисс Джеймс. – Его голова давно покоится на дне мусорного ведра, а крошки остального тела видимо всё ещё раскиданы по всей кухне. Я порезала ступню.

Её губы так трогательно свернулись в трубочку, что я не мог больше злиться. Перемирие было заключено, хотя бы временно. И ступня мисс Джеймс встревожила меня сильнее убитого жирафа.

– Аптечка в шкафчике над микроволновкой. – Подсказал я. – Там есть перекись, бинт и пластырь.

– Спасибо. Мне правда жаль подарок вашей племянницы.

Я не стал признаваться в обмане, раз уж всё закончилось на такой оптимистичной ноте, лишь бы вновь не заиграл похоронный марш. На самом деле, этого жирафа притащила мама с какой-то распродажи в «Таргет», когда я только заселялся и мне нужны были подобные мелочи, чтобы обставить пустую кухню.

Ногу мисс Джеймс успешно подлечили, но дивану был нанесён непоправимый ущерб, так что мои попытки оттереть красное пятно с белой обивки оказались напрасными. Теперь в гостиной витал кисло-сладкий запах томатов и перца, а диван походил на место преступления. Не хватало только натянуть жёлтую ленту по периметру. Ужин я решил отложить, пока не переговорю с моей домоправительницей – не хватало довести её до инфаркта, рассыпав пельмени по ворсистому ковру.

– Мисс Джеймс, на самом деле, – неуверенно заговорил я. – Я ведь позвонил вам не за тем, чтобы устроить ссору.

– Верится с трудом. – Хмыкнула она, но уже совсем не злобно. Когда чайник выпускает пар и перестаёт кипеть, он начинает остывать.

– Приходил ваш… – Я перекатил на языке несколько слов, но ни «жених», ни «молодой человек», ни «бойфренд» как-то не вязались с тем наглым засранцем, что вломился в мой дом. Пусть и временный дом. – Приятель.

– Гэбриэл?!

Вся наша ссора испарилась. Тех пяти минут криков и взаимных обвинений словно и не было никогда. Мисс Джеймс всерьёз разволновалась и чуть не уронила чашку с заваренным кофе, а я разволновался, как бы моя кухня не превратилась в склад битой посуды. Нужно было выбирать более послушного и ловкого жильца.

– Не знаю, он не назвался.

– Чего он хотел? – Еле выговорила мисс Джеймс.

– Спрашивал, где вы. А ещё хотел забрать какие-то вещи…

– Вы отдали их?!

Я-то хотел отыграться на мисс Джеймс за испорченные дни, упрекнув во внезапных и несогласованных визитах её дружков, но не ждал такой реакции. Девушка побледнела, и даже плохой сигнал не помешал мне разглядеть испуг в её зелёных глазах.

– Нет, мисс Джеймс. Я не пустил его в квартиру, хотя он пытался проникнуть силой. Посчитал нужным сообщить вам, ведь это не моё дело. Надеюсь, я поступил правильно?

– Да, да, спасибо вам! Вы просто молодец.

– Мисс Джеймс, вы в порядке?

– Да. То есть не совсем. – Она вздохнула и прикрыла глаза. Вернулась в гостиную и плюхнулась в кресло, отчего всё заходило ходуном. – На самом деле, нет. Я совсем не в порядке.

– Может, расскажете мне, что это за парень и что он хотел забрать у вас?

– Это долгая история.

А она выглядела такой же измотанной, как и я, хотя вроде как радовалась чему-то, как только я позвонил.

– Я никуда не тороплюсь. – Соврал я.

Рядом с остывшими пельменями лежали папки по «Поп Тартс» и «Эван Уильямс», с рекламами которых я ни йоту не продвинулся. Я одёрнул себя – проблемы малознакомой девушки не должны меня касаться. Потому я годами и не заводил серьёзных отношений, чтобы не втягиваться в надуманные проблемы и не тонуть в сопливых слезах. То, что было у нас с Мэдисон или с Карен, не доходило до плаканья в жилетку. Чаще всего во время наших встреч на мне вообще не было никакой жилетки.

Но, чёрт возьми, я жил в её квартире, она – в моём доме. Как-никак, но мы были связаны. Кисло-сладким соусом и осколками жирафа.

– У вас есть что-нибудь выпить? – Вдруг спросила мисс Джеймс.

– Эм, да, бар в серванте справа от камина.

Ну вот, теперь ещё эта женщина покусится на самые ценные запасы в моём доме. Я верным спутником сопроводил её до серванта, посмотрел, как она избирательно покопалась в бутылках и на мгновение даже повеселела.

– «Эван Уильямс»! Так вы знаете этот бурбон?

Улыбающейся она мне нравилась больше, чем испуганной, поэтому я решил открыть о себе чуть больше скрытой информации.

– Да, напиток моей молодости. Я ведь жил в Лос-Анджелесе восемь лет назад.

– Вы шутите?!

– Нет, учился здесь на маркетолога. И мы пили «Эван Уильямс» чаще, чем кофе в «Старбаксе».

– Вы не против?..

Мисс Джеймс помахала бутылкой перед камерой.

– Мой бар в полном вашем распоряжении. Только не выпейте, пожалуйста, «Глен Макаллан». Это подарок отцу.

– Обещаю, что ограничусь парочкой глотков бурбона. – Она налила тёмную жидкость в бокал и снова уютно устроилась в кресле. – Хотя настроение такое… хочется набурбониться.

– Набурбониться? – Невольно хохотнул я. Эта девушка сплошь состояла из странностей, но не переставала меня веселить.

– Наглотаться бурбона так, что не смогу доползти до спальни. – Объяснила она. – Но не волнуйтесь. Завтра у меня важная встреча, поэтому я не стану. А по поводу визита Гэбриэла…

– Он обещал вернуться с полицией.

Первый глоток уже заметно расслабил плечи мисс Джеймс. Она посмотрела куда-то за пределы камеры и с грустью сказала:

– Позвоните Сид. Она с ним разберётся.

– Так вы не поделитесь со мной этой историей?

Мисс Джеймс перевела взгляд на меня и заглянула в самые недра моей души. Зелень её глаз темнела и сгущалась. Она словно хотела всё рассказать, но так и не решилась. Покачала головой, отчего её кудри подпрыгнули вверх-вниз, и тихо сказала:

– Некоторые истории мы рассказываем, а некоторые… – Она отсалютовала стаканом бурбона. – Запиваем и пытаемся забыть. До свидания, мистер Кларк.

Не успел я попрощаться, как мисс Джеймс завершила звонок. В квартире вдруг стало так тихо, что я заскучал по нашей перебранке. И только кисло-сладкий запашок разносил воспоминания о том, что наш разговор вообще состоялся.

Эмма

– Почему вы хромаете?

Уилл бережно коснулся моего локтя, когда я неудачно наступила на ту часть стопы, где зиял порез от жирафа, и ойкнула.

– Боевая травма. – Отшутилась я.

– Отбивались от енотов? – Вполне серьёзно спросил Уилл.

– Скорее, от жирафов. А что, здесь водятся еноты?

Мой спутник склонил голову, как добрый спаниель, и улыбнулся точно так же.

– В Берлингтоне кто только не водится. И еноты, и барсуки, и медведи.

Нужно не забывать закрывать двери на ночь. Похоже, в отличие от Лос-Анджелеса, налёта грабителей здесь бояться не стоит, а вот нашествия хищников – ещё как!

Ровно к десяти утра уже знакомый «бентли» подкатил к дому и мелодично поскрипел шинами по свежему снегу. Кто-то там наверху решил засыпать этот городок белой крошкой и скрыть его от постороннего мира. На этот раз Уилл не сигналил – к назначенному времени я уже подготовилась и вышла на крыльцо при полном параде, пусть и скромном. Всё те де джинсы и тёплые ботинки, разве что свитер я сменила на кашемировый джемпер и волосы успела уложить во что-то более презентабельное, нежели вчерашнее гнездо кукушки.

Проспать я не боялась, потому что полночи провалялась без сна. Вечер в компании «Эвана Уильямса» притупил чувства, но не усыпил их окончательно. Обещание мистеру Кларку я сдержала – его бесценный «Гленн Макаллан» остался невредим. Ни капли не исчезло – бурбониться до беспамятства я всё же не стала. Смочила рецепторы и успокоила нервы, после чего бутылка «Эвана» вновь отправилась на своё законное место в бар, а я на своё – в исцарапанное кресло у камина, который получилось разжечь с четвёртой попытки.

Наблюдение за танцем огня успокаивало сильнее алкогольных паров. Я всегда искала утешения в рисовании, но без полного набора инструментов не хотелось даже начинать, и я погрузилась в ленивое прозябание до самой ночи. Наспех поужинав остатками вчерашней еды, что Бетти так любезно привезла вместе с одеждой дочери, я рано отправилась наверх, но так и не уснула.

Угрозы Гэбриэла меня напугали, а ссора с мистером Кларком испортила боевой настрой окончательно. Я украла картины из «Арт Бертье» и несколько дней скрывала их в своей квартире. На этот раз мистер Кларк отстоял их, но в следующий Гэбриэл и правда может заявиться с подмогой в лице двух полицейских и потребовать вернуть его законное имущество. Меня объявят в розыск по всем штатам – уж Гэбриэл позаботится о том, чтобы отплатить мне за эту выходку сполна.

Да уж, бабуля Эльма и родители глядели на меня с небес и не могли глазам своим поверить – их драгоценная дочка и внучка сбилась с пути и нажила себе проблемы с законом. Но судебное разбирательство или даже тюремный срок пугали меня не так сильно, как риск потерять картины. Любому родителю невыносимо расставаться с тем, кого произвёл на свет. А мои картины – мои дети.

Когда я подписывала договор с Гэбриэлом о том, что буду выставляться в его галерее и забирать себе лишь процент с продаж, я не просто продала своё право на эти картины, но и душу дьяволу. Он – демон перекрёстка, что сладкими уговорами заманил меня в невыгодную ловушку. Хотя два года назад у меня не было особого выбора. Или остаться «на улице», или довольствоваться крохами в надежде однажды стать великой художницей. И только Гэбриэл Бертье мог мне в этом помочь. До тех пор, пока не перестал помогать.

Уилл снова сам сел за руль, устроив водителю длительные выходные. Как только я забралась к нему в машину, Гэбриэл тут же куда-то исчез. С некоторыми людьми заведомо хорошо и спокойно просто находиться рядом. Бабушка Эльма была такой. Мир могла проглотить бездна, но я бы даже не заметила этого, если бабушка садилась на кровать в моих ногах, гладила меня по спине и напевала свои убаюкивающие колыбельные. Этой ночью мне очень не хватало её прикосновений и голоса. Больше некому было спеть мне «Спи, моя радость».

В «Марвело» с лёгкостью заблудился бы даже кто-то более находчивый, чем я со своим топографическим умением блуждать в трёх соснах. Для каждого на этой планете найдётся свой земной рай. Для художников и любителей попачкать руки в красках и грифеле таким местом оказалась художественная лавка на Лейк-стрит. Симпатичная улочка сразу напротив озера Шамплейн и парка Уотерфронт. Было что-то сказочное в том, как принарядились ели и сосны в белые шубы, и как завидовали их одеянию голые канадские клёны и высокие дубы. Как же здесь красиво летом – и представить страшно!

Лавка удобно устроилась на первом этаже невысокого жилого дома, прямо напротив кафе быстрого питания и, по иронии судьбы, студии йоги. Весь город уже украшали гирлянды и венки к Рождеству, но хозяин «Марвело» отыгрался по полной на своём магазинчике. Тот заманивал внутрь переливами огоньков на карнизах здания. У самых дверей стояла живая ёлка под два метра ростом, украшенная разномастными игрушками. Многие из них оказались ручной работы и были исписаны узорами и мордочками животных.

– Они подписаны! – Изумилась я, покрутив белый шарик со звёздами в руках. – Мисси Уолтерс, 6 лет. – Пробормотала я и оглянулась на Уилла. – Это сделал ребёнок.

– В начале каждого года мистер Дункан выставляет у входа коробку. – Принялся объяснять мой спутник. – Собирает пожертвования для детей со всего штата. Игрушки, сладости – кто что бросит по пути, пробегая мимо лавки. Сам же он обчищает витрины своего магазина, чтобы подарить детям принадлежности для творчества. К концу ноября коробка исчезает, потому что мистер Дункан расфасовывает всё добро и рассылает подарки по детским домам и онкологическим отделениям.

– Ух ты, как благородно!

– Не то слово. И в благодарность некоторые детишки дарят что-нибудь в ответ на его доброту. В основном это ёлочные игрушки. – Уилл кивнул на десятки таких же кривовато, но душевно расписанных шаров. – А ещё внутри целая стена с рисунками, сами увидите.

– Это самое потрясающее, что я когда-либо слышала. Звучит как настоящее рождественское чудо.

– Этот городок ещё не раз вас поразит. – Улыбнулся Уилл, даже не подозревая, что одна его улыбка поражает в самое сердце.

Деревянная вывеска «Марвело» играла разными цветами и так и манила поскорее войти.

– Вы сказали хозяина зовут мистер Дункан. – Припомнила я.

– Да, Клайд Дункан.

– Хм, я почему-то решила, что в маленьких городках, подобных вашему, лавки носят названия своих хозяев. Довольно прелестный, но всё же стереотип.

– Вы не ошиблись. По большей части так и есть.

– Но… – Я непонимающе перевела взгляд на вывеску и снова на Уилла. Тот понял, почему в моей голове произошла нестыковка и пояснил:

– Марвело – так звали сына мистера Дункана. Он умер больше тридцати лет назад от рака крови.

– Какой ужас. – По коже пробежали мурашки от потрясения, а горло сдавило знакомыми чувствами. Я знала, какого терять самых близких. Но терять ребёнка в разы тяжелее, чем родителей.

– Потому мистер Дункан и затеял такую благотворительную акцию.

– Жаль, что коробку уже убрали. Я бы тоже хотела хоть как-то поучаствовать. – Пусть в моих карманах и не было даже десяти лишних долларов, я бы с удовольствием принесла их в жертву на такое благородное дело.

– Думаю, мы что-нибудь придумаем. – С тёплой, успокаивающей улыбкой пообещал Уилл и открыл передо мной дверь.

Внутри лавка оказалась куда просторнее, чем снаружи. Уилл послушно бродил следом за мной между стеллажами с тележкой и любопытством. Мне хотелось похватать всё, что я видела, но я лишь скромно подбирала то, что мне пригодилось бы для написания пейзажей Берлингтона. Сперва было неловко наполнять корзину – я не привыкла, чтобы за меня платил мужчина. Гэбриэл со всеми его деньгами оказался скупым кавалером, и всё, что я могла от него ждать – ужины, редкие преподношения в виде «Барбареско» и коробки конфет, и ещё более редкие дары вроде «Лабутенов».

Увидев мои колебания, Уилл укоризненно покачал головой:

– Мисс Джеймс, у нас ведь был уговор. Берите всё, что пожелаете, и не беспокойтесь о цене. Я попросил вашей помощи ,и я буду беспокоиться о таких мелочах.

Мелочах! Да в корзине уже лежало товаров почти на тысячу долларов! Набор чернографитных карандашей для создания эскизов, холсты разных размеров, пастельные и акриловые краски, а также всякие мелочи, которые могли пригодиться в работе. У мольбертов я остановилась.

– Я думала о том, что стану писать.

Уилл искренне заинтересовался.

– Ваш отец любил город. Несколько картин не смогут показать эту любовь. Теперь я поняла, почему вы хотели выделить в галерее отдельную комнату, где каждый из посетителей смог бы полюбоваться красотой Берлингтона. Оставить там частичку своей души.

– В этом и была затея.

– Мне нравится. Но тогда понадобятся мольберты и полотна разных размеров. – Я призадумалась, как это всё будет выглядеть, и мои фантазии мне очень понравились. Руки сами потянулись к нужным холстам уже без мучительного голоса совести. Уилл ведь сам сказал, что я могу брать, что угодно. И ради того, что созрело в моей голове, мне нужно было именно это.

– Уже придумали, что рисовать? – Оживился Уилл ещё больше. – Не расскажете мне?

– Вы ведь дали мне полный карт-бланш. – Просияла я, заглядывая ему в глаза. Их голубизна – частичка неба в ясную погоду. – Тогда доверьтесь мне.

– Если бы я вам не доверял, то никогда бы не пригласил в свой дом и в свой проект.

Помимо нас в магазине почти никого не было, но мистер Дункан мог не переживать за выручку. Одна наша корзина тянула на проценты за полдня продаж уж точно. Пока Уилл отправился на кассу, катя тележку так же аккуратно как свой «бентли», я замерла у тех самых рисунков детей. Целую стену длиною в две моих гостиных завесили рисунки красками, карандашами или мелками – кто чем больше любил рисовать. Где-то с боку виднелась подпись. «Тимоти, 4 года». Или «Софи Пейнтер, больница Шелберн».

Меня задушило жалостью и тоской. Кое-то из маленьких художников так напоминал меня. Сироты, оставшиеся без родительской любви. Но им не повезло куда сильнее, ведь их передали под опеку незнакомых женщин к таким же озлобленным и несчастным ребятам. У меня была бабушка Эльма, которая любила меня всей душой, В два раза сильнее, чтобы заменить любовь родителей. Чтобы я не чувствовала себя покинутой.

У всех этих детей не было бабушек Эльм. А у кого-то не было и года жизни. Но у всех них было столько смелости, силы и жажды жизни, что я невольно дала волю чувствам. Не знаю, сколько я вот так простояла у детской галереи, но Уилл успел пробить всю гору товаров и упаковать. Он осторожно тронул моё плечо, чтобы не напугать, потому что я не слышала его шагов.

– Я отвезу всё это в машину. – Он кивнул на тележку.

– Хорошо, я буду через минуту.

Пусть коробку с пожертвованиями перед входом в «Марвело» уже убрали, я решила не ждать до начала следующего года, чтобы внести свою лепту в столь доброе дело. Я была на мели, но помощь больным или обездоленным стоила последних денег в кошельке. Я выбрала стопку альбомов для рисования, наборы разноцветных карандашей, акварели и кисти разной толщины, и сгрузила всё это на прилавок перед пожилым мужчиной с печальными глазами и тремором в руках.

– Доброе утро, мисс. – Радушно поздоровался он, слегка поклонившись. Бейджик на его серой рубашке бликнул от света фонариков и привлёк моё внимание. «К. Дункан». Это и был тот самый хозяин лавки, чей сын умер много лет назад.

Я поздоровалась в ответ и не смогла больше ничего сказать, боясь ляпнуть что-то бестактное или обидное, что напомнит мужчине о трагедии, разбередит старые раны. Не упомянула, как мне жаль его сына и его самого, не похвалила за такую важную миссию, а просто протянула последние купюры из кошелька.

– Не могли бы вы положить эти вещи в свою коробку для детей?

Но мистер Дункан запротестовал:

– Не надо денег.

– Почему же? – Удивилась я. – Я хочу помочь…

– Это прекрасно! Спасибо вам за пожертвования. – Заулыбался продавец. – Но тот учтивый молодой человек с полной тележкой уже оплатил всё.

– Да, но он заплатил за тележку, а это – подарки детям.

– Вы не поняли. Мистер Максвелл заплатил наперёд за всё, что вы возьмёте для моей коробки.

Я так и застыла с купюрами в руке и с тёплым компрессом на сердце. Уилл откуда-то знал, что я не удержусь и куплю что-нибудь для деток. Надеюсь, он просто проницателен, а не умеет читать мысли. Иначе будет очень стыдно, если он начнёт читать, что я думаю о нём самом.

Джейсон

Своя рубашка всегда ближе к телу. А сегодня моя сидела на мне слишком криво, чтобы заботиться ещё и о рубашке мисс Джеймс.

Бессонная ночь, целый кофейник будоражащего «Дэд Уиш» из молотого арсенала мисс Джеймс и парочка энергетиков «Ред Булл» – адский коктейль, который я потреблял без дозировки. Он заставил мой мозг работать до четырёх утра. Но не заставил его придумать хоть что-то дельное. Я обмозговал парочку затей, но мне самому они не нравились настолько, чтобы идти с ними к Дику Бёртону. А вечером он ждал меня с полным отчётом по двум самым важным клиентам на ближайшие месяцы.

Последняя надежда на креативный отдел, но после знакомства со своей командой я понял, что креативно они умеют только отлынивать от работы. Мои подопечные в Берлингтоне выдавали блестящие мысли одну за одной. Достаточно было щёлкнуть пальцами – и вуаля. Сюжет новой рекламы для мясных подушечек «Паддис» на телевидении отработан безупречно. Броский лозунг сосисок «Морнинг Стар» засел в памяти идеальным звучанием.

Я даже соскучился по Стиву, Питу и Линде, которых лично отбирал на собеседовании и завалил отборочными испытаниями, с которыми ни один из сотрудников калифорнийского офиса и подавно бы не справился. И как работать с такой командой? Я-то думал, что в головном филиале только отборные кадры. Но за их плохую работу отдуваться придётся мне. Если я до вечера не придумаю хоть что-то более дельное по сравнению с тем, что начёркал в своей папке, то меня по голове не погладят. А может, и уволят.

Кроме рекламы я ничего не умел. Начинать сначала после восьми лет тяжкого труда? Это как сорваться в пропасть после того, как восемь лет карабкался на гору. И то, только потому что твои же соратники пообрезали тебе страховочные тросы.

Вчерашние шанхайские пельмени ничуть не потеряли вкуса – я смаковал каждую штуку, пусть они и остыли к тому моменту, как мисс Джеймс распрощалась со мной. Она была очень расстроена, но я не собирался вмешиваться в её личную жизнь. Только если та не станет влиять на мою.

По совету мисс Джеймс я написал Сид Брэберн, той самой женщине, что отыскала моё объявление в интернете и свела нас с художницей. На мою беду. Она обещала разобраться и принесла заслуженные извинения, которых я не дождался от самой виновницы.

И почему не эта уравновешенная, вежливая мисс Брэберн живёт под моей крышей? Кажется, у неё-то в жизни всё под контролем. Не успел я прислать ей сообщение с просьбой покончить с разбирательствами, которые меня совершенно не касаются, она заверила, что со всем разберётся.

Я всё улажу, мистер Кларк. Больше вас не побеспокоят, можете быть уверены.

Ещё одно очко в пользу Сид Брэберн. В ней я был уверен, как в том, что сейчас в Берлингтоне во всю валит снег. А мисс Джеймс такой уверенности не вызывала – даже кофе в шкафчиках отыскать не может!

Я отгладил лучшую из своих рубашек, надеясь, что хотя бы она сегодня поможет мне завоевать расположение Дирка Бёртона. Люк называл её счастливой – именно в ней я был, когда получил повышение до директора отдела, когда купил свой «порше» и когда подцепил самую знойную штучку в баре «Сотто». Да она ещё и разделяла мою нелюбовь к серьёзным отношениям, так что тройное попадание в яблочко. Этой рубашке от «Маркс и Спенсер» уже пора бы отойти на покой – своё она отслужила сполна, да и я мог позволить себе целую вешалку таких. Но рука не поднималась выкинуть удачу в мусорку. Может, это окажется самым гениальным решением в моей жизни.

«Убер» прислал уведомление, что чёрный «форд» подъедет через пару минут. На всякий случай я собирался выехать пораньше, если пробки настигнут меня по пути. Ещё одного опоздания мне не простит ни Дирк Бёртон, ни совесть. Но когда я спустился, никакого чёрного «форда» не было и в помине.

– Вот дьявол. – Тихо выругался я, доставая телефон, чтобы проверить, ничего ли я не перепутал.

– Ты ошибся, парень. – Прогремел насмешливый голос за спиной, и на экран упала длинная тень. – Это не дьявол. А всего лишь мы.

«Мы» в лице двух громадин – на полголовы выше меня ростом и в половину шире меня в плечах и других мышцах – возникли из ниоткуда и обступили с разных боков. Меня застали врасплох, и меня хватило лишь на то, чтобы недоумённо пялиться на них.

– Вы что-то хотели?

– Не мы. – Сказал тот, что повыше и понахальнее. На его лысине отплясывали блики утреннего солнца. – А вот мистер Бертье кое-что хотел.

– Мистер Бертье? Вы ошиблись. – Примирительно отступил я. – Я не знаю никого с таким именем.

– А он тебя очень даже знает.

– Послушайте, ребята. У меня нет ни времени, ни желания играть в ваши игры.

– Никто и не играет. Мы просто по-тихому заберём кое-что из твоей квартиры и всё.

Тогда-то до меня всё дошло.

– А, этот мистер Бертье!

Парень из комода. Парень из коридора, который ломился в мою квартиру – вернее в квартиру мисс Джеймс. Не получив своё, он всё же исполнил свою угрозу. Вот только прислал не полицию, а двух головорезов, полагая, что меня напугают если не их толстые шеи, то надутые бицепсы. Но пугала меня перспектива вылететь с работы, так что я развернулся и бросил:

– Я уже говорил ему, что не могу отдать то, что мне не принадлежит. Всего доброго, господа!

Два шага в сторону, и моя рука загорелась пекучим пламенем. Мощные пальцы схватили меня и развернули с силой локомотива, на скорости врезавшегося в заставу.

– Мы не договорили.

– Руки убери, придурок. – Озлобился я. В придачу с квартирой не шло никаких громил и лишних проблем, однако я их нашёл на свою задницу.

– Мы ведь пытались по-хорошему. – Выдавил улыбочку лысый детина, но вышел кровожадный оскал. – Если хочешь уйти подобру-поздорову, то ты поднимешься с нами в эту чёртову квартиру и отдашь то, что нам нужно.

Да что такого хранилось в этой действительно чёртовой квартире, что за этим охотились все, кому не лень? Я старался избегать потасовок, но при случае за честь свою постоять не отказывался, потому надулся и отпихнул обидчика. Тот не ожидал отпора и отшатнулся, тогда другой пришёл ему на выручку. Схватил меня за ворот рубашки и со всей мочи ударил спиной о стену дома. В позвоночник впилось ребро выступающей филёнки. Телефон выскользнул из рук и попрыгал по тротуару, сбегая от неприятностей куда подальше.

– Похоже, ты не понимаешь с первого раза, парень. – Процедил сквозь зубы мой уязвлённый лысый приятель. На помощь мне никто не торопился. И почему в самом густонаселённом городе все исчезают, когда так нужны? – У тебя нет выбора. Или ты делаешь так, как мы говорим, или…

– Или что? – Злости во мне скопилось больше, чем страха. – Поколотите меня?

– Была такая мыслишка.

– Передайте своему боссу, чтобы разбирался с мисс Джеймс, а не со мной. Я понятия не имею, что ему нужно.

– Зато мы имеем. – Елейно улыбнулся лысый, дыхнув мне удушливым парфюмом прямо в лицо. – Ты же просто дашь нам ключик от квартиры и постоишь за дверью, пока мы всё не провернём.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– Ну, ключи мы возьмём в любом случае. – Безразлично пожал он плечами, показывая, что выбор мой невелик. – Или добровольно. Или с парочкой сломанных рёбер.

Я не смельчак и не герой. Эти двое заставили меня поволноваться. В конце концов, перевес был в их пользу, как количеством, так и силой. Да и дрался я всего дважды. В старшей школе, когда разбил нос ухажёру Вики, когда тот бросил её прямо перед выпускным. И в первом классе, когда Брайан Колдерман отобрал мой контейнер с обедом. Драки с Люком не в счёт – все братья время от времени мутузят друг друга по поводу и без.

Но сейчас выбор мой был и правду невелик. Или ответить грубостью на грубость, или поджать хвост и позволить парню из комода обидеть мисс Джеймс. Не то чтобы я к ней воспылал симпатией, просто никто не в праве обижать женщин и вламываться к ним в дом. Тем более, что теперь это был мой дом.

Почувствовав адреналин в крови, я всё же умудрился выдавить ответную улыбку и повторил слово в слово:

– Сильно в этом сомневаюсь.

Эти двое не ожидали, что хиляк вроде меня умеет держать удар. Первый пришёлся на скулу молчаливого типа, сжимающего мой воротник. С глухим звуком мой кулак запечатлел своё почтение на его левой скуле. Дикая боль в костяшках лишь раззадорила меня. А боль в скуле – раззадорила их.

С весьма недобрыми словами они оба кинулись на меня, как дворовые псы на заблудшего домашнего пуделя. Я пытался уворачиваться, но ловкость моя была на уровне сонного ленивца, а не Джета Ли. Я не видел ни одного замаха, зато прекрасно их чувствовал. Удар в левую бровь, колено под мой дых, локоть под ребро. Меня стукнули раз шесть, когда я ответил лишь единожды.

Моё тело никогда так не болело, даже когда я плашмя упал с дерева в восемь лет. Послышался треск моей рубашки – эти уроды оторвали рукав. Ткань осталась болтаться бесформенным парусом, я уже почти валялся на земле, когда услышал:

– Эй, отойдите от него!

Я согнулся пополам, прикрывая самое ценное от ботинок этих каратистов. Окрик их не спугнул, а вот топот бегущих ног заставил отстать.

– Я вызвал полицию!

– Чёрт, Бенни! – Сказал кто-то из них, похоже, лысый.

– Пора сваливать.

Сильные руки приподняли мою голову и шепнули с такой злобой, от которой цветы в горшках бы завяли:

– Мы ещё не закончили, парень.

Они исчезли так же быстро, как появились, хотя назвать их незаметными язык не поворачивался. Каждая клеточка моего тела ныла и пульсировала. Досадой даже больше, чем болью. Я даже не сумел постоять за себя как следует. Надо чаще бывать в тренажёрном зале и пореже в офисе после шести.

– Вы в порядке? – Обеспокоенный голос возник над головой.

Разогнувшись, я увидел парня моложе себя. В кедах, шортах и полном недоумении. Он протянул ко мне руки, чтобы помочь разогнуться, точно я старик с радикулитом на последнем издыхании. Но выпендриваться и притвориться живчиком не получалось. От резкого выпрямления в глазах потемнело, и я опёрся о плечо своего спасителя. За его спиной виднелся чёрный «форд».

– Так вы моё такси! – Неуместно весело заметил я.

– Простите, немного опоздал.

– Нет, приятель. – Я похлопал его по плечу в качестве благодарности. – Ты как раз вовремя.

Эмма

После лавки мистера Дункана Уилл устроил мне быструю экскурсию по самым примечательным местам. Знакомил с городом и заодно помогал присматривать локации, достойные галереи имени Хьюго Максвелла.

В нашем распоряжении оказалось слишком мало времени – в час у Уилла намечалась какая-то важная встреча, поэтому мы успели побывать лишь на набережной, пристани Ферри Док и заглянули на поздний завтрак в кафе «Блэк Блисс». За чашечкой кофе и порцией свежих булочек с пеканом мы говорили в основном о галерее, хотя мне хотелось свести нашу беседу на более личные темы и расспросить этого мужчину о его детстве, жизни, работе.

Я не рассчитывала ни на взаимное увлечение, ни на симпатию или тем более любовь с первого взгляда, но почему-то ощутила тепло, когда не увидела кольца на его безымянном пальце. Уилл ни разу не упоминал о даме сердца, да и в поместье не нашлось следов пребывания миссис Максвелл. Всё равно это ничего не значило. Такие мужчины, как Уилл не смотрят на таких девушек, как я. А такие девушки, как я, очень любят попадать в неприятности и западать совсем не на тех парней.

Уилл отвёз меня домой и помог занести все покупки в гостиную.

– У вас здесь уютно. – Похвалил он убранство дома.

– Да, хозяин постарался.

Мне самой о таком доме можно было лишь мечтать.

Вспомнив о мистере Кларке, я ощутила странное беспокойство. Наш вчерашний разговор хоть и закончился лучше, чем начинался, всё же между нами пробежало немало кошек. Да и угроза Гэбриэла пугала до смерти. Он был способен на всё ради своих денег. А я выкрала не просто свои картины, а его прибыль.

Перед тем, как откланяться и умчаться на свою важную встречу, Уилл предложил пообедать завтра вместе. Хорошо, что я занималась распаковкой пакетов, иначе бы он заметил, как разгорелось моё лицо от смущения. Мы договорились на четыре. Больше суток ожидания! А я словила себя на мысли, что уже с нетерпением жду нашей новой встречи, пусть «бентли» отъехал от крыльца всего минуту назад. Благо мне было чем занять руки и голову на это время.

Диван в гостиной завалили баночки с красками, холсты и все остальные принадлежности, что достались мне даром. Так это оставлять нельзя. Первый пункт в списке мистера Кларка: содержать дома порядок и чистоту. Не то чтобы я переменила своё мнение касательно списка требований и собиралась добровольно подписаться на рабство, но обижать хозяина дома ещё сильнее мне не хотелось.

Целых полчаса я потратила на то, чтобы организовать себе рабочее место на закрытой террасе. А мистер Кларк не соврал! Это местечко в доме однозначно станет моим любимым. Панорамные окна давали много света, многоярусная стойка под цветы сошла за отличную подставку для инструментария, а вид только подслащивал вдохновение. Пожалуй, начать можно с этого пейзажа. Плавный изгиб реки в обрамлении заснеженного леса и холмов. Слишком сильная ностальгия по дому в Миннесоте. Давно я не вспоминала те времена, но стоило приехать в Берлингтон, и прошлое настигло меня здесь.

Отряхнувшись от непрошенных мыслей, как собака от налипшего на шерсть снега, я водрузила первый холст на мольберт и придвинула его к самому окну. Здесь было тепло, как и во всём доме, так что можно было смело сменить джемпер на что-то не столь жаркое и маркое.

А я ведь даже не подумала о рабочей одежде! В мансарде остался висеть мой рабочий комбинезон, когда-то тёмно-синий, но со временем перекрашенный в радужные кляксы от красок. Я уже попросила Сид выслать мне кое-какую дополнительную одежду, так как взяла с собой только минимум вещей, но посылка прилетит ещё не скоро. Думаю, мистер Кларк не сильно огорчится, если я позаимствую что-то из его старых футболок.

Проведя в доме уже два дня, я не побывала лишь в одной комнате. Хозяйская спальня казалась чем-то запретным. Невидимая оградительная лента натянулась поперёк двери, не подпуская посторонних внутрь. Я почувствовала себя воришкой, заходя на чужую территорию, но я ведь не собиралась копаться в его вещах. Только возьму что-то из шкафа – надеюсь, сосед, мистер Леблан, не узнает об этом и не сообщит в полицию. По его милости я попала на радары офицеров, но до сих пор не имела чести с ним увидеться. Навряд ли по дому развесились камеры, но я машинально проверила углы на наличие мигающих красных огоньков. И повернула ручку.

Надо было бы сперва спросить разрешения у мистера Кларка, но тот не ответил на моё сообщение, а в списке чёрным по белому значилось, что не стоит беспокоить его в рабочие часы. Не знаю, что хуже: вызвать его гнев одолженной футболкой или неурочным звонком. О первом он мог и не узнать, так что я осмелела и вошла в спальню.

Здесь царил порядок, как и во всём доме. Задёрнутые шторы темнили комнату, отчего она казалась одинокой и покинутой. Двуспальная кровать застелена однотонным покрывалом в тон к общей обстановке. Всё бежево-синее и более строгое, чем интерьер остальных комнат. Деревянные панели за изголовьем кровати, лампа в стиле модерн, кресло в углу в обрамлении полок с немногочисленными книгами. Словно сама спальня подстроилась под хозяина и не впускала другие краски внутрь.

Бетти говорила, что её сын убрал все фотографии, чтобы те не мешали мне почувствовать себя здесь как дома. Но к спальне это не относилось. Здесь всё осталось по-прежнему, на сколько я могла судить.

У прикроватного столика – семейный снимок. Я не удержалась и поднесла его поближе к глазам, чтобы рассмотреть всех получше. Из двенадцати улыбающихся лиц я знала лишь двоих, но сразу становилось ясно, что передо мной большая и дружная семья. Один похож на другого с ювелирной точностью. У мистера Кларка, его брата и сестры одинаковые глаза, так что я быстро вычислила, кто кому приходится. Их супруги, дети. Мистер Кларк старший со строгим взглядом и тот излучал радость.

У меня никогда не было такой большой семьи. После смерти родителей остались бабушка да я, два тонких деревца, сплетённых между собой. Порой мне казалось, что больше никто и не нужен, а порой, глядя на семьи одноклассников, мне хотелось почувствовать себя частью чего-то такого же цельного. Но я – лишь ломоть пирога, который оставили в холодильнике, потому что давно уже сыты.

Были здесь и другие вещицы, из которых пазлами складывается личность каждого из нас. На подвесной полке коллекция ретроавтомобилей. Модельки-крошки выстроились в ряд, их потухшие фары дремали в полумраке. Никогда бы не подумала, что такой деловой мужчина, как Джейсон Кларк, каким он мне показался по тону писем и манере общения, собирает нечто подобное. Может, монеты, сигары или нечто такое же мужское, но никак не мальчишеский мини-гараж. Из всех марок я узнала только «форд» и «БМВ», почти как у Гэбриэла. Я еле сдержалась, чтобы не покрутить в руках этих малюток, но решила со своим везением держаться от них подальше. Мало ли судьба несчастного жирафа повторится – с одной из машинок помилование мне не светит!

Вместо этого интерес мой сместился на домашнюю библиотеку мистера Кларка. И тут ему удалось меня удивить. Ни одной книги по саморазвитию или мотивации, которые я ожидала увидеть, ведь он весь из себя такой развитый и мотивированный. Преуспевающий и амбициозный. Другого бы не послали на замену сотруднику аж за четыре тысячи миль. Но на полке обитали художественные романы, в основном классика и современные триллеры. Среди твёрдых переплётов я отыскала «Великого Гэтсби» и серию про Эркюля Пуаро. Как забавно, что я тоже любила госпожу Кристи и даже подметила пару детективов, которые ещё не читала.

Так, я же обещала себе не рыться в белье мистера Кларка. Потому перестала разглядывать его изнанку и поспешила к шкафу. Взять то, за чем пришла. На одной из полок я увидела первую же попавшуюся футболку, которая показалась мне домашней, и вытащила её так аккуратно, чтобы не оставлять следов. И тут же зазвонил мой мобильный внизу.

Да как же он узнал?! У него тут и правда камеры?

Схватив футболку, я выскочила из спальни и помчалась по лестнице в гостиную, где бросила свой телефон. Но звонила всего лишь Сид. А сердце моё всё ещё куда-то мчалось вприпрыжку.

– Дорогая! – Радостно поприветствовала Сид. – Как продвигается твоя ссылка на Северный полюс?

– Привыкаю потихоньку. Мороз уже не так кусается, а сам переезд не кажется такой плохой идеей.

– Я знала, что ты сумеешь адаптироваться. Ты уже виделась с мистером Максвеллом?

В ответ вырвался протяжный вздох.

– Слышу, что виделась. – Засмеялась Сид. – Этот мужчина склонен производить подобный эффект.

– Так ты знала? – Изумилась я. – Знала, что он не сумасшедший старик с миллионами в карманах?

– И что он писаный красавец? Конечно, знала, я ведь умею делать свою работу.

– Почему же мне не сказала? – Надулась я. – Я бы так не опозорилась перед ним.

– Я ведь не могу всё делать за тебя, дорогая. – Подстегнула меня Сид. – Думала, ты сама поищешь что-нибудь о нём в интернете.

Этим я и собиралась заняться сегодня, сразу после того, как немного порисую на террасе. Два дня не держала кисть в руках, и та заныла от скуки.

– И как он тебе?

– Уилл очень добрый и внимательный. Совсем не похож на тех богачей, кого я встречала.

– Уилл? – Кокетливо переспросила Сид. – Быстро же вы спелись.

– Ничего такого. Он и правда очень простой для своего непростого статуса.

– Смотри, дорогая, не потеряй от него голову. – Предостерегла меня Сид, как всегда выступающая моим голосом разума и дремлющей совести. – Не повторяй ошибок, как с Гэбриэлом. Не стоит бросаться из огня в новый костёр, пока ожоги ещё не затянулись.

– Даже не думала. Предпочитаю смотреть на огонь, а не прыгать в него. Нас связывают только рабочие отношения. – Но сердце волновалось совсем не по-рабочему от одного его имени. – После Гэбриэла я официально взяла передышку на свидания. Сложно потерять голову, если занять её работой. А её будет много. Кстати, о Гэбриэле…

С Сид лучше сменить тему резко, как свернуть с полосы на скорости в сто миль, пока она не начала опекать своими наставлениями. Всего на шесть лет старше, а порой она казалась второй мамой, что лезет со своими нравоучениями, хотя я понимала, что порой со мной нужен был глаз да глаз, и она хотела как лучше для меня же.

– Ты решила проблему? – Взволнованно поинтересовалась я. – Мистер Кларк не должен испытывать неудобства из-за меня.

– Ох, Эмма. – А вот и материнский, даже учительский тон. – Говорила же тебе, что так просто эта история с картинами не закончится. Если ты не передашь ему полотна добровольно, то он имеет полное право получить их по суду.

– Неужели ничего нельзя сделать? Гэбриэл и так отнял у меня слишком много.

– Прости, дорогая, мой юрист прошерстил ваш договор от и до, но не нашёл никакой лазейки.

Моё сердце грохнулось вниз и потянуло меня за собой. Я опустилась в уже облюбленное кресло и ощутила небывалую слабость, словно рисовала сутки без остановки на сон, перекус и даже кофе.

Но стало ещё хуже, когда приговор прозвучал из трубки:

– Тебе придётся отдать картины, Эмма. И чем скорее, тем лучше. Чувствую, что визит Гэбриэла к твоему новому жильцу был не единственным.

Тогда я ещё не знала, как же Сид была права. Она всегда права.

Я знала только одно. Придётся расстаться со своими произведениями, а я ненавидела расставания. Слишком многое я теряла в жизни, чтобы потерять ещё и то, над чем трудилась месяцами. Но я сама подписалась под нашим расставанием заранее, два года назад, чиркнув закорючку на стопке бумажек. И теперь эти бумажки управляли моей жизнью.

– Но можешь быть уверена. После того, как он с тобой поступил, я не стану с ним больше иметь никаких дел.

– Но вы ведь давно знакомы и…

– Ты для меня важнее.

– Спасибо, Сид. Ты ещё не заезжала за моими вещами, чтобы отправить по почте сюда?

– Пока не успела.

– Тогда как будешь в моей квартире, забери и картины. Отдай их Гэбриэлу и скажи, чтобы больше никогда не появлялся в моей жизни. – Рёбра сжали сердце, грозя расплющить его в лепёшку. – И пусть я больше никогда его не увижу.

Вот только вместе с ним я больше не увижу и своих картин.

Джейсон

Видок тот ещё. Рукав отодран от плеча, словно его отгрызли дикие звери. Воротник лишился пары пуговиц, на брюках грязные следы от подошв, а на лице – кровавые от побоев. Завидев меня у лифтов, Мона издала странный звук: то ли вопрос, то ли ужас, то ли всё вместе.

Я чуть ли не пробежал мимо, спрятавшись в своём кабинете. Зато сегодня обошлось без опозданий. Пришёл раньше всех и избежал перешёптываний, а, как известно, в офисе слухи разносятся быстрее, чем ветер в горах. От прошлой владелицы кабинета мне досталось высокое зеркало за стеллажом, и первым делом я кинулся к нему, чтобы оценить свой вид. Выше, чем на двойку он не тянул. И это из сотни.

Таксист спас мою шкуру дважды, хотя если бы приехал без опозданий, кто знает, может, я бы и вовсе избежал мордобойства. Он надёжным стражем сопроводил до такси, предложил изменить маршрут до больницы и распекал городской контингент в колоритных эпитетах. Несмотря на подбитый глаз и подпорченную рубашку, я оставил ему на чай и поставил пять звёзд в приложении. Пусть он и не самый пунктуальный, зато вступился за пассажира перед двумя здоровяками, а выжить гораздо важнее, чем куда-то успеть.

Отражение в зеркале шарахнулось от меня. Под правым глазом разбухла спелая слива, губа треснула, как кожура перезревшего персика, остальные же боевые раны остались недоступны глазу окружающих. Вот Дирк обрадуется. Боль сопровождала каждое моё движение, пока я пытался присобачить рукав на место, но ему уже вряд ли помогли бы даже искусные руки швеи, не говоря уже о моих крюках. Когда рубашка растеряла свой заряд удачи? Может, её действие заканчивалось по мере носки, и именно сегодня время пришло?

– Что с вами стряслось?! – Мона незаметно появилась за спиной и на фоне моего красного лица выделялась белым пятном. По её глазам всё сразу стало понятно: дела хуже, чем я думал.

– Неудачно прокатился в такси. – Отшутился я, ведь порой юмор – лучший способ скрыть любые чувства.

– Вы попали в аварию?

– Что-то вроде того. Полномасштабная катастрофа.

Скажи я правду, секретарша бы кинулась звонить в полицию, а времени на разборки у меня не было. Все начнут стекаться к своим рабочим местам через двадцать минут, так что я выиграл немного форы, выйдя пораньше из дома.

– Мона, мне нужна твоя помощь.

– Сбегать за аптечкой? Она на кухне…

– Хорошо бы. – Я коснулся фингала и зашипел от боли. Припухшая кожа горела сотней градусов Цельсия. – Но сперва нужно исправить это.

Я помотал рукой, отчего обвисшая ткань затанцевала вальсом. Почему я не подумал о том, чтобы запастись сменной рубашкой? В кабинете в Берлингтоне у меня под рукой всегда был запасной комплект из рубашки, пиджака и даже туфлей.

– Здесь за углом есть «Барберри»…

– Отлично. Не могла бы ты сбегать и купить мне рубашку пятидесятого размера?

– Э, конечно. Есть предпочтения по цвету, ткани, крою?

Я уставился на Мону с каменным лицом: ты серьёзно? Такие мелочи сейчас меня заботили в последнюю очередь.

– Главное, чтобы у неё было два рукава. – Съязвил я, и Мона обидчиво поджала губы.

«Барберри», конечно, не самый практичный вариант, но экономить сейчас – не самая удачная тактика, ведь я мог и вовсе остаться без заработка. Взяв двести долларов, Мона замялась и продолжила держать руку вытянутой. Пришлось добавить ещё двести, и тогда она засобиралась к выходу:

– Буду через десять минут.

Её каблуки в пятнадцать сантиметров высотой только посмеялись такой уверенности. На таких ходулях за десять минут она доберётся только до первого этажа, но я вверил свою судьбу наманикюренным рукам Моны и сам отыскал аптечку. В шкафчике, рядом с энергетическими батончиками и складом конфет. Похоже, в Лос-Анджелесе такой набор считался эффективной первой помощью.

Но ни сладости, ни содержимое аптечки никак не могли мне помочь. На самом дне я всё же отрыл «Неоспорин» неизвестно какого года производства, но решил, что от просроченной мази моё лицо не раздуется ещё сильнее, зато боль и отёк может спасть.

В калифорнийском «Прайм-Тайме», похоже, трудились одни совы. До начала рабочего дня оставалось десять минут, а столы по-прежнему пустовали, к моей удаче. Может, рубашка всё ещё действует? Просто иногда барахлит, если её долго не носить?

Мазь не помогла, а злость на мисс Джеймс и её дружка только разгорячила все мои раны. Ну почему мне подвернулась самая проблемная женщина во всём Лос-Анджелесе? Как только разберусь с Дирком, мисс Джеймс – следующая на очереди. На этот раз она не разжалобит меня своими печальными глазами цвета летнего луга. Пусть отзовёт своих церберов и оставит меня в покое. Если они заявятся ещё раз, то я лично открою им дверь с низким поклоном и разрешу прихватить с собой что-то ещё, помимо того, за чем они так усиленно охотились.

Двери лифта открылись и выпустили Мону из своих объятий. Как раз вовремя! Она уложилась в восемь минут, чем поразила меня до глубины души. Не зря эта Хэлен Хантер держала её под боком. Теперь я буду более уважительно относится к женщинам, которые указывают в резюме: «Бегаю на каблуках, как Усэйн Болт».

– Вот.

Она даже не запыхалась и протянула мне упакованную рубашку классического цвета слоновой кости с серебристыми пуговками и такой же оторочкой.

– Они ещё не открылись, поэтому я задержалась, пока уговаривала продавщицу впустить меня. Выбила вам скидку в сорок процентов.

На стол шлёпнулась сдача, гораздо толще, чем я рассчитывал. Да эта женщина – супергерой под прикрытием из узкой юбки и высоченных каблуков. Я во второй раз позволил себе восхититься её профессиональными качествами – непрофессиональные я оценил и в прошлый раз. Соблазнительные бёдра, ноги от ушей и прелестный носик. Такие – в моём вкусе, и я бы уже давно предложил Моне поужинать где-нибудь, если бы она не работала на меня.

– Вы спасли меня, Мона! Спасибо.

– Ерунда. Если не хотите предстать перед всеми участником боёв с петухами, то вам лучше поторопиться.

А она ещё и не боится вставить дерзкое словцо между делом. Эта девушка определённо мне нравилась, но она была права. Времени на проявление симпатии не осталось. В любой момент кто-то из сотрудников выплывет из лифта и заметит мой необычный наряд через прозрачные стёкла этого аквариума.

Недолго думая, я вскочил и стал расстёгивать рубашку. Быстро скинул её с плеч и принялся распаковывать новую. И только потом осознал, что Мона всё ещё стоит передо мной и внимательно наблюдает за каждым моим движением. Её глаза загорелись чем-то непонятным, когда она разглядывала мой торс. Я знал, что далеко не Аполлон, но не запускал себя и тренировался время от времени. Не знаю, что привлекло её внимание: мои мышцы или растёкшийся по рёбрам синяк. Но от этого взгляда чуть не вспотел.

– Эм, я пойду к себе. – Промямлила она и, задержавшись на лишнюю секунду, всё же оставила меня наедине со своими проблемами.

Рубашка от «Барберри» села идеально, точно Мона успела снять мерки и сшить её на заказ. Хотя я уже понял, что эта женщина способна на всё. Никакая даже самая дорогая вещь, скроенная стежками знаменитых кутюрье, не смогла бы отвлечь внимание от моего разукрашенного лица. Но теперь я хотя бы не походил на бездомного оборванца, затеявшего драку за кусок булочки из «Бургер Кинг». Слухи всё равно поползут, как ни крути. Но хотя бы все поверят в теорию об аварии и не станут злословить о том, насколько я отвратительный тип. Ведь уже на второй день пребывания в новом городе уже разозлил кого-то так сильно, что меня подкараулили в подворотне и показали, как делаются дела в Эл-Эй.

На итоговом совещании с командой креативщиков-лентяев я был гвоздём программы. Мои подопечные пока не поняли, насколько тесно можно общаться с новым боссом, потому обошлись лишь дежурными:

– Как вас так угораздило?

И после упоминания о несерьёзной аварии тут же вернулись к своим идеям. Совсем не креативным, если уж на то пошло.

Перед тем, как предстать перед судом присяжных, в жюри которого восседал Дирк Бёртон и заместитель главы чего-то там в компании «Эван Уильямс», на пару с Моной я довёл до ума презентацию, куда собрал четыре самые сносные идеи. Но и они не тянули даже на троечку, так что я готовился пропустить ещё один удар. Пусть не по лицу, но по кошельку или карьере уж точно. Я уважал людей, которые держат свои обещания. Но в этот раз надеялся, что Дирк Бёртон от своих откажется.

– Что ты об этом думаешь? – Спросил я Мону под конец рабочего дня, сам не зная, что ожидал услышать. Одобрение? Восхищение? Её симпатичное лицо вытянулось, выражая явно ни то, ни другое.

– Сказать вам честно?

– Значит, мне пора паковать вещи. – Почему-то я чувствовал, что Мона хранит преданность любому, кто садится в кресло её начальника и строит из себя знающего типа.

– Мой отец часто говорил мне одну вещь.

– Какую?

– Поспешишь – людей насмешишь. – Она улыбнулась, и улыбка её немного меня утешила. – Не спешите, мистер Кларк.

Но я скорее реалист, чтобы строить иллюзии. Когда в офисе появился упитанный человечек с кейсом и важным видом, я слегка заволновался, чуть ли не в первые в жизни. И волнение переросло в злость на ту единственную, кто повинна во всём, что творилось в моей жизни.

Рука сама собой набрала текст и отослала контакту «Эмма Джеймс». Слишком долго я берёг её чувства в ущерб своим, и даже не устыдился своих слов.

Чем дальше листались слайды, тем громче лопались мои надежды. Клиент внимательно слушал и следил за экраном, будто не замечая моих ушибов. Но Дирк впился глазами в фингал, едва я вошёл в конференц-зал. Пожирал меня взглядом, как паук маленькую мушку. Я ведь – лицо креативного отдела, а выглядел как алкоголик под круглосуточным магазином. Ему не терпелось покончить с этим фарсом, чтобы расспросить, почему лицо креативного отдела посинело и распухло.

Когда я закончил своё эпичное представление, несколько секунд слушатели сидели молча. Клиент щёлкал ручкой и глядел в пол, размышляя о чём-то своём, отчего у Дирка чуть не задёргался глаз. Мой глаз дёргался после хука слева ещё с утра.

На своём веку я побывал на множестве встреч с клиентами. Разглагольствовал, умасливал и чуть ли не плясал под их дудку, но мои идеи всегда попадали в яблочко с первой же попытки, и вопрос стоял лишь в том, где ставить подпись. Но сегодня впервые паника одолела мой всегда холодный разум и вскипятила его до состояния пара.

– Это все ваши предложения? – Наконец спросил клиент, который выглядел как явный любитель своего же продукта.

Не нужно было смотреть на Дирка, чтобы почувствовать, как он напрягся. Ему мастерски удавалось передавать своё негодование телепатически.

– Да, мистер Амброуз. – Сознался я. Он не выглядел злым или недовольным, но и впечатлённым его тоже было не назвать. Полная беспристрастность по всем фронтам. Неужели настал период моего угасания? Я терял хватку, сбавлял обороты, выходил из строя, как старые часы на последнем издыхании. Как корабль ни назови, что называется… Результат один: моя участь висит на тоненьком волоске и жгучий взгляд Дирка может опалить его за секунду.

– Ну что ж. – Почесал макушку мистер Амброуз. – Третий вариант вроде бы ничего.

Ещё никто не отзывался о моих идеях «вроде бы ничего».

– Тот, с покером и парнем, который сорвал джек-пот. Мне кажется, сама задумка неплоха.

Бурбон «Эван Уильямс» – выигрышная комбинация при любом раскладе. Так звучал главный слоган, пока в кадре мелькали успешные люди в костюмах от «Армани», с сигарами «Сан Кристобаль» в зубах и серебряными перстнями на мизинцах, постукивающих по рубашкам карт. Людям подавай красивую картинку и надежду на то, что дурные привычки сделают их успешными. Замысел совсем не нов, но старые схемы всегда рабочие.

– Намекает на то, что с нашим бурбоном всё возможно, даже выиграть в казино. – Продолжал развивать мысль мистер Амброуз, но без ожидаемого вдохновения.

– Да, мне тоже приглянулся этот вариант. – Как верный пёс поддакнул Дирк, хотя этот вариант впечатлил его не больше других, за что я его, в принципе, не винил. – Можно поработать над деталями, добавить…

– А может подумаем ещё немного? – Перебил его клиент. Только шишка с потеющими залысинами и миллионами в карманах могла заткнуть Дирка Бёртона. – Во «Фьюэлд» предложили нам кое-что поэффектнее.

– Вы обращались во «Фьюэлд»? – Испугался Дирк. – Но вы же обещали контракт нам.

– К сожалению, это не моё решение. Наверху хотят побыстрее запустить рекламу, чтобы поднять продажи к праздникам. Мы просто устали ждать.

Я чуть не выругался в голос, ощущая сверло взгляда босса на своём лбу.

– Даю вам ещё день. – Мистер Амброуз поднялся с тяжестью гири и застегнул пуговицу на объёмистом животе. – Дайте мне что-то получше, и я выбью вам контракт.

– Обещаю вам, мистер Амброуз, вы не пожалеете. – Стал прогибаться Дирк, провожая его до дверей и кланяясь почти по пят. – Просто наш директор отдела так не вовремя ушла в декрет, работаем с тем, что имеем.

За спиной клиента Дирк врезался в меня плечом, проходя мимо. Такого даже Джим Макдугалл не мог себе позволить! Значит, я для них – «что имеем». Паршивая овца в отаре, которую насильно запихнули в самолёт и перевезли на место той, что даёт в десять раз больше молока. Я так рассвирепел, что не оставалось больше сил сдерживать демонов внутри. Ну и услужила мне эта мисс Джеймс! Вместо того, чтобы блистать идеями, я разбирался с её дружками и ядовитыми пирогами. Внезапно мне вспомнилось наш вчерашний разговор, и сквозь зубы вырвалось:

– Теперь и я бы хотел набурбониться.

– Что вы сказали?

А слух у нашего бурбонового короля, как у летучей мыши. Он замер уже в дверях, и Дирк чуть не врезался в него, после чего расплылся в самой обворожительной улыбке и махнул на меня рукой:

– Это он так, шутит. Мистер Кларк у нас вообще парень с юмором.

– Нет, вы сказали… «набурбониться»?

Неужели он оскорбился этому выдуманному слову? С крупными, зажравшимися клиентами не угадаешь. Они могут воспринять в штыки самые невинные шутки и разорвать отношения от одного неверного слова. Похоже, этим словом стала глупое, несуществующее в природе выражение моей горячо любимой мисс Джеймс. Вот же змея! Даже сюда успела заползти и оставить следы своего яда. Она всерьёз вознамерилась разрушить мою жизнь. Всё, к чему я столько шёл!

– Мне нравится!

Чего?

– Определённо, в этом что-то есть! – А вот так уже выглядело лицо довольного клиента. Щёки растянула настоящая улыбка. Они двумя порциями желе затряслись от торопливых кивков и поражённого смеха. Мистер Амброуз хлопнул в ладоши и вернулся на место, а мы с Дирком остались стоять в недоумении.

– Набурбониться! – С задором повторил он. – Людям нравится всё новое, а такого ещё определённо никто не придумывал!

А этот парень определённо был не в своём уме. Набурбониться… Кто так выражается? Студенты на дешёвых тусовках, да мисс Джеймс. Больше никто. Но если представителю «Эван Уильямс» такое по вкусу, тогда мы определённо должны были полить это блюдо соусом и подать во всей красе.

– Да, словечко что надо. – Продолжал подхалимничать Дирк, хватаясь за любой шанс не упустить пару лишних нулей в своём рождественском бонусе.

– И я о том же! – Хохотнул радостный мистер Амброуз. – Мистер Кларк, я в вас ни капли не сомневался.

– Я тоже. – Кивнул Дирк и на этот раз проходя мимо похвально шлёпнул своей ручищей по моему плечу. – А теперь, нужно придумать, как это обыграть.

Похоже, мисс Джеймс всё же спасла мою репутацию. Я всё ещё оставался в игре.

Эмма

Каждый черпает вдохновение в чём-то своём. В музыке, в тишине, в самом себе. Обычно мне хватало взгляда на закат, старый мост или опавший осенний лист, чтобы начать творить, но сегодня вдохновение подпитывалось яростью. На Гэбриэла и его мелочность.

Мы познакомились два года назад. Как говорится, звёзды сошлись. Я решилась продать оставленный бабулей дом в Гленвуде и перебраться на юг, где термометр не показывал ниже нуля и всегда светило солнце. Где каждое пятнышко на обоях не напоминало о прошлом. Где призраки не ложились с тобой в постель. Где не знали о моей потере.

Сердце разрывалось на части, когда я отдавала ключи от семейного коттеджа, где прошла вся моя жизнь, двум незнакомцам, но в их руках у дома был шанс. В моих – только курс на увядание.

Денег с продажи хватило на первый взнос за квартиру в Палмс, которую я присмотрела на сайте и тут же влюбилась в её оранжерею. Она ничуть не походила на наш дом в Миннесоте, а потому идеально подходила для новой жизни. Оставшуюся сумму пришлось брать в кредит. Другие бы посмеялись над моей глупостью – покупать недвижимость в Лос-Анджелесе? Весь мир ютился в арендованных квартирах, а я рисковала прожить остаток жизни, покрывая грандиозный долг.

Но я верила в свои силы, потому что так меня учила мама, а потом и бабушка Эльма. Они увидели во мне талант в тот момент, когда я хваталась за карандаши вместо кукол. Мои рисунки увешивали холодильник и стены, хотя картины из отдела декора в «Уолмарт» смотрелись бы куда гармоничнее.

Это они взрастили мой талант, не загубили его, не растоптали. Это они отдали меня на занятия в художественную школу, собрали деньги на обучение в Калифорнийском университете в Беркли, и ни разу не заикнулись о том, чтобы я подыскала себе профессию «про запас», если с художеством ничего не получится. Хотя доучивалась я уже с поддержкой одной только бабушки.

Мистер Кларк упоминал, что тоже учился в Калифорнийском. Даже удивительно, как близко проходили наши линии судеб, но так и не пересеклись. Нам не суждено было встретиться много лет назад, зато суждено было сейчас.

Годы, проведённые на восточном побережье, пошли на пользу не только моему таланту, но и душе. Калифорнийское солнце согрело обледеневшее сердце, а возможность писать наложило пластыри на шрамы. Мы часто ездили в Сан-Франциско и Лос-Анджелес с соседками по кампусу, потому я и выбрала Город ангелов своим чистым листом, на котором собиралась написать новую истории Эммы Джеймс.

Но не так-то просто засиять, когда вокруг скопилось слишком много звёзд. Мои старые работы не пользовались спросом, а новые рождались слишком медленно, потому как мне приходилось подрабатывать на стороне, чтобы оплачивать кредит и своё существование. Я рисовала открытки на заказ, пробовала себя в графическом дизайне и декорациях, иллюстрировала детские книжки, писала портреты-шаржи, но всегда оставалась верна мечте – стать художницей.

Однажды я возвращалась домой на метро и рисовала в блокноте девушку напротив. Меня поразили её длинные волосы до пояса, а мимо красивых людей я не могла пройти без готового эскиза, как и мимо красивых мест. Девушка заметила, что я часто поглядываю на неё, и подошла ко мне с претензией, но, увидев свою точную копию на страницах исписанного вдоль и поперёк блокнота, воспылала любопытством.

– Это я? – Ахнула она.

Я испугалась, что незнакомка может разозлиться, ведь я так нагло нарушила её личные границы, а в больших городах этого не терпят. Это в Гленвуде все соседи обменивались подарками на Рождество и знали, как зовут твою рыбку. В Эл-Эй всё было по-другому, но ведь я это и искала.

– Извините. – Спохватилась я. – Просто вы мне так понравились, что я не удержалась.

Так говорят алкоголики в винно-водочном после месяца воздержания. Но девушка и не думала сердиться.

– Вы потрясающе рисуете! Вы – художница?

– Только мечтаю ей стать.

– Что ж, – улыбнулась она миллионами звёзд. – Тогда сегодня ваш счастливый день. Я – арт-агент художников и фотографов. – Её изящная рука с золотым браслетом протянулась ко мне. – Меня зовут Сид.

Так я познакомилась с Сид Брэберн, невероятной женщиной, которая разглядела во мне талант. Всего один рисунок в блокноте, одна случайная встреча в метро, одна улыбка может изменить твою жизнь, так что стоит почаще брать карандаш в руки, экономить на такси и улыбаться прохожим.

Сид провела меня в мир искусства, как проводят в ВИП-зал в каком-нибудь гламурном клубе в Малибу. Показала мне другую сторону жизни художника. Она просмотрела все мои работы, помогла оформить портфолио и взяла под своё крыло, не прося ничего взамен. Вернее, маленький процент от продажи каждой картины. Ей удалось распродать мои ранние произведения по своим старым связям, и я могла больше не волноваться о том, что окажусь на улице или иссохну от голода. Сид таскала меня по галереям и выставкам, показывала мне мир великого искусства и меня показывала этому миру.

Мы двигались маленькими шажочками, но даже шаг в сторону цели куда как лучше топтания на месте. Я была рада считать её не только агентом, но и подругой. Более мудрой, осведомлённой и опытной на неизведанном мною поприще. Полтора года мы стучались во многие двери, но открылась только одна.

Дверь в «Арт Бертье», которой заправлял Гэбриэл.

– Надень сегодня что-нибудь вечернее. – Страстно посоветовала Сид, врываясь ко мне в квартирку в Палмс, хотя сама она жила в богемном районе Венис, где обитали все почитатели, созидатели и создатели искусства.

Она редко снисходила до поездок в метро, так что мне повезло, что в день нашей встречи Сид спешила добраться до Бель-Эйр, но наземный транспорт прозябал в пробках в час-пик. Если бы я ехала домой на двадцать минут раньше, то никогда бы не столкнулась с девушкой с волосами по пояс.

– Сегодня нас ждёт кое-кто очень важный.

По горящим глазам я поняла, что дело серьёзное. Обычно «кое-кто важный» из уст Сид Брэберн означало потенциального клиента, который мог бы купить что-то из моих картин, которых стало больше за последние полтора года. Но ни разу ещё она так взволновано не произносила эту фразу и так тщательно не отбирала вещи в моём шкафу. Поиграв губами, несколько раз поскладывая их в трубочку, Сид осталась недовольна ассортиментом моих простеньких платьев и не поскупилась на быстрый шопинг. Настояла на том, чтобы самой оплатить сногсшибательное нежно-голубое платье, ниспадающее с плеч лёгким атласом.

Любила Сид напустить пыли в глаза и подержать интригу. До последнего она умалчивала, куда везёт нас такси бизнес-класса, и кто ждёт нас за столиком непозволительного моему карману ресторана в Венисе. Столики в «Белиссимо» резервировали за недели вперёд, так что этот кто-то был действительно очень важным, раз сумел выбить нам один прямо в день встречи.

Волнение и атласные ткани – вещи несовместимые. Казалось, что платье соскальзывает с меня, но Сид не прогадала, когда ткнула в него пальцем со словами:

– Берём.

Как только красавец-брюнет в идеально скроенном костюме поднял свои идеально скроенные глаза через зал ресторана на меня, произошла вспышка. За дорогим вином и роскошными блюдами мы обсуждали искусство, хотя я пьянела и объедалась от ощущения, что этот мужчина смотрит только на меня.

Гэбриэл Бертье не сколачивал состояние с нуля, не возводил золотые горы вокруг собственными руками – те были слишком красивы и ухожены для подобного. Ему повезло родиться в семье французского винодела, переехать поближе к Голливудским холмам и открыть собственную галерею. Яркий представитель тех, кто умеет из денег делать деньги.

После ужина он показал нам галерею и без раздумий сделал мне предложение, от которого нельзя было отказаться. Даже два. Выставлять свои работы в «Арт Бертье» и получать неплохой процент от продаж. Солидная часть гонорара уходила ему, часть – Сид, остальные крохи доставались мне, но даже те крохи, что предлагал Гэбриэл Бертье, обеспечивали мне неголодное будущее. Он предложил мне шанс засветиться среди богемы и сделать имя. А потом, стоя у полотна Моне, пока Сид говорила с кем-то по телефону, предложил кое-что ещё:

– Не поужинаете со мной завтра? Только вы и я?

Я не могла отказать в такой сердечной просьбе. А потом уже не могла отказать ни в чём.

Так я оказалась здесь, в Берлингтоне, за четыре тысячи миль западнее «Белиссимо», «Арт Бертье» и своих надежд на наше совместное будущее. Два года Гэбриэл пудрил мне мозги отношениями, которые были у него не единственные. Не знаю, со сколькими дурочками, вроде меня, он встречался в это же время. Он опекал многих начинающих художниц, некоторых – даже слишком рьяно. Застукала я его лишь недавно, когда заехала в галерею пригласить его на обед, а увидела, как он целуется с одной из таких начинающих художниц, Сереной Ван Майер. В таких же туфлях от Лабутена. Под всё тем же полотном Моне обнажённой «Олимпии». Похоже, не только передо мной он обнажал свою душу и тело.

Мои пальцы творили в режиме нон-стоп. Полотно обрастало линиями и образами, заполнялось цветами, которые виднелись за окном. Смесь голубого неба и белого одеяла холмов, местами зелень замерзающих кипарисов и жёлтые блики уставшего солнца, что медленно, но верно прощалось с городом, склоняясь к горизонту. Злость на Гэбриэла стала тем азартом, с которым игрок набирает карты и повышает ставку.

Я работала несколько часов, покидая террасу лишь за тем, чтобы заварить кофе. Пустые кружки выстраивались в Пизанскую башню на стеллаже и смотрелись чужеродными в кутерьме баночек с красками и грязных кистей. Лишь к семи часам я разогнулась и взглянула на картину свежим взглядом. Так смотрят на мир, когда трезвеют – всё преображается в перспективе. Если злость вдохновляет меня так же, как счастье, то надо почаще злиться на Гэбриэла. Давно из-под моей кисти не появлялось чего-то настолько же живого и одухотворённого, как вид из окна мистера Кларка. А может, виной всему не я, а сам пейзаж? Испортить такое великолепие очень сложно.

Оторвавшись от рисования, я взглянула на себя. Вся футболка, позаимствованная из хозяйского шкафа, покрылась белыми каракулями. За годы трудов я научилась выводить пятна от краски – ацетон, керосин и скипидар творят чудеса, если объединяют усилия. Вместе всегда проще с чем-то справиться, чем по одиночке. Но если не выйдет, то у мистера Кларка появится ещё один повод меня недолюбливать.

Мой мобильник вдруг зажаловался, наверняка на то, что я бросила его в этом художественном и кофейном бардаке. Но нет, всего лишь сообщение. Страх заставил меня помешкать, прежде чем читать его. Сид хотела сообщить о том, что мои любимые, ненаглядные картины благополучно переданы в лапы человека, которого я любила и которого ненавидела. Те, кто говорят, что от любви до ненависти – один шаг, не знают, что бывает и так, что от любви до ненависти хватит и одного поцелуя на твоих глазах. Поцелуя не с тобой.

Так не хотелось читать послание Сид, поэтому я обрадовалась, когда увидела, что отправитель – мистер Кларк. Но только сперва, пока не открыла его. Руки застряслись от обиды, досады, разочарования. Злости и чувства несправедливости. Сколько эмоций можно чувствовать одновременно? Когда тебя учат плавать, не предупреждают, что утонуть можно не только в воде, но и в себе самом.

Из-за вас и ваших выходок меня скоро уволят! Позволить вам влезть в мою жизнь – худшее решение в моей жизни.

Как он смеет! Что я такого ему сделала? Пирог с арахисом был моим жестом благодарности – кто ж знал, что у него аллергия! За что он так жестоко со мной?

Обидно до слёз, когда тебя несправедливо обвиняют в том, что ты хотел как лучше. Влезла в его жизнь? Я посмотрела на грязную футболку без стыда и совести. Похоже, Гэбриэл – не единственный, на кого я могла злиться. Раз уж я так ненавистна мистеру Кларку, то я не останусь в этом доме ни днём больше. Попрошу Сид одолжить денег, переслать на карту, чтобы я смогла снять номер в какой-нибудь недорогой гостинице. А завтра за обедом попрошу у мистера Максвелла аванс за первую картину. Уж пару тысяч из обещанных пятидесяти он сможет мне выплатить.

Пять минут назад меня захватывал раж вдохновения, теперь – гнева. Я помчалась в свою спальню и стала хаотично забрасывать вещи в чемодан. Комки ткани летели как снежки, которыми дети забрасывают друг друга. Через десять минут все полки в предоставленном мне гостевом шкафу опустели. Я спустила чемодан и бросила у дверей, переоделась во что-то потеплее и, потянувшись за курткой, что Бетти привезла от дочери, подумала бросить все эти подачки здесь же. Но в ответ за окном завыл ветер: и я подумала, что это подождёт ещё денёк. Замёрзнуть насмерть не очень-то хотелось.

Оставалось собрать все свои художественные принадлежности и стереть следы пребывания на террасе, но я не успела. В дверь постучали, и я подпрыгнула от неожиданности. Оттянула шторку на окне, чтобы проверить, кто пожаловал на мой порог. Красная машина неслышно подкатила к дому, пока я наверху собиралась и вслух бормотала проклятья мистеру Кларку. Это не Бетти. У неё белая «хонда», которая сливалась со снежными завалами кругом. А эта краснела, как ягода рябины на ветке в инее.

Кто бы это мог быть?

Окно выходило на дорожку перед домом, но не открывала панораму на крыльцо – пока не откроешь, не узнаешь, кто пожаловал. Незваных гостей мне только не хватало!

Я открыла и узнала. Девушка с фотографии в спальне мистера Кларка. Первой я узнала улыбку – такой сверкающей и светлой я не видела ни у одной живой души. Длинные светлые волосы струились по плечам из-под вязаной шапки с помпоном, которую я бы в жизни не надела, но в ней она выглядела ещё моложе и ещё прелестнее. Почти без косметики её ангельское личико напоминало героиню из детской сказки – вылитая Эльза! Длинный пуховик расстёгнут спереди, чтобы удобно было вести машину. Модные угги и пушистые варежки, сжимающие коробку.

Мне стало так неловко предстать перед сестрой мистера Кларка в её же коротком пуховике. Девушка бросила на него быстрый взгляд и произнесла:

– О, добрый вечер! Извините за вторжение, вы куда-то собирались!

Даже голос у неё был медово-пряничный, как зимний напиток в каком-нибудь уютном кафе. Разбавить бы его бурбоном и попивать в том кресле у камина, но больше мне не посчастливиться в нём сидеть.

– Вы должно быть Виктория? – Никогда не умела отвечать злостью на добро. Она так искрилась, словно всю жизнь мечтала увидеть именно меня. И вся моя злость на её брата куда-то испарилась, как снег по весне.

– Так братец вам обо мне рассказывал? Надеюсь, ничего ужасного.

– Не мистер Кларк, ваша мама. И уверяю вас, только самое хорошее.

Виктория моложе меня на три года и самая младшая из троих отпрысков Кларков. Бетти с такой любовью рассказывала о ней, что мне захотелось стать четвёртой Кларк, лишь бы кто-то так же отзывался обо мне. Виктория работала учительницей в музыкальной школе, а сама с шести лет играла на скрипке и пианино.

– Единственная из Кларков, у кого есть слух и какие-то творческие способности. – Хохотала Бетти. – Остальные просто дуб дубом.

В двадцать лет Виктория вышла замуж за друга детства и уже обзавелась двумя детишками, вот только я не помнила, как их звали. Прямо хэпи-энд какой-нибудь романтической комедии, продолжение которой ждёшь с нетерпением.

Мы улыбнулись друг другу.

– О, что это я. – Спохватилась Виктория и потрясла коробкой. – Я не хотела вас беспокоить, просто решила завести кое-что. Мама говорила, вы не захватили тёплых вещей, а в декабре у нас бывает прохладно.

Я чуть в голос не рассмеялась. Её братец сказал то же самое. И захватите что-то тёплое. В наших краях прохладно. Семья белых медведей, ей богу, которым минус за окном чудится лёгкой свежестью.

Мне стало до слёз приятно и до колик неловко, что совершенно незнакомые мне люди проявляют такую заботу. И что я собиралась сбежать из дома как набедокуривший преступник.

– Не нужно было. Вы и так передали мне кучу всего. – Смущённо сказала я, кивая на свой пуховик, но коробка сама прыгнула мне в руки. – Спасибо большое.

– Ерунда. Тут в основном свитера, и кое-что из верхней одежды. Если вам не понравится или не подойдёт, то я заберу.

– Это слишком любезно с вашей стороны. Но не стоило ехать сюда, чтобы согреть меня.

– Просто хотела помочь. Всё равно эти вещи валяются у меня в шкафу без дела. Но я приехала не только за этим, скорее с корыстной целью.

По правилам гостеприимства и вообще человеческой вежливости мне следовало бы пригласить эту милую гостью внутрь, угостить чашечкой чая с чем-то вкусным, но это полностью рушило все мои планы. Да и ничего вкусного к чаю у меня не водилось, так что до гостеприимной хозяйки мне было как до Луны. Но держать Викторию на пороге не могла бы себе позволить даже такая ужасная хозяйка, вроде меня. Я открыла было рот, чтобы пригласить её внутрь, как её взгляд скользнул мне за спину и споткнулся о чемодан, готовый к отправлению.

– Вы уезжаете? – Нахмурилась она. – Мама говорила, что милая девушка-художница поживёт у Джейсона до февраля.

Эта женщина – просто ангел! Кто ещё назовёт незнакомку, которую пришлось вытаскивать из тюрьмы, которая хотела вломиться в дом к её сыну, милой девушкой-художницей? Моя мама была такой же. Видела в людях только хорошее. Как жаль, что я переняла её мягкие кудри, а не мягкий характер.

– Не стойте на холоде. – Попросила я, отходя в сторону и водружая коробку на диван. Дверь закрылась за нами, но полчище снежинок успело пробраться внутрь и пригреться на коврике у входа.

– Так вы уезжаете? – Повторила Виктория.

– Ну, в общем, да.

– Почему? Решили вернуться домой?

– Не совсем.

Тут девушка искренне испугалась.

– Неужели Джейсон возвращается и заставляет вас съехать?

– Ваш брат не заставляет меня. Я сама решила пожить в гостинице.

– Вам не понравилось здесь? – Виктория с любовью оглядела уютную гостиную, будто ища что-то, что могло меня разочаровать. Слишком мягкое и удобное кресло. Слишком трескучий камин. Слишком красочный вид.

– Это не моё дело, конечно, но почему?

Потому что я совершила ошибку, поселившись у незнакомца. Потому что я совершила ошибку ещё два года назад, полюбив не того человека.

– Вашему брату явно не нравится, что я живу здесь. – Выдала я совершенно другую причину, но тоже правдивую. – Он слишком прямолинейно сказал об этом в сообщении.

– Что он написал? – Строго спросила Виктория, скрестив руки на груди. – Я прекрасно знаю, какой Джейсон бывает…

– Упрямый? Суровый? Требовательный?

– Задница. – Вырвалось у Виктории, и мы дружно засмеялись.

Доверие – мост, который люди выстраивают годами. Вбивают опоры, по кирпичику выкладывают на подпорки, пока не отстроят прочную магистраль между друг другом. Но некоторые мосты вырастают сами собой. Виктория только вошла в гостиную, а мне захотелось рассказать ей обо всех бедах, что приключились со мной. До сих пор только Сид была опорой, мостом в моей жизни. А один человек – слишком мало, чтобы выдержать многотонный груз. Потому я достала телефон из кармана пуховика и протянула Виктории.

– Вот гадёныш! – Воскликнула она, полностью повторяя мои мысли. – Он не имел права так говорить вам. Что между вами произошло?

– Это долгая история. Вы ведь приехали сюда не выслушивать малознакомых девушек. Так что у вас за корыстная цель? – Попыталась я перевести тему, но Виктория непонимающе уставилась на меня. – Вы сказали, что приехали за чем-то…

– Ах да! У нашего старшего брата Люка скоро день рождения, и Джейсон припрятал у себя наш общий подарок. – Она беспечно махнула рукой и скинула пуховик на спинку дивана. – Не знаю, как вы, а я бы не отказалась от чая.

– Но…

Я переводила взгляд с гостьи на чемодан в режиме ожидания. Слишком грубо было бы выпроводить Викторию, а мне так хотелось пожаловаться ей на брата. Она провела с Джейсоном Кларком всё своё детство и уж точно могла бы понять мои чувства. А когда великодушно протягивают руку помощи, по мосту идти уже не так страшно, как в одиночку.

– Я никуда не спешу. – Улыбнулась Виктория, забавляясь моими метаниями. – Всегда найдётся время для чая и перемывания косточек старшему брату.

– Но мне нечем вас угостить…

– А я не сказала? – Виктория хлопнула себя по бедру, как человек, забывший багаж на ленте в аэропорту. – Помимо вещей я привезла вам кое-что от мамы. Она испекла лимонный пирог, но мои дети и так наелись сегодня слишком много мороженого. Он в машине. Я мигом схожу за ним, а вы ставьте чайник.

– Мне так неловко.

– Да бросьте. Вы просто не пробовали лимонный пирог Бетти Кларк. Поверьте, после него вам не захочется отсюда уезжать.

Она скрылась на морозе, а я посмотрела на чемодан, осуждающий меня за то, что я выпихала его и заставила стоять без дела. Пожалуй, переезд и правда может подождать, если уж пирог Бетти Кларк и правда настолько хорош.

Джейсон

– Не хотите это отметить? – С намёком на двусмысленность спросила Мона, когда я засобирался домой.

Её кошачьи глаза и резкий изгиб бедра говорили на своём языке соблазнения, пока она стояла в дверях кабинета и ждала ответа.

Мистер Амброуз пришёл в восторг от идеи для новой рекламы и всерьёз задумал сделать «набурбониться» новым лозунгом компании. Слово клиента – закон. Так учат все пособия по ведению бизнеса, но там не говорится о том, что слово клиента может отдавать безумием.

Как только его закорючка появилась на контракте с «Эван Уильямс», Дирк чуть не выпрыгнул из своих штанов и даже забыл о моём местами посиневшем лице и прошлых проволочках. Я добыл ему сделку на сотни тысяч долларов, и он бы даровал помилование, даже проведи я презентацию в костюме банана или полностью голым.

– Отличная работа, Кларк. – Шлёпнул он по моей ладони, когда клиент ушёл. – Может, ты не так безнадёжен, как мне казалось.

Пожалуй, этот выпад можно было принять за похвалу. Первое очко в свою пользу я заработал, оставалось так же покорить сердца представителей «Поп Тартс» на завтрашней презентации, и меня вычеркнут из списка неудачников и кандидатов на увольнение.

Остаток рабочего дня я размышлял, как заставить людей коробками скупать малоприятное на вкус печенье, но офис разбежался по домам, так что засобирался и я. По старой традиции хотел продолжить напрягать мозги уже дома, однако Мона предложила более приятный способ провести вечер. А некоторые традиции так и тянет нарушать.

– Ты отмечала победы и с предыдущим боссом? – Лукаво поинтересовался я. – По-моему, это не входит в твои обязанности.

– Я и рубашки ей не покупала. Но всякие обязанности можно пересмотреть.

Я сомневался, стоит ли нарушать принципы. Не заводи отношений на работе и не води секретарш выпить по стаканчику после успешной сделки. Эти законы писаны теми, кто прогорел, смешивая работу и личное. Такой коктейль не рекомендуется употреблять даже людям со стойкой душевной организацией. В моей жизни было немало женщин, но ни разу я не нарушал этой догмы, не пробовал шипучий коктейль, потому и не попадал в неприятности.

Но я в Лос-Анджелесе, можно сказать, проездом. Я это знал, и Мона это знала. А подобное предложение не выглядит намёком на долгосрочные отношения, поэтому я глянул на часы, усыпил совесть и сказал:

– И где у вас принято отмечать победы?

До «Боттега Луи» мы добрались на машине Моны, компактном «мини-купере», в котором пахло ванилью и было слишком тесно для возникшего между нами напряжения. Итальянский ресторанчик в двух кварталах от офиса «Прайм-Тайм» оживлённо гомонил, пока мы выбирали, чем поужинать и чем отметить.

Всегда любил уверенных в себе женщин, которые не стесняются первыми сделать шаг. Мона же бежала навстречу на своих пятнадцатисантиметровых каблуках, и я просто не смог увернуться. Она источала сексуальность и флирт только тем, как сидела за столиком, закинув ногу на ногу, и как поправляла волосы, откидывая их за плечо. Она разглядывала меню, а я разглядывал её, предвкушая двойную победу.

Нам принесли напитки – виски для меня и белое вино для неё. И мы собирались набурбониться до того состояния, когда уже не будет стыдно снимать рубашку, как сегодня утром. Не самая удачная идея для того, кто завтра должен повторить подвиг с многотысячным контрактом, но упускать шансы, которые жизнь сама преподносит тебе на блюдечке, я не умел. Это было у меня в крови. Это и виски «Хайлэнд Парк».

Есть нечто особенное в том, когда узнаёшь кого-то. Открываешь его, как новую книгу, которую выбрал из десятка других на витрине. Он – как чистый лист, который ты заполняешь строчками. Я никогда не доходил до того момента, когда лист исписывался чернилами вдоль и поперёк. Мои самые длительные отношения обрывались на середине этого листа – если женщина хотела большего, я просто переставал писать, что не сильно-то нравилось ни ей, ни моей семье. И Люк, и Виктория довольно рано обзавелись своими томами – произносили клятвы у алтаря, рожали детей, пока я карабкался вверх по карьерной лестнице и покупал машины за сотни тысяч.

Мона – белоснежный лист, который когда-нибудь станет частью книги, а может, и трилогии, но только не моей. Я расспрашивал её о работе, о жизни, но ходил вокруг да около, не заходя за границы полей. Как только мы начнём делиться личным, игра будет проиграна.

Нам принесли горячее, а от выпитых бокалов виски и вина беседа потекла непринуждённее. Я заказал ещё выпивки, но она от добавки отказалась.

– Мне ещё садиться за руль, мистер Кларк. Вы же не хотите, чтобы я переломала себе ноги?

Её ноги были слишком безупречны, чтобы я позволил такому случиться. Хотя искренне верил, что переломать их проще в туфлях на таких каблучищах, чем в «мини-купере». Но этот отказ красноречиво подсказал, что сегодня её ноги из этих самых туфлей не переместятся на мою спину. Некоторые игры требуют терпения и ведутся ни один день.

Оплатив счёт, я принял предложение подбросить меня до дома. У квартиры мисс Джеймс я предпринял последнюю попытку заманить Мону к себе, но вовремя вспомнил, что у хозяйки не водится ничего съедобного, а пакетик с крекерами и «Милки Уэй» подошли бы, будь нам лет по двенадцать.

– У меня есть превосходный кофе. – Вспомнил я коллекцию кофейных банок мисс Джеймс и закинул удочку, но рыбка не клюнула.

– Уже поздновато для кофе, мистер Кларк. – Забавно, как изменился голос Моны, едва мы вышли за двери офиса. – Может, в другой раз.

Мона тоже любила играть и так подавала знак, что состоится ещё один раунд. Так было даже интереснее, и я попрощался со спутницей, возвращаясь домой в приподнятом расположении духа и готовый покорять «Поп Тартс», раз уж других подвигов сегодня не намечалось.

Несмотря на кипящий город за окном, квартира пугала тишиной и одиночеством. Интересно, мисс Джеймс так же неловко чувствует себя в чужом доме? Он раза в четыре больше, а значит, там в четыре раза больше причин чувствовать себя брошенным.

На телефоне висел пропущенный от сестры, и я решил перезвонить ей, как только рассею алкогольную дымку крепким кофе. Я принял душ и переодел рубашку от «Барберри» на мятую футболку от Джейсона Кларка. Но не успел включить кофемашину, как в дверь постучали.

Первой освежающей мыслью было – Мона передумала и решила всё же зайти на предложенную чашку. Но прошло довольно много времени, и вряд ли она на полпути домой вдруг развернулась ради кофе и моей компании. Синяк под глазом запульсировал, натолкнув на другую догадку.

Парень из комода или его амбалы снова пожаловали, чтобы закончить начатое и получить своё. Как же я устал от этих идиотов, что вламывались в мою спокойную жизнь. Может, стоило вызвать полицию, но я приберёг этот вариант на самый крайний случай. Стук раздался снова, и мне понадобилась пара мгновений, чтобы поискать что-нибудь тяжёлое в качестве оружия самообороны. Но, конечно, в арсенале художницы нашлись только кисти да палочки для суши – без самих суши, так что я схватил то, что сошло бы за увесистый козырь в рукопашной. Новенькая сковородка с неоторванной этикеткой – то, что нужно.

Одной рукой я сжал рукоять своего орудия, другой взялся за ручку двери, напряг каждую болящую мышцу своего тела и распахнул дверь, одновременно занеся сковородку за спину.

– Я ведь сказал, убирайтесь!

Незнакомка дёрнулась. Пугливый крик заполонил коридор. Я в ужасе отступил и опустил импровизированную биту, почувствовав себя полным придурком.

– Ради бога, извините! Вы не сильно испугались?

– Просто не привыкла, что на меня бросаются со сковородками. – Девушка перевела дух и приложила руку к груди. Даже я ощутил, как колотится её сердце.

Симпатичная брюнетка с самыми длинными волосами, что мне приходилось видеть на своём веку, глядела на меня во все свои прекрасные голубые глаза. Так смотрят на сумасшедших, беседующих с самими собой на остановке. Или на танцующих, когда не звучит музыка.

– Простите, просто я принял вас за кое-кого другого. – Давно мне не было так стыдно. Так опростоволоситься перед симпатичной девушкой – да у меня талант!

– За курицу, которую надо пожарить? – С сарказмом, но без злости спросила она, кивая на сковородку.

– Скорее за тюфяков, которые меня разукрасили.

Казалось, только сейчас она как следует разглядела радугу на моём лице, и окончательно убедилась, что я не псих.

– Должно быть больно. – Произнесла она с сочувствием.

– Скорее, неприятно…

– Вы застигли меня врасплох, что я уже и сама позабыла, зачем пришла.

– А зачем вы пришли?

– Вы ведь мистер Кларк?

Меня удивила такая осведомлённость. Гостья не походила ни на одну девушку, с которой бы я учился в университете и которая могла бы прознать про мой приезд в город. Из всех сокурсников я поддерживал отношения с парочкой парней, и то это, так сказать, общение сводилось к звонку раз в год на день рождения.

– Я Сид. – Подсказала гостья. – Сид Брэберн, мы с вами…

– Мисс Брэберн! – Не знаю, почему я так обрадовался. Я наконец-то лицезрел ту, с кем переписывался по поводу квартиры, к тому же, вместе с ней не заявились прихвостни парня из комода. Почему бы не порадоваться? – Не ожидал вас увидеть.

– А я не ожидала, что придётся прийти. Могу я?..

Она кивнула в сторону гостиной, и я тут же отскочил в сторону. Тому засранцу, что ломился сюда вчера, поучиться бы манерам у Сид Брэберн. Войдя внутрь, Сид осмотрела квартиру, словно проверяла, всё ли осталось целым от моего пребывания.

– О боже! Это кровь! – Обомлела она, увидев кроваво-красное пятно на белой обивке дивана.

– Всего лишь кисло-сладкий соус «Мистера Ши».

– Ну раз те двое не прикончили вас, то это сделает Эмма. – Расслабилась Сид. – Она обожает этот диван.

– Мне ли не знать…

Сид глянула на моё холодное оружие и усмехнулась:

– Можете её убрать, обещаю вас не бить.

– Да, простите! – Я метнулся в кухню и оставил сковородку на шкафчике. – Так какими судьбами?

– Зашла взять вещи мисс Джеймс и забрать кое-что.

Что-то сюрреалистическое творилось с этой квартирой! Все мечтали сюда проникнуть и забрать «кое-что». В стенах спрятано золото? Или под матрасом мисс Джеймс лежит миллион долларов? Тогда понятно, почему все так ломятся в дверь.

– Всем нужно забрать кое-что. – Хмыкнул я.

– Всем?

– Сначала сюда заявился какой-то парень в костюме, чтобы забрать то, что по его словам, ему принадлежит. А потом и два верзилы избили меня, когда я не пустил их за тем же самым. Но я решил, что не могу раздавать вещи мисс Джеймс без её ведома.

Сид изменилась в лице. С беспокойством протянула руку, будто хотела коснуться моего фингала, но опустила.

– Это они вас так?

– Решили, что мне не помешает смена имиджа.

– Как ужасно. Мне так стыдно! – Запричитала Сид. – Как же он мог!

– Кто этот парень? – Полюбопытствовал я, чтобы наконец расставить все точки над «и». – Я так понимаю, бывший мисс Джеймс. Нашёл вырезки его личика в шуфлядке.

– Да, это непростая история. Ещё раз извините, но будьте уверены, что больше вас не побеспокоят.

– Так вы поставите их на место?

– Просто передам то, за чем они приходили.

– Если это избавит меня от их общества и новых фингалов, я только за. А мисс Джеймс об этом знает?

– Она меня и прислала. Вы не против, если я пройду в мансарду?

Я поплёлся за гостьей, разрываясь от любопытства, что такого спрятано в мансарде, за чем охотится столько людей сразу. Сид осмотрелась и сразу же нашла то, что нужно.

Под мятой тканью пряталось что-то большое и угловатое. Учитывая, что мы находились в художественной мастерской мисс Джеймс и картины заполняли каждый свободный пятачок, то несложно было догадаться.

– Картины? – Удивился я. И весь этот сыр бор из-за двух картин?

– Работы мисс Джеймс. – Подтвердила Сид и сбросила ткань на пол.

Я заглядывал в мастерскую лишь мельком и не особенно увлечённо разглядывал произведения в рамах, над которыми трудилась хозяйка квартиры. Никогда особенно не интересовался искусством, но эта картина заставила меня замолчать на добрых несколько минут. Все метафоры и эпитеты выветрились из головы, и я не смог бы даже образно описать, насколько прекрасен был сотворённый кистью пейзаж. Узкая улочка вся из кирпича и самого совершенства. По обеим сторонам тротуара толкаются двухэтажные домики с черепицей и арочными окнами. Вдали виднеется красивая, старинная церковь. И во всю эту красоту вплетаются сиреневые деревья, сказочные, дивные, словно семена посадил герой какой-нибудь сказки, побывавший в Лос-Анджелесе через магический портал.

– Вау. – Красноречиво отозвался я.

– И не поспоришь. – Улыбнулась Сид. – Не верится, что такой талант всё ещё не разглядел весь мир.

– Это Лос-Анджелес? – Сколько бы я ни прожил в Городе ангелов, ни разу не забредал в такое волшебное место.

Сид стала рядышком, окутав меня аэрозолем восточного аромата, и мечтательно рассматривала каждый штрих картины, точно увидела впервые только теперь, вместе со мной.

– Улочка в историческом районе Эль Пуэбло. Отдельный городок в Эл-Эй, который колонисты построили ещё в девятнадцатом веке. Там вдали, – её длинный, красивый палец с нежно-розовым лаком указал на церквушку, что спряталась за домами. – Церковь Плаза, которую возвели ровно двести лет назад.

– Ни разу там не бывал. – Заворожённо признался я. – Но после такого… мечтаю там побывать. А что это за необычные растения?

Я протянул свой не столь красивый палец в сторону фиолетовых шапок крон, боясь поднести его слишком близко к полотну и испортить чудесный пейзаж.

– Это жакаранда. Его ещё называют фиалковым деревом. По большей части оно растёт в Австралии, Африке и Южной Америке, поэтому в наших широтах оно действительно стало настоящим чудом. С ним связано много легенд и мифов. В Сиднее, к примеру, жакаранду высаживают возле всех университетов и школ. А студенты верят, если летящий жакарандовый листок упадёт тебе на голову, значит, ты точно сдашь экзамен.

– Как любопытно.

– А в некоторых африканских племенах это волшебное дерево считают оберегом для младенцев и детей.

– Вы так много о нём знаете. – Восхитился я.

– Мне самой стало интересно, вот и погуглила. – С неловким смешком сказала Сид. – К тому же, продавец должен знать всё о товаре, который продаёт.

– Так вы их продаёте? Картины мисс Джеймс?

Сид как-то загадочно посмотрела на меня и произнесла:

– Я её агент. Если хотите, я могу рассказать вам больше, но в следующий раз.

Было ли это предложением продолжить общение при других обстоятельствах? Или просто повод отделаться от назойливого жужжания поскорее?

– Не могли бы вы помочь мне дотащить это добро до машины?

Красота требует жертв. А некоторая красота – крепких бицепсов и стальной выдержки. Я не мог позволить хрупкой девушке хвататься за другую сторону рамы, и вызвался в одиночку перетаскать картины до автомобиля Сид Брэберн. Дважды я проклял дома, в которых не предусмотрели такую важную деталь, как лифт. И ещё раз десять – тех амбалов, что несколько часов назад отрабатывали удары ногами на моих рёбрах.

Вторую картину удалось разглядеть лишь мельком, но она не уступала ни в красоте, ни в мастерстве создателя ни на великолепный штрих. Побережье Лос-Анджелеса, где волны ласкают шпилями курчавое небо.

Я отнёс Эль Публо с жакарандой и неизвестный пляж к «пежо» Сид, которое наверняка испытывало ужас от того, какие громадины собирались в него впихнуть. Но, вопреки моим сомнениям, картины удобно уместились в багажнике и не стали жаловаться. Затаскивая второй шедевр искусства в машину, я слишком резко дёрнул рукой и поморщился. Сид и не заметила бы, если бы попутно из меня не вырвался гортанный хрип.

– Вам больно! – Забеспокоилась девушка, трогая меня за плечо. Её касания снимали боль получше компресса. Так бывает, когда к тебе проявляют искреннюю заботу даже малознакомые люди.

– Ерунда. Боевая травма.

– Это те два отморозка так постарались?

– Плохо старались, раз мои рёбра всё же остались целыми. Всё в порядке, до свадьбы заживёт.

– Надеюсь, свадьба не завтра? – Улыбнулась Сид.

– Я тоже на это надеюсь, ведь я совершенно не готов.

Нет лучшей награды для мужчины, чем когда женщина без утайки смеётся над его шутками. Смех Сид только подзадорил меня, и мне захотелось смешить эту девушку, лишь бы ещё хоть раз послушать этот очаровательный смех.

– Спасибо вам за помощь, мистер Кларк.

– Зовите меня Джейсон. И совершенно не за что.

– Не вините мисс Джеймс за то, что случилось утром. – Сердечно попросила Сид, словно прочитав мысли, которые вертелись в голове целый день. Мне тут же стало стыдно за то сообщение. Но слово – не воробей, а отправленное послание тоже не походит ни на одну из птиц. Всегда доходит до адресата. – Она не виновата.

Сложно было с этим не поспорить, но я коротко кивнул. Настал момент прощаться, но мне захотелось когда-нибудь снова увидеть эту девушку. Было что-то загадочное в её искренности, и что-то притягательное в её длиннющих волосах. Мона была глотком виски, который поглощаешь резко, лишь бы не оставить осадок на языке. А Сид… что ж, она скорее напоминала полусладкое вино, которое хотелось потягивать до лёгкого опьянения.

– Ваше предложение показать мне город ещё в силе? – Вдруг спросил я, и Сид закопалась в памяти, чтобы припомнить, когда успела за десять минут наших тасканий тяжестей предложить мне подобное. – Вы писали как-то, если нужна будет компания или я захочу получить экскурсию от лучшего гида, то позвонить вам.

– Точно, что ж, от своих слов я не отказываюсь.

– Как насчёт на днях отправиться на ту улочку в Эль Пуэбло? И вы расскажете побольше о деревьях жакаранды?

Сид ответила не сразу, и я побоялся, что сделал неверный шаг. Поспешил с желаниями и неправильно интерпретировал её заботу. Но она выдержала паузу, потомила меня на медленном огне и с улыбкой сказала:

– Буду рада побыть вашим гидом. Мой номер у вас есть.

– Мой у вас тоже. Если понадобится грузчик, знаете кому звонить. – Перешёл я на лёгкий флирт, усадил Сид на место водителя и захлопнул за ней дверцу.

Постояв некоторое время на тротуаре и проводив красное «пежо» взглядом, я вернулся в квартиру к незаваренному кофе, неразобранным бумагам и тишине чужой квартиры. Пока я выходил, Вики снова звонила, поэтому я решил всё же удостоить её вниманием и перезвонил.

– Привет, сестрёнка! – Радостно заголосил я в трубку, размешивая кофе. – Где пожар? Ты звонила мне уже трижды.

– Джейсон Кларк! – Строго раздалось на другой стороне провода, и я замер с ложкой в руке, пытаясь вспомнить, что успел натворить. – Ну ты и подлец! Я тебя люблю, но порой мне за тебя стыдно.

– Да что случилось-то?

– Объясни мне, почему ты так взъелся на бедную девочку?

Это она о мисс Джеймс что ли?

– Ни на кого я не взъелся!

– Тогда почему она собрала вещи и собирается съезжать из твоего дома?

Эмма

Через час и две чашки чая от лимонного пирога миссис Кларк осталась лишь половина. Если бы мы с Викторией смогли дышать, то смели бы всё до последней крошки. Она ничуть не преувеличила кулинарные заслуги своей матушки. Вкуснее пирога я в жизни не ела, да простит меня бабуля Эльма с её любовью к выпечке. Даже черничный пирог из кондитерской, которым я отравила Джейсона, ни шёл ни в какое сравнение с этим произведением кулинарного зодчества.

И кто сказал, что искусство – живопись да музыка? Чтобы так вкусно готовить и печь, нужен особый талант, которым меня обделили.

Виктория уболтала меня на целый час, умчавшись домой лишь десять минут назад, и то, потому что муж её уже обыскался. Некоторым людям хочется рассказать всё, и я почти всё о себе и рассказала. История с Гэбриэлом впервые прозвучала целиком в стенах этого дома, в ушах почти чужого человека. Всё это время мы перемывали косточки то Гэбриэлу, то её брату, и после нашего импровизированного женского клуба мне стало намного легче.

– Тебе не обязательно уезжать. – Настояла Виктория, натягивая пуховик. После стольких откровений и стольких кусков лимонного пирога невозможно не сблизиться и не перейти на «ты». – Мой брат написал всё это сгоряча и ещё сильно пожалеет об этом, вот увидишь. В любом случае, чтобы ты не решила, я была рада нашей встрече.

Словами не передать, как рада была я. Я не из тех, кто запросто заводит новые знакомства, что очень бы пригодилось в моей работе. Все эти встречи с упитанными клиентами с такими же упитанными кошельками, на которые меня таскали Сид и Гэбриэл, наводили на меня тошноту. И тут неважно, дешёвыми крекерами или чёрной икрой отдаёт во рту, но чувство всё равно неприятное.

Но с Викторией было легко. Не то что с её старшим братцем.

На первой чашке и первом куске пирога Виктория рассказала о своей семье. Кому-то другому я бы позавидовала: какой крепкой эта семья была. Легко возжелать то, что имели Кларки, когда сама я этого не имела. Но таким добродушным людям завидовать невозможно.

В сумбурном монологе болтливой гостьи я уловила, что глава семьи, мистер Кларк старший, работал сантехником. Или слесарем. В общем, мастером на все руки. Его с чемоданчиком инструментов вызывали все, с чьими трубами, унитазами и раковинами приключилась беда. Он водил старый автомобиль, в простонародье прозванный «ржавым корытом», но Роджер Кларк даже слушать не хотел, чтобы дети скидывались ему на новую машину.

По природе своей он был молчуном – полная противоположность Бетти Кларк, а, как известно, противоположности притягиваются. Сама же Бетти работала на полставки в магазинчике недалеко от дома. Работа непыльная и несложная, но вместе с заботой об огромной семье получалась непосильная ноша, которую уже немолодой женщине не всегда было легко тянуть. Она не просто готовила и стирала, но ещё забирала внуков из школы, с кружков по рисованию, плаванию и карате, болела за них на соревнованиях и олимпиадах, водила на выставки и на шопинг, вызывалась сопровождать школьные экскурсии в другие города. Герои не всегда носят плащи. Гораздо чаще – уже немодную стрижку и ортопедические тапочки.

Помимо Виктории и Джейсона у Кларков был ещё самый старший брат, но, по словам Вики, по уровню развития тот не сильно-то обогнал своих трёх отпрысков, которым и десяти ещё не было. Несмотря на то, что он владел собственным бизнесом по продаже техники, он не умел быть серьёзным, собирал конструкторы и бегал с мечом вместе с сыновьями, словно четвёртый ребёнок в семье. Как его жена, Синтия, управлялась с этим взрывом тестостерона, я не имела ни малейшего понятия.

Вскользь Вики прошлась и по своей отдельной семейке. Она, муж Адам, да двое детишек.

– Софи бы тебе понравилась. – Уверяла она, чавкая пирогом. – Обожает рисовать, что от альбома не оттащишь.

Но интереснее всего было слушать о Джейсоне. Неплохо выведать побольше о хозяине дома, в котором предстояло прожить три месяца.

– Опиши его хотя бы в двух словах. – Попросила я. – Надо же знать своего врага в лицо.

Вики засмеялась и уложилась чуть больше, чем в два слова:

– Дай подумать… Значит так. Джейсон – средний из нас, но на него мама всегда возлагала больше всего надежд. Я была младшей, а Люк, он… ну, он застрял где-то в возрасте школьника. То, что он женился и нарожал целую свору ребятишек, уже подвиг для него. – Вики улыбалась той улыбкой, с которой рассказывают о тех, кого любят. – В карьерном плане Джейсон преуспел больше всех нас и обскакал на многие мили вперёд. Но с ним особо никто и не соревновался. А вот на любовном фронте…       – Она закатила глаза. – Джейсон – ещё тот любитель женщин.

– Так он бабник!

– Я бы не сказала, что прям бабник. Он не игрок. Не выкручивается и не придумывает легенды, чтобы познакомиться с девушкой и снять с неё юбку. Просто они сами на него вешаются, а если рыбка сама прыгает на крючок, то почему бы её не выловить. В его жизни было много женщин, но он не относился ни к одной из них, как к тряпке или мусору, как бывает со всякими отморозками.

– То есть, он улучшенная версия плейбоя?

Почему-то мои слова ещё сильнее рассмешили Викторию.

– Он никакой не плейбой, Эмма. Просто не встретил ещё ту, с которой станет лучшей версией себя.

Без Виктории в доме тут же стало тихо и зябко. Я присела в кресло и стала играть в гляделки с чемоданом, раздумывая, как поступить. Мы с мистером Кларком договорились на три месяца. Он продолжит жить в моей квартире, а я должна уезжать из прекрасного дома только из-за его заскоков? Мы ведь не обязаны дружить или испытывать друг к другу тёплые чувства. Это всего лишь деловые отношения, не более. Он может злиться на меня хоть до посинения, но это не значит, что я должна ютиться в дешёвом мотеле. Но мне не хотелось быть назойливой, так что я совершенно не знала, что делать.

За окном давно стемнело и путешествовать куда-то по холоду и мраку не сильно-то вдохновляло меня на подвиги. Но всё решил один единственный звонок.

Телефон запел серенады. Мистер Кларк пытался снова подорвать мой боевой дух, но уже по видеосвязи. Я долго решалась на то, чтобы ответить, но всё же нажала на зелёную кнопку «принять вызов».

На экране появилась спинка белого дивана и стены моей гостиной. Мистер Кларк восседал на нём на расстоянии вытянутой руки, поставив телефон так, чтобы я не видела то, что он натворил с обивкой.

– Мисс Джеймс, добрый вечер. – Уж слишком спокойно и даже смущённо заговорил знакомый голос. Затишье перед бурей выглядит именно так.

Но я не успела даже поздороваться или разозлиться. Заметила побои на его лице. Даже в приглушённом освещении его фингал и разбитая губа зияли яркими звёздами в безоблачную ночь.

– Ваше лицо! – Ужаснулась я, машинально тронув свою гладкую кожу под правым глазом. – У вас синяк.

– Спасибо, я в курсе. – Так легко усмехнулся мистер Кларк, словно я напомнила ему о родинке, а не припухлости, что наверняка дико болела. Я не успела спросить, как он так умудрился: не вписался в дверь или всё же поскользнулся на мочалке в ванной. Его глаза тронули пуховик Виктории на моих плечах и блеснули сожалением: – Так это правда?

– Смотря что вы имеете в виду.

– Вы съезжаете?

– Собиралась. – Строго сказала я, не имея ни малейшего желания с ним любезничать.

– Послушайте, не уезжайте! – Вдруг попросил он. – Я идиот.

– Может и так, но как это связано?

Моя колкость лишь рассмешила его. Похоже, он совсем остыл после всего того, что я – по его словам – натворила. Воск свечи так же стремительно застывает, вытекая на холодный стол.

– То сообщение… – Стыдливо вспомнил мистер Кларк, глядя куда угодно, но только не на меня. – Ужасная ошибка. Я не должен был срываться на вас, мисс Джеймс, просто у меня в жизни началась чёрная полоса, и мне нужно было кого-то обвинить, а вы…

– Попалась под горячую руку? – Оскорбилась я.

– Можно сказать и так. Пусть вы и приложили свою руку ко многому, что случилось…

Я собиралась возмутиться, но он выставил ладони вперёд с жестом «сдаюсь».

– Но я вас не виню сейчас! И не должен был винить тогда! Вы не знали о моей аллергии. И вы не в ответе за поступки своего бывшего парня.

Тут-то я совсем запуталась. Каким образом во всей этой цепочке вдруг возник Гэбриэл? Да, он приходил за картинами, но что такого в безобидном визите, который отнял не больше пяти минут? Разве что…

– Так это Гэбриэл вас так?! – Вскрикнула я, тыкнув в фингал мистера Кларка с расстояния в четыре тысячи миль.

– Не своими руками, но да.

Мистер Кларк в двух словах описал недружелюбную встречу сегодня утром, а я с открытым ртом слушала и не могла поверить, что мой Гэбриэл на такое способен. Вернее, уже не мой. Но чтобы он заказал двух шкафов, лишь бы забрать мои картины! И при этом они избили совершенно незнакомого и совершенно невинного человека! Гэбриэл умел добиваться своего, но калечить людей… он переплюнул даже себя.

Какой стыд! Теперь злость мистера Кларка и то пылкое сообщение не казались такими уж несправедливыми. Всё же, если бы я не выкрала свои картины из галереи, то сейчас его симпатичное лицо не светилось бы сине-красными фанфарами.

– Мне так стыдно, мистер Кларк. Простите, что так вышло.

– Теперь я знаю, что вы ни в чём не виноваты. А я разозлился на вас без причины.

– Теперь? – Переспросила я.

– Вики позвонила. Наорала на меня и рассказала вашу историю с этим Гэбриэлом.

Не может быть! Я ведь поделилась с ней по секрету, а теперь о нём знает тот, кого бы я меньше всего хотела в него посвящать. Настал мой черёд покрываться пятнами, только красными, а не синими. Так мы и сидели, протягивая над всей страной двухцветную красно-синюю гирлянду.

– Она не должна была вам рассказывать. – Тихо проговорила я, уже начиная потеть в пуховике. – И вообще никому не должна была.

– Вики сделала это ради вас. Чтобы открыть мне, слепцу, глаза на ситуацию. И знаете что? Этот ваш чёртов Гэбриэл Бертье – тот ещё подонок. На вашем месте я бы тоже выкрал свои картины.

Теперь моё смущение перешло в следующую фазу, потому что слова мистера Кларка тронули меня. Ледник в его душе растопило. Я чуть не улыбнулась тому, как он сказал «чёртов Гэбриэл». А я ведь выражалась точно так же.

– Ну, это было глупо и совсем незрело. – Повела я плечом, отчего куртка зашелестела, напоминая о своём неуместном присутствии в тёплом доме. – А ещё до нелепости бесполезно. Картины всё равно пришлось вернуть, они ведь по закону принадлежат не мне, а его галерее.

– Неужели ничего нельзя сделать? – Искренне заинтересовался он.

– Я задала Сид тот же вопрос. Но «Арт Бертье» имеет больше прав на эти картины, чем я.

– Как несправедливо. Мне очень жаль, мисс Кларк.

– Как и мне.

Между нами повисло молчание длинной в четыре тысячи миль. На секунду даже показалось, что картинка зависла, но это мистер Кларк не двигался, подбирая слова.

– В общем, – наконец выговорил он, почесав затылок. – Я позвонил вам принести свои извинения и попросить остаться. Мы ведь заключили соглашение. И раз уж я пользуюсь им сполна. – Он развёл руками, намекая на то, что восседает в моей квартире. – То пользуйтесь и вы. И снимите уже наконец этот пуховик, вы сейчас изжаритесь.

А я уж подумала, что мистеру Кларку отбили голову, раз уж он так мил и приветлив. Вот и приказной тон, и свойственная ему прямолинейность, и раздражающее чувство правоты. Я ещё немного постояла истуканом и решила, что не имеет смысла и дальше разыгрывать обиженную девочку. Я получила свою порцию извинений, и пора бы проглотить обиду. Все мы бываем не в духе, все мы срываемся на других. И терять такой шикарный дом с такой шикарной мастерской за бесценок – было бы ещё большей глупостью, чем подписывать контракт с чёртовым Гэбриэлом Бертье.

– Ладно, раз уж вы так уговариваете. – Съехидничала я. – Погодите секунду.

Я уложила мистера Кларка на диван любоваться потолком, а сама скинула пуховик и наконец-то почувствовала лёгкость. Уселась в знакомое кресло и снова увидела его лицо на экране.

– Извинения приняты. – Сказала я. – А вы примите мои. Тот пирог должен был стать символом гостеприимства, а не зерном раздора.

– Просто в следующий раз предупреждайте, если захотите меня прикончить. Предпочитаю быть готовым ко всем непредвиденным поворотам.

Мы улыбнулись друг другу, выстраивая тот самый мостик. Но с таким непредсказуемым и самоуверенным типом этот мост будет выстраиваться ещё долго, если вообще когда-нибудь построится. Настала моя очередь выкладывать кирпичи.

– Раз уж на то пошло, – несмело заговорила я. – Предлагаю сыграть в одну игру, чтобы получше друг друга узнать и не убить при случае.

Моё предложение явно позабавило мистера Кларка, и он поёрзал на диване, придвигаясь поближе. Взяв чашку со столика, он отхлебнул и вскинул брови.

– У вас там кофе? Смотрите не повторите свой трюк со свининой и соусом. – Предостерегла я. – Моему дивану достаточно приключений.

Вместо того, чтобы разозлиться, он вполне дружелюбно рассмеялся.

– Обещаю, что с вашим диваном больше ничего не случится. Так что за игра?

– Двадцать вопросов. Задаём по очереди и отвечаем.

– По-моему, в неё играют не так.

– Моя игра, мои правила. Спрашивать можно обо всём… – Я задумалась. – Ну почти обо всём, что может быть важно. И есть одно условие: отвечать честно.

– Вроде аллергии на арахис и сумасшедших бывших, которые могут впечатать тебя в стену?

– А вы быстро втянулись.

– Что ж. – Мистер Кларк глянул на наручные часы, что даже на таком расстоянии выглядели достаточно дорогими. – У меня есть несколько минут. Кто начнёт?

– Я придумала, потому первый вопрос за мной.

Он снова засмеялся, но кивнул.

– Так и быть. Но у меня есть ещё одно условие. Раз уж мы живём в домах друг друга, и пережили покушение на убийство…

Я почти возмутилась его неуместной шутке.

– Предлагаю перестать называть меня мистер Кларк. Думаю, те, кто пытался меня убить пирогом, могут звать меня Джейсон.

– А я Эмма. Почти приятно познакомиться.

Джейсон

Моя сестра обзавелась внешностью ангела, но характер ей достался уж точно Кларковский. В нужный момент она скидывала своё оперение и под её волосами вырастали маленькие рожки. Десять минут она отчитывала меня на чём свет стоит, выгораживая мисс Джеймс. Каким-то образом вселенная свела этих двоих вместе, и они спелись, как Шакира и Бейонсе.

Пока я тут таскал тяжеленные картины, они там распивали чаи и перемывали мне косточки, как обваренному цыплёнку. И во всей этой несуразной истории больше всего досталось мне. Сперва в ход пошли кулаки, но после нравоучений сестрёнки я почувствовал себя ещё более избитым. Особенно своей совестью.

Парень из комода – облегчённая версия дьявола в дизайнерском костюме. Несправедливо он обошёлся с мисс Джеймс, впрочем, как и я. Нелегко мне было позвонить и извиниться, но иногда гордость – не лучший союзник. Я по-настоящему обрадовался, что она простила меня и не стала сбегать с чемоданами не бог весть куда. Невесело лишаться одновременно парня, своих картин, да ещё и крыши над головой. В первом и втором я, увы, был бессилен, зато мог помочь с последним.

– Я придумала, потому первый вопрос за мной.

Я не мог не рассмеяться самонадеянности и детскому вздору, с которым мисс Джеймс вела переговоры. И меня до смерти утомили эти официальные «мисс» и «мистер», когда между нами была разница в пару лет.

– Хорошо, мой первый вопрос… – Мисс Джеймс, вернее, уже Эмма, постучала пальчиком по подбородку и спросила: – Нет ли у вас больше ни на что аллергии? Интересуюсь на случай, вдруг шоколадные батончики или кофе в моих шкафчиках смогут вас отравить.

– Только арахис. А у вас?

– Ни аллергий, ни других заболеваний.

– Рад слышать. Ваш черёд.

Мы стали перебрасываться вопросами, как шариком для пинг-понга, но в этом матче не предусматривался победитель. В таких случаях говорят: играть на интерес. Как правило, такие игры меня не интриговали, но почему-то мне стало любопытно раскусить свою оппонентку.

Пара свободных минут растянулась на пятнадцать, но мне отчаянно перехотелось возвращаться к «Поп Тартс» и завтрашней презентации. То ли от смены часовых поясов и обстановки, то ли от жуткого вкуса этих печений, но на меня напал творческий столбняк, и я не смог бы выдумать ни одной мало-мальски приличной идеи, как втюхать людям продукт, который я ни за что бы ни взял в рот сам.

Через десяток вопросов мы выяснили друг о друге много всего, что казалось важным. Но с небольшим запозданием. Наверное, о таком нужно было расспросить незнакомца, что собирается ночевать в твоём доме, заранее, но у меня просто не было времени, чтобы устраивать собеседования.

По результатам блиц-опроса Эмма тянула на вполне себе сносного арендатора, если не считать того, что аренду она не выплачивала. Не курит и вообще не страдает от вредных привычек.

– Вино не в счёт. – Поправилась она. – Но можете не переживать за сохранность мебели. Когда я выпиваю, я скорее рыдаю, чем крушу всё вокруг.

Четыре из пяти по шкале чистоплотности.

– По натуре я – ленивец, но который не выживет в грязных условиях. Ваш список требований, конечно, заставит меня попотеть, но дом будет блестеть чистотой.

Две галочки она получила. После парня из комода отношения она заводить не собиралась, как длительных, так и на одну ночь, так что посторонние не станут наведываться ко мне домой. Будучи меломаном и настоящей фанаткой всех жанров, Эмма заверила меня, что даже в такой глуши не станет докучать округе громкой музыкой в полночь, так что новых жалоб от мистера Леблана можно не ждать. С хобби тоже не должно было возникнуть никаких проблем. В её намерения не входило разводить котят, варить мыло на кухне или устраивать приют для бездомных прямо в гостиной.

После основных интересующих нас обоих мелочей мы немного углубились в игру.

– Есть ли у вас какие-то табу касательно вашей квартиры? – Спросил я. – Чего мне лучше категорические не делать, пока я здесь?

– Не ешьте сыпучие, текучие, жирные и опасные продукты на моём диване.

– Кажется, на этом я уже прогорел. – Мы оба посмотрели в сторону испачканной соусом подушки. – Но отныне я зарекаюсь ужинать только на кухне или на полу.

На тот же вопрос в свой адрес я ответил категорическим:

– Не трогайте и даже не приближайтесь к моей машине.

– Даже не собиралась. – Закатила глаза Эмма. – Но такое ощущение, что ваш «порше»… – последнее слово она пропела с издевательской противностью. – Самое ценное, что у вас есть.

– Эй, я копил много месяцев и заслужил его за все те годы, что пропадал на работе.

– Вы вообще что-то любите, кроме своей машины и работы?

Любил ли я? Какие-то мелочи, из которых состоит сама жизнь. Но что-то или кого-то значительного? Никогда. Разве что…

– Свою семью. – Просто ответил я, почувствовав в желудке томление по близким. Примерным семьянином меня сложно назвать, но Кларки – неразделимый клан, который прикипел друг к другу, как макароны в кастрюле. Мы редко расставались так надолго, и, признаться, я начинал по ним скучать, хотя мы не виделись несколько дней.

Глаза Эммы вдруг заблестели грустью, и она притихла, будто я ляпнул что-то не то.

– А у вас? – Поинтересовался я без задней мысли. – У вас есть семья?

– Была. – Отстранённо сказала она. – Мой следующий вопрос… – Поспешила сменить она тему, открытым текстом говоря, что эта под запретом. – Что вас раздражает в людях? Хочу знать, что мне лучше не делать, чтобы больше не нарваться на ваш гнев.

– Не терплю, когда мне раздают советы. Когда расспрашивают, собираюсь ли я остепениться. Когда учат жизни. Когда…

– Ого, да вы придирчивы, как ресторанный критик к меню!

– Если не нравится блюдо, зачем его есть?

На тот же вопрос Эмма сказала всего одну фразу.

– Ненавижу, когда мне лгут.

Я смог только кивнуть. Мы оба понимали, к кому относится эта фраза и не желали вспоминать парня из комода, который разбил мне лицо, а ей – сердце.

Мой кофе подостыл. Эта забавная викторина захватила всё моё внимание, но, к счастью, приближалась к логическому завершению, потому что бумаги по «Поп Тартс» начинали уже нашёптывать мне с журнального столика.

Когда настало время для двадцатого вопроса, Эмма не думала ни секунды.

– Почему вы меня обманули?

Такого вопроса я не ожидал и наспех покопался в памяти, но не откопал ни одного случая, когда был бы с ней нечестен.

– Насколько помню, я никогда вам не врал.

– Жираф. – Строго напомнила она. – Вы сказали, что это подарок вашей племянницы. Но Виктория знать не знает ни о каком подарке-жирафе. Бетти купила его на какой-то распродаже. Вы нагло соврали мне.

Ах вот оно что! Я не мог не улыбнуться тому, с какой серьёзностью эта девушка говорила о несерьёзных вещах.

– Вы и правда хотите потратить свой последний вопрос на разбитого жирафа?

– Хочу.

– Раз уж мы откровенничаем… я просто хотел вам насолить. – Сознался я как под присягой, мельком заметив, что она назвала мою маму Бетти, точно та была её любимой тётушкой. – Вы так взъелись на меня из-за дивана, что я искал повода взъесться на вас в ответ.

– Хотя бы честно. – Приняла ответ она. – Я это ценю, как вы уже могли узнать. Но очень по-детски. Девушки не любят мелочных парней.

– О, так значит, я мелочный?

– Только слегка. Я жду вашего вопроса, и пора уже закругляться. Это у вас сейчас полдевятого, а у меня часы скоро пробьют одиннадцать. Я целый день рисовала и хочу прилечь.

– Так вы уже опробовали террасу? И как вам?

– Тут вы не солгали. По-настоящему чудесное место для рисования.

Внутри забарахтался червяк, так и подначивающий рассказать о том, какое впечатление на меня произвели её пейзажи Эль Пуэбло и Лос-Анджелеса, но я смолчал. Сам не знаю, почему. Не хотелось смущать, хотя скорее себя, чем её. Художнику всегда приятно услышать похвалу в свой адрес, но мужчине не всегда легко найти подходящие слова для похвалы. Я надолго погрузился в раздумья, не желая тратить свой последний вопрос на такую же ерунду, как жираф.

– Почему вы захотели стать художницей?

Эмма нахмурила дуги своих тёмных бровей и отвела глаза куда-то в сторону, словно там был написан ответ, которого она не знала.

– Довольно странный вопрос, учитывая, что я люблю рисовать.

– Это само собой, но пробиться в этой сфере очень сложно. – Любой вопрос я рассматривал с деловой точки зрения, и выбор мисс Джеймс казался мне далёк от трезвого восприятия жизни. – Вы больше двух лет обивали пороги галерей и пытались продать картины, но не опустили рук, хотя могли бы давно прилично зарабатывать на графическом дизайне или…

– Не для всех в этой жизни главное деньги, Джейсон.

Она впервые назвала меня по имени, но в этот первый раз оно прозвучало строго, даже холодно. Словно окунула меня головой в сугроб или облила ледяным дождиком.

– Вы знаете, что такое мечта? – Горячительность её голоса тут же обожгла после обморожения. – С самого детства я мечтала только об одном – рисовать. Мои родные верили в меня, подталкивали только вперёд, так что даже после двадцати лет я не поверну назад. Мне не интересно рисовать глупые открытки на заказ или оформлять сайты, сколько бы денег мне это не приносило. Хочу творить, создавать что-то прекрасное… Такое, чтобы у людей дух захватывало. Не знаю, понимаете ли вы…

Я понимал, ведь своими глазами лицезрел то, что сотворили её пальцы. Своего мисс Джеймс добилась сполна – то, что я увидел, захватило не только мой дух, но и всего меня. Если художник способен передать красоту простой улицы с таким волшебством, что тут же хочется там побывать, то он старался не зря.

Когда человек о чём-то рассказывает с таким жаром, ему невозможно не позавидовать. Я любил свою работу, но реклама для меня представляла своеобразную головоломку, которую нужно решить. Подобрать правильный ключик к продукту, клиентам и зрителям. Сгенерировать идею и передать тем, кто сотворит из неё продолжение. Мне нравился сам процесс, но ещё больше нравился итог в виде аппетитной зарплаты, которая подслащивала прозябание в этом мире.

Эмма сама воплощала идеи и видения мира. И сам процесс для неё был той сладостью, за которой гнался я или любой другой. Так выглядит страсть, даже больше – призвание. Находят его немногие, а если находят, нечасто остаются ему верны до последнего. Но мисс Джеймс хранила верность своей мечте, и только за одно это я зауважал её сильнее многих тех, кто достиг небывалых высот в карьере или жизни.

– Я вас утомила своими рассказами. – Неправильно поняла моё молчание собеседница. – Уже наверняка мечтаете отделаться от меня побыстрее.

– Вовсе нет. Меня вдохновили ваши слова. Теперь бы пустить это вдохновение в нужное русло.

Папка с эмблемой «Поп Тартс» – белые пузыристые буквы в синем контуре – никуда не сбежала и настоятельно требовала, чтобы на неё обратили внимание. Эмма оказалась права: уже половина девятого, а со всеми этими встречами и беседами я потерял кучу времени, так ничего и не выдумав.

– Меня и правда ждёт работа. – Смиренно покорился я бумажкам. – Кстати, забыл вас поблагодарить.

– За что это? – Изумилась Эмма. Её зелёные глаза позеленели ещё сильнее под тёплым светом люстры, которую я выбирал на пару с Вики.

– Я ведь злился на вас за то, что чуть не лишился работы. А на деле оказалось так, что вы меня спасли.

Мисс Джеймс пытливо склонила голову на бок, напомнив мне пса Ровера, который жил в нашей семье двадцать лет назад. Тот так же делал, когда слышал свои любимые слова «Ровер», «гулять» и «пора есть».

– Набурбониться. – Улыбнулся я, вспоминая, какой эффект это дурацкое слово произвело на мистера Амброуза и Дирка. – Новый слоган «Эван Уильямс», нашего клиента.

– Вы шутите?!

– Надеюсь, вы не обидитесь, что я позаимствовал ваше словечко для своей презентации. Всё вышло случайно, но клиенту понравилось, так что вскоре мы запустим рекламу для всех, кто хочет набурбониться.

Эмма долго не отводила глаз от моего лица, когда по её лицу ничего было не понять. Злится? Обижается, что украл её выражение? Хочет закончить работу своего бывшего и поставить мне второй фингал? Но внезапно квартира наполнилась её заливистым смехом. Так гогочут дети, когда их щекочешь. Мои племянники смеялись так же – чисто, звонко, словно весь мир – одна нескончаемая комедия, в которой кто-то поскальзывается на банановой кожуре.

– Поверить не могу! Это так круто.

– Вы так думаете? – Оживился я, похоже единственный несведущий, почему это словечко так всех забавляет. – Может, тогда поможете мне придумать рекламу для «Поп Тартс»?

– Фу, ненавижу их. Не печенье, а подошва. Или кусок мокрого картона.

Надо же, как совпадают наши вкусы. «Мистер Ши», кофе «Ла Коломб», ненависть к «Поп Тартс». А эта художница полна сюрпризов, как и её пироги со смертью.

– Извините, но реклама – это ваша сфера. Придётся вам отдуваться самостоятельно.

– Я боялся такого ответа. Ладно, попробую выкрутиться.

Когда пришло время прощаться, я на мгновение замешкался. Руки не потянулись за телефоном на столике, чтобы отключить звонок. Так бывает, когда засидишься в гостях. Вроде бы час уже поздний, но тебе так хорошо, что уже не хочется уходить.

– Я рад, что между нами буря улеглась. – Поддался я мимолётному откровению.

– Я тоже. В этой холодрыге мне только бури не хватало. – Усмехнулась Эмма и притворно поёжилась, хотя на ней был свитер, а батареи в доме жарили как в шале на Карибах. – Удачи вам с подошвой и картоном.

– А вам с картинами. Может, как-нибудь покажете? Интересно взглянуть на родной город глазами южной жительницы.

– Я подумаю. Доброй ночи.

Эмма отключилась, а я ещё какое-то время смотрел на погасший экран и не хотел двигаться. Как только я дёрну рукой, то реальность снова проберётся в мою жизнь, и мне придётся выдумывать невероятную ложь, чтобы заставить людей есть невкусное печенье. Как бы было проще просто рисовать то, что мне хочется! И не думать о том, что завтра может начаться мой последний день в «Прайм-Тайм».

Эмма

Младенцам в своих колыбельках с воздушными балдахинами и под мелодии каруселей спится не так крепко, как мне на небесном матрасе под завывания сердитой вьюги. Ещё ночь – и я привыкну к такому аккомпанементу жизни и этой перине, что мягче облаков. То ли покой после разговора с мистером Кларком – то есть Джейсоном – то ли природа, то ли возможность заниматься любимым делом и не заботиться о деньгах, но что-то определённо убаюкало меня.

Каким бы хозяин дома ни был жестокосердным и вспыльчивым, я благодарна, что он уговорил остаться здесь. Пожалуй, в каждом скрывается светлая сторона, какими бы тёмными порой поступками мы ни промышляли. Даже в чёртовом Гэбриэле Бертье наверняка порой виднеются просветления. Не просто же так он два года ослеплял меня.

Ещё валяясь в постели мне вспомнился наш разговор с Джейсоном, и я усмехнулась в подушку. Уже не терпелось взглянуть на рекламу бурбона с лозунгом, вроде «Набурбонься от души». Надо же, они вдохновились моим полётом фантазии. Я приложила руку к созданию рекламы! Если с художеством не получится, можно податься в маркетинг. Смех, да и только.

Интересно, что Джейсон придумал для рекламы «Поп Тартс»? Я попробовала парочку крылатых фраз, но получалась одна ирония.

В порыве веселья я схватила телефон и отправила абоненту «мистер Кларк» парочку своих идей – пусть посмеётся. Вчера я выяснила, что смех ему не чужд так же, как и недовольство.

«Поп Тартс». Начинка и бисквит – умрёшь, но будешь сыт.

«Поп Тартс» разверни – там бяка внутри.

Представив сконфуженное лицо Джейсона, я развеселилась ещё больше и выскочила из кровати, заряженная бодростью от его непредвиденной реакции. Почему-то мне доставляло удовольствие чуточку выводить его из себя.

Всё утро я предавалась беззаботному творению, пока жители Берлингтона просыпались и брели по холоду на работу. Не верится, что мои старания наконец окупятся. Всякому творческому воплощению нужен тот, кто разглядит в нём талант. Уилл разглядел его во мне, и, если удача и дальше останется верна мне, то я заработаю не только на кредит за квартиру, но и на безбедное будущее, а имя художницы Эммы Джеймс узнает если не весь мир, то хотя бы этот замёрзший городок на западе Вермонта.

Пока вещи, отправленные Сид авиапочтой, не дошли до своего получателя, я трижды перебрала скромный гардероб, уместившийся в чемодан. Для обеда с мистером Максвеллом младшим и его агентом нужно бы подобрать что-то более подходящее, чем свитер и джинсы. «Лабутены» отлично бы вписались в шик особняка Максвеллов, но второй раз так сесть в лужу – вернее, в сугроб – я не осмелюсь.

После дотошного разбора багажа я всё же остановила свой выбор на простом бордовом платье с длинными рукавами и пояском, но, пропутешествовав в скомканном виде через всю страну, ему не помешала бы встреча с утюгом. Ещё двадцать минут я убила на его поиски, не осмеливаясь спросить Джейсона, где в этом лабиринте вещей спряталась такая важная штуковина.

К моменту как королевский «бентли», что смотрелся неуместно в окружающей простоте, скрипуче подкатил к крыльцу, я уже натягивала ботинки и короткую дублёнку. Не самое изящное трио в компании с платьем, но в чемодан не уместился ассортимент целого магазина, потому пришлось довольствоваться тем, что есть. В этом голодные художники преуспели. Довольствоваться малым и надеяться на многое.

От предвкушения обеда я была немного на нервах, а кофеин от трёх чашек за мольбертом только ускорил моё сердцебиение. Как обычно, за тонировкой стёкол было не разглядеть Уилла за рулём. Я заперла дверь и совсем не грациозно продефилировала по прилипшему к земле снегу. Вьюга, налетевшая на Деруэй Айленд ночью, сбавила обороты. От неё остались лишь игривые пушинки, что осыпали мои волосы блёстками. Как только обзаведусь лишним капиталом, нужно бы купить шапку, наподобие той, что носила Виктория. Если такое творится в этих краях в начале декабря, то чего ждать к середине зимы?

Я открыла дверцу, уместила свою пятую точку на сидение, вежливо отряхнула ноги друг о друга, чтобы не наследить в салоне. В такой машине даже коврики дороже всего моего наряда, включая серебряную цепочку с жемчужиной, что бабушка подарила мне на шестнадцать лет. Первое взрослое украшение в моей шкатулке, которое я не снимала почти никогда.

– Ну и намело ночью! Но мне начинает казаться, что я влюбляюсь в зиму. – Заговорила я и, лишь захлопнув дверцу, заметила, что за рулём совсем не Уилл.

Незнакомый мужчина лет за сорок с тонким носом и подбородком-сердечком выглядел ещё строже, чем его пальто. По всей видимости, он не шибко-то радовался поездке в такую глушь за какой-то девчонкой, которая треплется о любви к погоде. Он удивлённо окинул меня взглядом, словно я не должна была здесь находиться.

– Добрый день, мисс Джеймс. – В вежливом тоне сифонила та же строгость, что и во всём его виде. – Я водитель мистера Максвелла и доставлю вас в поместье.

Прозвучало так чопорно, что с тем же успехом он мог сказать не «поместье», а «дворец».

– Меня зовут мистер Гримм.

– А я Эмма Джеймс.

– Знаю, мисс Джеймс.

Это все слова, которые водитель сказал мне за всё время пути. Не сразу до меня дошло, что следовало сесть назад. Там ведь самое место, когда тебя возит водитель? Потому меня пронзило его колким взглядом, когда я плюхнулась к нему по соседству. Но я не сведуща в таких делах, да и не знала, что за рулём сегодня будет не Уилл.

Внутри «бентли» повисла неловкость от неожиданной встречи, зато молчание позволило мне по-новому увидеть то, что снаружи. Проезжая по тем же путям, что вчера вёз меня Уилл, я открывала Берлингтон по новой и даже наметила парочку мест, которые бы удачно смотрелись на стенах галереи.

Подумать только! Ещё три дня назад меня вышвырнули из одной галереи, а теперь я прикладываю руку к созданию другой. Может, россказни о том, что на смену плохому всегда приходит хорошее, не такой уж и обман.

– А почему сегодня не мистер Максвелл за рулём? – Решилась спросить я, когда молчание стало совсем уж невыносимым.

– Мистер Максвелл очень занятой человек. – Разжевал мне элементарную истину мистер Гримм, как непутёвому ребёнку, что спросил, почему небо голубое. – Он почти никогда не садится за руль самостоятельно. Сейчас у него важная встреча, поэтому он будет ждать вас с мисс Калхун на месте.

Жизнь Хьюго Уильяма Максвелла младшего – одна сплошная важная встреча. Даже если так, можно было бы ответить не так уничижительно. А мисс Калхун, я так поняла, – та самая Сьюзен, агент по искусству. Уж надеюсь, хоть она ведёт себя не так высокомерно, как водитель и дворецкий. Похоже, все, кто служит у Максвеллов, автоматически заражаются манией величия.

Поместье произвело на меня такой же вау-эффект, как и в первый раз. Если не считать угрюмого мистера Гримма, которому так подходила его фамилия, то всё прошло по старому порядку. Врата разъехались, «бентли» вкатился на необъятную территорию, меня встретил не менее угрюмый Гилберт и лишил меня последней брони – согревающей дублёнки.

Дворецкий молчаливо завёл меня в столовую, где я пока не бывала. Казалось, в таком эпохальном доме новые комнаты вырастали сами собой. Стол уже был сервирован на три персоны: три стула с резными спинками, три набора столовых приборов и три салфетки, которые по правилам этикета следует уложить себе на колени. По бежевой скатерти и там, и тут разбросались холодные закуски, которые тут же хотелось запихнуть в рот. Посередине стола царила большая ваза со свежими тюльпанами, что хоть немного разбавляли съестной натюрморт живостью.

– Подождите немного, мисс. – Чуть склонил подбородок Гилберт. – Мистер Максвелл через минуту подойдёт.

Я чуть не присела в реверансе, когда дворецкий откланялся и удалился, оставив меня наедине с банкетом и самой собой. Стоило тяжёлым дверям закрыться, как тишина проникла в каждый пузырёк воздуха. Мне бывало одиноко в своей двухкомнатной квартире, сдавливало опустошённостью в доме мистера Кларка – как же Уилл не сходит с ума от тишины в таком огромном доме? У богатых свои причуды. Канонады и деревянные панели говорили сами за себя.

Отец Уилла и впрямь фанател от искусства, потому что даже столовую набил картинами, авторов которых я даже не знала. Я медленно продрейфовала вдоль парада полотен, отобранных под стать помещению – сплошь вазы с фруктами да чайники. Мой осмотр закончился у левого края стола, и глаза сами собой перешагнули на кулинарные изыски. Тарталетки с чёрной икрой и волованы с… чем-то не менее дорогим. Я невольно потянулась к канапе с виноградиной и кубиком сыра, когда дверь с грохотом распахнулась. Я отскочила от стола, как грязный уличный воришка, пытающийся стащить яблоко из палатки рыночного торговца.

Улыбка натянулась и тут же сдулась на моём лице, когда вместо Уилла ко мне навстречу вышла та самая Сьюзен, мисс Калхун, агент по искусству.

– Вы должно быть мисс Джеймс!

В этом доме всё становилось величественным, даже люди, попадающие сюда по своей или чужой воле. Мисс Калхун походила на артистку Бродвея. Рыжие волосы уложены неестественно-резкой волной на одну сторону, глаза пантеры доведены до ранга искусства палеткой теней – вот уж кто умеет обращаться с кистью. Пухлые губы – переспевшие персики, которые хочется сорвать и попробовать. Такую фигуру вытачивал скульптор, а одевал – итальянский модельер. Платье из зелёного шёлка так шло её глазам, так обволакивало фигуру, что эта женщина могла бы стать фирменным блюдом на столе.

– А вы мисс Калхун? – Растерялась я со своей укладкой «после душа» и в платье «из чемодана».

– Зовите меня просто Сьюзен. Мы с вами почти ровесницы. – Сделала она комплимент самой себе и чуть принизила меня, потому что ровесницей она была скорее Уиллу, который на восемь лет меня старше.

Вчера я наконец сделала то, что должна была ещё до прилёта в Вермонт. Поглазела на Хьюго Уильяма Максвелла в сети – навела справки, так сказать, о своём работодателе. Тридцатипятилетний наследник основателя «Максвелл Хортон», крупнейшей строительной компании штата, которую создал Хьюго старший на пару со своим приятелем Карлом Хортоном.

Начинали они с мелких застроек, но спустя сорок лет стояли во главе почти всех строительных объектов не только в Берлингтоне, но и в близлежащих городах. Я не стала вдаваться в подробности, но бизнес процветал до сих пор и приноси компании миллиарды. После кончины отца Уилл не стал у руля, предпочтя уйти в тень Карла Хортона и предоставив ему бразды правления. Но всё же остался одной ногой в игре – заседал в совете директоров и отвечал за инвестиционные фонды. Помимо прямой прибыли от «Максвелл Хортон» Уилл получал дивиденды от акций гигантов промышленной и технологической индустрий.

Этот человек мог чихать в доллары и спонсировать население какого-нибудь маленького государства в Африке, что он, собственно, и делал на досуге. Уилл подтверждал первое впечатление, которое сложилось у меня о нём ещё вчера. Каждый год миллионы долларов он жертвовал на благотворительность. Видно, мне повезло попасть под влияние его доброты, раз уж он пригласил меня главным художником в свою будущую галерею.

Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, Уилл заприметил во мне дар, но по лицу Сьюзен Калхун я прекрасно понимала, что ей мой дар не разглядеть. Она играла в другой лиге, где крутились наследники «Максвелл Хортон» и маэстро изобразительного искусства. Круги, в которые мне во век не попасть.

Высокомерно вздёрнув складный подбородок, мисс Калхун оглядела меня с головы до ног, почти не двинув глазами. Особый навык женщин, которые умели оценить другую, не показав того, что оценивают.

– Так вы та самая художница из Лос-Анджелеса.

– Видимо, она. А вы та самая Сьюзен Калхун.

– Видимо, она. – Приторно рассмеялась агентша. Непринуждённой беседы у нас не выходило. – Что вы думаете об идее Уилла?

Не мистера Максвелла, не Уильяма, просто Уилла. С особым ударением, словно помечала территорию. Всегда ли эта женщина была столь надменна или просто обозлилась на меня за то, что Уилл выбрал мою кандидатуру на пост его помощника по выбору картин для галереи? Шестое чувство подсказывало, что второе.

– Открыть галерею, которая бы раскрывала характер и всю суть города, показывала его красоту? – Правдиво отвечала я. – По-моему, блестящая находка.

– Уилл много делает для Берлингтона. – Кивнула мисс Калхун.

– Ты слишком нахваливаешь меня, Сьюзен.

За её спиной появился Хьюго Уильям Максвелл младший собственной персоной, и что-то в моей груди ёкнуло. Такие же чувства возникают, когда летишь на аттракционе вниз. В одном из своих сотен – как мне казалось – дизайнерских костюмов, с открытой улыбкой, Уилл украшал эту комнату лучше, чем позолота.

– Здравствуйте, Эмма. Очень рад снова вас здесь видеть. – От теплоты его взгляда разогрелся бы суп, что уж говорить обо мне. Но вслед за ним холодные глаза Сьюзен меня остудили. – Вы уже познакомились?

– И даже успели немного поболтать. – Умаслила его мисс Калхун.

– Тогда предлагаю сесть за стол и обсудить галерею всем вместе.

Когда предложение исходит от кого-то вроде Уилла Максвелла, оно звучит как мягкое указание. Даже если бы все кругом были против, никто бы не осмелился противоречить. Над такими, как он, витает аура власти, которой хочется безоговорочно подчиняться.

Мы расселись так, что они оба оказались напротив, точно выступали единым фронтом на переговорах. Я почти ничего не ела с утра – остатки лимонного пирога Бетти не в счёт – потому чуть не накинулась на блюда, как оголодавший зверёныш. Но движения Сьюзен были такими плавными и размеренными, что я невольно поддавалась их неспешности. Аккуратно откусывала тарталетку с красной рыбой, отламывала кусочек нежнейшего хлеба, накалывала идеальный ломтик сыра крошечной вилочкой.

Гилберт вошёл в столовую как по приказу – навык, отточенный годами службы в доме Максвеллов. Появляться как раз вовремя. Он подал нам горячее – запеченую утку в каком-то красном соусе – и овощи, после чего разлил по бокалам такое же красное вино и удалился.

По мне, так лучше бы мы сразу перешли к обсуждению галереи, но видимо в подобном обществе принято сперва насладиться светской беседой не о чём. Сьюзен с излишним любопытством порасспрашивала меня о том, нравится ли мне Берлингтон и где я остановилась, после чего с излишним любопытством углубилась в мою жизнь в Лос-Анджелесе и заслуги в мире искусства.

– Уилл рассказывал, что вы только начинаете свой творческий путь. – Говорила она, пережёвывая утку по мельчайшим кусочкам, как белочка – орешек.

Женщина так ест только в двух случаях. Или она на диете и пытается вытянуть из каждой крошки минимум калорий. Или рядом находится мужчина, перед которым она не хочет выглядеть прожорливым троллем. Но мне показалось, что мисс Калхун страдает и тем, и другим.

– Я могу знать какие-то ваши работы?

Вопрос отвлёк меня от неуместных наблюдений, и я слегка смутилась.

– Боюсь, что нет. Мои картины выставлялись всего в одной галерее «Арт Бертье» в Лос-Анджелесе, и вряд ли слава о них дошла до сюда.

Но Уилл каким-то образом прознал про меня, однако спрашивать его об это сейчас мне не хотелось. Если когда-нибудь эта женщина позволит нам остаться наедине, я задам мистеру Максвеллу вопрос, что мучил меня уже второй день.

– Всего одна галерея. – Брови Сьюзен прыгнули вверх. – И картины хорошо продавались?

Я глянула на Уилла, но тот, казалось, не замечал, что на меня устроили облаву. Аккуратно орудовал ножом с полным безмятежности лицом и присутствовал в нашей беседе как сторонний слушатель.

– Не так хорошо, как хотелось бы.

– О, как жаль. – Протянула Сьюзен тоном, говорящим, что ей совсем не жаль. – Должно быть, это очень тяжело, чувствовать себя недооценённым художником?

Канапе так и зависло в воздухе на полпути к моему рту. Да что ж она задумала? Принизить меня в глазах Уилла и смешать с грязью? Но зачем? Показать, кто тут главный? Выслужиться перед мужчиной, сидевшим бок о бок с ней? Что бы ни двигало этой зазнайкой, она явно нацелилась выставить меня в неприглядном свете и засиять на моём фоне новогодней гирляндой.

Однако на сей раз Уилл не остался в стороне. Его нож лязгнул о край тарелки, салфетка вытерла его губы, а потом они произнесли:

– Хватит расспросов, Сьюзен. Уверен, что творчество Эммы ценят по заслугам. Я видел её картины, и они чудесны.

– Спасибо. – Зарделась я, не зная, от чего сильнее. От его похвалы или от того, как ловко он осадил мисс Калхун. Та аж поджала губы от неудовольствия.

– Давайте лучше обсудим картины для зала, посвящённого Берлингтону.

– Отличная мысль! – Поддакнула Сьюзен. – Я как раз составила список примечательных мест, которые мы просто обязаны запечатлеть на холсте и разместить в галерее.

– Прекрасно. Может тогда, ты покажешь их Эмме как-нибудь?

Только не это, хотелось взмолиться мне. Вытерпеть общество этой женщины один на один – задача для кого-то с более крепкой нервной системой.

– Я как раз начала писать. – Вставила я. Уилл тут же заинтересовался, а Сьюзен усиленно загоняла помидор по тарелке.

– Вот как! И что это за место?

– Деруэй Айленд. Пейзаж из окон дома, в котором я остановилась. Вокруг – невероятный вид на реку, лес и холмы. Мне показалось, что такое зрелище нельзя обойти стороной.

– А вы не думали сначала посоветоваться с нами? – Уколола меня мисс Калхун, в который раз показывая, где моё место, но ей не удалось.

– Я был у вашего коттеджа, – одобрительно кивнул Уилл, – и лично лицезрел, насколько там красиво. Думаю, это прекрасный выбор, Эмма.

Два ноль в мою пользу. Мисс Калхун раздула ноздри от того, что я уже дважды выбиралась из её ловушек. Однако она не прекращала охоту и выставляла их снова и снова.

– Но в следующий раз будет лучше, если вы сначала согласуете с нами, какую картину собираетесь писать.

– Непременно. – Выдавила я.

Может ещё мне нужно было отчитываться, сколько сахара я кладу в соль и в какой позе сплю? Слишком явно читалась неприязнь на лице этой заносчивой и неукротимой женщины, но я была не в том положении, чтобы сбивать с неё спесь.

Остаток обеда походил на скучную пьесу в самом помпезном театре, куда тебя пригласили, но ты по всем параметрам не вписывался в обстановку. Мисс Калхун вовсю пыталась произвести впечатление и рассыпалась в познаниях живописи, словно пришла поучаствовать в конкурсе на лучшего агента по искусству или боролась за какой-то ценный приз.

– Вы видели натюрморты Мэтью Вонга? Критики часто сравнивают его с Анри Матиссом! Его работы только на первый взгляд кажутся примитивными, но что за стиль! Как жаль, что он покончил с собой.

– Амоако Боафо устроил настоящую цифровую революцию! Никогда не видела, чтобы картины африканского художника уходили на аукционе по одиннадцать миллионов долларов! Можете себе представить?

– А колумбийка Мария Беррио с её причудливыми коллажными композициями. В феврале прошлого года ее сольный стенд на ярмарке «Фриз». – Она обратилась ко мне. – В Лос-Анджелесе, кстати говоря, был полностью распродан еще до официального открытия ярмарки. Эмма, вы случайно не побывали там?

Когда же последний глоток жгучего кофе осел у меня на языке, я обрадовалась тому, что этот фарс подошёл к концу. Как же Уилл терпит эту ходячую энциклопедию живописи? Хотя он так часто отвлекался на свой телефон, который заходился писком от оповещений, что наверняка не слышал и половины этих разглогольствований. Если все их встречи проходят точно так же, тогда не мудрено, что вздорный характер Сьюзен Калхун не бросился в глаза мистеру Максвеллу. Ведь большую часть времени он просто смотрел в телефон.

– Извините, дамы, но меня ждут на совещании в офисе. – Не выпив и половины кофе, сказал Уилл. Он бросил салфетку с коленей на стол и поправил рукава рубашки, ослепив меня запонками, а затем и улыбкой. – Спасибо за чудесный обед, но мне пора.

– Как жаль, Уилл! Мы ведь так и не решили, кого лучше выбрать для зала: копии классических произведений двадцатого века или современных молодых художников? Мне, к примеру, приглянулся Антонио Финелли и его…

– Думаю, с этим мы сможем разобраться и позже. Я просто хотел познакомить вас обеих, раз уж мы будем работать вместе.

Мы схлестнулись взглядами с мисс Калхун, как рапиристы шпагами. Уверена, устрой мы настоящий поединок, она заколола бы меня одной своей неприязнью ещё до того, как я опустила бы свой шлем.

– Но у меня есть ещё более замечательная мысль. – Оживился Уилл, поднимаясь из-за стола. Шестое чувство снова зашептало мне на ухо, что его замечательная идея совсем мне не понравится. – Почему бы вам обеим не прокатиться по тем местам, что ты наметила, Сьюзен?

Меня пробрало под платьем, а мисс Калхун дёрнулась, как будто шпагой укололи её.

– Покажешь Эмме места, которые бы ты хотела видеть на стенах галереи.

– Действительно, прекрасная мысль! – Стянутым проволокой голосом произнесла Сьюзен, поворачиваясь ко мне с кислой, как поданное к столу вино, улыбкой. – Я на машине, так что с радостью захвачу вас с собой, а потом подброшу до дома.

– Очень любезно с твоей стороны, Сьюзен.

Как же. Такой любезностью только травить тараканов. Кого она хотела обмануть? Со мной такое притворство явно не прошло, ведь женщина всегда увидит в другой соперницу. Вся эта мишура из вежливости и радушия предназначалась совсем не мне, а мужчине, который был ослеплён экраном мобильника, но совсем не Сьюзен Калхун, как она того желала. Всё яснее неба над Лос-Анджелесом. Мисс Калхун надеялась урвать себе кусок Уильяма Максвелла и надеялась, что лживый нимб скроет её острые рога.

– Ну так что вы скажете, Эмма? – Сверкнула глазами мисс Калхун, не оставляя мне выбора. – Прокатимся?

Джейсон

– Как погодка в жарком Лос-Анджелесе? – Грубый, звучный голос Джима Макдугалла укусил мою барабанную перепонку.

За восемь лет работы бок о бок успеешь узнать человека почти так же, как собственную жену. Порой мне казалось, что мы с Джимом – старые супруги, что уже лет сорок устают друг от друга под одной крышей. Один всегда недоволен, а второй пляшет под его дудку. Несложно догадаться, кто из нас двоих на этой дудке играл и заигрался настолько, что я очутился в другой части материка.

И зная своего босса так хорошо, я сильно удивился, уловив в этом грубом голосе довольные нотки. Джим редко бывал доволен и редко звонил просто так, поболтать. Тем более, спросить о погоде на другом конце света, от чего ему там, в снежном Берлингтоне, теплее бы точно не стало.

– Слышал о твоих успехах, парень.

Так вот к чему этот звонок в конце рабочего дня. Слухи распространяются слишком быстро, и за четыре тысячи миль они долетели быстрее «Боинга». Прошёл лишь час после того, как представители «Поп Тартс» подписали контракт с «Прайм-Тайм» и обогатили нашу казну ещё на шестизначную сумму.

– Всего лишь работаю в привычном режиме.

– Не прибедняйся. Вычитал в корпоративном чате, что эти треклятые сэндвичи-печенья теперь тоже числятся клиентами компании.

А я уж на радостях решил, что Дирк лично позвонил моему боссу, чтобы рассказать об удачной презентации и похвалить мою находчивость. Но куда ему. Всё, что я получил от него, кивок и очередное:

– Ты не так безнадёжен.

Корпоративный чат охватывал все филиалы «Прайм-Тайм». Сотрудники в Берлингтоне, Лос-Анджелесе, Сиэтле, Финиксе и Хьюстоне получали информацию о делах компании из первых рук. Корпоративы, квартальные бонусы, закрытые сделки, грозящие иски, повышения и всё то, что случается с коллегами в других точках страны, размещалось на портале, и каждый, даже работник низшего звена, уже знал о том, что «Поп Тартс» поставили свои подписи, а я выступал креативным генератором идеи для их новой рекламы.

Правда, моей в том заслуги нет. Всю ночь я ковырялся в глубинах фантазии, но идеи мои были не аппетитнее самого печенья, которое мы были должны продать. Я уж точно не годился на звание «Лучший работник месяца», потому что меня снова спасла Эмма Джеймс.

Проснувшись утром с тяжёлой головой от четырёх часов сна и самокопания, я свыкся с мыслью, что сегодня меня ждёт провал. Чуда, как с «Эван Уильямс» не произойдёт, потому что я не представлю «Поп Тартс» ничего стоящего. Злясь на себя за ничтожность, на Джима – за то, что запихнул меня в калифорнийский офис, и на Дирка – за то, что он слишком сильно схватился за моё горло, я собирался было разозлиться ещё на мисс Джеймс, которая настрочила мне пять сообщений. И все они были насмешками над компанией, которую я должен был заполучить.

Глупые стишки о тошнотворном печенье. Однако прочитав их, я всё же не смог сдержать улыбку. Они подняли мне настроение, а потом осенили. Если заменить некоторые слова, то могли бы получиться неплохие лозунги для рекламы. Три из них я представил гостям из «Поп Тартс», и всё получилось.

«Поп Тартс» разверни – наслаждение внутри.

Все трое клиентов оценили идею, которую я нагло украл у мисс Джеймс. Теперь я уж точно обязан прислать ей корзину фруктов, букет цветов или большого плюшевого медведя в знак благодарности. Меня не уволят – по крайней мере, пока. И сам Джим Макдугалл звонил, чтобы лично поздравить с успехом.

– Признаюсь, – сказал он. – Я переживал за тебя. Это Лос-Анджелес, там выше ставки, но ты справился, парень.

– Спасибо, Джим.

Приятно слышать похвалу от босса, который снисходит до неё раз в десятилетие, но я – не герой. Я лишь умело выкрал идею и переделал. Так ли выглядит директор креативного отдела?

– Похоже, они там знали, кого требовать на эту должность. – Сказал Джим, и я насторожился.

– Требовать? Мне тут сказали, что кто-то настойчиво рекомендовал мою кандидатуру. Кто-то замолвил словечко. Я думал, что это был ты, Джим.

– Я? Ты в своём уме, Кларк? Ты нужен мне здесь. Без тебя Стив и Линда зашиваются и не могут сделать ничего толкового.

Теперь я и вовсе ничего не понимал. Дирк чётко сказал, что меня буквально посадили на этот стул, а сам он хотел отдать временную должность кому-то из своих фаворитов. Если не Джим самолично рекомендовал меня, тогда кто?

– А ты не знаешь, кто мог настоять на моей командировке, если не ты?

– Почём мне знать, парень?! У меня есть дела поважнее твоей персоны.

А вот и старый добрый – вернее недовольный – Джим Макдугалл. Он как доктор Джекил и мистер Хайд менял личины, но чаще всего превращался в чудовищное искажение самого себя, как сейчас.

– Ладно, я и так слишком отвлёкся. – Пробубнил Джим. – Продолжай в том же духе, у меня на тебя планы, Кларк.

И не дождавшись моих слов прощания, Джим повесил трубку. Планы на меня? Впервые слышу. Что вообще происходит в моей жизни? Какой-то аноним вступается за меня и отсылает в Лос-Анджелес, а невыносимый и унылый босс радуется моим триумфам. Чёрт знает что.

Я покачал головой и стал собираться домой. Все покинули офис, как борт тонущего корабля. Один я оставался верным капитаном в своей рубке, и Мона – верный старпом, который ни ногой с места крушения, пока не сбегу я. Она и прошлую начальницу так же дожидалась? Или я на особенном счету?

После вчерашнего ужина в «Боттега Луи» мы вели себя как обычно. Начальник и секретарша, ни больше ни меньше. «Здравствуйте» у лифтов, «отличная работа» после презентации. Со стороны и не разглядишь, что между нами электризуются ионы воздуха. Но порой и я не мог этого разглядеть. Мона оставалась загадкой за семью печатями, или за лёгкой тканью облегающего платья. Вчера сама пришла ко мне, сегодня выдерживала дистанцию. И сокращать её предстояло мне.

– Вчера получился неплохой вечер. – Я уменьшил его до расстояния вытянутой руки, когда остановился возле её рабочего стола. – Может, есть надежда, что мы его повторим? Сегодня ведь тоже есть, что отметить.

Я никогда не был писаным красавцем. Квадратное лицо, тяжеловатый подбородок и волосы непонятного каштанового оттенка. Рост – чуть выше среднего, привлекательность – чуть выше среднего, даже комплекция – чуть выше среднего, но перевес на стороне мышц, а не лишних сантиметров от сидячей работы и перекусов на ходу. Морщины уже стали собираться в уголках глаз, а через пару лет стянут мою кожу скрепкой. Но что-то притягивало девушек, заманивало, влекло, как побрякушки в ювелирном. Многие хотели меня примерить, даже те, кто не мог себе этого позволить.

То, как на меня вешаются симпатичные девчонки и какие томные взгляды пускают в мою сторону не такие симпатичные – уж простят меня все женщины мира – я заметил ещё в младшей школе. Тогда же у меня появилась первая «девушка», Мелани Джордж, правда, наши «встречания» не выходили за рамки совместного проделывания домашней работы и держания за руки возле качелей на детской площадке в Бэттери-парке. На ней же я впервые опробовал всю соль расставаний, а чуть позже прознал, что с девчонками можно не только держаться за руки.

С тех пор целое шествие разных девушек калейдоскопом украсило мою жизнь, и ни одна из них не задерживалась дольше двух месяцев. Удалось разве что Карен и Мэдисон, и то это было сотрудничество на взаимовыгодных условиях, чтобы не полезть на стену от скуки и одиночества. Но я не мерзавец и не охотник. Никогда не устраивал игр на спор и не бросал себе вызовов, не лгал и ничего не обещал взамен, только себя на блюдечке и весёлое времяпрепровождение, которое обычно заканчивалось одинаково.

Мама не знала о том, как легко я находил себе подружек и как легко с ними расставался. Она-то думала, что я всё ещё ищу ту самую единственную, только потому не женился, как Люк, не создал семью, как Вики. Наивная материнская любовь приукрашивала мой стиль существования, потому она частенько подбрасывала мне варианты на долгосрочную перспективу. Но из долгосрочного у меня была лишь работа, и брак как таковой меня не интересовал.

Отец был уверен, что я просто ещё не встретил женщину, которая взбунтовала бы моё сердце настолько, что я бы покончил с холостяцкой жизнью, как было у него с мамой. Люк подшучивал, что я просто не способен ни с кем делить свой дом, свой «порше» и свою жизнь. А Вики причитала, что со мной случился какой-то вселенский катаклизм, ведь не может в счастливой полноценной семье вырасти такая белая ворона, которая отвергает всё, что связано с браком. У меня перед глазами был наглядный пример долгих и крепких отношений, меня не бросали разведённые родители или девушка, с которой я был готов прожить остаток своих дней. Но никто из них не понимал, что мне просто хорошо одному, чтобы впускать в своё стабильное одиночество что-то настолько нестабильное, как женщину.

Потому, стоя у стола своей секретарши, я не собирался вести какую-то замысловатую игру или плести интриги. Вопрос в лоб, и только Моне решать, какой ответ выбрать.

– Почему бы и нет? – Пожала плечами она и закрыла какую-то папку, в которую пялилась предыдущие десять минут. – По четвергам в баре «Карл Штраус» два напитка по цене одного. Можем снова взять мою машину.

И тогда она снова выпьет не больше половины бокала вина и высадит меня на тротуаре в Палмс. А мне хотелось, чтобы вечер закончился по-другому. И, признаться честно, после разговора с Джимом у меня появилась корыстная цель. Мона не только восседала за столом секретаря и выполняла мои поручения с удивительной самоотдачей, но и знала всё обо всех в этом офисе. Она могла быть в курсе того, кто поспособствовал моему переводу, а меня сжирало любопытство, кто стоит за этой командировкой, что изрядно подпортила мне жизнь.

– Может, сегодня закажем такси?

Моя самоуверенность всегда работала. Строгая линия губ Моны расслабилась, а потом и вовсе исписала обнадёживающую дугу.

– Можно и такси.

Эмма

Если бы меня спросили, какая поездка была худшей в моей жизни, ещё вчера я бы назвала тот день, когда я сдавала на права в Миннесоте и чуть не сшибла дорожный знак и старушку в придачу. Или припомнила тот раз, когда в «БМВ» Гэбриэла въехал фургончик садовника, и тот устроил мелочные разборки прямо посреди проезжей части, хотя его бампер всего лишь на пару сантиметров вжался внутрь. Гэбриэл раздул из этой смехотворной аварии настоящую трагедию и добился того, чтобы водитель получил свою дозу неприятностей, после чего того уволили с работы. Ещё тогда мне бы увидеть истинное лицо своего любимого мужчины, но я ослепла от чувств и собственной глупости. Как жаль, что прозрела слишком поздно.

Но захлопнув дверь дома мистера Кларка, я устало прижалась к ней спиной и чуть не сползла вниз. Бесспорно, самой худшей поездкой стала сегодняшняя. Она обошла все остальные случаи и заняла первую строчку в хит-параде.

Пока нашу женскую компанию за обедом разбавлял Уилл, всё ещё было ничего. Молнии, что Сьюзен запускала в меня, отбивал его щит, но стоило ему сесть в машину и укатить с мистером Гриммом по своим важным делам, мы с мисс Калхун остались наедине в раскалённом пространстве взаимной неприязни.

Я всерьёз думала сбежать под предлогом плохого самочувствия, но знала: Уилл ждёт, что мы найдём общий язык и поможем ему с галереей. Сьюзен Калхун долгое время была его советницей, потому я должна вести себя по-взрослому хоть раз в жизни и найти точки соприкосновения с этой спесивой дамой.

Вот только они никак не находились. Мы расселись в полуметре друг от друга в её красивом серебристом автомобиле и пытались не взорваться от возникшего перенапряжения. Ремень безопасности сдавливал мою грудь, словно эта женщина заранее заколдовала его, чтобы тот расплющил меня при первой возможности.

– Думаю, нам стоит начать с кампуса Вермонтского университета. – С воодушевлением от своей идеи заговорила Сьюзен, заводя мотор. – Там находится знаменитое здание Олд Милл, с которого, собственно, и начиналось строительство университета. Первый камень в его основание был заложен маркизом де Лафайетом – будущим генералом и одним из лидеров американской революции.

– Что ж, показывайте дорогу.

Если с мистером Гриммом поездка не задалась из-за его молчаливости, то с мисс Калхун погрязнуть в тишине нам не грозило. Даже сейчас, когда объект её симпатий отсутствовал, она решила заполнить салон своей болтовнёй.

– А вы знали, что в этом университете учился Бен Аффлек?

– Нет, не знала. – Да и откуда, учитывая, что я про сам городок-то узнала несколько дней назад.

– А ещё два президента, Артур и Кулидж, а ещё изобретатели Томас Девенпорт и Джон Дьюи.

– Как интересно.

Сьюзен буквально завалила меня интересными фактами об этом месте, так что по приезду к старинному зданию из красного кирпича я выслушала подробную лекцию об истории основания, знаменитых выходцах и количестве студентов, населяющих кампус. Но несмотря на раздражающее просвещение мисс Калхун, я не могла не согласиться с её выбором.

Университет выделялся над белыми барханами треугольными башнями и переносил в прошлое, в атмосферу восемнадцатого века, во времена, когда заложили тот самый первый кирпич. Если перенести этот пейзаж на полотно, он станет бесподобным украшением галереи, передаст частичку духа пустым стенам. Если со вкусом Сьюзен Калхун касательно искусства я бы поспорила, то выбор мест для будущих картин одобрила с чистой душой.

Правда, налюбовавшись Вермонтским университетом, Сьюзен повезла меня дальше по списку, и мне захотелось забрать свои слова назад. Ричардсон-билдинг, масонский храм и бывшее здание оперы Ховард, конечно, сохранили дух старины, но показывали банальную сторону Берлингтона, не сильно привлекающую моё внимание. И мисс Калхун всё время трепалась, засыпала меня примечательными – по её мнению – фактами обо всех этих непримечательных зданиях. К середине нашей экскурсии я сдулась – мой интерес проткнула бездушность её выбора.

Какой же неинтересной станет экспозиция галереи, если запечатлеть все эти места! Но сказать об этом мисс Калхун – разворошить осиное гнездо. Поэтому я помалкивала в тряпочку и лишь кивала в нужных местах. Через полтора часа скучных передвижений по городу и любованию такими же скучными локациями, Сьюзен вбила адрес моего временного пристанища в навигатор и повернула к Деруэй Айленд. Она наконец-то оставила свои рассказы, словно заученные перед важным выступлением, и бросала на меня косые взгляды. Так делают те, кто хочет о чём-то спросить, но не решается.

– Так когда вы познакомились с Уиллом?

А вот и то самое, что так зудело у моей проводницы всю дорогу. Готова спорить, она и вызвалась моим гидом лишь за тем, чтобы выведать побольше.

– Буквально на днях. Разве мистер Максвелл не говорил вам?

– Лишь то, что нашёл превосходную художницу. – На слове «превосходная» каждая мышца её лица дёрнулась. Не знаю, видела она мои работы или не имела такого удовольствия, но в моих художественных способностях явно сомневалась. – Но где он вас откопал, ни словом не обмолвился.

– Откопать меня можно было лишь в одном месте, в галерее «Арт Бертье» в Лос-Анджелесе.

– Не поймите меня неправильно, Эмма. – Прозвучало так, что я обязательно пойму всё правильно, но оскорбление будет завёрнуто в вежливую обёртку. – Я ничего не имею против выбора Уилла, но он ведь не так разборчив в искусстве…

– Как вы.

– Я хотела сказать, не так разборчив, чтобы самому нанимать художника для такого ответственного дела.

Ну да, именно это она и хотела сказать.

– У меня уже был на примете целых список зарекомендовавших себя специалистов с богатым опытом и хорошей репутацией.

У неё на каждый жизненный вопрос припасён список?

– Поверьте. – Хмыкнула я, ничуть не оскорбившись. На высокомерие обижаться – себя не уважать. – У меня тоже богатый опыт, а о моей репутации не вам судить.

– Вы обиделись. – Вздохнула Сьюзен, делая вид, что ей очень стыдно.

– Нисколько. Просто не люблю, когда других судят, так толком их и не узнав.

– Вы правы, Эмма. Я вас не знаю, но знаю одно. Вы не подходите на эту роль.

Слава богу, к этому времени мы уже вывернули с городской трассы и двигались по двухполосной дороге по направлению к коттеджу мистера Кларка. Вдали виднелся дом мистера Леблана, мимо которого пролегал путь, так что терпеть оскорбления мне оставалось недолго.

– Мистер Максвелл сам выбрал для меня эту роль, мисс Калхун. – Я намеренно перешла на более официальный тон, потому что дружеский подходит для тех, к кому ты питаешь симпатию. Между нами же устоялась взаимная антипатия. – И если вы что-то имеете против, то разговаривайте с ним. Но в одном я могу вас заверить.

Сьюзен заинтересованно глянула на меня и остановила машину прямо напротив крыльца, замерзающего на холодном ветру Вермонта.

– В чём же?

– То, что мои картины пока не оценили по достоинству, не значит, что они того не стоят. По-настоящему слеп не тот, кто не видит, а тот, кто не смотрит. И если вы заранее смотрите на меня свысока, то вы по-настоящему слепа.

Как же мне полегчало! Тяжесть, сдавливающая грудь, освободила лёгкие вместе с ремнём, который я отстегнула. Вместе со словами, которые выплеснула на онемевшую от потрясения Сьюзен Калхун. Никто и никогда не смел так разговаривать с её величеством – было видно по набухшей вене на её гладком лбу, по побелевшим пальцам, стиснувшим руль.

– Спасибо за компанию, мисс Калхун, и за то, что подкинули до дома.

И пока эта женщина не успела открыть рта, капнуть в чашу моей самоуверенности дозу своего яда, я открыла дверцу машины и выскользнула на мороз. Снег давно перестал осыпать нас проклятьями, зато за его работу взялась мисс Калхун. Она так резко взревела двигателем и забуксовала в сугробе, что из-под покрышек пошёл пар, как и из её ушей, уж наверняка. Я не чувствовала никакой вины за свои слова. Некоторых нужно ставить на место время от времени.

Как только рёв машины смолк за окном, дом замер в тишине. Я переоделась в домашнее, затопила камин и заварила кофе, лишь бы горьковато-молочный вкус смыл с языка всё сказанное. Жаль, нельзя им промыть уши, чтобы смыть всё услышанное.

Приступ одиночества настиг так внезапно и так отчаянно. Эта поездка в Вермонт представлялась мне чистым листом с именем автора, с которого начинается каждая новая книга. Глотком свежего воздуха после отравления углекислым газом Гэбриэла. Лазейкой из безвыходного положения, в которое попала моя особо и не начавшаяся карьера.

Но чистый лист пока не хотел переворачиваться. От насыщенного и морозного воздуха я замерзала. А моя карьера так и осталась висеть на волоске, потому что высокомерная дама с искажённым восприятием искусства могла в любой момент нашептать мистеру Максвеллу, что я занимаю чужое место.

Мне срочно понадобилось позвонить кому-нибудь и пожаловаться на всё, что случилось. И только один человек был мне настолько близок, чтобы излить ему душу.

Но Сид сбросила звонок и отписалась коротким:

Прости, дорогая. На встрече. Перезвоню.

А больше и набрать-то некому. Целая телефонная книга номеров, а поговорить больше не с кем. Повезло же мистеру Кларку. Даже если он почувствует себя одиноко там, в моей квартирке, он может позвонить маме, отцу, Виктории или старшему брату. Услышать родные голоса и на мгновение очутиться здесь, в Берлингтоне, где каждая снежинка как родная. Я потеряла такую возможность, когда погибли мои родители, когда умерла бабушка.

Совершенно глупая, нелепая и смехотворная мысль тронула что-то в голове, и руки сами нашли нужный контакт в телефоне. Одна кнопка, и тот уже запустил серенаду гудков на другую сторону света.

– Эмма?

Мистер Кларк удивился, увидев меня на экране, не меньше, чем удивилась я, позвонив ему. Сама не знаю зачем. В каком-то смысле он переживал сейчас то же, что и я. Переезд в незнакомые края, адаптацию, новый этап в жизни. Но видно он справлялся лучше моего, раз на заднем фоне прошествовал официант, слышались чужие голоса и играла тихая музыка. Да он в баре! Получает удовольствие от жизни, один или с кем-то, но явно не в том положении, чтобы болтать с малознакомой художницей, что ещё вчера выводила его из себя.

– Простите, Джейсон, вы заняты. Не хочу вам мешать, поэтому…

Он поднял глаза куда-то поверх телефона и тряхнул головой.

– Ничего страшного. У меня есть пара минут. Что-то случилось? – Обеспокоенно спросил он, а потом усмешка сощурила его карие глаза. – Снова разбили что-то?

– Не волнуйтесь. – От наших перебрасываний колкостями грусть куда-то отступала. – Всё, что пострадало от моих рук, так это ваш запас кофе. – Я отсалютовала ему кружкой, и он улыбнулся.

– Тогда мы квиты, потому что я усиленно опустошаю ваш. – Снова выискивающий взгляд в сторону, точно он ждал чьего-то прихода. – Так почему вы звоните?

– Если честно… просто хотелось с кем-то поболтать. – Только произнеся это вслух, я поняла, насколько жалко выгляжу. – На вашем полуостровке слишком безлюдно.

Мне показалось, «безлюдно» прозвучит не так ужасно, как «одиноко».

– Но я правда не хотела вас отвлекать, так что, наверное, я положу трубку.

– У вас что-то случилось? – Вдруг участливо спросил мистер Кларк, придвинув телефон поближе, чтобы лучше меня слышать, и чтобы я лучше слышала его. – Вы выглядите расстроенной.

– Просто всё кажется… не таким, как я ожидала.

В доме слишком пустынно, я никого не знаю, кроме Уилла, но тот пропадает на своих важных заседаниях и подсылает присмотреть за мной отвратительную женщину, которая за полтора часа извела меня своей компанией, ещё и унизила. Как художник, тем более начинающий, я получала немало критики в свой адрес, но никто ещё не намекал мне, что я бездарность и место моё не здесь. Что вместо меня хотели бы видеть кого-то, цитирую, «более опытного и талантливого».

Взгляд мистера Кларка потеплел. Я и не думала, что его глаза могут истекать мёдом, ведь обычно в них прыгали чёртики и жгли свои костры.

– Так бывает, когда жизнь резко меняется. – Мягко изрёк он свою мудрость. – Вас, можно сказать, выкинули с корабля на холодную льдину в открытом океане, а кругом только вода и никаких лодок, чтобы подобрать вас. Я понимаю, что вы чувствуете, потому что, признаться, чувствую что-то похожее.

– И как же вы выплываете из этого океана?

– Гребу, что есть сил. Кстати, я хотел поблагодарить вас. Снова.

– За что теперь?

– Ваши шутливые сообщения утром…

– Ах да, простите за них. Было какое-то весёлое настроение, и я подумала, что будет забавно. Но очевидно, что нет.

– Эмма, вы – просто талант! Я…

Я не успела дослушать, что же такого случилось с моими стишками, как где-то за кадром послышался женский голос:

– Ну вот я и вернулась.

Он там с женщиной! Развлекается по полной, а я донимаю его своими звонками и жалобами. Как глупо получилось.

– Всё-таки я не вовремя. – Наспех бросила я. – Простите, не буду больше вам докучать. Хорошего вечера.

– Эмма…

Медовые глаза превратились в белый экран, барная музыка обратилась белым шумом. Всё в этом городе было белым. Как и чистый лист моей книги, которая пока никак не писалась.

Кисти и краски столько раз спасали меня от одиночества, скуки и боли, что я хваталась за них, как наркоман за новую дозу, лишь бы унять это ноющее чувство в груди. Вот и сейчас, оставшись наедине с сомнениями и самой собой, я влезла в пятнистую от краски футболку мистера Кларка, прихватила с собой кофе и удалилась в единственное место, которое точно было моим. На террасу, где мольберт так же одиноко дожидался моего возвращения и ласк ворсистых кистей.

На холсте пока появились лишь заснеженные шапки елей и кусочек неба, уходящий в неведанные дали. Солнце уже начинало ласкать макушки деревьев – идеальный момент, чтобы запечатлеть его на века. Оранжевые блики разбавят белизну пейзажа и насытят его пустоту цветом.

Вот уж где одиночество не давит на плечи. Расправив их, как птица крылья перед полётом, я собиралась взлететь и обрести свободу. Именно так я ощущала себя перед мольбертом. Краски были моим ветром, а кисти – крыльями. Если я не знала, куда держать путь, то просто взмахивала ими и летела, куда глаза глядят.

Джейсон

Звонок мисс Джеймс слегка огорчил меня. Она позвонила как раз в тот момент, когда Мона заказала у бармена «Мохито» и бурбон «Эван Уильямс» и сбежала в уборную. Заказала шутки ради, но я был не против вспомнить вкус молодости.

Сперва я подумал, что этот звонок – предвестник катастрофы. Мисс Джеймс снова угодила за решётку, разбила мою машину или затопила мой дом ко всем чертям. Но ей просто нужна была компания. Как жаль, что я не смог её составить, потому что Мона вернулась совсем не вовремя.

– Ваша девушка? – Просто спросила она, усаживая на барный стул рядышком свою извилистую фигуру, которую в баре не оценил разве что слепец. Спросила так, словно была бы не против, позвони мне девушка, жена или даже дочь. И это безразличие отчего-то вызвало у меня раздражение.

– У меня нет девушки.

– Сложно в это поверить. – Так же ровно сказала Мона, принимая свой «Мохито» из рук бармена.

– Я так хорош? – Пошутил я, даже не напрашиваясь на комплимент.

Мона поддержала шутку и оглядела меня с ног до головы, как бы оценивая книгу по обложке.

– Не так уж и плох. – Улыбнулась она и нашла губами трубочку. – Так дома вас не ждёт никакая женщина?

Сразу три, так что я счастливчик каких поискать. Мама, Виктория и Софи, её дочурка и самое милое создание, которое вообще появлялось на свет. А я, между прочим, пеленал всех четверых младенцев своих брата и сестры, так что знал, о чём говорю и мог подписаться под каждым своим словом. Ей всего четыре, а она уже поддалась неконтролируемым чарам Джейсона Кларка.

Когда в доме Виктории и её мужа Адама намечалось торжество, Софи первой выскакивала к дверям с криками «дядя Джейси!» и замирала на полпути, если вместо меня видела какого-то другого гостя. Все её художества в виде моих кривых портретов или почти точной копии моего домика на природе, который так ей нравился и где она больше всего любила бывать, завешивали мой холодильник и стену над камином, но перед приездом гостьи я все их снял и на время отправил на чердак к остальным безделушкам. У меня гостила настоящая художница из города мастеров любых жанров, и я не знал, как она отнесётся в дилетантской галерее из каракуль и неправдоподобных пейзажей пока ещё неопытной художницы. Хотя моя племянница даже в четыре рисовала получше некоторых современных выскочек, изображающих не бог весть что и выдающих это за высокое искусство.

Хотя, моя племяшка и новая обитательница дома нашли бы общий язык, ведь обе брали кисти в руки чаще, чем вилку. Эмма сидела на кофейной диете, а Софи… что ж малышка ещё не вышла из того возраста, когда ела бы мороженое на завтрак, обед и ужин.

Но вряд ли Мона имела в виду моих женщин из семейства Кларк. Скорее тех, кто хотел бы занять их место в моём сердце, но количество мест было строго ограничено. Я бы расширил их, родись у Люка или Вики ещё один ангелочек с карими глазами Кларков, но сестра всегда мечтала лишь о парочке детишек, а брат после третьего хулигана заявил, что отказывается снова пытаться заполучить копию Софи.

– Каждый раз из Синтии вылазит ещё один я, только более красный и более шумный. – Отшучивался он. – Этой семейке уже хватит орущих мужчин, а то Синтия объявит мне забастовку.

На секунду я вернулся домой и обнял всю свою семью хотя бы мысленно. Больше в Берлингтоне меня никто не ждал. Разве что…

Я представил Мэдисон, одиноко попивающую вино в нашем баре на Пайн-плейс , а потом Карен, укладывающуюся спать на взбитые подушки, и покачал головой. Ни одна из них не питала иллюзий о совместном будущем и играла лишь эпизодическую роль, согласившись на редкие встречи пару раз в месяц, если кому-то из нас становилось слишком скучно.

– А ты? – Задал я встречный вопрос.

– Свободна как ветер. Недавно разбежалась кое с кем и пока не ищу ничего особенного.

– Так я значит – ничего особенного?

– Насчёт особенного пока не уверена, но что ничего, это уж точно.

Ровно две порции «Мохито» и «Эвана Уильямса» мы продолжали вести счёт по количеству кокетливых замечаний в адрес друг друга, но в конце концов мне начинало надоедать. Время от времени нужно перчить скукоту жизни и поддаваться флирту, но пока мой язык занимался кокетством, мысли возвращались к звонку Эммы и её грустному выражению лица. Как же сильно я понимал её чувства. Я не чувствителен, да и сентиментальности во мне на цент веса, но оказавшись за тысячи миль от привычной жизни, вспомнил, что и моему заледеневшему сердцу они не чужды.

Да, к тридцати годам становишься тряпкой, начинаешь скучать по дому и желать более глубоких разговоров, чем глупого флирта с красивой девушкой. Я отчаянно старел и не успел этого заметить, пока пропадал на работе.

Когда Мона осушила вторую порцию, я вспомнил, зачем позвал её сюда.

– Ты ведь давно работаешь в «Прайм-Тайм»? – Начал я издалека.

– Уже четыре года.

– Так ты почти ветеран.

– Что-то вроде того. Предыдущие секретари не задерживались дольше пары месяцев. С Дирком тяжеловато уживаться под одной крышей.

– Мне ли не знать. – Буркнул я. – Ты, наверное, знаешь всё и обо всех…

– Что-то подсказывает мне, что ты пытаешься меня о чём-то спросить.

– Ладно, подловила. – С усмешкой выдохнул я. Очевидно, я силён во флирте, но не в выведывании информации. – Может, ты слышала что-то о том, кто рекомендовал меня на замену твоей начальнице?

– А почему тебе так важно это узнать?

– Просто люблю быть в курсе всего, что творится в моей жизни.

– Не самое хорошее качество. – Подметила Мона, стуча ноготком по пустому бокалу. Я понял намёк и попросил бармена обновить. Похоже сегодня расходиться перед дверями моей квартиры мы не собирались. – Не так-то просто всё всегда держать под контролем.

Получив свой коктейль, она тут же присосалась к нему, подтверждая свою глубокую мысль. Сегодня держать себя под контролем она не собиралась.

– Прости, но я ничего такого не слышала. Дирк – та ещё заноза в заднице, но и у него есть светлая сторона. Он не любит болтать лишнего, особенно о том, что касается работы. Всё, что могу посоветовать – обратись к нему.

Так и представил, как Дирк брызжет слюной на меня через свой громадный стол, а его вена на бычьей шее лопается от натуги. Нет уж, спрашивать у Дирка Бёртона напрямую я не собирался. Мне всё ещё были нужны моя работа и моя жизнь.

Рука Моны мягко легла мне на локоть, а малиновые губы, которые она усиленно подводила в уборной томно проговорили:

– Не хочу говорить о Дирке. Лучше возьми себе ещё бурбона и поговорим о нас.

Раз уж женщина сама просит. Я маякнул бармену и через полчаса уже вызывал такси до дома Моны. Раз за разом одна и та же схема работала с ювелирной точностью. Сегодня мне не нужно выдумывать креативные концепции для клиентов, так что можно было направить креатив по другому адресу.

Надеюсь, у мисс Джеймс там всё в порядке. Я вытряхнул свою новую знакомую из головы и открыл дверцу такси перед Моной. Сознание уже изрядно захмелело, поэтому в нём могла уместиться только одна девушка. Несложно догадаться, какая в этот момент.

Эмма

От солнца остался лишь красный развод вдали, остальное же небо погрязло в сумраке вечера. Два часа рисования без перерыва очищают разум, но утомляют мышцы. Я выключила свет на террасе, и ночь тут же подобралась к дому ещё на шаг.

Камин во всю трещал и почти сожрал все дрова, так что пришлось идти в кладовку за новой охапкой. В нашем доме в Миннесоте никогда не было камина. Такую роскошь могли позволить себе лишь некоторые из моих подруг, и я всегда мечтала, что когда-то буду греть руки о свой собственный очаг. Когда-нибудь, когда стану старше и буду сама управлять своей жизнью.

Но планы не всегда воплощаются в жизнь. Я выросла, но управлять своей жизнью так и не научилась, ведь это не новенькая кофемашина – к ней не выдаётся инструкция. А как было бы проще, если бы каждое решение за тебя принимал буклет с алгоритмом действий сразу на десяти языках.

Подкинув поленья в жерло камина, я закрыла открытое пламя решёткой, пробралась в спальню мистера Кларка ещё раз за каким-нибудь захватывающим романом и забралась с ногами в кресло. Пусть хотя бы книга захватит меня, чтобы не слышать эту надоедливую тишину.

Сид так и не перезвонила, хотя её деловая встреча наверняка давно закончилась. Она была парусом моего корабля – могла нести меня вперёд на всех парах, но иногда в наших отношениях наступал штиль, и я жалкой посудиной в безветренную погоду дрейфовала на волнах. Как любой человек искусства, Сид Брэберн была ветрена. Такую сложно поймать и легко упустить. Сегодня она рядом с тобой и готова вытащить из любой пучины, а завтра предаётся гламурной жизни где-нибудь в Беверли-Хиллз в особняке богатого и знаменитого актёра и вряд ли вспоминает о тебе. Такая уж Сид. И ты мог либо принимать её такой, либо она исчезала с твоих горизонтов.

Триллер с обложкой туманного леса и жутким силуэтом не сильно-то походил на хорошую компанию в такой заброшенной местности, но на полках мистера Кларка не нашлось ни одного романа для одиноких девушек, так что выбирать не приходилось. Я только успела прочитать пару напряжённых глав, как какой-то посторонний звук ворвался в уже приевшуюся тишину. Я оторвалась от книги и лихорадочно оглянулась на окна. Когда едешь куда-то, свои привычки, как правило, увозишь с собой. Складываешь в чемодан вместе со сменным бельём и любимой расчёской. Привычку оставлять окна не занавешенными уж точно нужно было оставить в Лос-Анджелесе. Там и мысли не возникнет, что кто-то станет заглядывать в них с улицы – на третьем этаже сделать это сложно.

Но здесь… Любой проходящий мимо мог подойти к панорамным окнам и подсмотреть за всем, что творится внутри. И прямо сейчас кто-то мог стоять там и наблюдать за мной. От одной мысли об этом меня забила нервная дрожь. В такой глуши станешь пугливой! Отложив книгу, я метнулась к окнам и задёрнула все шторы, спасаясь от посторонних глаз. Проверила замок – хотя бы эта привезённая из дома привычка оказалась очень кстати. Дверь заперта на два замка. Я здесь в безопасности. Мне сразу полегчало.

Кому ты нужна, Эмма Джеймс! Тряхнув головой и прогнав надуманные мысли, я вернулась к своей жуткой компании у камина. Но только раскрыла книгу, как скрипучий звук где-то на улице снова прокрался внутрь дома. Спокойно, это всего лишь ветер странствует за окном и пугает меня своими шутками. Но ветер не шагает по крыльцу, а звук так сильно походил на то, как снег поскрипывает под подошвой. Хлопок. Вот чёрт! Это уже не смешно!

Я со страхом откинула книгу и вжалась в кресло. Неужели за дверью и правда кто-то ходит! Мистер Максвелл что-то говорил о медведях – мог ли один из них забрести сюда из леса на огонёк? Не припомню, чтобы в списке мистера Кларка был пунктик о том, что делать на случай визита дикого и свирепого зверя.

Теперь я ни на шутку разволновалась. Адреналин забегал по венам и заколол где-то под ребром острыми иголками. Такое чувствуешь, когда идёшь по тёмной, безлюдной Слосон-авеню в Южном Лос-Анджелесе, где в любой момент на тебя может выскочить грабитель или псих с ножом. Только в этом забытом местечке на тебя может выскочить медведь!

Раздался громкий стук. Я закричала. Ну всё! Мне конец! И он стучится в дверь.

– Джейсон?

Но вряд ли у смерти приятный женский голос и вряд ли бы она предупреждала о своём присутствии. Я застыла перед дверью и перевела дух. Это всего лишь поздний гость, вернее, гостья. Вот я идиотка!

– Джейсон, это я! Открой! Не держи меня на холоде!

Открывать какой-то незнакомке не было ни малейшего желания, но держать несчастную женщину на морозе тоже нельзя. По зажжённому свету в окнах гостья давно поняла, что в доме кто-то есть, так что затихариться не выйдет. Я сделала парочку глубоких вздохов и отперла замок.

– Оу. – Только и сказала женщина, отшатнувшись от меня, точно это я была бурым медведем, завалившимся к ней.

Симпатичная брюнетка в драповом пальто с меховой оборкой и в высоких сапогах на каблуке переминалась с ноги на ногу и не знала, как реагировать. Один её прикид смотрелся дороже половины моего гардероба, а личико и вовсе будто соткано из рекламы премиальной косметики – я могла себе позволить такую лишь в виде пробников в магазинах «Сефора» или «Бобби Браун». Её длинные волосы запорошило снежинками, а напудренные щёки покрылись естественным румянцем от мороза. В глазах – миллион вопросов. Ошибиться адресом она не могла – на Деруэй Айленд сложно спутать дома, когда их всего-то восемь штук на бескрайнем полотне природы и номер каждого громадными цифрами прописан на ярком, красном почтовом ящике.

Вряд ли эта мадам – ещё одна неизвестная мне сестра мистера Кларка или дальняя невежливая родственница, заявившаяся в гости на ночь глядя. В такое время сюда могла наведаться только коллега из-за какого-нибудь форс-мажора, ну или…

– Э-э-э, привет? – Наконец заговорил хоть кто-то из нас, и в этом вопросе незнакомка оказалась смелее. Она также изучала меня, как экспонат в музее непонятных фигур.

– Здравствуйте, вы кого-то ищите?

– Джейсон дома? Это ведь его дом? – Неловко улыбнулась женщина, провела по волосам рукой с кольцом, блестящим от камней и золота. – Я вроде выпила всего бокал, чтобы забыть адрес.

Как вообще она попала сюда? За спиной не виднелось машины, а в таких сапогах разве что до такси можно дохромать. Шпильки и сугробы – вещи несовместимые.

– Нет, вы пришли по адресу. Вот только Джейсона сейчас нет. – Объяснила я, и женщина стрельнула глазами вглубь дома, чтобы убедиться. – Он в командировке.

– Оу…

– В Лос-Анджелесе.

– Оу…

– А я временно здесь живу.

Считанные секунды гостья измеряла меня пристальным взглядом, пытаясь разобраться в моём статусе. Отчего какая-то девушка живёт в доме её дружка?

– А вы его… девушка? – Уточнила она, глянув на футболку мистера Кларка, что болталась на мне.

И я разразилась глупым смехом. Девушка мистера Кларка? Да Джейсон – последний парень на планете, кого можно принять за моего кавалера! Грубый, самовлюблённый наглец со списком требований – не мой типаж идеального мужчины. Этой красотке не имело смысла его ревновать, но её густо подведённые глаза так и метали искры ревности.

– Девушка? Нет, что вы! Я просто временно снимаю этот дом и присматриваю за ним, пока мистер Кларк не вернётся. – Она заметно расслабилась и подобрела. – А я так понимаю, его девушка – это вы?

Но Виктория упоминала, что Джейсон не заводит девушек дольше, чем на пару недель.

– Не то, чтобы девушка. Но можно сказать и так.

Ничего не понятно. Девушка, которая не девушка, продолжала стоять на пороге и охлаждать гостиную холодом улицы и своим взглядов. Её явно не устраивало, что она нашла меня вместо хозяина дома и ради меня потратила столько времени, добираясь сюда по занесённым снегом дорогам.

– Джейсон ничего не говорил мне о том, что уезжает в Лос-Анджелес. – Призналась гостья с плохо прикрытой обидой. – И его мобильный не отвечает.

– Его отправили внезапно. – Попыталась зачем-то я оправдать мистера Кларка.

– Ну, он мог бы и позвонить… – Промямлила себе под нос женщина.

То же самое я подумала и о ней самой. Могла бы позвонить, прежде чем наведываться сюда. Видно, она любила делать сюрпризы «не совсем парням» и заявляться без приглашения. Мы постояли в неловком молчании, обе не понимая, как закончить эту спонтанную встречу. Я успела замёрзнуть – ткань футболки хоть и была качественной, но холод пропускала, как сетка – воду.

– Могу я заглянуть ненадолго? – Вдруг спросила девушка, всё ещё заглядывая за мою спину, будто пытаясь поймать нас с поличным. – Мне нужно в туалет.

– Ну… ладно, заходите.

Как же здорово было закрыть наконец дверь и очутиться в тепле дома. Правда, не совсем здорово, что этим теплом дышала незнакомка. Она, не стесняясь, прошла вглубь дома и без подсказок нашла уборную, а я продолжала расхаживать по гостиной в ожидании, когда она оставит меня одну. Нужно быть осторожным в своих желаниях. Мне хотелось компанию – компания свалилась мне на голову. Только не та, что я ждала. Распивать чаи на пару с недевушкой мистера Кларка? Нет уж, спасибо.

За дверью туалета раздавалась какая-то мышиная возня. Гостья слишком долго не выходила, и мне стало неловко – точно я подслушиваю, поэтому я оставила свой бдительный пост и пошла на кухню заварить ещё кофе и найти что-нибудь съедобное на ужин. Пора бы выбраться в магазин и купить нормальной еды, а не забивать желудок одними кофейными зёрнами и «Орео», что нашлось на верхней полке.

Крфемашина забурлила, заглушая посторонние звуки. А девушка так и не появлялась. Зазвонил домашний телефон, и я на мгновение замерла в нерешительности. Мистер Кларк оставил кучу чётких инструкций, но про то, что делать с телефоном, упомянуть забыл. Стоит ответить или игнорировать всех звонивших? Я решила не отвечать и занялась кофейником, как услышала из гостиной:

– Алло?

– Какого чёрта… – Прошептала я и, бросив чашку наполовину пустой, почти выбежала из кухни.

Знакомая мистера Кларка стояла себе у столика, как хозяйка в собственном доме, и без зазрения совести болтала по телефону.

– Вам нужен Джейсон? – Изумилась она. – А кто его спрашивает?

– Что вы делаете? – Разозлилась я и замахала руками перед хамкой, но та не обращала на меня внимания. Точно я муха, жужжащая под носом. – Вы не можете…

– Мэдисон? Какая ещё Мэдисон?

– Положите трубку. Какое вы имеете право?..

– Девушка? – Охнула гостья и тут же пошла красными пятнами, а потом истошно завопила в трубку: – Девушка? Это я его девушка!

Дело принимало серьёзный оборот. Мистер Кларк не предупреждал меня о том, что мне придётся разнимать двух его подружек, пусть они и сцепились по проводу, а не лицом к лицу.

– Послушай сюда, мерзкая потаскуха! – О-оу. Симпатичное личико исказила такая яростная гримаса, что даже я отступила. – Мы вместе уже четыре месяца! Не знаю, что ты там себе возомнила… Что?! Да я тебя на куски порву!

Но объект её ненависти скрывался слишком далеко, поэтому под горячую руку мог попасть скорее телефон, статуэтка собаки на столике или даже я. Такой расклад меня не обрадовал. Пора заканчивать этот спектакль и вышвыривать незнакомку вон.

Я решительно сделала шаг к ней и нажала на кнопку на телефонной базе. Звонок тут же оборвался.

– Алло? Алло! – Закричала визитёрша в трубку, а потом оглянулась и увидела мой палец на кнопке. Моя афера была раскрыта. – Какого чёрта вы сделали?

Я почувствовала себя хот-догом – она с таким голодом воззрилась на меня, словно готовилась проглотить со всеми потрохами. Так удав смотрит на беззащитного кролика.

– Вы ворвались в мой дом и устраиваете здесь чёрт знает что. Вы не имели права отвечать на звонок и уж тем более…

– А ты, значит, имеешь право встревать в мой разговор?

Слишком резко она перешла на «ты» и стала тыкать в меня не только своим пренебрежением, но и пальцем в грудь. Я остолбенела от такой грубости.

– Я здесь живу вообще-то.

– Так значит, и ты тоже?

– Что, тоже?

– Ещё одна девушка Джейсона?

– Что? – Я нервно засмеялась. – Я уже сказала вам, что я снимаю дом.

– Ну, конечно! Джейсон никого не подпускает к своему дому и к своим… – Она зыркнула на футболку. – Вещам!

– Пожалуйста, уходите и не устраивайте здесь скандал. Я знаю мистера Кларка меньше недели.

– Ну, конечно! – Вновь всплеснула руками крикливая дама. – Думаете, я такая дура?

– Я ничего не думаю. Я просто хочу спокойно провести вечер.

– Ну, а я хочу, чтобы этот засранец всё объяснил! Я угробила на него столько месяцев! Думала, у нас всё серьёзно! Вы хоть знаете, каково это? Когда тебя обманывают с другой?

– Не поверите. Но прекрасно знаю.

Швы на заштопанном сердце разошлись, и рана снова засаднила неприятным покалыванием. Я не могла не посочувствовать этой девушке, а от Джейсона я и вовсе такого не ожидала. Да, он не самый приятный тип, но играть двумя девушками одновременно? Так поступают только бабники, вроде Гэбриэла. Виктория оправдывала брата, но, видно, зя.

Ни одна женщина, даже такая наглая и взбалмошная, как эта, не заслуживает такого обращения.

Её глаза заслезились, а из-под внушительного слоя пудры проступили бисеринки пота. Девушка металась вокруг и причитала, не желая оставить меня в покое.

– Если знаете, тогда какого чёрта спутались с несвободным мужчиной?

Похоже, она отказывалась верить в то, что меня с мистером Кларком не связывают никакие отношения.

– Я уже говорила вам, что мистер Кларк и я…

– Не вешай мне лапшу на уши!

– Мне очень жаль, но вам лучше уйти. – Я не выдержала и распахнула входную дверь. Жалость улетучилась вместе со здравым смыслом этой истерички, а она уже пересекла все границы. Более явного намёка и придумать сложно, но девушка только гордо вскинула подбородок.

– Я не уйду, пока не услышу объяснения от Джейсона! – Заявила она, схватила свою сумочку и ринулась в обратном от выхода направлении.

– Эй, куда это вы? – Поспешила я за ней, но не успела. Сапоги на каблуках мелькнули за дверью уборной и исчезли. Замок предательски защёлкнулся, спрятав возмутительницу спокойствия внутри.

Ну это уже ни в какие ворота! Не так я планировала провести вечер. Не хватало ещё вызволять сумасшедших девиц из своей ванной. Я настойчиво постучала и как можно более спокойно попросила:

– Прошу вас, выходите и мы всё обсудим.

– Мне нечего с вами обсуждать! – Глухо заверещал голос за дверью. – Мне нужно поговорить с Джейсоном!

Послышались длинные гудки, будто она пыталась дозвониться до мистера Кларка. В тишине дома слышался каждый шорох, так что я бы невольно стала свидетельницей ненужной ссоры. Но Джейсон не отвечал. У него были дела поважнее, в баре с очередной красоткой. Но этой мадам лучше о таком не знать, иначе она испепелит весь дом своей ненавистью или разворотит половину ванной, а отдуваться перед хозяином потом мне.

– Он не берёт трубку, мерзавец! – Сообщила через дверь гостья то, что я и так поняла.

– Наверняка он занят. Давайте вы поедете домой и успокоитесь, а потом позвоните снова и всё обсудите. – Примирительно предложила я, но она лишь дико засмеялась.

– Я не уйду, пока не услышу его голос!

Да чтоб тебя! От злости я стукнула ногой в дверь и ахнула от боли. Ну, мистер Кларк, я вам это ещё припомню. Ничего не оставалось, как попытаться самой дозвониться до Джейсона, но все пять звонков он нагло проигнорировал. Я попытала счастья и позвонила себе домой, но, очевидно, он слишком хорошо проводил время в баре, чтобы так рано вернуться.

– Как вас зовут? – Наконец спросила я у двери.

– Карен!

– Слушайте, Карен. Джейсон не отвечает. Думаю, сегодня мы не дождёмся того, чтобы с ним поговорить. Выходите, поезжайте домой, выпейте чего-нибудь. А завтра со всем разберётесь.

– Я сказала, что не выйду отсюда!

Вряд ли она выпила всего бокал, как призналась ещё на пороге. Вытворять такое на трезвую голову не решится даже самая неуравновешенная девушка. Хотя… Я вспомнила, как украла картины из галереи, когда застукала Гэбриэла с любовницей. Человек на многое горазд, когда его сердце втаптывают в грязь.

Что я только не делала. Просила, умоляла, угрожала, но Карен не собиралась покидать мой спокойный закуток. С каждой минутой голос её становился всё более расслабленным. Язык заплетался, будто она пьянела от своей обиды. А мистер Кларк не брал трубку. Просидев двадцать минут на полу перед дверью, я решилась на отчаянные меры.

– Карен, если вы не выйдете, то я вызову полицию и вас оттуда выведут!

Ответом мне стали тихие всхлипывания и завывания. Отлично, значит, без полиции не обойтись. Я отошла подальше от эпицентра истерики и набрала 911. Через долгих пятнадцать минут, которые прошли за отчаянными переговорами, за окном притормозила патрульная машина. Я обрадовалась и выскочила им навстречу в одних носках и испачканной красками футболке. Жар от негодования согревает похлеще тёплого свитера. К тому же, я ни на шутку перепугалась, что придётся ночевать в доме с незнакомкой. А женщина в истерике способна на многое, особенно если подозревает тебя в соблазнении своего парня. Не хотелось бы проснуться от ножевого ранения и истечь кровью посреди этого дикого полуострова.

Две тёмные фигуры вперевалочку, не спеша выбрались из машины.

– Слава богу, вы приехали! – Поприветствовала я их с порога и ужаснулась, когда свет из дома упал на их лица. – Только этого не хватало…

Место встречи изменить нельзя. Мои старые знакомые, Очаровательный и его напарник Двойной подбородок, поднимались по ступеням. То же самое крыльцо, те же самые полицейские. Запястья отозвались покалыванием от воспоминаний, как за них цепляются холодные наручники, хотя на сей раз взбунтовалась не я.

– Какие люди! – Хохотнул офицер с двойным подбородком и таким же самомнением. – Снова пытаетесь вломиться в чужой дом? Забыли ключ?

Я только послала ему скорченную гримасу, полную презрения, на столь неуместную шутку. Сегодня вечером мне уж точно не одиноко. В доме собралась нелепая компания: обманутая истеричка и два копа, которые прошлый раз повязали меня. С таким контингентом вряд ли удастся закатить весёлую вечеринку.

– Угомонись, Билсон. – Осадил приятеля Очаровательный, по-моему, его фамилия Пламмер. – Что у вас стряслось, мисс Джеймс?

Надо же, он запомнил моё имя. Хотя как не запомнить взломщицу, щеголяющую в туфлях по морозу и проникающую в дома с камнем на перевес. Остаётся надеяться, что я не стану их частой гостьей, как безумная Мэйбл.

– На сей раз в мой дом вломился кое-кто другой. – Немного язвительнее, чем намеревалась, ответила я, обнимая себя руками.

– Он всё ещё в доме? – Насторожился Пламмер, кладя левую руку на кобуру.

– Да, она всё ещё в доме. И ради бога, не хватайтесь за пистолет. – Я направилась внутрь, ведя полицейскую процессию за собой. – Эта женщина не так опасна, чтобы палить из оружия.

– Тогда зачем вы нас вызвали? – Спросил Билсон, разглядывая дом из праздного любопытства, пока его более усердный напарник проделывал то же самое, но по соображениям безопасности.

– Она закрылась в ванной и отказывается уходить.

– Вы держите дома заложницу? – Хмыкнул Билсон, всё никак не унимаясь со своим чувством юмора.

– Скорее, в этом доме заложница я.

Джейсон

– Ты мог бы остаться. – Проворковала Мона, переворачиваясь на бок и наблюдая, как я натягиваю брюки. Тусклый свет лампы на прикроватной тумбочке обласкивал её гладкую смуглую кожу, как это делал я всего десять минут назад. – Уже слишком поздно, чтобы уезжать.

– Уже слишком поздно, чтобы оставаться. – Заметил я и принялся за рубашку.

Двойная победа с клиентами, вереница крепких коктейлей и лёгкий флирт привели нас к нужному пункту назначения. В квартирку Моны в Лос-Фелиз с двумя спальнями, одну из которых мы тотчас заняли на неопределённое время. Исход вечера в «Карл Штраус» был предрешён ещё в то мгновение, когда в такси моя поддавшаяся парам алкоголя рука легла на её колено. Целоваться мы принялись уже в лифте, так что разглядеть место обитания своей секретарши мне удалось лишь сейчас, когда я собирался покинуть его. В лучшем случае до следующего раза.

Квартира Моны смотрелась побогаче квартирки мисс Джеймс. Правду говорят, что художникам приходится голодать, раз даже секретарши с их обычными зарплатами могут позволить себе жильё в Эл-Эй получше.

Бурбон уже подвыветрился – жаркая ночь отрезвляет и выводит алкоголь из крови не хуже девятичасового сна. Но спать в постели с Моной я не собирался – всё же у меня есть принципы. Я никогда не оставался ночевать у подружек. Хотя Мэдисон и Карен частенько придумывали разные уловки, чтобы уговорить меня остаться. Спать нужно с теми, кого любишь, а я никого никогда не любил. Есть что-то сокровенное в том, с кем делишь сон, а так откровенничать с секретаршей не входило в мои планы.

– Да брось ты, Джейсон. – Бросила мне в спину Мона, пока мои пальцы возились с маленькими пуговками. И кто их вообще придумал такими крошечными! – Уже двенадцатый час. Можем позавтракать и поехать на работу вместе.

– Предпочитаю завтракать в своей квартире. – Без обиняков ответил я. – К тому же, никто не должен видеть нас вместе. Я недели не проработал в Лос-Анджелесе, а уже затащил свою секретаршу в койку. Какие слухи обо мне поползут?

– Кто сказал, что это ты затащил меня?

Мона игриво притянула меня к себе, угрожая вновь затащить на шёлковые простыни, но я не поддался. Ответил поцелуем, коротким, как память рыбёшки в аквариуме, и взял с тумбочки телефон. После разговора с Эммой я выключил звук и даже вибрацию, чтобы никто не смог побеспокоить нас. По вечерам обязательно кто-то названивал: мама, Вики или Мэдисон, которую я игнорировал уже несколько дней. Я ничего не обещал ни одной женщине, с которой периодически проводил время, так что не чувствовал за собой никакой вины.

Но экран загорелся и накричал на меня массой оповещений.

– А ты популярен. – Присвистнула Мона, заворачиваясь в лёгкое одеяло и заглядывая мне за плечо.

Сердце забилось быстрее от внезапно нахлынувшей паники. Тридцать два звонка и три голосовых сообщения. Имена Мэдисон, Карен и мисс Джеймс сменяли друг друга в списке пропущенных. Что за чертовщина? Почему я так резко всем понадобился? Они будто учуяли, что я в постели с другой, как акулы чуют каплю крови за несколько миль. Вот только женщины пострашнее акул. Они могут учуять соперницу и за четыре тысячи миль.

– Мне пора. – Взволнованно сказал я Моне, пряча телефон в карман брюк. Разберусь с этим хаосом позже, когда избавлюсь хотя бы от одной «акулы». – Спасибо за приятный вечер.

Мона подарила мне поцелуй на прощание и проводила до дверей. Напоминать ей о скрытности не имело смысла, но я всё же спросил:

– Это ведь останется только между нами?

– Я не такая дура, мистер Кларк. – Натянуто улыбнулась секретарша, придерживая рукой одеяло, хотя всё, что можно, я и так уже видел. – Не знаю, как в вашем захолустье, но в нашем офисе строгие правила касательно отношений на работе. А я пока не хочу её терять.

Я улыбнулся её благоразумию, не став делать акцент на слове «отношения». То, что случилось между нами, отношениями никак не назовёшь. Но как бы оно не обзывалось, я был бы не прочь продлить это ещё на какое-то время.

Уже в такси я снова достал мобильник и стал прослушивать голосовые сообщения. Первое – от Мэдисон, ещё пару часов назад. Но как только я воспроизвёл запись, тут же пришлось делать тише, чтобы не услышал водитель, потому что писклявый голос завопил:

Да как ты посмел поступить так со мной! Ты урод! Гад! Я думала, между нами нечто особенное! Никогда мне больше не звони!

Ого! С чего вдруг Мэдисон так разозлилась? Неужели пара неотвеченных звонков могли так вывести её из себя?

Следующей на меня наорала Карен.

Как ты мог так поступить, Джейсон? Я потратила на тебя столько времени! Не могу поверить, что была такой дурой! Ты даже не сказал, что живёшь с этой змеёй! Если ты не ответишь и не объяснишься передо мной, между нами всё кончено!

Они там все с ума посходили? По Берлингтону прошёлся вирус бешенства?

Перед тем, как воспроизвести сообщение от мисс Джеймс, я на секунду засомневался, стоит ли прослушивать и его. Вряд ли и Эмма обрушится на меня такими же обвинениями, но мало ли…

Собрав всю храбрость в кулак, я всё же нажал кнопку «прослушать».

Джейсон, это Эмма.

Голос тихий, даже чуть виноватый, словно мисс Джеймс разбила ещё одну статуэтку. Да пусть она хоть полкухни перебьёт – главное, что не кричит на меня с другого конца страны.

Тут такое дело… Даже не знаю, с чего начать. Тут пришла ваша подруга Карен и подумала, что я живу с вами. А потом поссорилась с другой вашей девушкой и закрылась в ванной. Она отказывается выходить, поэтому я вызвала полицию. Не могли бы вы разобраться со своими женщинами? И да, надеюсь, их у вас только две, потому что я не готова к тому, чтобы сюда заявилась ещё одна ваша расстроенная девушка.

Эмма

Сумасшедший дом какой-то! Мне очень повезло, что полицейские не уехали, услышав, с чем им придётся иметь дело. Они вошли в моё положение – ну, по крайней мере Пламмер. Его дружок, офицер Билсон, только и делал, что подшучивал надо мной. Не думаю, что издёвки и остроты входят в перечень полицейского снаряжения, но Билсон пользовался ими так, словно проходил специальную подготовку. Курс молодого остряка, если уж на то пошло.

За переговоры взялся офицер Пламмер, и у него это вышло гораздо лучше моего. И уж тем более лучше, если бы за дело взялся напарник.

– Мисс…

– Карен. – Подсказала я, так и не узнав фамилии дебоширки.

– Карен, это офицер Пламмер. – Ровным, успокаивающим голосом заговорил полицейский с дверью. – Мисс Джеймс вызвала нас, чтобы мы помогли. Выйдите из ванной, и мы со всем разберёмся.

– Я уже сказала ей, что говорить буду только с Джейсоном!

Пламмер оглянулся на меня в поисках подсказки.

– Это тот самый хозяин дома. – Напомнила я. – И её бойфренд по совместительству.

Офицер кивнул, хотя явно ничего не прояснил для себя. Он снова тихонько постучал и сказал:

– Карен, Джейсона сейчас нет, так что вы можете поговорить с нами.

– Вы меня арестуете!

– Нет, если вы самостоятельно покинете дом. Мы не станем забирать вас в участок, если мисс Джеймс не будет писать заявление.

Снова оглядка в мою сторону с немым вопросом в карих глазах. Я помотала головой, не желая портить жизнь и без того натерпевшейся женщине, пусть она и подпортила жизнь мне.

– Мы просто подвезём вас до дома, а завтра вы успокоитесь и поговорите со своим парнем.

– Он мне не парень! Вы что, не поняли? – Воскликнула Карен и икнула. Она что там, наглоталась ополаскивателя для рта и охмелела от привкуса лимона? Как можно опьянеть в закрытой ванне? – И почему это все хотят, чтобы я успокоилась?!

Ещё двадцать минут прошли в том же духе. Офицер Пламмер умасливал Карен и так, и этак. Офицер Билсон же устал от этой междверной перебранки и присел понежиться в кресло. При других обстоятельствах я бы разозлилась такому варварству, но меня и саму утомили разборки с любовницами мистера Кларка, и я заняла соседнее кресло.

– Вы тут не скучаете. – Насмешливо бросил Билсон, получая от этого зрелища явное удовольствие. – С вами уж точно не соскучишься.

– Рада, что удалось вас развеселить.

– Сейчас бы ещё кофейку. – Мечтательно пропел полицейский, постукивая мясистой рукой по перилам кресла.

Что ещё нужно скучающему полицейскому, как ни хлеба и зрелищ? Я настолько вымоталась этими интригами, что даже не стала язвить в ответ. Сходила на кухню за двумя чашками кофе, который так и не удалось выпить, и захватила остатки лимонного пирога миссис Кларк.

– Угощайтесь. – Я поставила тарелку на перила и протянула кофе необычному гостю.

– А вы нравитесь мне всё больше и больше.

Если так мистер Двойной Подбородок пытался со мной флиртовать, то у него плохо выходило. Откусив половину куска, он громко зачавкал, заглушая беседу Пламмера и Карен, но после всего даже эти звуки было слушать приятнее, чем их споры через дверь.

– М-м-м. – Промычал Билсон, запивая пирог кофе. – Лучший пирог, что я когда-либо ел, а моя мама, вообще-то, держит кафе в городе. Если вы всё готовите так же вкусно, то я готов предложить вам руку и сердце.

– Повезло, что это приготовила не я. – Этот самодовольный дамский угодник начинал меня забавлять. – Если бы вы попробовали мой пирог, то наверняка бы уже валялись в больнице с отравлением.

Как мистер Кларк пару дней назад. Офицер Билсон звонко рассмеялся и поиграл своими неаккуратными бровями.

– Я готов закрыть глаза на то, что вы не умеете готовить. Я не привередлив в еде.

Его округлая талия и второй подбородок синхронно поддакнули.

– Зато я привередлива в женихах.

– Карен, вы ведь не собираетесь провести в ванной всю ночь? – Послышалось позади, и офицер Пламмер спас меня от соблазнения своего напарника.

– Если вы поможете достать её оттуда, – я указала на уборную с добровольно заключённой там женщиной. – То станете моим героем.

– Ун моменто, миледи.

Я не могла не усмехнуться, когда мистер Двойной Подбородок со второй попытки выполз из глубокого кресла и уверенным шагом двинулся к двери. Если уговоры не помогают, пора пускать в ход тяжёлую артиллерию. А тяжелее офицера Билсона под рукой не нашлось.

– Так, дамочка! – Громко провозгласил он, стукнув кулаком по двери.

– Что ты творишь? – шикнул на него напарник.

– Твой хороший полицейский не работает, Пламмер. – Подмигнул мне Билсон. – Пора пускать в дело плохого.

Плохой полицейский снова саданул по двери и заголосил с притворной угрозой, чем напомнил кролика, который пыжился, пытаясь казаться опасной росомахой.

– Дамочка, если вы сейчас же не выйдете оттуда, я выломаю эту дверь к чёртовой матери и свяжу вас. Вы просидите пятнадцать суток за взлом с проникновением и разбой.

– Разбой? – Заверещала Карен. – Какой разбой?! Я просто сижу в ванной.

– В чужой ванной, смею заметить. Я начинаю выламывать дверь через три…

– Вы не посмеете!

Он же не посмеет крушить чужую дверь? Что я скажу мистеру Кларку? К моменту, как он вернётся домой, от его дома ничего не останется, если в моё присутствие здесь постоянно будут ломаться вещи.

– Два…

– Я вас засужу!

– Один…

– Ладно! Выхожу!

Неужели сработало? Замок щёлкнул. Дверь отворилась так медленно, словно весила пару тонн. Похоже, я недооценивала самоуверенность офицера Билсона. В конце концов, она помогла этой женщине наконец выйти.

Карен стояла в дверном проёме в неестественной, кривоватой позе. Уложенные волосы взлохматились, лицо раскраснелось от слёз и криков, в одной руке – сумочка, в другой – початая бутылка вина, осушенная почти полностью. И где она умудрилась достать вино? Вряд ли оно стояло в шкафчике с шампунями и мылом.

– Что? – Икнула Карен, вызывающе глядя на полицейских. – Я ничего не крала. Это моя бутылка. – Она поболтала красной жидкостью перед лицами офицеров. – Притащила с собой, думала выпить по бокальчику с Джейсоном, мать его…

– Отлично, теперь я могу отвезти вас домой. – Пламмер мягко подхватил Карен под локоть и повёл к выходу. – Где вы живёте?

– В Норт Энде. – Промямлила Карен, подчиняясь и переставляя ноги на каблуках с явным усилием. – Я тебе покажу, куда ехать, красавчик.

Заметив меня, стоящую у кресел в ошарашенном недоумении, она снова покрылась пунцовой сыпью и выпустила клыки:

– Можешь забирать своего Джейсона! Мне больше не нужен этот урод, раз он даже не перезвонил мне!

– Идёмте, мисс. Билсон! – Позвал офицер Пламмер уже в дверях. – Иди заводи машину. Нам пора.

– Спасибо, офицеры!

Я выдохнула и пошла проводить эту великолепную троицу. Такое облегчение испытываешь, когда выпроваживаешь гостей, что задерживаются допоздна, всё подливают рюмочку «на дорожку» и травят байки. Я выглянула с крыльца, всё ещё пытаясь разглядеть какой-нибудь транспорт, на котором Карен добралась к чёрту на куличики, но не увидела ни её личной машины, ни такси, ни саней, ничего. Уже на нижней ступеньке Билсон обернулся и заулыбался до ушей.

– Теперь вам ничего не угрожает.

Угрожало мне скорее душевное помешательство, нежели физическая расправа от обиженной и пьяной женщины.

– Заслужил я звание героя?

– Героям свойственна не только сила. – Ехидно ответила я. – Но ещё и скромность. Доброй ночи.

Но самомнение этого прохвоста ничего не могло пошатнуть. Он заулыбался ещё шире и заскочил в патрульную машину, где на заднем сидении уже расположилась Карен. Я помахала им на прощание и вернулась в дом, запершись на все замки во второй раз. Надеюсь, сегодня никто больше не объявится.

Ну, мистер Кларк! Виктория рассказывала о похождениях брата, но я и думать не думала, что он настоящий Дон Жуан с нескончаемым гаремом девиц, которые ждали от него чего-то большего. Как только он соизволит проверить телефон, я выскажу ему всё, что о нём думаю!

Джейсон

Я так спешил уединиться с телефоном в квартире мисс Джеймс, что не заметил, как сунул таксисту лишнюю двадцатку, а он и не соизволил предупредить. К моменту, как я очутился дома, и на сей раз запер замок – с переменой места меняются и вермонтские привычки – я полностью протрезвел. «Эван Уильямс» больше не туманил мой разум, и я мог на свежую голову разобраться в творившейся неразберихе.

В том потоке бессвязных ругательств Мэдисон и Карен я уяснил одно: у меня серьёзные проблемы. И в них каким-то образом втянулась моя постоялица, но она звучала на автоответчике разумнее всех, поэтому первым делом я набрал её по видеосвязи.

Вот только я не учёл одну маленькую деталь. Лос-Анджелес и Берлингтон живут по разным часовым поясам. И заявившись домой к двенадцати, что и так было не совсем приличным временем для звонка, я не додумался, что в Вермонте сейчас три утра, и мисс Джеймс наверняка обнимается с подушкой. Свою оплошность я осознал слишком поздно – по мрачному освещению бра над кроватью в гостевой спальне и не менее мрачному лицу мисс Джеймс. Она протёрла глаза одной рукой, а вторую вытянула так, что я увидел мягкое изголовье кровати, кусочек обоев с ветвистым рисунком и мятую серую футболку, в которой спала мисс Джеймс. Сама она, по правде сказать, выглядела не менее помятой и какой-то беззащитной без косметики и привычного высокомерия.

– Вы знаете, который час? – Прохрипела она. – Нашли же вы время перезвонить.

– Простите, Эмма! Я только сейчас вспомнил о разнице во времени. – Никогда ещё я не был столь искренен в своих извинениях. Без чашки кофе мне было не уложить в голове, что там стряслось в Берлингтоне, и я двинулся в сторону кофемашины. – Уже слишком поздно…

– Это точно. Уже слишком поздно. Учитывая, что мы ждали вашего звонка пять часов назад.

– Потому я и звоню! Что там стряслось? Я получил ваше сообщение и… десятки звонков.

– От ваших девушек. – Закатила глаза Эмма. – Вы не предупреждали, что в купе с домом прилагаются ваши подружки. А вместе с обязанностями горничной я должна выполнять роль няньки.

Мне стало не по себе, а кофемашина никак не хотела выплёвывать спасительный кофе и только шумела так же яростно, как Мэдисон и Карен в голосовых.

– Я пока не знаю, что там у вас случилось, но мне уже неловко. – Признался я с неуместной улыбочкой. Женские слёзы и приступы ярости всегда сшибали меня с ног.

– И поделом вам. Вы слишком буквально приняли мои слова о том, что мне тут одиноко, и решили меня развеселить? Признаться честно, скучать мне сегодня не пришлось.

– Да расскажите вы наконец, что произошло!

– А вы не кричите на меня! – Моё раздражение запустило цепную реакцию, и бомба замедленного действия по имени Эмма Джеймс угрожала взорваться и разнести половину Деруэй Айленда. – Это вы виноваты во всём, не я!

– Простите, я не должен был заводиться. Просто расскажите всё, чтобы я знал масштабы трагедии.

И она рассказала. И масштабы оказались катастрофическими. Кофемашина давно наполнила чашку до краёв, но я не мог пошевелиться, пока слушал о том, как Карен заявилась ко мне домой, ответила на звонок Мэдисон, и как полиция вызволяла её из ванной комнаты. Бедняжка Эмма получила билет в первый ряд на трагикомедию совершенно бесплатно. Надо было ответить Мэдисон, когда та трезвонила мне на работе, и предупредить их обеих о том, что я уезжаю, и ничего бы этого не случилось. Но я не привык отчитываться перед женщинами, с которыми спал время от времени. И уж тем более не обнадёживал их ни словом, ни делом, чтобы они обе решили, что мы состоим в отношениях.

От всей этой заварушки разболелась голова. Я наконец принял из рук кофемашины свою панацею и устроился с чашкой на диване. А на ум пришло только одно:

– Вот это да.

– Вы шутите? Тут разразилась настоящая война за ваше внимание, а всё, что вы можете сказать, это «вот это да»?

– Эмма, я очень виноват перед вами. Не думал, что моя личная жизнь каким-то образом затронет вашу.

– Не поверите, но я тоже!

– Мне очень стыдно. Я завтра же всё решу. Ни Мэдисон, ни Карен больше вас не побеспокоят, даю слово.

Мисс Джеймс скупо кивнула, а потом зашлась смехом.

– Ну вы даёте, мистер Кларк!

– Джейсон, мы же договорились. И почему вы так смеётесь?

– Думала, что в Берлингтоне можно умереть со скуки! Но меньше чем за неделю я уже дважды пообщалась с полицией. Даже в Лос-Анджелесе мне не выпадает столько счастья.

– Всегда рад услужить. – Отсалютовал я чашкой кофе. – Мне и правда очень стыдно.

– Так вы крутите роман сразу с двумя? – Без зазрения совести выпытывала мисс Джеймс, даже не догадываясь, что по факту с тремя, если учесть Мону, от которой я ушёл всего полчаса назад.

– Роман – слишком громкое заявление. Между нами ничего серьёзного.

– Но ваши женщины думают иначе. – Подстегнула Эмма.

– Я не делал ничего такого, чтобы они так думали.

Мисс Джеймс глубоко вздохнула, подтянула коленки к груди и положила на них голову, как маленькая девочка. Многое в ней напоминало малое дитя – хотя бы то, как она по-детски смотрела на мир. И какие огромные у неё были глаза, особенно с такого ракурса. И даже бледное свечение лампы за её спиной не могло потушить их зелень.

– Все вы, мужчины, одинаковые. – Тихо сказала она. – Не делаете ничего такого. А мы, женщины, страдаем.

– Не сравнивайте меня со своим бывшим. – Я догадался, кому на самом деле адресовалось её обвинение, и не хотел попасть под одну гребёнку с Гэбриэлом Бертье. – Я не такой, как он. Я никогда не изменял.

– Потому что вы никогда не любили и не встречались ни с кем дольше нескольких недель.

Стрела мисс Джеймс угодила в самое яблочко, но мне не нравится, когда мишенью выбирают моё сердце.

– Простите, мне ваша сестра рассказала.

Да уж, Вики никогда не умела держать язык за зубами. Интересно, какие ещё секреты обо мне она раскрыла малознакомой девушке, с которой разок выпила чая с маминым пирогом? Наверняка у Эммы сложилось неверное представление обо мне, и почему-то мне захотелось развеять любые мифы.

– То, что я никогда не любил, не делает из меня чудовище. – Заявил я. – Не всем суждено влюбиться в школе и пронести эту любовь до конца своих дней.

– Так вы и правда никогда не любили? – Осторожно спросила Эмма, утягивая меня своими зелёными болотами в самую трясину.

– Само понятие любви слишком преувеличено. Мне и без неё хорошо живётся.

– Вы не можете судить о любви, раз никогда не любили.

– А вы любили. И это принесло вам счастье?

Мисс Джеймс обидчиво поджала губы и нахмурила носик, как делают все девочки лет восьми.

– Я всё равно в неё верю, пусть мне и разбили сердце.

– А я предпочитаю, чтобы моё сердце оставалось целым. Не хочу однажды собирать его по кусочкам.

– Но ведь только любовь и делает его цельным.

Я чувствовал себя так, словно отбивался от летящих пуль, но они настигали меня со всех сторон. К выстрелам матери и Вики я уже привык, но снаряды мисс Джеймс отчего-то ранили по-особенному. От них у меня пока не выработался иммунитет, и всё тело покрывалось мелкой дробью её свинцовых слов.

Никто не любит истекать кровью, вот я и подумал завершить этот бой до того, как меня полностью изрешетят.

– Извините, что разбудил вас. Обещаю, вы больше не услышите ни о каких моих… – Я открыл свой мысленный словарь синонимов, но не нашёл в нём уместного определения для Мэдисон и Карен. – Знакомых. Могу я как-то загладить свою вину?

Эмма постучала пальцем по губам, как уже делала раньше. Как забавно – улавливать чьи-то привычки и воспринимать их как что-то обыденное. Подумав немного, мисс Джеймс просияла ярче бра за своей спиной.

– Знаете, а есть кое-что!

– Внимательно вас слушаю. Если это поможет нам вернуться к тому, с чего мы начали, то я выполню что угодно.

– Давайте мы не будем возвращаться к тому, с чего начали. – Усмехнулась моя собеседница. – Забыли, что чуть не отравились моим пирогом и заставили меня провести несколько часов за решёткой?

Мы в унисон засмеялись тому, что буквально вчера стало зерном раздора между нами. Всё в этой жизни забывается. Отходит на задний план, исчезает за горизонтом, как мираж или парус уплывающего корабля. Ничто не длится вечно. Это прекрасно, когда касается обид. Это ужасно, когда касается любви. Именно поэтому я и не влюбляюсь. Зачем начинать то, что всё равно пройдёт?

– Так что же за участь вы для меня выбрали? – С опаской поинтересовался я.

– Ничего такого, не пугайтесь. Вам даже не придётся вставать с моего испачканного дивана.

– Что ж, мне уже нравится.

– Расскажите мне о Берлингтоне. О самых чудесных местах, уголках, которые вы больше всего любите и которые стоит увидеть.

– Какая странная месть. Вы точно хотите истратить свою возможность поизмываться надо мной на это?

– Я говорила вам, что приехала сюда, чтобы поучаствовать в открытии галереи? – Ответила Эмма с таким энтузиазмом, что я невольно заразился им через экран. – Один состоятельный человек предложил мне написать цикл картин о Берлингтоне.

– Звучит здорово!

– Да, это шанс для меня, как для художника, поэтому я не хочу упустить его. Но консультант по искусству целый день провозила меня по совершенно невзрачным местам, в которых нет той атмосферы, что нужна галерее.

– И где вы побывали?

Эмма перечислила кампус Вермонтского университета, Ричардсон-билдинг, масонский храм и бывшее здание оперы Ховард. Всё то, что первым делом мчаться посмотреть немногочисленные приезжие, но в чём, как верно подметила мисс Джеймс, не было ни крупицы настоящего Берлингтона.

Бездушные скверы и тривиальные улицы, каких полно в любом городе. Но я знал родной Берлингтон с другой стороны. Ступал ботинками там, куда гид ни за что не повезёт экскурсионную группу. Я любил свой город так сильно, что четырёх дней вдали от него хватило для того, чтобы я безнадёжно по нему заскучал. И просьба мисс Джеймс рассказать о любимых местечках всколыхнула что-то внутри. Если любовь к женщине – мимолётна и иллюзорна, то любовь к местам, где родился и провёл всю жизнь, – бесконечна и неописуема.

– Полный отстой. – Вынес я свой вердикт.

– Отстой? – Расхохоталась Эмма. – Разве сейчас говорят отстой?

– Неважно, говорят или нет, но все эти места – полный отстой. Если бы я хотел показать вам Берлингтон, я бы ни за что не повёз вас в Ричардсон-билдинг.

– А куда бы повезли? – Мне показалось, что мисс Джеймс даже дыхание задержала.

– Я бы начал с булочной «Сладкий крендель» на Саутвинд Драйв.

– Погодите! – Закричала Эмма, и вся спальня заходила ходуном.

Зажглась люстра, а я был брошен вверх тормашками на кровати, пока на фоне слышалась мышиная возня. Меня уложили пялиться в белый потолок, но через секунду лицо мисс Джеймс снова появилось в кадре.

– Бегала за блокнотом. Мне ведь нужно всё это записать! Не против, если я поставлю вас на подушку?

И вот я снова оказался в одной постели с девушкой, второй по счёту за этот вечер. Но кроме разговоров мне ничего не светило. В кои-то веки мне хотелось поговорить, а не забраться девушке под юбку.

Мисс Джеймс исполнила обещание и поставила телефон на подушку, подперев меня к спинке кровати. С такого ракурса я увидел комод, который выбирал для гостевой спальни в «Уэй Фэйр» вместе с мамой. Всколоченное одеяло, которое смотрелось объёмистым и слишком жарким по сравнению с тем, которым я накрывался здесь, в солнечном Лос-Анджелесе. И саму мисс Джеймс, удобно устроившуюся на животе с розовым блокнотом и ручкой.

– Я готова.

И я рассказал ей всё. О булочной «Сладкий крендель», где пекли самые вкусные булочки с корицей во всём штате.

– Так уж и во всём? – Бровь Эммы изогнулась под копной кудрей.

– Не обязательно перепробовать всё на свете, чтобы знать, что ты нашёл лучшее.

Она так чудно улыбнулась мне, словно поняла какую-то свою истину.

Пока я рассказывал о любимом городе, живо представлял, как вместе с Эммой прогуливаюсь по знакомым местам. После «Сладкого кренделя» я отвёл бы её в «Бен и Джерри», кафе-мороженое на берегу озера Шамплейн. Вкус этого пломбира я не забыл бы и через пятьдесят лет, когда с Альцгеймером бы валялся в доме престарелых и не мог вспомнить своего имени.

– Какое ваше любимое? – Спросила Эмма.

– Мятное с шоколадом.

Она одобрительно покивала.

– А я бы выбрала карамельное или с кусочками печенья. Там продают такое?

– У них есть двадцать разных вкусов, так что вы точно найдёте свой.

Взяв по рожку мороженого, я бы проводил мисс Джеймс по Чёрч-стрит, где тесно обнимаются кирпичные дома и звучат серенады уличных музыкантов. Мы бы остановились послушать, как скрипка находит своё звучание с гитарой. Посмотреть, как прохожие танцуют в играющих лучах пропадающего солнца. Так берлингтонцы согреваются зимой.

Мы бы взяли парочку лыж и помчались вдоль озера Шамплейн к секретному убежищу моего детства у парка Рок Пойнт. Летом там так красиво, что не хочется уходить, а зимой не различишь, где заканчивается берег и начинается вода. Высокие кипарисы укрывают бухту от ледяных ветров и непрошенных глаз. Мы бы разожгли костёр и жарили зефир на длинных прутиках, а потом растягивали бы мягкую массу пальцами и мычали от удовольствия.

Я бы открыл перед мисс Джеймс двери в библиотеку Литтл, причудливое строение, похожее на башню. Там даже обитал свой дракон – миссис Дженкинс, библиотекарша, перекладывающая книги и шикающая на подростков, сколько себя помню. Там пахнет пылью и старыми страницами, но эти запахи не сравнятся с удушающими парами поддельных «Шанель» в «Мейсис». Стеллажи там расположены по спирали и уходят вверх, словно воронка из премудростей. Чтобы взять книгу из раздела детективов, нужно подняться на второй ярус. А романтичные истории, которые бы, я уверен, понравились мисс Джеймс, спрятаны под самым потолком.

Мы бы промчались с горы на санях в парке Сентениал Вудс на востоке Берлингтона и извалялись в снежных лавинах, а замёрзнув, согрелись бы кофе из термоса и запасами булочек из «Сладкого кренделя». Аллея из полысевших и заснеженных клёнов склонялась бы над нами могучим сводом. Триумфальная арка штата Вермонт в собственном природном исполнении. Прекраснее всего здесь золотой осенью, но раз уж мы упустили этот момент, то наслаждались бы падением снежного пуха из курчавых облаков, которые казались стадом барашков, выбежавших на синий луг.

– Я бы угостил вас пивом в «Харпер Брюэри». – От одного названия во рту набежала пивная пена, а ноздри учуяли ни с чем не сравнимый запах хмеля и имбиря.

– Я не пью пиво.

– Поверьте, местное пиво вы бы глотали залпом.

– Постойте. – Спохватилась Эмма, отрываясь от своих записей. – Пивоварня «Харпер Брюэри»? Хейл пел ей дифирамбы всю дорогу.

– Хейл? – Нахмурился я, пытаясь упомнить хоть одного знакомого с таким именем.

– Таксист, который помог мне добраться до вашего дома из аэропорта. Устроил мне целую экскурсию и всё нахваливал «Харпер Брюэри», а ещё фермерский рынок неподалёку.

– Это была бы наша следующая остановка, но вы всё испортили.

Мы улыбнулись друг другу, отыскав ещё одну точку соприкосновения. С кем-то мы касаемся телами, а с кем-то такими моментами, которые задерживаются в памяти чуть дольше других. Я тряхнул головой и вспомнил о кофе, который совсем остыл. Стрелки часов внезапно перепрыгнули на час ночи, у Эммы – на четыре утра, но она совершенно забыла о сне, как я о заваренных зёрнах. Хорошая беседа заставляет забыть всё на свете.

– Куда бы мы пошли дальше? – Мисс Джеймс вернула меня в реальность.

– Ах да, дальше…

Мы бы отведали продукцию от местных сыроваров, которые трудом и потом взращивали коров и овец, взбивали масло и выдерживали сыворотку. Мои любимые – пармезан и камамбер, но по такому случаю я бы отжалел лишнюю сотню на дорблю или пармиджано. А как они раскрываются в сочетании с оливками, хорошим вином и хрустящим багетом! Весь спектр вкуса на языке, такой яркий и насыщенный, что выбивает все мысли из головы.

– Вам бы пришлось надеть свободные треники, чтобы не лопнуть. – Посоветовал я. – Вы не уйдёте с рынка без набитого живота и набитых сумок.

С бутылкой вина, желательного белого, ведь оно так славно сочетается с бри и камамбером, которым бы мы запаслись на неделю вперёд, мы бы уселись на парапете деревянного моста. Он делит Берлингтон и Уинуски, что перебрался севернее к границе с Канадой. Мы бы любовались закатом и заледенелыми водопадами реки Уинуски, которые бы казались сказочными глыбами, застывшими по велению Снежной королевы.

Дня бы не хватило на то, чтобы обойти все закутки Берлингтона, поэтому мы бы вернулись на Деруэй Айленд, приготовили ужин из всего, что накупили на рынке, и устроились у камина, чтобы взять передышку от насыщенного приключениями похода. А на завтра…

На экране замигал значок опустевшей батареи, и я огорчился, что наше путешествие прервалось на такой многообещающей ноте. Будто дирижёр опустил свою палочку на середине симфонии, и оркестр мгновенно затих.

– У меня села батарея. – Предупредил я. – Через пару секунд телефон вырубится.

– Как жаль! – Не меньше моего расстроилась мисс Джеймс. – Вы только вошли во вкус.

– Если хотите, как-нибудь в другой раз я расскажу больше.

– Было бы здорово. Вы знаете, я даже спать перехотела от вашего рассказа. – С воодушевлением затараторила Эмма, мечтательно глядя куда-то в сторону окна. – Завтра же повторю ваш маршрут. И спасибо вам. Может, не так и плохо, что я сюда приехала. Я чувствую, что где-то здесь найду…

Экран почернел, не дав нам договорить. Я так и не узнал, что мисс Джеймс хотела найти в Берлингтоне. Но печальнее всего, что я сам не знал, что искал в Лос-Анджелесе. Квартира захлебнулась тишиной, и я заскучал по голосу мисс Джеймс, как скучал по дому.

Эмма

Три дня я только и делала, что рисовала на террасе и вычёркивала места из блокнота. Из мистера Кларка вышел замечательный рассказчик и неплохой советник. Я хотела поделиться соображениями по поводу будущих картин с мистером Максвелломм. Всё же его решение перевешивало любые идеи, а к мнению Сьюзен Калхун он прислушивался по старой дурной привычке и вряд ли бы сменил её, пусть я и появилась на горизонте.

Но чаще всего так случается, что у богатых немало дурных привычек, и работать двадцать четыре часа в сутки – одна из них. Дозвониться до него я так и не смогла, и в ответ на перезвоны получила лишь коротенькое безэмоциональное сообщение.

Улетел по делам в Лондон. Вернусь в понедельник.

Инициатива наказуема, но я понадеялась, что это не тот случай и решила лично осмотреть все пункты назначения в маршруте, что ночью построил мистер Кларк. В сумку отправились мои спутники на сегодня: кошелёк с остатками лимита по кредитке и парой купюр наличных, телефон с хорошей камерой, которую я пущу в ход и предоставлю наглядную презентацию мистеру Максвеллу, что идеи его художественного консультанта не так уж блестящи.

Укутавшись в пуховик Виктории, потуже затянув шнурки её же ботинок, я замоталась шарфом до самых щёк и попросила таксиста подбросить до ближайшего магазина одежды, где купила вязаную шапку с двумя помпонами, пушистые варежки и пару тёплых носков. Незаменимая часть обмундирования всех жителей Берлингтона, пусть и временных. Какая разница, как сильно щипает самолюбие, зато уши не щипает студёный мороз.

Первым делом я побывала в кафе-мороженом «Бен и Джерри» и рискнула попробовать что-то новенькое. Молодой парень в красном фартуке и шапочке, ещё более нелепой, чем моя, наполнил рожок двумя шариками: лавандовым и пряничным. Я не осмелилась застудить горло и слечь на неделю с гриппом, выйдя с мороженым на улицу, и заняла столик у окна. В утренние часы городские пропадали на работах, так что я наслаждалась тишиной кафе и необычным вкусом лаванды на языке, который плавно перетёк в по-зимнему пряничную ваниль.

Мистер Кларк забыл уточнить, что в «Бен и Джерри» не только обалденное мороженое, но и уникальный интерьер. Гэбриэл в своё время водил меня по многим фешенебельным заведениям Города ангелов. Некоторые из них хвастливо поблескивали мраморными полами, другие – позолоченными канделябрами, третьи – звёздами Мишлен, но я ещё никогда не сидела на стуле в форме рожка мороженого и не выглядывала в окно в форме эскимо.

Сделав пару отличных кадров этого мороженого царства, я включила карты на телефоне и медленно направилась по снежным улицам к следующему месту в идеальном путешествии мистера Кларка. Малоэтажные дома уже вовсю украсили к предстоящим праздникам, и город превратился в сказочный мир. Будто меня засосало на страницы детской книги, только все чудеса происходили наяву.

На побережье озера Шамплейн к моему променаду присоединился леденящий душу ветер, задувающий сюда из самого Монреаля. Кусающий нос вихрь сильно отличался от ласкающего кожу бриза, что обитал на песочных пляжах Санта-Моники и Плайя Дель Рей. Но меня не тянуло обратно. Я выросла в суровых зимах Миннесоты и только сейчас начала вспоминать, откуда родом и к какому климату принадлежу. Чем дольше я оставалась в Берлингтоне, тем сильнее ощущала, как привыкаю к снегу и холоду, кто я такая на самом деле.

Бухту у парка Рок Пойнт, о которой слагал легенды мистер Кларк, я отыскала не сразу и успела отморозить пальцы ног, а нос обзавёлся настоящей сосулькой, которую нужно сбивать, чтобы та не упала кому-нибудь на голову. Кольцо из величественных и необъятных кипарисов укрыли меня от озёрной метели, но я пожалела, что не могу разжечь костёр и пожарить зефир на пару с мистером Кларком. Я еле управлялась с его камином, что уж говорить о костре посреди сугробной пустыни.

Я стояла у самого берега, на резком склоне холма, что уводил в самую пучину озера. Оно покрылось толстым льдом, по которому так и хотелось промчаться на коньках. Вдали виднелись чёрные точки рыбаков, что не побоялись выйти на бой со стихией ради жирного улова. Отец любил рыбачить и иногда брал меня с собой, так что я знала, как управляться с удочкой. Жаль, он не научил меня, как управляться со скорбью до того, как они с мамой погибли.

Мне срочно нужно было погреться, и я почти помчалась в сторону библиотеки Литтл. Ветер дул в спину и подгонял меня – боялся, что я сверну не туда. Путешествуй я по старинке с бумажной картой в руках, мои пальцы давно бы отмёрзли, а карта заиндевела и осыпалась на мелкие снежинки.

Я поняла, что нашла нужное место ещё до того, как телефон сообщил, что я прибыла к пункту назначения. Четырёхэтажная башня из тёмного кирпича выросла передо мной, как только я свернула с первой береговой линии вглубь городских построек. Не хватало только острого шпиля и стерегущего принцессу дракона на самой макушке башни. Вход украшали хвойные венки с шишками и светящимися фонариками, и верный страж – двухметровая фигурка оловянного солдатика в полном обмундировании. В такую погоду даже он выглядел замёрзшим. По-быстрому сделав пару снимков, я сочувственно потрепала солдатика по плечу и шмыгнула внутрь.

Говорят, у каждого свой рай и свой ад. И если это правда, то я попала в рай любого любителя книг. У самого входа восседала пышная, как ромовая баба, женщина строгого вида и неопределённого возраста. На голове – что-то вроде чепчика злой мачехи, а на лице – её же неодобрительная гримаса. Наверняка это и была та самая миссис Дженкинс, о которой говорил мистер Кларк. Хранительница библиотеки и надзирательница за гостями. Не удивлюсь, если она назначает суровое наказание, если сдаёшь книгу с изломом на переплёте или кляксой от чая на триста какой-нибудь странице.

Смотрительница скупо поздоровалась, зато жадно осматривала меня, словно знала, что я пожаловала сюда издалека и собираюсь покуситься на её бесценную коллекцию. Но я не обратила внимания на то, как пронзительно разглядывали меня, ведь сама так же пронзительно разглядывала бесконечный конвейер книг, убегающий штопором вверх. Разделы и правда располагались на разных этажах башни, и я прошлась по каждому, бережно трогая экземпляры и поглаживая обложки.

Кроме меня здесь прогуливались другие посетители, но стояла такая тишина, что брось я иголку с перил последнего этажа, миссис Дженкинс тут же бы услышала шум и выпроводила меня вон, от греха подальше. В отделе сентиментальной прозы я отыскала парочку романов с красочными обложками и не удержалась. Прихватила с собой к стойке надзирательницы и сказала, что хотела бы взять их с собой. Та пару секунд разглядывала меня, словно решала, стоит ли доверять мне книги, но всё же сжалилась и выдала буклет.

– Заполните, – приказала она. – И я запишу вас в библиотеку. Книги выдаются на месяц, но вы можете продлить их, просто позвонив по телефону. – Хмыкнув, женщина добавила. – Если побоитесь тащиться сюда в такой мороз.

Не знаю, что её смутило: мой калифорнийский загар или красный нос, что стёр малейшие его проявления. Но она с нюхом ищейки тотчас раскусила, что я не привычна к минусам на термометре и гожусь для пеших прогулок разве что по изнеженным пеклом аллеям.

Чуть согревшись в душевности библиотеки Литтл, я размякла от тепла и голода и решила пропустить поход на фермерский рынок, так что сразу направилась в булочную «Сладкий крендель». Душа возжелала горячего кофе и чего-то коричного, а по словам мистера Кларка, там подавали и то, и другое, причём лучше выпечки не найти во всём Вермонте.

Двойные двери из тёмного дерева и стекла, покрывшегося белым инеем, заманили меня веточками омелы и красных ягод. Вывеска мигала сквозь падающую крупу из снега и обещала тёплый кров и вкусный обед. Ещё несколько красивых кадров – и я внутри.

Круглые столики с бордовыми скатертями навевали что-то домашнее. Они буквой «Г» обступали стойку с витриной в центре и так и соблазняли присесть поудобнее, скинуть пуховик и остаться здесь подольше. По кирпичным стенам разбегались белые огоньки, переплетённые с такими же гроздьями красных ягод, как и снаружи. А как здесь пахло! Словно меня засунули между двумя половинками багета или столкнули в чан с дрожжевым тестом. Пожалуй, не самая худшая перспектива смерти – задыхаться ароматом выпечки и медленно умирать в пуховом одеяле мякиша.

В отличие от других мест сюда набежал народ – погреться после снегопада и полакомиться сладкими кренделями в «Сладком кренделе». Вот такое масляное масло. Мне повезло занять столик в самом углу, в окружении семейной идиллии и таких же тёплых как свежий хлеб голосов. Я сбросила пуховик, размотала шарф и повесила на последний пустой крючок ветвистой вешалки, напоминающей деревья, что росли позади дома мистера Кларка.

В булочной правили законы самообслуживания, но я никак не могла выбрать что-то одно с витрины. Четыре ряда пирожных и с десятки корзинок с овсяным и имбирным печеньем, ватрушками с творогом, булочек с марципанами и заварным кремом, пирогов с голубикой и яблоками. Любой растеряется от такого ассортимента, но мистер Кларк советовал простые булочки с корицей, которые в «Сладком кренделе» были совсем не простыми, а очень даже особенными. По крайней мере, для него.

– Одно капучино и булочку с корицей, пожалуйста. – Улыбнулась я женщине за стойкой.

– Одну минуту, милая.

Тощие булочники, торгующие выпечкой на Каньон-авеню, и костлявые кондитеры из моей любимой кондитерской в Палмс, никогда не вызывали у меня доверия. Как можно печь что-то восхитительное и не поддаваться соблазну это распробовать? Женщина за стойкой же отвечала всем моим требованиям настоящего пекаря.

Пышная, как само дрожжевое тесто. С мягкими руками, как сами «улитки» из печи. Сладкоголосая, как самое сладкое пирожное с клубникой с витрины. Её густые волосы цвета беззвёздной ночи собрались в затейливый узел на макушке. Глаза по-доброму обласкивали каждого гостя – от такого взгляда хотелось растаять прямо на месте, а не превратиться в камень, как от взгляда библиотекарши.

– Приятного аппетита. – Пожелала мне продавщица, протягивая дымящуюся чашку и соблазнительно румяную булочку, так щедро сдобренную корицей, что пряность тут же ударила в нос и сразила меня наповал.

Я вернулась за свой одинокий столик – остальные посетители разбились на пары или целые группки, отчего я со своей булочкой чувствовала себя неполноценной. Первый укус – и симфония теста заиграла партию с коричной начинкой.

Вот что значит, пробовать искусство на вкус. Я бы никогда не испекла ничего даже близко похожего на это великолепие смака. Чуть сдержав стон наслаждения, я стала растягивать удовольствие, наблюдая за вальсом снежинок за окном и прислушиваясь к кадрили разговоров за соседними столиками. Как же чудесно! И мысли о Гэбриэле уже несколько дней не забивали голову. К чему вспоминать что-то утраченное, когда можно найти что-то новое? Утратив вкус к жизни, я постепенно возвращала его назад.

– Вы только посмотрите, какие люди! – Вдруг зазвучало над ухом. Я и не заметила, как кто-то подошёл к столику.

И уж тем более не ожидала увидеть…

– Офицер Билсон?!

Всегда найдётся кто-то, кто разрушит твою идиллию.

– Сегодня я просто Брэд. – Разрушитель моих грёз постучал по груди, на которой сегодня и правда красовалась не полицейская форма, а простая клетчатая рубашка.

Тугой воротник не утягивал его шею, отчего подбородок не собирался в двойную складку. Волосы были уложены на бок, а под свободными полами рубашки прятался намечающийся живот. Пожалуй, в гражданской одежде Брэд Билсон выглядел не так ужасно, как в форме. Но так казалось только до тех пор, пока он не открывал рот.

– У меня сегодня выходной. А вы решили набрать лишних калорий на зиму?

Не спрашивая разрешения, Брэд уселся напротив, заслоняя своей сальной ухмылочкой прекрасный обзор на пекарню.

– А вы здесь какими судьбами?

– Помните, я говорил, что моя мама держит кафе в городе?

Не веря своим ушам, я перевела взгляд на ту приятнейшую женщину за стойкой, а потом снова на неприятнейшего Брэда Билсона. На женщину – и снова на Брэда.

– Не может быть! Так это ваша мама?

– Она самая. Миссис Розмари Билсон, единственная и неповторимая. Когда я не на смене, то помогаю ей здесь, в «Сладком кренделе». – И судя по сиянию в глазах, эта подработка приходилась по душе офицеру. – Ну как вам наши булочки?

– Невероятно вкусно!

– Ваши тоже ничего.

– Так. – Я пришла в лютое бешенство от такой фамильярности с моими булочками, и резко отодвинула от себя чашку. – Давайте договоримся, офицер. Мне не нравится, когда со мной разговаривают в такой манере. Я вам не мясо и не подружка на выходные.

Он тут же скуксился, стянул уголки губ в узелок и провёл рукой, мясистой как у мамы, по волосам.

– Простите, если обидел. Я просто шутил.

– Ну, мне не нравятся такие шутки.

– Понял, больше не повторится. – Он резко поднялся и выставил указательный палец на меня. – Сидите здесь, я мигом.

И он пропал из поля зрения на следующие двадцать минут. Вот клоун! Может в Берлингтоне девушки и тают от комплиментов про их булочки, но у нас в Лос-Анджелесе это верх неприличия. Ещё никому не удавалось подцепить девушку, воспевая хвалебные оды её пятой точке.

Офицер Билсон покрутился возле стойки и перебросился словами с матерью, а потом получил пару раз полотенцем по спине, что не могло не вызвать мою улыбку и смешки за другими столиками. Даже самый суровый полицейский спасует перед собственной матерью.

Но вскоре Брэд Билсон уже шёл чуть ли не вприпрыжку в мою сторону с большим блюдом и чем-то на уме.

– Это в качестве извинений. – Подсказал он, ставя блюдо передо мной и кладя ладонь на крышку. – А ещё моя мама просила передать вам, что её сын – полный идиот.

Миссис Билсон помахала мне своей внушительной рукой размером с крыло самолёта из-за стойки.

– Вы рассказали ей о своей мастерской попытке за мной приударить? – Этот мужчина всё сильнее и сильнее забавлял меня – в каждом небольшом городке найдётся свой чудак.

– Я всё ей рассказываю.

– Не знаю, это умиляет или пугает. И что под крышкой?

Под крышкой оказалась целая стопка булочек из разного теста, с разными начинками.

– За счёт заведения. – Заявил Брэд и снова сел напротив. – Комплимент от шефа, то есть от моей мамы. Рекомендую вот эту с кусочками белого шоколада. – Он тыкнул пальцем в самую пышную булочку в форме завитка, присыпанную шоколадной крошкой, точно асфальт снегом. – Я лично замешивал тесто и ставил в духовку.

– Извинения приняты. – Смилостивилась я и предложила собеседнику угощаться.

Мы съели по три булочки и выпили целый кофейник кофе, разговаривая о жизни в Берлингтоне и в Лос-Анджелесе. Брэд рассказал мне уйму невероятных историй из двух миров, в которых обитал: буднях в булочной и сменах в полицейском участке.

Безумная Мэйбл – не единственный завсегдатай тюремной комнатушки и не самая опасная криминальная фигура, и мне ещё повезло, что моей сокамерницей в тот раз оказалась именно она. Ей всего-то негде было спать, отчего приходилось частенько искать ночлег в заброшенных зданиях или даже верандах жилых домов. Вот почему меня сравнили с ней, когда подумали, что я пыталась пробраться в дом мистера Кларка.

В купальный сезон Брэду посчастливилось производить арест голозадого пьяницы, что перебрал пива на пляже и не заметил, как с него слетели плавки. Так он и щеголял по песку, отсвечивая хозяйством и пугая народ.

Осенью две пожилые дамы не поделили шляпку в «Фетровом королевстве» и разгромили полмагазина, причём одна еле стояла на костылях, а другая не могла передвигаться без ходунков. Женщины опасны, когда между ними встаёт мужчина или красивая шляпка.

Офицеру Билсону и его верному напарнику приходилось разбираться с нечестным продавцом рыбы, который выдавал горбушу за лосося. С похитителями велосипедов, которые орудовали в Берлингтоне с той же искусностью, что и угонщики в самых неблагоприятных районах Лос-Анджелеса. С гуляками, что закатывали вечеринки и мешали соседям спать.

– Но самое неспокойное время приходится на Рождество. – Поведал мне о своих печалях Брэд. – Так что впереди нас ждут те ещё весёлые деньки.

Как-то раз во время рождественской ярмарки случилось настоящее побоище, которое можно было бы назвать какой-нибудь «Томатной баталией». Двое фермеров, выращивающих помидоры в теплицах, не поделили клиентов и стали забрасывать друг друга своим же товаром. В перепалку встряли другие. Винодел, чьи бутылки с домашним вином разлетелись разноцветным месивом. Яблочник, чьи «Грэнни Смит» и «Голден» растоптали посетители, разбегающиеся от шальных пуль. И даже торговец салом и копчёностями, чьи мясные деликатесы утащили, пока все были заняты перестрелкой.

Ларьки сошли за оборонительные укрепления, а томаты – за крупнокалиберные снаряды, что летали туда-сюда по всему торговому ряду. Они шлёпались на снег и растекались кровавыми подтёками, так что, когда вызвали полицию, те всерьёз решили, что кого-то убили. Все камеры в тот день были забиты фермерами разных сортов, что продолжали забрасывать друг друга, но уже не овощами, а оскорблениями.

В прошлом году два мужчины чуть не подрались за ёлку на ёлочном базаре, покупатели устроили дебош из-за последних банок «Нутеллы», что продавалась с пятидесятипроцентной скидкой в «Уолмарт», двадцать человек отравились палёным самогоном, а ещё почтовые работники устроили забастовку из-за того, что им приходится работать до девяти вечера прямо в Новый год.

– А в остальном Берлингтон – тихое местечко. – Заверил Брэд, когда мы отхохотали добрых полчаса. – Здесь мало что происходит, а серьёзные преступления я вижу разве что в маминых сериалах.

– Как всё прошло с Карен? – Между делом поинтересовалась я, но Брэд посмотрел на меня, как школьник, который не читал параграф, заданный на дом, а его попросили пересказать его суть. – Девушкой, которую вы вчера вызволили из моей ванной.

– А! Да всё в порядке. Пламмер проводил её до квартиры и посоветовал держаться от вашего дома подальше, или в следующий раз ночевать она будет за решёткой. А вообще они спелись, как голубки. – Поиграл бровями Брэд. – Всю дорогу эта дамочка изливала Пламмеру душу и жаловалась на того парня, что живёт в вашем доме. А потом вешалась всю дорогу, пока он вёл её к крыльцу. Забавная вышла картина, я вам скажу.

Мой новоиспечённый приятель, с которым оказалось довольно весело проводить время, когда он не отпускал свои кокетливые сальности, помог мне сделать несколько чудесных фотографий и упаковал оставшиеся «извинения» в шелестящий пакет, так что ужином и завтраком я была обеспечена сполна. Он оказался не таким ужасным, каким хотел казаться. Первое впечатление зачастую ошибочно, особенно, если мы пытаемся его приукрасить. Я сказала об этом офицеру Билсону, на что он ответил:

– Я с детства был очень стеснительным. Надо мной постоянно подшучивали, поэтому я решил измениться. Стал хохмить и с девушками умею общаться только так…

– Некоторые перемены не идут нам на пользу. – Мягко подсказала я, надеясь, что до него дойдёт, что я имела в виду. – А какие ваши любимые места в Берлингтоне? – Я достала блокнот со списком мистера Кларка и решила не упускать возможности дополнить его ещё чьими-то подсказками.

Остаток дня Брэд Билсон, офицер под прикрытием булочника, сопровождал меня по всему городу, показывая места из детства, которые любил. Неожиданная компания, учитывая, что только вчера он доводил меня до белого каления. Но если не давать людям второй шанс, то кто даст второй шанс нам, когда мы будем в нём нуждаться? Сама жизнь соткана из вторых шансов, и только мы решаем, сшить из них что-то стоящее или распустить до ниток.

В рабочее время офицер Билсон водил патрульную машину – старый, местами облупленный, как недоваренное яйцо, «шевроле импала». Но в жизни даже личный автомобиль Брэда приукрашивал его. За рулём внедорожника он смотрелся мужественно, пусть иногда и развозил на нём заказы «Сладкого кренделя» постоянным клиентам, что не могли добраться до булочной из-за сильного снегопада или болезни.

Пакет с булочками пропутешествовал с нами по всему городу, пока мой личный водитель – не такой молчаливый и хмурый как мистер Гримм – показывал мне достопримечательности своего сердца. В антикварном магазине «Потвин Глейс», где он подрабатывал в свои четырнадцать, я полюбовалась винтажными бусами и познакомилась с пожилым владельцем мистером Потвином, который был так добр, что подарил мне брошь в виде зеленовато-оливковой птички.

– Это дрозд-отшельник. – Любовно объяснил мистер Потвин.

Как символично! Именно такой я себя и ощущала последнее время. Отшельницей, как и этот симпатичный дрозд, без собственного гнезда или даже ветки, где могла бы пересидеть невзгоды.

От денег антиквар отказался, объяснив, что всегда дарит что-то из своих залежей гостям из других мест, друзьям «малыша Брэда», как он называл детину рядом со мной, или просто красивым девушкам. Думаю, он слегка приврал и просто хотел показаться милым. В Берлингтоне все были такими. Мистер Потвин с его сувениром, который обошёлся бы мне в несколько сотен. Миссис Билсон с её подносом булочек, которые я буду доедать ещё несколько дней. Или все те, кто попадался мне на пути в Вермонте.

Брэд отвёз меня к Зелёным горам, которые в это время года были совсем не зелёными. Горный хребет растягивался на четыреста миль и входил в цепь Аппалачей, что образовались несколько миллионов лет назад, обустроились по всему северу страны и пробрались за границу в Канаду. Он даже показал мне заросший хвойными деревьями холм, с которого в детстве скатывался на санках.

– Я называю его Пик Брэда. – Гордо выпятил грудь офицер-булочник Билсон, и от двусмысленности такого называния мы оба прыснули, как малые дети.

Солнце стремительно утекало за горизонт, и в начале пятого уже смеркалось, так что больше мы никуда не успели, и мой новый знакомый великодушно подбросил меня до дома. Оставив меня с булочками и с обещанием показать остальное как-нибудь в другой раз, Брэд растворился тёмной точкой на белоснежном просторе. Не уверена, что всё увиденное годится для галереи мистера Максвелла, но всегда полезно открывать для себя новые горизонты, тем более в городе, где горизонт теряется в белом океане из неба и земли.

Не помню, чтобы получала такое удовольствие от того, что оттоптала все ноги и отморозила все конечности, но галерея в телефоне переполнилась памятными снимками, а душа – приятными эмоциями. Каждый вечер я отсылала фотографии мистеру Кларку, чтобы показать, где побывала на этот раз. Почему-то с ним мне хотелось поделиться теми чувствами, которые рождались во мне в том городе, где родился он сам.

И впервые за всю неделю я не пожалела, что сняла этот одинокий дом на клочке земли, где сожаления о прошлом с Гэбрилом замело лохматым ковром из снега.

Джейсон

Я редко позволял себе блажь – встречаться с одной и той же девушкой столько вечеров подряд, но с Моной мы встречались в её постели уже трижды. И каждый раз я украдкой выскальзывал из её объятий, её простыней и её квартиры. Дома меня ждали покой, независимость и новая порция фотографий от мисс Джеймс, что повторяла рассказанный мной маршрут и высылала подробный отчёт о своих впечатлениях.

Я разглядывал снимки, как она стоит на последнем ярусе библиотеки Литтл над морем обложек и переплётов, как застывает в позе замёрзшей вороны на склонах Зелёных гор, как вгрызается в булочку в «Сладком кренделе». Поначалу это были в основном селфи и фотографии зданий, улиц и пейзажей, но в воскресенье что-то поменялось, и в кадре стала мелькать она сама. Словно третья рука снимала её со всевозможных ракурсов. Судя по всему, мисс Джеймс отыскала себе компанию и по её улыбке можно было судить, что компания – не самая неприятная. Странное чувство закрутилось в животе червяком, прогрызающим яблоко, строящим ходы к сердцевине.

С каждым днём я возвращался от Моны всё раньше, избегая смотреть на её разочарованное лицо. Заваривал кофе из запасов мисс Джеймс и набирал её по видеосвязи, больше не боясь разбудить. Она допоздна не ложилась, будто сама ждала наших разговоров. Что на меня нашло? Никогда бы не подумал, что променяю секс на задушевную беседу, но они казались мне последней связью с домом, по которому я по-детски скучал.

– Почему бы нам снова не сыграть? – С задором предложила мисс Джеймс в воскресенье вечером, по привычке зарывшись в подушки гостевой спальни. В серой футболке и очаровании своей естественности.

Это у меня был поздний вечер, а в Берлингтоне время грузным тюфяком перевалилось за полночь, но ни одного из нас это не коробило.

– Сыграть? – Не понял я.

– В двадцать вопросов. Я дам вам фору и разрешу начать.

Я поддался. Не устоял перед возможностью продлить разговор хотя бы на десять минут. На сей раз я был готов и заранее подключал мобильник к зарядке, но вот подзарядить мисс Джеймс не могли ни кофе, ни выпечка из «Сладкого кренделя», куда она теперь заезжала каждый день. Хоть она и бодрилась, но постоянно зевала и в любой момент могла пожелать спокойной ночи.

– Идёт. – Согласился я, и мы пустились по новому кругу вопросов, но уже более личных. Таких, которые не задают обычным арендодателям или недавним знакомым.

Признаться честно, но я никому не задавал таких вопросов, потому что всегда больше интересовался тем, что спрятано под одеждой, чем тем, что под кожей и оболочкой той штуковины, что обзывается душой.

– У вас когда-нибудь были домашние животные? – Задал я свой первый вопрос. Этой квартире не хватало клочка шерсти или бурлящих пузырьков аквариума, но я спросил скорее из любопытства, какого бы питомца выбрала мисс Джеймс. Если она кошатница – нам точно не по пути.

– В детстве у нас был кокер-спаниель Вилли. Его завели ещё мама с папой задолго до моего рождения, так что он умер от старости, едва мне исполнилось четыре.

Аура печали витала над этой девушкой – все вокруг неё умирали. Потому ли её глаза – самые зелёные болота грусти?

– Я так плакала, что родители больше не рискнули никого заводить, чтобы не привязываться. А бабуля Эльма была слишком слаба, чтобы нянчиться ещё и с четвероногим жильцом. Она переболела раком и тот сказался на её здоровье, а я не могла позволить себе нагружать её ещё больше.

– А когда переехали сюда? – Я обрисовал ладонью квартиру. – Почему не завели себе компанию?

– Я хотела, но слишком много времени проводила за картинами. – С грустью вспоминала мисс Джеймс. – Никто не заслуживает того, чтобы его отставляли на задний план и променивали на кисточки. А когда я почти решилась взять щенка из приюта, у Гэбриэла вдруг обнаружилась аллергия на шерсть.

– Или приступ хитрости. – Предположил я, вспоминая, каким самовлюблённым придурком был этот её Гэбриэл. – Он мог бы подарить вам гипоаллергенного щенка. Думаю, деньги у него нашлись бы.

– Думаете, он мне соврал? – Изумилась Эмма, а потом кивнула сама себе. – Хотя теперь я не удивлюсь, что всё, что он говорил или делал, было ложью. Его любовь, его вера в моё творчество…

– Почему вы украли именно эти картины? – Захотелось узнать мне и заодно сменить тему на что-то более позитивное. – Они ведь здоровенные и тяжёлые, как две гири. Между прочим, я помогал вашей подруге стащить их вниз, так что знаю, о чём говорю. Если вы хотели незаметно унести ноги от своего бывшего, схватили бы что поменьше.

– Так вы видели мои картины? – Приятно удивилась мисс Джеймс.

Но я не сознался, что частенько заглядывал в мансарду, когда хотел поразмышлять. Слонялся между нагромождением рам и холстов, как моя мама бродила по блошиным рынкам и распродажам. Она приговаривала, что среди пыльного хлама всегда найдётся что-то ценное. Но коллекция художеств мисс Джеймс не была пыльным хламом. Там постоянно находилось что-то ценное. И я восхищался её талантом, бережно разглядывая полотна и представляя, как её тонкая рука выводила каждый штришок.

– Эти картины я написала первыми, когда переехала в Лос-Анджелес. – Поделилась мисс Джеймс, задумчиво теребя край одеяла. – Большой город пугал меня до мурашек, но я нашла спокойную заводь, где чувствовала душевный покой.

– Плайя Дель Рей и Эль Пуэбло.

– Да. Вы там бывали?

Я покачал головой, но для себя отметил, что как-нибудь обязательно там побываю.

– А я часами сидела на пляже и на скамейке под жакарандой и рисовала. Часто возвращалась туда, чтобы просто побыть с собой и миром. Хотелось оставить хоть что-то, что напоминало бы мне о тех счастливых часах, ведь, как бы печально не звучало, этих часов не так-то много в моей жизни.

– Почему?

– Это уже второй вопрос, Джейсон. – Улыбнулась она. – Теперь моя очередь.

– Ладно, будем соблюдать правила. Спрашивайте.

– Вам когда-нибудь, хотя бы мимолётно хотелось завести семью? Влюбиться и узнать кого-то так близко, как самого себя?

– Ни разу в жизни. Я с собой-то еле уживаюсь, чтобы терпеть кого-то ещё.

– Это печально.

– Не для меня.

– Но вы ведь закрыли на замок своё сердце, заморозили все чувства. – Никак не унималась мисс Джеймс. – Тяжело жить с безразличием ко всем.

– Мне есть, кого любить, Эмма. И этой любви к семье мне предостаточно. Другая любовь ранит.

– И вы боитесь, что вам сделают больно?

– И что больно сделаю я. А это неизбежно, учитывая, какой я человек.

Мисс Джеймс внимательно разглядывала меня, словно пытаясь разгадать, какой же я. Мы смотрим на одних и тех же людей, но видим совершенно разное, точно носим линзы разного цветового спектра. Мисс Джеймс однажды взглянула на этого своего Гэбриэла Бертье и увидела прекрасного принца с идеальными скулами – я же видел в нём напыщенного засранца. Как было бы просто, если бы все мы носили очки, которые показывали бы нам реальность, а не иллюзии.

– Вы не так уж плохи, как думаете. – Вдруг вынесла свой приговор мисс Джеймс. – Немного грубоваты и самонадеянны, но у вас доброе сердце и чуткая душа.

– С чего вы это взяли? – Чуть не покраснел я, удивлённый её замечанием.

– То, как человек относится к семье, говорит о нём очень многое.

– А то, как я отношусь к женщинам? – Усмехнулся я.

История с Мэдисон и Карен должна бы изменить её мнение обо мне. На следующее же утро после того, как Карен ворвалась в дом к мисс Джеймс, я набрался мужества и перезвонил обеим. Выучил много новых слов, которыми обе называли меня. Удивился, сколько броских эпитетов можно придумать к тому, как я обошёлся с обеими. Та тоненькая связь между нами оборвалась, когда обе послали меня куда подальше. Больше не будет тех редких встреч раз в неделю, но я не сильно расстроился. Наоборот, был рад избавиться от такой обузы и обрести свободу.

– Это лишь маска. – Уверенно заявила мисс Джеймс. – За ней вы прячете свою доброту, я уверена. Все мы носим маски, за которыми прячемся от людей. И маска Дон Жуана – ваша.

Игра в двадцать вопросов растянулась на сотни, потому что мы неправильно играли. Но в некоторых играх не важна победа, а важно участие. Но в ответах я не врал, надеясь, что и моя соперница придерживалась правды. Не хотелось бы узнать, что мисс Джеймс соврала о том, что всё детство провела в Миннесоте, что её родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ей было восемь, что её воспитала бабушка. Или в то, что из дома она увезла лишь набор своих художественных принадлежностей, подвеску с жемчужиной, которую ей подарила бабушка Эльма на шестнадцать лет, и ещё парочку вещей. Даже забыла альбом с семейными фотографиями. Или в то, что четыре её прекрасные картины остались в заложниках у бывшего любовника, настолько озабоченного деньгами и местью, что он не оставил ей ни одной из них на добрую память. Отнять работы у художника почти равносильно тому, чтобы отнять ребёнка у матери. А в таком случае, Гэбриэл Бертье подпадал под статью о похищении и заслуживал соответствующего наказания.

– Что вы приготовили на день рождения брата? – Нежданно-негаданно спросила мисс Джеймс, когда душещипательные вопросы закончились. – Виктория заезжала за вашим общим подарком.

– Так, глупость и ерунда.

– Эй, вы не можете уйти от ответа. – Она развела руками. – Таковы правила игры.

– Кто я такой, чтобы тягаться с правилами. – Усмехнулся я.

– Колитесь же.

– Крепость Гондора из «Лего».

Никогда ещё женщина не смотрела на меня с таким глупым выражением лица. Эмма пыталась понять, шучу ли я, и походила на енота, разглядывающего себя в зеркале.

– Вы издеваетесь?

– Нисколько.

– «Лего». Крепость Гондора. – Прерывисто повторяла она. – Белый город из фильма «Властелин колец», на который напали орки в третьей части?

Вот это да! Она не просто смотрела «Властелина колец», наш с Люком любимый фильм всех времён, но и знала о Гондоре, орках и финальной битве трилогии. Ни одна из девушек, с которыми я общался – Вики не в счёт – даже не знала о Средиземье и ни за что не согласилась бы узнать. Эту часть своей натуры я держал за семью печатями от противоположного пола – ещё ни один мужчина не соблазнил женщину рассказами о кольце всевластия, хоббитах и гигантских орлах.

– Вашему брату исполняется десять? – Пошутила Эмма, так и светясь от возможности подколоть меня.

– Вообще-то тридцать два, он на год меня старше.

– Так вы, мистер Кларк, истинный ботаник в душе?

– Вы меня раскусили.

– И что же ваш брат станет делать с этим замком из «Лего»?

– Как что? Собирать.

Сова так не умеет выпучивать глаза, как мисс Джеймс. Для меня было в порядке вещей видеть, как мой старший братец тратит сотни долларов на коллекционные фигурки героев «Властелина колец» и подбирает мелкие детальки для башен и каменных стен. В моей спальне хранилась коллекция моделей ретроавтомобилей, в спальне Люка – целое полчище персонажей фэнтези и склад коробок с конструктором различных локаций из фильма. Когда я рассказал об этом Эмме, она засмеялась так, то чуть не упала с кровати.

– Ой, как будто вы никогда не обводили в сердечко Эдварда из «Сумерек» и не собирали какие-нибудь женские штучки из «Дрянных девчонок»!

– Когда мне было двенадцать! И мне больше нравился Джейкоб. – Вовсю хохотала Эмма. – Правду мне бабушка говорила, что мальчики взрослеют позже.

Ещё один час промчался со скоростью рождественских праздников – моргнул, и все подарки уже раздали, все бутерброды съели и пора укладываться в постель перед новой трудовой неделей. Через четыре часа мне бы уже просыпаться и сбривать выходную щетину перед очередной погоней за идеями и деньгами, которые они принесут, а за окнами мисс Джеймс рассвет заблещет, не успеет она закрыть глаза. Но мы не переставали болтать.

Я раскрыл все секретные места Берлингтона и захотел узнать такие же секретные места Лос-Анджелеса, что были дороги ей. Конечно, я не полез за своим розовым блокнотом и ручкой с перьями и блёстками, но моя память – лучше всяких блокнотов. Я мысленно расчертил в ней графы с пометками: «посетить первым делом», «можно не спешить» и «оставить на потом». В самый верх списка попали Плайя Дель Рей и тот райончик Эль Пуэбло, о котором так много всего знала Сид.

– Так вы познакомились с Сид. – Зевнула мисс Джеймс, и тогда-то я понял, что пора закругляться. – И как она вам?

Красива, умна и независима. Идеальное трио для такого, как я. Все те, с кем я встречался всю свою сознательную жизнь, обладали одним, а если слишком везло, целыми двумя этими качествами. Но в Сид Брэберн сошлось всё то, что я мог бы оценить по достоинству.

Когда тебе годами сыплют соль на рану, рано или поздно она начнёт щипать. Мисс Джеймс уже в который раз затрагивала сердечные темы, и та рана, которую раз за разом вскрывали мама и Вики своими подстёгиваниями поскорее влюбиться, наконец прорвалась гнойными мыслями.

Мне стукнуло тридцать один, а в любовных делах я застрял на стадии первокурсника, который получил безлимитный билет на все вечера в кабаре. Поздновато влюбляться, тем более впервые, но мисс Джеймс так рассказывала о любви, что я невольно задумался, каково это… Испытать нечто настолько сильное, от чего уже никогда не будешь прежним. Моя жизнь – колесо, которое я годами крутил в одном и том же ритме и начинал выдыхаться. В карьере достиг потолка, ведь Стивен Хантли уступит мне своё кресло только на смертном одре. А в любви я всё ещё топтался на нижней ступеньке, даже не попробовав подняться выше.

Когда Джим Макдугалл отправил меня за четыре тысячи миль, я воспринял это как шаг назад. Но что если всё не так? И это шаг вперёд? Даже не шаг – прыжок, сделав который я выскользну из колеса? Эта поездка в Лос-Анджелес была моим шансом что-то изменить в своей жизни. Шагнуть выше. Хотя бы на вторую ступеньку.

– Если совсем заскучаете, позвоните ей. – Сонно посоветовала мисс Джеймс. Её зелёные глаза начинали слипаться.

– Позвоню. – Пообещал я.

А все, кто меня знают, подтвердят, что я всегда выполняю свои обещания.

Эмма

В понедельник утром мои вещи приземлись в аэропорту Берлингтона в багажном отделении пассажирского авиалайнера, следующего прямиком из Эл-Эй. Два неподъёмных чемодана, набитого всем, что по мнению Сид, могло бы мне пригодиться на этой северной широте. Таксисту пришлось попотеть, чтобы затолкать их в багажник своей малютки, но теперь я могла не бояться замёрзнуть. И не придётся снова вытаскивать одежду из шкафа мистера Кларка.

Я постирала его чёрную футболку и убрала дом в полном соответствии с его списком требований. Вчерашнаяя ночная игра пошла нам обоим на пользу. Узнав мотивы Джейсона в столь серьёзном подходе к уборке дома, я уже так не пыхтела раздражением от того, что приходилось такими усилиями платить за проживание.

– У моей мамы в прошлом году случился сердечный приступ. – Рассказал он. – Она всегда казалась мне несгибаемой. Одной рукой управлялась с работой, другой – с тремя детьми и пятерыми внуками. Но её сердце оказалось не таким крепким, как руки. Если бы я оставил дом под её присмотром, она бы обязательно ездила прибираться и чистить дорожки от снега через день. Я не хотел, чтобы её сердце снова подвело нас всех.

И как я могла обвинять его в том, что у него ледяное сердце, которое не знало любви? Он заботился о Бетти с таким самозабвением, какое несвойственно замёрзшим сердцам. Так что плата в виде махания тряпкой и лопатой для снега теперь не представлялись мне такими постыдными и взыскательными с его стороны. Я с чистой душой привела дом мистера Кларка в абсолютную чистоту. Даже заглянула в его спальню, чтобы смахнуть пыль с моделей ретромашинок и семейной фотографии.

Держа снимок всех Кларков в руках, я невольно снова залюбовалась тем счастьем и душевностью, что сочились сквозь холодное стекло рамки. Задержав взгляд на обаятельном лице Джейсона, я обратила внимание на его старшего брата и тут же рассмеялась, вспомнив пристрастия тридцатилетнего отца семейства к фэнтези. Мне в голову пришла идея, сумасбродная и нелепая, совершенно экстравагантная и безуспешная, но я спустилась вниз на террасу всё с той же фотографией Кларков и сняла пейзаж Деруэй Айленда с мольберта. Заменив его чистым холстом, я принялась рисовать.

Погода стояла ясная – ни пушинки не сыпалось с небес. Это сегодня бы отправиться на исследование города, а не в тот жуткий снегопад на выходные, но я заперла себя в мастерской и творила весь день, пока закат не прогнал меня назад к камину. За рисованием я теряла счёт времени, как и за болтовнёй с мистером Кларком. Кто бы мог подумать, что с ним так приятно болтать. Одинокие вечера уже не были столь одинокими.

Я так и не съездила за продуктами и довольствовалась последней оставшейся булочкой из пакета извинений Брэда. Даже спустя два дня она оставалась такой же мягкой и воздушной, как после печи. Я бы расцеловала руки тому, кто выдумал смешать муку и масло и запихнуть всё то месиво в духовку. Гении искусства найдутся в любой сфере. Творить можно как кистью для акварели, так и кистью для кулинарии.

Стук в дверь отвлёк меня от просмотра старого детективного сериала. Я сразу насторожилась, как сторожевой пёс, что услышал шум на заднем дворе. Только не это! Если очередная подружка мистера Кларка собирается использовать мою ванну в качестве бара разбитых сердец, я выковыряю замок из двери и забью огромную табличку прямо на повороте к дому.

Джейсона нет. Если он разбил ваше сердце, звоните по номеру…

И ниже его мобильный и номер моего домашнего в Лос-Анджелесе, на всякий случай.

Для подстраховки я выглянула в окно. Блестящий, без единого пятнышка грязи, в которую сбивается снег под колёсами автомобилей, «бентли» мистера Максвелла стоял себе у крыльца, как элемент пейзажа.

Вот чёрт! Я быстро глянула на себя в зеркало у дверей и пришла в ужас. Волосы не первой свежести намотаны тюрбаном на голове. На мне же – старый свитер с пятном от шоколадного мороженого, который предназначен специально для одиноких вечеров. Я носила его в холодные дни, когда знала, что Гэбриэл не в городе и не заявиться без предупреждения, чтобы остаться на ночь. Сегодня я даже не подумала о том, чтобы накраситься. Хоть бы чиркнула тушью по ресницам, но я ведь не собиралась выходить из дома и тем более встречать гостей.

Но в дверь снова постучали, а гостей ещё не принято держать на морозе. Я приняла неизбежное и открыла дверь.

– Вы вернулись. – Глупо сказала я, разглядывая идеального Хьюго Уильяма Максвелла младшего, который и в минус восемь, и после похмелья, и в горячке бы оставался безупречен.

– Ещё в обед. – Как же обезоруживающе действовала на меня его улыбка! – Вот решил заглянуть к вам и узнать, как продвигается работа.

– О, вы заходите! Вы слишком занятой человек, чтобы болеть.

В голове шутка звучала не так глупо. Но Уилл улыбнулся от души и переступил порог в туфлях от «Филиппа Плейна» или «Гуччи». По крайней мере, смотрелись они так, точно он снял их с витрины какого-нибудь бутика и сразу же запрыгнул в машину. Ни снежинки не упало с подошвы и не намочило паркет. Зато я взмокла от смущения. В этой паре я уж точно играла бы гадкого утёнка, а он – прекрасного белого лебедя.

– Вам предложить что-нибудь выпить? – Похвасталась я прекрасными манерами хозяйки, хотя внутри вся заходилась мольбами, чтобы он поскорее ушёл. Чем меньше секунд Уилл лицезрел моё несовершенство, тем лучше для моей самооценки.

– Не откажусь от кофе.

Ложка трижды падала из рук, а на шкафчике образовался новый горный кряж Берлингтона из просыпанных мимо кофемашины молотых зёрен. В такой тишине Уилл явно слышал все мои пыхтения и звон посуды, пока я, как слон в посудной лавке, пыталась состряпать хоть мало-мальски сносный кофе для такого почтенного гостя. Пока кофемашина насмехалась надо мной своим бурлением, я взмолилась всем богам, лишь бы мистер Максвелл не отравился моим варевом. Он-то привык пить дорогие сорта – на деньги от баночки кофе для мистера Максвелла я смогла бы оплатить месячную сумму по кредиту за свою квартиру в Эл-Эй.

Когда я протягивала расположившемуся на диване Уиллу чашку, та дрожала, как Токио во время землетрясения. Но гость был слишком учтив, чтобы посмеяться надо мной.

– Благодарю, Эмма. Нет ничего лучше чашки кофе после тяжёлого дня.

Надо отдать ему должное – даже не поморщился, сёрбнув чёрное зелье моего приготовления.

– Так как обстоят дела с картиной? – Перешёл он сразу к делу. – Вы писали, что уже почти закончили пейзаж за домом, вот я и хотел взглянуть на него собственными глазами.

Мы оба обернулись в сторону террасы, за окнами которой царил мрак. Ямочки на гладко выбритых щеках Уилла выдали его смущение, если такой мужчина, как он, вообще мог смущаться.

– Правда, я немного опоздал.

– Самую малость. Но вы можете взглянуть на картину. Уверяю вас, она ничуть не отличается от оригинала. Осталась пара штрихов – небо здесь постоянно разное, чтобы списать его окончательную красоту.

– Вы быстро справились!

– Когда работа в радость, то и работаешь быстрее.

Была ли работа мистера Максвелла в радость ему самому, или же он тянул лямку ответственности, что возложил покойный отец, передав компанию и всё своё состояние ему в руки? Уилл как-то неопределённо повёл носом, и мне показалось, что скорее второе.

– Я высылала вам фотографии мест, – напомнила я. – Которые, по моему мнению, достойны висеть в галерее.

– Я видел.

Значило ли это, что они ему понравились? Или Уилл не хотел обижать меня и с ходу разносить все мои идеи в пух и прах? Рядом с этим мужчиной всё превращалось в викторину, в которой я непоправимо проигрывала.

– И что вы думаете? – Осторожно уточнила я, изо всех сил удерживая чашку, чтобы не опрокинуть на колени от волнения. – Я ничуть не сомневаюсь в профессионализме мисс Калхун, но то, что предложила она…

Как бы это сказать поприличнее? Гибло, безвкусно, отвратительно?

– Не совсем подходят. – Наконец подобрала я правильный вариант.

– Я с самого начала говорил, что полностью доверяю вам галерею. И ваши снимки это доказали.

Не может быть!

– Мне особенно понравилась та необыкновенная библиотека, Зелёные горы и рынок. Очень атмосферно и так подходит Берлингтону. Признаться честно, ни разу не бывал ни в одном из этих мест.

– Там чудесно. А у вас ещё вся жизнь впереди, чтобы там побывать.

– Если выкроится свободное время.

– Если не выкроится, тогда можете там побывать, глядя на мои картины. Я сделаю их настолько живыми и реалистичными, что вам покажется, будто вы стоите прямо на склоне холма, выбираете роман на вечер или покупаете головку сыра.

Голубые глаза Уилла переливались, пока он смотрел, как двигаются мои губы. От этого взгляда я вспотела ещё больше, и даже огонь от камина не спасал от стекающих капелек пота по спине.

– Уже не терпится взглянуть. – Произнесли его губы, от которых теперь не отрывалась я.

Какое-то странное волнение присело между нами на диван и задержалось, как настырный гость, что не уйдёт, пока часы не покажут до неприличия позднее время. Чтобы хоть как-то прогнать это волнение, я предложила посмотреть на мою работу, и мы отставили чашки в сторону, чтобы пройти на террасу.

Я поскорее накрыла последнее, над чем работала сегодня, холстом с изображением тех просторов, на которые выходили окна моей мастерской. Отошла в сторону, боясь встревать между переглядками Уилла и собственного шедевра. Я металась между картиной и его лицом, постукивая пальцем по губам, снова пытаясь разгадать траекторию его мыслей. Он – отличный соперник для партии в шахматы. Смотрел на всё вокруг, будто просчитывал ходы наперёд, а я была его пешкой, что металась по доске и постоянно ждала, что сейчас её пустят в расход, чтобы защитить ферзя.

– Я-то думал, что из окон моего дома – самый лучший вид. Как же я ошибался. – Неужели в его голосе звучало восхищение?

– Вам нравится?

Он обернулся, чтобы приговорить свою пешку. Шах и мат, Эмма. По гипсовому слепку его точёных скул было не понять, о чём он думает, но голубые глаза убаюкивали, мол, всё будет хорошо.

– Мне жаль, Эмма…

Просто прекрасно!

– Что ваш талант до сих пор никто не заметил и не захотел раскрыть.

Снова послышался громкий стук, но не во входную дверь, а моего сердца о рёбра.

– Но я рад, что стану тем, кто это сделает. Картина просто чудесная. Просто находка! С неё и начнётся наша галерея.

Когда отмораживаешь пальцы рук и подставляешь их под горячую воду, они пощипывают и начинают отходить. Я чувствовала себя отмороженными пальцами, которые утопили в горячем тазике. Душа пощипывала от радости. Этот человек заметил меня. Увидел во мне настоящую художницу. Как много людей верят в нас так сильно, что ставят всё на кон? Доверяют нам самое сокровенное? Все те, кто в меня когда-либо верил, давно ушли. Но Уилл появился как раз вовремя и приоткрыл двери своей верой. Оставалось лишь шагнуть.

– Давайте отпразднуем это. – Предложил Уилл. – Вы ведь ещё не ужинали?

– Булочка считается?

Он заулыбался мальчишеской простотой.

– Не слишком-то подходит для праздничного ужина. Зато я знаю чудесный ресторанчик в Олд Север Энде.

– Вы приглашаете меня в ресторан?

Но я не годилась для походов по общественным заведениям в компании прекрасного принца. Спящая красавица во мне всё ещё дремала, в этом растянутом свитере с пятном и без приличной укладки. Только в сказках героини всегда готовы к тому, чтобы встретиться с принцем. Я же выглядела так, словно была готова перебирать чечевицу по приказу ужасной мачехи.

– Я не гожусь для ресторана.

Я оттянула подол свитера, на случай если Уилл не заметил мой домашний наряд.

– Вы прекрасно выглядите. Но я могу подождать, пока вы соберётесь.

Руки тряслись, пока я перебирала развешанные в шкафу вещи, что прислала Сид. Хорошо хоть я додумалась утром разложить их и отгладить утюгом, иначе Уилл бы покрылся пылью в ожидании. Это спутницы привыкли ждать его, не наоборот.

Я быстро сменила свитер на любимое тёмное платье с длинным рукавом в красные цветы – как хорошо, что Сид додумалась упаковать его! Распустила волосы и привела их в некое подобие порядка. И всего за пять минут навела марафет на лице – пудра, тушь и немного румян. Уилл глядел, как я спускаюсь по лестнице, точно принц, ожидающий свою даму на бал. Была бы я более наивна, решила бы, что он засмотрелся на мою красоту. Но в жизни ведь так не бывает. Я не из тех девушек, на чью красоту может засмотреться сам Хьюго Уильям Максвелл.

Он галантно усадил меня в карету и отвёз в ресторан «Де Марго» с французскими мотивами и изысканным меню на двадцать страниц. С нарядом я не прогадала – все кругом важно восседали в шёлке и мехах. И в компании моего платья дизайнерский костюм Уилла ничуть не проигрывал другим посетителям.

Официант поприветствовал моего спутника по имени – видно, Уилл был здесь частым гостем. Я не знала, что выбрать, когда официант спросил, что будет заказывать его дама, и позволила кавалеру решать за себя. Пока мы ждали заказ – устрицы, трюфели и что-то с истинно французским названием, что я никогда не пробовала – мы болтали о тех местах, о которых мне рассказал мистер Кларк. Увидев мою картину, Уилл убедился, что его выбору можно доверять.

– Но согласится ли мисс Калхун? – Испугалась я, не желая выслушивать лекции её высокомерия. – Ей вряд ли понравится, что я влезла в её планы.

– О ней не волнуйтесь. Я сам ей всё объясню.

Я была бы только рада объясняться с ней пореже. Одной поездки со Сьюзен Калхун мне хватило с лихвой.

– А теперь давайте оставим галерею, мисс Калхун и всё прочее. – Произнёс Уилл, когда официант разлил по бокалам белое вино и поставил перед нами блюда, на которые я смотрела с опаской. – Когда вы рядом, я вспоминаю, что в жизни есть не только работа.

И мы оставили галерею, мисс Калхун и всё прочее где-то там, за дверью «Де Марго», на вечернем трескучем морозе. Я рассказывала всё то, что совсем недавно красочно описывала мистеру Кларку, но в более сдержанных тонах. Перед Уиллом и его совершенством было сложно скинуть броню и показать свои несовершенства. Всё усложняли устрицы и те изысканные блюда, которые я не знала, как есть. Попробовав трюфели, я чуть не скривилась, и запила глотком размером с озеро Шамплейн, что плескалось вокруг Берлингтона. К устрицам я даже не притронулась – не представляю, кому может нравится скользкое нечто, скатывающееся по горлу. Но как бы я не скрывала своё неудовольствие от всей этой роскоши на своей тарелке, это не укрылось от внимания моего «кавалера».

– Вам не нравится. – С доброй усмешкой заметил Уилл, и я не стала врать.

– Если честно, я любительница простой еды. Бургер, пицца, картофельная запеканка. Моя бабушка готовила такую запеканку с луком и беконом, что вы бы из-за стола не смогли встать, пока не съели бы всё до последнего кусочка.

– Я никогда не ел картофельную запеканку. – Сознался мой спутник.

– Вы шутите?

– Никогда не шучу насчёт картофельных запеканок. Но вы так аппетитно о них рассказываете, что я уже захотел попробовать.

– Погодите минутку.

Я залезла в мобильник, быстро нашла то, что нужно. На экране вдруг высветилось имя мистера Кларка, который пытался дозвониться по видеосвязи, но я сбросила звонок и сказала:

– Доедайте свои устрицы и собирайтесь.

– Куда это?

– Увидите. Вы ведь как-то сказали, что доверяете мне.

– И не отказываюсь от своих слов.

– Тогда доверьтесь и на этот раз.

Джейсон

Весь день Мона посылала мне кричащие сигналы о том, что хочет продолжения нашего постельного уик-энда. А под конец рабочего дня принесла мне кофе на подносе, подложив под донышко чашки сложенную записку.

Сегодня у меня?

Но сегодня у меня пропало всякое настроение продолжать то, что закрутилось между нами на прошлой неделе. Я отговорился тем, что плохо себя чувствую, и впервые за последние дни отправился домой при свете дня. Сделав заказ у «Мистера Ши», я уже по привычке расплатился купонами из шуфлядки комода и усмехнулся десяткам голов Гэбриэла Бертье, что всё ещё там хранились. Там им было самое место.

Прекрасно помня правило мисс Джеймс, я уселся на полу, подальше от белого дивана, и набрал её по видеосвязи, но она сбросила. После ужина попробовал снова, но она не отвечала на звонок. Наверняка сегодня легла пораньше или засиделась за мольбертом. Я прождал ещё час, слоняясь по мансарде и безразлично наблюдая, как Джеймс Бонд бегает по экрану и спасает мир. Но сегодня Эмма явно не была настроена на разговор.

О чём я вообще думал? Что у неё нет дел поинтереснее, чем болтать с парнем с другого конца света о хоббитах? Говорят, нужен двадцать один день, чтобы воспитать в себе новую привычку. Я привык болтать с мисс Джеймс по вечерам всего за неделю. Ну разве не глупо?

Тяжело жить с безразличием ко всем.

Желая доказать мисс Джеймс, что я не безразличен, что моё сердце способно любить, я позвонил маме и проболтал бы с ней несколько часов, если бы она не собиралась на встречу книжного клуба, куда ходила последние десять лет. Потом последовал разговор с Вики, и наконец я позвонил Люку, чтобы попросить его о маленьком одолжении.

Слова Эммы о сердце и любви наводняли голову с самого утра. Я ведь собирался шагнуть вверх по лестнице своей жизни. Чем плох вечер понедельника, чтобы сделать этот шаг? На этой планете ведь должна жить девушка, которую я способен полюбить. Но это была не Мэдисон, и не Карен, и даже не Мона, ведь вряд ли девушка твоей мечты могла надоесть через четыре вечера, проведённых вместе.

Если совсем заскучаете, позвоните Сид.

Сид Брэберн понравилась мне ещё из писем. Я раздумывал всего пару минут, прежде чем сделать ещё один звонок. Но на этот раз совсем не мисс Джеймс.

– Мистер Кларк! – Приятный голос Сид обласкал уши. – Не ожидала, что вы позвоните.

– Я тоже. – Замялся я, впервые чувствуя неуверенность с женщиной. – Помните, вы как-то написали, что сможете показать мне город? Предложение ещё в силе?

Вот ведь выдумал идиотский предлог для встречи. Показать город… Да кто зовёт девушку, которая понравилась, показывать город? Поиграть в экскурсовода? В фильмах даже самые бесчувственные парни терялись перед теми, кто им нравился. Может, поэтому я чувствовал себя идиотом перед Сид? Она мне действительно нравилась, и не только той симпатией, которая обычно заставляет меня тянуть девушек в постель.

– И что бы вы хотели увидеть?

– Вас. – Взволнованно ответил я. – Но можно начать с Эль Пуэбло, рассказами о котором вы меня заворожили.

В это время года Берлингтон засыпал в сумерках уже в шесть вечера, но Лос-Анджелес погружался во мрак лишь в начале десятого, так что за окном всё ещё теплился свет. Не самое плохое время для того, чтобы отправиться на старинную улочку с жакарандой и уличными музыкантами. Местная интерпретация Чёрч-стрит в Берлингтоне.

– Если, конечно, у вас есть время и желание. – Поправился я, долго ожидая ответа от Сид.

– Давайте через двадцать минут возле церкви Плаза.

– Буду ждать вас там. До встречи, Сид. – Многообещающе ответил я.

Перед выходом я проверил телефон, не звонила ли мисс Джеймс, но всё то время, пока я менял рубашку и сдабривал шею парфюмом «Хьюго Босс», телефон молчал. Она будто забыла обо мне. Первая девушка, от которой я ждал звонка и которая сама не перезванивала. Я почувствовал странное ощущение в груди. Словно волчок вертелся и касался острыми краями моих внутренностей. Чувство, что мной пренебрегли, меня бросили. Но я всерьёз вознамерился шагнуть на вторую ступень, если Сид Брэберн протянет мне руку и поможет сделать шаг.

Эмма

Всё в жизни не случайно. Как жутко и в то же время прекрасно, что у вселенной готов какой-то свой план на каждого из нас. Она ведь ничего не задумывает просто так. Измена Гэбриэла, переезд за четыре тысячи миль, открытие галереи… За плохим обязательно следует хорошее. Я до конца не верила в это, когда садилась в эконом-класс и терпела рыдания какого-то ребёнка все бесконечные часы перелёта. Но тот вечерний визит Уилла укрепил мою веру. Что-то плохое подходило к своему финалу, и в моей жизни наконец-то начиналось что-то хорошее.

Весь вечер с Уиллом романтические искры стреляли между нами, и я не смогла бы заснуть, если бы не узнала: это плод моей фантазии или Уилл действительно стрелял в меня из пушки скрытого притяжения.

Гугл-карты подсказали, что в баре-пивоварне «Харпер Брюэри» готовят лучшую картофельную запеканку в городе, потому я потащила туда Уилла, едва он высосал последнюю устрицу и даже не успел доесть трюфели. Какое совпадение, что нас занесло именно в ту пивоварню, о которой говорил мистер Кларк. В жизни вообще много совпадений, особенно в таком маленьком мире, как Берлингтон.

Я пробовала пиво всего дважды за свои долгие двадцать семь лет. Первый раз в школе, когда подруга затащила на вечеринку к выпускникам, и мне сунули стаканчик с хмельной бурдой в руки. Химии между нами не случилось. Я едва сделала несколько глотков, и от резковатого грубого вкуса чуть не вывернулась наизнанку прямо на глазах у парней, которые нам нравились. Второй раз я дала шанс пиву уже в университете, решив, что вкусы за эти годы могли измениться. Но спустила деньги в баре на воздух, потому что допивать бутылку тёмного пришлось моим однокурсникам.

Потому я не верила, что третья попытка может оказаться удачной. «Чуть больше веры», – часто говорила бабуля Эльма, когда у меня что-то не получалось. Вспомнив её слова, я заказала две порции картофельного пюре в её честь и два бокала пенного. И наставления бабушки сработали. Вкус пива в «Харпер Брюэри» был сливочный, сладковатый и совсем непохожий на вкус того пойла, которое мне подсовывали на вечеринке и в баре Эл-Эй. Оно возбуждало аппетит и обостряло чувства, а может, просто давало по голове с непривычки.

Мы смотрелись неуместно и чудаковато, восседая на деревянной скамье пивоварни в дизайнерском костюме и цветочном платье. То ли от хмеля, то ли от необыкновенности вечера это нас только веселило, и мы чудесно провели время.

Пиво всё ещё бултыхалось в моём желудке и бурлило по венам, оттого я так осмелела, что позволяла себе смотреть Уиллу прямо в глаза.

– Это было свидание? – Осмелилась спросить я, когда Уилл отвёз меня домой и проводил до самых дверей.

– А чего бы вам хотелось? – Заигрывающе поинтересовался Уилл, зажав меня между дверью и своим великолепием, чтобы я не смогла увильнуть от ответа.

– Чтобы вы меня поцеловали.

Моим языком определённо управляло пиво или желание впервые в жизни сделать первый шаг самой. Удача благоволит смелым, и сегодня я осмелилась на нечто такое, что не осмелилась бы ни в один другой день. Мистер Максвелл сводил с ума своей красотой и утончённостью. Гэбриэл годился разве что полировать носы его кожаных туфель и никогда не вызывал во мне такого желания.

Не знаю, что управляло Уиллом, но он приблизился ко мне вплотную и поцеловал так нежно, что я почувствовала себя зефириной, жарящейся на костре.

А потом он пожелал мне спокойной ночи и уехал.

Но с того вечера всегда возвращался.

Всю неделю мы виделись каждый день. В основном по вечерам, когда Уилл доделывал свои важные дела и заканчивал важные встречи. Целый день я рисовала на террасе, зная, что вечером у меня не будет времени ни на что другое, кроме Уилла. Он возил меня в разные места, но больше ни разу не заказывал трюфели или что-то скользкое. Мы уплетали пиццу в «Доминос», объедались бургерами в «Бургер Хаусе» и кормили друг друга спагетти в «Нон Соло Паста». Пару раз Уилл оставался на кофе с печеньем, которое я наконец-то купила с другими продуктами. Мы целовались на диване перед камином, на крыльце кафе и под снегопадом берлингтонских улиц. Но дальше чаепитий и поцелуев у нас не заходило – ни один из нас не хотелось спешить и портить очарование встреч. После постели всё становится слишком серьёзно, а мы пока не определили степень серьёзности наших отношений и просто наслаждались друг другом.

Эта неделя превратилась в волшебную сказку, которая прерывалась, когда Уилл уезжал к себе ещё до одиннадцати. Наши беседы с мистером Кларком как-то сами собой сошли на нет, и, если честно, я немного скучала по бессонным ночам и нашей игре в двадцать вопросов.

Но в пятницу в полночь он позвонил и сказал то, что я никак не ожидала услышать.

Джейсон

– Я послушался вашего совета, Эмма. – С жаром сообщил я камере своего телефона. – И позвонил вашей подруге Сид.

Мы встретились у церкви Плаза в Эль Пуэбло, как и договаривались. Я подъехал минут на двадцать раньше, но женщинам ведь позволено опаздывать, правда? Время ожидания я потратил совсем не в пустую. Не мялся у белых стен и арочных сводов святыни, а прогулялся вокруг и рассмотрел старинное здание со всех ракурсов. Мисс Джеймс здорово передала каждую деталь каменной резьбы главного входа, узкие оконные рамы лестничных пролётов и тонкие прутья перил балкончиков на втором этаже.

Я залюбовался белыми зданиями в испанском стиле. Почти каждый вход обвивала лоза с яркими цветами, во двориках и вдоль дороги росли вперемешку пальмы и те самые сиреневые деревья, которые Сид называла жакарандой. Я так засмотрелся на архитектуру, что не заметил мисс Брэберн. Она тихо подошла сзади и тронула меня за плечо.

– Извините за опоздание, Джейсон. Пробки в Даунтауне.

– Ничего страшного. Я не успел заскучать.

Сид нарядилась в лёгкий сарафан и заплела самые длинные волосы на свете в тугую косу. Пряди выбивались и колосились на щеках при каждом лёгком дуновении ветра. Босоножки на каблуках удлиняли её и без того длинные ноги, и она казалась одного роста со мной.

Целый вечер мы гуляли по историческому центру, слушали музыкантов и перекусывали в местных кафе. Сид открывала для меня новую сторону Лос-Анджелеса, хотя первой это всё же сделала мисс Джеймс, написав ту картину. Под конец прогулки лодыжки Сид изнывали от боли – какое облегчение, что мужчины не страдают от ношения каблуков. Она без стеснения сняла босоножки и носила их в руках, а я из солидарности снял свои кроссовки. Так мы и смущали прохожих своими босыми пятками, хотя, по сути, всем в Лос-Анджелесе было всё равно.

– Надо как-нибудь повторить. – Улыбнулась Сид, когда я проводил её до машины.

И мы повторяли наши прогулки каждый вечер, всё время выбирая новые места. Никогда бы не подумал, что с женщиной можно просто гулять и не рассчитывать на нечто большее. Мона поджимала носик каждый раз, как я отвечал на предложения поехать к ней вежливым отказом.

По сравнению с первыми днями после моего прилёта, неделя проходила спокойно. Креативный отдел во всю трудился над новыми видеороликами для «Эван Уильямс» и «Поп Тартс», Дирк не донимал меня своей неприязнью, в химчистке отмыли красные соусные пятна от белоснежной подушки дивана, а я проводил время в приятной компании. Вот только мы перестали созваниваться с мисс Джеймс, и без наших разговоров становилось не по себе. Поэтому я решил нарушить это обоюдное молчание и позвонил ей в пятницу, когда моя новая напарница по прогулкам не смогла выкроить на меня время.

– Так вы виделись с Сид? – Нахмурилась Эмма.

– Четыре дня подряд.

– Она ничего мне не рассказывала. Впрочем, как и вы.

– Это вы исчезли с горизонта. – Перевёл я стрелки. – Где пропадали столько времени? Ушли в работу?

– И да, и нет. – Что это с её лицом? Раскраснелась от смущения? – Я начала кое с кем встречаться.

Резкий укол в животе заставил меня напрячься. Это ведь здорово, что мисс Джеймс двигается дальше и пытается забыть Гэбриэла Бертье. Тогда почему я не смог порадоваться за неё?

– Это он фотографировал вас? Те снимки, что вы присылали в выходные. – Уточнил я. – Вас кто-то фотографировал.

– А, это… Нет. То был… На самом деле вы не поверите, кто это был. – Развеселилась Эмма и поведала мне историю о том, как в моей любимой пекарне встретила полицейского, который её арестовал и сдружилась с ним.

Жизнь – загадка, подсовывающая нам необъяснимые ответы, даже когда мы не задаём вопросов. Каковы шансы, что тот офицер окажется сыном миссис Билсон, которая всегда подсовывала мне самые свежие булочки и спрашивала, как здоровье моей матушки? Или что я поселюсь в квартире художницы на другом побережье и стану болтать с ней ночи напролёт? Или что к тридцати годам решусь впустить кого-то в своё сердце? Только место в нём пока ещё оставалось свободным.

– Так кто же ваш тайный воздыхатель? – Вдоволь позабавившись фокусами судьбы, всё же спросил я.

– Никакой он не тайный и вовсе не воздыхатель. – Зажато заговорила мисс Джеймс. – Это тот человек, что пригласил меня в Берлингтон открывать галерею.

– Тот миллионер? – Я присвистнул. – А вы хорошо устроились.

Я не хотел обижать Эмму, но, сам того не желая, приписал её к охотницам за деньгами. Не нужно было включать свет на полную, чтобы увидеть, как возмутился каждый мускул её невинной мордашки. Она оскорбилась, а лучшая защита, как известно, нападение, поэтому я даже не успел извиниться, как она бросилась в атаку.

– Вы я тоже, погляжу, времени зря не теряете! Решили подпортить жизнь женщинам во всех штатах?

– Не собираюсь я портить жизнь Сид.

– Практика показывает, что связываться с вами – чревато для душевного равновесия и сердца.

– Сердце Сид – не ваша забота.

– Значит, ваша? Она моя подруга, если вы не забыли. И да, я буду волноваться за её сердце. Не хочу, чтобы всякие прохвосты его разбивали вдребезги.

– Это я прохвост? А как насчёт вас? Не успели выплакать все слёзы по любви всей жизни, как бросаетесь на денежного магната с распростёртыми объятиями!

Внезапно мы начали ссорится на пустом месте. В какой-то момент я даже не понял, как мы так далеко зашли. Слово цеплялось за слово, оскорбления налипали друг на друга и снежным комом неслись на нас. Я ведь правда не собирался играть с Сид в забавы, в которые обычно играл с женщинами. По совету самой же мисс Джеймс я решился попробовать нечто более серьёзное, а она обрушилась на меня шквалом негодования.

Почему так взбесился я сам? Искать утешения от разбитой любви в новой любви – не такая уж плохая идея, но я чувствовал раздражение. На саму Эмму и на её нового кавалера с миллионами на счету. Наверняка он оттопыривает палец, когда пьёт из хрусталя «Дом Периньон» лимитированной коллекции. Или щёлкает пальцами в воздухе, чтобы подозвать официанта в ресторане. Или увольняет горничную, которая так плохо начистила его ботинки, что в них не было видно его отражения.

– Всё, хватит! – Закричал я как раз вовремя, пока телефоны не раскалились от нашей жаркой перепалки. – Почему мы вообще ссоримся?

– Потому что вы назвали меня меркантильной, корыстной обольстительницей!

– Не помню, чтобы звучали такие слова. Зато вы обозвали меня бесчувственным сердцеедом!

От гнева вокруг носика Эммы собрались складки, как у шарпея, который собирается наброситься на почтальона или мороженщика. И именно эта комичная картинка стала точкой в этом троеточии обзывательств. Я выдохся и не желал ещё сильнее портить наши и без того сложные отношения, когда мы только-только научились мирно сосуществовать.

– Вы ведь знаете, что это не так. – Уступчиво произнёс я, складывая оружие. – И я не считаю вас меркантильной искусительницей, Эмма. Вы самый наивный и добрый человек из всех, кого я знаю. Ну, после Вики. Я просто…

Как облачить свои мысли в правильные слова, чтобы ссора не вспыхнула с новой силой? С этой девушкой с шальным характером каждая фраза превращалась в спичку, которой черкнули о серный бортик коробка. Ты мог задуть огонёк или бросить спичку на политые керосином дрова, чтобы разгорелся пожар. А я не люблю обжигаться после того, как в девять лет вывернул на руки кипяток из кастрюли. Однажды почувствовав волдыри от ожогов, больше ни за что не захочешь обжечься.

– Что, просто?

– Просто волнуюсь за вас. Не хочу, чтобы вы бросились в омут с головой и утонули. Этот парень, ваша замена Гэбриэлу, такой же, как и он. Вы ищите пластырь – заклеить рану на сердце, но, когда срываешь присохший пластырь, тоже бывает больно.

– Уилл не такой, как Гэбриэл. И он не мой пластырь. Он не просто спасает от одиночества. И он мне действительно нравится.

Снова что-то кольнуло в правом боку. Так бывает, когда выходишь на пробежку, хорошенько не растянувшись. Или когда выплёскиваешь накопившиеся эмоции не на того. Или когда не очень нравится то, что слышишь.

– Очень на это надеюсь. Извините меня.

Перед Эммой Джеймс я извинялся чаще, чем перед любой другой женщиной, не считая мамы, которой всё детство трепал нервы на пару с Люком. Хорошо, что у мамы была ещё и Вики, которая всегда уравновешивала наши дрянные характеры и действовала на всех, как успокоительные капли. Но я никогда не стеснялся извиниться, если действительно портачил. А с Эммой Джеймс я портачил постоянно.

– А вы меня. Сид мне очень дорога, и я вам не прощу, если вы её обидите.

– Никто не застрахован от обид. Я не могу обещать, что никогда не сделаю ей больно, могу лишь поклясться, что не стану делать этого намеренно.

– Пока что мне достаточно и этого. – Мисс Джеймс тоже выдохлась от перепалки и притихла. После самого сильного шторма всегда наступает штиль. – Раз уж мы всё выяснили, расскажите побольше о ваших встречах с Сид. – Она тряхнула своей гривой кудрей, прогоняя непрошенную мысль. – В голове не укладывается, что вы сдружились. Судьба – загадочная штука, и строит свои планы на нас.

Удивительно, но я думал почти о том же. Ещё более удивительно, что одна и та же мысль может прийти в голову двум совершенно разным людям на совершенно разных берегах совершенно разных океанов. Расстояние – всего лишь мили, разделяющие наши тела, но не души. И в Эмме Джеймс я стал замечать что-то родственное, почти родное. Какие глупости!

Я улыбнулся и рассказал о том, как мы прогуливались по пейзажам её картин. И перед тем, как в очередной раз пожелать друг другу спокойной ночи, мы договорились.

– Давайте созваниваться, как раньше. – Предложение поступило не от меня, но полностью совпало с моими желаниями. – Будем держать друг друга в курсе насчёт наших новых увлечений. Если я совсем потеряю голову, только вы со своим длинным языком сможете меня отрезвить.

– Мой язык всегда к вашим услугам. – Ляпнул я, а когда осознал и испугался ответной реакции – она меня поразила. Потому что Эмма залилась лучистым смехом, окончательно растопив ту глыбу льда, о которую бы проломился борт «Титаника» и наших отношений.

Я сделал встречное заявление.

– А вы сможете мне дать совет по поводу Сид.

– Похоже на разумную сделку. Кстати, я вижу, что вы отчистили мой диван!

Я оглянулся на белые подушки, попавшие в кадр. Ни единого пятнышка и даже намёка на то, что совсем недавно я вывернул на них целое море кисло-сладкого соуса.

– Я отнёс их в химчистку.

– Ну, а я отдраила весь дом в соответствии со всеми вашими пунктами в списке.

– Похоже, мы всё же сможем ужиться. – Улыбнулся я и заполучил улыбку в ответ.

– Похоже на то.

Эмма

Пейзаж Деруэй Айленд был закончен. В порывах вдохновения я принялась за следующую картину и рисовала каждую свободную минуту, пока боль в позвоночнике не прогоняла меня из-за мольберта. В субботу утром я всё же переговорила с Сид о Джейсоне и услышала то, что взбаламутило все мои внутренности.

– Этот твой мистер Кларк – просто душка! Мне с ним очень весело.

Мне тоже, хотелось ответить мне, но я промолчала. И глупая необъяснимая тоска осела на дне моего желудка. Сид не отличалась такой же чуткостью, как Джейсон, и не заметила моего подавленного настроения, и всё болтала о новом увлечении, а под конец ошарашила меня ещё одной новостью:

– Ты не проверяла свой счёт, конечно же. А там появились пятьдесят тысяч, дорогая.

Плата за первую картину, как и обещал Уилл. Было что-то неправильное в том, что он платил мне за работу бешеные деньги, а потом держал за руку и целовал до дрожи в ногах. Любой мудрец скажет: не смешивай работу и отношения. А любой глупец не послушает его премудростей. Но что могло пойти не так?

В субботу с самого утра начали происходить какие-то странности. Ко мне на порог стали заявляться незваные гости из семейства Кларков. Сначала заехала Бетти и привезла несколько блюд, обмотанных пищевой плёнкой.

– Тут лазанья и лимонный пирог. – Подсказала она, наполняя кухню ароматами своего присутствия и вкусных блюд. – Джейсон сказал, что он вам очень понравился и что вы питаетесь одними крекерами и булочками.

Джейсон говорил с мамой обо мне? Доставив угощения, Бетти выпила со мной кофе и поспешила вернуться к домашним делам.

В обед заявилась Виктория, и мы повторили кофейный ритуал с лимонным пирогом и задушевными беседами. Она умчалась так же стремительно, как и появилась, словно и вовсе не приезжала.

Было приятно отвлечься от рисования на приятную компанию, но их визиты ни с того ни с сего казались загадочными. А вечером и вовсе пришёл совсем неожиданный гость. Старший брат Джейсона, которого я пока видела только на семейной фотографии, стряхнул снег с ботинок и вошёл в гостиную по привычке, как к себе домой.

Его лицо – просто копия Джейсона. Тот же нос и разрез глаз. Та же самодовольная ухмылка и даже рисунок молодых морщинок на лбу и вокруг рта. Они появляются у тех, кто часто смеётся и не воспринимает жизнь всерьёз. У меня же таких не было, а морщинки скапливались в уголках глаз. Такие появляются от частых слёз и слишком серьёзного отношения к жизни.

На сей раз мы не распивали кофе и не пробовали лимонный пирог, а неловко топтались у двери. Я не знала, что сказать Люку Кларку, но он взял всё на себя.

– Может показаться странным, но я приехал, чтобы пригласить вас на свой день рождения.

Я ожидала чего угодно: что Люк заехал за какой-нибудь нужной вещью или хочет одолжить «порше» втихаря от брата. Но точно уж не такого.

– Пригласить на день рождения? – Глупо переспросила я.

– Да. В воскресенье в двенадцать в доме моих родителей. Вики скинет вам адрес или может заехать за вами.

– Нет, нет, я доберусь сама, но…

– Вход свободный. – Шутил Люк – так в духе младшего брата. – Как и дресс-код.

– Ясно, но…

– Ничего не вздумайте привозить из еды. Мама, как всегда, закатит пир на пятьдесят человек. Иногда мне кажется, что она хочет всех нас убить едой.

– Хорошо, но…

– И никаких подарков! Я приглашаю вас не для того, чтобы вы мне что-то дарили.

– Но почему вы меня приглашаете? – Наконец-то удалось мне перебить его поток мыслей. – Вы меня даже не знаете.

– Мама и Вики просто души в вас не чают.

Во мне?!

– Просто решил: пора бы познакомиться с вами. – Добродушно сказал Люк. – Ждём вас в двенадцать. С пустыми руками и пустым желудком.

Как же всё странно! Пора познакомиться со мной… Будто я важная персона, без которой день рождения пройдёт в полной печали. Я разволновалась предстоящей встрече со всеми родственниками Джейсона, а он, как назло, не брал трубку, чтобы объясниться. Что я буду делать с его семьёй, тем более что он сам не смог вырваться на праздник.

Люк попросил приходить без подарка, но у меня уже было готово кое-что для него. Я хотела передать этот пустяк через Бетти или Викторию, когда закончу, но теперь он сойдёт за подарок. Не идти же в гости к имениннику без подарка! С пустым желудком – ладно, но не с пустыми руками. Осталось только закончить начатое.

Остаток дня я просидела за мольбертом, но мысли постоянно отвлекали. Я ждала, когда Джейсон соизволит перезвонить, и когда раздался долгожданный звонок, моё сердце упало. Потому что звонил не он.

– Завтра я освободил весь день, чтобы мы побыли вместе. – Радостно объявил Уилл. – Можем заняться, чем захочешь. Покататься на коньках, съездить за город или просто побыть у меня. Я попрошу Гилберта приготовить твою любимую картофельную запеканку.

Уилл просто горел идеями, словно всю неделю только и мечтал о совместном выходном. И как же сильно он расстроился, когда я ответила:

– Прости, Уилл. Но завтра я не смогу.

– Что-то случилось?

– Похоже, я иду в гости.

Джейсон

– Ты работаешь здесь полторы недели и уже просишь отгул? – Взбеленился Дирк в пятницу, когда я зашёл к нему перед концом рабочего дня.

– У моего брата день рождения в воскресенье. Я хотел слетать домой на два дня.

Но мои объяснения ни капли не растрогали сухаря Дирка Бёртона. Его вообще мало что трогало, кроме удачных сделок и своих бицепсов.

– В воскресенье, говоришь? Так вот и лети в воскресенье. – Категорически бросил он. – Но в понедельник утром, чтобы был в офисе. У нас новый клиент. Ты нужен на встрече.

Как же я не нравился этому парню! Только мне показалось, что между нами воцарился нейтралитет, как он снова объявил мне войну. Даже не вызывает сомнений, кто из неё выйдет победителем, ведь все тактические преимущества были на стороне моего босса.

Мона одарила меня острым игольчатым взглядом, когда я отказал ей в пятый раз за неделю и прошмыгнул мимо стола к лифтам. Кошки так смотрят на шмыгающих по углам мышей с желанием сожрать. Если поначалу она принимала мои отговорки, то после третьего отказа явно на меня разозлилась. Я отчётливо помню, как она сама заявляла в баре, потягивая который по счёту «Мохито» о том, что после расставания с парнем отношения её не интересуют. Но теперь возненавидела меня за то, что я увиливал от тех самых отношений. Этих женщин не удалось понять за тысячи лет, за несколько дней мне и подавно не удастся.

У Кларков семейные праздники никогда не пропускали. Как Джим Макдугалл считал, что поводом прогулять работу может быть лишь предсмертная агония, так и моя мама не принимала никаких оправданий, чтобы прогулять День Благодарения, День Матери или, упаси боже, Рождество.

В семь лет я сломал ногу и расстроился, что не смогу сыграть в «Кошелёк или жизнь» на Хэллоуин. Тогда мама перешила мой костюм супермена в пиратский. Нацепила повязку на один глаз, вставила пару зелёных перьев в шляпу, усадила игрушечного попугая мне на плечо и вручила костыль. Я хромал от дома к дому как настоящий морской разбойник и в тот день насобирал больше конфет, чем Люк и Виктория.

Когда Вики вырезали аппендицит прямо в её тринадцатый день рождения, мама снарядила семейную экспедицию и притащила именинный торт с тринадцатью свечками прямо в палату. Её не остановило ни то, что Вики только отходила от операции, ни что ей нельзя было даже смотреть на этот торт, ни что горящие свечи нарушали все законы пожарной безопасности.

На Пасху три года назад в туалете торгового центра прорвало трубу, и отца вызвали на смену прямо из-за стола. Он не успел даже собрать чемодан с инструментами и завести свой старенький пикап, как мама позвонила его начальнику и во всех красках расписала, как зовётся человек, заставляющий любимого мужа, отца и дедушку пахать в такой святой день.

Она может и перебарщивала со своей любовью к семейным торжествам, но дикие законы Бетти Кларк сплачивали семью. И вот из-за неприязни Дирка ко всему человеческому, в том числе и ко мне, я пропускал день рождения брата. Я так соскучился по его идиотским шуткам, по детским воплям, кому достанется самый большой кусок торта, и по маминой стряпне. Рестораны Лос-Анджелеса и шанхайские пельмени «Мистера Ши», конечно, бесподобны, но ничто не сравнится со вкусом домашней еды.

Мне так хотелось рвануть в Берлингтон. Усесться за стол и послушать о том, какие успехи делают ученики Виктории в музыкальной школе. Похвалить рисунки племянницы и разнять дерущихся племянников. Пособирать замок из «Лего» с братом прямо на ковре гостиной. Выпить пива с отцом и промычать маминым тефтелям с подливой.

Но вместо всего этого меня ждало одинокое воскресенье и встреча с новым клиентом. Впервые за долгое время работа становилась в тягость. Говорят, от себя не убежишь. Переезжая на новое место, ты всегда берёшь с собой себя. Но я менялся и пока не знал, как относиться к этим изменениям.

Эмма

Вудбери роуд, 21. Это здесь. Фисташковый двухэтажный дом с треугольной крышей и выпуклыми окнами на первом этаже отгородился от меня низким белым забором. Дорожка к дому и крыльцо бережно вычищены от снежных наносов, перед гаражом припаркованы джип и минивэн, а в окнах мелькают силуэты обитателей.

Я вышла из такси и тут же ощутила атмосферу праздника. Воздушные шарики увесили перила крыльца и покрылись белым налётом от холода. Из дома доносилась музыка и шум счастливого сборища, в котором мне не было места.

Последний семейный праздник, на котором я побывала, был почти двадцать лет назад. А потом остались просто я и бабуля Эльма, которые не тянули на большое счастливое семейство, хотя большую часть времени мы были счастливы. Я скучала по накрытым столам и танцам под диско восьмидесятых. По смеху и объятиям родных людей. По пению рождественских песен и совместному мытью посуды.

Но это был не мой дом, не моя семья и не моё счастье. Я ощущала себя лишней, хоть Джейсон и убеждал меня двадцать минут кряду, что все будут рады меня видеть.

– Так это вы устроили? – Догадалась я, когда мы по привычке болтали каждый на своём клочке мира. – Попросили Люка пригласить меня?

– Вы говорили, что вам не хватает компании. – Ответил Джейсон так просто, словно приглашать девушку, которую знаешь две недели на семейное торжество – в порядке вещей у Кларков. – Вот я и решил, что вам пойдёт на пользу выбраться куда-то. Зато после общения с моей семьёй одиночество в моём доме больше не будет вам в тягость. Они умеют быть несносными.

– Мне так неловко. – Схватилась я за щёки ладонями. – Как будто я напросилась.

– Не говорите ерунды. Вы и так уже знакомы с половиной моей семьи, так почему бы не познакомиться со второй её половиной? Кларки всегда рады гостям. Не переживайте.

Но я переживала и подбадривала себя на каждом шагу по пути к крыльцу. Под мышкой шелестела обёрточная бумага моего скромного подарка, а бантик так болтался на ветру, будто сам хотел сбежать. Получив первый гонорар за картину, я оплатила взнос по кредиту и успела заскочить в центр, чтобы прикупить кое-что. Корзину продуктов, за которыми собиралась съездить целую неделю, мелочи для упаковки подарков и самое важное – наряд, который бы подошёл для знакомства с Кларками.

Все вещи, что доставили самолётом прямиком из моих шкафов в Лос-Анджелесе, ни на что не годились. Я выпотрошила аккуратно сложенные стопки на полках, засыпав каждое свободное место спальни, но так ничего и не подобрала. Зато в «Заре» отыскала симпатичное платье-свитер бежевого цвета с воротом на горле. Просто, но стильно. А как сочетается с моей любимой короткой дублёнкой! И к тому же свободного кроя, как и советовал Люк. Раз уж в планы миссис Кларк входило раскормить гостей, то моего раздутого живота хотя бы не будет видно.

У двери я замерла в нерешительности, сделала пару глубоких вдохов, всё ещё рассматривая вариант сбежать. Прыгнуть в такси и сказаться больной, чтобы не мешать Кларкам праздновать. Но Джейсон старался ради меня, поэтому я не могла вот так струсить и наплевать на его заботу.

Обратного пути не было. Я постучала как можно громче, чтобы за шумом внутри услышали стук снаружи. Ко мне приближались торопливые шаги. Внутри всё разволновалось, но я растянула щёки в улыбке.

Когда дверь открылась, я никого не увидела и только потом сообразила, что смотрю слишком высоко.

– Добро пожаловать. – Очаровательно поприветствовала меня малышка в голубом платьице и с двумя косичками. Её огромные глаза хлопали, разглядывая меня с детским любопытством. – Вы мисс Эмма?

– А ты должно быть Софи?

– Проходите. Вас все уже ждут.

Малышка повела меня в гостиную, куда набилось слишком много народу. Каждый занимался чем-то своим, но всеобщее внимание захватил конструктор на ковре, вокруг которого собрались все представители мужского пола и помогали тридцатидвухлетнему имениннику собирать тот самый замок, что подарили ему Джейсон и Виктория.

Зря я так переживала. Увидев меня, все стали наперебой здороваться, снимать с меня верхнюю одежду и предлагать угощения. Протягивали руки для знакомства, но в этом не было нужды. Я и так уже всё обо всех знала.

Джейсон устроил мне целый вводный урок по генеологическому древу Кларков. Мужа Виктории звали Адам, он состоял на службе в небольшой местной юридической фирме в качестве адвоката по семейным делам. Их старшему сыну Джереми – шесть, а младшей Софи только исполнилось четыре, и больше всего на свете она любила рисовать.

– Как и вы. – Добавил Джейсон.

Люк и его жена Синтия развели целый детский сад и воспитывали трёх сорванцов-погодок. Фредди – семь, Брайану – восемь, а Ронни – соответственно девять.

– Решили отстреляться заранее. – Шутил Джейсон на их счёт. – Они хорошие ребята, но хорошо это скрывают. Все похожи, как горошины в стручке, и любят задирать нос. Каждый перетягивает одеяло на себя и страсть как обожают девчонок, так что берегитесь – они будут добиваться вашего внимания.

– Все в своего дядю. – Подстегнула я.

– Дядя плохому не научит.

Как в любом большом семействе у Кларков были свои странноватые обычаи и забавные привычки.

– Отец у нас молчун, так что не принимайте на свой счёт, если он скажет вам всего пару слов. Зато если вы ему понравитесь, он обязательно попросит называть его просто Роджер и никаких «мистер Кларк». – Поучал меня Джейсон, и я уже всерьёз задумалась, не пора ли мне вести записи в своём розовом дневнике. – Мама будет бегать на кухню и обратно, но не примет никакой помощи. Гостям не место на кухне, так что там лучше не появляться. Ни за что не смейтесь над Люком и его любовью к «Властелину кольцу», иначе повториться катастрофа пятнадцатилетней давности.

– А что тогда случилось?

– Приятель назвал брата Голлумом, который носится со своими фигурками, как тот с кольцом, и Люк впечатал его лицом в торт.

Я ужаснулась и сделала жирную пометку:

– Не называть Люка Голлумом, есть.

– Ронни будет лезть к вам с тысячью вопросами, Фредди попытается надуть на пару баксов, а при Брайане ни за что не заводите тему про коньки.

– А с коньками-то что не так?

– Когда ему было пять, и брат в первый раз отвёл его на каток, в Брайана врезался какой-то бугай и располосовал коньком ему бровь. Было столько крови, пришлось накладывать девять швов, и после того случая племянник впадает в панику: как только слышит слово «коньки».

– Не заговаривать о коньках, поняла.

– После застолья вас обязательно пригласят сыграть в настольные игры или «снегобол».

– Это ещё что за чертовщина? – Испугалась я.

– Сами узнаете, когда придёт время. Вот вроде бы и всё, что вам нужно знать о Кларках.

Чего я не знала, так это того, что в доме был ещё кое-кто.

– Привет. – Услышала я знакомый голос за спиной и не поверила собственным ушам.

Все заулыбались, видя моё замешательство. Я обернулась и столкнулась лицом к лицу с Джейсоном. Он стоял передо мной в белой рубашке и привычном самодовольстве, с бокалом чего-то тёмного в руке и широкой улыбкой.

– Сюрприз.

– Но… как ты здесь оказался?

– Не знаю, в курсе ли ты, но самолёты изобрели ещё сотню лет назад.

– Но ты ведь говорил, что не сможешь вырваться. Твой ужасный босс не дал тебе отгул.

– А я и не брал отгул. Прилетел ночным рейсом и улечу вечером.

То есть он здесь всего на несколько часов. Я одновременно обрадовалась, что не придётся проводить чужой праздник в одиночку, и в то же время приуныла от того, что наша первая встреча ограничена всего несколькими часами.

В жизни Джейсон был выше, чем я предполагала. Моя пышная шевелюра доходила ему разве что до носа. Широкоплечий, не такой, как Уилл, и рубашки на нём сидели не так идеально, но, увидев мистера Кларка вживую, я вдруг поняла, что женщины в нём находят. От него исходила какая-то внутренняя сила притяжения, хотя он не был писаным красавцем.

Я заметила, что и Джейсон разглядывает меня. Мы не знали, как поприветствовать друг друга, ведь рассчитывали не попадаться друг другу на глаза до встречи в феврале… так он написал в сообщении. Февраль случился раньше, чем я ожидала.

Наша встреча в дверном проёме затянулась, и кто-то за спиной кашлянул. Джейсон ожил и протянул мне ладонь:

– Рад наконец-то встретиться, Эмма.

Я пожала его шероховатую руку, удивляясь, насколько она реальна. Насколько он реален. Я привыкла видеть его лицо лишь на экране и не думала, что когда-нибудь смогу дотронуться до картинки.

– Что это у тебя? – Спросил Джейсон, кивая на свёрток в моей руке, про который я совсем позабыла.

– А, это ведь подарок! – Воскликнула я. – Вам, Люк.

Все с удивлением и любопытством побросали «Лего» и прочие дела и обступили нас кружком. Как же их много! И все пялятся нам меня!

– Знаю, вы просили ничего не приносить. – В полном смущении затараторила я. – Но я просто не могла не подарить вам это…

Как маленький мальчик Люк вскочил с ковра и радостно стал разрывать бумагу. Ошмётки сыпались на пол вместе с развязанными лентами банта. Сама комната затаила дыхание, даже музыка, доносящаяся из колонок, притихла. Я глянула на Джейсона, и тот улыбнулся мне так тепло, что всё внутри затрепетало.

– Охренеть! – Воскликнул Люк, когда увидел, что под подарочной бумагой.

– Пап, ты ругнулся! – Завозмущался кто-то из мальчиков.

– Вот именно, братец. В доме Кларков никакой ругани. – Хмыкнула Виктория, подходя ближе, а когда сама взглянула на то, что было у него в руках, тут же выдала: – Ни черта себе!

– Эмма, это… – Люк не мог найти слов. – Самый крутой подарок. Брат, без обид.

– Да что там такое? – Вклинился Джейсон, единственный, кто оставался не в курсе событий.

Люк перевернул холст лицевой стороной к Джейсону, и тот захохотал, чуть не поперхнувшись содержимым бокала. Люк в образе Арагорна из «Властелина колец». С длинными волосами по плечи, с короной короля Гондора и длинным двуручным мечом, который перековали в третьей части.

– Джейсон проговорился, что вы фанат «Властелина», вот я и подумала, что вам может понравиться…

– Понравиться?! Да я в экстазе! Арагорн – мой любимый персонаж.

– Тогда я не зря старалась.

– Спасибо вам, Эмма!

– Да, спасибо, Эмма. – С притворным неудовольствием, но улыбкой в глазах подхватила его жена Синтия, симпатичная блондинка с косой чёлкой и красной помадой. – Теперь он повесит свой портрет над кроватью и будет любоваться самим собой двадцать четыре часа в сутки.

Все добродушно рассмеялись и ещё минут десять обсуждали, какой чудесный подарок я придумала и как восхитительно я рисую.

– Вы ещё не видели её домашнюю галерею. – Вдруг вставил Джейсон. И его комплимент попал мне прямо в сердце. – Настоящие произведения искусства хранятся в её квартире в Лос-Анджелесе.

– Как бы мне хотелось на них взглянуть! – Ахнула Бетти.

– Ну, скоро её картины появятся в галерее Берлингтона. – Нахваливал меня Джейсон, и все стали расспрашивать о моём совместном проекте с Уиллом.

Когда страсти вокруг моей персоны поутихли, Бетти хлопнула в ладоши и призвала всех усаживаться за стол. Джейсон занял стул рядом со мной, чтобы я не чувствовала себя чужой на этом пиршестве. Но все Кларки были так милы, что чужой я себя перестала чувствовать ещё в первые пять минут, как вошла в гостиную. Меня тронуло то, с какой готовностью эти люди были готовы принять чужака за свой стол и в свой узкий круг.

Гомон ни на секунду не смолкал. Все обменивались шутками, салатами и улыбками. Давно я так не смеялась, как в этот день. Давно не чувствовала себя частью чего-то большего, чем моя маленькая жизнь.

– Всё хорошо? – Прошептал Джейсон, склоняясь ко мне. От него пахло пеной для бритья, чем-то древесным и запеченым сыром.

– Всё просто замечательно. – Расцвела я. – Спасибо за то, что ты всё-таки пригласил меня.

– Это не я. Это Люк.

Его старший брат поднял бокал в нашу сторону и застолье продолжилось. Когда никто уже больше не мог съесть ни кусочка, хотя картофельный салат, грибная запеканка и жаренное мясо так и просились в рот, Люк хлопнул себя по животу и объявил:

– А теперь пора растрясти немного калорий. Кто за то, чтобы сыграть в «снегобол»?

– Да! – Завопила детвора, выбегая из-за стола с проворством маленьких белок.

– А вот и начинается самое интересное. – Насмешливо пробормотал мне Джейсон.

Он так и не просветил меня, что же это за игра такая, хотя догадаться, что проходит она на улице и в правилах обязательно фигурирует снег, было не так-то сложно. Все потянулись к вешалкам, даже неторопливая Бетти и молчаливый Роджер. В этой семье всё делали вместе.

Высыпавшись на просторный задний двор, который прятался за живой изгородью из невысоких туй, Кларки принялись расходиться в разные стороны и выстраиваться в линию. Люк стал катать ком снега величиной с маленький арбуз, пока я в полном недоумении пыталась понять, что же здесь происходит.

– Не волнуйтесь. – Успокоил меня Адам, муж Вики. – В первый раз я тоже ничего не понимал. Но вы быстро втянетесь.

– Разбиваемся на команды. – Скомандовал именинник, когда снежный ком был готов к чему-то ни было. В отличие от меня. – Эмма, хотите в команду с Джейсоном? Он у нас чемпион в «снегоболе».

– Ну уж нет. – Задорно ответила я. – Он не рассказал мне ничего об этой игре, поэтому я собираюсь разгромить его.

– Это правильно, дорогая! – Прокричала Бетти с другой стороны двора, а Джейсон засмеялся моей уверенности в себе:

– Тебе меня не разгромить. Я ни разу не проигрывал с пятнадцати лет.

– Это правда. – Подтвердила Виктория. – Но, братишка, всё бывает в первый раз.

– Только я не знаю, что нужно делать. – Сконфузилась я.

– Всё очень просто. – Обняв снежный ком одной рукой, второй Люк принялся рисовать границы в воздухе. – Команды расходятся по разным сторонам и выстраиваются в линию защиты.

Слева уже разминалась одна часть Кларков: Синтия со старшим сыном и Адам со своими малышами. Джейсон с важным видом присоединился к ним и покручивал шеей влево-вправо, улыбаясь мне до самых ушей, спрятанных под тёплой шапкой-ушанкой. В своей мягкой каске он выглядел до колик смешно, и я не могла перестать улыбаться в ответ.

Справа вовсю разогревались их соперники, бок о бок с которыми предстояло сражаться и мне. Виктория и Бетти дурачились, выгибая спины в не совсем изящных наклонах. Брайан и Ронни подпихивали друг дружку плечами и угрожающе проводили пальчиками по шее, обещая врагу неизбежную смерть.

Неравное разделение по количеству игроков, но, думаю, моей команде дали небольшую фору, раз уж я играла в первый раз.

Люк взял на себя ответственность капитана нашей разнокалиберной шайки, но пока продолжал рассказывать о правилах этой выдуманной игры:

– У каждого из защитников по пять снежных снарядов. Выпустить снежок можно в любой момент атаки, но категорически запрещается стрелять нападающему в лицо. За это можно получить жёлтую карточку, за две жёлтые – игроку светит дисквалификация на десять минут.

– А что же делать нападающему? – Спросила я.

– В центре поля находится наш снегобол. – Люк потряс ком-арбуз и хлопнул отца по плечу. – По свистку нашего честного судьи двое нападающих бегут со своей линии к снегоболу. Их задача первыми захватить его, добежать до линии противника и перекинуть через них. Гол засчитывается, если нападающий ни разу не упал сам и не выронил ком. Это не так-то просто, ведь в него летят снежные снаряды линии защиты, а второй нападающий пытается отобрать снегобол и забить гол врагу. Всё понятно?

Меня втянули в какое-то спартанское сражение, в котором запросто можно отморозить себе пятки или лишиться носа от летящего снаряда. Не так я собиралась отойти в мир иной, но уже не терпелось попробовать. Наша семья никогда не выдумывала ничего подобного. Шарады и настольные игры – наш предел. И волейбол летом. Но Кларки нафантазировали целый вид спорта, и Джейсон в нём был чемпионом мира. Или хотя бы этого двора. Он так самодовольно ухмылялся на своей линии защиты, что моей главной целью на сегодня стало отобрать у него место на пьедестале. Ну или выжить.

– Готовы? – Прогремел Роджер на всю округу и достал из кармашка куртки свисток.

Снегобол улёгся ровно посередине между двумя командами и ждал своего часа. Викторию и Адама назначили первыми нападающими. Они приняли стойку «на старт», пригнувшись к земле для рывка, и все затаились, ожидая решающего свистка.

– По моей команде!..

Роджер выставил руку вверх, зажал свисток между губами, остановил время. Наши с Джейсоном глаза столкнулись, и волна дрожи прошла по и без того возбуждённому телу. Свисток заложил уши. Игра началась.

Эмма

Снег налип на спину под курткой, обустроился за шиворотом, забрался в ботинки и застрял в волосах. От соприкосновения с разгорячённой кожей его комья таяли и ледяными каплями стекали по спине и шее. Холодные разряды проходили по телу, но я смеялась, как ненормальная, качаясь с Джейсоном в сугробах. Я его обыграла! Моя первая игра и такой ошеломительный успех!

Меня всегда отбирали в команду последней, ставили подальше и обзывали тюфяком. На физкультуре я предпочитала околачиваться у стенки и делать как можно меньше телодвижений. За модой я не мчалась и посещала тренажёрный зал всего пару раз, как только переехала в Эл-Эй, но быстро поняла, что это не моё. Как приятно было доказать Джейсону, всему миру, а главное, себе, что моё тело на что-то способно.

Вымокшие, уставшие, но счастливые мы все вернулись в дом. Мокрые куртки стопками завесили вешалки, и все побежали греться у камина или у столика с бутылками алкоголя. Я-то думала, что выбрала подходящий наряд для праздника, но моё платье потемнело от мокрых пятен на спине и шее, так что Бетти затащила меня наверх и выделила толстовку и старые джинсы. Те сидели на мне, как влитые, и я пришла к выводу, что это очередная вещь, перекочевавшая на меня с Виктории. Но вот толстовка свободно болталась на плечах, зато грела со всех сторон. На груди красовалась эмблема лос-анджелесского университета.

– Это старая кофта Джейсона ещё со времён учёбы. – Сказала Бетти с ностальгической улыбкой. – Она вам очень идёт.

Уже второй раз на мне оказывалась одежда Джейсона, но чёрная футболка не вызвала такой бури волнения в животе, когда я выкрала её из шкафа его спальни. Незаметно для миссис Кларк я принюхалась к плотной и немного выцветшей ткани, надеясь уловить запахи её владельца, но пахла она лишь кондиционером для белья.

Когда я спустилась ко всем, Джейсон пристроился к Адаму и Люку, но перестал слушать, как только заметил меня. Он смотрел так… не знаю, какие мысли закрались к нему в голову, но взгляд загорелся, отчего мне вдруг стало жарко, как поленьям в камине.

– Я смотрю тебе нравится воровать мои вещи. – С издёвкой подошёл он ко мне. – Карен рассказала, что её встретила девушка в моей футболке. – Подсказал он, но совсем не злился. – Потому она так и разозлилась в тот вечер. Решила, что мы живём вместе.

– Ох, прости. Я не положила в чемодан свой рабочий комбинезон для рисования и решила, что ты не узнаешь, если я позаимствую что-то из твоего шкафа.

– Так ты была в моей комнате?

Я чуть под землю не провалилась, но слава богу, те времена, когда мы злились друг на друга по любым пустякам, давно миновали. Всё тайное когда-нибудь становится явным. Теперь Джейсон знал, что я рылась в его вещах. Наверняка решил, что я из тех безнравственных и бессовестных девушек, что запросто влезут в телефон мужа, чтобы прочитать переписку, откроют пошире форточку, чтобы слышать соседскую ругань, или нарушат правила и войдут в спальню к малознакомому мужчине, чтобы покопаться в его грязном белье.

– Ты вся побелела. – Джейсон рассмеялся и мягко коснулся моего локтя. – Не волнуйся ты так. Я не стану тебя ругать.

Но его касание разволновало меня сильнее, чем то, что он узнал о моём взломе с проникновением. Тело странно реагировало на Джейсона. Будто меня кинули в муравейник, и по мне забегали мириады муравьёв, покусывая в самых неприятных местах. Боже, надеюсь, никто не заметил, как я вздрогнула! Я оббежала глазами гостиную, но все занимались своими делами: собирали «Лего», подливали вина в бокал, перекусывали остатками роскоши со стола.

Джейсон единственный заметил мою странную реакцию, но не успел ничего сказать, потому что Бетти материализовалась из кухни и спросила, не пора ли ставить чайник и нести торт. Дети в один голос с Люком сошли с ума от восторга – ей богу, мальчики никогда не взрослеют, а только вырастают ввысь и вширь. Как жаль, что на территории Кларков действовало правило: не помогать хозяйке на кухне. Отличный вышел бы повод сбежать от Джейсона куда подальше и не краснеть от его внимательных разглядываний. Но я была обречена. Даже подумала о том, чтобы сползти на ковёр и присоединиться к строителям замка из конструктора, но Бетти меня спасла.

– Эмма, милая, вы не поможете мне со свечами?

– С радостью! – Слишком уж взволнованно откликнулась я и выдохнула, улизнув из гостиной на кухню.

Несмотря на количество блюд, которые Бетти готовила не один час и возможно даже не один день, все столешницы на кухне блестели чистотой. Она как раз доставала гигантский торт килограмма на четыре из холодильника, когда я вторглась в её владения, куда запрещён вход всем и каждому.

– Где у вас лежат свечи? – Спросила я.

– Не беспокойся, дорогая. Гости в этом доме могут только есть, пить и развлекаться. Я позвала тебя, чтобы спросить, не сильно ли мы тебе наскучили.

В гостиной взорвался снаряд из всеобщего смеха, в котором смешались оттенки разных тембров. Этот дом стихал, лишь когда его покидали дети и внуки, и снова запевал счастливые песни, когда они собирались под одной крышей.

– Может ли наскучить семья, в которой царит уют и счастье? – От моих слов Бетти распустилась пышным бутоном.

– Ох, это невероятно приятно слышать любой матери.

На кухонном островке появилось блюдо с гигантским тортом сплошь из бисквита, крема и любви. Не удивлюсь, если его приготовила сама миссис Кларк с её-то тягой к готовке и тому, чтобы накормить всех вокруг. Когда женщина становится бабушкой, в её настройках появляется функция повышенной заботы, а еда – самый действенный способ её проявить.

Бетти залезла в навесной шкафчик и достала упаковку свечей. Целая пачка тонких полосатых палочек, половину из которых она протянула мне и предложила помочь ей воткнуть в застывшие кремовые розочки, и продолжала говорить от чистого сердца:

– Нет ничего важнее в этой жизни, чем семья. Жаль, мы вспоминаем об этом, лишь когда становится слишком поздно.

– Я знаю, каково это. – Поделилась я, принимаясь за торт с другой стороны от Бетти. – Когда я была маленькая, то воспринимала родителей, как должное. Словно они всю жизнь будут читать мне сказки перед сном, помогать делать уроки или обнимать. Но когда их не стало…

Рука сама замерла с охапкой свечей. Не могла я одновременно вспоминать о семье и протыкать бисквит.

– Мне было восемь, но я вдруг поняла, что всё хорошее не длится вечно. И любимые люди не останутся с нами навсегда. Если бы я знала об этом раньше, то не уворачивалась от поцелуев мамы, считая себя слишком взрослой для таких нежностей. Не отказывалась посмотреть вместе кино, думая, что куклы и игрушки интереснее родительской компании. Не злилась бы на бабушку, когда она не пускала меня на поздние встречи с друзьями. Сколько моментов я упустила!

– О, дорогая, мне так жаль твоих родных. – Бетти обхватила мою руку со свечами своей. При всей чёрствости её пальцев, что годами грубели от стирки руками, мытья посуды и прополки клумб, они обволакивали бесконечной нежностью.

– Спасибо, что пригласили. Что позволили разделить с вами такой чудесный момент. Я этого никогда не забуду.

– Это всё Джейсон постарался. Он умеет быть милым, когда захочет. – Она подмигнула мне, будто знала что-то, чего пока не знала я, и вернулась к украшению торта.

– Это ведь он подговорил вас проведывать меня, правда? – Догадалась я.

– Он волновался, чтобы вам не было одиноко в этом громадном доме. Каким бы сильным и независимым ни хотел казаться мой сын, он очень ранимый и чувствительный. Для него важно, чтобы его близким было хорошо.

Я так и не вернулась к торту, закопавшись с головой в свои мысли, и Бетти пришлось самой всё доделывать. Близким… Мы с Джейсоном были так далеки друг от друга, как самые дальние планеты вселенной. И разделяли нас не только четыре тысячи миль, но и непохожесть характеров, мыслей и жизней. Две части уравнения, между которыми никогда не поставить знак равенства.

Миссис Кларк потрепала меня по плечу, подхватила четырёхкилограммовый торт, словно тот весил не больше мотка ваты, и запев «С днём рождения тебя», выплыла кораблём из кухни, где знакомый мотив подхватили все Кларки. Я пристроилась за широкой и немолодой спиной Бетти и попадала в слова, но в общее оживление я больше не попадала.

Мне хотелось так же… Чтобы мама выносила самопеченный торт под мелодии голосов, воспевающих моё имя. Чтобы немногословный отец нашёл слова и с гордостью выкрикивал их, глядя на всё то, что сам построил и создал. Чтобы мои братья и сёстры подхватили своих детей на руки и кружили их в любовном танце. И чтобы рядом стояла бабушка, привычно сложив морщинистые ладони на груди, чтобы сердце от счастья не выпархнуло наружу.

Но моя семья – кисти да краски – осталась в доме, который мне даже не принадлежал. И приезд к Кларкам лишь на несколько часов показался иллюзией настоящего семейного счастья, а теперь мне стало так грустно, что вместо песни к горлу подступали слёзы. Осматривая поющих Кларков, я встретилась глазами с Джейсоном. Его губы двигались невпопад, потому что он смотрел на меня так, словно всё понял. Словно почувствовал мою печаль на расстоянии нескольких шагов и четырёх тысяч миль.

Ради приличия я осталась на кусочек торта, а сразу после чая засобиралась домой.

– Эмма, останьтесь. – Упрашивала Виктория, пока я натягивала ботинки.

– И правда, Эмма. Скоро начнётся турнир по настолкам. – Подхватил Люк, покачивая на спине семилетнего Фредди. – Раз уж вам удалось уничтожить моего брата в «снегобол», то я просто мечтаю увидеть, как вы утрёте ему нос в каждой чёртовой игре.

– Папа! Ты опять ругаешься! – Фредди сцепил свои ручонки на груди и напыжился от неодобрения. Он напоминал старичка в теле ребёнка, что на досуге любил поучать молодёжь, пусть эта молодёжь и была на тридцать лет его старше.

– Извините, но мне уже пора. – Когда пришла очередь дублёнки, я вспомнила, что на мне по-прежнему болтается толстовка Джейсона. – Наверное, нужно было переодеться перед уходом.

– Можешь оставить себе. – В дверном проёме появился Джейсон.

– Не могу. Она ведь твоя.

– Твоё платье всё ещё сохнет. Если тебе так не понравилась моя вещь, то просто оставь её в моём шкафу. – Он с издёвкой поиграл бровью. – Ты ведь теперь знаешь к нему дорогу.

– Братишка, ну скажи, чтобы она осталась. – Как маленький ребёнок ныл Люк. Ей богу, некоторые мужчины никогда не взрослеют. Настоящий же ребёнок, висящий на нём, как обезьянка, походил на взрослого больше, чем Люк Кларк. – Мы ведь только разогреваемся!

– Прости, братец. Но мне тоже нужно собираться.

Плечо Джейсона просочилось между братом и сестрой и взбаламутило шепоток воздуха в сантиметре от меня, когда он потянулся за своим пальто. Джейсон Кларк не изменял женщинам и хорошему вкусу в одежде. Жара Лос-Анджелеса сказывалась на нём – приехать в такую стужу в такой лёгкой верхней куртке может только истинный калифорниец. Лёгкий карамельный загар на его выбритых щеках только поддакивал тому, что Джейсон привыкает к новой жизни.

Но виновник торжества никак не хотел мириться с тем, что его праздник подходит к концу, свечи давно потухли, вино в бутылках почти закончилось, а замок из «Лего» до сих пор не собран.

– Но твой самолёт только через полтора часа! Я, конечно, осведомлён о твоей пунктуальности, но зачем же ехать так рано?

Джейсон замотался в кашне и всунул ухоженные ладони в кожаные перчатки.

– Сперва я думал заехать домой и взять кое-что из вещей. – Он посмотрел на меня: – Ты ведь не против, если я ненадолго заскочу?

Не успела я ответить, как прибежали дети и стали обнимать меня на прощание. За ними пришагала Бетти с целой сумкой, набитой едой со стола – в дом Кларков приходили с пустыми руками, но никого с пустыми руками не выпускали. Последним в прихожую вышел отец Джейсона, и стало совсем уж тесно, но от этого радушие момента только усилилась сто крат.

– Был очень рад познакомиться с вами, Эмма. – Кроткий человек с седой головой и сутулыми плечами выговорил целое предложение в моей адрес, чем поразил всех домашних. – Надеюсь, мой сын вас не обижает.

– Больше нет. – Улыбнулась я, подмигивая Джейсону. – Мы с ним заключили временное перемирие. Я очень благодарна вам всем за приглашение и тоже была рада познакомиться, мистер Кларк.

– Нет, нет. – Замотал тот своей сединой и сказал ровно то, о чём предупреждал Джейсон. – Никаких «мистер Кларк». Зовите меня просто Роджер.

Джейсон

Такси увозило нас всё дальше от родительского дома, и особая магия вечера постепенно рассеивалась. Эмма сидела в полуметре от меня, глядя в окно, и молчала о своём. Как странно было видеть её на расстоянии вытянутой руки. А когда она улыбалась, то ямочки на её щеках можно было запросто потрогать пальцами.

Спонтанная идея запрыгнуть в ближайший самолёт до Берлингтона принесла столько радости мне и моей семье, что возвращаться назад в аэропорт, к работе там, в Лос-Анджелесе, всего через пару часов казалось безумием.

Сюрприз удался на славу, а неприкрытый шок Эммы при виде меня до сих пор вытягивал мою щёки в улыбку. Она долго разглядывала меня, как диковинку из ломбарда, как необъяснимое явление. Но и я не мог удержаться, чтобы не разглядеть её. В жизни её волосы закручивались ещё сильнее, чем на экране. А в глазах собралась вся зелень, которой так не хватало Берлингтону зимой. Эмма Джеймс неплохо получалась на фото и хорошо передавалась на экране, но в жизни оказалась ещё красивее.

Последние две недели мы провели столько часов, болтая друг с другом, как старые друзья, но как только машущие ладони моих домашних скрылись за закрытой дверью, оба погрузились в молчание. Оно не вызывало неловкости, скорее намекало на упущенный шанс. А я не люблю упускать возможности.

– Отличный вышел день. – Сказал я в никуда.

– Да, просто замечательный. Твоя семья… это нечто!

– А я предупреждал, что они бывают несносными. – Припомнил я с ухмылкой.

– Нет же, они просто потрясающие! – Эмма повернулась ко мне, а в глазах её водили хороводы чёртики восторга. – Такой и должна быть семья. Шумной, дружной и несносной.

В английском языке шестьсот тысяч слов, но все они повылетали из нашей памяти, когда мы оказались один на один. С нами словно ехал третий пассажир, и имя ему – тишина. Слышался только треск снега под шинами такси и дыхание водителя.

– Не верится, что ты всё-таки прилетел. – Пришла очередь Эммы нарушать молчание. – Я была уверена, что ты не сможешь вырваться с работы.

– Я и не вырывался. Просто не мог пропустить день рождения Люка. Оказывается, я очень сильно по всем ним скучал.

– Я бы тоже скучала, будь у меня такая семья. – С грустью заметила Эмма и снова прилипла к окну, а я не нашёл подходящих утешений для её одиночества.

До вылета оставался целый час, когда мы высадились из такси у моего дома. Так необычно было приезжать сюда и не чувствовать себя полноценным хозяином. Не самому открывать дверь, а следить, как кто-то другой поворачивает ключ в замке. На время я передал это право девушке с глазами зеленее леса и языком острее заточенного ножа. Я попросил таксиста подождать – другое будет добираться сюда по сугробам битый час, и я мог опоздать на рейс. К тому же, я не собирался задерживаться в гостях. В гостях в собственном доме.

– Смотри-ка, дом цел. – Со смешком осмотрел я гостиную. – Я-то боялся, что от него останутся одни угольки.

– Я не настолько беспомощна.

Всё осталось точно так, как я и оставил. Творческие люди нередко отдаются во власть хаоса и заполняют им всё вокруг. Их рабочие столы завалены барахлом, как комнаты старьевщика, и только они одни могут найти там ручку нужного цвета или вдохновение. Они не обременяют себя шкафами или полками и раскидывают вещи по всем горизонтальным поверхностям, что попадаются на глаза. Я знал, о чём говорю, ведь в моей креативной команде целое творческое сборище из любителей хаоса. Художники ведь должны ещё сильнее почитать творческий беспорядок, но Эмма, похоже, не из таких.

Пройдись я по гостиной с ультрафиолетом, не обнаружил бы ни одной пылинки или пятнышка. Пасть камина вычищена, подушки дивана взбиты, на полу ни соринки. Или мисс Джеймс – беспросветная чистюля, что вряд ли, или она с уважением отнеслась к моему списку требований, но какой бы мотив ею не двигал, я наконец успокоился, что подыскал нужного жильца.

– Ты и правда хотел что-то взять с собой или решил проверить меня? – Сощурилась Эмма, снимая верхнюю одежду.

– И то, и другое. Я заскочу к себе и поеду.

– Не останешься даже на кофе?

– Не хочу тебя беспокоить. – Хотя выпить кофе в родной гостиной мне сейчас хотелось больше всего.

Я непростительно солгал, потому что мужчине много не надо для того, чтобы переехать на другой конец мира. Всё необходимое я взял в прошлый раз, но для поддержания своей легенды всё же поднялся в спальню и несколько минут просто посидел на кровати, сливаясь душой с родными стенами. Уютный дом, удобная постель и сытный ужин. Мои маленькие запросы. Но через час самолёт унесёт меня от всего этого, потому мне стало жизненно необходимо насытиться всеми прелестями мужского счастья на дорожку.

Перед уходом я всё же взял сумку из шкафа и запихнул в неё пару вещей. Первое, что попалось на глаза. Пара футболок, баночку парфюма и семейный снимок в рамке. Раз уж мне предстояло жить вдали от семьи и дома ещё два с половиной месяца, то пусть хотя бы их лица будут стоять на столике в гостиной мисс Джеймс.

Когда я спустился, не обнаружил «временную» хозяйку ни в гостиной, ни на кухне. Я пошёл на звуки на террасе и нашёл её там. Она сидела за мольбертом и просто смотрела на своё художество. Эмма не слышала, как я подошёл, а я не видел ничего, кроме картины, что вышла из-под кисточки и её талантливых пальцев. Как руки человека способны творить такое? Словно фотография лучшего качества, на которой видна каждая мелочь. Пейзаж из окна, который я знал наизусть. Каждая ель и изгиб холма, каждая снежинка на белёсом поле… каждый завиток волос мисс Джеймс были идеальны.

– Это потрясающе! – Сказал я.

– Бог мой, ты меня напугал. – Вскочила Эмма. – Зачем же так подкрадываться?

– Просто залюбовался.

Но на этот раз я смотрел на неё. Слишком долго, слишком неприлично, потому спасти неловкое положение получилось, лишь когда я прочистил горло и перевёл стрелки на картину.

– И ты нарисовала её за две недели?

– За неделю. – Поправила меня Эмма. – Она давно закончена, но я всё думаю, что ей чего-то не хватает.

– А, по-моему, она прекрасна. Ты действительно очень талантлива.

– Спасибо. – Тихо отозвалась Эмма. – Для художника слышать похвалу – многого стоит.

– Как и для любого. Ты сейчас работаешь над чем-то другим?

– Эм, да. Начала писать кое-что.

– Не покажешь?

– Она ещё в процессе, но, пожалуй, тебе уж точно можно показать. – Она подняла с пола перевёрнутый изнанкой холст и водрузила на мольберт вместо пейзажа Дерэуй Айленда. – Это «Марвело». Художественный магазинчик, в котором мне посчастливилось побывать.

– Да, я знаю это место, но никогда не бывал внутри.

Пока что красочные линии обрисовали лишь дверь и украшенную ель рядом, остальная же часть картины жила в карандашном наброске.

– Уилл отвёз меня туда в самый первый день, чтобы я купила всё это добро. – Объяснила Эмма, обводя руками свою мастерскую. Так вот где у неё творился хаос.

Упоминание об этом богаче, который одновременно играл роль и её нанимателя, и парня, завело во мне какой-то механизм. Поршни закрутились и завертели мои внутренности неприятным чувством, которое я не мог объяснить. Не помню, чтобы чужое имя вызывало такие ощущения. Что-то новое, что-то необъяснимое и что-то, что мне совсем не нравилось.

– Так у вас с этим Уиллом… – Сбивчиво заговорил я. – Всё серьёзно?

– Насколько вообще может быть серьёзно, когда вы встречаетесь всего неделю. – Отшутилась Эмма. – Но он мне нравится.

– Это хорошо. А мне нравится Сид.

– Это хорошо.

Улыбки, посланные друг другу, вышли вымученными. Словно кукловод дёрнул за ниточки, прикреплённые к нашим лицам и заставил улыбнуться. Ведь так люди улыбаются друг другу, когда не знают, что сказать.

Таксист спас этот дом от перенапряжения, дважды просигналив с улицы.

– Вот теперь мне действительно пора.

Эмма проводила меня до двери и сказала:

– Я правда рада была повидаться с тобой вживую.

– Я тоже.

– Но в следующий раз лучше предупреждай о таких сюрпризах. – С иронией посоветовала она.

– Тогда какой же это будет сюрприз?

Мы распрощались, но как же мне не хотелось садиться в самолёт и ложиться спать за четыре тысячи миль от собственной кровати. Когда мы отъезжали от дома, я осторожно обернулся, чтобы попрощаться и с ним тоже, и заметил жёлтую полоску света на крыльце. Эмма ещё какое-то время стояла на холоде и глядела вслед. А я глядел на эту световую полоску, пока она наконец не исчезла. Крыльцо погрузилось во мрак. Эмма вернулась к своим картинам. А я возвращался к своей жизни на другом конце света.

Эмма

– Вот эта мне нравится больше всего.

Не слова Уилла, но его тон – жаркий, воодушевлённый, подожжённый искрами горящего пламени – зажёг что-то внутри. Так зажигаются… нет, не фонари на набережной, когда начинает темнеть. Так зажигаются те, в кого поверили, кому подарили надежду.

Три фигуры выстроились в ряд не по росту и даже не по значительности, и придирчиво рассматривали три картины, выставленные в такой же ряд перед нами на столе. Ещё две недели назад мы обедали за этим самым столом изысканными, дорогими блюдами, приготовленными Гилбертом, а теперь давали оценку моим художествам.

Когда находишь вдохновение, каждую минуту готов тратить на то, что любишь всей душой. За эти три недели в Берлингтоне я перенесла своё видение города на холсты. Пейзаж из окна мистера Кларка, художественная лавка «Марвело» и волшебные стеллажи библлиотеки Литтл навсегда останутся в первозданном виде на картинах в галерее Хьюго Максвелла. Я не зря выбрала именно эти места, ведь в них обитал дух самого Берлингтона. Я видела это, Джейсон видел это и даже Уилл видел. Но только не Сьюзен Калхун, что стояла слева от меня и скептически молчала.

– Что скажешь, Сьюзен? – Только Уилл мог призвать свою верную агентшу к ответу и хоть как-то обуздать её нелюбовь ко мне. Если бы последнее слово было за мисс Калхун, я бы давно уже покупала билет до Лос-Анджелеса и возвращалась туда, откуда приехала.

По сморщенному носику мисс Калхун и её напряжённо сомкнутым губам было понятно, что сказать она хочет многое. Оценка её была строгой, как у экзаменатора, недовольного ответами ученика. Уилл не переставал восхищаться моими работами и не смел даже глаз от них отвести, иначе бы как я заметил, как дёрнулся глаз Сьюзен, как её лёгкие вдохнули весь кислород комнаты, прежде чем заговорить.

– Ничего так.

Вердикт, ради которого три недели я гнула спину за мольбертом, вставала с первыми лучами солнца и забывала поесть. Я всегда переживала, ожидая реакции людей на своё творчество. И неважно, мне было девять и я приносила рисунок бабуле, или мне было двадцать семь и я демонстрировала свои шедевры тем, кто мог решить мою будущую судьбу. Кому-то могли не нравится мои волосы, фигура или стиль одежды – с критикой по поводу внешности я умела справляться, но, когда под микроскопом разглядывали мой талант… Мне хотелось сбежать. А микроскопы мисс Калхун были настроены криво из-за её предосудительного отношения ко мне.

– Ничего так? – Рассмеялся Уилл, даже не понимая, что участвует не в оценке искусства, а в войне за его сердце. – А, по-моему, это шедеврально! Эмма, ты славно потрудилась! Мне очень нравится. Уже вижу, как они висят в галерее, и местные жители приходят, чтобы полюбоваться ими.

Сьюзен Калхун же видела совсем другое. Как мужчина, которого она любила и пыталась заполучить весь последний год, ускользает от неё всё дальше. В те самые руки, что рисовали эти картины.

Мы с Уиллом стали неразлучны за эти две недели. В том понятии неразлучности, когда я целыми днями рисовала, пока он занимался бизнесом, а свободные вечера мы проводили только вдвоём. Я знала, на что шла, когда просила Хьюго Уильяма Максвелла младшего поцеловать меня на крыльце. Знала, что никогда не займу всё его сердце целиком, потому что оно и так заполнено до предела. Работой. Но мне нравился этот мужчина и нравилось то, какой женщиной я становилась рядом с ним. Элегантной, утончённой, способной на всё, ведь он готов был мир положить к моим ногам.

Мы обменивались удовольствиями жизней друг друга. Он показывал мне лоск и роскошь своей, когда водил по ресторанам, где я смогла бы позволить себе лишь стакан воды. Выкупал весь зал в кинотеатре, чтобы нам никто не мешал. Приглашал струнный квартет прямо ко мне на крыльцо. Ну, последнее случилось лишь раз и шокировало меня настолько, что я взяла с Уилла слово, что больше он не станет морозить скрипачей, чтобы появиться у меня на пороге с шиком.

Я же показывала ему то, какой бывает жизнь, когда твоими миллионными счетами не управляет скрупулёзный банкир. Вытаскивала на прогулки по непротоптанным полям за домом, вымачивая его дизайнерские туфли до носков. Заказывала в забегаловках жирную еду, которую он никогда не пробовал. Открывала волшебный ларец фермерского рынка, куда его никогда не заносило на своём «бентли». Нам нравилось открывать что-то новое, но ещё больше нравилось проводить время вместе.

Уилл из тех, кто держит своё слово, а потому он поговорил со Сьюзен о том, что я сама буду решать, какие картины рисовать. При их разговоре я не присутствовала. И слава богу, ведь тогда мы мисс Калхун меня просто поджарила своей злостью. Не знаю, была ли она в курсе того, что её ненаглядный мистер Максвелл крутит роман с художницей, но она явно замечала что-то между нами. И это что-то еще сильнее злило её и настраивало против меня.

– Тебе не нравится? – Удивился Уилл, наконец обратив своё внимание и на неё. Но это было совсем не то внимание, на которое рассчитывала его протеже.

– Нет, вполне симпатично. – Я тихо хмыкнула на её предвзятую оценку. – Но мне кажется… слегка простовато.

– А что вы хотели? – Не удержалась я. – Берлингтон прост, это вам не Париж и не Милан.

– Как будто вы там бывали.

– Не бывала. Но мне и не нужно побывать там, чтобы понять, что красота Берлингтона как раз-таки в его простоте. Я зарисовала те его места, которые раскрывают город, обнажают его неповторимость. Люди любят правду.

А правда была в том, что как бы мисс Калхун не пыталась потопить мою лодку, за бортом оказывалась она сама. И всё ещё пыталась барахтаться, чтобы создать цунами и опустить меня на дно, но её усилий не хватало, ведь на палубе стояли противоштурмовые заслоны в лице Уилла.

Он так тепло улыбнулся мне после этой пламенной речи, что Сьюзен совсем помешалась. Вспыхнула пожаром и запустила свои искры в нас:

– Ну раз уж вы всё решили, зачем же я здесь?

– Ты мой художественный консультант и должна быть в курсе всех дел, что касаются галереи. – Голос Уилла стал строже. Наконец-то он стал зубки Сьюзен под той маской, что она надевала рядом с ним. – Но ты слишком строга к мисс Джеймс. А ещё я хотел обсудить с тобой детали нашей поездки.

– Какой поездки? – Напряглась я, и мои картины были абсолютно забыты, а в мою шлюпку всё же попали капли неспокойного моря, которое разбушевала мисс Калхун.

Она с таким победным высокомерием блеснула на меня глазами, что мне захотелось схватить её за волосы и впечатать этим перемазанным косметикой личиком прямо в стену.

– Я лечу на два дня в Нью-Йорк по делам. – Взял слово Уилл. – А Сьюзен хотела взглянуть на парочку картин в одной местной галерее и предложила полететь вместе. Так всё удачно совпало.

Удачей здесь и не пахло. Только тонким расчётом и продуманной стратегией, которую Сьюзен разрабатывала ни один час. Так вот какой у неё был план? Притвориться, что в Нью-Йорке её ждёт работа, остаться наедине с объектом своих воздыханий, а потом… что потом мне и подумать было страшно, но главное, что во всей этой схеме соблазнения не предусматривалось меня.

– Вылетаем завтра утром. – Продолжал Уилл, даже не видя, что его втянули в великолепную аферу. – Я забронировал нам два номера рядом в «Хилтоне». До пяти я буду занят, а потом могу помочь тебе с отбором картин.

– Будет просто чудесно, Уилл. – Пролепетала Сьюзен, но глаза её сверлили лишь меня. Она-то думала вогнать в меня шурупы, да поглубже, но я бы не доставила ей такого удовольствия и выдавила из себя улыбку, достойную ширины пролива Дрейка.

– Хорошей вам поездки.

– О, спасибо, Эмма. – Елейно пропела Сьюзен. – Поездка и правда получится хорошей.

Но я просто не могла оставить эту самодовольную улыбку на её лице и, положив руку на плечо Уиллу, как бы невзначай спросила:

– Планы на сегодня в силе?

– Ты про зимнее кино и попкорн? Конечно. Освобожусь в шесть и приеду.

Как же приятно слышать от красивого мужчины, который сводит тебя с ума, что он к тебе приедет. Но, пожалуй, шок на лице озлобленной женщины, которая пытается его увести… ещё прекраснее.

– И я тут подумала…

Я сама себя возненавидела за то, что опускалась до низости ревнивой подружки, но в тот момент ничего не могла с собой поделать. Когда на твою территорию забредает дикий койот, ты достаёшь ружьё. Стрелять я не собиралась, но вот припугнуть этого койота по кличке Сьюзен так и чесалось.

– Скоро Рождество. Может, ты поможешь мне украсить дом?

Пар повалил из ушей моей соперницы и расползся по всей комнате, благо форточка была приоткрыта и выпускала её негодование наружу. Столько людей гибнет от того, что не выключили газ и заснули в закрытом помещении. А мы могли бы стать первыми, кто задохнётся от негодования несчастно влюблённой женщины.

Я с надеждой и страхом заглянула в глаза Уилла. Что же я творила? Пошла на такое ради того, чтобы утереть кому-то нос. Ведь я ненавидела Рождество и уже десять лет не украшала дом к его приходу. Коробки с мишурой и ёлочными игрушками первыми отправились в мусорный бак, когда я разбирала вещи перед переездом из Миннесоты и продажей дома. Пока бабушка оставалась моей опорой – сломленной, хилой и неказистой, но всё же опорой – мы ещё пытались воссоздать тот счастливый дух Рождества, что обитал в нашем доме до смерти родителей.

Но после того, как дом покинула и она, за ней гуськом ушли и те жалкие крохи этого счастливого духа, оставив за собой лишь дорожку из скорби. Я не могла смотреть на огоньки и свечи без слёз. Может, потому я и сбежала в Лос-Анджелес, где не бывало снега и украшенных ёлок, только солнце и пальмы. Даже теперь, когда я гуляю по Берлингтону, каждый украшенный магазинчик или дом встречает меня грустным приветствием.

И вот, я притворяюсь любительницей рождества, которая только и мечтает, как бы украсить дом к приходу праздника вместе со своим мужчиной, а в душе истекаю сажей от печали. Зачем только я сказала это? Чтобы увидеть страдание на лице Сьюзен? Или улыбку на губах Уилла, которые сокровенно ответили:

– Я буду очень рад.

В резиденцию Максвеллов должны были наведаться какие-то деловые партнёры Уилла, так что мы с мисс Калхун одновременно покинули особняк в обоюдном недружелюбии. Она даже не предложила меня подвезти или помочь дотащить три картины до такси, хотя я и не горела желанием принимать от неё помощь. Другой такой увеселительной поездки с ней я бы не вытерпела, а картины она могла как бы случайно уронить с видом невинной овечки.

Каждый шаг по ступеням крыльца давался Сьюзен тяжело. Но не из-за высоченных каблуков, что не вписывались в погодные условия Вермонта. Я шла позади и видела, как она сдерживается, ведёт внутреннюю борьбу, но никак не могла взять в толк, по какому поводу.

Уже открыв дверцу машины, она всё же резко обернулась:

– Так вы с Уиллом… вместе?

Я замерла с картинами посреди очищенной дорожки и заставила себя посмотреть в её убийственные глаза. Они ведь запросто могли меня заколдовать или превратить в кучку пепла.

– Да. Вместе.

Пять минут назад я ликовала от того, что победила в турнире за сердце прекрасного принца, но всё изменилось, стоило мне разглядеть влагу в глазах Сьюзен Калхун. Боль в намечающихся морщинках около резких стрелок на верхнем веке. Белые пальцы, которые слишком сильно стискивали дверную ручку и не чувствовали холода, потому что внутренние страдания притупляют все остальные ощущения.

Мне вдруг захотелось самой выронить все эти картины и обнять её, погладить по горделивой спине и сказать, что всё будет хорошо. Но я отобрала её мужчину, и никакие слова не сошли бы за утешение. Я не ошибалась, когда говорила мистеру Кларку о любви. Она может разбить чьё-то сердце. Но хуже всего, когда разбивается сердце того, кто всё это время наблюдал за вами со стороны.

– Сьюзен… – Начала я, но она выставила руку.

– Не говори ничего. Просто постарайся не обижать его.

Позволив себе минутную слабость, Сьюзен Калхун мгновенно приосанилась, промокнула пальчиком нижние ресницы и с грациозностью лебедя села в машину. Сорвавшись с места, она обдала меня снежным конфетти из-под задних колёс. Эта женщина всегда оставляла за собой последнее слово.

Джейсон

– Так вы не будете украшать мою квартиру? – Удивилась Эмма, запихивая в рот жменю попкорна. – Я думала, вам, берлингтонцам, религия не позволяет не повесить хотя бы фонарик куда-нибудь.

Как же хорошо, что мы вернулись к нашим ночным беседам по телефону. Стоило нам очутиться за тридевять земель друг от друга, как всё вернулось на круги своя.

– Религия? – Не понял я.

– Вы ведь почитаете Рождество, как католики – Папу Римского. До него ещё две недели, а весь город, похоже, уже вовсю захватила рождественская лихорадка.

– Вы только маме этого не говорите, а то у неё снова случится микроинфаркт. Кстати, как она?

– Бетти и Виктория заезжают ко мне посменно через день. – Эмма закусила радость ещё одной порцией попкорна. – Проверяют, не покрылась ли я пылью от одиночества. И всё это – ваших рук дело. Зачем же вы заставили их присматривать за мной? Мне двадцать семь, я и сама могу о себе позаботиться.

– Сказала взрослая женщина, которая ужинает попкорном в половине двенадцатого.

– У нас тут половина третьего, так что это можно считать завтраком. – Возразила Эмма.

Эта девушка умела не только бесподобно рисовать, но и владела ещё парочкой талантов – язвить, иронизировать, плеваться сарказмом и бросаться шутками с меткостью снайпера. Всю неделю Дирк доводил меня своими придирками ко всему, что бы я ни делал, поэтому колкости мисс Джеймс заменяли мне сеансы иглоукалывания, чтобы снять стресс. Стоило только нажать «вызов», и всё тело приходило в режим расслабления.

– Мама же наверняка возит тебе целый шведский стол, а ты давишься сырным попкорном.

– Вообще-то он карамельный. Сырный закончился ещё час назад.

Вот об этом я и говорю! Колючки и шпильки, попадающие в нужное место, могут вызвать приступ радости и снять напряжение если не с позвоночника, то уж точно с души.

– Дай угадаю. – Подключился я к игре. – Попкорн и мороженое входят в список первой помощи от грусти. Тебе грустно?

– Немножко. – Призналась Эмма, и нам тут же перехотелось играть.

– Опять не хватает компании? Я могу позвонить Карен, если тебе так скучно…

– Очень смешно. – Покривлялась она. – Компании и правда не хватает, вернее, той компании, которая должна была есть этот попкорн со мной и смотреть фильмы у камина. А потом украшать дом к Рождеству.

Иглоукалывание помогает, пока игла не угодит куда-то в область сердца. Я догадался, кого Эмма имела в виду, и поёжился от пощипывания в рёбрах.

– Тебя продинамил твой миллионер?

– У него вдруг появились какие-то важные дела, и все наши планы отменились. А завтра он улетает в Нью-Йорк со своей Сьюзен. – Всё её лицо перекосилось от этих шести букв. – И мы не увидимся ещё два дня.

– Не такой уж долгий срок.

– Тебе просто не приходилось скучать по кому-то…

Какая несправедливость! Я умел скучать, просто мои скучания никогда не распространялись на девушек, с которыми я встречался. Прошла неделя со дня рождения Люка, и я изнывал от скуки по нему и остальным Кларкам, постоянно вспоминая тот день с ностальгической грустью.

С самолёта я успел только заскочить в квартиру мисс Джеймс, переодеться в свежий и не такой жаркий для Калифорнии наряд, после чего сразу же помчался в офис и выслушивал требования к рекламе газировки «Дабл Бабл». Новички на рынке, они должны бы внимать каждой моей идее о том, как представить, развить и продать их бренд, который сразу же потеряется на прилавках за рядами «Кока Колы», «Фанты» и «Доктора Пеппера». Их продукт был недурственным на вкус, но вкусы директора компании по маркетингу были весьма «дурственными». Все мои предложения сыпались в мусорную корзину у его стула в конференц-зале, отчего Дирк мрачнел и покрывался красными волдырями. К концу встречи они чуть не вскрылись и не заляпали меня своим остервенением, и мне дали неделю на то, чтобы придумать такую рекламу «Дабл Бабл», из-за которой «Кока Кола» тут же обанкротится.

Жизнь всё время подкидывает нам невыполнимые задачи, но недели маловато на то, чтобы сотворить невозможное. На подходе было много идей, но ни одна не тянула на то, чтобы люди побежали скупать «Дабл Бабл». Всё усложнялось ещё и потому, что пару вечеров в неделю я проводил с Сид, а ночи – в разговорах с Эммой.

– Я пропущу твоё оскорбление мимо ушей. – Совсем не обидевшись, отшутился я. – А ты можешь украсить дом и сама.

– Не могу.

– Конечно, можешь! Что за глупости. Игрушки лежат на чердаке в четырёх коробках. А ещё там отдельный ящик с гирляндой, и даже где-то валяются старые фигурки гномов и оленя. Они не такие тяжёлые, и ты сможешь сама стащить их вниз.

Но олень и его вес совсем не волновали Эмму. Её печалило что-то другое, и я тут же заткнулся, когда это понял.

– Не могу я. – Более резко повторила она.

– Но почему?

– Потому что… – Эмма вдохнула и не смогла договорить. Засунула в открытый рот попкорнину и ещё одну, и ещё, пока я не выдержал:

– Да скажи же наконец!

– Потому что я боюсь.

Такого я уж точно не ожидал. Мисс Джеймс боится Рождества, ёлочных шаров или пластмассовых оленей? Что за нелепость? Хотя люди настолько безумные, что умудряются бояться всего на свете. В первом классе я боялся миссис Далдридж, которая вела у нас английский. У неё были такие кривые и острые зубы, что я боялся, как бы она не откусила мне руку, когда я неправильно выводил слово «коридор» на доске. Став чуть старше, я стал бояться ходить по Вестери-стрит в гололёд. Она резко пикировала вниз и напоминала спуск на американских горках, по которым ты мчишься непристёгнутым. Как-то раз шлёпнулся и проехал на животе метров двести до самого светофора, стерев себе весь живот до крови и чуть не сломав шею. Что ещё хуже, мой позорный кульбит видела Лори Андерсон, девчонка из класса, по которой я сох, как цветок в засушливый сезон. Чего я только не боялся в этой жизни: публичных выступлений, змей в парке Уоттерфронт и даже канареек в городской попугайне. Но это уже совсем другая история. Но бояться Рождества?

– Чего ты боишься? – Мягко спросил я, переживая, что сейчас она закроется от меня и продолжит набиваться попкорном, как плюшевый медведь – ватой.

– Что почувствую радость, а я не могу радоваться на Рождество.

Бессмыслица какая-то, но я не стал озвучивать свои мысли. Женщинам не нравится слышать правду в момент душевного раздрая.

– Ты можешь радоваться в любую секунду своей жизни, Эмма.

– Но не в Рождество. – Она отвела глаза и стала рассказывать о своих печалях пустому месту за экраном. – Мои родители погибли в канун Рождества. И бабушка умерла за неделю до Рождества. Мы всегда вместе украшали дом к празднику. Это был особенный день, только наш, понимаешь? Мы пили какао, дурачились, заматывали друг друга в мишуру, мама вставляла шарики себе в уши вместо серёжек и наряжала меня снежной принцессой. После их смерти я не наряжаю ёлку и не праздную Рождество.

Вот чёрт, а я, болван, подумал, что она просто выдумывает ерунду, как все женщины. Чуть не стал насмехаться над ней, а нет ничего более низкого, чем смеяться над чужими страхами. Я не знал, что все любимые люди Эммы умерли незадолго до Рождества, и теперь понимал, что она могла чувствовать в те моменты, когда все вокруг захлёбывались счастьем. Она чувствовала себя виноватой за то, что может радоваться, когда её семья нет.

– Мне так жаль, Эмма. – Идиот, не нашёл ничего получше для утешения. – То, что случилось с твоей семьёй, несправедливо и трагично. Но твои родители и бабушка не хотели бы, чтобы ты забывала о радостях жизни из-за их смерти. Я понимаю, прозвучит жутко, но… Если бы ты умерла и смотрела на них с неба, ты бы хотела видеть, как они убиваются по тебе и не живут в полную силу? Как они страдают и лишают себя удовольствия достать украшения, выпить шампанского и включить гирлянду над камином?

– Я бы хотела, чтобы они делали всё то же самое, пусть и без меня.

– Вот видишь. Не представляю, как тебе должно быть тяжело, но пообещай мне кое-что.

– Что?

– Что ты пересилишь свой страх, поднимешься на чердак и достанешь этого долбаного оленя, идёт?

– Не знаю. Украшать ёлку нужно с кем-то особенным. Мне хотелось, чтобы особенным стал Уилл, но его работа для него особенней такой ерунды.

– Тебе не нужен никто особенный для этого, Эмма. Ты сама особенная.

Зелёные глаза-планеты сменили свою орбиту и устремили всю свою силу прямо на меня. Столкновения было не избежать.

Эмма

Работа над четвёртой картиной, на которой должны появиться столики и прилавок булочной «Сладкий крендель», была в самом разгаре, когда меня отвлёк стук в дверь. Я отложила кисть с мыслью, что приехала Бетти со своей регулярной проверкой: не сошла ли я с ума от одиночества и не превратилась ли в мумию от голодания.

Что меня ждало сегодня на ужин? Грибные оладьи, тыквенный пирог или пот-пай? От одной мысли о стряпне миссис Кларк во рту случилось слюнное наводнение.

Уилл и влюблённая в него Сьюзен собирались отчалить в Большое Яблоко через четыре часа, и вкусная еда за приятной болтовнёй могли бы меня отвлечь от переживаний о том, чем могла закончиться эта поездка. Места бок о бок в бизнес-классе, где им подадут напитки с какими-нибудь слишком маленькими и слишком дорогими икорными канапе. Номера на одном этаже, из которых так легко и просто можно попасть друг к другу – открой дверь и сделай четыре шага до мужчины своей мечты. Походы по галереям, где они станут на возвышенных нотах обсуждать искусство. Змеиная натура мисс Калхун могла в любой момент выйти наружу и отравить Уилла. Я доверяла ему, но совсем не доверяла ей. Женское коварство бывает сильнее мужской верности.

– Уже иду! – Заголосила я с террасы, когда стук нетерпеливо повторился.

У Бетти был свой ключ от дома сына, но она была слишком вежлива, чтобы входить без разрешения. Как же я обожала эту женщину.

– Надеюсь, вы привезли ваш лимонный пирог, иначе я вас не пущу! – Шутливо крикнула я через дверь и распахнула её.

Но за дверью стояла не Бетти.

– Джейсон? – Обомлела я.

Не на экране мобильника, а в натуральную величину, подлинный и неповторимый, он стоял и улыбался своей ровной улыбкой, которую подарили ему два года ношения брекетов. «Сущее наказание», – жаловался он во время наших бесед.

– Прости, лимонного пирога я не привёз. Но может ты пустишь меня просто так?

– Как ты здесь?..

– Не заставляй меня повторять шутку про самолёты. Так я войду?

– Конечно! Это ведь твой дом.

Я слишком резко отступила в сторону и врезалась бедром в комод у дверей. Джейсон же вошёл в дом со степенностью гостя, не хозяина, и отряхнулся, как пёс, что часами бегал по снегу на заднем дворе.

– Почему ты прилетел? Что-то случилось? – Всё ещё не веря, что всё это реальность, а не игрища моего воображения, спросила я, держа гостя в дверях.

– Просто решил провести выходные в родном городе. – Безразлично пожал плечами он, но я уловила лукавые нотки в его голосе. Он явно был здесь не за тем. – А ещё хотел помочь тебе нарядить ёлку.

А вот за этим.

– Серьёзно? Ёлку?

– Я люблю наряжать ёлку к Рождеству. А ты, как выяснилось, испытываешь с этим проблемы, вот я и решил помочь.

– И пролетел ради этого семь часов в самолёте? Ты разоришься, если станешь мотаться туда-сюда каждые выходные.

Хотя в рекламном агентстве «Прайм-Тайм» явно платили куда больше, чем свободным художникам. Джейсон мог позволить себе такой большой дом, причём не в кредит, такую машину в гараже и перелёты на самолётах, когда ему вздумается. Я же отсчитывала каждый доллар, когда думала, заказать полный обед в бургерной или обойтись без картошки. По крайней мере, пока не получила три солидных гонорара за нарисованные картины. Да и с Уиллом теперь не приходилось расплачиваться за петухов в вине и тирамису, что он заказывал нам в дорогих ресторанах.

– У меня много бонусных миль. – Всё так же безразлично отвечал Джейсон. – Да и за контракты с «Поп Тартс» и «Эван Уильямс» Дирк раскошелился на приятные бонусы для всех креативщиков. Хотя благодарить я должен только тебя. Может, поможешь мне ещё с одним клиентом? У тебя неплохо получается придумывать лозунги.

Он столько говорил, что я не поспевала за ходом его мыслей. Обычно я тараторю, когда мы связываемся по сети, но от спонтанности встречи Джейсон превратился в птичку, что защебетала, радуясь приходу весны.

– Почему ты так на меня смотришь? – Он коснулся щеки. – У меня что-то на лице?

– Просто пытаюсь осмыслить, что ты прилетел ради меня.

Мои слишком откровенные слова смутили нас обоих, и мы поступили так, как поступали всегда в такие моменты друг с другом. Стали прикрываться шутками.

– Не ради тебя, а ради ёлки. – Помахал он в воздухе указательным пальцем. – Я ведь не хочу, чтобы мой дом выглядел хуже других на Рождество. Кстати, а где сама ёлка?

– У меня её нет. Я не покупала никаких ёлок.

– Тогда одевайся. Рождество без ёлки, как моя мама без лимонного пирога. Невиданное явление.

Джейсон

Ёлочный базар на Пайн-стрит открывался каждую зиму ещё в первых числах декабря. Лучшие экземпляры давно разобрали, так что нам досталась двухметровая пушистая красавица, чуть кривоватая у макушки. Но я всегда предпочитал уникальность несовершенства абсолютному идеалу. Пришлось заказывать доставку на дом, потому что трёхдверный «порше» не предназначен для перевозки деревьев, и я не мог позволить поцарапать блестящую краску или усыпать коврики моей ненаглядной иголками.

– Странный выбор для этого города. – Нахмурилась Эмма, предвзято оглядывая мою машину. – Разве ты не должен водить какой-нибудь джип или пикап? На такой только рассекать по улицам Лос-Анджелеса с какой-нибудь красоткой, а нам, похоже, предстоит ползти по сугробам. У тебя есть лопата в багажнике? Нам ведь придётся откапываться каждые сто метров.

– Ха-ха! – Передразнил я, поглаживая руль, за который не садился уже три недели. – Не суди о ней предвзято. Люди всегда судят по обложке и не знают, что спрятано внутри.

Пока мы бродили по базару, повалил такой сильный снег, что люди тут же попрятались с улиц, а ёлки стали похожи на белых йети, которых не сильно-то хочется встретить в тёмном лесу. Продавец записал мой домашний адрес и пообещал доставить ёлку к восьми, так что и мы поспешили убраться куда-нибудь под крышу, пока нас не завалило с головой.

– Сид не против, что ты бросаешь её вторые выходные подряд? – Спросила Эмма, когда мы уселись за столик ближайшей кофейни и заказали горячий капучино в двойном размере.

Сид не обрадовалась перспективе куковать в одиночестве, пока мне вздумалось снова лететь домой. Я вылетел ранним рейсом в субботу и оставлял её в зное Лос-Анджелеса до вечера воскресенья, а она уже запланировала на это время поход на какой-то современный спектакль и ужин в ресторане, а может, и что-то более позднее с продолжением. Когда я испортил все её планы, Сид только нахмурилась и пожелала хорошего перелёта, хотя по глазам было видно, что она недовольна.

– А она тебе не рассказывала? Я думал, вы только и болтаете, что о парнях.

– Слишком много чести для вас. А мы в последнее время слишком редко общаемся. Она постоянно занята работой или… тобой. Так как отреагировала Сид?

– Она не из тех, кто может заскучать без мужчины под боком.

– Она такая. – Улыбнулась моя спутница, вспоминая свою подругу и кутая ладони в рукава свитера. – Так что у вас с ней?

Я уже перестал удивляться откровенным вопросам и едким шуткам. За столь короткий срок из постояльцев мы превратились в хороших приятелей, что изливают друг другу душу и делятся непрошенными советами. Я знал всё об этом Уильяме Максвелле и его расточительных ухаживаниях за Эммой, но сам только вскользь говорил о своих отношениях с Сид.

– Она мне нравится.

– Ты это уже говорил. Но нравится может мороженое или «Властелин колец», а девушка должна вызывать более сильные чувства.

– Да, должна. – Промямлил я, задержав на ней взгляд дольше приличного. Хорошо хоть сама Эмма с опаской разглядывала снегопад за окном и не видела, как я на неё пялюсь. – Она мне очень нравится.

Звонкий смех Эммы приковал несколько пар глаз к нашей парочке. Нечасто в моей жизни женщины смеялись вот так. Громко, восторженно, не боясь, что подумают люди кругом.

– Джейсон, мне же ты можешь рассказать. Если ты решил послушаться моего совета – найти кого-то для серьёзных отношений и выбрал в этом качестве мою подругу, я буду только рада.

Её глаза странно блеснули, или это свет ламп так косо падал на её лицо? От некоторых разговоров некуда деваться. Мы – посреди снежной бури, и выбор был отвечать честно или утонуть в снегу. Но честность ведь лучше смерти.

– Пока что мы не зашли дальше встреч по вечерам. – Вынужденно открылся я.

– Две недели без взрослых штучек? – Эмма с вызовом присвистнула. – Да это ваш личный рекорд, мистер Кларк.

– Просто я хочу всё сделать правильно, но пока не решил, готов ли к чему-то настолько серьёзному.

– Мне нравится, какие перемены я внесла в твою жизнь. – Насмешливо похвалила себя Эмма и поблагодарила официантку, что принесла кофе.

Я смотрел с какой беззаботностью Эмма сербает горячий напиток и греет о чашку руки, поглядывая на устрашающий вихрь снежинок за окном, и пока сам не понимал. Нравились ли мне те перемены, что она внесла в мою жизнь. Но моя жизнь определённо стала меняться.

Эмма

– Не суди книгу по обложке, говоришь?

Синий «порше» Джейсона безнадёжно забуксовал возле дома нашего соседа, мистера Леблана. Пока мы шатались по городу, выбирали ёлку и попивали кофе, выпало целое море снега, и «игрушка» Джейсона просто застряла в сугробах Деруэй Айленда. Если в городе хотя бы чистили дороги, то до безлюдного островка на окраине никому не было дела. Мотор жужжал, как толстый шмель с подбитым крылом, но не мог осилить высокий слой снега.

– Кажется, мы приехали. – Констатировала я. – Давай оставим машину здесь, а завтра заберём, когда погода утихомириться.

– Оставить мою малышку у дома этого старого безумца?

Кто ещё тут был безумцем? Джейсон сражался с наносами и ледяным шквалом со свирепостью быка, перед носом которого мелькала красная тряпка. Он придвинулся грудью к рулю и пытался разглядеть дорогу, которая давно исчезла под шапками снега. Свет фар терялся в снежной завесе, зажавшей нас в тиски со всех сторон.

– Наверняка он проткнёт шины и напишет на стекле какую-нибудь гадость. – Возмущался Джейсон, отыгрываясь на руле. Мужчины звереют, когда не могут с чем-то совладать, пусть даже с тем, что не в их власти. – Потерпи немного, мы скоро доберёмся.

Но до дома Джейсона пролегал бесконечный путь в полмили, а низкий «порше» походил на лодочку в открытом океане, которую заливало гигантскими волнами со всех сторон. Когда мой первый настоящий парень решил, что нам нужно расстаться, потому что он хочет поступить в Йельский и навсегда уехать из города, бабушка сказала мне отпустить его и не горевать понапрасну.

– Если мужчина упёрся лбом и что-то решил, лучше уйти с дороги, иначе попадёшь под горячую руку.

Я сидела смирно, вжавшись в сидение, и молчала, пока Джейсон пытался воевать с непобедимой стихией. «Ушла с дороги», чтобы «не попасть под горячую руку». Джейсон несколько раз выходил из машины и откапывал передние колёса, суетился и бегал вокруг своей машины, словно та была умирающей лошадью, без которой он сам погибнет в прериях. Через двадцать минут отчаянных и бесполезных попыток добраться до дома, мы отъехали всего на каких-то десять метров от крыльца мистера Леблана, и мотор заглох. Метель победила, и Джейсон наконец признал своё поражение.

– Похоже, мы всё-таки пойдём пешком.

– С твоим «порше» ничего не случится. – Пообещала я, но завывания ветра за стеклом как будто посмеялись над моей наивностью.

Я не смогла открыть дверцу и пришлось ждать, пока Джейсон обогнёт машину и откопает и меня заодно. Мы брели друг за другом и, надо признать, мой проводник поступил как настоящий мужчина и взял всю злостность непогоды на себя. По колено в снегу он прокладывал путь к дому, как первооткрыватель на неизведанной земле. Снег не щекотал, а колол щёки и грозился ослепить, залетая под капюшон. Через маленькую щёлочку я следила за спиной Джейсона, которая была моим ориентиром. Фонарик его телефона подпрыгивал вверх-вниз, не позволяя нам заблудиться в бескрайнем поле.

Я укрывала лицо от снегопада, радуясь, что купила тёплые варежки и вязаную шапку, и что не отдаю дань моде и красоте, щеголяя по этому северному полюсу на каблуках, как Сьюзен Калхун. Мысли о ней ещё больше заморозили меня.

Их самолёт должен был приземлиться в Нью-Йорке ещё шесть часов назад, но Уилл даже не позвонил мне. Он сказал, что заканчивает дела в пять и потом будет свободен, чтобы уделить вечер Сьюзен и её предлогу осмотреть работы каких-то художников. Пока я плелась по ледяному полю из снега и мрака, они там попивали шампанское и весело проводили время за болтовнёй об искусстве, в котором оба не разбирались. Или занимались чем-то ещё, о чём я даже не осмеливалась думать.

– Ай! – Завопила я. Неудачно поставив ногу в след протоптанного Джейсоном ботинка, я оступилась и полетела в снег.

Будто в бассейн упала – моё тело рассекло сугроб. Снежные брызги взлетели на несколько метров вверх и усыпали моё лицо болючими осколками. Холод проник под куртку и облепил поясницу, и внезапные языки холода показались обжигающим пламенем огня.

– Ты цела? – Обеспокоенно навис надо мной Джейсон, светя фонариком прямо в лицо.

– Только ослепла от твоего фонаря. Бога ради, убери его!

– Прости. Давай помогу.

Я схватилась за протянутую руку и стала потихоньку подтягивать своё уставшее тело, но перчатка съехала с его руки, и я снова плюхнулась в снег.

– Чтоб тебя!

– Я-то тут при чём? – Засмеялся Джейсон. – Ты просто неуклюжий медведь. А теперь я получу обморожение, потому что ты потеряла мою перчатку!

– Так тебе и надо. Нельзя издеваться над теми, кто попал в беду.

– Ты всего-то шлёпнулась в сугроб! – Его веселость разозлила меня, а уж высказывание о том, что я неуклюжий медведь, привело в бешенство.

Ухватившись за его руку помощи во второй раз, я резко потянула Джейсона на себя. Он потерял равновесие и со звуком тяжёлого мешка, набитого кочанами капусты, упал рядом. Фонарик выписал загадочную траекторию в воздухе, и его свободный полёт закончился трагично. Телефон приземлился в неизвестном направлении, и всё кругом погрузилось в темноту. Только еле заметные прямоугольнички света из окон мистера Леблана утешали – в этом затерянной опушке города обитает кто-то живой.

– Просто отлично! Ты уничтожила мой телефон! – Разозлился Джейсон, но даже не попытался встать, обессилев от сражения с невидимым врагом. – Где нам теперь его искать?

Он брызнул мне в лицо снегом, а я в отместку запустила пригоршней снега в него. Мы стали хохотать и забрасывать друг друга снежками, пихаться и качаться в сугробах, как малые дети. Я вся вспотела в жарком свитере, но не собиралась так просто сдаваться. Остановилась лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, но Джейсон наскочил со спины и обрушил мне на голову целый снежный водопад, половина которого оказалась у меня за воротником. Я бешено закричала и врезала ему локтем в живот. Он издал булькающий звук и согнулся пополам, врезавшись в меня и упав сверху.

Мы замерли. Я на спине, он лёжа на мне. Облачко тёплого воздуха долетало до моей щеки и оставляло кофейный аромат на моей коже. Я не видела его тёмных глаз в мраке вечера, но всем телом чувствовала, как он смотрит на меня.

– Прости. – Хрипло произнёс он, и тишину его голоса почти проглотила вьюга. – Пора заканчивать эти глупости, пока мы окончательно не окоченели.

Когда мы поднялись и я включила фонарик на своём мобильнике, стало совсем непонятно, где искать телефон Джейсона.

– Чёрт с ним. – Побеждённо махнул он рукой и поплёлся в сторону дома. – Поищу его утром, когда вернусь за машиной.

Остаток пути мы даже не взглянули друг на друга. Я всё так же шла на свет огонька и смотрела в спину мужчине, чьё дыхание до сих пор согревало мою щёку.

Джейсон

Мы ворвались в дом вместе с метелью и тут же захлопнули дверь. Вой сразу же стих, но всё ещё пытался пробиться в стёкла. Мы принялись сбрасывать верхнюю одежду, промокшие, словно искупавшиеся в море.

– Как же холодно! У меня даже трусы мокрые! – Со смехом сообщила Эмма, стягивая шапку со своих влажных кудрей.

– Я часто слышу такое от женщин.

– Очень смешно! Пойду переоденусь.

– Я тоже. Как же удачно, что здесь куча моих вещей.

Мы разошлись по разным спальням, но пока я вытирался полотенцем, не мог не думать о том, что за стенкой Эмма проделывает то же самое. Представил, как могла бы выглядеть её кожа под свитером, и сглотнул целый комок нервов.

– Да что с тобой, Кларк? – Зашептал я своему отражению в зеркале на дверце шкафа. – Как школьник, ей богу.

Вытащив с полки первую попавшуюся кофту, я расправил её и увидел, что это моя толстовка с эмблемой университета. Та самая, в которую переоделась Эмма после «снегобола» на празднике Кларков. Почему-то мне захотелось понюхать её, впитать аромат кожи Эммы, но, видно, эта толстовка пережила стирку с целой тонной кондиционера, потому что источала лишь ароматы порошка. Мне показалось нелепым надевать её после Эммы, и я выбрал другую байку, которую не носила ни одна девушка на свете.

Остудившись от снега и непрошенных мыслей о несвободной женщине в другой комнате, я спустился первым и взялся за камин. Дрова быстро разгорелись и подарили долгожданное тепло. Я подставил отмороженную от потери перчатки руку к огню и посидел перед камином, пока не услышал шаги за спиной.

– О, как же хорошо, что у тебя есть камин.

Эмма опустилась рядышком и тоже выставила ладошки поближе к решётке. Она сменила свитер – да сколько же их у неё! – и надела лосины, в которых ей было удобно, а мне совсем нет. Ткань так любовно обволакивала изгибы её красивых ног, что я возмутился, как вообще можно скрывать их под джинсами и длинными пуховиками. Мы сидели рядышком, как два взмокших под дождём птенца, и грелись. От Эммы пахло яблоком и красками – запах, который въедался в её пальцы годами. Никогда ещё не встречал женщину с таким уникальным ароматом.

– Боюсь, что с такой погодой мы останемся без ёлки. – Вздохнула она, получив свою дозу тепла и устраиваясь на моём кресле. Похоже, я утратил все права на него, когда уехал в Лос-Анджелес. – Может, поужинаем, пока будем ждать?

– Только если в твоём меню есть что-то посущественнее попкорна и крекеров.

– Ты ведь заставляешь свою маму мотаться сюда через день, чтобы присматривать за мной. И каждый раз она привозит столько еды, сколько я за неделю не съем.

Мне нравилось, как ласково Эмма говорила о моей матери. Когда теряешь всех близких, умеешь ценить чужую заботу по заслугам.

– Могу предложить тебе целое меню из жареного цыплёнка, мясного пирога, яичного салата и сэндвичей с индейкой. И это я ещё не перешла к десертам.

Мы ужинали за столом в гостиной, который я обычно использовал для работы, и болтали без умолку, как болтали по телефону последние две недели. Вопреки нашим опасениям, с опозданием всего в пять минут нам доставили ёлку.

– Вот какую машину нужно водить в Берлингтоне. – С шуточным укором сказала Эмма, выглядывая в окно.

Мужчина на огромном пикапе вытащил ёлку из открытого багажника и потащил к крыльцу.

– Если я буду развозить ёлки, а не девушек, то обязательно куплю такой. – Ответил я, выбегая на улицу, чтобы помочь курьеру.

– Ты неисправим! – Послышалось за спиной.

Когда я снёс все коробки с новогодними украшениями с чердака и выставил в гостиной, Эмма заметно погрустнела. Без горячительного было не обойтись, и я налил нам по бокалу виски для храбрости. Первую порцию Эмма заглотнула, как акула туриста, и с ужасом попятилась от коробок, словно в них я держал змей или чучела животных, что порой наведывались в гости из леса.

– Это всего лишь игрушки и гирлянды. – Мягко напомнил я. – Давай. Сделаем это вместе. Не в доказательство того, что ты их забыла. А что помнишь.

Ёлка устроилась в углу за камином и ждала, пока её нарядят. Медленно, но верно мы стали вскрывать коробки и доставать шары, стеклянные домики и подвесные снежинки. Я позволил Эмме повесить первую игрушку, и как только она водрузила пластмассовый красно-белый леденец на лапку, сомнения покинули её. Она улыбнулась мне и тихо сказала:

– Спасибо.

Два часа мы танцевали по дому с игрушками и гирляндами, подготавливая дом к приходу Рождества. Эмма подключила свой телефон к портативной колонке и включила любимый плейлист. Я бы предпочёл что-то более рождественское, но это был вечер Эммы. А ещё Бейонсе, Адель и всех их подружек, так что я не возражал против этой сентиментальщины. Несмело она всё же повторяла семейные обряды: обмоталась дождиком, как боа, приготовила какао и пила его вперемешку с виски, вставила в уши две маленькие голубые звёздочки, как делала её мама когда-то. Постепенно опустели не только коробки, но и бутылка «Джека Дэниэлса», которую я вытащил из бара, чтобы согреться.

Около десяти мы упали на диван без сил от сражений с бураном и ёлкой, но довольные, что всё это наконец закончилось. Эмма сделала огромный шаг вперёд – ей можно гордиться. Страх – опасный симптом, и порой чтобы вылечится нужен бокал виски и надежное плечо, а не волшебная пилюля. Я был рад, что моё плечо оказалось достаточно надёжным, чтобы Эмма начала исцеляться.

– Ты, наверное, думаешь, что я ненормальная. – Грустно улыбнулась она, попивая виски из бокала и глядя на прыгающий огонь.

– Почему я должен так думать?

– Бояться украшать ёлку, ненавидеть Рождество. Я самая сумасшедшая из твоих знакомых.

– Ты, похоже, забыла о Карен, которая любит орать на незнакомок и запираться в чужих ванных.

Как приятно веселить кого-то, кто не воспринимает твой колкий юмор в штыки. Если бы я так же шутил с Мэдисон или Карен, с Моной или любой другой девушкой из прошлого, мне бы пришлось полвечера наблюдать их надутые губы и вымаливать прощение. Но Эмма сама была не прочь съязвить или подшутить надо мной, так что я не боялся задеть её чувства. А чувствовать себя с кем-то самим собой – дорогого стоит.

– Я не считаю тебя ненормальной, Эмма. – На сей раз серьёзно заговорил я. – Все мы чего-то боимся.

– Даже ты? Ты производишь впечатление человека, которому всё не по чём.

– Это моя маска, ты ведь сама так сказала, забыла?

– И чего же ты боишься?

По глазам было видно, что она очень ждёт честного ответа.

– Я расскажу, только если ты пообещаешь сохранить это в тайне.

– О, я люблю тайны. – Эмма подползла по дивану поближе, словно мы – две подружки на пижамной вечеринке, и я собираюсь раскрыть имя мальчика, который мне нравится.

– Я серьёзно. Никому. Тем более Люку. – Я подумал и поправил сам себя: – Особенно Люку. Об этом знает только мама.

– Да рассказывай ты уже!

– Хорошо. Больше всего на свете я боюсь… – Я закрыл глаза и просто заставил язык изогнуться в нужных направлениях, чтобы сказать: – Канареек.

– Что?! – Засмеялась Эмма так громко, что мистер Леблан наверняка проснулся и запроклинал нас. – Канареек? Что они тебе сделали?

– Покушались на мою жизнь.

Под звон смеха пришлось поделиться самой постыдной историей в своей жизни.

– Когда мне было шесть, мы с мамой пошли в попугайню. Я любил наблюдать за птицами и достал маму нытьём отвести меня посмотреть на попугайчиков. Люку было неинтересно, и он с нами не пошёл, а остался дома играть в приставку. Сейчас я понимаю, что мне ужасно повезло, что его там не было.

– И что случилось?

– В попугайне всё устроено так, что ты не просто смотришь на птичек в клетках. Они летают над тобой, садятся тебе на плечи, их можно покормить и погладить. Кроме попугаев там были какие-то маленькие пташки и… – Я вздрогнул. – Кровожадные канарейки.

Эмма так засмеялась, что чуть не пролила виски на диван.

– Я уже жалею, что начал рассказывать. Ну да ладно. Не знаю, чем я так сильно не понравился этим ужасным птицам, но они всей стаей налетели на меня и стали клевать в лицо. Я завопил и заноситься кругами, пугая других посетителей и птиц. Мама пыталась отбить меня от налёта, но эти бестии вцепились в меня, как в кусок дичи.

– Канарейки не питаются дичью. – Веселилась Эмма.

– Эти питались, поверь мне.

– И как же ты спасся от маленьких вампиров?

– На мои крики сбежались работники попугайни. К тому времени все птицы уже пришли в бешенство и подняли настоящий бунт. Всё кругом каркало, стучало и чирикало. Мне прокусили губу и кожу под глазом, даже маленький шрам остался, видишь?

Я наклонился вперёд, чтобы наглядно продемонстрировать, как опасны бывают канарейки. Ну и пусть шрам был таким крошечным, что разглядеть его можно было лишь тем, кто знал, что он там есть. Эмма тоже потянулась ко мне и стала вглядываться в моё лицо. Снежинки в её ушах звякнули, а потом наступила долгая тишина. Эд Ширан как раз допел свою балладу, и музыка стихла. Так мы и замерли в паре сантиметров друг от друга, вдыхая один и тот же наэлектризованный кислород.

Что-то происходило со всеми моими чувствами рядом с ней. Они усиливались, нагревались, доходили до кипения. Всё забурлило в груди, как вода в чайнике, но он никак не хотел выключаться. По венам потекло что-то тёплое, но алкоголь здесь был не при чём. Кровь разогрелась и оставила ожоги по всему телу. Эмма будто почувствовала это и поспешила отстраниться. Вернуться на безопасную часть дивана, пока мы оба не подожглись и не учинили в доме пожар.

– И после этого я до смерти боюсь канареек. – Закончил я свой рассказ, но вся веселость куда-то улетучилась.

– Детские страхи самые ужасные. – Кивнула Эмма и больше на меня не смотрела и вообще казалась сбитой с толку, даже напуганной. – Но, спасибо, что помог совладать с моими страхами. Может, однажды я отведу тебя в попугайню, чтобы ты избавился от своих.

– Нет уж, спасибо! К этим убийцам я не вернусь.

Сдержанные улыбки переросли в смешки, а потом мы оба разразились смехом, и напряжение от пережитой близости прошло. Эд Ширан снова запел свои романсы, и я впервые начинал понимать, о чём он поёт.

Эмма

Нужно меньше налегать на виски и поддаваться чувствам. Трогательный вечер ввёл меня в подобие транса, а «Джек Дэниэлс» подчинил своей власти. Затуманил рассудок настолько, что я засмотрелась на Джейсона, пока пыталась отыскать шрам под его глазом. Совсем не вовремя мой разум отравился алкоголем и чувствами. Виски вступил в химическую реакцию с эмоциями и обострил каждый нерв.

Сила притяжения, могущественнее гравитации, притянула меня к Джейсону, но тот заметно напрягся. Его реакция смутила и отрезвила, но не дала мне совершить какую-нибудь глупость. Я никогда так сильно не напивалась, чтобы поддаваться порывам сердца, но сегодня защитный механизм дал осечку. Как же я испугалась! Организм слишком бурно отреагировал на присутствие Джейсона в моей жизни и на то, как он был добр ко мне и моим тараканам в голове. Проделать такой путь, чтобы поддержать в столь непростое для меня время предрождественской суеты. Сколько мужчин сделают такое ради женщины, с которой даже не встречаются?

Уилл до сих пор не прислал даже коротенькой эсэмэски. После инцидента со шрамом я слишком усиленно стала проверять телефон. Так можно было отвлечь мысли и глаза от парня на другом конце дивана.

Пусть мы и провели вместе слишком мало времени, но Уилл мог позвонить или оставить сообщение. Ведь так поступают с теми, кто тебе хоть чуточку дорог? Звонят, чтобы сказать, что уже долетели, или что удачно закончили переговоры, или… что угодно. С тем, кто нравится, хочется делиться самыми мелочами своей жизни. Но, видимо, мы с Уиллом пока не перешли ту черту, за которой люди становятся друг другу дороги.

– Ждёшь звонка от своего миллионера? – Вывел меня из размышлений Джейсон. – Он так и не позвонил?

– Нет. Полная тишина. Как в твоём доме.

– Он ведь постоянно занят, сама говорила.

– Не пытайся меня успокоить. Даже самый занятой человек может найти минуту в своём плотном графике, чтобы набрать сообщение. Но волнует меня не только это…

Говорят, истина в вине. Но в моём бокале булькало виски, а в душе – меланхолия. Смешиваясь вместе, они выталкиваю правду наружу, заставляют снять покров тайны с собственных мыслей и чувств. Джейсон слушал все мои истории, воспоминания, страхи и до сих пор был здесь. Напротив, с таким же бокалом виски, открытым сердцем и полной готовностью выслушать.

И я раскрыла ту истину, что сводила меня с ума. Рассказала о Сьюзен Калхун и её тайной влюблённости в мужчину, в которого могла бы влюбиться я. С которым мне было весело, спокойно и интересно. Об их совместной поездке в Нью-Йорк, куда меня даже не пригласили.

– Не думаешь же ты, что там она может что-то предпринять? – Нахмурился Джейсон.

– Ты её не знаешь. Она умеет получать своё.

– Но не твоё. – Еле заметно улыбнулся Джейсон. Ёлочные огоньки играли на его лице в пятнашки разными цветами. – Этому парню с огромным кошельком нравишься ты. Не думаю, что он способен на предательство.

– Ты ведь не знаешь и его. – Хмыкнула я.

– Но я знаю тебя. Ты бы не выбрала второго такого, как Гэбриэл… или я. – Его голос дрогнул, или мне показалось? – Ты умеешь учиться у жизни, так что ты больше не захочешь влюбляться в таких, как мы. Тем более, у твоего миллионера явно есть мозги, раз ему удалось сколотить такое состояние. А дурак ни за что бы не изменил тебе с какой-то Сьюзен Калхун.

Сердце застучало в бешеном ритме ламбады, когда Джейсон это сказал. Но я не успела даже придумать разумный ответ, как мой мобильник, хранивший молчание столько часов, наконец-то зазвонил.

– Вот видишь. – Как-то невесело улыбнулся Джейсон. – Вот и твой миллионер.

– Это Сид. – Удивилась я, увидев имя подруги на экране, и поникла.

Часы над камином натикали уже на десять вечера, а мужчина, который мне нравился, так и не позвонил.

Джейсон

– Она хочет поговорить с тобой.

Эмма протянула мне свой телефон, но моя рука не подчинялась. Я сказал Сид, что еду домой повидаться с родными, по которым дико соскучился, а сам в десять вечера попиваю «Джек Дэниэлс» в доме женщины, пусть и её подруги. Я даже не сообщил родителям, Вики или Люку, что в городе. Думал приехать с ночёвкой после того, как помогу Эмме с ёлкой, но ноги сами не шли за порог.

– Сид! Привет! – Слишком уж радостно заголосил я в трубку, отставил стакан и вышел на террасу, чтобы поговорить наедине.

– Что с твоим телефоном, Джейсон? Я уже два часа пытаюсь дозвониться, но ты не берёшь трубку, а теперь вот он и вовсе недоступен.

– Тут произошла такая история… Мы застряли в поле в самый буран, и я уронил телефон в снег.

Из всех возможных вопросов, которые могли бы вызвать наши с Эммой вечерние приключения, Сид задала лишь один:

– Мы?

– Ну да, я и твоя подруга Эмма.

– Ты ведь хотел навестить родных. – Сид старалась звучать так, словно просто поддерживает светскую беседу, а не пытается выяснить, почему я провожу время с другой женщиной.

– Да, я скоро к ним поеду. Сначала хотел помочь Эмме с украшением дома. Мы и не заметили, что так поздно.

Мне хотелось оправдаться, хотя ничего предосудительного мы с Эммой не делали, а Сид, по сути, даже не получила официальный статус девушки. Мы встречались, когда было удобно, развлекались и долго целовались, и она не могла иметь никаких претензий на мой счёт. Да, я делал шаг по лестнице вверх и пытался открыть своё сердце, но пока не собирался отказываться от своих принципов. Я никогда ничего не обещаю женщинам.

После короткого обстрела вопросами, от которых я увернулся с ловкостью Нео, мы ещё немного поболтали, и я пообещал позвонить ей завтра, когда найду телефон в бескрайнем поле снега. Пока Сид рассказывала о том, как прошёл её день, я находил только односложные ответы и выдавливал заинтересованные звуки, хотя сам лишь думал о том, как же неприлично болтать по телефону, когда я в гостях. Эмма там сидела в одиночестве и в ожидании, пока я вёл недоразговоры с недодевушкой.

– Уже поздновато. – Заметила Сид напоследок и добавила своему озабоченному голосу немного шутливости. – Не засиживайся там. Целую.

Как же она была права. Уже и правда слишком поздно для того, чтобы засиживаться в гостях. И как бы невинны не были наши с Эммой посиделки, я чувствовал себя предателем по отношению к Сид.

– Мне пора. – Сказал я, вернувшись в гостиную, где Эмма сидела ровно в той же позе, в которой я её оставил.

Эмма поставила стакан на столик и сложила руки на груди. Глянула в незанавешенные окна, за которыми продолжала валить стена из снега.

– Ты правда собираешься уходить в такую погоду? Куда же ты пойдёшь? – Искренне забеспокоилась она.

– Переночую у родителей.

– Не глупи. Это ведь по-прежнему твой дом. Сюда не доберётся ни одно такси. Забыл, что стало с твоей машиной?

Словно в подтверждение моей безумной затеи в стекло влетел такой порыв, что рама затряслась и скрипнула.

– Оставайся. – Будто попросила Эмма. – Твоя спальня в полном твоём распоряжении.

Я маятником колебался между желанием остаться в родном доме и сбежать подальше от этих зелёных глаз, этих ямочек на щеках и своих чувств. Уверен, всему виной алкоголь. Хоть я и не был пьян, но не зря же все глупости совершаются в подпитии. Никакой симпатии к этой девушке я не испытывал. А то крутящееся чувство в животе всего-то от несварения и выпитых стаканов. И вовсе не я, а «Джек Дэниэлс» сказал за меня:

– Там и правда конец света, а я не планировал сегодня умирать.

И моё сердце вовсе не подпрыгнуло, когда Эмма улыбнулась в ответ.

Джейсон

Должность директора в «Прайм-Тайм», сотни встреч и тяжёлых проектов постоянно выбрасывали в кровь приличные дозы кортизола. Но я никогда не мучился плохим сном от стресса или усталости. Едва голова касалась подушки, я уплывал в царство Морфия и вскакивал лишь по будильнику. Писк мусоровоза за окном, топот соседей Эммы, которые считали своим долгом оповещать меня о своём присутствии громким стуком пяток, треволнения о чём-то – ничто не могло сбить мой сон.

Кроме девушки, которая спала за стенкой.

Мы допили то, что осталось в стаканах, и дослушали то, что осталось на наших сердцах, и разошлись по разным комнатам, неловко желая спокойной ночи у дверей. Коварная радость и дружеская жалость от того, что этот богач так и не позвонил Эмме, превратились в отравляющую смесь.

Мягкая простынь, тёплое пуховое одеяло, пышная подушка, как булочки в «Сладком кренделе». Неповторимое, ни с чем несравнимое чувство, когда я забрался в свою постель, омрачалось тем, что я не мог заснуть. Мягкая простынь жёстко царапала спину, одеяло поднимало температуру моего тела до пятидесяти градусов, а подушка затягивала в свою перину и мешала ровно дышать. Или меня душило нечто другое?

Я не мог понять, что со мной творилось. Отморозил голову, пока качался в снегу на пару с Эммой? Подхватил простуду в салоне самолёта, пока пожилой мужчина сзади чихал мне в спину? Потерял рассудок, пока лежал в больнице с анафилактическим шоком? Больше ничем не объяснить того, что моё лицо пылало огнём, а внутри закручивалась воронка страстей.

Через несколько часов я с горем пополам заснул и проспал до девяти. Неслыханное расточительство утра по меркам Джейсона Кларка, директора по рекламе. Но как же крепок и безмятежен был сон в собственной постели! Снег перестал сваливать свой гнев на нас. Раскрыв шторы, я чуть не ослеп от белизны и солнечных лучей просыпающегося солнца, что отражались в снегу, как в зеркале.

Эмма была права, уже в который раз. Столько лет прожив в этом доме, я перестал замечать, какая тишина стояла кругом. После галдёжного Лос-Анджелеса безлюдный островок, на котором я поселился, казался необитаемым. Лестница разносила мои шаги по всему дому. Эмма наверняка ещё нежилась в кровати – художники предпочитают богемный режим жизни и встают после обеда. Я мог бы ускользнуть ещё до полудня и отправиться к родителям, но что-то удерживало меня здесь. Не хотелось уходить не попрощавшись. И вообще… не хотелось уходить.

Но Эмма не спала. С террасы доносился почти беззвучный голосок, бормочущий романтические серенады. Я почти прокрался к мастерской, чтобы понаблюдать за работой настоящей художницы. Эмма сидела за мольбертом спиной ко мне. Кудри собраны в торчащее во все стороны гнездо, в уши запихнуты наушники, на стеллаже рядышком разбросаны кисти и краски. Вот он, настоящий творческий беспорядок, хаос талантливого творца.

Я прислонился плечом к дверному проёму и коснулся взглядом её спины. В футболке я видел мисс Джеймс лишь на экране, но вживую плавные движения её обнажённых рук, которыми она водила кисточкой по холсту, заворожили меня. Периодически она подсматривала в телефон и срисовывала пейзаж с фотографии, одной из тех, что высылала мне. Бухта в парке Рок Пойнт. Пока что проглядывались лишь очертания небосвода, сливающегося с горизонтом озера, но я бы узнал это место и в наброске из линий простого карандаша.

Желудок скручивало лёгкими спазмами, пока я наблюдал за балетом её рук. Ну точно, лихорадка или пищевое отравление. Никогда не ощущал ничего подобного. К тридцати годам алкоголь и мамины пироги уже не так-то просто переносятся организмом. Не знаю, сколько я так простоял, но в конце концов моё наблюдение стало совсем пошлым и бестактным. Я подошёл к Эмме сзади, чтобы не напугать. Рука потянулась вперёд, и на мгновение чуть не коснулась голой кожи её предплечья, но я вовремя остановил бесконтрольную конечность и осторожно тронул Эмму в том месте спины, с которой нас разделяла ткань одежды.

Эмма подскочила и вытянула наушники.

– Фух, как ты меня напугал.

– Прости, даже в мыслях не было.

– Думала, ты проспишь до обеда. – Она отложила кисточку и подарила всё своё внимание мне одному. Я улыбнулся.

– То же самое я думал о тебе.

Мы снова это делали. Разыгрывали партию в гляделки, словно больше не на что было посмотреть, кроме как друг на друга. Я откашлялся, хотел сказать хоть что-то, но меня опередили.

– Какие планы на сегодня?

– Надо съездить домой.

– Ты дома. – Заколдовала меня её улыбка.

– Домой к родителям. Будет некрасиво, если я побываю в Берлингтоне и не повидаюсь с ними.

– Ну, а я планировала весь день рисовать.

По глазам было видно – её миллионер так и не позвонил, не написал и не объявился, а Эмма не хотела казаться навязчивой, чтобы звонить первой. Она столько говорила о любви и о излечении разбитого сердца, что я лишний раз убедился: любовь – не для меня. Переживать из-за того, что кто-то не звонит. Грызть ногти о том, что кто-то может тебе изменить. Скучать, ждать и надеяться. Построить свою вселенную вокруг кого-то, кто в любой момент может её уничтожить. Нет, спасибо.

– Тогда не буду тебе мешать. – Чуть охлаждённо сказал я. – Пойду за машиной и заодно поищу телефон.

– Хочешь, я пойду с тобой…

– Не отвлекайся. Не думаю, что это займёт много времени.

Снежная буря повеселилась ночью на славу. Единственную дорогу к моему дому от города замело выше колена, и в пору было вызывать бульдозер, чтобы откопать путь назад. Обычно после таких зловещих метелей спасительную машину присылали с самого утра, чтобы вызволить тех немногих одиночек, поселившихся на Деруэй Айленде. Но сегодня они неприлично опаздывали, как девушка, которую ты ждёшь в ресторане целый час.

Отец советовал обзавестись своим подручным бульдозером на такие вот случаи апокалипсиса, но я не мог представить, чтобы рядом с «порше» в гараже стояло это чудовище, пусть и уменьшенного размера. Но родители часто оказываются правы, а мы не слушаем их, считая себя умнее. Разумнее было бы дождаться, когда власти расчистят дорогу, но чем больше я находился наедине с Эммой, тем сильнее заболевал. К тому же, у ворчливого соседа имелся какой-то трактор с ковшом, и я мог разжалобить его на крупицу помощи. Потому я замотался в тёплую одежду, как альпинист, и двинулся покорять свои вершины.

Пока я дошёл до дома мистера Леблана, уже истекал потом, как после забега на десять миль. Ничего себе тренировка вышла! Моя машина превратилась в один большой холм, только зеркала торчали, как уши какого-то громадного зверя, и дверцы поблескивали синевой сквозь белый снег. Я остановился отдохнуть и глянул на непроходимое поле вокруг. И где-то здесь был погребён мой телефон. Если я его найду, то скорее всего уже не реанимирую после переохлаждения.

Уже предвкушая перепалку с мистером Лебланом, я всё же взял себя в руки и постучал в его старый дом.

– Я думал, ты слинял из города и продал дом той кучерявой, что вечно тут шляется.

Грубиян.

– Доброе утро! – Просеял я сквозь раздражительную гримасу свою самую ослепительную улыбку. – Как поживаете, мистер Леблан?

Многочисленные экспедиции отправлялись в леса Аляски, Канады и Тибета, чтобы найти и доказать существование снежного человека. Но он проживал здесь, по соседству со мной. Высокий, бородатый, грузный, мистер Леблан походил на большого белого медведя, который не дружит с парикмахерскими, как и со всем миром. Ему было лет шестьдесят, он носил клетчатые рубашки и редко выезжал куда-то из дома на своём скрипучем пикапе. Насколько я знал, семьи у него не было, как и друзей. И могло бы показаться, что он довольствуется общением с природой и счастлив в своём одиночестве, если бы время от времени на него не находили приступы скуки и он не заявлялся ко мне поругаться.

Порой я боялся превратиться во второго мистера Леблана, отшельника, нелюдима и ненавистника человеческих чувств. Я ведь тоже жил один вдали от людей и не открывал никому своё сердце…

– Как поживаю? – Фыркнул снежный человек. – Ты видел, сколько снега намело? А в мэрии совсем обнаглели, раз до сих пор не прислали кого-то откопать нас. Да ещё и это корыто стоит перед домом.

Я взглянул в направлении вытянутого пальца мистера Леблана, который указывал прямиком на горку снега, под которой покоился мой «порше».

– Извините, я вчера застрял и оставил машину здесь.

– Я вижу. Ещё и шумел под окнами, пугая мою Мейси.

Я вздохнул, мысленно принося свои извинения домашней кошке мистера Леблана, которая летом шныряла по округе, как енот, и иногда забиралась ко мне на открытую террасу или проникала в дом. Из-за Мейси случалась половина наших споров. Я просил соседа держать свою кошку в узде, а он обвинял меня в том, что я помышляю прикончить её, когда я каждый раз притаскивал за шкирку её обратно к хозяину. Летом она проникла на мою кухню и полакомилась цыплёнком, который мама оставила мне на ужин. Незадолго до того она поточила свои когти о моё любимое кресло, отчего оно стало напоминать жертву нападения дикой пумы. А сколько раз она мяукала под окном ночью или кооперировалась с бандой енотов, чтобы выпотрошить мои мусорные баки!

– Извините, что доставил вам столько неудобств. – Надеюсь, снежные люди не сильны в сарказме. – Но я хотел бы попросить у вас помощи. Знаю, у вас есть снегоуборочная машина. – Ледяные глаза мистера Леблана студили кровь похлеще десятиградусного мороза на улице, и я засомневался в успешности своей операции. – Не могли бы вы расчистить дорогу к моему дому, чтобы я убрал своё корыто из-под ваших окон?

Такого презрительного хмыка в мой адрес ещё никто не испускал.

– Просишь меня о помощи?

– Да, прошу. Мне нужно выбраться отсюда… – Пока лихорадка «Эмма Джеймс» не затуманила разум. Но мистер Леблан выглядел так, словно его ледяное сердце не разжалобит даже мастерски пущенная слеза, поэтому я выбрал другую тактику: – Я вам заплачу, сколько нужно…

– Не нужны мне твои деньги!

– Тогда что вам нужно?

– Чтобы ты убрался с моего порога.

– Ясно. Спасибо за помощь. – Сдулся я, привыкший к такому обращению, и собирался уже уходить ни с чем, но сзади послышался шорох куртки.

Мистер Леблан только накинул анорак на плечи и даже не застегнулся – слишком толстую кожу он отрастил, которая защищала его от холодов и людей. Прикрыл седую голову кепкой, которая грела разве что его намечающуюся лысину на затылке, и двинулся за мной.

– За тобой должок, Кларк. – Бросил он мне и зашагал в сторону своего амбара. Перемещался так, словно слой снега доходил ему до канта ботинок, а не до колена. Снежный человек в естественной среде.

Мистер Леблан согласился помочь мне? Планета завертелась в другую сторону, или я всё ещё сплю в своей тёплой кровати? Поразительно хмыкнув такой уникальной картине, я вернулся к машине и добрых пять минут возился с багажником, который примёрз намертво. Пока я кое-как отодрал неподдающуюся дверцу, мистер Леблан уже попыхивал сигаретой, выводя своего монстра из амбара. Гусеницы с лёгкостью пробирались по снегу, ковш заглатывал белоснежную массу и выплёвывал струю вверх, как прожорливый кит. Надо отдать мистеру Леблану должное – пока я успел отчистить крышу и лобовое стекло «порше», он был уже на полпути к моему дому, проделав за собой колею, по которой сумеет проехать любой автомобиль. Какой же долг он с меня спросит за такую щедрость?

Освободив машину из ледяного заточения, я оставил её заведённой, чтобы прогреть кашляющий двигатель, а сам отправился на поиски мобильника. Все наши с Эммой следы, проделанные тёмным вечером, давно исчезли под свежим покровом. Но вряд ли телефон утонул где-то очень далеко. Я обошёл каждый метр поблизости от машины, но всё, что я мог, – это хаотично копаться в снегу, как весёлый ретривер, которого выпустили порезвиться на задний двор.

Через двадцать минут я снова вспотел, и влажная спина озябла на сильном ветру.

– Чёрт с тобой! – Буркнул я, забрался в салон и порадовался раскалённой печке.

Другое дело! Двигаться по проторенной снегоуборщиком тропе – как скользить на сёрфинговой доске по волнам. За две минуты я добрался до дома. Железный монстр мистера Леблана остывал после тяжёлой работы прямо возле крыльца, но сам он куда-то испарился. Ветром сдуло, что ли? Я бы не сильно расстроился.

Войдя в дом, я услышал непривычные звуки в привычной тишине. Два переплетающихся голоса и что-то похожее на мужской смех. Неужели?..

Моя отвисшая челюсть коснулась пола, когда я увидел Эмму и мистера Леблана на кухне. Каким попутным ветром его сюда занесло? Они сидели себе за столиком у окна, распивали чай из сопящего паром чайника, ели печенье и… хихикали. Никогда бы не подумал, что мистер Леблан умеет хихикать, смеяться или мило болтать, а не шипеть, кусаться и рычать на прохожих.

– О, а вот и Джейсон! – Радостно воскликнула Эмма, заметив меня в дверях, но ничего не сказала по поводу моей отвисшей челюсти. – Нашёл свой телефон?

Если Эмма мне искренне обрадовалась, то мистер Леблан тут же помрачнел и засобирался уходить.

– Ну, я тогда пойду.

– Останьтесь! – Попросила Эмма. – Вы ведь даже не допили чай!

– Ничего, я и так уже слишком задержался. У меня ещё полно дел.

Ну, конечно! Ворчать на правительство перед телевизором, бросаться на людей или подговаривать свою кошку учинить мне какую-нибудь новую пакость.

– Спасибо вам ещё раз за то, что всё расчистили. – Эмма подала гостю его кепку и куртку. – Заходите в любое время.

– Спасибо, мисс Джеймс, может, и зайду.

Он ведь презрительно называл Эмму кучерявой! А теперь был учтив и любезен.

Мистер Леблан так глянул на меня, что стало понятно: визит состоится, только если моего духу не будет в этом доме. Переваливаясь медвежьей походкой к выходу, он неодобрительно глянул на убранство гостиной, рождественскую мишуру и покачал головой с таким тяжёлым вздохом, точно я развесил здесь туши животных или фотографии в стиле ню.

Я тоже пробормотал слова благодарности, но мистер Леблан лишь махнул на меня рукой и хлопнул входной дверью. Снегоуборщик снова завёлся и заторопился назад, в тёплый амбар хозяина, по пути раскидывая ещё одну дорожку снега.

– Что это было? – Спросил я, когда гроза миновала.

– Мистер Леблан оказался так добр, что расчистил всю дорогу до нашего дома, и даже крыльцо!

Я не мог поверить такой бурной реакции на появление снежного человека и даже пропоустил мимо ушей, как Эмма назвала дом «нашим».

– И ты пригласила его на чай?

– Надо же было как-то отплатить ему за доброту.

– Доброту? Он даже не знает, что это такое.

Эмма хмуро посмотрела на меня и принялась мыть чашки.

– Ты слишком строг к нему. Может, он и производит впечатление сурового человека, но сердце у него доброе.

Опять эти разговоры о сердцах!

– Стоило мне пригласить его на чай, как он сразу стал белым, пушистым кроликом.

– Этот белый пушистый кролик засадил тебя в тюрьму! – Не унимался я, не понимая, как она могла быть так добра к этой злыдне с бородой и дурными манерами.

– Он ведь думал, что я лезу в твой дом! – Не сдавалась Эмма, полируя чашки слишком уж рьяно. – Он боялся, что тебя ограбят и хотел помочь. Мы уже всё выяснили и посмеялись над этим.

Абсурд какой-то! Этот мужчина просто втирался в доверие, но я ведь знал его злобную натуру. Когда я только купил машину, он каждый день приходил с жалобами, что я ношусь мимо его дома, как угорелый. Когда наше семейство устроило барбекю, он явился, чтобы отчитать нас за стоящую по всей округе мясную вонь, которая привлекает живность из леса. Когда я вызвал бригаду ремонтников, чтобы переделать кухню, и попросил их впустить, потому что меня не будет дома, он обозвал меня засранцем и захлопнул перед носом дверь.

– С чего вообще началась ваша вражда? – Спросила Эмма, прислоняясь к шкафчику и вытирая полотенцем руки. – Он ведь не мог взъесться на тебя без причины.

– Этому человеку не нужна причина, чтобы кого-то ненавидеть.

– На всё нужна причина.

– Ты слишком наивна.

– А ты слишком чёрств.

Похоже, у нас не отнять желания временами вступать в перебранки, как старой семейной паре. За сезонами затишья следовали сокрушительные ураганы, от которых ходила ходуном земля. Обменявшись обвинениями, мы сражались взглядами, пока я не поднял белый флаг.

– Эмма, этот человек – заноза в заднице. В первый же день, как я купил этот дом и зашёл к нему познакомиться, он накричал на меня. Сказал, мне здесь не место и почти прогнал с порога.

Недоверчивые складки собрались между бровями Эммы, но она молчала.

– А потом частенько устраивал мне весёлую жизнь, видно, боялся, что я заскучаю в этой глуши. Мы живём в полумиле друг от друга, но он находит возможности портить мне жизнь.

– Ну не знаю, всё это не просто так. – Пожала плечами Эмма. – Я живу здесь три недели, и меня он ни разу не побеспокоил.

– Не считая звонка в полицию и тюремного срока.

– Не поверишь, но мистер Леблан извинился за тот случай.

– Он просто пудрит тебе мозги.

– А ты просто не умеешь давать людям второй шанс.

– Если они его не заслуживают!

Громкий стук в дверь заставил нас обоих замолчать. На время прекратить перекрёстный огонь, но мы всё ещё дымились. Наверняка этот сухарь вернулся, чтобы спросить должок за уборку снега. Быстро же он захотел взять своё!

Я весь пыхтел и плавился, пока шёл к двери. Иногда добросердечность Эммы мне нравилась, но иногда доводила до ручки. Её саму предавали, а она говорит о вторых шансах. Какая наивность! Какое ребячество! Джим Макдугалл научил меня не давать никому вторых шансов, и это помогло мне вскарабкаться так высоко.

Настроившись на очередную схватку с медведем, я резко раскрыл двери. Меня обдало холодом и ослепило белоснежной улыбкой незнакомого мужчины. Встреча оказалась обоюдно неожиданной, потому что каждый отреагировал слишком уж бурно. Я замер, он отпрянул и сбавил яркость улыбки.

– Вы что-то хотели? – Наконец спросил я.

– Да, я искал…

– Уилл?!

Радостный возглас Эммы за спиной сшиб меня с ног. А потом и она, когда промчалась мимо и выскочила на крыльцо в одной майке. Она повисла на незнакомце, а тот что есть мочи обхватил её руками, и они слились в едином целом, как пирог и начинка. При виде их короткого, но бесконечно нежного поцелуя меня снова одолела изжога. Чёрт, надо показаться врачу.

Должно быть, это и был тот самый миллионер. Хьюго Уильям мать его Максвелл младший. Богатый, успешный, красивый… я глянул на «бентли», что незаметно подъехал к дому, пока мы спорили. Ещё и на крутой машине, которую я не смог бы позволить, если бы год копил бонусы от удачных реклам. Даже мой «порше» приуныл, стоя рядом с этой четырёхколёсной кучей понтов.

Все женщины города и даже мира ложились к его ногам, но он целовал её.

– Джейсон, познакомься, это Уилл.

Не выпуская Эммы из объятий, этот франт протянул мне руку в кожаной перчатке и снова ослепил отполированными зубами.

– Так вы и есть хозяин дома! – Догадался он. – Приятно с вами познакомиться.

Рукопожатие крепкое, но краткосрочное. Он пожал мою руку в угоду своей воспитанности, но поскорее вернул её на спину Эммы.

– Ты почему так рано вернулся? – Щебетала она, и обо мне в конец забыли.

– Не смог так долго быть вдали от тебя.

Какие нежности, аж противно! И как же крутит живот! Да что ж это такое?

– Прости, что не звонил. – Приторно-нежно произнёс он, глядя на Эмму, как верующий смотрит на божество. – Меня разрывали на части, но я закончил все дела поскорее и вылетел первым же рейсом домой. А завтра освободил весь день, чтобы мы смогли украсить дом, как ты хотела, и побыть немного вдвоём.

– Вообще-то мы уже всё украсили. – Посчитал нужным вставить я, всё ещё наблюдая за этой сценой из мелодрамы.

Уилл глянул на меня между делом, как на комара, издающего противный звук, но моё вмешательство в их разговор и планы на вчерашний вечер ничуть не смутили его настрой.

– Ничего. Тогда просто посмотрим кино с попкорном, как ты и хотела.

– Попкорн мы тоже съели.

Да что это со мной? От неприятного ощущения в животе я сам становился неприятным человеком. Эмма послала мне строгий выговор глазами, и я понял, что пора покинуть эту парочку.

– Я куплю тебе целый фургон попкорна. – Пообещал миллионер, целуя Эмму в нос. – Заходи в дом, ты уже замёрзла.

– Я сделаю нам кофе и мы…

Я не услышал, что там собирались делать эти голубки. Поднявшись к себе, я переоделся в те вещи, в которых прилетел, и пока они забывали о моём присутствии на кухне, вышел из дома, сел в «порше» и поехал про прочищенной дороге прочь.

Эмма

– Почему ты уехал, даже не попрощавшись?

Только к одиннадцати вечера понедельника я смогла дозвониться до Джейсона, который испарился из дома, как туман к обеду. Телефона он так и не нашёл, потому долго был недоступен, а потом его захлестнула работа и сама жизнь, так что бросить мне весточку даже не было времени.

– Не хотел вам мешать. – Как-то сухо ответил он, сидя на другом диване, в другой гостиной, на другом конце страны.

– Ты нам не мешал. Это ведь твой дом.

– На эти три месяца он твой, забыла? В любом случае, я поехал покупать новый телефон, а потом провёл полдня с родителями перед отлётом.

Что-то изменилось в наших беседах. Я была так счастлива, что Уилл вернулся пораньше, что заметила пропажу Джейсона лишь когда заварила кофе и хотела предложить ему чашку, ведь он даже не позавтракал. Но все комнаты пустовали, а его машина оставила после себя лишь следы протекторов.

Вся злость на Уилла прошла, как только он бросил свою работу и Сьюзен ради меня. Она осталась в Нью-Йорке отбирать свои картины для будущей галереи, но уже без Уилла. Он так мчался ко мне, что оставил ей лишь записку. А я напридумывала всего на пустом месте.

Целый день мы с Уиллом нежились в объятьях друг друга. Он заказал доставку из ресторана и попросил мистера Гримма привести нам тонну попкорна. Наверняка тот ещё больше невзлюбил меня. Как только я появилась в жизни его босса, то его резко понизили до доставщика попкорна. Но нам было так хорошо вместе. Мы смотрели зимние фильмы, как и планировали. Объедались и закусывали попкорном, как и планировали. Танцевали под лиричные песни и поили друг друга вином. Так не планировали, но вышло всё равно классно. Правда, я периодически поглядывала в окно, не вернулся ли Джейсон, чтобы попрощаться перед вылетом. Но его «порше» так и не появилось у крыльца.

А потом мы немного изменили план и поднялись в мою спальню, где провели ночь.

Уилл был так нежен, когда стягивал с меня футболку. И так соблазнителен, когда стягивал рубашку с себя. Гэбриэл нетерпеливо опрокидывал меня на кровать, но Уилл бережно укладывал и наслаждался каждым движением наших тел. Но, когда он склонялся ко мне и обдавал своим дыханием, я вспоминала, как нависал надо мной Джейсон в сугробе, как его дыхание задерживалось на щеке и моментально испарялось на холоде.

– Всё хорошо? – Остановил поцелуи Уилл.

Я прогнала образ Джейсона, который забрался в нашу постель третьим лишним, и заверила Уилла, что всё хорошо. Притянула к себе, чтобы поцеловать, но вспомнила, как потянулась к Джейсону, чтобы разглядеть его шрам. Поддалась непрошенным воспоминаниям. В объятьях совершенного мужчины представляла другого. Ворчливого, вспыльчивого, язвительного и упрямого. И когда Уилл в следующий раз спросил, что со мной, я положила руку ему на обнажённую, такую горячую и плотную грудь.

– Прости, но я пока не готова.

И ничуть не соврала.

– Это всё из-за твоего бывшего?

Но не лицо Гэбриэла, а хмурые брови и кривая усмешка Джейсона стояли перед глазами. И тогда я соврала.

– Ничего. Мы можем подождать, сколько нужно. Иди сюда.

Уилл обнял меня и гладил по плечу, пока наши дыхания не ослабли, а сознания не проглотил крепкий сон.

Проснувшись утром в обнимку с потрясающим мужчиной, которым пропахли простыни и я сама, я поняла, что как будто излечилась. Сердце потихоньку склеивалось, его рассыпанные частички становились на место. Ещё чуть-чуть и я начну влюбляться. Вот только совсем не в того мужчину. А разбитая любовь плохо лечится любовью невзаимной. Ведь Джейсон встречался с Сид, моей лучшей подругой, которая вытянула меня со дна на самую поверхность.

Наши разговоры по ночам и эти душевные встречи лицом к лицу… Я думала, что мы просто поддерживаем связь, как хорошие знакомые. Ведь мне было хорошо с Уиллом, но правда в том, что с Джейсоном мне было лучше. По необъяснимым причинам ему я могла рассказать о своей семье, страхах или надеждах, ему первому хотелось позвонить после долгого дня, и я знала, что он ответит. А как он смотрел… все органы переворачивались колесом, превращались в кашу. С Уиллом такого не происходило.

Я была так сбита с толку своими чувствами, что не обиделась, даже когда в десять утра понедельника мобильник Уилла развеял нашу идиллию. У него появились неотложные дела, и он уехал, пообещав скоро вернуться. А в шесть вечера прислал сообщение, что никак не вырвется из лап своих ненасытных партнёров. Обиделся, что я остановила его? Уязвила его самолюбие и гордость?

Я с головой ушла в картину, дожидаясь вечера, чтобы позвонить Джейсону. Всё, что мне хотелось, это взглянуть ему в глаза и понять, что чувствую. Обманываю себя или правда начинаю влюбляться в человека на другом конце света. Прежде чем продолжать что-то с Уиллом, я должна была убедиться в том, что разум не играет со мной в бесстыжие любовные игры.

И в первую же секунду, когда его лицо появилось на экране, сердце подпрыгнуло до горла. Так не бывало даже с Гэбриэлом, ни с кем не бывало. Что-то случилось между нами тем вечером, когда мы наряжали ёлку и делились друг с другом страхами. По крайней мере, с моей стороны.

Но я тут же забыла о своих переживаниях, увидев переживания Джейсона. Они отпечатались на его лице, как краска отпечатывается на холстах.

– У тебя всё хорошо? – Встревожилась я. – Ты выглядишь удручённым.

– Я всегда такой.

– Не всегда. Я же вижу, что что-то не так. Проблемы с «Дабл Бабл»?

Сидя у камина, мы выдумывали идеи для рекламы газировки, с производителями которой несносный босс Джейсона так мечтал подписать контракт. Но понравилась ли клиентам хоть одна из них – огромный вопрос.

– Нет, на удивление, всё прошло гладко. Им понравилась моя идея с вечеринкой и радугой из бутылки.

– Поссорились с Сид? Она как будто была недовольна, что ты так поздно у меня засиделся.

– Нет, с Сид всё прекрасно. Она планирует провести Рождество вместе.

Сердце снова подпрыгнуло и рухнуло вниз. Странно, что Джейсон не услышал этого падения. Вот и ответ. Я получила его, даже не задав вопроса. Джейсон был счастлив с Сид, а все эти взгляды я просто себе напридумывала. Он ничуть не разделял моей симпатии и собирался отдать своё сердце другой. Они собираются встречать вместе Рождество! Это серьёзный шаг, особенно для Джейсона, который не впускает в свою жизнь никого, кроме семьи. И меня он никогда не впустит.

Мы поболтали совсем недолго. Будто отгородились дверями, за которые вход был только по пропускам. Мне никогда не выдадут пропуск, потому я решила заглушить свои чувства, обрубить на корню, смять и выкинуть в мусорку, пока не стало слишком поздно и моё сердце снова не разбилось на куски. Я устала слышать звон бьющихся предметов.

Джейсон

В берлингтонском офисе «Прайм-Тайм» трудилось от силы тридцать человек. И то, некоторые лица постоянно менялись, когда новички-стажёры не выдерживали переменчивого характера Джима Макдугалла и сбегали прямо посреди рабочего дня. Но тот костяк, что сложился за восемь лет работы, прикипел друг к другу и напоминал стайку сардин. Держатся плотничком друг к другу, но если завидят опасность за рифом, то разбегаются в разные стороны. Чаще всего опасностью становился сам Джим или его подхалим Стюарт Хантли, который выполнял всю грязную работёнку, и был не прочь, ведь за место заместителя получал неплохие отходные.

Но наша стайка не шла ни в какое сравнение с тем косяком акул, что бороздил просторы офиса в Лос-Анджелесе. Консервная банка из четырёх этажей, куда набились восемьдесят шесть рыбёшек всех национальностей, возрастов и должностей. И все они собрались по настоянию Дирка в клубе «Авалон Голливуд» на предрождественском корпоративе. Явка обязательна, отказы не принимаются, а завтра быть на работе к девяти ноль-ноль по расписанию.

Многих собравшихся я видел впервые и держался знакомых лиц: креативного отдела, которым заведовал на временных началах, и Моны, что добровольно примкнула к нам, лишь бы держаться подальше от Дирка.

Если б мне предоставили законное право выбора, я бы оказался за десятки миль от этого новомодного местечка, где шум заглушал собственные мысли, а светомузыка вызывала одну лишь мигрень. Я безнадёжно устарел для подобных мероприятий. Годы моих тусовок давно позади. Так бывает, когда пересекаешь тридцатилетний рубеж. В последний раз я так проводил время в университете, хотя был разок, когда Пит из отдела продаж созвал всех в бар в центре Берлингтона и напоил шотами с необъяснимым составом. С тех пор я отрывался лишь в компании отца и Люка. С пивом на крыльце родительского дома. Иногда заглядывал куда-нибудь, чтобы найти компанию на ночь.

Глядя, как молодое поколение пританцовывает с бокалами в руках или дымит кальяном прямо мне в лицо, я захотел сбежать, но радары Дирка улавливали малейшие колебания сотрудников в сторону двери. Раз начальство платит за твоё веселье, ты обязан веселиться. Но мне было невесело. Я кое-как поддерживал разговор, хотя большая часть слов растворялась в воздухе, даже не доходя до моих ушей из-за музыки.

Интересно, понравилось бы Эмме это место? Сид пришла в восторг, когда услышала, как я проведу вечер среды.

– «Авалон Голливуд»?! Да это же самое крутое заведение в Эл-Эй! Там выступали Тиесто, Кэлвин Харрис и Эрик Прудз!

Да хоть сам Элвис. Со Стингом на подпевке. Я отсчитывал минуты, когда смог бы помахать всем ручкой и убраться из этой клоаки домой. Вытянуть ноги на белом диване. Заказать шанхайские пельмени у «Мистера Ши». Позвонить Эмме…

Но наши вечерние встречи в сети стали напоминать посиделки дальних родственников, когда приходится вытягивать по слову и все мечтают, чтобы это поскорее закончилось. После уик-энда в Берлингтоне мне хотелось разговаривать с ней ещё сильнее, но я сдерживал свои порывы в узде. Пока мы касались моей работы, её картин, наших разных прошлых – всё протекало спокойно, как течение реки в безветренную погоду. Но как только кто-то из нас упоминал её миллионера или мою Сид, река начинала высыхать, и разговор сам собой сходил на нет. А мой живот снова мучил меня выкрутасами, непонятно из-за чего. Похоже, после тридцати пора завязывать с пельменями и кисло-сладким соусом, потому что становилось всё сложнее их переваривать. Или я не переваривал этого Хьюго Уильяма Максвелла младшего, хотя с чего бы?

– Ты где-то витаешь. – В самое ухо заговорила Мона. Приблизила вплотную своё извилистое тело в коктейльном платье и выдыхала потоки коктейльного дыхания на мою шею.

– Просто такие мероприятия не по мне!

– Можем уйти туда, где потише!

Её губы многозначительно улыбнулись и ухватили соломинку из бокала, а украшенные дымчатыми тенями глаза загорелись ярче клубных прожекторов. Какой же ошибкой было закрутить временный роман с временной секретаршей. Мне хватило трёх ночей в одной постели, но похоже Мона была настроена растянуть их на все три месяца моего пребывания в Лос-Анджелесе.

– Спасибо, но мне и здесь хорошо. – Огорчил я её слишком вежливым ответом. Когда девушка предлагает пойти в место потише, вежливость – последнее, что она от тебя ждёт. Но единственное, что я мог ей предложить.

Никто из коллег и не думал смотреть в нашу сторону, только Дирк периодически бросал уж слишком заинтересованные взгляды. Следил, чтобы устав компании соблюдался как внутри, так и за её пределами. Я чуть отодвинулся от Моны, чтобы он не заметил нашей близости, но Мона заметила нашу дистанцию.

– Ты держишь меня на расстоянии. – Не первый по счёту коктейль прибавил ей смелости. – Я что-то сделала не так? Думала, нам хорошо вместе.

– Было хорошо. – Уточнил я. – Но ты ведь знала, что это несерьёзно.

– У тебя кто-то появился? – Не унималась она, стараясь прикрыть обиду за безразличным голосом.

– Если честно… да, появился. Прости, но я лучше пойду.

Избегая взглядов Дирка, который в подпитии смотрелся ещё грознее, я протолкался к выходу и выбрался на свежий воздух, заглатывая его охапками. Если мне влетит от босса за то, что я не поддерживаю тимбилдинги, так тому и быть, но оставаться в этом вареве из алкоголя и тел – последнее, чего мне сейчас хотелось.

Басы сотрясали стены за моей спиной, у выхода курили те, кто таким образом проветривался от духоты внутри духотой снаружи. Целая очередь выстроилась перед носом у двух вышибал, лелея надежду попасть в «Авалон Голливуд» до его закрытия, пока там ещё остался алкоголь и безудержный раж.

Я поплёлся вдоль улицы и выглядел жалко в сравнении с весёлыми компаниями, что искали пристанище на ночь. Мне тоже не помешала бы компания получше скручивающегося желудка и навязчивых мыслей, и я позвонил единственному человеку во всём городе, кто не казался мне чужим.

– Сид, это я!

– Джейсон? Тебе так скучно зависать в «Авалон Голливуд», что ты мне звонишь? – Шутливо спросила она.

Самой ей уж точно не было скучно. На фоне играла лёгкая музыка и слышались голоса. Не такой антураж, как в диком клубе, который я оставил позади, но Сид явно не сидела у окна и не ждала моего звонка.

– Хотел услышать твой голос и позвать куда-нибудь закончить этот вечер. Корпоратив закончился раньше, чем я думал.

– О, дорогой, прости, но я сейчас в баре на Четвёртой-авеню. Знакомые пригласили пропустить по стаканчику и обсудить предстоящую выставку фотографий, о которой я тебе говорила. Конвеншн Центр! Это будет грандиозно.

В этом была вся Сид. У неё всегда находились какие-то аристократичные знакомые из мира искусства, и только я запоминал имена одних, как всплывали другие. Фотографы, музыканты, скульпторы, художники. Как Эмма. Было глупо думать, что Сид ничем не занята вечером, и я смогу добиться её внимания. Наверняка в этом баре на Четвёртой-авеню подавали фуа-гра и моллюсков под пикантным соусом, а её приятели обсуждали характерные черты французского экспрессионизма двадцатого века.

– Но ты можешь заскочить к нам! – Обрадовалась Сид. – Бар называется «Белый лотос». Ещё детское время!

Перспектива сменить одну невыносимую компанию из пьющихся и говорящих непонятно о чём людей на другую такую же не обрадовала меня так же сильно, как её.

– Наверное, я лучше прогуляюсь и поеду домой. Завтра рано вставать. Ты ведь не обидишься?

Сид ни капли не обиделась, пожелала спокойной ночи и отключилась вместе со смехом каких-то людей. Времени – всего начало десятого, но по ощущениям – целая полночь. Ещё не до конца стемнело, хотя в Берлингтоне уже не разберёшь, что за дерево растёт в метре от тебя.

Я решил проветриться перед возвращением в квартиру и шёл, куда глаза глядят. Рестораны и бары сменяли друг друга, так что через десять минут я уже перестал их различать. Казалось, что я попал во временную петлю и прохожу одно и то же место в пятый раз. Неужели городу нужно столько заведений для увеселительного времяпрепровождения на одной плоскости? В целом Берлингтоне не наберётся такого количества, сколько сконцентрировалось в этом районе.

Такой Лос-Анджелес меня не привлекал. Эмма показала мне другую его сторону – тихую, вдумчивую, притягательную. Где природа вплетается в архитектуру и радует душу, а не выворачивает её наизнанку. Мне вдруг захотелось позвонить ей, но я не стал и продолжал свой вечерний променад, пока не замер, чуть не сбив с ног идущую сзади женщину.

Галерея «Арт Бертье». Я не искал её, она сама меня нашла. Окна всё ещё зазывали прохожих полюбоваться искусством, и я купился на этот призыв. Надпись на стекле гласила, что галерея закроется в десять, то есть у меня было полчаса на то, чтобы лично взглянуть на место, где когда-то Эмма лелеяла будущее великой художницы и откуда сбежала, прихватив парочку своих картин.

В надежде, что я не столкнусь с владельцем – парнем из комода – я осторожно прокрался внутрь и огляделся в поисках Гэбриэла Бертье. Но кроме нескольких увлечённых любителей художеств и девушки во всём чёрном с бейджиком консультанта никого не волновали картины. К чему тратить время на нечто возвышенное, когда можно оттянуться в местах более приземлённых? Вроде «Белого лотоса» или «Авалон Голливуд».

Я медленно стал брести вдоль стен, на которые подвесили десятки работ. Маленькие, большие, в позолоченных рамах и в простых деревянных обрамлениях, со смыслом и абсолютно неразборчивые, дорогие и запредельно дорогие… Под каждой висела табличка с именем автора и стоимостью. Мать честная! Шестьдесят штук за абстрактное нечто – слишком вкусная цена за такую безвкусицу. Ни одну из них я бы не купил, тем более за такие деньги. Кроме…

В самом дальнем углу, будто старый велосипед, который припрятали от глаз в чулане, висели четыре картины. Знакомый почерк, бесподобные мазки, гениальность каждой детали. Я узнал бы пейзаж Плайя Дель Рей и Эль Пуэбло из миллионов копий и подделок. Картины Эммы, за которыми охотился парень из комода. Сердце замерло, когда я снова увидел их. За огромными полотнами висели два поменьше с незнакомыми мне зарисовками моста Колорадо Стрит в закатных лучах и панорамы Лос-Анджелеса с какой-то высокой точки. Весь город как на ладони.

Автор: Эмма Джеймс

Порыв коснуться кончиками пальцев букв, сложенных в её имя, был слишком силён, но я сдержался.

Меня распирало от гордости: я знал настоящую художницу, талант которой перещеголял все прочие дарования в галерее. Другие картины были искусственными, а её – искусством. Как несправедливо, что неразличимые пятна и разводы стоили шестьдесят тысяч долларов, а её прелестные пейзажи в десять раз меньше. Шесть и семь тысяч за маленькие полотна, и по десять за Плайя Дель Рей и Эль Пуэбло.

Я слишком зачаровался картинами и, видно, простоял у них дольше кого бы то ни было, кто приходил в «Арт Бертье», потому что за спиной у меня возникла та самая девушка в чёрном и премило улыбнулась.

– Вижу, вы заинтересовались этими картинами?

– Они великолепны. – Всё ещё витая в своих восхищениях, отозвался я.

– Если вы любите пейзажи. – Несогласно повела бровью девушка с именем Амелия на груди. – Но сейчас в моде неореализм, постмодерн, энвайронмент, трансавангард…

Она перечисляла какие-то известные ей одной и словарю искусствоведа словечки, от которых запутывались извилины в голове.

– Но пейзажи не сильно продаются. Если вы подбираете что-то для себя, лучше обратите внимание на работы нашей молодой и подающей надежды художницы. – Девушка указала рукой на ряд картин слева от работ Эммы. – Серена Ван Мейер. Открытие мистера Бертье. Пишет в стиле лавизма. Каждая её работа – смесь уверенности и воображения.

Серена Ван Мейер… Что-то знакомое. Где я мог слышать это имя?

Любовница парня из комода, с которой Эмма застукала свою большую любовь. Женщина, которая разбила Эмме сердце и карьеру. Женщина, которой Гэбриэл Бертье подарил такую же пару туфель.

Я скривился от одного этого имени и того, что оно собой олицетворяет. А потом увидел её произведения и скривился ещё раз.

Уж не знаю, что это за лавизм такой, но я бы назвал стиль подающей надежды Серены Ван Мейер – идиотизмом. Девушка с придыханием стала описывать эту несуразицу:

– Вы только посмотрите какие уверенные мазки…

Плямбы и жирные крапинки.

– Какие радующие нежные оттенки…

Тошнотворные жёлто-оранжевые кляксы в окружении едкого зелёного.

– Взрослое видение детской непосредственности…

Набор слов, описывающий набор несочетаемой сочетаемости. И это называют искусством? Открытием? Надеждой современного художества? Я не увидел ничего красивого или вдохновляющего. Беспорядочные пятна, которые сливались в подобие то ли дерева, то ли куста. Меня распирало от смеха, но не хотелось обижать девушку за просто так. Она всего лишь пыталась втюхать безобразие по самой высокой цене, а значки долларов под картинами добирались до заоблачных значений.

– Сорок пять тысяч? – Переспросил я, сомневаясь в ясности зрения или ума. Сорок пять тысяч за недодерево. Столько сегодня стоит бесталанность. А рядом висели произведения искусства, которых несправедливо оценили в сущие гроши.

– Скоро имя Серены Ван Мейер станет знаменитым, и вы не купите её работы по такой низкой цене.

А её хорошо обучили лгать и обводить клиентов вокруг пальца. Уж конечно, Гэбриэл Бертье вплотную занят тем, чтобы прославить имя своей наложницы. И по несправедливости вселенной именно такие «Пикассо» покупаются. Я разозлился за Эмму, но меня тоже хорошо обучили лгать и скрывать эмоции.

– Ну что вы решили? Хотите приобрести что-то из работ?

– Хочу.

– Замечательно! – Просияла девушка так, словно я пообещал ей миллион долларов наличными за одну улыбку. – Какую вам завернуть?

Я вытянул руку и показал пальцем, как неандерталец без намёка на хорошие манеры. Амелия оценила мой выбор с явным неодобрением, но не убавила яркость улыбки ни на фотон.

– Прекрасный выбор. Как будете платить?

Эмма

Два дня до Рождества. Город утопает в снегу и праздничном настроении. Улицы полны куда-то мчащихся людей, пока я неторопливо брожу и пытаюсь зарядиться хотя бы каплей их состояния аффекта. Прилавки магазинов пустеют быстрее коробки с конфетами в руках сладкоежки, пока я вдумчиво выбираю подарки. За последние десять лет мне впервые хочется ощутить рождественское опьянение, заразиться всеобщей простудой праздников. И впервые мне есть кому покупать подарки.

Всё благодаря случайной цепочке событий, которая привела меня в Берлингтон. В одинокий домик в глуши Деруэй Айленда, принадлежащего самому непонятному, самому заносчивому и самому несносному мужчине в штате Вермонт.

В детстве я обожала выдумывать, что подарить родителям и бабушке. Копила карманные деньги или делала что-то своими руками, но чаще всего рисовала открытки, семейные портреты или целые картины. Но сейчас задача усложнилась тем, что я, пусть и тесно познакомилась с семейством Кларков, узнать все их тайные желания и мечты пока не удалось.

Выбирала я по собственным ориентирам или с наводки Джейсона. Он убеждал меня не заморачиваться и не покупать ничего его родным, но как я могла оставить их без подарков, когда они подарили мне самый ценный – приняли с распростёртой душой.

Вики любила музыку, как я любила рисование. Человеку с неиссякаемой страстью к чему-то несложно угодить. В книжном магазинчике «Либрерия» недалеко от «Сладкого кренделя» я отыскала биографию Нила Янга и Рэя Чарльза, которых Виктория любила с детства. Её мужу Адаму достались вещицы побанальнее: набор тёплых носков с его именем на резинке, которые сделали по заказу в печатном агентстве на Сёркл-драйв.

Жена Люка Синтия показалась мне особой утончённой. Я подобрала ей кашемировый шарф нежно-розового оттенка в «Шопинг Плаза», который бы так подошёл её светлым волосам. В детском отделе купила пять наборов «Лего» – каждому из мальчишек и Люку, который шёл в дополнении к этому детскому саду. А вот подарок малышке Софи я выбирала с особой теплотой, ведь она обожала рисовать, как и я.

Вернуться в художественную лавку «Марвело» было сущим удовольствием. Я сложила в корзинку кое-что для себя – пополнить запасы краски, ведь белая заканчивалась слишком быстро. А для Софи нашла маленький мольберт и набор качественных кисточек, которыми рисовать одно наслаждение. Мистер Дункан тепло поприветствовал меня по имени, ведь я частенько наведывалась в его царство акварелей и грифеля, и каждый раз на выходе покупала что-то для детишек из детских домов и больниц.

Бетти – домохозяйка и хранительница очага с большой буквы. Её кулинарным навыкам позавидовал бы любой шеф из люксового ресторана Лос-Анджелеса, и она всегда угощала нас чем-то новеньким. Я понадеялась, что поваренной книги с тысячью рецептами первых, вторых блюд и десертов ей хватит, чтобы занять свои руки на месяцок-другой.

Подобрать презент мистеру Кларку оказалось сложнее всего. Всё, что я знала об этом молчуне, сообщили мне все, кому не лень, но не он сам. Джейсон приготовил ему бутылку отборного виски «Глен Макаллан», и я бы ни за что не переплюнула этот подарок, потому решила, что к хорошему виски не помешает хороший бокал. Теперь у мистера Кларка будет личный именной бокал для горячительных напитков с гравировкой: «Зовите меня просто Роджер».

Сид я купила духи «Шанель №5» – других она не признавала – и уже отправила почтой, чтобы в Рождество она получила свой подарок под ёлку.

Уиллу хотелось преподнести что-то особенное, но что нужно человеку, у которого всё есть? Который по щелчку пальцев может купить новую машину, квартиру в Нью-Йорке или преуспевающую компанию? Что бы я ни купила, оно не будет соизмеримо с тем, что он приготовит мне. Пришлось поверить на слово тем, кто утверждает, что важен не подарок, а внимание. И я повторила трюк с портретом Люка, только изобразила Уилла не в виде Арагорна, а Супермена в позе «руки в боки», в красном плаще, но вместо буквы «С» на груди красовалась «У». Куда бы ни завели нас отношения, от меня останется хоть какой-то след.

Но я всё ещё ничего не нашла для Джейсона и бродила от магазинчика к магазинчику, отметая все варианты. Всё казалось глупым и неподходящим. Рождество через два дня, а Джейсон оставался без подарка.

Но не только это портило настроение. Сегодня – важная дата, которая навсегда останется в моей памяти. Как выцарапанная наскальная живопись в пещерах Калимантана или храм солнца в Мачу-Пикчу. Болезненный, невыводимый шрам, как тот, что оставили кровожадные канарейки под глазом Джейсона – его совсем не видно, но можно заметить, если очень приглядеться.

Я должна быть в Лос-Анджелесе. На берегу озера Шрайн, куда приезжала каждый год в этот день. Ещё вчера я всерьёз раздумывала о том, чтобы прыгнуть в самолёт и пролететь четыре тысячи миль ради одной этой встречи, но не стала. Нарушила традицию. Предала доверие. Не выполнила обещание.

Купив книги для Виктории, я вышла из «Либрерии» и юркнула в «Сладкий крендель», где пахло уже по-домашнему, а миссис Билсон приветствовала меня, как свою.

– Эмма! Тебе как обычно?

– Сегодня я попробую что-нибудь новенькое.

– Тогда возьми яблочные сконы с изюмом и орехами. – Посоветовала миссис Билсон, не дожидаясь моего ответа и вытаскивая ароматную выпечку с прилавка. – Брэд сам замешивал тесто до того, как уйти на смен .

– Ну раз Брэд замешивал тесто, то определённо возьму.

Пару раз я сталкивалась с офицером Билсоном, когда заходила выпить кофе с булочкой в «Сладкий крендель». Он ничуть не изменился и вёл себя развязно с другими, но по-особому со мной. Знал, что нам ничего не светит, и не пытался рисоваться. Представляться тем, кем не является. Зато всем посетительницам моложе сорока доставалась не только горячая булочка, но и порция его неудачных заигрываний.

Хорошо, что сегодня Брэд был на смене. Важный звонок, который я собиралась сделать, не терпел вмешательств из вне. Пять на часах, значит, в Лос-Анджелесе только два, но я понадеялась попасть в часы обеда. Расположилась со своей чашкой капучино и сконом за любимым столиком в уголке, достала телефон и всунула наушники в уши, чтобы за соседними столиками не подслушали наш важный разговор.

– Эмма? – Удивился Джейсон, но не разозлился, что я беспокою его во время работы. Уже облегчение. В последнее время между нами что-то не ладится, и не хотелось бы подпортить это что-то ещё сильнее. – Что-то случилось?

Он уж точно не обедал, а сидел за столом в своём модном кабинете. За спиной – вид на город с высоты почти что птичьего полёта. Стол завален бумажками, а голова – мыслями. Эта отчуждённая морщинка поперёк лба – напарница в его раздумьях. Она появлялась на лице Джейсона каждый раз, как он вёл диалоги с самим собой.

– Ничего не случилось, извини, я знаю, что не следовало бы звонить тебе на работу…

– Всё нормально. – Улыбнулся Джейсон. – Мне как раз нужна передышка. Я смотрю, ты подсела на берлингтонские булочки?

– Знаешь, после них моя любимая кондитерская в Палмс уже не кажется мне любимой.

– И что ты ешь?

Порой такие простые, ни к чему не обязывающие, бессмысленные фразы звучат важнее осмысленных бесед о важном. Они – маленькие, невзрачные доказательства теорий о том, что между вами всё хорошо. Что проложенные между вами мосты шатаются на шквалах, но продолжают стоять.

– Скон с яблоком и орехами. – Выдохнула я и откусила, тихо замычав.

– Ты издеваешься над моими вкусовыми рецепторами. – Шутил Джейсон. Сегодня он пребывал в хорошем расположении духа. Вчерашний корпоратив так его развеселил? Но он даже не хотел туда идти… – Я уже весь изошёлся слюной.

– От одного такого укуса ты бы тут же угодил в больницу. Уже забыл, как я чуть не убила тебя пирогом?

– Этого не забудешь! Но на обед я съел энергетический батончик, целую коробку которого притащил клиент на пробу, и теперь всё бы отдал за булочку из «Сладкого кренделя».

– Если бы я могла, то прислала бы тебе целую тележку булочек. – И у меня появилась идея подарка Джейсону к Рождеству. – Но боюсь, пока они прибудут в Лос-Анджелес, то превратятся в камни.

– Было бы здорово.

Мы улыбнулись друг другу, как в старые добрые времена, и те недосказанности, натянутые струны, подвешенные реплики последних дней исчезли сами собой.

– Извини, но мне нужно возвращаться к работе. Энергетические батончики сами себя не продадут.

– Да, конечно! Прости! – Затараторила я, боясь озвучивать то, что хотела озвучить. – Я вообще-то звоню не поболтать о булках… Джейсон, могу я попросить тебя кое о чём?

Он сменил позу в своём громадном кресле, напрягся каждым мускулом подтянутого тела и серьёзного лица. Похоже, он забоялся того, что я могла озвучить.

– Ты можешь просить меня о чём угодно. Ну, в рамках приличий.

– Это в рамках приличий, но за пределами вежливости. Я не должна просить тебя об одолжении, пойму если ты откажешься, но для меня это очень важно.

– Да говори уже. – Со смехом подталкивал он. – А то я уже начинаю пугаться.

Я вздохнула, настраиваясь, как музыкант настраивает инструмент перед вступлением в свою партию.

– Сегодня ровно десять лет, как умерла моя бабушка.

Джейсон тут же переключился в режим серьёзности, пристыдившись шутливости, с которой шёл по жизни. Так всегда происходит, когда заговариваешь о смерти. Всё земное и естественное кажется мелким и неважным.

– Эмма, мне так жаль… Если б я только знал. Вернее, я ведь знал, ты говорила, что бабушка умерла незадолго до Рождества, но я и подумать не мог…

– Всё нормально. Вернее, не всё нормально… – Внезапно наш диалог стал напоминать беседу двух сумасшедших из психушки, которые не могут составить из слов разумные предложения. – Мне всегда становится грустно в этот день.

– Так чем я могу помочь? Постараюсь сделать всё возможное, чтобы тебе стало немного легче.

Было кое-что, что облегчало тяжесть на душе в годовщину бабушкиной смерти. То, что я проделывала каждый год, независимо от обстоятельств. В прошлом году я пропустила встречу с важными знакомыми Гэбриэла, одними из тех, с кем обедают ради налаживания связей. Его это не обрадовало. Он жёстко напомнил мне, сколько делает для меня и моей карьеры, а я сбегаю из-за такой чепухи. Ещё годом ранее я валялась три дня с температурой под тридцать девять градусов, сгорала изнутри, но это не остановило меня. А в университете я пропустила праздничную вечеринку и конкурс талантов, на котором могла бы выиграть грант на посещение курсов молодых художников у самого Шепарда Фэйри. Да любой хоть немного приближенный к искусству убил бы за шанс просто постоять рядом с этим гением, не говоря уже о том, чтобы поучиться у него, но для меня семья всегда была на первом месте, и почтить их память куда как важнее, чем поприсутствовать на уроке изобразительного искусства.

Бабушка столько всего пережила в своей жизни, но некоторые события навсегда изменили её. Согнули, как ветер тонкий ствол старого дерева. Смерть моего дедушки, рак, гибель родителей. Скорбь, боль и болезнь. Она похоронила любовь всей своей жизни за пятнадцать лет до того, как любимых дочь и зятя. А между двумя этими скорбными датами перенесла тяжелейшую борьбу с опухолью. Но бабуля Эльма, пусть и казалась тоненькой, бессильной и беззащитной внешне, обладала крепостью, несгибаемой силой и стальной защитой внутри.

Но даже самые старые и мощные дубы рано или поздно трухлеют и покрываются гнилью. За полгода до моего отъезда в университет, она стала чахнуть. Словно я была той подпоркой, что удерживала её от падения. А когда я уехала в университет, она стала падать. У неё быстро сдавало здоровье, и в декабре её забрали в больницу. Я перенесла экзамены на месяц попозже – руководство университета вошло в моё положение, и сидела у её постели каждый день, хотя даже на последнем издыхании она умудрялась утешать меня, а не я её.

Это бабуля Эльма посоветовала мне продать дом и переехать в Лос-Анджелес, которым я так восхищалась в своих рассказах.

– В Миннесоте ты успеха не добьёшься. – Похлопала она мою щёку холодной рукой. – А на эти деньги ты сможешь жить там, где пожелаешь. Ты станешь великой художницей, и все мы будем тобой гордиться.

Она всё знала. Что скоро побьёт её час. Но не хотела оставаться похороненной в земле, пусть и рядом с родителями и дедушкой, которого я никогда не видела.

– Хочу быть рядом с тобой, чтобы ты всегда знала, что я рядом.

Бабуля настояла на том, чтобы её кремировали, а прах развеяли в самом красивом месте Лос-Анджелеса, чтобы я всегда могла почувствовать её присутствие и навестить её, когда мне понадобится поддержка и любовь.

Назад в университет я уже возвращалась сиротой, без родителей и почти без дома, который выставила на продажу. Зато с красивой серебряной урной, в которой покоилась бабушка. Я была не одна.

Подходящее место я искала долго – ни одно не подходило для того, чтобы там обитала бабушка Эльма. Пока не заехала в тайное местечко между Кастелламаром и Иннесвиллом. В полумиле от самой красивой дороги Америки Пасифик Коуст Хайвэй. Не думаю, что даже жители Эл-Эй знали о нём, иначе здесь бы случались такие же столпотворения, как в любой другой точке города.

– Что это за место? – Тихо спросил Джейсон, погрузившись в мой рассказ.

– Озеро Шрайн. Его называют «Парком пяти религий» или «Раем на земле». Четыре гектара недалеко от Сансет Бульвар, где любой найдёт покой. Там есть озеро с лебедями, берега которого высажены необычным садом из редких видов цветов и растений. А ещё церковь и даже гробница, в которой покоятся мощи Махатмы Ганди.

– Вот это да! – Выдохнул Джейсон. – Я и не знал про существование такого места.

– Я тоже, пока случайно не нашла его. Там я и развеяла бабушкин прах десять лет назад, и с тех пор часто навещаю её там. Хотя бы раз в год в годовщину её смерти приезжаю и долго сижу на берегу озера. Привожу с собой угощения: любимый бабушкин пирог с абрикосами, и представляю, как мы вместе его съедаем. Я разговариваю с ней и кажется, что слышу, как она отвечает. Знаю, звучит, как полное безумие…

– Нет, звучит прекрасно.

– В этом году я пропускаю нашу встречу. – На языке осталась лишь горечь от этих слов. – И я хотела попросить…

– Я съезжу туда вместо тебя. – Заверил меня Джейсон с необъяснимым рвением.

– Правда? Ты сделаешь это?

– Уверен, что и ты бы сделала то же самое ради какой-нибудь моей бабушки. Я прекрасно понимаю, что значит для тебя семья.

Как никто другой. Так оберегать и любить родных мог только Джейсон Кларк. На глаза набежали солёные капли, но я не могла заплакать перед ним и перед всей булочной, ведь не просто так крендель назвали «сладким» а не «солёным».

– Джейсон, это… Так много значит для меня! Спасибо тебе. Ты ведь так занят…

– Ничего. Отправлюсь туда сразу же после работы и захвачу с собой абрикосовый пирог. – Тепло улыбнулся он, и на душе тут же засветило солнце. – Ты знакома со всеми моими близкими. Пришло время и мне познакомиться с кем-то из твоих.

Джейсон

– И ты не останешься на Рождество здесь?

Сид резко отпрянула от моего обнажённого тела и отгородилась от меня простынёй, закутывая в неё не только свою красивую грудь, но и сердце, которое под ней.

– Но я думала, мы проведём его вместе. Здесь, в Лос-Анджелесе.

Не представляю более нерождественское место для празднования Рождества, чем утопающий в жаре город охотников за богатством и развлечениями. Но мама и все остальные ждали меня дома, ведь это самый семейный праздник из всех праздников, когда-либо выдуманных человечеством.

– Мы ведь обсуждали это с тобой. – Сид выпучила губки, всю помаду с которых я съел ещё двадцать минут назад.

Но все наши обсуждения сводились к тому, что Сид строила планы, а я выбирал время и удобное место в самолёте, что отвезёт меня в Берлингтон. Светский вечер в каком-нибудь фешенебельном ресторане, вроде «Белого лотоса», или переполненный незнакомцами зал клуба, вроде «Авалон Голливуд» не привлекали моего внутреннего отшельника, но я не знал, как сказать об этом Сид, пока не стало слишком поздно и она не прижала меня к стенке. Вернее, к изголовью кровати в своей квартире. Теперь бежать было некуда.

– Я специально остался в сочельник с тобой, чтобы провести больше времени вместе. – Иначе уже давно бы летел над Западной Вирджинией с сумкой подарков и предвкушения. – У меня билеты на пять двадцать утра.

– И это ты называешь провести больше времени вместе? – Она заводилась, но насильно сдерживалась, стараясь казаться той девушкой, которая не выносит мозги парню на третьей неделе отношений.

Этого я и боялся в любви. Все эти поцелуи и скучания по человеку всегда теряются на фоне постоянных стычек, ссор и размолвок. Приходится подстраивать свои биоритмы под желания другого, а я привык жить в гармони со своими желаниями, а не угождать кому-то ещё. Позиция безнадёжного эгоиста, который обречён на пожизненное одиночество. Но я уживался со своим одиночеством лучше, чем с чужим присутствием.

Сид замоталась в простыню, словно стеснялась своей наготы, которую я успел изучить с пристрастием за эти дни, и встала с кровати. Не хотела обнажать передо мной эмоции, и потому обнажала спину.

– Мы видимся пару часов по вечерам, на выходные ты летаешь домой, а вчера ездил чёрт знает куда, чтобы посидеть на берегу какого-то озера и пообщаться с покойной бабушкой моей подруги. Абсурд.

– Эмма попросила почтить память бабушки, потому что она не может прилететь. – Объяснил я.

– Почтить память можно и в твоём Берлингтоне, не обязательно ведь лететь сюда ради этого.

Она не понимала. У Сид Брэберн была семья, как у любого. Родители всю жизнь прожили в маленьком городишке Карлсбад чуть ниже по побережью, а сёстры разъехались кто куда: старшая вышла замуж и уехала в Италию, младшая покоряла Бродвей. Сид мало говорила о них, и я решил, что не все семьи связывают крепкие узы. И Сид никогда бы не выдумала такую трогательную традицию, чтобы не забывать любимого человека.

А я понимал. Потому выполнил просьбу Эммы с превеликим удовольствием. Сразу после работы взял такси до того самого озера Шрайн, по пути заскочив в магазин за абрикосовым пирогом. Эмма не преувеличивала – это место походило на оазис в высохшей пустыне. Святыню в мире неверия. Людей – пересчитать по пальцам, а те, кто приехал побыть наедине с природой и своими мыслями, и не обратил внимания на странного парня, что сидел на берегу, подъедал пирог и пытался вызвать на разговор женщину, которую никогда не знал.

Повсюду цвели разноцветные цветы, колосились пальмы и другие деревья, холмы обрастали зеленью, а гладь озера бороздила двухъярусная белая баржа. Лебеди выпрашивали у меня крошки, и я был рад разделить с ними пирог. Меня потряс сводчатый купол, весь увитый растительностью. Внутрь заходили те, кто хотел помолиться или поговорить с природой, так что я оказался не единственным ненормальным.

Мы созвонились с Эммой, и она, немного смущаясь, говорила с бабушкой, как делала каждый год. А я слушал её голос и любовался видами. Было нечто сверхъестественное и волшебное в этом вечере, но Сид явно обиделась, что Эмма обратилась с просьбой ко мне, а не к своей подруге. И вот теперь я снова улетал, чтобы побыть с кем-то другим.

– Сид, – мягко заговорил я, обнимая её сзади. – Ты стала важной частью моей жизни. Ещё ни с одной женщиной мне не хотелось чего-то большего, только с тобой. Это всего два дня.

– Ладно. – Размякла она в моих объятьях. – Но пообещай мне, что Новый год мы встретим вместе.

Я никогда не давал женщинам обещаний, даже таких незначительных. Но она смотрела на меня и ждала. Я поцеловал её в кончик носа и поступил так, как никогда не поступал.

– Обещаю. Новый год мы встретим вместе здесь, в Лос-Анджелесе.

Как легко осчастливить женщину, которой ты нравишься! Она расцеловала меня и снова затащила в постель, и я поддался, хотя вскоре собирался уехать домой, чтобы собраться и выспаться перед ранним отлётом. Когда я уже искал раскиданную по комнате одежду, Сид кусала губы, а потом спросила то, что ей не давало покоя:

– А Эмма тоже будет с вами праздновать Рождество?

– Нет. – С полной уверенностью сказал я. – Она наверняка отправиться куда-нибудь со своим миллионером.

– Так у них всё серьёзно?

Живот скрутил резкий спазм, и я на мгновение согнулся пополам. Не нужно было открывать вторую бутылку игристого вина и доедать суши, на которых настояла Сид. Сырая рыба и пузырьки раздражали всё моё нутро.

Эмма мало рассказывала о своих отношениях с миллионером. Это была единственная запретная тема между нами, а когда кто-то так рьяно блюдёт тайну отношений, он не хочет делиться ими ни с кем. А значит…

– Да, у них всё очень серьёзно.

Эмма

– Как, уезжаешь?

Я так дёрнулась, что кусочек красной карамелизированной груши чуть не свалился с брускетты прямо мне на колени. Мы ужинали в особняке Максвеллов при полной романтике: свечи, вино и изыски от Гилберта. Наслаждались редкими минутами наедине, в которые изредка вмешивался дворецкий Уилла, принося очередное блюдо с непроизносимым названием. Все закуски, что подавались с барского плеча в особняке, несомненно заслуживали всех пяти звёзд Мишлен, но сердцу были ближе домашние угощения миссис Кларк.

Слишком далека я была от мира Уилла, и такие мелочи, как длинные свечи в настоящих золотых канделябрах, личный паж в ливрее и филе дорады в соусе из шампанского казались мне перебором. Так Уилл извинялся за то, что всё время отодвигал наши встречи на задний план, и я могла бы простить ему такую преданность работе, ведь знала, на что шла, когда теряла разум от миллионера с семейным бизнесом. А говорят, что женщины требуют много внимания!

Но когда Уилл состроил извиняющуюся гримасу и сообщил, что завтра утром снова улетает, на сей раз в Сиэтл, никакие канделябры, лакеи и соус-шампанское не смогли бы загладить свою вину.

– Но завтра Рождество. – Изумилась я. Впервые за десять лет я собиралась праздновать его, разделить радости и горести с Уиллом в моём маленьком домике, подальше от этих царских хором, но, похоже, снова просижу весь вечер одна.

– Я знаю, милая, знаю. – Уилл обнял мои руки своими так нежно, что можно было бы простить всё на свете. Кроме того, что он бросал меня в такой важный день. – Но «Максвелл Хортон» может получить крупнейший заказ на строительство делового центра в Сиэтле. Ты представляешь, какая это возможность для нас?

Я и представить не могла, но как ещё может отнестись к этому обиженная женщина?

– Карлу нездоровиться в последнее время. – Все объяснения Уилла всё больше походили на оправдания. – Возраст, сама понимаешь. Мой отец умер меньше года назад, и я не хочу повторения с Хортоном. Я прилечу через три дня, и мы закатим с тобой такой праздник! Надо только немного подождать.

Встречаться с Уиллом Максвеллом – словно на качелях качаться. Минуты упоительного удовольствия сменялись днями ожидания, и я уставала ждать. Когда он освободится, когда отложит дела, когда выберет меня вместо работы. Но мы были вместе всего ничего, даже не спали, разве что рядышком и полуодетые. Я не могла просить его изменить свою жизнь ради меня, хотя он так сильно изменил мою.

– Ну же, не дуйся. – Когда Уилл пускал в ход улыбку, ему можно было простить всё на свете. – А чтобы ты меня точно простила, у меня для тебя есть подарок.

– Не стоило, Уилл. Я твой даже не захватила с собой, думала, обменяемся ими завтра.

Портрет Уилла-Супермена остался в доме Джейсона, но так и не попадёт в руки хозяину в Рождество. Ему тоже придётся подождать. Но сам он так меня заинтриговал, что я приготовилась получить нечто особенное. Волшебный подарок на волшебный праздник.

Уилл ненадолго вышел и вернулся с изящной вытянутой коробочкой, перевязанной атласным бантиком.

– Как только я его увидел, сразу подумал о тебе.

Я развязала бант, открыла коробку и… всё волшебство куда-то исчезло. На бархатной подушечке лежал браслет, усеянный камнями. Неужели бриллианты? Такой, как Уилл, не мог бы купить что-то меньшее. Меня раздирало от противоречивостей. Дух захватывало от красоты вещицы и тем более от её возможной стоимости. Я ведь никогда не держала в руках бриллианты и тем более не носила их! Но я ожидала будто чего-то другого. Более личного. Что подходило бы только мне. И эта фраза… Как только я его увидел, сразу подумал о тебе. Клише всех романтических комедий. Сколько раз Уилл произносил её, когда рядом сидела другая девушка?

– Тебе нравится?

– Бесподобно! Он такой красивый! Но, Уилл, он ведь стоит бешеных денег.

– Ерунда. – Он махнул рукой и принялся застёгивать браслет на моём запястье. Ерунда! Да за такую ерунду можно купить еду на всех бездомных Лос-Анджелеса! Или «порше» Джейсона. И вот теперь я буду ходить с целым автомобилем на руке! – Теперь у тебя будет то, что постоянно будет напоминать обо мне.

Бриллиантовый браслет утёр нос моему подарку. Как я теперь подарю Уиллу какую-то глупую картинку? Но он так сиял, словно положил целый мир к моим ногам.

– Но это ещё не всё. Дождись моего возвращения, и ты получишь ещё один подарок.

– Уилл, не нужно. Этого браслета и так много…

– Позволь мне решать, сколько подарков тебе дарить. А чтобы не скучать завтра, отметь Рождество с семьёй твоего арендодателя. Вы, вроде бы, нашли общий язык.

– Они наверняка хотят отпраздновать в тесном семейном кругу. Я не стану напрашиваться.

– Смотри сама. Ну что, теперь ты на меня не обижаешься?

Никакие драгоценности не стоят тепла и времени вместе. Такое понимаешь, когда теряешь самых близких людей. Уилл давно потерял маму и совсем недавно отца, но, казалось, для него такие истины оставались неизведанными.

Гилберт вновь посетил нас с очередным подносом и поставил к тем, к которым мы едва притронулись.

– Прошу. Морские гребешки с манго и апельсиновым соусом.

– Надеюсь, ты ещё не наелась. – Подметил Уилл.

Но не заметил того, что я была сыта этой роскошью по горло.

Джейсон

В полдень «Боинг» «Американ Эйрлайнс» приземлился в аэропорту Берлингтона, пожалев, что в Рождество должен сменить райскую погодку западного побережья на морозный холод северного штата. Пассажиры на соседних местах пожалели о том же самом, вытаскивая из багажа тёплые куртки и пряча уши под шапками. Один я встретил неприветливую холодину с полным покоем на душе. Я дома. Что бы ни происходило в жизни, если ты можешь хоть где-то почувствовать себя дома, то не всё так плохо.

У выхода из терминала сперва я заметил табличку из картона, на которой чёрным фломастером было коряво выведено:

Большая шишка из Эл-Эй

Вокруг букв – целый небосвод звёздочек, сердечек и нарядных ёлочек. Более праздничной таблички не видел ещё ни один аэропорт.

И уж потом в поле зрения попала широкая улыбка Люка, который топтался у зоны прилёта в меховой куртке и идиотской шапочке набекрень. Мой братец заведовал небольшой фирмой, но одевался так, словно в последний раз ходил на шопинг в колледже и с тех пор донашивает модные вещи прошлого десятилетия. И как на него вообще клюнула утончённая Синтия? Видимо, у неё был хороший вкус на одежду, но экстравагантный – на мужчин.

– С прилётом, братишка! – Люк стиснул мою голову в охапке своих рук. Я пролетел через портал в прошлое, и нам снова по десять.

– Я и не знал, что ты так талантлив. – Я указал на табличку с сердечками. – Всю неделю рисовал?

– Моя только надпись. Остальное пририсовала Софи, пока я разогревал машину.

– Очень мило. А я-то уж подумал, что в тебе проснулся мастер искусства.

– Рад, что ты вырвался на Рождество. Мама всю неделю молилась, чтобы ты попал на праздник. – Сердечно улыбнулся Люк и для приличия отобрал у меня сумку и чемодан с подарками, как будто я сам не мог их поднять.

– Я в состоянии донести.

– Это входит в услуги доставки. – Подмигнул Люк и повёл меня в сторону парковки.

– Но я оставил машину на крытом паркинге.

– Придётся ей постоять здесь ещё немного. Мне велено доставить тебя со всеми удобствами в резиденцию Кларков ровно к обеду. А твой «порше», – он закатил глаза, как делал каждый раз говоря о моём автомобиле. И всё потому, что я не разрешал на нём кататься детям до восемнадцати, под определение которых попадал и мой тридцатидвухлетний брат. – Снова застрянет где-нибудь по пути.

Испорченный телефон уже передал новость о том приключении всем абонентам. Заметив моё неудовольствие о том, что вся семья лишний раз убедилась в беспечности моих приобретений, Люк хлопнул меня по спине и засмеялся:

– Эмма рассказала Вики, та передала маме, а мама сообщила отцу. Так что весь город уже знает, что ты застрял в сугробе на своей дырявой шлюпке.

Только Люк мог назвать «порше» дырявой шлюпке, хотя сам только мечтал о том, чтобы обзавестись таким. Но Синтия никогда бы не позволила променять практичный и везде проходимый джип на такую блажь, как везде застревающий «порше». Каждый в этом городе считал своим долгом сообщить мне, что такая машина не подходит для суровых условий Берлингтона. Но мужчине просто необходима какая-то отдушина в жизни. Прихоть, глупая растрата. Люк покупал фигурки из любимого фильма, а я бесполезные машины за сотни тысяч долларов. У каждого свои слабости.

Воспоминание о том, как мы качались в снегу и украшали мой дом к Рождеству, живой картинкой возник в памяти, и в животе тут же что-то заворочалось. Всё из-за голода, определённо. После двух бутылок игристого и роллов «Филадельфия» я закинул перед вылетом в рот только чашку кофе и остатки абрикосового пирога после спиритического сеанса с бабушкой Эльмой. С тех пор прошло девять часов – конечно, я проголодался. И другого объяснения быть не могло.

Брат воспринял указания матери слишком близко к сердцу. Театрально открыл мне пассажирскую дверцу своего джипа, усадил на сидение, поставил вещи назад и только потом сам залез в салон.

– Как продвигается бизнес? – Поинтересовался я в пути, любуясь украшениями улиц. Редкие моменты, когда мы с братом можем побыть наедине. С мамой и Вики я постоянно болтал по телефону, но мужчины семейства Кларк любят как бы на расстоянии. За все три недели моего отсутствия Люк позвонил лишь два раза, и наш разговор занял от силы четыре минуты.

– Рождество – самое благодатное время. Побили рекорды продаж за последние полгода, а всё потому, что все начинают искать подарки в самый последний момент.

Продажа бытовой техники не походила на золотую жилу, но позволяла Люку вести вполне обеспеченную жизнь. Ездить на новом джипе и оплачивать счета за коттедж с пятью спальнями, не говоря уж о том, чтобы содержать трёх прожорливых сорванцов, два из которых занимались хоккеем, а третий хотел стать музыкантом. И каждому нужна была экипировка или гитара.

– А как твоя работа? Видел вашу рекламу «Поп Тартс». Даже здесь её крутят. Никогда не любил эти штуки, но вы неплохо постарались. Даже захотелось купить парочку, пока я не вспомнил, что на вкус они как подошва моих вонючих кроссовок для бега.

Как забавно, что Эмма тоже сравнила печеньки с подошвами.

Мы болтали всю дорогу до родительского дома. Минивэн Адама уже остывал у гаража в компании папиного старенького «приуса». Как только мои дела в «Прайм-Тайм» пошли в гору, и с места стажёра я быстро взлетел до креативщика, а потом и директора, я много раз предлагал купить отцу что-то понадёжнее, но старая закалка и нелюбовь к переменам Роджера Кларка никогда н позволяли мне позаботиться о нём.

– Это родители должны помогать детям, а не наоборот. – Ворчал он, огорчённый тем, что не смог в жизни добиться большего, чтобы мы жили богато. Хотя жить счастливо – куда важнее. А мы с Люком и Вики выросли в любви и заботе, пусть я иногда и донашивал вещи за старшим братцем, а Вики не могла заполучить самую хорошую скрипку для своих музыкальных занятий.

Войдя в дом, я ощутил себя так, словно на дне рождения Люка нажал на паузу, а теперь вернулся к тому моменту фильма, на котором остановился. Только вместо шариков дом украшали рождественские венки и гирлянды, а в остальном – всё по-старому. Длинный стол пыхтел, удерживая на своих плечах десятки блюд. Дети носились по дому и спорили о своих детских делах. Одна Софи, ангел этого шумного семейства, тихо рисовала на ковре в своём альбоме. Синтия и Вики устроились у камина в своём женском клубе, потому что мама не пускала их на кухню, а отец с бутылкой «Будвайзера» молча слушал Адама и иногда кивал. Всё как обычно. И сердце сжалось от мимолётного чувства счастья.

Под ёлкой лежала груда подарков, к которым периодически подбегал Ронни или Фредди, но Синтия обороняла коробки с хваткой львицы.

– Подарки после ужина! Ну-ка марш отсюда!

Наобнимавшись вдоволь со всеми, я отнёс сумку с вещами в свою детскую комнату, а подарки из чемодана разложил к остальным под внимательными взглядами мальчишек. Одна Софи соблюдала правила приличия и терпеливо ждала вечера, чтобы вскрыть свои.

Уже за столом я подумал, что мог бы сейчас сидеть в каком-нибудь помпезном ресторане с Сид и её деловыми приятелями и чувствовать себя лишним пальцем на перчатке. Но в этой семье пальцев было двенадцать, и все на месте. Передавая по кругу блюда с печёным картофелем и свиными тефтелями в фирменной маминой подливе, я повернулся влево, но на том месте, где когда-то сидела Эмма, теперь восседал малыш Брайан, и я на мгновение затормозил с передачей блюда. Никто бы и не заметил, если бы не Вики, которая чуяла такие вещи с нюхом полицейской ищейки:

– А почему ты не взял с собой Эмму?

Разговор тут же смолк, и все одиннадцать глаз вопросительно посмотрели на меня с разных концов стола. Один папа продолжал накладывать салат с горошком, слишком увлечённый трапезой, чтобы отвлекаться на какие-то там сплетни.

Я всё так же завис с тарелкой тефтелей, и бедняжка Брайан тянул к нему свои ручонки, никак не попробуя главное блюдо стола.

– Она отмечает со своим парнем.

– С тем богачом, директором «Максвелл Хортон»? – Вечно Люк встревал, когда его об этом не просили.

– Да, с тем богачом.

– Я пробил этого парня в интернете. – С набитым картошкой ртом извещал всех братец. – Ну, этого Максвелла. Та ещё шишка. У него что-то вроде замка в Окледж Парке, а ещё пятьдесят процентов акций и пост в совете директоров. Он может купить тот самолёт, на котором ты прилетел.

Я успел закинуть в рот только половину бутерброда с тунцом, потому желудок снова забурлил негодованием. Спазм набежал так внезапно, что я чуть не скривился от неприятного ощущения.

– Что с тобой, сынок? – Испугалась мама, видя меня насквозь. – Ты побледнел.

– Ничего. Просто в последнее время крутит желудок.

– Это потому что ты в своём Лос-Анджелесе наверняка питаешься одними полуфабрикатами. – У мамы на всё был один ответ. Еда спасёт от любых недугов. – Может, записать тебя к нашему терапевту, мистеру Харрису?

– Не переживай, мам. Я просто проголодался.

Такой ответ её устроил, и мои проблемы с желудком были забыты. Зато снова вспомнилась Эмма.

– Очень жаль, что Эмма не с нами. – Огорчилась мама, и её реплика стала призывом возобновить застолье. – Она так нам понравилась. Очень хорошая девушка.

Я понадеялся, что этот разговор не из разряда тех, которые они с Вики заводили, чтобы напомнить мне, что я одинок и пора бы мне найти себе пару. Потому что Эмма Джеймс – последняя девушка на земле, с кем бы я вступал в отношения. Мы друзья, не более. И живём на разных концах разных вселенных.

Все внутренности стали водить хороводы, поэтому я поспешил наполнить живот жирной домашней едой.

– Повезло, что твой дом снимает именно она. – Кивнула Вики, ковыряя тефтелину вилкой. – Мы частенько видимся в последнее время. С ней можно болтать обо всём.

А то я не знал. Но лишь промычал что-то нечленораздельное, уплетая мини-бургер с салями за обе щеки.

– А её картины – это нечто! Будет здорово, если галерея всё-таки откроется. Представляете, как это важно для города? Когда память о нём останется на века на картинах.

– Жаль, что через два месяца она уедет. – Перехватила слово Синтия, и Вики воспользовалась передышкой, чтобы залезть в телефон.

– Папин портрет Арагорна просто улёт! – Вставил Ронни. – Дядя Джейсон, а мисс Эмма сможет нарисовать и меня? Хочу быть Человеком-пауком!

– А я Халком! – Поддакнул Брайан.

– А я Гарри Поттером. – Тише всех отозвался скромный Фредди, которого вечно шпыняли старшие.

– Он же очкарик! – Засмеялся Джереми. – Ты хочешь быть очкариком?

– Я хочу быть волшебником!

За столом поднялась такая суматоха, и Эмма оказалась в самом её эпицентре. Все хотели урвать кусочек Эммы Джеймс.

– Дядя Джеймс. – Тоненький голосок Софи заставил всех притихнуть. – А мисс Эмма научит меня рисовать единорогов? У меня никак не получается.

Да что ж она сделала с моей семьёй? Напоила приворотным зельем? Подкупила или угрожала заколоть всех кисточками? Как беседа за рождественским столом перетекла в восхваление Эммы?

– Не знаю, милая, – ответил я. – Надо у неё спросить.

– Пожалуйста, пожалуйста, ты мог бы спросить сегодня? – За эти большущие ангельские глаза можно сделать что угодно. – Я очень хочу научиться рисовать единорога!

– Хорошо. Я спрошу у неё. – Сдался я без боя. – Только вечером, ладно? Сейчас она занята, не будем её отвлекать.

– А вот и не занята. – Радостно сообщила Вики. – Я только что ей написала.

– Ты – что? – Вилка чуть не выпала из руки. Желудочный сок подбежал к горлу. Что здесь происходит? Заговор?

– Поздравила её с Рождеством и пожелала приятно встретить со своим молодым человеком…

И почему все замерли над тарелками, словно решалась судьба человечества? Ещё и поглядывали на меня с плохо скрываемым любопытством. Все будто ждали ответа: «А что же Эмма ответила?».

– Но она сказала, что встречает Рождество одна. Её приятель улетел куда-то по делам.

К хороводу присоединилось ещё и сердце. Закружилось на месте, вызывая лёгкую тошноту.

И все снова посмотрели на меня.

– Что?

– Может, ты съездишь за ней и привезёшь к нам? – Изогнула бровь Вики.

– Неправильно, что она останется в такой день совсем одна. – Подхватила мама. Ну точно – заговор.

– И ты сможешь спросить про единорога! – Подхватила Софи, которая явно была с ними заодно.

– Ты как раз ещё не пил. – А ты-то куда, отец?!

– Возьми мой джип, раз уж твоя колымага осталась у аэропорта. – Люк подмигнул и запихнул целую гору салата в рот.

– Вы невыносимы! – Воскликнул я, вставая из-за стола.

Пока я надевал пальто и искал ключи от машины Люка, за столом поднялось волнение и загулял шёпоток. А когда я уже выходил из дома, услышал:

– Ура! Я буду Человеком-пауком!

По дороге к своему дому я крутил руль почти на автомате, представляя себе сцену, как приезжаю за Эммой, чтобы забрать её с собой. Не знаю, с чего бы, но я так разволновался, что несколько раз запутался в коробке передач и перепутал педали. Не так-то легко пересесть на механику, когда ты годами на ней не ездил, да и к тому же думаешь совсем о другом.

Моё семейство ополчилось против меня, зато тепло приняло Эмму, и я не знал, какому чувству отдаться больше: раздражению или радости. Этот миллионер снова нарушил все их планы и свинтил куда-то. Так поступают только полные кретины. Хотя сам я не лучше. Бросил Сид в Лос-Анджелесе, а сам рванул домой. Но ведь Сид – не Эмма. У неё там целая орава знакомых и приятелей, с которыми она отлично повеселиться. А Уильям Максвелл оставил Эмму одну. Интересно, он знал, как ей приходится несладко на зимние праздники? Или она посвятила в тайны своего прошлого только меня?

Уже сворачивая с Фэрфилд-драйв к узкой дороге, ведущей на Деруэй Айленд, я разволновался не по-детски. Не помню, чтобы вообще когда-то волновался при встрече с женщинами. У меня напрочь отсутствовала тревожная кнопка. Именно моя уверенность в себе притягивала женщин, ведь до идеала красоты Уильяма Максвелла мне было далеко. Но уверенность не села со мной в машину, а осталась где-то там, на тротуаре около дома родителей.

Проехав мимо дома мистера Леблана, я обрадовался уже тому, что рядом с моим не стоял блестящий «бентли» или какая-нибудь карета с личным кучером. Значит, этот миллионер не вернулся раньше времени, чтобы устроить Эмме сюрприз, как в прошлый раз. Я постучал несколько раз, но двери никто не открыл. Решив, что Эмма снова засиделась за рисованием в наушниках, я открыл двери своим ключом и осторожно вошёл. Крался в собственный дом!

Полнейшая тишина. Ни звука, ни шороха, ничего. Ни одна лампочка на ёлке не горит. Терраса пуста. И лишь аромат цветочных духов и недопитая кружка с кофе у кресла свидетельствовали о том, что Эмма была здесь.

Я мчался через весь город за девушкой, а она исчезла без следа. Болезненная схватка в животе подсказала, что без Уильяма Максвелла не обошлось. Она улетела с ним.

Эмма

Джип распластался прямо перед домом, перегородив дорогу, что закруглялась и уводила всех путников к холмам и лесу. Я бы и не услышала, что кто-то прошуршал по снегу мимо окон в сторону моего временного зимнего пристанища, если бы внимательный мистер Леблан не уловил движение за окном своим тонким слухом.

– Похоже, у вас гости. – Обмолвился он и будто даже расстроился. Даже отшельникам порой необходим кто-то рядом.

Никто не заслуживает оставаться на Рождество в одиночестве. Я проснулась с этим чувством острой несправедливости и нехватки чьего-то присутствия в доме. Я позавтракала с тем же ощущением покинутости, села за картину моста между Берлингтоном и Уинуски с той же потребностью в чьём-то голосе. Я тут же отложила кисточку, когда в сотый раз подумала об этом, и бросила любимое занятие, потому что сходила с ума в молчаливой обстановке террасы. Если бы только картины могли вести продолжительные беседы за бокальчиком вина, всё было бы не так жалко.

А ведь я была не единственной на Деруэй Айленде, кто проводил этот праздник один. Кто столько же раз за утро почувствовал себя забытой вещью, которую не положили в чемодан перед отпуском. Поэтому я собрала кое-что из еды в корзинку: ассорти из сыров и фруктов прямиком с фермерского рынка, остатки мясного рулета и запеченных овощей от миссис Кларк и четвертинку рождественского штоллена из «Сладкого кренделя» на десерт. Немного подумав, дополнила картину бутылочкой белого вина «Пино Грис» откуда-то с загривков Эльзаса – Джейсон же упоминал, что я могу совершать налёты на его домашний бар, когда мне вздумается. Вот мне и вздумалось.

А напоследок прихватила маленький подарок, который заранее присмотрела в «Шопинг Молле». Качественный термос из нержавеющей стали с эффектом сохранения тепла до семидесяти двух часов. Решила, что такому снежному волку пригодиться нечто подобное. Почему-то я представляла его любителем порыбачить в проруби или прогуляться по снежному лесу, а поклоннику увеселительного времяпрепровождения на морозе не обойтись без чего-то согревающего.

Мистер Леблан удивился, увидев меня на пороге, увешанную набором для целого похода, но не стал держать на холоде и тут же впустил в дом. А Джейсон считал его противным, мерзким стариком, на месте сердца у которого кусок льда. Любую ледышку можно растопить, если проявить хоть капельку тепла.

Он тут же захлопотал вокруг, пригласив посидеть у растопленного очага и устроить набег на мою съестную собойку, даже принёс кое-что из своих запасов, хотя мы не съели и половины за то время, что просидели бок о бок у огня. Мистер Леблан был обходителен, пусть и немного терялся, не привыкший к нагрянувшим гостям и долгим разговорам. А получив термос, совсем растрогался и нахмурил свои медвежьи брови:

– Но у меня нет никакого подарка для вас, мисс Джеймс.

– О, это совсем не обязательно! – Заверила я его с чистым сердцем. – Мне просто захотелось подарить вам что-то на Рождество, но я не была уверена, понравится ли вам…

– Очень нравится! Всегда мечтал о хорошем термосе, ведь страсть как люблю выпить чаю на природе. Спасибо вам!

Когда проводишь с человеком два часа в замкнутом пространстве, можешь многое о нём узнать. Например, мистер Леблан был левшой и орудовал штопором над вином одной левой. Он любил животных – и не только потому, что приютил бродячую кошку Мейси, а потому что полки в его гостиной ломились от книг и энциклопедий о дикой природе и обитателях всех континентов. Пусть он не хотел участвовать в жизни других людей, внимательно следил за новостями – на столике лежала целая стопка свежих газет, которые почтальон был вынужден доставлять в столь отдалённые захолустья дважды в неделю. А ещё у мистера Леблана оказалось доброе сердце из плоти и заботы, а вовсе не изо льда. Я поняла это, когда пошла на кухню принести тарелки для нашей трапезы и случайно увидела в навесном шкафчике целых четыре термоса.

Мистер Леблан скрывал свою добрую натуру за маской нелюдима и ворчуна, потому что заметно расстроился, когда сообщил, что мимо кто-то пронёсся и остановился у моего дома. Моё сердце забилось быстрее, когда я подумала, что приехал Уилл. Отменил рейс и решил встретить Рождество вместе со мной, а не с партнёрами в дождливом Сиэтле.

– Счастливого Рождества, мисс Джеймс. – Выпроваживая меня из дома, произнёс он. – Спасибо, что зашли. Давно я не принимал гостей.

– А я давно так приятно не болтала с соседями. В Лос-Анджелесе я даже не знаю имён тех, кто живёт за соседней дверью.

– Потому я и не живу в городе. – Вяло улыбнулся он. – Среди безразличия людей можно быть более одиноким, чем среди природы.

Пообещав самой себе почаще заглядывать к мистеру Леблану, я поспешила к дому, путаясь в длинном пуховике, который купила с выплаченного гонорара за четвёртую картину. Но уже издали увидев, что к дому подъехал не «бентли» Уилла, а знакомый, но неопознанный джип, меня кольнуло разочарование. Вряд ли Уилл держал в гараже нечто подобное на смену своей роскошной машине. Кто-то наверняка ошибся адресом или приехал по какому-нибудь делу к настоящему хозяину дома, не зная, что Джейсон уехал с месяц назад.

Но в машине никого не оказалось, как и возле неё. Я осмотрела территорию за домом и вернулась к крыльцу, не понимая, куда делся владелец машины. Так и не обнаружив гостя, решила уже, что он зачем-то отлучился в сторону леса, и достала ключи. Но дверь оказалась не заперта. Неужели я окончательно превратилась в жительницу маленького городка и перестала пользоваться замками?

Войдя в дом, я почувствовала запах постороннего, но до боли знакомый. Цитрус и кедр. Шум на террасе обнажил мои нервы. Я испугалась, что ко мне пробрался грабитель, и хотела уже бежать за мистером Лебланом. У него наверняка был припрятан дробовик в кладовке. Но я осмелела, вооружившись вазой с комода, и решила, что смогу защитить свой дом самостоятельно.

Тихонько прокравшись к террасе, я сжала горлышко вазы, готовая в любой момент поразить злоумышленника. Тёмный силуэт стоял ко мне спиной и глядел на мою новую картину. Эту спину я узнала с полувзгляда, как узнала запах с полувдоха.

– Джейсон?! – Обомлела я.

Он обернулся и расплылся в самой широкой улыбке, какую могли позволить его тонкие губы.

– Привет! – Глаза опустились на вазу в моей руке и усмехнулись. – Ты собиралась треснуть меня этим по голове?

– Я думала, ты – грабитель!

Дом наполнился не только знакомым запахом, но и знакомым смехом.

– Не смешно! Так же можно и до инфаркта довести!

– С чего ты решила, что я хочу тебя ограбить?

– Дверь была не заперта. И я не узнала машину. – Я поставила вазу на стеллаж рядом с беспорядком из баночек с красками. – Ты всё-таки обрёл здравый смысл и поменял свой «порше» на что-то более подходящее для северного климата?

– И не мечтай. Это машина Люка.

– И почему ты здесь? Ты ведь должен праздновать с семьёй.

– Ты тоже. – Слишком серьёзно заявил Джейсон, прекрасно зная, что у меня нет семьи. – Собирайся. Ты поедешь со мной.

– Что? С чего это?

Джейсон обречённо втянул весь воздух в комнате, запустил руку в волосы на затылке и на выдохе затараторил:

– С того, что ты очень милая девушка, с тобой можно болтать обо всём. А ещё ты пишешь невероятные картины и сделала такой классный подарок Люку. Так что теперь тебе придётся ещё нарисовать Человека-паука, Халка и Гарри Поттера. Ах да, и провести мастер-класс по рисованию единорогов.

Ничего не понимая, я могла только хлопать глазами и смеяться, что было сил.

– Не обращай внимания, просто моя семья помешалась на тебе и заставила меня проделать такой длинный путь, чтобы затолкать тебя в багажник и доставить к праздничному столу, чтобы отпраздновать Рождество с нами.

– Не такой уж длинный путь. Здесь всего пара миль. – Съязвила я, пока по всему моему телу растекались реки тепла, которые появляются в моменты, когда осознаёшь, что кто-то тебя любит и ждёт.

– Не нужно принижать мою грандиозную роль в этой операции. – Похоже, Джейсон занимался тем же, прятался от чувств за шутками, но ему-то скорее было неловко. – Отказы не принимаются. Или ты едешь со мной, или меня выпотрошат к столу, как третье горячее блюдо.

На меня посыпался снегопад из чувств, как тот, что ударил по Берлингтону в прошлые выходные. Снова придётся пробираться сквозь сугробы! Я стояла не дыша, не двигаясь, ледяной фигурой на последнем ярусе свадебного торта. А Джейсон странно держался за живот и ждал, пока не потерял всякое терпение.

– Ты долго будешь стоять? Даю тебе пять минут на сборы, иначе уеду без тебя, а то Люк съест все мамины тефтели.

Мне столько всего хотелось ответить. Что его семья – самые чудесные люди, которых я встречала. Как я благодарна им за поддержку и заботу – такое возможно только в маленьком, дружелюбном городке, вроде этого. Как я рада провести Рождество с кем-то, а не с бутылкой вина и телевизором. Как я счастлива, что он за мной приехал… Но сказала только тихое:

– Спасибо, Джейсон. Это столько для меня значит.

Его карие глаза отвечали блеском софитов, но это был бы не Джейсон Кларк, если бы он не шутил каждую минуту.

– мУже четыре минуты тридцать пять секунд. – Сверился он с часами.

Я приняла правила игры и помчалась наверх. Как солдат в армии, за полминуты переоделась в платье и взбила волосы в беспорядочную причёску а ля «так и надо». Подкрасилась у зеркала в ванной и набила подарками целых две сумки и мольберт под тёмной тканью, так что на обратный путь ушло больше времени, но я уложилась в дозволенные рамки.

Мне не могло показаться: Джейсон оглядел меня с ног до головы. Оценивал платье? Подобает ли для встречи Рождества? Или придирался к моему стилю в одежде, ведь его-то был безупречен? Но видно отборочные испытания по дресс-коду я прошла, потому что он прокашлялся и стал придираться совсем к другому:

– Зачем тебе две сумки и это чудовище? – Кивнул он в сторону мольберта. – Мы едем на вечер, не на месяц.

– Это подарки. – Осадила я его юморное настроение. – Для всей твоей семьи.

– Я ведь просил тебя ничего не покупать.

– А я не послушалась.

– Как всегда. – Для эффекта Джейсон закатил глаза. Как же здорово, что мы забыли о тех неловкостях, что возникали по телефону! Это снова мы. Шутим, подтруниваем друг над другом, смеёмся. По живому человеку можно скучать так же сильно, как по тому, кто давно тебя покинул.

– Кстати, у меня и для тебя есть подарок.

Я поставила сумки на пол и открыла комод у дверей.

– Думала, что удастся отдать ещё не скоро, но раз уж ты здесь…

Джейсон неуверенно взял коробочку в упаковочной бумаге со снеговиками и Санта-Клаусом. К бантику была приклеена небольшая записочка-открытка. Он развернул её и прочитал моё послание:

Спасибо за то, что ты скрасил моё пребывание здесь. Я рада, что въехала именно в твой дом.

Пока его глаза медленно следовали за буквами, я вся перерумянилась, как забытый в духовке пирог. Все те недели мы только кололи друг друга шпильками, обменивались весёлыми упрёками, так что я решила первой сказать то, что на самом деле думаю.

– Очень мило. – На сей раз без шпилек и упрёков сказал Джейсон. Но мы просто не могли существовать в неловкости истинных чувств, и я снова вернулась к привычным шуткам.

– Да открывай ты уже скорее, а то Люк съест все тефтели твоей мамы. Я вообще-то тоже рассчитываю их попробовать.

Бумага клочками полетела на пол вместе с бантом, но записку Джейсон положил в карман пальто. Так он из тех, кто раздирает упаковку, чтобы добраться до подарка. Уверена, что Уилл аккуратно отклеивал уголок за уголком, чтобы не порвать бумагу. Нетерпеливость и сдержанность. Страстность и бесстрастие. Более разных мужчин и не найти.

Внутри коробки Джейсон обнаружил игрушечную коллекционную модель «порше» – один в один как его синяя машина, только уменьшенная до безобразия.

– Моя малышка!

В каждом мужчине живёт ребёнок, который искренне радуется машинке. Джейсон подшучивал над пристрастиями брата к «Властелину кольцу» и фигуркам, а сам чуть не запрыгал от радости при виде маленькой машинки.

– Подумала, на твоей полке не хватает именно её.

– Спасибо! Это очень круто!

– Но это ещё не всё! Загляни в коробку.

Джейсон проглядел на самом дне две нарисованных от руки картонки, над которыми я трудилась вчера вечером. Яркие, украшенные блёстками и рождественскими мультипликациями, они показались мне лучшим подарком для человека, которому сложно угодить.

– Что это?

– Ты что не видишь? – С притворным раздражением спросила я и подошла к нему.

Наши плечи пропустили ток от еле ощутимого касания. Запах цитруса и кедра стал невыносимо щекотать мои ноздри, а кожа под рукавом платья ощутила тепло человека рядом, хотя он стоял в тёплом пальто. Я притупила все обострившиеся органы чувств и указала сначала на одну картонку:

– Это купон на бесплатные булочки в «Сладком кренделе». Ты говорил, что скучаешь по их выпечке, поэтому, когда вернёшься, сможешь каждый день получать по одной булочке в день совершенно бесплатно на протяжение целого года.

– Ты шутишь? – Обрадовался Джейсон и засмеялся громче, чем когда-либо. – Ты купила мне годовой запас булочек на Рождество?!

– Купила. А это… – Я указала на второй подарок. – Купон на одно желание, которое я должна выполнить.

– А вот это уже интересно!

– Не мечтай, Джейсон Кларк. – Я перевернула купон, где шёл целый список условий. – Я помню, как ты любишь всякие списки требований, поэтому здесь прописаны пункты, которые нельзя загадывать.

– Двадцать пунктов?!

– Тебе напомнить о том списке требований, что ты оставил для меня на кухне?

– Так, номер один. – Стал читать Джейсон. – Ничего интимного или выходящего за рамки приличий. Ну вот, так неинтересно.

– Я знала, что тебе понравится. – Насмехалась я над его притворным огорчением.

– Номер два. Ничего, что противоречит закону и даже отдалённо смахивает на преступление. Значит, грабить банки ты со мной не пойдёшь.

– И отбирать конфеты у детей тоже.

– Всё скучнее и скучнее…

– Это подарок! – Воскликнула я. – Подарки не обсуждаются, а с улыбкой принимают, благодарят, ну или говорят «ну что вы, не стоило», «это так мило с вашей стороны»!

Джейсон забрал купон, выдавил улыбку на миллион и пропел:

– Ну что ты, не стоило! Это так мило с твоей стороны! Премного благодарен!

– Так-то лучше.

Запихав подарочные купоны во внутренний карман пальто, Джейсон оставил шутки позади.

– Правда, спасибо. Это необычный подарок. А твой я не захватил, так что поехали, пока кто-то из детей не вскрыл его и не отобрал себе.

Он достал из бара бутылку «Гленн Макалланна» для отца и был готов ехать.

Я собиралась взять сумки, но Джейсон опередил меня и отобрал инициативу в свои руки. Бросил их на заднее сидение и помялся на месте, словно хотел открыть для меня дверцу, но всё же не стал и двинулся к водительской стороне.

Я не смогла сдержать улыбки, но спрятала её в меховой оторочке капюшона. Надо же, Джейсон Кларк мог быть не менее галантен, чем Уилл Максвелл, но его галантность была тем дороже, что не выглядела отрепетированной, навеянной приличиями общества, а спонтанной. Идущей от сердца, которое он так тщательно скрывал под пальто. Он просто захотел сделать мне приятно. И я словила себя на мысли, что радуюсь тому, что увидела у дома джип Джейсона, а не «бентли» Уилла.

Джейсон

– Так почему твой миллионер бросил тебя прямо в Рождество? – Не удержался я от каверзного вопроса. Мне понадобилось целых десять минут, чтобы решиться озвучить его.

– Важная сделка в Сиэтле. Его компанию хотят нанять, чтобы построить целый деловой центр. – Говорила Эмма куда-то в окно. Старалась звучать беспечно, даже безразлично, но я чувствовал, как она расстроена, как надломилась её непробиваемая чешуя. – Редкий шанс, который выпадает раз в жизни.

– Как и встретить Рождество с человеком, который тебе нравится.

– Давай не будем об этом. А ты почему приехал без Сид? – Ответный залп не заставил себя ждать. – В последний раз, как я болтала с ней, она так радовалась тому, что встречается с тобой. Я думала, что ты привезёшь её с собой и познакомишь с семьёй.

– Слишком серьёзный шаг. Целый прыжок, на который я пока не смогу решиться.

Эмма долго вглядывалась в меня, но вовремя отвернулась, пока я не врезался куда-нибудь от перенапряжения.

– Порой нам нужно набраться смелости, чтобы прыгнуть. Или мы так и останемся стоять на краю горы.

– Давай не будем об этом. – Я воспользовался её же оружием. – Лучше расскажи, где ты была, когда я приехал.

– Заглянула к мистеру Леблану.

– К этому старому хрычу? Тебя потянуло на экшн?

– Он не старый хрыч. – Оскорбилась Эмма, словно я бросался гранатами в её дедушку. – Он очень добрый человек, о котором все забыли.

– Зато он не забывает портить жизнь другим.

– Ты просто не знаешь всего.

– Зато ты знаешь? – Фыркнул я, как кот, недовольный, что его дёргают за усы. – Что он уже успел тебе наплести?

– Давай не будем ссориться в такой день.

– Мы и не ссоримся. Просто я не понимаю, что ты в нём нашла.

Сказав это, я и сам не понял, к кому именно относилось моё негодование. К мистеру Леблану или мистеру миллионеру, который ставит работу, выгодные проекты и деньги превыше всего остального.

– То, что не могут разглядеть другие. – Как-то грустно ответила Эмма.

Радио еле слышно говорило себе на заднем фоне, почти не вклиниваясь в разговор. Местная радиостанция, которую Люк слушал, пока мы ехали из аэропорта. Но когда мы замолчали голос ведущей заполнил весь салон рассказом о том, что в этом году подарки от какого-то мистера Дункана получили больше четырёхсот сирот из детских домов Берлингтона, Шелберна и Уотервилля, а также около пятисот подарков доставили в онкологические отделения клиник Колчестера и Маллетс Бэй. Эмма тут же заинтересовалась и потянулась к радиоприёмнику, чтобы сделать громче. Её запястье блеснуло чем-то ярким под лучами тусклого зимнего солнца. Кусочек стекла или жестянка на дороге блестят так же ярко, но дорогой браслет на её руке явно был не из стекляшек. Камни и белое золото – целый золотой запас какого-нибудь банка болтались на её изящном запястье.

– Это же мистер Дункан! – Восторженно воскликнула она, позабыв о нашей небольшой стычке. – Из «Марвело»!

– Кто?

– Ты живёшь в Берлингтоне всю жизнь и даже не знаешь его жителей. – Беззлобно тыкнула она меня в моё же невежество.

– В городе сорок пять тысяч человек. Я не могу знать каждого по имени. Кто этот Дункан?

– Владелец магазинчика художественных принадлежностей. Каждый год он собирает посылки из всего, что жертвуют его посетители, и отправляет детям с непростой судьбой. В детские дома и больницы. Я всегда покупала что-то, когда заходила к нему. – Эмма улыбалась всем своим естеством. – Надеюсь, дети стали хоть чуточку счастливее.

Я знал эту девушку всего три недели, но казалось, что гораздо дольше. И она могла уж точно не волноваться о том, какой след оставляет за собой. Она делала счастливее всех кругом, с кем бы не сводили её дороги. Её скрытая суперсила, что жила в чистом, пусть и разбитом сердце. Я знать не знал ни о каком мистере Дункане, что жертвует столько на благотворительность. Никак не мог подружиться с мистером Лебланом, что отравлял мне жизнь одним своим присутствием в соседнем доме. А она пробыла в городе всего ничего, но уже покорила всех и каждого.

Мне хотелось сказать ей об этом, но мысли непреклонно возвращались к браслету на её руке. Она получала хорошие гонорары от своего миллионера за написанные картины, но вряд ли бы раскошелилась на такую дорогущую вещицу. Скорее бы отослала все деньги этим несчастным детям, а не скупала прилавки «Тиффани» или «Картье».

– Симпатичный браслетик… – Подметил я.

– Ах это. – Эмма стала играть с цепочкой, перебирая звенья и камни пальцами. – Уилл подарил на Рождество.

– Неплохой такой подарок. – Крутые виражи случились не на дороге, а в моих внутренностях. – Мужчина, который дарит бриллианты, рассчитывает очень на многое…

Эмма как-то неуверенно промычала в ответ и смотрела на подарок, как на браслет из конфеток, никак не из бриллиантов.

– Но ты рассчитывала на что-то другое. – Догадался я.

– Не подумай, что я неблагодарная.

– Даже в мыслях не было.

– Просто… этот браслет… сколько бы ни стоил, всего лишь бездушный подарок, который Уилл купил по пути на какую-нибудь встречу. Или его вовсе выбрал его дворецкий или секретарша.

Дворецкий? Красиво жить не запретишь. Эти богатеи совсем тронулись умом. Наверняка у него был целый штат прислуги, каждый из которых занимался очень важным делом. Мыл окна, заправлял его шёлковую постель, пробовал вино перед подачей с кровавым стейком, чтобы оно идеально раскрывало вкус блюда.

– Но мне бы больше понравилось, если бы он выбрал что-то не такое универсальное, что наверняка дарил всем своим девушкам. Что-то, что подошло бы именно мне. Что-то, чтобы сделать этот день волшебным. Ладно, не бери в голову. Лучше расскажи, что ты подарил Сид.

Я слишком сильно вцепился в руль, пристыдившись того, что оставил на комоде Сид точно такой же бездушный браслет, пусть не из белого золота и бриллиантов. Может, мы с этим её миллионером не так уж сильно различались?

Эмма

Как много нужно для счастья? Бриллиантовый браслет или хватит коробки карандашей? Эффектный ужин в роскошном ресторане или подойдёт семейное застолье с домашним радушием? Полагаю, каждому своё. Но мне повезло относится к тем, кто ценит маленькие радости больше бриллиантов.

К рождественскому обеду мы не успели, потому что сделали пару остановок. Услышав о праздничной акции «Марвело» и трагичной истории его владельца, Джейсон захотел поучаствовать и заехал в лавку мистера Дункана.

– Мисс Джеймс! – Поприветствовал хозяин магазинчика, увидев меня у стойки. – С Рождеством вас, милые люди.

А когда Джейсон скупил половину прилавка для детского творчества, улыбнулся неровным рядом зубов:

– Вы немного опоздали, молодой человек. Подарки уже доставлены.

Трагичнее выражения лица, чем у Джейсона, мне ещё не приходилось видеть. В его морщинках собралась вся грусть мира, потому мистер Дункан похлопал его по руке и пообещал:

– Но Рождество ведь время чудес, правильно? Я сам доставлю всё то, что вы купили, в местную больницу.

Насколько я знала, рождественское чудо посетило онкологическое отделение в Берлингтон Мемориал в первую очередь. Все детишки, которым по несправедливости судьбы, пришлось бороться с раком здесь, в Берлингтоне, уже получили свои горы подарков. Но ведь в больницах лежало полно других детей, которым хотелось бы немного волшебства, раз уж они проводили Рождество в пропахших хлоркой и медикаментами стенах больницы.

– Это очень благородно. – Похвалил мистер Дункан Джейсона, и вышел сразу же за нами, чтобы тотчас обернуться Сантой и сделать несколько больных детей счастливее.

После «Марвело» мы заехали в «Сладкий крендель», чтобы накупить угощений на десерт. Хоть Рождество надвигалось семимильными шагами, булочная работала в штатном режиме, чтобы все семьи, пожелавшие отведать лучшей выпечки в городе, могли насладиться праздником за уютными столиками.

– Может, опробуем твой подарок, раз уж мы здесь? – Предложил Джейсон, когда миссис Билсон протянула упакованный пакет пирожных на любой вкус.

– Купон только на одну булочку, забыл?

– Так и быть, в честь Рождества я раскошелюсь на булочку для тебя.

Мой облюбленный столик заняла какая-то парочка. Они сидели к нам спиной и источали счастье, точно сегодня День Святого Валентина. Девушка склонила голову на плечо своему кавалеру – жест настолько чувственный и интимный, что я отвела глаза, чтобы не смущать их и не смутиться самой.

К теме Уилла и Сид мы не возвращались, пока потягивали горячий капучино в компании двух пухлых сдоб. С черникой – для Джейсона, с кокосовой стружкой – для меня. В качестве подарка к празднику, миссис Билсон подмигнула мне:

– За счёт заведения, дорогуша. Как постоянному клиенту.

Так необыкновенно было чувствовать себя чем-то постоянным в своём непостоянном пребывании в Берлингтоне. Мне нравилось знать столько людей, здороваться с прохожими и чувствовать себя маленькой частью чего-то большого.

Когда мы почти расправились со своим заказом, из служебного помещения вышел Брэд, сменившись полицейскую форму на пекарский передник и красный колпак.

– Вы посмотрите, кто здесь! Это же взломщица и Дон Жуан!

Джейсон сразу же напрягся от такой фамильярности от незнакомца, но я как можно скорее представила их друг другу, чтобы в ход не пошли кулаки. Желание поставить парочку фингалов – естественная реакция организма на всё, что вылетало изо рта Брэда Билсона.

– Булочки как всегда на высоте, офицер Билсон. – Шутливо похвалила я его скрытый талант.

– Спасибо, красавица. – Улыбнулся он всеми зубами сразу, отчего Джейсон изогнул бровь. – Кстати, вы бы поскорее доедали свои булки и уносили ноги.

– Что? – Одновременно среагировали мы. – С чего бы это?

Брэд опёрся ладонями в стол и навис над нами, пальцем подзывая придвинуться поближе, чтобы раскрыть тайну, которую никому не следовало знать.

– Та парочка в углу, видите?

Мы с Джейсоном глянули за «мой» столик. На тех самых голубков, что ворковали, не замечая никого кругом. Их лиц по-прежнему было не разглядеть, но затылок девушки с блестящими тёмными волосами теперь показался мне знакомым.

– Не может быть! – Зашипела я визгливым шёпотом.

– Да что такое? – Не понимал Джейсон. Мужчины! Он месяцами спал с этой девушкой и даже не вспомнил её.

– Это ведь Карен!

– Карен? – Изумился Джейсон, словно шанс встретить его бывшую в таком маленьком городке не выше, чем выиграть миллион в лотерею. Он явно не хотел встречаться с Карен из прошлого ни в эту минуту, ни через годы, и вжался в себя, как черепаха – в панцирь.

– Вот именно. – Хмыкнул Брэд. – А рядом с ней угадайте кто?

Я искала малейшие зацепки в макушке с короткострижеными русыми волосами, в стройной шее и плечах, но никак не могла понять, пока…

– Да ладно!

– Да что происходит?

– Это же офицер Пламмер! – Почти взвизгнула я, получая удовольствие от этого открытия.

– Я же говорил, что они неплохо спелись. – Пожал плечами Брэд и обратился к Джейсону, который побелел от испуга. – Так что ты упустил свою девушку, приятель. – А потом почему-то глянул на меня и добавил, прежде чем покинуть нас: – Не упусти ещё одну.

В какие же забавы играет с нами судьба! Офицер Пламмер вызволял Карен из моей ванной, пока та запивала горькие слёзы вином и страдала по Джейсону. И теперь они вместе и выглядели очень даже счастливыми. Разбитое сердце можно склеить новыми чувствами, если найти того, у кого есть клей. Надеюсь, эти двое прочно прилипли друг к другу и больше никогда не отклеятся.

– Пошли отсюда, пока Карен не увидела нас…

Джейсон засобирался с такой скоростью, словно опаздывал на самолёт, что унесёт его на тропические острова. Но правду говорят, поспешишь – людей насмешишь. Стягивая куртку со спинки стула, Джейсон опрокинул его и наделал столько шуму, что все обернулись посмотреть, что происходит.

И Карен увидела нас.

– Беги, Джейсон. – Засмеялась я. В барах Берлингтона периодически случались пьяные драки, но ещё никто не устраивал потасовку в булочной, опьянев от сдобы и ярости.

Карен медленно высвободилась из объятий офицера Пламмера и двинулась в нашу сторону. С каждым её шагом звучал грозный гонг, предвещающий начало раунда на ринге. По лицу Карен сложно было понять, какие чувства ею движут. Десять шагов до цели, девять. Она замерла у нашего столика, поочерёдно посмотрев на меня, на скукоженного Джейсона, а потом… обняла его!

– Карен! Не ожидал… тебя здесь увидеть.

Каков лжец! Ведь не ожидал он совсем другого. Как и ни один из нас не ожидал, что девушка, с которой он так ужасно обошёлся, кинется к нему с нежностями, а не с кулаками.

– Знаю, между нами много чего случилось. – С воодушевлением заговорила Карен, совсем не походя на ту истеричную женщину, запертую в моей ванной. – Но я хотела бы сказать тебе спасибо.

– Спасибо?

– Да. Если бы ты не поступил со мной, как полный козёл, я бы никогда не обратила внимания на хорошего парня. А ещё… – Она протянула ладонь к офицеру Пламмеру, сконфуженно давшемуся позади, и притянула к себе. – Я бы никогда не встретила Джонни.

Клянусь, я заметила, как над этими двумя запорхали сердечки. Такая нежность воссоединила их взгляды, что я невольно задумалась, посмотрит ли кто-то на меня с таким же обожанием? Уилл часто впивался в меня взглядом, но не так. Зачарованно, пленённо, предлагающе всего себя без остатка. Так может смотреть только тот, кто любит. Но мы с Уиллом не заплывали так далеко за буйки и барахтались на мели у берега, пробуя теплоту воды ногой.

– Рад, что помог вам найти друг друга. – Улыбнулся Джейсон, разрываясь между радостью от того, что его не придушили, и того, что Карен нашла своё счастье, пусть в его формуле и не числилась такая переменная, как он сам. – И что не злишься на меня за то… что случилось.

– Это в прошлом. – Махнула свободной рукой Карен, второй всё так же удерживая свою любовь рядом. – Но все эти волнения стоили того, чтобы дождаться чего-то стоящего.

Она перевела взгляд на меня и хитро по-лисьи улыбнулась.

– Правда ведь?

Уж не знаю, что именно она имела в виду, но мы распрощались со сладкой парочкой и поспешили уехать подальше, пока милость не сменилась гневом.

– Вот это да! – Крутя руль, Джейсон не изменял своей привычке и почёсывал затылок. – Какой неожиданный поворот событий.

– Но Карен права.

– В чём именно?

– Стоит подождать. Если есть чего.

Эмма

Всех Кларков роднила одна общая и трогательная черта. Если они впускали кого-то в свою жизнь, то уже не выпускали. Меня принимали, как почётного заморского гостя. Пока одни обнимали, другие выкрикивали поздравления, третьи стягивали с меня верхнюю одежду и предлагали тапочки, чтобы я не мёрзла. Хотя как тут замёрзнешь, когда в кругу добрых знакомых тлеешь от теплоты?

Я и не думала, что Рождество может быть таким счастливым. Десять лет одиночества воспитали во мне чёрствость и отрешённость, и всего один вечер с Кларками вдохнул в меня жизнь. Зимой я ощущала себя в темноте, словно кто-то выключил свет и плотно зашторил все окна. Но во мне снова зажгли огонёк, который разгорелся до солнечных масштабов.

Мы объедались рождественским ужином, обменивались подарками, пели праздничные песни и жгли свечи на заднем дворе. Восторги от моих подарков стоили каждого потраченного цента. Я тоже не осталась с носом. Обзавелась парочкой вязанных носков с меховой подкладкой, скетчбуком для зарисовки мелких эскизов в дороге, набором ароматизированных свечей со вкусом корицы и шоколадного маффина, и пеной для ванн с ароматом лаванды. Но сильнее всего меня растрогал подарок малышки Софи. Она смущённо протянула мне открытку собственного производства. С нарядной принцессой в бальном платье из тафты возле не менее нарядной ёлки в платье из звёздочек и гирлянд.

– Это ты. – Тихо сказала она, боясь, что мне не понравится.

Я не сдержалась и подарила её щёчке сладкий поцелуй, отчего она воспламенилась бенгальским огоньком, что никогда не погаснет. Так неожиданно, так приятно, так радостно, что семья Джейсона заранее приготовила мне подарки, хотя я была всего лишь случайной девчонкой, что въехала пожить под крышу их сына и брата.

Сам Джейсон молча наблюдал за тем, как меня заваливают дарами и вниманием, подозрительно скрывая улыбку за спинами родственников. Но когда пришла его очередь вручать мне заготовленный подарок, растерялся и даже немного вспотел.

– Не знаю, понравится ли тебе. – Под ёлкой не осталось ни одной коробки, и ему пришлось подниматься наверх в свою спальню, чтобы вынести припрятанный сувенир. Словно он боялся оставлять его на виду.

Его губы склеились вместе – заготовленные слова не могли расцепить их и вырваться наружу. Чтобы Джейсон Кларк робел высказать то, что у него на уме? Сегодня действительно день чудес. Хотя я и сама раскраснелась бы в редиску, если бы всё семейство ловило каждое моё движение.

– Ты хотела чего-то волшебного, – робкие звуки всё же вырвались наружу. – В этом, конечно, ничего волшебного, но я решил немного прибраться в твоей квартире. Избавиться от лишнего и заодно…

Меня раздирало любопытство так же яростно, как я раздирала бумагу на подарке Джейсона. Что-то плоское и твёрдое, вроде картины или доски.

– Помочь тебе избавиться от твоего прошлого. – Закончил Джейсон, когда подарок наконец-то был освобождён.

– Что там? – Шептали Кларки, вытягивая головы.

Но я не могла им ответить, потому что теперь склеились мои губы. Я оказалась права. Плоской и твёрдой была фанера, покрашенная в чёрный. А на ней целая композиция из вырезанных голов Гэбриэла Бертье, которые я сунула в ящик комода. Он улыбался, подмигивал, строил из себя мачо, и к каждому Гэбриэлу было пририсовано тело. Гиббона, козла, хоббита с волосатыми ногами. А в самой середине огромная надпись блёстками:

Эмма Джейн не стоит и моего копыта.

Джейсон смотрел на меня и ждал, а я не знала, что сказать. Пока не залилась диким смехом.

– Боже! Да это целый зоопарк Гэбриэлов! И ты сам всё это делал?

– С блёстками пришлось повозиться. – Застенчиво сказал Джейсон, но лицо его играло весельем. – Я весь перепачкался клеем и красками, но зато такого подарка нигде не купишь.

– Это точно. – Усмехнулась я, заворожённая его глазами.

Только потом вспомнила, что на нас смотрит вся его семья, которая вряд ли что-то понимала, зато понимала я. Джейсон старался ради меня. Чтобы развеселить. Чтобы показать, какой Гэбриэл урод, и что я стою гораздо больше, чем тот пытался мне внушить. Пусть я ждала не такого чуда от Рождества, но одна попытка чего стоила. – Ты блестяще передал истинную натуру Гэбриэла. Спасибо!

Когда тишина в комнате загремела слишком громко, а хитрые переглядки родных Джейсона стали слишком явными, Люк хлопнул младшего брата по плечу и спас нас от смущения очередной шуткой:

– Прости, братец, но художник из тебя никакой. Возьми пару уроков у Эммы.

– Ладно, давайте все выпьем чаю. – Бетти тяжело поднялась из кресла. – У нас столько пирожных из «Сладкого кренделя»! Если вы не поможете мне их съесть, я раздам их бездомным.

Мы с Джейсоном перестали быть центром внимания и облегчённо выдохнули, когда собравшаяся толпа стала под шумок расходиться по своим делам. А мы продолжали стоять лицом к лицу и улыбаться известной нам одним забаве, пока Софи тихонько не подёргала дядюшку за колошу и не зашептала:

– Ты обещал спросить.

– Ах да! – Последняя крупица магии между нами исчезла. – Эмма, тут кое-кто хотел узнать, не могла бы ты научить её рисовать единорогов.

– Единорогов? Да это же моя специализация!

Джейсон

Ложь давалась мне легко, если дело касалось работы или случайных женщин в баре, которые сами вешались мне на шею. Они были готовы поверить всему, что я расскажу.

Однажды я представился ассистентом Леонардо Ди Каприо, который был проездом в Берлингтоне и направлялся в Канаду, чтобы договориться о съёмках в новом фильме, что потянет на пять «Оскаров». Это так впечатлило глупую блондинку лет на шесть меня моложе, что она предложила отправиться в ближайший отель, едва я выпил половину бокала. Я чуть унёс ноги спустя полчаса, потому что она посчитала: раз уж между нами что-то было, я обязательно познакомлю её с Лео.

Я мог бы назваться астронавтом, добровольцем в Корпусе мира, верховным судьёй или денежным магнатом – мне верили на слово и записывали свои телефоны на салфетках алой помадой. Но когда я соврал Эмме на глазах всей своей семьи, меня сшибло нокаутом с подачи проснувшейся совести. Абстракция с головами Гэбриэла – не тот волшебный подарок, не то чудо, которое я приготовил Эмме. Лишь малая его часть, шутка, что как йод обеззаразит старые раны.

Настоящий подарок остался в коробке в багажном отделении аэропорта. Его должны доставить завтра утром – я не стал мучить сотрудников службы доставки в вечер Рождества и оставил заявку на девять утра, прямиком к двери Эммы. Сверху коробка исписана маркером словами поздравлений и фразой:

Чудо внутри

Мама слишком устала приготовлениями блюд и разрешила Вики и Синтии помочь ей на кухне. Мальчишки и, конечно же, Люк полностью поглотились подаренными наборами «Лего» и машинками на пульте управления. Адам и отец налегали на пиво и мужские разговоры, раз уж они остались единственными в этом доме, кто оправдывал звание «взрослых». Я наслаждался прекрасным видом – счастье выглядит именно так.

А в центре картины – Эмма, помогающая Софи выводить единорога на мольберте, который сама же ей и подарила. Они полностью ушли в искусство и не видели, как я пялюсь со стороны.

Мне снова нездоровилось. Мешанина из маминых блюд и «Гленн Макаллана» перекручивалась в фарш, превращала мои сердечные мышцы в пюре. Отравляла все органы и выкручивала живот. Симптомы болезни проявлялись только рядом с ней. Когда она улыбалась или смотрела на меня. Когда я слышал любое упоминание об Уильяме Максвелле. Я слышал о ревности, но знал о ней не больше, чем о раковых клетках и способах их излечения. Других ревновали ко мне, меня ревновали к другим, но, чтобы ревновал я… Это крайняя точка чепухи, Эверест безумия, заоблачность реальности.

Но моё тело посылало сигналы сердцу, транслировало импульсы по проводам души, а я принимал их за болезнь. Язву или гастрит, вирусное заболевание, отказ печени. И только сейчас, глядя на Эмму и чувствуя всё те же знамения организма, я понял, что проблема не в животе, а выше. Что заражение захватило сердечную мышцу, отравило гангреной и пустило метастазы во все отдалённые клочки тела и разума.

Не лихорадка, не последняя стадия рака, не чума, а слепота одолела меня. Ведь я смотрел на неё, но увидел только сейчас. Никакой врач не поможет, только если не научились лечить недуги влюблённого сердца.

Я безнадёжно влюбился в девушку, которая рисовала единорогов и писала шедевры. Которая стучала пальцем по губам, если истошно о чём-то размышляла. Которая смеялась так громко, что проникала смехом под кожу по задраенным порам. Она завтракала кофе и ужинала крекерами, не умела готовить, зато умела шутить лучше всех. Не боялась выглядеть глупо, давать отпор, воровать картины, высказывать мысли, любить… зато боялась одиночества, наряжать ёлку и грубости человеческой души.

Как можно быть таким слепым? Три недели я ждал вечера, чтобы позвонить одной единственной девушке на всей планете, и не понял, что давно перепрыгнул все ступеньки на той лестнице. Стоял на самом верху, держась за перила. Я никогда не любил, чтобы убедиться в своём диагнозе, но если любовь существует, то она наверняка поражает именно так.

Внезапно все звуки в комнате заглохли, будто меня бросили в реку. Всё пространство сузилось до одной точки – Эммы. И стало нечем дышать.

Я влюбился в девушку, впервые и безнадёжно, а она встречалась с другим. И как ни одна другая заслуживала настоящего женского счастья, которое ей не мог дать такой, как я. Ведь я разбивал сердца ни раз и ни два, и в моих карманах не найдётся клея, чтобы собрать разобранный пазл сердца Эммы воедино. Зато это мог сделать кое-кто другой, имени которого я даже не мог произнести вслух. Волан-де-Морт моего сознания.

Оставалось лишь уповать, что это лёгкая влюблённость уходяща, как пора цветения, как моросящий дождь или вечерний сплин. А чтобы избавиться от неё, нужно держаться от Эммы подальше.

Пока все усиленно занимались своими делами и забыли обо мне, я решил излечить сразу два сердца. Своё от Эммы и Эммы – от неразделённой любви. Она должна быть с тем, кто сможет носить её на руках и каждый день окружать заботой.

Я незаметно выскользнул в коридор и порылся в карманах её сумки, висевшей под пуховиком. Достал телефон и поднялся в комнату, которую пятнадцать лет делил с Люком. Его имя числилось в журналах вызовов чаще других, и я нажал на вызов.

Гудки долго сменяли друг друга бездарной мелодией, а я задыхался от чувств. Страха и уверенности. Нежелания отпускать Эмму в руки другому и осознания, что так я поступаю правильно.

– Привет! – Радостный голос Уильяма Максвелла прорвал динамик. – С Рождеством, милая!

– Эм, это не Эмма. – По хрипоте моего холодного тона он и так уже всё понял. – Это Джейсон Кларк, тот парень, в доме которого она живёт.

Вряд ли он удосужился запомнить такую мелочь, как меня.

– Да-да, я вас помню. С Эммой что-то случилось? Почему вы звоните с её телефона?

С Эммой ничего не случилось, зато случилось со мной.

– Не волнуйтесь, с ней всё в порядке. Но я звоню из-за неё.

– Я не понимаю…

Я тоже ни черта не понимал. Но так было правильно. Я должен был устроить Эмме то чудо, о котором она мечтала.

– Слушайте меня внимательно, мистер Максвелл, и не перебивайте.

Эмма

Я не планировала устраивать беговой марафон по лестнице в девять утра. Кларки усадили меня в грабительски дорогое такси по праздничному тарифу уже заполночь, когда Рождество передало эстафету обычному воскресенью, и волшебство стало постепенно затухать.

Опьянённая вином и счастьем, я мечтала проваляться в постели до обеда, но уж точно не в страхе вскакивать с кровати, когда солнце ещё отходило от похмелья вчерашних событий. Стук ударил в мои перепонки, как в бонго, и колотил с остервенением, пока я не укуталась в халат и не помчалась вниз. Хотя на самом деле, постучали всего пару раз с предельной тактичностью, словно не хотели беспокоить, но и не могли уйти.

После случая с Карен я была умудрена опытом – проверять, кто стоит на пороге, по-шпионски выглядывая из-за шторки. На секунду моё сердце разволновалось, что приехал Джейсон, который остался ночевать у родителей вместе с остальной семьёй. Или Уилл соизволил променять свою работу на меня. На крайний случай мистер Леблан с ответным послепраздничным визитом. Но лицо раннего посетителя было мне незнакомо и наполовину скрыто чёрной облегающей шапочкой. А комбинезон курьерской службы носил эмблему «Международный аэропорт Берлингтона». Фургончик с той же подписью поджидал его на расчищенном клочке поля позади. Оба выглядели заведёнными, но курьер хотя бы не выпускал клубы пара в атмосферу.

– Мисс Джеймс? – С нетерпеливым облегчением спросил молодой мужчина, когда я поздоровалась и снисходительно улыбнулся моему заспанному виду. Сделал поблажку долгому ожиданию из-за вчерашней праздничной кутерьмы.

– Да, это я.

– Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь.

Он сунул мне планшет с закреплённым листком о доставке, назначенной на невежливые девять утра в воскресенье. И только теперь я заметила огромную коричневую коробку у его ног, будто она телепортировалась на крыльцо секунду назад.

– Но я ничего не заказывала.

– Зато кто-то другой заказывал. – Терпение курьера болталось на тонкой ниточке, которая рвалась от потери времени на болтовню со мной. – Мне нужна ваша подпись.

Я поставила закорючку у двух галочек, лишь бы не нарваться на курьерский гнев, и вернула документы по адресу.

– Можно узнать, от кого?

– Моё дело – только доставить. С остальным разбирайтесь сами.

Он кивнул в качестве прощания и собирался просто бросить эту громадину, но я воскликнула:

– Не поможете мне затащить её в дом?

Смерив оценивающим взглядом коробку, тянувшую килограмм на двадцать, и меня, способную сейчас разве что поднять чашку с кофе, мужчина молча произвёл подсчёты не в мою пользу и смилостивился над моей слабостью. И как он хотел, чтобы я управилась с этим крупногабаритным грузом, если сам запыхтел выхлопной трубой, пока просовывал её в дверь и тащил по паркету в центр гостиной? Не все мужчины столь галантны как Уилл. Или Джейсон…

– Спасибо! – Поблагодарила я, но курьера и след простыл. Он запрыгнул в фургон и с ветерком помчался доставлять следующие заказы.

Я кружила над посылкой, не зная, с какого бока подступиться. И решила начать с ознакомительного расследования, какой загадочный человек мог мне её прислать. Сверху картонные стенки коробки были исписаны чёрным маркером.

Счастливого Рождества!

Открой меня!

Тут кое-что интересное для тебя!

И всякие подобные глупости, но самое главное:

Чудо внутри

Я сбегала за ножницами и стала вскрывать запечатанные скотчем створки коробки. Вряд ли мне прислали бомбу с пометкой «чудо». В груди трепетало детское чувство нетерпения, жажда поскорее заполучить свой подарок. Когда же я открыла посылку, колени ослабели от внезапного потрясения.

– Не может быть… – Шёпот в тихом доме прозвучал криком.

Настоящее чудо, надпись не соврала. Глаза защипало солью от слёз.

Мои картины. Все четыре картины, взятые в заложники Гэбриэлом, которые пришлось оставить в «Арт Бертье», потому что когда-то я была слишком глупа, чтобы довериться ему и подписать контракт. Потому что когда-то я верила, что между нами всё серьёзно. Серьёзным же было лишь его желание получить свой процент от удачной сделки.

Плайя Дель Рей, Эль Пуэбло, мост Колорадо Стрит и панорама Лос-Анджелеса с холмов Малхолланд Драйв. У каждого художника есть самые дорогие сердцу работы, которые он холит и лелеет больше остальных. Для меня такими оставались по крайней мере две из четырёх этих картин. Хотя, после написания пейзажей Берлингтона, я уже не знала, к каким прикипела больше.

Выставив картины в караван на диване, я стояла перед ними в оцепенении, не зная, то ли преклониться, то ли станцевать от радости. Не Гэбриэл так расщедрился к Рождеству и вернул их мне по доброте душевной. В нём не было ни капли щедрости или доброты. Мои работы выставлялись по смехотворно низкой цене по сравнению с другой писаниной в его галерее. Посылку могла прислать Сид, но почерк на коробке уж точно не её. Она выводила буковки с каллиграфическим мастерством, а не размашистыми загогулинами.

Это мог быть только один человек. Я тут же позвонила ему и наверняка разбудила, потому что он долго не брал трубку.

– Алло? – Сонно просопел Уилл.

– Не могу поверить, что ты сделал это для меня!

– О чём ты говоришь, Эмма? Сейчас пять утра.

Вот чёрт! Если Лос-Анджелес отставал от Вермонта на три часа, то в Сиэтле сейчас вообще несусветная рань.

– Господи, прости! Я не подумала о времени! Спи, я потом перезвоню.

– Я уже проснулся. – Его постель зашелестела, когда Уилл принял заворочался в вертикальное положение. – Так что ты там говорила?

– Посылка! Её доставили! – Бессвязно выпаливала я в кураже эмоций. – Ты выкупил мои картины! Это и есть твоя вторая часть подарка?

– Посылка? Картины? – Уилл причмокивал слова на языке, пытаясь разобраться в их смысле. – А, точно! – Резко проснулся он. – Я хотел подарить тебе нечто особенное, вот и подумал, что…

– Это не просто особенное! Это лучшее, что ты мог мне подарить! – Из-за слёзного комка в горле голос ломался на каждой букве. – Ещё никто никогда не делал ничего подобного ради меня! Ты не представляешь, как много это для меня значит!

Как же я была несправедлива к Уиллу и его бриллиантовому браслету. Это был лишь отвод глаз, обманный манёвр, чтобы сделать мне невероятный сюрприз. Настоящее чудо. Я боялась, что чувствую недостаточно к этому мужчине. Что никогда не заслужу почётное место в его сердце и всегда буду соревноваться с его работой и чем-то ещё. Но Уилл доказал, что в его сердце найдётся местечко и для меня, и не на скамье запасных.

– Ты тоже много для меня значишь. – Произнёс он, и эти слова пропутешествовали к моей душе прямиком из Сиэтла.

Мы немного поболтали о том, как провели вчерашний день, после чего Уилл пошёл собираться на очередную важную встречу, а мне так захотелось позвонить Джейсону и рассказать о том, что произошло. Но когда я набрал его номер, он не ответил.

Джейсон

– Спасибо, что остался ради меня.

Сид прижалась ко мне всем своим естеством и взбудоражила шею поцелуем. До Нового года оставалось полчаса, и вокруг витало возбуждение вперемешку с алкогольным опьянением.

В «Каса Вега» набилось столько народу, что каждый кожаный диванчик поскрипывал, жалуясь на духоту и столпотворение. Как же я их понимал. Сид была бы не Сид, если бы выбрала для празднования Нового года заведение не такое модное, как это. Бордово-коричневый этюд из деревянных балок, Г-образных диванов честерфилд из отборной кожи и двухъярусных люстр частенько выбирали голливудские звёзды. Этот мексиканский ресторанчик славился своей «Маргаритой» и секретными рецептами чили кон карне и эскитес, за которыми охотились шеф-повара всего города и знаменитости.

– Аль Пачино, Дженнифер Энистон и Майли Сайрус постоянно обедают здесь! – Восхваляла Сид ресторан, когда мы в первый раз зашли сюда, чтобы забронировать столик на новогоднюю ночь. – Может, мы даже выпьем шампанского вместе с ними?

Никогда не понимал этой увлечённой погони за богатыми и знаменитыми. Мне нравился Аль Пачино и, может, я был бы не против пропустить с ним по стаканчику виски, но встречать начало нового года больше хотел бы в копании семьи, а не малознакомого актёра, который забудет меня, как только я отойду от столика.

Но я впервые что-то пообещал женщине и хотел во что бы то ни стало выполнить своё обещание. Заказать столик в «Каса Вега» по разбойничьей цене, которая к тридцать первому декабря взлетала до небес? Пожалуйста. Пригласить парочку незнакомцев, ведь вместе веселее выпивать под бой курантов? Как пожелаешь. Пить мексиканские коктейли с непроизносимыми названиями и улыбаться несмешным шуткам её творческих приятелей? Постараюсь, как смогу.

А мог потратить деньги на билеты и давно приземлиться в Берлингтоне. Сидеть в кругу семьи и пить наш любимый с отцом виски. Во всё горло смеяться с Люка и поддразнивать Эмму. Но я сам толкнул её в руки этого миллионера, а теперь толкал себя в руки Сид. Так было правильнее. Уильям Максвелл нравился Эмме, а она нравилась ему. В этой двусторонности не было третьей стороны – меня.

Все говорят: если любишь кого-то, сделаешь всё возможное, лишь бы этот человек был счастлив. Почему же меня тогда так рвёт на части от злости, печали и боли? Меня обманули самым наглым образом.

Если бы только я разобрался в чувствах раньше, пока Эмму ещё не унесло ураганом по имени Уильям Максвелл. Так я и сидел в скользкой коже бордового дивана, выдавливал слащавые улыбки полузнакомцам, а сам вёл душещипательные монологи с самим собой. Вот только в таком гвалте мои мысли теряли всякое звучание.

– Что-то ты притих. – Вклинилась в мои беседы с самим собой Сид, кладя руку на колено.

– Всё в порядке. – Соврал я, но ложь женщинам всегда давалась мне легко.

Больше всего на свете мне хотелось позвонить Эмме из её квартиры и проговорить несколько часов, пока сон не украдёт её внимание. А ещё лучше плюхнуться на диван в моей гостиной и эти несколько часов смотреть в её зелёные глаза, погружаться в эти болота по самую макушку. Но за всю прошлую неделю мы общались всего раз, когда Эмма позвонила и во всех красках расписала, какого замечательного мужчину заполучила.

– Он купил мои картины, Джейсон! Ты можешь поверить?

Конечно, я не мог. Ведь сам купил её картины в тот вечер после корпоратива. Упаковал в коробищу и подписал глупостями, которые бы подняли Эмме настроение.

С тех пор она исчезла с экрана моего мобильника и из моей жизни. Будто мы и не встречались вовсе. Будто не обменивались домами и не делились самым сокровенным. Словно я влюбился в фантом, навязчивую идею, свою фантазию. Только от Вики и мамы я знал, что она полностью поглощена картинами и своим миллионером. Он услышал меня и сдерживал данное слово.

– Тебя это не беспокоит? – Расспрашивала сестра с осторожностью газели в саванне, кишащей крокодилами и львами. И почему женщины всегда всё знают?

В мою ответную ложь ни один из нас не поверил.

Сквозь шум ликующей толпы, захмелевшей от ожидания последнего отсчёта этого года, раздались жужжания телефона. Я дёрнулся к карману, но понял, что звонят не мне. Сид выставила пальчик перед приятелями, выпрашивая минутку, чтобы ответить на звонок.

– Это Эмма! – Радостно пропела Сид, и я потерял связь с реальностью. – Привет, дорогая!

Я вгрызался глазами в губы Сид, впитывая каждое слово. Пытался вслушаться в звуки из динамика, но за всеобщим бедствием голосов не слышал ни звука.

– В Париже! Ничего себе!

Значит, Максвелл повёз Эмму праздновать Новый год в Париж. Она никогда не бывала в Европе, хотя всегда мечтала, но я не мог сполна порадоваться за то, что она открывала новые границы с другим.

– Да, он здесь! – Сид с улыбкой повернулась ко мне. – Не берёт трубку? Наверное, просто не слышит. Здесь так шумно, что приходится кричать.

Я слышал каждый звонок, видел каждое высвеченное оповещение о входящем вызове от Эммы, но притворялся глухим, чтобы не притворяться безразличным. Знал, что держу её в неведении, возможно даже обижаю. Но если бы ответил, то поддался бы одержимости. Уже не смог бы сказать «прощай» и отпустить её к другому мужчине. А она была счастлива. Я надеялся, что была.

– Сейчас дам ему трубку! – Выкрикнула Сид в мобильник и протянула его мне. – Эмма хочет сказать тебе пару слов.

Я бы так же разволновался, если бы она подсунула мне кобру с полной пастью яда.

– Чего ты застыл? – Засмеялась Сид. – Бери же!

Выбора не оставалось. Я взял змею за шею и приготовился к отравлению самым опасным и сильнодействующим ядом. Любовью женщины, которая любила другого.

– Эмма! – Бездарная иммитация радости. – Привет!

– Джейсон! – Её радость звучала как раз-таки искренне, или из Эммы Джеймс актриса получилась лучше, чем из меня. – Как я рада тебя слышать!

Тридцать один год прожит не зря, если ты слышишь подобное в свой адрес. Мне пришлось зажимать правое ухо пальцем, чтобы ни упустить ни звука, но веселье «Каса Вега» прорывалось сквозь преграду барабанным боем.

– Что? Я тебя не слышу! Погоди, я выйду туда, где потише.

Жестами я объяснил нелюбимой женщине, что собираюсь отлучиться, чтобы услышать голос любимой, но та лишь безразлично кивнула, больше занятая своими плоскоголовыми друзьями.

Прохладный воздух в холле ресторана обдал меня свежестью. Вот бы просидеть остаток ночи здесь и разговаривать с Эммой, как раньше. С Сид мы вели беседы, но совсем не такие. Чаще о бессмысленных вещах, реже – о смысле. Проводили весёлые и страстные часы после работы в её спальне, в квартиру Эммы я её ни разу не водил. Когда-то дал обещание, что не стану осквернять её дом чужими запахами и следами, и следовал своему обещанию, как данному обету следует монах. С Сид мы засыпали ещё до двенадцати, так что я стал высыпаться, но был наверняка первым человеком за всю историю вселенной, который скучал по бессоннице.

Рука затряслась, когда я снова поднёс телефон к уху.

– Ну вот, теперь можно поговорить.

– Звоню поздравить вас с Новым годом. – Послышалось на другом конце света. – Хотела дозвониться до того, как пробьёт полночь.

– И вас с Новым годом. – Фальшиво оступился я на помехе «вас».

– У нас девять часов как новый год, это вы там застряли в прошлом.

В солнечном сплетении собрались кислые капли выпитого виски. Я обрастал ржавчиной от чувств, которых никогда не испытывал. Как же я скучал эту неделю. Как умалишённый скучает по успокоительному, а наркоман по дозе внутривенно. Эта неделя длилась не семь дней, а целую чумную эпоху. Если любовь такая, то зачем люди вообще за ней гоняются и распевают о ней песни? От неё хочется бежать сломя голову, спрятаться в тёмный подвал, найти спасительную кнопку «отмены».

На проводе замерла тишина, и я понял, что почти не дышу. Может тогда Эмма подумает, что связь оборвалась и не станет меня мучить рассказами о своём распрекрасном путешествии в город любви не со мной.

– Ты не отвечаешь на мои звонки. – Несмело заговорила Эмма. – И не звонишь.

– Я был очень занят. – Работой прикрываться легче всего. – Последняя неделя в году всегда самая сумасшедшая.

– Но ты мог бы найти хоть пять минут, чтобы рассказать, как твои дела. Приходится выуживать информацию из Бетти и Виктории, но ты и с ними почти не говоришь.

– Всё свободное время провожу с Сид. Ты ведь сама советовала открыть своё сердце. Вот я его и открываю.

На самом же деле, разговаривать с мамой и сестрой стало тоже невыносимо. Они не только напоминали мне о Берлингтоне и девушке, что живёт в моём доме, но и устроили новый раунд своей игры «сосватай Джейсона». Постоянно расспрашивали меня об Эмме и о намерениях в отношении Сид, о которой я мало что говорил, потому что не был готов сталкивать лбами эти две стороны своей жизни.

Я не врал Эмме ни раньше, ни теперь. Я действительно прикладывал немало сил, чтобы открыть своё сердце Сид Брэберн. Вытеснить из него Эмму и заполнить чувствами к другой. Но насильно пытаться влюбиться – то же что и давиться пирогом с орехами, на которые у тебя аллергия.

– Так у вас всё хорошо. Я рада за тебя, Джейсон.

– Как и я за тебя. Значит, Париж?

– Да-а-а. – Мечтательно протянула Эмма, а я живо представил её силуэт на балкончике старинной гостиницы с горгульями и видом на Эйфелеву башню.

Они проснулись в обнимку на белых простынях, в номере, утонувшем в букетах роз, позавтракали круассанами и черникой, и собрались на прогулку по Сене на двухэтажном кораблике. Романтичный уик-энд, на который именно я натолкнул Уилла… Который я сам и спланировал, потому что знал все сокровенные желания Эммы лучше своих собственных.

– Ты любишь Эмму? – Напрямик спросил я его в тот рождественский вечер, закрывшись в спальне.

– Не понимаю, почему я должен обсуждать это с вами. – Грубость, завёрнутая в вежливый фантик, не более.

– Я хочу тебе помочь. Вернее, хочу, чтобы Эмма была счастлива и больше никогда не собирала своё сердце по кусочкам. – Воспламенился я.

Он немного помолчал и всё ещё с сомнением ответил:

– Я влюблён.

– Тогда слушай меня внимательно.

Та пылкая речь до сих пор сохранилась в памяти, как таблица умножения на два. Я рассказал ему о посылке и сказал, чтобы он присвоил все лавры себе, если хочет покорить женщину, в которую были влюблены мы оба. Рассказал о том, что она любит пионы и розовые розы, карамельное мороженое и собак. Что она засыпает только на левом боку, боится змей и всегда мечтала побывать в Париже. Что она бойкая и сильная снаружи, но, на самом деле, мягкая и ранимая внутри. Как застывший в морозилке шоколад, который тает, если забыть его на подоконнике под солнечными лучами. Что она стоит того, чтобы отложить его чёртову работу и посвятить ей всю жизнь, ведь не станет терпеть вторых ролей.

– Зачем вы всё это мне рассказываете? – Подозрительно спросил Уилл, когда я закончил свой монолог.

– Потому что мы с ней друзья. И я не хочу, чтобы ей снова разбили сердце.

– Джейсон. – Одним моим именем Эмма вытащила меня из воронки воспоминаний на поверхность печальной реальности. – Ты ещё здесь?

– Да, куда же мне деться?

– Не знаю, может устал от разговоров со мной. У тебя ведь теперь отношения… Ладно, я пойду, Уилл ждёт. Тебе я думаю тоже не терпится вернуться к Сид и остальным.

Ни капельки.

– Просто хотела пожелать тебе счастья в наступающем году. И сказать, что я безумно рада, что отравила тебя тем пирогом. Иначе мы бы не стали так часто болтать по вечерам.

Очередной приступ сердечной изжоги заставил меня выпалить:

– Ты счастлива?

– Что за странный вопрос?

– Просто ответь, ты счастлива со своим миллионером?

– Я в Париже в Новый год. Уилл забрасывает работу, чтобы провести больше времени со мной, правда, из-за этого я стала меньше рисовать. Но да, я счастлива.

Тогда я поступил правильно. Чуть ли не впервые в жизни сделал всё, как надо, и мог бы гордиться собой, но совсем не те чувства кишели внутри перенаселённым муравейником.

– Береги себя. – Выдавил я последнюю каплю правильных слов, как остатки тюбика из пасты. Меня так же скручивало и скручивало, до самого горлышка, пока внутри не осталось ничего, что я мог бы сказать, пока меня не выкинут вон.

– И ты тоже. И звони мне почаще, договорились?

– Обещаю.

Я никогда ничего не обещал женщинам, потому что не собирался соблюдать обещания. Я никогда не врал Эмме, потому что ей единственной не боялся говорить правду. Но в это мгновение нарушил сразу два нерушимых правила.

Когда зелёные глаза исчезли с экрана, вместо них высветилась переписка Сид и Эммы в «Ватсап». И в одном из сообщений проскочило моё имя. Эмма спрашивала, как я. Сид отстранённо отвечала. Я не брал трубку, и это был единственный способ узнать о моих делах.

Но я не стал опускаться до тех парней, что влезают в переписку, чтобы выяснить то, что им знать не следовало. Вдохнув поглубже отрезвляющей свежести кондиционера в холле, я вернулся в удушливый зал, где толпа уже вовсю скандировала последние секунды уходящего года.

– Десять, девять…

Хор счастливых голосов разбредался невпопад, пока я протискивался сквозь вскочивших людей к своему столику.

– Восемь, семь…

Сид высоко подняла бокал мартини и выкрикивала цифры, как обезумевший таймер бомбы. Свободной рукой она затянула меня за столик, даже не заметив, что я уходил так надолго.

– Шесть, пять…

Я сделал вид, что подпеваю всеобщему ликованию, но только открывал рот, чтобы попасть в нужные ноты.

– Четыре, три, два, один!

– С Новым годом! – Завопил весь Лос-Анджелес и все города в нашем часовом поясе.

Ресторан взорвался аплодисментами и криками, со всех сторон потекли реки шампанского и брызги слюны, диваны заскрежетали кожаными упрёками, когда самые отчаянные стали забираться на них с ногами. У бара что-то разбилось, в дальнем конце зала опрокинулся стул, за соседним от нас столиком зажгли бенгальские огни прямо над спиртными напитками, и официанты сбежались на место преступления. Исключительная торжественность «Каса Вега» скатилась до банальной сумасбродности самого дешёвого бара.

По старой и самой нелепой традиции все стали поздравлять друг друга поцелуями, искренне веря, что поцелуй в полночь подарит счастье на весь год. Какие глупцы!

– С Новым годом, милый! – Губы Сид нашли мои и застали врасплох долгим, горячим поцелуем.

А всего девять часов назад, когда гремели новогодние салюты над Эйфелевой башней, Эмма точно так же целовала своего миллионера и говорила:

– С Новым годом, милый!

И так же, как семь миллиардов человек на этой планете, верила, что поцелуй в полночь подарит счастье на год вперёд. Один я не верил в эти небылицы. Ведь никто ещё не становился счастливым, когда его целовали нелюбимые губы.

Эмма

Сердце похоже на трюм тонущего корабля. Когда встречаешь того самого, любовь струйкой просачивается через пробоину и наполняет его. Чем больше узнаёшь человека, чем дольше обнимаешь его, чем сильнее целуешь, тем сильнее становится течь, пока трюм не набирается любовью весь без остатка.

Мой трюм отталкивал всякую влагу и вообще казался герметичным. Я не чувствовала к Уиллу ничего подобного. Хотя очень старалась почувствовать.

Выискивала маленькие крапинки на радужках его карих глаз, ведь именно в таких мелочах мы находим очарование тех, кого любим. Но вместо них видела желтоватые пятна в коричневых глазах другого. Впитывала его смех, когда он закидывал голову назад и посылал все свои радости в космос, и в одно это движение, в один этот изгиб мужественной шеи или музыкальный баритон голоса можно было бы влюбиться до беспамятства. Но я слышала лишь хрипловатый, жёсткий смех другого. Касалась шёлкового полотна кожи на его красивых руках с длинными пальцами, которые обнимали так, словно в тебе сосредоточено всё последнее тепло мира. Но чувствовала лишь шереховатость и грубость кожи другого.

После той поездки в Сиэтл Уилл сильно изменился. Вернулся совершенно другим и сразил меня наповал этими переменами. Он больше не пропадал в компании или на встречах в ресторанах двадцать три часа в сутки, только один уделяя мне. Он посвящал мне всё время мира, лишь изредка проверяя сообщения и созваниваясь со своим заместителем, чтобы засыпать распоряжениями по состоявшимся и грядущим сделкам.

В Сиэтле всё прошло так гладко, что сгладились и углы в наших отношениях. «Максвелл Хортон» получили заказ на миллионы, а то и парочку миллиардов долларов. Через несколько месяцев начнётся строительство делового центра в самом сердце корпоративного района. Башни из стекла и пафоса вырастут из земли и станут очередным достоянием строительной компании Уилла.

– Я хорошенько поработал, чтобы заполучить эту сделку. – Безразлично пожимал плечами он, будто купил новый тостер, а не собирался построить стильные офисные здания и заработать кучу денег. – Вывел компанию на новый уровень, как и мечтали отец и Карл. Так что я заслужил пару недель отдыха. С тобой.

Мне бы хватило и рождественского чуда, которое он прислал на порог моего дома в то утро воскресенья. Для меня это стало подтверждением, актом искренней любви и внимания, но Уилл не собирался останавливаться и словно вступил в гонку за покорение моего сердца. Он проводил все ночи у меня, и только поздним утром позволял себе покинуть разгорячённую постель, чтобы решить несколько вопросов, показаться Гилберту, мол, не пропал без вести, и привезти обед. Лишь бы я не отвлекалась от картин такими мелочами, как готовка или переодевание во что-то более приличное, чем нижнее бельё или домашняя футболка ради похода в ресторан.

Он заваливал меня цветами и романтическими жестами. Букеты розовых роз на завтрак, обед и ужин. Охапки шариков, порции карамельного мороженого из «Бен и Джерри», мириады свечей, что затмевали своим сиянием огни зажжённой рождественской ели и сами звёзды в безоблачную ночь. Он целовал меня так, что земля уходила из-под ног. Ласкал меня так, что сердце забывало биться. Прижимал меня к постели так, что мысли путались в клубок.

Но писк и жужжание его телефона стали неотъемлемой частью нашей идиллии. Уилла постоянно отвлекали сообщениями, и он хмурился, глядя на экран, после чего прятал мобильник в карман.

Среди недели Уилл отвёз меня в центр Берлингтона и попросил закрыть глаза.

– Только не подсматривай! – Ребячливо настаивал он, аккуратно ведя меня за руку сперва по снежному тротуару, а затем по твёрдому, слегка скользкому полу.

Меня ждал ещё один заготовленный сюрприз, хотя с картинами, выкупленными у Гэбриэла, уже мало что могло сравниться. Открыв глаза, я не сразу поняла, куда Уилл меня привёз. Мраморные полы, отштукатуренные стены с нишами, белоснежный, как поле Деруэй Айленд, потолок. В нём пряталось целое полчище скрытых светлячков-фонариков. Пустое помещение со стильным дизайном не оставило ни одной подсказки.

– Где мы?

– Ты не догадываешься? – Улыбнулся Уилл таинственно и развёл руки, обнимая всё пространство вокруг. – Это наша будущая галерея.

Я так обрадовалась, что забыла испугаться слову «наша». Словно мы были десять лет как женаты и покупали совместный дом на побережье с шестью спальнями и далекоидущими планами на жизнь.

Уилл купил помещение для галереи ещё два месяца назад, но не хотел портить первое впечатление строительной пылью и голыми стенами, пока рабочая бригада возилась с отделкой. До сих пор идея с открытием галереи казалась несбыточной иллюзией. Я лишь писала картины за определённую плату, но при виде места, где они будут висеть всего через пару месяцев, всё обернулось таким реальным. Карьера художницы, отношения с Уиллом, мой отъезд назад в Лос-Анджелес. Чистый лист, который я начала, прилетев сюда по приглашению незнакомого Хьюго Уильяма Максвелла, заполнялся чернильными строчками событий. Но ни одна история ещё не длилась бесконечно.

– Тебе не нравится? – Взволнованно спросил Уилл, обнимая сзади и укладывая свой совершенный подбородок на мой несовершенный изгиб плеча.

– Всё просто замечательно. – Почти не соврала я, хотя радость омрачали тикающие часики, отсчитывающие два оставшихся месяца в Берлингтоне.

Но Уилл воспринял этот внезапный порыв грусти за очередной вызов, брошенный его желанию сделать меня самой счастливой девушкой на планете. Вечером, сидя у камина в гостиной Джейсона, он протянул мне конверт без опознавательных знаков и с придыханием попросил.

– Открой.

Я думала внутри меня ждёт гонорар за следующую картину, которую я с горем пополам дописывала, пока Уилл отвлекал меня от работы своим постоянным присутствием. Но вместо толстой стопки купюр или тонкого чека, там лежали билеты на самолёт до Парижа.

– Я не сплю? – Обалдела я. – Здесь и правда указано Париж?

– Если в кассе меня не обманули, то да, там и правда написано Париж.

Кажется, Уилл возвёл наблюдение за моей радостью в ранг нового вида удовольствия, потому что весь светился рождественской лампочкой, пока рассказывал:

– Две ночи в отеле на площади Трокадеро, после чего мы отправимся в Прованс, а после – куда ты захочешь. Только ткни пальцем в карту.

От моей бурной реакции даже птицы, пристроившиеся на деревьях неподалёку, разлетелись кто куда. Я чуть не задушила Уилла от радости, а он чуть не удавился довольным хохотом. Может, я была у него не первой, кто так радуется бриллиантовому браслету или поездке во Францию, но уж точно первой, кто угрожал ему смертью от слишком ярого проявления чувств.

Наши отношения мчались вперёд по крайней скоростной полосе – только пыль разлеталась по дороге. Слишком стремительно, точно мы сидели в гоночной машине, у которой вдруг отказали тормоза. И оттого пугающе опасно.

В таком водовороте можно было бы позабыть обо всём. О мире за пределами домика на Деруэй Айленд. О Лос-Анджелесе, где меня не ждало ничего, кроме кредита за квартиру и купонов за свинину в кисло-сладком соусе у «Мистера Ши». Но я не забывала. Двадцать раз на дню мне хотелось прорвать этот вакуумный пузырь радости звонком одному единственному человеку. Рассказать обо всём, поделиться каждой деталью своей стремительной жизни, но он не отвечал.

Каждый день я пыталась дозвониться до Джейсона, но натыкалась на стену из молчания. Наша последняя встреча на Рождество стала одним из самых ярких воспоминаний за все последние десять лет, но в то же время и оставила за собой самые грустные последствия. Недосказанность и непредсказуемость, с которыми я плохо уживалась.

Должно быть, это не слишком нормально, когда засыпаешь в объятьях одного мужчины, но скучаешь по разговорам с другим. Не можешь найти объяснение, что сделала не так, что он не хочет больше слышать твой голос или рассказы о том, как прошёл твой день. Наверняка его слишком поглощали новые отношения с Сид, которые я сама посоветовала начать. Кто вообще тянул меня за язык и просил лезть со своими советами? Теперь его отстранённость и увлечение другой отчего-то беспокоили меня.

Неужели я могла быть настолько глупа и беспечна, чтобы воспылать чувствами к занятому мужчине, когда свободный предлагал всего себя? Выкупал мои картины и дарил билеты в Париж на Новый год.

Даже сидя в бизнес-классе комфортабельного лайнера, рассекающего небо над Атлантикой, мне хотелось, чтобы Джейсон видел тот же вид из иллюминатора, что видела я. Но он затерялся где-то там, в пучине облаков, и держал Сид за руку точно так же, как Уилл держал мою, пока мы мчались в романтическое приключение, о котором я так мечтала.

Мы поселились в пятизвёздочном отеле «Наполеон» на площади Трокадеро, на самом верхнем этаже, чтобы засыпать и просыпаться в лучах парижского солнца и разглядывать Елисейские поля. Мы заказывали деликатесы прямо в номер и занимались любовью на шелестящем дамасском шёлке. Пили кофе на балкончике, кутаясь в плед и грубоватые ласки зимнего ветра. Гуляли по площади Шатле и узким улочкам Розье и Вожерар.

Обедали в самых дорогих ресторанах Парижа. В «Пьер Ганьер» у самой Триумфальной арки распробовали жареный тюрбо с соусом из маракуйи и сыра филадельфия, а в «Лазаре» вкушали тар-тар из говядины и шоколадное парфе с мятой на десерт. Чтобы попасть сюда посетителям нужно простоять все круги ада в очередях, но перед Уиллом распахивались все двери и расступались все очереди. Хотя я бы не отказалась от домашней еды в более простом заведении без всего этого пафоса, но очень уж хотела порадовать Уилла за то, что он для меня делал.

Мы заглядывали в сокровищницы Лувра, любовались базиликой Сакре-Кёр, отдыхали в Люксембургском саду и танцевали в Латинском квартале. Делали всё то, что делают туристы в Париже. Ему постоянно кто-то написывал, но разве могла я уповать на то, что директор «Максвелл Хортон» забудет о работе насовсем?

На Новый год необъяснимая грусть ударила обухом по голове, пока я переодевалась к вечернему ужину, что Уилл организовал в ресторане «Бенуа». Разглядывая себя в зеркале в позолоченном трюмо, я не могла поверить, что в нём моё отражение. Словно кто-то другой отобрал эти зелёные глаза и кудри, присвоил себе и издевательски изменил до неузнаваемости. Эта высокая причёска, более выразительный макияж, непростительно дорогое платье из зелёного атласа, на котором настоял Уилл. Когда мы прогуливались мимо бутиков на Сен-Оноре, он просто взглянул на витрину и увидел это платье.

– Не хочешь примерить? – Так запросто спросил он, хотя крошечный ценник даже через стекло слишком явно смеялся над моими финансовыми возможностями. – Зелёный очень тебе пойдёт.

– Не знаю, Уилл, оно слишком дорогое.

– А это уже моя забота.

Он почти втолкнул меня в двери «Роберто Кавалли» и переговорил с продавщицей на превосходном французском, ни разу не споткнувшись. Стоило мне тронуть рукой протянутый девушкой отрез ткани, захотелось тотчас занырнуть в него и оказаться в его коконе. Когда я вышла, чтобы показаться во всей атласной красе, Уилл так разглядывал мои плечи и шею, что я чувствовала себя обнажённой и не видела смысла покупать эту тонкую ткань за такие жирные деньги. Они стали обсуждать мой внешний вид на чистом французском, так что я чувствовала себя лотом на аукционе. Уилл всё же предложил самую высшую цену и заполучил меня вместе с платьем.

И вот, обернувшись зелёным атласом в стенах люксового номера, я разглядывала каждый сантиметр собственного тела, каждую чёрточку собственного лица, и казалась себе незнакомкой. Вся эта помпезность, все эти атласные платья, говяжьи тар-тары и «Шато Лафит» стоимостью в один мой взнос за квартиру, обитали в мире Уильяма Максвелла, не в моём. Было приятно, когда о тебе так заботятся, за тобой так ухаживают. Гэбриэл со всеми деньгами мира никогда бы не подумал о том, чтобы хотя бы попытаться узнать, о чём я мечтаю, не говоря уже о том, чтобы воплотить эти мечты в жизнь. Я была для него одной из тех, к кому можно приехать невзначай с бутылкой вина и остаться до утра. Сходить несколько раз куда-нибудь «в люди» и показать меня своим приятелям, как одно из своих шедевральных приобретений для галереи.

С Уиллом всё было иначе. Но всё равно не так.

Любовь ведь должна растекаться по кровеносным сосудам, разжигать всё внутри, опьянять, словно ты выпил две бутылки того самого «Шато Лафит». Но я ощущала себя так, словно лишь пригубила вино, ощутила вкус на языке, и оно слегка обожгла горло. И пьянили меня скорее атласные платья и места в бизнес-классе с конечным адресом – Париж. А не мужчина, который всё это мне покупал.

Когда я вышла из второй спальни, где приводила себя в порядок, Уилл рассматривал что-то на экране мобильника, но тут же отложил его, увидев меня в дверях. Сглотнул, точно я мешала ему дышать. Костюм чеканил его статную фигуру, как молоточек Микеланджело – статуи, что мы видели в Лувре. Но такую улыбку не смог бы изобразить ни один искусник с пером, кистью или долото.

– Ты такая красивая! – Восхищение его горящего взгляда не подделал бы ни один фальсификатор, повторяющий Мону Лизу или «Девушку с жемчужной серёжкой».

– Всё из-за платья. – Я смутилась и разгладила безупречно гладкий изумрудный атлас на плечах. – Оно меня сильно приукрашивает.

– Это ты его приукрашиваешь, но никак не наоборот.

Его поцелуй растворил бы железо и расплавил вечные ледники, но чем больше он меня целовал, тем сильнее я ощущала, что недостойна ни плавится, ни растворятся в нём.

– Это не слишком? – Испугалась я, вспоминая о прохладных улицах Парижа. Даже город любви не может тягаться с законами зимы. – На улице холодно.

– Я надеялся, что ты спросишь.

Уилл отступил в сторону и открыл обзор на огромную чёрную коробку с золотистыми буквами «Фенди» на крышке. Похоже, он решил утопить меня во внимании и подарках, что начинало меня смущать. Может, какая-нибудь охочая до роскоши и дорогих безделушек женщина и прыгала бы от счастья, сотрясая стены люксового номера, но у меня начинала кружиться голова. Так бывает, когда вдохнёшь слишком много кислорода после затворничества в четырёх стенах, выпьешь слишком много вина после месяца трезвости или заплывёшь слишком далеко за буйки, если плохо плаваешь. Когда чего-то «слишком» становится слишком.

– Я взял на себя смелость самостоятельно выбрать её для тебя. – Уилл внимательно наблюдал за каждым движением моих рук, пока я открывала коробку. За каждым изменением на моём лице, когда я нашла под крышкой шубу из светлого меха норки. За каждой реакцией моего тела, когда я прикрыла ладонями рот от шока.

– Уилл, это… Она ведь стоит…

– Не думай об этом! Просто примерь.

Нельзя выглядеть ещё более совершенным, но Уиллу удавалось это так же легко, как мне – смущаться. Он загорался мириадами свечей, когда делал приятные мелочи – и не совсем мелочи – для меня. Так он проявлял свою симпатию и привязанность, но а для меня такие проявления всё ещё были в новинку.

Пальцы Уилла воздушным пёрышком коснулись кожи моих рук, когда он помогал мне примерять норковую шубу. Но я получила лишь лёгкое обморожение, а не пламенный ожог, как бывает, если тебя касается тот, кого ты любишь.

В изумрудном платье и шубке я походила на светскую даму, которую бы без приглашения пустили на самую помпезную вечеринку или отобедать к самому испанскому дофину. Это была уже не я, а моя дорогая подделка – работа рук самого матёрого фальсификатора.

В «Бенуа» нас встретили, как королевских особ. Официанты разве что не кланялись в ноги, завидев Уилла ещё в дверях. Хостес проводила за самый лучший – по её словам – столик за приватной ширмой. Учитывая, сколько людей набилось сюда встретить Новый год, наш столик и правда оказался лучшим – здесь хотя бы можно было продохнуть и расслышать друг друга. Даже мраморная барная стойка, что окружала бар и кухню, ломилась от локтей в дизайнерских смокингах и разноцветных коктейлей с трубочками и кусочками фруктов.

Будь моя воля, я бы никогда не отправилась встречать Новый год в место вроде этого. Наша семья всегда собиралась вместе дома, вокруг всё той же рождественской ёлки, после чего зажигала бенгальские огни и отправлялась на главную ёлку города на площади, куда стекались все жители Гленвуда. Но там, в толпе все чувствовали себя частью чего-то большого, волшебного, а здесь все разбились на кучки и являли собой пример безразличия. У каждого в «Бенуа» был свой Новый год.

Уилл сам сделал заказ, и через полчаса весь стол прогибался от пате-ан-крут, пончикиков с крабом, гужеров с мортаделой и пармезаном, гребешков с пармантье, голубцов с креветочным биском. Я рассматривала все эти совершенства от шефа и не знала, как к ним подступиться. Совесть не позволяла мне сказать Уиллу, что я бы не отказалась от чего-то более приземлённого и одомашненного, вроде картофельного салата и тефтелей миссис Кларк. Вспомнив рождественский стол в доме Кларков, мои мысли снова и снова возвращались к Джейсону. Но он едва ли вспоминал обо мне. У него теперь серьёзные отношения, о которых мне скупо рассказывала Сид, а не он сам.

– Дорогая, я так благодарна тебе! – Вздыхала она по телефону.

– Мне? За что это?

– Это ведь благодаря тебе я познакомилась с Джейсоном.

Да уж, благодаря мне.

– И он сказал, что именно ты подтолкнула его к тому, чтобы попробовать что-то большее, чем на одну ночь.

Да уж, это была я!

– Не знаю, куда это приведёт, но я так счастлива! Мы с ним отлично друг другу подходим. – Загоралась Сид, пока я медленно затухала. – Ты ведь меня знаешь. Ни один мужчина пока не заинтересовывал меня так надолго. Но Джейсон… другой.

Да, он другой. Совсем не такой, каким хотел казаться.

– Ты где-то витаешь. – Улыбнулся Уилл, коснувшись моей руки. – Ты почти ничего не попробовала. До обратного отсчёта осталось всего полчаса.

Люди вокруг шумели больше прежнего, взволнованные предстоящим боем курантов. Наверняка в этой части мира все тоже обмениваются поцелуями, как только пробьёт полночь. Третий год подряд мне было кого целовать, но почему-то не хотелось.

– Просто…

– Это всё слишком, да? – Весь настрой Уилла сдулся, как продырявленный шарик. Он развёл руками над столом, захватив в прицел ресторан и моё платье. – Ты ведь не любишь всю эту… суету.

– Прости, всё замечательно. Просто… – Как же не хотелось его обижать, но если не можешь быть собой рядом с кем-то, может не стоит пытаться? – Но мне бы больше хотелось провести это время наедине с тобой. В номере или где-то, где я бы чувствовала себя в своей тарелке больше, чем эти креветки. Знаю, это звучит ужасно. Ты так старался, чтобы этот вечер был идеален.

– Он и так идеален, раз ты рядом.

Прекрасная черта настоящего мужчины – он не обижается по пустякам и готов изменить план, если тебя не устраивают его пункты. То, как нежно Уилл взял меня за руку, доказывало, что он ни капли не огорчён и не сердится на мои капризы.

Экран его мобильника, расслабляющегося рядом с бокалом вина, засветился. Уилл едва глянул на него и тут же перевернул, чтобы никто не мешал нашему празднику. Но я успела заметить имя незваного гостя, кто третьим лишним пристроился к нашему рандеву. Сьюзен Калхун. Та, о которой я не слышала уже некоторое время.

– Знаешь, у меня есть идея получше. Пойдём.

Он резко встал, неучтиво заскрипев ножками стула по кафелю. Зато учтиво помог отодвинуть стул мне.

– Куда мы?

– Пойдём поищем подходящую для тебя тарелку.

– Но мы ведь даже ничего не съели! Это стоит целое состояние.

– Я попрошу официанта завернуть с собой. – Пообещал Уилл, словно его волновали такие вещи, как целое состояние, спущенное на недоеденные деликатесы от шефа.

Метрдотель напряжённо помог нам одеться, расспрашивая, почему мы так внезапно решили покинуть заведение, которое не покидают в самый разгар новогодней ночи. Боялся, что Уильяму Максвеллу что-то могло не понравится.

– Всё замечательно. – Заверил его Уилл, протянул пару десятков евро. – Просто мы решили подышать воздухом.

На улицах толпились бродячие весельчаки, которым так же, как и нам, не сиделось на месте. До отправной точки нового года оставалось всего пятнадцать минут, а над крышами старинных зданий уже вовсю громыхали салюты. Отовсюду доносились звуки праздника, и в этой атмосфере я почувствовала себя лучше. Не шуба грела мои плечи, а то, что Уилл переиначивал всё ради меня.

Мы забежали в круглосуточный магазин и взяли первое попавшееся шампанское и два залежавшихся сэндвича с беконом. Завёрнутые с собой блюда из «Бенуа» вручили бездомному мужчине, что поздравлял всех бегущих мимо с наступающим праздником, а сами поспешили по улицам вниз, пока не очутились на набережной Бранли, откуда открывался завораживающий вид на Эйфелеву башню. Взрыв вылетающей пробки почти заглох во всеобщем шуме города, когда Уилл откупорил шампанское. Фонтан брызнул во все стороны, залив наши туфли и подол платья бурлящими каплями, но мы смеялись от всей души.

– Вот теперь идеально. – Прошептал мне в волосы Уилл.

– Кое-чего всё-таки не хватает. Не думала, что заскучаю по сугробам Берлингтона. – И по другим его обитателям. Порой, когда ищешь что-то одно, находишь совершенно другое. Я искала приключения в самом замороженном штате страны, а нашла самую глубину своей души.

Распив по глотку прямо из бутылки, мы в обнимку склеились с пейзажем. Словно кто-то случайно подрисовал нас не на тот холст, и мы остались всего невзрачной точкой в его великолепии. В какой-то момент Уилл отстранился, поставил бутылку на парапет, отделяющий нас от переливающихся огнями и фейерверками вод Сены.

– Я хотел кое-что подарить тебе. – Он полез во внутренний карман пальто. – Думал сделать это в полночь, но не могу сдержаться.

– Уилл, ты и так задарил меня с ног до головы. Не стоило…

– Стоило.

В моих руках оказалась коробочка с очередным непозволительно роскошным украшением. Мой портрет Уилла-Супермена – жалкий картофельный салат на фоне этого стола и всех его подарков. Бриллиантовый браслет, выкупленные картины, поездка в Париж… А я думала о другом мужчине. Совсем выжила из ума!

– Ты достойна всего этого и даже большего. – С чувством сказал он, а как смотрел! От такого взгляда проснулась бы Спящая Красавица, ожила бы каменная горгулья на башнях Нотр-Дам-де-Пари, материк бы сдвинулся с места. А я лишь почувствовала смущение. – Эмма. Я хотел сказать тебе это в каком-нибудь особенном месте, потому и позвал праздновать Новый год в «Бенуа». Но это место… оказалось даже более особенным.

Каждая женщина мечтает услышать то, что собирался сказать мне Уилл, но я перепугалась, захотела приложить палец к его губам и попросить попридержать все слова под замком.

– Когда я решил пригласить тебя как молодого художника для своей галереи, – пылко говорил Уилл, пока я пыталась дышать ровнее. – Я ожидал познакомиться с талантливой девушкой, которая смотрит на этот мир немного иначе. Именно такой художник и нужен был галерее. Но ты оказалась глотком свежего воздуха, солнцем в этой заснеженной пустыне Берлингтона. Мне кажется, я почувствовал что-то уже тогда, когда притворялся водителем…

Он улыбнулся, вспомнив день нашей первой встречи. Я приняла его за шофёра и дерзила по поводу и без.

– Ты не боялась быть собой и говорить, что думаешь. – Продолжал Уилл, взяв обе мои руки в свои. А я надеялась, что он не почувствует, как вспотели мои ладони. – В моей жизни было мало настоящего, только не ты. Ты показала мне, какой весёлой может быть жизнь за пределами офиса. Только посмотри! Мы стоим посреди Парижа под салютами! Встреча с тобой… вот лучший подарок для меня. А это… – Он зажал мои пальцы вокруг бархатистой коробочки. – Так, безделушка, которая будет касаться тебя, пока я буду далеко.

Я открыла коробочку почти не дыша. За мгновение «до» я испугалась, что Уилл подарит мне кольцо, но он не настолько потерял разум. Внутри лежал винтажный кулон в виде маленького сердечка. Очередной бриллиант, только больше, красивее, совершеннее.

– Я заметил, что ты не снимаешь свой кулон. – Пальцы Уилла нежно коснулись жемчужинки на моей груди. Подарка бабушки Эльмы, который я бы не сняла и через сорок лет. – Подумал, что этот будет смотреться намного лучше.

– Не знаю, что сказать. – Выдохнула я, ненавидя себя за те чувства, что заставляли меня блефовать. В этом раскладе я вытянула самую удачную комбинацию, но не хотела ставить всё на кон. – Он прекрасен.

– Это кулон моей мамы. Подарок отца на их помолвку. Она мечтала, что однажды я передам его подходящей девушке.

Каждая клеточка моего тела сжалась от стыда.

– О, Уилл, я не могу принять кулон твоей матери.

– Ты – подходящая девушка. – Словно и не расслышал он. – Давай помогу надеть.

Приподнимая волосы и обнажая шею, я чувствовала себя предательницей. С шестнадцати лет я не снимала кулон и не стала бы этого делать, пока серебро не окислилось бы от пота и пыли до черноты, а жемчуг не растрескался в белый песок. И всё равно бы я не выкинула бабушкин подарок, а сложила в шкатулку и оставила на память о прошлом. Вещи стареют вместе с нами, но порой гораздо дольше хранят воспоминания, ведь их не одолевает склероз или Альцгеймер.

Бабушкин кулон – не просто подвеска, которую Уилл так легко и просто расстегнул и снял с моей груди. Оторвал от сердца ту песчинку, что связывала меня с бабулей. Пока Уилл продевал бриллиантовое сердечко в цепочку и возился с застёжкой подмёрзшими на холодном воздухе пальцами, я крутила жемчужину в руках и обливалась чувством вины. Новый кулон холодом коснулся кожи и занял место на моей шее, но не в сердце. Там навсегда останется старый подарок бабушки, который пришлось сунуть в сумочку, в надёжный маленький кармашек за молнией.

Последние минуты уходящего декабря мы встретили под Эйфелевой башней и вместе с собравшимися гуляками отсчитывали ход часов. Люди, так смахивающие на муравьёв под могучими мачтами башни, начали отсчитывать секунды.

– Десять! – Завопил весь Париж. – Девять!

– Эмма. Всё это я говорил не просто так…

– Восемь!

Моё сердце забилось в унисон с таймером голосов.

– Семь!

Глаза Уилла щекотали моё лицо, кололи и резали, как шипы розы того, кто схватил её слишком сильно.

– Это случилось, когда ты попросила тебя поцеловать…

– Шесть!

– А может, и гораздо раньше.

Бриллиант прожигал маленькую дырочку в форме сердца где-то на груди, и весь мир скукожился до этой невыносимой боли.

– Пять!

– Я влюбился в тебя по уши.

– Четыре!

Я превратилась во вторую обездвиженную башню на берегу Сены, но вокруг меня столпился всего один человек.

– Три!

– Эмма, я влюблён в тебя, как мальчишка!

– Два! Один! С Новым годом!

Когда город взорвался ликованием, а небо взорвалось искрами десятков фейерверков, губы Уилла ужалили мои. Я не могла ответить взаимностью и во второй раз за минуту поступила, как настоящая предательница. Поцеловала его в ответ, чтобы не произносить того, что не могли произнести мои губы.

В первые минуты января влюблённый мужчина целовал меня, а я думала совсем о другом.

Январь

Эмма

– Обещаю.

Гудки стёрли обещание Джейсона, как швабра стирает мусор с паркета. Оставляя после себя мокрые разводы.

Его обещание прозвучало так, будто он не собирался его выполнять. Словно больше никогда не позвонит. Услышать его голос поутру – слаще тех бриошей, что обходительный швейцар вкатил в наш номер вместе с корзинкой фруктов и двумя чашками кофе. Но этот разговор – из тех сладостей, что оставляют после себя слипшееся ощущение во рту. Вроде бы хочется ещё, но в тебя больше не лезет. В меня уже не лезли холодность и отчуждённость Джейсона. Я спрятала телефон, взяла свой чемодан и вышла из спальни в гостиную номера.

Уилл ждал меня на диване, по привычке печатая что-то на экране. Даже две бездонные морщины между его бровей и крепко сжатая челюсть не могли испортить его красоту. И как ему удавалось выглядеть таким свежим после всего пары часов сна? Мы всю ночь гуляли в толпе счастливчиков, кто пережил прошлый год и надеялся, что в следующем всё будет лучше. Вернулись в номер и продолжили праздновать, но уже наедине.

Уилл не был бы Уиллом, если бы не позаботился о том, чтобы для нас подготовили трёхъярусное блюдо с закусками на любой вкус и ведёрко с плавающей во льдах бутылкой розового шампанского. Он кормил меня конфетами и целовал испачканные шоколадом губы так, как целует влюблённый мужчина. За два дня мы устали от Парижа с его музеями, ресторанами и улочками, но никакая усталость не могла расцепить нас в постели.

– Ты уже поговорила с подругой?

Увидев меня, Уилл сразу же забросил дела. Когда вы путешествуете вместе, обрастаете новыми привычками, как стволы деревьев плотным мхом. У Уилла тоже появилась такая: он прятал телефон, как только я появлялась в поле его зрения. Для кого-то – маленький жест внимания, для такого, как Уильям Максвелл, – целый подвиг.

– Да, поздравила с Новым годом. – Выдала я полуправду, всё ещё отходя от сухости во рту после разговора с Джейсоном.

– Тогда можем отправляться.

Пятичасовая поездка в Руссильон провела нас через пол-Франции. Окна двухместного купе в самом начале вагона мелькали проекциями диафильма. Мы проносились мимо заповедника Гатине Франсе, живописных городков вроде Шато-Ландон и Мев-Сюр-Луар, сделали остановку в Мулен и продолжили путь по региону Овернь-Рона-Альпы.

Я разглядывала ландшафты и архитектуру с очарованностью туристки, что впервые ощутила на себе весь шарм Франции. Уилл же изредка поглядывал в окно, но чаще смотрел на меня и рассказывал, как побывал в Марселе ещё в шестнадцать лет, как ездил с родителями на Лазурный берег, пока оба были ещё живы. Кто-то всё пытался отвлечь его сообщениями и звонками, но Уилл пресекал любое вмешательство в романтику нашего путешествия.

Как забавно, что Гэбриэл ни разу не подумал о том, чтобы отвезти меня сюда и показать красоту своей родины. Он жил в Леоне до того, как родители решили перебраться за океан. Его родители всё ещё владели особняком где-то в Пуар-де-Жюр. Каждое лето отдыхали в дачном домике в Ницце и звали Гэбриэла погостить на недельку-другую. Вот только он ни разу не приглашал меня с собой и оставлял за бортом всех своих поездок к родным во Францию.

Уилл же позволил мне коснуться давней мечты, едва узнав меня поближе. Как много можно вообще узнать о человеке за три недели? Бессмысленные мелочи, вроде любимого сорта кофе или боязни змей, или важных вещей, вроде страха украшать рождественскую ёлку или мечты увидеть Францию. Не помню, чтобы я делилась настолько важным с Уиллом, но он предугадывал каждое моё желание. И не пришлось даже задувать свечи, выискивать на ночном небе падающую звезду или тереть лампу Алладина.

Гораздо быстрее было бы отправиться в Руссильон на самолёте, но Уилл заранее позаботился о билетах на поезд и не поскупился на комфорт отдельного купе с панорамным окном и персональным мини-баром в тайнике столика.

– Как ты узнал, что я никогда не ездила на поезде? – Изумилась я, когда такси доставило нас на вокзал Сен-Лазар.

Но он лишь хитро ухмыльнулся, словно знал обо мне всё на свете.

– Ответь, если нужно. – Сказала я, когда жужжание его кармана в десятый раз вмешалось в ритмичное перестукивание поезда. – Не забрасывай работу из-за меня. Я найду чем заняться.

Пока Уилл решал свои глобальные вопросы и вертел миллионами, как жонглёр – горящими палками, я достала скетчбук, который мне подарили Кларки на Рождество. Девственно чистый, он так и манил белоснежными страницами. В Лос-Анджелесе я всегда держала блокнот под рукой, чтобы в любой момент достать и запечатлеть что-то, что заслуживало быть запечатлённым. Мы были не разлей вода, как хлеб и масло, вино и сыр бри с фермерского рынка Берлингтона. Благодаря ему я и познакомилась с Сид, и сидела сейчас в поезде на пути в Прованс.

Пейзажи сменялись слишком стремительно, так что я не могла зарисовать что-то по памяти. Но подработка шаржисткой и художницей открыток подарила мне особый навык – под копирку срисовывать лица и ландшафты с фотографий. Так я писала пейзажи Берлингтона для галереи Уилла. Так я делала наброски улочек Парижа, что сохранились в памяти телефона, всю оставшуюся дорогу до Руссильона.

На фоне моей расслабленности напряжённость Уилла смотрелась затяжкой на новеньком свитере. Почему-то мне вспомнилось сообщение, которое пришло ему на телефон в «Бенуа». От Сьюзен Калхун. Наверняка она просто написала пожелать Уиллу счастливого Нового года, но сейчас он натянулся такой же острой струной, как и в тот раз.

– Как дела у Сьюзен? – Перебила я перебойный рокот рельс. – Я давно ничего о ней не слышала.

Карандаш продолжал выплёскиваться цветом на белую страницу, но мои глаза украдкой следили за реакцией Уилла. Он резко вскинул голову и стрельнул глазами в окно, после чего принял самый что ни на есть безразличный вид.

– У неё всё по-старому. Выискивает произведения искусства для галереи.

– И как продвигаются поиски?

– Сьюзен уверяет, что осталось подыскать всего парочку картин, и у нас насобирается достаточная коллекция к открытию.

Я попыталась отбросить непрошеные мысли о том, что Уилл не сказал ни слова о том новогоднем сообщении. В конце концов, мужчина мечты любой женщины с планеты Земля делил купе со мной.

Поезд выбросил нас на железнодорожной станции в Авиньоне и покатил себе дальше. Уилл предусмотрел каждую деталь поездки или просто нашёл того, кто предусмотрел всё за него. У станции нас уже поджидал премиленький красный автомобиль, который ещё час колесил по перешейкам дорог, пока не заглох у каменного дворца с арками. Конечно, только в моём понимании он напоминал дворец, но для Уилла был всего лишь временным пристанищем, к шикарному убранству которого он привык.

На вилле Фонтбланш с размахом разместились бы десять человек, но каждая комната, напоминающая королевские покои с винтажной мебелью и подвесными канделябрами предназначалась лишь для нас двоих. В патио плескался лазурный бассейн с отдельным «колодцем» под джакузи. Погода шептала прохладные серенады, но в сравнении с снежными бурями в Вермонте холодила не сильнее океанского бриза в шторм. Наверняка воду в бассейне уже подогрели к нашему приезду, потому что Уилл многозначительно предложил искупаться вечером, как только мы разместимся и прогуляемся по городу.

Остаток так быстро убегающего дня мы провели на ногах, под ручку прогуливаясь по тихой деревушке в обрамлении красных каньонов, окрестностям средневекового замка на холме, владениям церквушки Сент-Круа. Устроили пикник в зелени соснового леса, отмечая приезд хрустящим багетом, нарезкой из сыров и припасённой Уиллом бутылочкой местного вина. Он продолжал вытаскивать кроликов из шляпы, хоть и не ждал никаких аплодисментов.

– Я знала, что у великого Уильяма Максвелла много скрытых достоинств. – Шутила я. – Но когда ты научился читать мои мысли?

Отчего-то моя шутка не показалась Уиллу задорной, и он засуетился, пробормотав что-то, но меня уже увлекли виды с холмов на просторы Прованса и домики девятнадцатого века, вплетённые в лесной массив.

В милом ресторанчике на площади Пиньотт месье Борже пытался закормить нас провансальским гостеприимством из трёх блюд и никуда не влезающего десерта, но мы вовремя сбежали и не лопнули от нескончаемого потока еды и вина. Вернувшись в виллу Фонтбланш, мы без сил упали на постель.

– Я схожу в душ. – Уилл чмокнул меня в щёку и стал скидывать рубашку. – А потом мы с тобой придумаем, чем заняться.

Его широкая спина скрылась за дверью, а я осталась звездой лежать на мягком покрывале, рассматривая узорчатый потолок, как ещё одно произведение искусства, которых за эти французские выходные повидала больше, чем за последние несколько лет. В таком романтической месте с таким романтическим мужчиной как не влюбиться? Как не потерять голову? Как не поддаться искушению? Но искушала меня лишь мысль позвонить Джейсону и рассказать обо всём, что я видела. Я даже нашла его имя в списке контактов, но палец нерешительно завис, как луна над Провансом.

Я уже почти решилась, но меня отвлекло жужжание. Точно муха посмела вторгнуться в безмятежность комнаты. Из-за шума воды я подумала, что мне послышалось, но жужжание не прекращалось и назойливо копошилось где-то в вещах Уилла. Опять мир хотел заполучить хотя бы частичку Хьюго Уильяма Максвелла младшего. Всем хотелось. Словно он – сумочка от «Шанель» в единственном экземпляре или коллекционное вино пятидесятилетней выдержки.

Когда пиджак Уилла зажужжал в четвёртый раз, я не выдержала и подошла к банкетке, на которой его бросили, точно ненужный хлам, а не вещь за пару тысяч долларов. Телефон лежал себе прямо на банкетке, скрытый от глаз тканью пиджака. Я хотела всего-то перевести его в режим полёта, но окоченела от того, что высветилось на экране.

Пропущенные вызовы: 5 от Сьюзен.

Мисс Калхун названивала Уиллу весь вечер. Что такого важного ей хотелось сообщить нам? Она наверняка была в курсе того, что её босс улетел в романтическое путешествие во Францию. Нашла оригинал пера Рембрандта, который продавали за смехотворную цену?

В путешествиях мы и правда обзаводимся новыми привычками, но лазить в телефоне своего мужчины, пока тот принимает душ – не самая достойная из них. Я уже опускала пиджак на законное место, как вслед за оборвавшимся вызовом высветилось сообщение.

Не поступай так со мной. Я знаю, что совершила ошибку, но этого больше не повторится. Мне нужна эта работа.

Сьюзен. Позвоночник отяжелел на десятки килограмм – наверняка так себя чувствуют те, кому к пятке привязали камень и выбросили в открытое море. Ещё одно жужжание.

Ты мне нужен.

Душ выключился ровно в тот момент, когда выключился мой разум. Блестящая синхронизация. Стоя посреди спальни великолепной провансальской виллы Фонтбланш, я чувствовала себя опущенной в воду. Её текучая плотная масса проникала в ноздри и забивала дыхательные пути.

Порыв схватить телефон Уилла и перечитать всю переписку со Сьюзен был так силён, но пальцы покалывало сомнением. Мне не хотелось узнавать о чём-то вот так. Если было о чём узнавать. Уилл заслуживал того, чтобы объясниться.

– Фух, словно заново родился. – Раздалось за спиной, пока я стояла с пиджаком в руках и слышала, как разбивается последняя иллюзия романтики. Весь шарм Франции убило одно единственное сообщение.

Джейсон

– Ты собираешься нас познакомить, дорогой? – Выпрашивала мама. – Раз ты встречал Новый год с ней, значит, у вас и правда всё серьёзно.

– Кто твоя загадочная подружка? – Хмыкала Вики. – Эмма проболталась, и теперь всё семейство так и жаждет увидеть твою Сид.

– Это твои первые отношения! – Смеялся Люк. – Поздравляю! Мой старший брат наконец-то достиг полового созревания!

– Ты уверен, что она – именно так, кто тебе нужен? – По второму кругу спрашивала мама с потаёнными смыслами.

– Ты хорошо подумал? – С настойчиво-неприкрытым упрёком интересовалась сестра. – То, что нам кажется простым и понятным, всегда намного запутаннее.

– Ты точно выбрал правильное мороженое? – Метафорами заговорил Люк.

В какой-то момент следствие по делу «Сид Брэберн» переросло в пособие по выбору правильной девушки. Каждый считал своим долгом намекнуть, чтобы я включил голову и выключил второй механизм действий, который находился в моих штанах и которым я обычно принимал решения касательно девушек. И все они, даже Софи, намекали на кое-кого другого.

– А мне нравится мисс Эмма! – Подала она писклявый голосок, пока ехала в машине с Вики и невольно стала соучастницей козней своей мамы.

Мне тоже, милая Софи… Мне тоже нравится Эмма.

Воскресенье переименовалось в официальный день звонков от семейства Кларк. С самого утра мне названивали домашние, чтобы под предлогом поздравлений и добрых слов к Новому году, что я впервые провёл вдали из-за женщины, выведать у меня всю подноготную на Сид Брэберн. Мама и Вики наверняка собрали целое досье с пометками о её школьных годах, любимом цвете и предпочтительном количестве детей, которых она однажды захотела бы завести. Эркюль Пуаро справлялся с расследованиями не так результативно, как детективная парочка Бетти и Виктория Кларк. Что ни говори, а у женщин нюх на всё, что касается дел сердечных.

Один отец сохранял благоразумный нейтралитет и не лез в мою жизнь с книгой жалоб и предложений. Если он и хотел, чтобы я, последний из оставшихся холостяков династии Кларков, образумился и остепенился, то просто ждал судного дня. Когда я распахну двери его дома с невесткой под руку, и он сможет сказать:

– Ну что вы, никакого «мистер Кларк», зовите меня просто Роджер.

А я ведь только сказал, что не приеду домой на праздник, потому что проведу его в Лос-Анджелесе с подругой. Но в Берлингтоне развернулся целый синдикат по сыскной деятельности и разоблачении моих романтических связей. Я даже имени не называл, а все уже были в курсе, кто такая Сид, чем она занимается и в каком районе города у неё квартира.

Без вмешательства Эммы не обошлось – к гадалке не ходи. Они устроили там женский клуб в моё отсутствие и перемывали мне косточки за порцией лимонного пирога чуть ли не каждый день. Хотя, сам виноват. Это ведь я попросил маму приглядывать за Эммой и составлять ей компанию, чтобы она не чувствовала себя одинокой на отшибе городских окрестностей.

Хотя со своим новым ухажёром она вряд ли страдает от одиночества на другом конце мира…

Моя Сид. Мы проводили вместе дни и чаще ночи, но язык распухал от одной попытки произнести это вслух. Она не была моей и никогда ею не станет. Как ни пытайся отучить кота таскать колбасу из холодильника, а он всё равно туда залезет, если оставить дверь приоткрытой. Я пытался отучить свой сердце волноваться по Эмме, хотя её дверь заперлась перед самым моим носом в тот самый день, когда она встретилась с Уильямом Максвеллом. Мне оставалось лишь соблазняться запахом этой колбасы, гипнотизировать её взглядом из-за угла и перебиваться сухим кормом из пачки по пятьдесят центов.

Но никто не заслуживает того, чтобы быть сухим кормом. Сид была замечательной, но я голодал по другой.

В третий раз выслушав каверзные вопросы от родных, я повесил трубку и слился с диваном в квартире Эммы, покручивая в руках модельку «порше», что она подарила на Рождество. Её место на моей полке рядом с другими коллекционными моделями, но я прихватил её с собой на память. Хотя мне уж точно не нужно было напоминать об Эмме. Она жила в моих мыслях, пока я чистил зубы, представлял клиентам диаграммы по продажам от запущенных реклам или отводил глаза от Моны, которая всё ещё с надеждой спрашивала о свободном вечере. Это ж надо, так угораздило! Влюбиться в единственную девушку, которая не липла ко мне, как к банке с газировкой. А всё потому, что Эмма не любила газировку, а пила только кофе.

Я прожигал воскресенье в унисон со своей жизнью, пялясь на пластмассовую машинку и думая о девушке, которая никогда не станет моей. Мне бы хоть на секунду снова услышать её голос. Послушать рассказы о том, как она гуляла по Монматру и пряталась от непогоды под навесами лавок на улице Могадор. Или Розье. Или любой другой улочки Парижа.

Говорят, мысли материальны. Достаточно чего-то сильно захотеть, и вселенная закинет свою удочку судьбы, чтобы выловить для тебя желаемое из котла вожделений. Я не верил в подобные бредни, пока мобильник не затянул свою песню.

Втянув полные лёгкие спёртого калифорнийского воздуха, я собирался снова стать жертвой допроса с пристрастием мамы или Вики, но звонили не они.

Всего четыре буквы на экране затревожили дремлющий недуг в груди. Эмма. Я бросился отвечать на звонок, так и не заметив, что забыл выдохнуть.

Эмма

– На тебе лица нет. – Уилл перестал вытирать мокрые после душа волосы и опустил полотенце. – Что-то случилось?

Всего лишь вселенная затеяла бессердечную игру с нашими сердцами. Кажется, я влюбилась в мужчину, которому была безразлична. В меня влюбился мужчина, который был безразличен мне. А в него влюбилась женщина, которая была безразлична ему… От этой бесконечной цепочки безнадёжных влюблённостей хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Но что-то определённо рвалось из груди наружу. Так струя хочет вырваться из крана, когда затыкаешь его пальцем.

– Эмма, ты можешь мне сказать. – Уилл бросил полотенце прямо на кровать и подошёл ко мне, разбрызгивая остатки влаги в разные стороны. Его безупречная кожа влажными бриллиантами искрилась под тёплым свечением канделябров. Завораживающее зрелище, которое теперь меня отталкивало.

Я сделала шаг назад и всё-таки положила пиджак на место. Лицо Уилла – целая книга, сюжет которой уместился всего на одной странице. Удивление, беспокойство и уязвлённое самолюбие читалось между строк. Остался неизвестным лишь финал, но я не собиралась додумывать. Мне нужны были точки, когда кругом изгибались одни запятые.

– Что случилось между вами со Сьюзен?

Проще было бы ударить Уилла по лицу – он дёрнулся с той же опаской и болью, как если бы его влажную щёку огрела моя ладонь.

– О чём ты? – Если бы он на миг не запнулся, я бы могла ему поверить. Мужчины вроде Уилла выше лжи и укрывательства. Но он раздумывал слишком долго, чтобы ответить вопросом на вопрос. Порой нескольких мгновений достаточно, чтобы всё понять. – Между нами ничего не случилось.

– Не думала, что ты станешь мне врать, Уилл.

Увидев, как Гэбриэл целует Серену Ван Мейер прямо напротив моего пейзажа Плайа Дель Рей, я стала самим определением злости. Могла бы быть напечатанной в словаре терминов прямо напротив этого слова, чтобы людям сразу становилось понятно, что оно из себя представляет. Меня разорвало на части от обиды и ярости. Предательство даже ангелам обрезает крылья и превращает в демонов. Я выплёскивала ярость, кричала и готова была растерзать обоих на глазах у Амелии, что работала там консультантом, и других посетителей галереи, пока в конечном счёте не содрала картины со стены и не умчалась прочь.

Но сейчас я была спокойна. Что бы Уилл ни ответил, что бы между ними ни произошло, демоны дремали. Может, разбитое сердце крепчает от шрамов? Его ткани срастаются и грубеют, и тогда уже ничто больше не может его разбить? Обкрученную скотчем вазу не так-то просто размозжить об пол.

– Я видела сообщения. – Ровный голос занял мою сторону. – От Сьюзен.

– Ты читала мои сообщения?

– Не специально. Они высветились, пока ты был в душе.

Желваки Уилла разыгрались, но даже грозная гримаса не подпортила его красоты. Он больше не предпринимал попыток приблизиться. Сложно перелезть через стену, что вырастает из ниоткуда, тем более, когда ты в полотенце, обмотанном вокруг торса.

Запустив руку в волосы, Уилл нашёл что-то более интересное в паркете, чем в моих глазах. Стыд утяжеляет веки, а Уиллу явно было чего стыдиться.

– Так ты расскажешь мне? Мне кажется, я имею право знать. – Я сглотнула сгусток догадок. – У тебя что-то со Сьюзен.

– Нет! – Пылко ответил Уилл. – Клянусь, у нас ничего нет.

– Но что-то случилось. Прошу тебя, Уилл, если те слова о любви были правдой, не унижай меня обманом.

– Хорошо. – Сдался Уилл и зажмурился.

Тишина провансальской деревни давила сильнее той, что обитала на Деруэй Айленде. А выстроенная между нами стена из недомолвок и подозрений только сильнее заглушала звуки. Он не мог смотреть на меня, точно я – ослепляющее солнце где-то на экваторе. Вместо того, чтобы держать ответ лицом к лицу, он не устоял и взяв бутылку виски со стеклянного стеллажа, налил себе полстакана. Грандиозный глоток медового «Джим Бима» поспособствовал грандиозному признанию.

– Это случилось в Нью-Йорке. – Заговорила его спина. – Когда мы вместе полетели на выходные, помнишь?

Как забыть тот вечер? Уилл не звонил и казался дальше от меня, чем Плутон от Солнца, зато Джейсон приблизился ко мне слишком близко, не боясь обгореть. В тот вечер я впервые ощутила нечто осязаемое между нами. Может, в тот вечер нечто осязаемое возникло не только между нами?

– Я встречался с потенциальными клиентами, которые искали компанию для строительства торгового центра недалеко от Рокфеллер-плаза. Но сделка не состоялась. Мы с Карлом мечтали вывести бизнес за пределы Вермонта, и это был такой шанс… Но они уже заключили контракт с нью-йоркской фирмой «Холтман Индастриз». Просто нам забыли сообщить. Или хотели показать, где наше место. Потому я так рвался в Сиэтл на Рождество. Не мог упустить ещё один шанс.

– Но при чём тут Сьюзен?

– Я был раздавлен, как жвачка подошвами этих наглых дельцов. – Ещё один глоток для смелости. – Вернулся со встречи раньше, чем планировал. Засел в номере и никого не хотел видеть.

И даже не подумал позвонить мне, чтобы поделиться. Но такие, как Уилльям Максвелл, вообще не делятся поражениями с кем-то. Они заглатывают их живьём, переваривают с бутылкой виски в одиночестве отелей и трезвеют, чтобы быть готовыми к новым покорениям.

– Ты потому не звонил?

– Прости за это. Поступил как последний мудак, но мы только начали наши отношения, и я не хотел взваливать на тебя свои проблемы. Не хотел показаться слабым… Как сейчас.

Покрасневшие глаза наконец оглянулись в мою сторону, вымаливая прощение.

– Кому, как не своей женщине, показывать слабость?

– Верно. Но тогда я думал иначе. Я хорошенько набрался, хотя обычно не напиваюсь в одиночестве в номерах отелей. Хотел проваляться до самого утра, пока не придёт время лететь домой. Но мне написала Сьюзен.

Сколько чувств может вызывать одно лишь имя! Они подняли во мне такой вихрь, что он мог бы унести меня, как торнадо. Но я крепко приросла к деревянному полу, как часть интерьера. И ждала.

– Она присмотрела парочку картин для галереи и хотела, чтобы я тоже взглянул. Мы встретились в «Андрэ Розен», художественной выставке на Манхэттене. Я ничего не соображал и думал только о провале и о том, как сказать Карлу, что мы не заполучили грандиозный проект. Сьюзен заметила, в каком я состоянии, и пригласила выпить.

Спокойствие дремало во мне слишком долго. Выпивал Уилл, а опьянела я. Из меня вырвался гадкий смешок, хлюпнувший в слезливом надрыве. Я ведь знала, что от Сьюзен Калхун нельзя ожидать честной игры и вообще чести. Она играла по своим правилам и нарушала чужие. И в её планы на ту поездку в Нью-Йорк входило никак не покупка картин, а соблазнение несвободного мужчины.

– Эмма, прошу тебя, не…

– Расскажи мне всё, Уилл. Уже поздно скрывать, что бы там не было.

– Ничего и не было.

– Тогда у тебя ещё больше причин рассказать.

Осушив бокал до дна, Уилл подлил ещё. Расхрабрился настолько, что мог стоять ко мне вполоборота. Его кожа давно высохла, и он немного подрагивал от озноба. Ложь и предательство замораживают так же, как ледышки в виски.

– Мы просто выпивали. Много выпивали. Говорили о сделке, и Сьюзен… хотела подбодрить меня.

А я-то считала, что напоить мужчину, по которому ты сохнешь, называется совсем по-другому.

– Она была так внимательна и заботлива. А потом… сам не знаю, с чего вдруг, но она меня поцеловала. И я был слишком пьян, чтобы её оттолкнуть.

Эмоции сорвали меня с места. Я стала расхаживать по комнате, чтобы выплеснуть их местью старым половицам, а не мужчине, который меня любил. По крайней мере, который признался мне в своей любви, хотя недавно целовал другую женщину.

– Но Эмма! Это ничего не значило! – Уилл почти бросил стакан на столик, отчего зазвенело в ушах у всех жителей Руссильона. Он бросился ко мне, но я остановила его вытянутой рукой.

– Значило, раз ты не рассказал сразу.

– Для меня ничего!

– Но это значило для Сьюзен. Ты ведь знал, что она в тебя по уши влюблена?

Его губы не сумели ответить – слишком сильно сжималась челюсть, чтобы воспроизвести хоть звук.

– Тогда не знал.

– Но теперь знаешь. Она ведь сказала тебе об этом, правда? Во всяком случае, в сообщении она была красноречива.

– Да, она призналась тогда в баре. Но я сказал, что между нами ничего не может быть. Из-за тебя.

– Но такой ответ её не устроил.

– Она стала звонить и написывать мне. Думала, что я ослеплён тобой и хотела открыть мне глаза. Но я и правда был ослеплён. И сейчас ослеплён, ведь окончательно и бесповоротно влюбился в тебя. Я оставил её в том баре, выпил два кофейника и прыгнул в первый попавшийся самолёт. С двумя пересадками добирался до Берлингтона, чтобы поскорее вернуться к тебе.

– Так ты заявился в то утро на порог из-за чувства вины? Не потому, что бросил все дела, лишь бы побыть со мной в Рождество?

– По обеим причинам. Но у меня со Сьюзен ничего не было.

– Тогда почему она всё ещё на тебя работает? Почему звонит и пишет тебе, пока мы рассекаем по Франции, как парочка влюблённых?

– Я уволил её.

– Что?

– Уволил, как только она вернулась в Берлингтон на следующий день. С тех пор она не прекращает писать и признаваться в своих чувствах, а я не могу вот так просто послать её. Сначала вежливо просил оставить меня в покое, а потом и вовсе перестал отвечать. Её больше нет в моей жизни, можешь мне поверить, Эмма.

– Но она всё ещё в ней, Уилл. Раз присылает тебе сообщения посреди ночи.

– Я берёг её чувства, но твои для меня важнее. Я сейчас же скажу ей, чтобы валила на все четыре стороны!

Алкоголь всё же подействовал на Уилла, и впервые он стал вполне обычным мужчиной с расстроенными чувствами и хмельным разумом. Даже совершенство порой проявляет свои изъяны. Он сделал шаг в сторону телефона, но я ему не позволила:

– Не надо. Только не сейчас.

– Так ты веришь мне? Эмма, ты стала самой важной частью моей жизни. Только не молчи.

Уилл протянул руку и боязливо коснулся моего локтя. Я не стала бежать как ужаленная. Позволила проделать дырочку в той выстроенной стене между нами, но только потому, что ничего не чувствовала. Больше ничего.

Вся злость куда-то ушла. Обида поблуждала по венам и выветрилась, как поутру выветриваются остатки вина. Я могла бы злиться. Не за поцелуй, который не имел продолжения. Но за ложь, которой Уилл кормил меня все эти недели. Однако я не злилась. Злятся те, кто испытывает сильные чувства, но этот идеальный мужчина с торсом греческого бога и кошельком финансового магната волновал меня не так сильно, как мужчина с самовлюблённостью павлина, который ни разу в жизни не любил, собирал модели машинок и покупал по-идиотски неподходящие «порше» для снежных дорог.

Мне не нужны были шубы, ужины в ресторанах и бриллианты на шее. Мне нужна была доска с вырезанными головами бывшего, ночные разговоры и качания в снегу…

Как я могла злиться на обман, если сама обманывала Уилла? Поцелуй, который ничего не значил, меньше походил на измену, чем мысли, которые значили всё. А Джейсон застрял в моих мыслях, как заноза в пятке. Вся эта поездка, очарование Парижа должны были достать занозу, выгнать его из головы и освободить место для Уилла. Но Париж не справился. И Сьюзен Калхун, какой бы подлой и отвратительной стратегией не воспользовалась, подарила мне возможность не довести обман так далеко, что он разобьёт очередное сердце.

Этот мир и так держится на осколках чьих-то сердец. Я не хотела, чтобы сердце Уилла смешалось с ними.

– Эмма, прошу тебя, скажи хоть что-то. – Взмолился Уилл, уже захватив мою ладонь и прижав к своей обнажённой груди. Его сердце пока ещё было цело и билось о грудную клетку, передавая пульсацию мне.

– Прости, Уилл.

В его глазах погасли фитили надежды.

– У нас ничего не получится.

– Но я тебя люблю.

Вот только я его не любила.

А любила совсем другого.

Джейсон

– Не думала, что ты ответишь.

– Не думал, что ты позвонишь.

Грустные зелёные глаза – первое, что я увидел, когда принял вызов. Только потом безрадостную улыбку, вьющийся кустарник кудрей, блестящий кулон на её красивой шее и незнакомую стену из грязно-белого кирпича с цветочными мотивами штор. Эмма вернулась раньше времени из своей романтическо-увеселительной поездки по местам, где Купидон орудует своими стрелами любви с особым энтузиазмом, и затеяла ремонт в моём доме? Зачем ещё звонить мне посреди ночи, когда под боком разлёгся Аполлон с его голливудской улыбкой и телом с обложки «Мэнс Хелс»?

Всю неделю я отправлял звонки и сообщения Эммы в долгий ящик, забивал его гвоздями и прятал от глаз, чтобы не возникло желания достать гвоздодёр. Но она позвонила в тот момент, когда я больше всего этого хотел. И я отложил гвозди.

Франция жила по своему времени и опережала Лос-Анджелес на девять часов. Это у меня за окном был неторопливый, душный полувечер воскресенья, а у Эммы глубокая ночь. Похоже, нам удавалось наладить связь, лишь когда солнце опускалось за горизонт хотя бы у одного из нас.

– Как проходит поездка? – Спросил я, потому что Эмма притихла.

– Не так весело, как должна бы.

Узнаю этот бутон из по-детски надутых губ, который расцветал каждый раз, как Эмму обуревали грустные мысли. Я тут же отставил модель «порше» подальше и заёрзал на диване – на этих скользких подушках никак не удавалось найти себе место.

– Что-то случилось?

Он тебя обидел? Проболтался о нашей с ним сделке? Бросил тебя посреди незнакомой страны? Или просто уснул раньше времени, заставив тебя скучать? Даже забавно, сколько вопросов можно уместить в одном.

– Мы расстались.

И как пугающе, сколько чувств можно вызвать одним ответом. Новый приступ вертиго в желудке настиг внезапно, но не походил ни один предыдущий. Всё завертелось внутри каруселью с лошадками, но не вызывало ни спазмов, ни боли. Скорее то летящее чувство, когда кабинка зависла на самой высокой точке горки и на полной скорости полетела по рельсам вниз.

– Я ушла от Уилла. – Самые прекрасные слова, что я слышал от девушки. А слышал я немало льстивых комплиментов и кокетливых намёков.

Чтобы не взорваться бомбой вопросов, я немного поёрзал, лишь бы отвлечься хоть немного и не заулыбаться во весь рот.

– Но… почему? Твой миллионер что-то сделал?

– Кое-что сделал, но дело не в этом… – Она как-то странно посмотрела, но тут же стала той острой на язык Эммой Джеймс, которой была, когда мы только-только познакомились. – И хватит называть его моим миллионером! Как будто я какая-то содержанка.

– Прости.

Уильям Максвелл что-то сделал. Если бы не телефон в моих пальцах, те давно бы сжались в тугие кулаки, призванные крушить и ломать. Я ведь предоставил этому идиоту подробную карту и план местности о том, как сделать Эмму счастливой, а он умудрился заблудиться и не справился уже через неделю. У некоторых удивительно развит топографический кретинизм. Или любовный.

– Так ты расскажешь мне, что случилось?

– Только не сейчас. – Выдохнула Эмма. Она грустила, но не походила на ту, кто последние пару часов истекал слезами, и это меня немного успокоило. – Я просто собрала свои вещи и перебралась в маленькую гостиницу прямо посреди Руссильона. Повезло, что нашлась свободная комната – зимой здесь не так много туристов. Хозяин пустил меня, хоть я и разбудила его прямо посреди сладкого сна.

Её лицо вдруг озарила самая настоящая улыбка.

– Можешь поверить, он выскочил на порог в пижаме и ночном колпаке! Как какой-нибудь звездочёт из мультика. Но мне повезло, что он не принял меня за маньячку, орудующую по ночам. Сказал, что у него всегда найдётся кров для тех, кто потерялся. А я-то думала, что только в Берлингтоне живут самые добрые люди.

– Что я слышу! Тебя приглянулся наш заброшенный городок? Кто вы, девушка из большого города?

– Я девушка из такого же заброшенного городка, помнишь? – Усмехнулась Эмма по-доброму. – Просто немного забыла, кто я на самом деле. А в Берлингтоне словно…

– Словно что?

– Вспомнила, где моё место. Снежные пейзажи, твоя семья и добрые люди, которых я повстречала на фермерском рынке, в «Сладком кренделе» и – кто бы мог подумать! – в полицейском участке помогли мне освежить воспоминания.

– Я рад, что твоя поездка в Берлингтон обернулась чем-то хорошим. И сожалею, что поездка в Париж обернулась чем-то плохим.

– Нет, было здорово. – Но по печальным глазам, что стали ещё зеленее, этого не скажешь. – Моя давняя мечта оказалась точно такой, какой я себе её представляла. Просто исполнил её не тот человек.

Аритмия, тахикардия и все другие «ии» одолели меня с головой. Я рассказал Уиллу об Эмме столько важных вещей, из которых она состояла, из самых лучших побуждений. Я и подумать не мог, что они приведут Эмму в маленькую гостиницу посреди ночи. Что она поймёт: Уилл – не тот, кто ей нужен.

Сердце так колотилось, что пульсировали виски. Я готов был сейчас же сознаться во всех чувствах, но момент был неподходящим. Четыре часа обычного воскресенья – не слишком уж идеальное время для признаний в любви девушке на другом конце океана, которая только что ушла от мужчины не своей мечты.

Скольких усилий мне стоило удерживать щёки в равнодушном положении, когда они хотели растянуться на всю комнату в улыбке! Я помню ощущения от того, как отец раскачивает тебя на качелях всё выше и выше. Как ты впервые целуешь девчонку на заднем дворе её дома. Как ты получаешь повышение и видишь несколько дополнительных нулей в зарплатном чеке. Как ты покупаешь никчёмный «порше», который не пригодится для суровой северной погоды. Мне казалось, так выглядят моменты счастья, но только сейчас впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Ни отношения с Сид, ни расстояние в четыре тысячи миль, ни Дирк, мать его, Бёртон не остановят меня. Завтра же я выйду из офиса с двумя отгулами в кармане, объяснюсь с Сид и вылечу вечерним рейсом в Берлингтон. А если самолёты не будут летать в Вермонт, то доберусь до ближайшего аэропорта с сотней пересадок, хорошенько протрясусь в автобусе или обеднею на приличную сумму за междугороднее такси. Но уже во вторник утром я увижу Эмму и скажу всё, что чувствую.

– Прости, если отвлекаю тебя. – Эмма приняла моё долгое размышление за нежелание говорить. – Но не мог бы ты побыть со мной немного и просто поговорить. Как раньше.

– Тогда предлагаю устроить ещё один раунд в двадцать вопросов. – Заулыбался я. Как раньше – идеальный план. – Ты начинаешь.

Эмма

– Любимый мультфильм?

– «Кунг-фу панда». А твой?

– «Том и Джерри». В детстве меня было не оторвать от экрана, когда я включала кассету.

– У тебя тоже был видеомагнитофон?

– И целая стопка кассет с «Том и Джерри».

– Я тоже их любил. Но мне всегда было жалко Тома, хоть я и недолюбливаю котов. Джерри прямо измывался над ним.

– А я болела за Джерри. Маленькому мышонку приходится несладко в этом мире.

– Ну не знаю, по мне так это бедному Тому приходилось несладко, когда Джерри мутузил его битой или прижигал хвост утюгом. Любимый сериал?

– «Отчаянные домохозяйки».

– Шутишь?!

– С таким осуждением может говорить только тот, кто не смотрел «Отчаянных домохозяек»! Это же сериал века!

– Он слишком девчачий.

– Я девчонка, если ты не заметил…

Как раньше. Да, мне нравилось наше «как раньше». Болтать ни о чём и обо всём, сидя каждый в своём уголке вселенной. Теперь нас разделяли шесть тысяч миль и целый океан, но разве такие мелочи имеют значение, когда ты не можешь насмотреться на человека, наслушаться нот его голоса?

Связь была ни к чёрту. Сигнал часто прерывался и приходилось заново звонить Джейсону, попутно перемещаясь по крошечному номеру и вылавливая заветные четыре палочки. Я успела посидеть на кровати, на придверном пуфике и широком подоконнике, но в конце концов забралась с ногами на стол, который возмущённо затрещал под моим весом.

Вся мебель в номере отдавала стариной и французским привкусом. Интерьер гостиницы идеально вписался бы в какой-нибудь журнал по дизайну, в раздел «Стиль Прованс». Белые деревянные столешницы, замысловатая фурнитура, кровать на высоких ножках. Стены отделаны кирпичом цвета слоновой кости и местами задрапированы обоями в цветочек. Параллельные потолочные балки, паркет-лесенка и эркерные окна дополняли провансальскую художественность обстановки.

Мне повезло, что хозяин, выскочивший на стук в мятой пижаме и ночном колпаке, впустил меня и не вызвал полицию. Распрощавшись с Уиллом, я покатила чемодан вверх по извилистой дорожке на самый холм, где скопились ресторанчики, лавки и гостиничные домики. Всё было закрыто, и надежда отыскать кров посреди ночи, гасла, как сломанные фонари, но иногда удача хлопает тебя по спине и обещает, что всё будет хорошо.

На вилле Фонтбланш пустовали ещё девять комнат, и я могла перебраться в одну из них. Уилл умолял не уходить. Сначала от него, а потом из дома. Но я не могла остаться. Ни с ним, ни на вилле, где чувствовала бы его присутствие в каждом глотке воздуха. Если уходить, то насовсем. Останься я даже в другом конце огромного дома, Уилл бы питал какие-то надежды. Потому я собрала те вещи, что успела разложить по приезду, поцеловала его в щёку и попросила дать мне немного времени.

Уже на пути к деревне меня одолели вопросы, как теперь быть. Мы не сможем работать вместе над открытием галереи. За один миг Уилл потерял и консультанта по искусству, и художника, а виной всему чёртова любовь. Если он не захочет меня видеть или нанимать, чтобы я дальше продолжала писать пейзажи Берлингтона – что ж, так тому и быть.

Запустив меня в номер, хозяин гостиницы, месье Лелуш пожелал мне спокойной ночи и сообщил, что завтрак подают в восемь утра на крытой террасе во флигеле дома. Колпак больше не смущал меня, ведь неважно, насколько чудаковатым выглядит человек и во что он одет, если у него большое сердце. А сердце у месье Лелуша уж точно превосходило по размерам его внушительный живот. И то, и другое взросло на местной выпечке, сладком вине и добродушии. Этим я любила маленькие городки, вроде Руссильона или Берлингтона. Никто не соревнуется друг с другом в толщине кошелька или количестве машин в гараже. И даже к незнакомцам относятся с почтением, с каким не принимают соседей в Лос-Анджелесе.

Я долго сидела на кровати, не снимая пальто, и не знала, что делать. Ложиться спать или убить время за просмотром фильма на телефоне. И то, и другое казалось непростительным неуважением по отношению к Уиллу, который наверняка сейчас утешался компанией виски на вилле Фонтбланш. Грусть въехала в гостиничный номер вместе со мной, но явно не собиралась платить по счетам завтра утром. Я отправила Уиллу сообщение о том, что нашла номер. Ему хватало волнений на ночь, чтобы переживать ещё и о том, что меня похитит горячий француз, съест дикий зверь или я упаду в каньон, перепутав указатели.

Может, ты всё-таки вернёшься? Я не хочу, чтобы всё заканчивалось вот так.

Я тоже не думала, что тот поцелуй на пороге моего дома, заведёт нас так далеко, но у всего есть свой финал. И мы подобрались к нашему.

Прости. Я просто не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь.

Если передумаешь, знаешь, где меня искать.

Я пока не знала, как стану добираться до аэропорта, но решила заняться этим завтра. В отличие от острой печали сон отказался от моей компании. После двадцати минут рассматривания цветов на стене, я поддалась искушению и позвонила Джейсону, даже не надеясь, что он ответит.

И вот мы уже второй час разговаривали.

Как раньше. Но уже по-другому, потому что я знала, что чувства к Джейсону сильнее дружеских. Оставалось лишь играть в эту глупую игру в двадцать вопросов, лишь бы он не клал трубку.

– Моя очередь. – Сказал Джейсон. – Что тебе больше всего понравилось в Париже?

После того, как мы обсудили все любимые фильмы и книги, перескочили на школьные годы и глупости, которые творили в университете, почти час проговорили о Франции и местах, где хотели бы побывать, я опомнилась, что лежу на боку на кровати и не могу вспомнить, как оказалась в этом номере. Пальто безобразно валялось на диване, я даже не удосужилась сменить одежду, в которой провела весь вчерашний день. Плечи прикрывал плед, хорошо хоть ботинки скинула.

Разговоры убаюкали, как детская колыбельная, и в какой-то момент я задремала. Пристыжено глянув на экран телефона, который пристроила рядом на подушке, я заметила, что и Джейсон спит как ни в чём не бывало.

– Джейсон! – Зашептала я. – Джейсон, проснись!

Так странно спать вместе и в то же время порознь. Джейсон протёр глаза и осмотрелся, словно сам не мог вспомнить, где находится.

– Мы что, заснули? – Опешил он.

– Мы проговорили часа три. – Засмеялась я. – Любой бы устал столько разговаривать с женщиной.

Моя квартира, маячившая на экране, утонула в полумраке. Только слабый свет торшера освещал лицо Джейсона и напоминал, что мы существуем в разных отрезках одного и того же времени.

– У меня солнце встаёт. – Изумилась я, когда заря запустила первые лучи в щель между цветастыми шторами. Время в уголке экрана показывало пять минут девятого.

– А у меня зашло.

– С тобой я проспала всё на свете. – Я вскочила с кровати и стала натягивать обувь. – Я пропущу завтрак. И мне нужно выбираться из Руссильона. Мой билет на самолёт остался у Уилла.

– Ты не полетишь с ним? – Строго спросил Джейсон.

– Нет. Не думаю, что нам стоит лететь вместе. И вообще находиться в замкнутом пространстве, пока все эмоции не улягутся.

– И как ты собираешься добираться домой?

– Подумаю над этим за завтраком. Без кофе моя голова отказывается соображать. Но главное, чтобы не вплавь.

Домой. С каких это пор я называла Берлингтон домом? Но мне нравилось давать ему такое имя. Там я чувствовала себя на своём месте.

– Ну всё, мне пора, если я хочу успеть к горячему завтраку. А то немногочисленные постояльцы съедят всё самое вкусное. – Я взяла «Джейсона» в руки, чтобы попрощаться. – В следующий раз поговорим, когда я уже снова буду крушить твой дом.

Так многое было сказано этой ночью, но не то, что хотелось сказать больше всего. Мы долго смотрели друг на друга через тысячи миль, но я никогда не чувствовала с Джейсоном такой близости.

– До встречи в Берлингтоне. – Улыбнулась я. – И, Джейсон! Я рада, что ты ответил.

Джейсон

– В мой кабинет! Живо!

Когда Дирк Бёртон выкрикивал эти слова кому-то из сотрудников «Прайм-Тайм», остальные нервно выдыхали. Палач пришёл не за ними, и топор опустится на чужую шею. Но сегодня жертвой казни выбрали меня. Я витал в своих мыслях о предстоящем серьёзном разговоре с Сид и о билетах, которые ещё вчера заказал до Берлингтона. Вылет намечался на половину двенадцатого, так что я успевал расправиться с рабочими вопросами и разбить сердце очередной женщине. Но я слишком увлёкся репетицией расставания и не заметил, как Дирк решительно затопал в сторону моего офиса, прорвавшись сквозь оборону Моны. Эти современные кабинеты-аквариумы ведь придуманы специально на тот случай, чтобы ты успевал подготовиться к нашествию босса, но я по глупости не воспользовался этой примочкой.

Дирк даже не переступил через порог и не открыл дверь, лишь запустил внутрь свою лысину и выкрикнул четыре слова, после чего так же быстро заскрипел туфлями к своему логову. Десятки глаз высматривали меня из-за своих рабочих мест, мечтая поживиться чужой бедой. Палач пришёл за мной, и они на сегодня могут расслабиться.

– Не знаешь, чего он так взъелся? – Спросил я Мону по пути на эшафот.

– Забыл принять анти-агрессин. – Сострила она. – Как ты смотришь на то, чтобы сегодня выпить после работы?

– Я ведь говорил тебе, что больше несвободен. – Раздражённо ответил я, думая, впрочем, об Эмме, а не о Сид.

– Когда-то тебя это останавливало?

Когда-то меня не останавливало даже кольцо на безымянном пальце. Но тогда я не был влюблён и не состоял в серьёзных отношениях, а теперь – да. Пусть и с разными женщинами. Но не собирался предавать ни одну из них.

Эта изогнутая бровь, надкусанная губа и самая кокетливая поза, которую только можно принять на стуле на колёсиках, вывела меня из себя. Уже который раз подряд Мона намекала на весёлое времяпрепровождение вместе, а я прямым текстом заявлял, что больше не позволю нашим отношениям принять какой-либо иной статус, кроме «рабочих». Вот только до некоторых особ туго доходит. То ли лак для волос купирует слуховые каналы, то ли штукатурка на лице слишком глубоко въедается и окисляет мозг, но Мона продолжала спрашивать, точно у нас был какой-то шанс.

– Мона, между нами всё кончено. – Процедил я сквозь зубы, чтобы ни одни уши в радиусе пяти метров не расслышали тему нашего откровенного разговора. – Более того, между нами ничего не начиналось.

И чтобы окончательно расставить все точки, я указал секретарше на своё место.

– Я к Дирку. А ты составь мне отчёт по продажам «Эван Уильямс» от нашей рекламы.

Мона наверняка прокляла меня за спиной, но топор Дирка Бёртона пугал меня сильнее сглаза обиженной женщины.

– Ты не объяснишь мне, что это?

Мне даже не предложили присесть. Только швырнули через стол какую-то стопку бумаг, которая не разлетелась только благодаря волчьей хватке скрепки. Было достаточно лишь взглянуть на первую строчку, чтобы понять, из-за чего мои кости обгладывал свирепыми глазами Дирк.

Сводка по «Дабл Бабл», рекламу которой мы пустили в массы лишь неделю назад. Концепция проекта, которую мы придумали на пару с Эммой, понравилась всем без исключения. Дирк даже снизошёл до почти искренней похвалы. Я уже видел эти цифры, подбитые в колонках. Количество показов за сутки и реакция зрителей, полученная путём опросов. Расходы и затраты, пущенные на подбор массовки, съёмку ролика и запуска по всем доступным федеральным каналам, превышали доходы. Продажи газировки ушли в минус и стали ещё хуже, чем до заключения контракта с нами.

В этом и беда всех держателей бизнеса – им нужно получить всё и сразу. Они настолько пустоголовы и тщеславны, чтобы думать, что реклама тут же выстрелит в них фонтаном из прибыли. Доллары посыплются на них золотым дождём, и все побегут скупать газировку, печенье или жвачку, которых тысячи.

– Глупо ждать результатов всего через неделю. – В лоб ответил я, отстаивая самого себя и здравый смысл. – Реклама только набирает обороты, а они хотят звезду с неба. Это так не делается.

– Именно так это и делается, Кларк. – Рыкнул Дирк, облокотив свои бицепсы о стол. – Мы обещали им горы бабла, и они должны получить свои горы бабла.

– Я ничего им не обещал. А надеяться, что их газировка даже через несколько лет переплюнет или хотя бы станет так же популярна, как «Кока Кола» или «Пепси» – наивный самообман.

– Плевать мне, что ты там думаешь! Мы гарантировали им результат, а твоими результатами только подтереться можно.

Как будто я мог вложить людям в руки бутылки с вишнёвой и апельсиновой газировкой! Этот парень с самого начала смотрел на меня косо и отплёвывал каждую мою идею. Сложно показать, на что ты способен, если тебе постоянно ставят подножки.

– Реклама получилась классной. – Я пытался не выйти из себя и говорить, как подчинённый с боссом, а не хозяин с рычащей шавкой. – Вы сами всё видели и одобрили, как и коллегия этих идиотов из «Дабл Бабл».

– Но твоя реклама не работает.

– Прошла неделя. – Сдержанно напомнил я. Спорить с Дирком Бёртоном – что беззубому разгрызать орехи. – Она ещё заработает.

Вена на лбу Дирка чуть ослабла и уже не так прорывалась сквозь кожу от приступа беспочвенной ярости. Он расслабил все мышцы и разжал челюсти. Казнь переносилась.

– Ещё посмотрим. – Клацнул зубами он. – Если не заработает, наша компания будет выглядеть не в лучшем свете. Поберегись, Кларк. Если встанет вопрос о том, кого нам терять: щедрого клиента или временного сотрудника, ты сам понимаешь, кого мы выберем.

Предостережение – внятнее некуда. Тут уж раскусывать орехи не пришлось. Джим Макдугалл отправил меня в самую клоаку, откуда я мог выбраться безработным. На кой чёрт меня вообще занесло в этот город и в этот офис. Пока что здесь на меня сыпались одни лишь несчастья. Но если мне суждено было пережить все эти удары ради встречи с Эммой, то я бы снова вышел на ринг и подставил лицо.

– И да, Кларк! – Окликнул меня Дирк у самого выхода. – Твой запрос на предоставление двух отгулов… Ты ведь понимаешь, что в нём тебе отказано. Лучше готовься к презентации этих, каких их там…

– «Хэлси Натс». – Напомнил я то, что этот придурок должен был знать и сам.

– Да, да, они самые. На этот раз постарайся как следует.

Встреча с компанией-производителем энергетических батончиков, которые обещали бездонную энергию, кладезь витаминов и приятные цифры на весах всем, кто купит их мюсли из сплошного сахара, уже стояла в моём графике на среду. Мона может и пыталась вмешаться в мои планы на вечер, но планы на рабочий день составляла с похвальной скрупулёзностью.

Если я полечу домой, чтобы признаться Эмме в своих чувствах, я могу попрощаться с карьерой, которую выстраивал восемь лет. Столько времени работа занимала первое место в моей жизни, а теперь я мог её потерять. Зато найти что-то более важное.

Никогда не знаешь, чем обернётся случайное объявление о сдаче дома. Выдумать парочку идей для рекламы батончиков я мог и в самолёте. Слетать всего на день в Берлингтон – туда-обратно – и явиться на презентацию во всеоружии и, вполне возможно, с разбитым сердцем. Но я должен был полететь. Должен был всё рассказать Эмме. И должен был принять любой ответ, который она даст.

В её руках оказалось моё сердце. И она могла нежно прижать его к груди или сжать и растереть в порошок.

Эмма

Я волнуюсь.

Позвони мне, как доберёшься до Парижа. Или хотя бы напиши.

У меня твой обратный билет. Мы всё ещё можем вернуться вместе.

Сообщения от Уилла штурмовали мой телефон с самого утра. Пока я завтракала в уютной кухоньке месье Лелуша свежеиспечённым багетом с сыром и яйцами-пашот. Пока благодарила хозяина гостиницы и оставляла на чай за его радушность. Пока тряслась в старом автобусе, подхватившем меня на маршруте Тулон-Дижон с остановкой в Лионе. Пока по второму кругу разглядывала пейзажи, проносящиеся в окнах на долгом пути домой.

Не имело смысла ехать назад в Париж, чтобы вылететь в Берлингтон. Лишний крюк отнимал много времени и мог столкнуть меня с Уиллом в городе, где ещё вчера утром мы были счастливы.

Забронировав место на сегодняшний рейс, я наконец ответила Уиллу, что уже купила билет и полечу одна. Не знаю, как бы мы вытерпели столько времени бок о бок в замкнутом пространстве. Несмотря на то, что мы расстались по-доброму, Уилл всё ещё питал надежды, что я одумаюсь. А я всё ещё не знала, как мы сможем работать вместе после всего случившегося.

В этом весь ужас расставаний. Как бы хорошо ты ни продолжал относиться к человеку, огромный красный маркер вычёркивает его из твоей жизни. Вселенная просто хватает ластик и стирает его, как неудачный набросок. И всё, что остаётся от слова «мы», портит рисунок еле заметными разводами.

Самолёт из Лиона вылетал через пять часов и приземлялся в аэропорту Олбани в штате Нью-Йорк. Оттуда мне ещё предстояло два часа добираться до Берлингтона на попутке или крыльях надежды. Утомительная поездочка ждала меня впереди, но я не унывала. Когда знаешь, что поступаешь правильно, ничто не может тебя расстроить. А оставить Уилла вместо того, как обманывать его чувства безответностью, было самым правильным решением.

Я очень надеялась, что его резкий порыв и признание в любви – всего лишь острая реакция, временное помутнение рассудка и плод фантазии. Он быстро поймёт, что ошибался в своих чувствах ко мне, найдёт кого-то более подходящего ему по статусу, кто не будет раздражать Гилберта или мистера Гримма своим присутствием в его жизни, и кто оценит всю эту помпезную мишуру бриллиантов и норковых шуб. Может даже это будет Сьюзен Калхун. Почему-то мне даже хотелось, чтобы это была Сьюзен. Но это точно буду не я.

Пять часов ожидания я убила на то, чтобы познакомиться с ещё одним сказочно-красивым городом незнакомой страны. Площадь Якобинс, базилика Нотр-Дам-де-Фувьер, старый город и старинный Отель-Дьё. Поддавшись харизме Лиона, я чуть не обменяла билет на другой день и не осталась в гостинице, чтобы подольше задержаться во Франции и осмотреть как можно больше. Сделать несколько зарисовок и заглянуть в святыню любого художника – лионский музей изобразительных искусств. Но что-то влекло меня назад, в Берлингтон. Вернее, кто.

На торговой площади недалеко от аэропорта Сент-Экзюпери я не удержалась от трат и спустила несколько сотен евро на сувениры для семейства Кларк и ещё парочки людей, которые теперь вплетались в узор моей жизни. Скоро я уеду назад в Лос-Анджелес, и мне хотелось оставить на память о себе хоть какую-то безделушку, раз уж они оставляли мне целый сундук добрых воспоминаний.

Всей женской половине Кларков я купила браслеты из сахарного кварца с маленькой подвеской-Эйфелевой башней. Мальчишкам достались шоколадки ручной работы в виде разных машин. Мальчишкам постарше – по маленькой бутылочке французских ликёров Бенедиктин, Шартрёз, Куантро и Мандарин Наполеон. Пусть они и предпочитали напитки покрепче, любую мужественность тоже иногда нужно поощрять чем-то сладким.

Я слишком расчувствовалась и решила привести парочку подарков для Брэда и его мамы, ведь в «Сладком кренделе» стала почти своей. Хотелось бы мне угостить их настоящей французской выпечкой, с которыми бы булочки их пекарни могли с лёгкостью посоревноваться. Но вряд ли бы они обрадовались помятой и зачерствевшей сдобе, пусть и прямиком из Франции. Потому я выбрала для них по поварскому колпаку с надписью «Лучший пекарь» на французском.

Про мистера Леблана я тоже не забыла и припасла для него баночку дижонской горчицы и смесь прованских трав. Он не производил впечатление человека, который любил часами стоять у плиты, но во время моих визитов на его кухне витал аромат румяной свинины и чего-то запеченого, так что я решила, что такой сувенир придётся ему по вкусу.

Для милой Сид я выбрала красный берет – изысканная вещь для изысканной женщины. Уж не знаю, куда она станет его надевать в жарком Лос-Анджелесе, но Сид бесподобно будет в нём смотреться даже в сочетании с купальником.

Джейсону я хотела подобрать нечто самое особенное, но так ничего и не нашла. Всё казалось мелким и неподходящим для кого-то столь значительного, как Джейсон Кларк.

Галерея телефона пополнялась новыми фотографиями, которые я тут же отсылала Джейсону, чтобы разделить с ним этот момент. Так одиночество не казалось таким одиноким.

Я правильно сказала ему вчера ночью: моя мечта исполнилась, но рядом был не тот человек. Потому мне хотелось создать хотя бы впечатление того, что тот гуляет рядом и видит всё то же, что вижу я. Ещё лучше было бы позвонить ему и показать всё вживую – настолько, насколько живым может быть трансляция с камеры. Но в Лос-Анджелесе только начинался рабочий день, а я знала, как Джейсон относится к звонкам во время работы.

Уже в самолёте меня усыпила тишина полупустого салона и качка на облаках. Почти бессонная ночь и торнадо впечатлений запросто втянут тебя в дремоту, пока ты зависаешь над Атлантическим океаном. Приятный голос пилота вывел меня из спячки, заведя привычную шарманку:

– Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Олбани. Температура за бортом минус шесть градусов Цельсия, время пять часов восемнадцать минут. Командир корабля и экипаж прощаются с вами.

Пролетев через девять часовых поясов, я совершила настоящее путешествие во времени и снова оказалась на отметке «пять вечера». Промозглость января тут же дала о себе знать и в туалете аэропорта пришлось нацепить под пальто ещё один свитер, чтобы не окоченеть по пути в Берлингтон.

В ресторане аэропорта я перекусила совсем недурственным сэндвичем и выпила три чашки кофе, чтобы набраться сил перед последним рывком. Финиш моего приключения маячил не за горами – оставался последний рубеж в двести пятьдесят миль до Берлингтона на автобусе. И лишь забравшись в него, я наконец-то ощутила, что скоро буду дома.

Целые сутки в пути с пересадками вымотают даже самых отчаянных путешественников. Когда я в первый раз сошла с самолёта в совершенно неизведанном мне городе, тонны снега и кусающий ветер не слишком-то радовались моему прилёту. Я чувствовала себя птицей, которую ураганом забросило не туда. Но в этот раз я вышла на улицу и вдохнула холод полной грудью. Ноздри защекотало от морозного воздуха, а горло тут же запершило в предболезненном состоянии, которое возникает перед тем, как подхватываешь ангину. Я снова была той заблудшей птицей, что порхала по свету в поисках своего гнезда. И в этот раз чувствовала, что меня забросило именно туда.

На парковке перед зданием автобусного вокзала я подошла к свободному такси, постучала в окошко и чуть не вскрикнула от неожиданности встречи.

– Хейл!

За рулём сидел тот самый таксист, что помог мне найти дом Джейсона в первый день моего пребывания в Берлингтоне. Он устроил мне целую экскурсию и был так добр, что я не могла так просто забыть его в череде местных лиц.

– Вы наверняка меня не помните, но вы как-то подбрасывали меня от аэропорта до Деруэй Айленда.

Мужчина вышел из машины с широкой улыбкой.

– Как же, я вас помню, мисс из Калифорнии. Как можно забыть девушку в туфлях в адский мороз.

Мои «Лабутены» тоже хранили воспоминания о том, как из солнечного Лос-Анджелеса вдруг очутились на Северном полюсе. С тех пор они валялись где-то у задней стенки шкафа и радовались, что им не нужно больше прорываться сквозь сугробы.

Хейл затолкал весь мой скарб в багажник и повёз домой. На сей раз обошлось без экскурсий, потому что я знала каждый поворот, как собственную россыпь родинок на левой щеке. Всю дорогу мы болтали о моей поездке, и время пролетело незаметно. Разглядывая лавки и знакомые светофоры, казалось, что я уезжала не на пару дней, а на целый год. Такую ностальгию испытываешь, когда возвращаешься по нужному адресу и спешишь домой.

Прежде чем попрощаться с Хейлом, мы обменялись дарами. Он протянул мне помятую визитку со своим номером:

– На случай, если вам понадобятся услуги водителя, мисс.

А я выудила из запасов парижских сувениров, что купила для себя, коробочку засахаренных лавандовых леденцов:

– На случай, если вам захочется сладкого, и ничего не окажется под рукой.

Поворот ключа, и я дома. Притихшая ёлка в углу, цепочка протянутых над всей гостиной лампочек, незаконченная картина на мольберте и даже забытые чашки с недопитым кофе, что мы с Уиллом забыли сполоснуть перед отъездом в аэропорт. Всё на своих местах, как и я.

Я втянула уютные запахи и только теперь почувствовала ломоту во всём теле и нытьё висков. Не распаковывая чемодан, я переоделась в удобную домашнюю одежду и завалилась на кровать, мечтая проспать остаток жизни или хотя бы пару часов.

Но буквально через полчаса меня разбудила музыка. Я уж подумала, что эта безумная поездка домой – всего лишь игры разума, и я всё ещё в Париже, на Монматре, и уличный оркестр наигрывает романтические блюзы для прохожих. Но всего лишь дрянной телефон разрывался от писка.

Даже не глядя на то, кто пытался испортить мне вожделенный сон, я хрипло пробормотала, даже не подняв головы от подушки:

– Алло.

– Эмма!

Тревожный голос в динамике звучал не как Брэд из пекарни «Сладкий крендель», а как офицер Брэд Билсон из полицейского участка. Я тут же подскочила, сбив одеяло в один огромный комок.

– Брэд, это ты?

– Да. – Еле расслышала я за целой шумной постановкой, частью которой стало его «да». На фоне что-то пищало, бегали ноги и фонили другие голоса. Словно он попал в эпицентр чего-то серьёзного и устрашающего.

Мы обменялись телефонами на всякий случай, но ещё ни разу «всякий случай» не случался, чтобы звонить друг другу. До этого самого момента.

– Что-то случилось? – Ни на шутку разволновалась я.

– Случилось.

Пекарню пожирают языки пламени? На Мэйн-стрит произошла катастрофа с участием десятков машин? На Берлингтон надвигается буря столетия? Сколько же безумных идей способен выдумать сонный мозг, когда впадает в панику!

– Ты ведь знаешь Бетти Кларк?

Сердце сжалось до микроба, что под микроскопом не разглядеть.

– Д-да, это мама Джейсона.

– Боюсь, с ней случилась беда. Приезжай.

Джейсон

– У меня уже всё готово! – Воодушевлённо сказала Сид, расцеловав меня у дверей и изящно передвигаясь в сторону кухни. Оттуда доносились убийственные запахи чего-то сладковато-острого, но рот наполнился слюной вовсе не от запахов. А от слов, которые я проглатывал.

Когда я позвонил и слишком настойчиво захотел приехать к Сид, она обрадовалась и решила, что нам не помешает романтический ужин. В гостиной уже трепахали огнём фитили свечей, отбрасывающие бледные тени на белый фарфор и блюдо с виноградом, кусочками манго и груш. Вот чёрт. Я ведь собирался расстаться с ней, а не устраивать посиделки с бокалом вина и флиртом. Но нужные слова застряли в горле, как только Сид нежно коснулась губами моей щеки.

Она завозилась на кухне, а я расхаживал по гостиной, заставляя пламя свечей танцевать от моих резких движений. Сид выплыла из кухни с огромным блюдом чего-то, напоминающего мамино пюре и тефтели. Оно совсем не сочеталось с чёрным платьем Сид и её красиво уложенной причёской. Она так готовилась к приятному вечеру, а я собирался испортить всё, даже не подобравшись к пробке от вина.

– Я ещё никогда не готовила для мужчины. – Созналась она, пристраивая блюдо между пустых тарелок. – Ты так нахваливал мамину еду, что я решила вот… попробовать повторить её фирменные тефтели с пюре.

Дважды чёрт. Когда женщина готовит для тебя, хотя дружит с плитой, как кот с мышью, – это верный признак её серьёзных намерений, ведь так? Тефтели дымились вместе со мной. Кто-то включил мои внутренности на двести двадцать градусов и мечтал поджарить, как индейку на День Благодарения.

– Надеюсь, получилось хотя бы вполовину вкусно, а в лучшем случае мы хотя бы не отравимся.

– Сид. – Я взял её за руку и нежно притянул к себе. – Не стоило…

– Я хотела порадовать тебя, раз уж ты не ездил домой на выходные и остался со мной. Я знаю, как ты любишь семью. – Она неуверенным жестом заправила выбившуюся прядь волос за ухо. – Может, в следующий раз мы съездим вместе…

– Сид…

В кармане запел телефон. Люк как всегда вовремя! Среди отряда «Мстителей» ему не нашлось места со своей бесполезной суперсилой появляться в неподходящий момент и всё портить. Я сбросил звонок и взглянул на Сид, которая ждала, когда я договорю.

– Сид, я хотел сказать тебе кое-что…

Я – полное ничтожество. Думал, что сумею полюбить тебя, но влюбился в твою подругу. Я пытался убить эти чувства, но некоторые вещи бессмертны. Я не хотел делать тебе больно, но просто не могу больше обманывать ни себя, ни тем более тебя.

Её глаза запылали, точно она собиралась услышать нечто более приятное.

Телефон снова зазвонил и сбил меня с мысли. На сей раз Вики обрывала провода. Они сговорились, без сомнений! Почувствовали, что я собирался сделать, и устроили саботаж. Я второй раз отклонил вызов, потеряв всякий настрой. Заготовленная речь рассыпалась прямо в руках, и оставалось лишь собирать её по частям.

– Сид, я благодарен судьбе за то, что встретил тебя…

Но наша встреча была ошибкой, у которой не может быть продолжения.

Сид же услышала лишь первую часть фразы и взволнованно выжидала, когда я её закончу.

Вот только я понадобился всем в самый неподходящий момент. Телефон пискнул новым сообщением.

– Прости, это какой-то дурдом.

Я полез в карман с твёрдым намерением выключить мобильник, чтобы ничего не отвлекало меня от попыток расстаться с женщиной, но имя на экране лишь подлило масла в мой кипящий котёл тревоги. Эмма написала всего несколько слов, но я не успел прочитать их, ведь следом пришло ещё одно сообщение. От отца. А он никогда не звонит и не пишет просто так.

Твоя мама в больнице в тяжёлом состоянии. Ты должен приехать домой.

Я впервые понял, каково это – тлеть изнутри. Мама в больнице! Снова. Она могла поскользнуться на обледенелом тротуаре и сломать шею. Попасть в аварию по пути в супермаркет и переломать ноги. Снова схлопотать инфаркт и свалиться с небьющимся сердцем где-то посреди снежной улицы. Неопределённость пугала сильнее, чем сообщение отца.

– Так что ты мне хотел сказать? – Игриво спросила Сид, обвивая длинными пальцами мою горящую шею.

– Мне нужно домой.

Глаза Сид захлопали какие-то шифры на азбуке Морзе. Определённо она ждала не такого ответа, но у меня не было времени разбираться во всех её тире и точках и уж тем более переживать за её здоровое сердце, когда мамино было нездорово.

Рейс только через шесть часов, но я не мог столько ждать. Без разницы какими путями, но я должен добраться домой, пока не стало слишком поздно. Но бросить Сид вот так, мимоходом наедине с дымящимися тефтелями и фразой «я люблю другую», было бы ещё большим кощунством, чем вонзить ей нож в сердце. Вся эта любовная суета подождёт.

Я выскочил из квартиры, на ходу просматривая сайты всех авиакомпаний, чтобы найти ближайший рейс до любой точки восточного побережья. Уже в такси с бронью в эконом-классе до Спрингфилда, вылетающим через сорок минут, и выпрыгивающим сердцем я стал перезванивать всем, чтобы узнать, что случилось.

До Спрингфилда семь часов лёту и ещё дорога до Берлингтона. Слишком далеко меня забросило от дома. Слишком много времени на возвращение. И больше всего на свете я боялся не успеть.

Эмма

– Как она?

Без предисловий и приветствий я влетела в палату номер 506, на которую указала молоденькая медсестра за стойкой отделения кардиологии. И замерла в дверях, с ужасом глядя на пустую койку.

Вокруг неё уже собрались все Кларки, которым удалось вырваться с работы. Вики сидела в углу со скорбно поникшими плечами и отгрызала остатки ногтя. Как никогда серьёзный Люк грозовой тучей навис над ней и шептал какие-то слова утешения. Даже вечно занятый Роджер приехал ради любимой женщины, с которой прожил в согласии и мелких ссорах сорок лет. Он утрамбовывал стерильный пол грязными ботинками, от которых не спасали даже бахилы.

И только виновницы этого печального сборища не было на месте. Только измятая простынь и откинутое в сторону одеяло свидетельствовали, что она вообще здесь была.

Койку освобождают, если пациента не удаётся спасти. Я поочерёдно вглядывалась в лица родных Джейсона, надеясь, что они скажут хоть что-нибудь и в то же время, что не посмеют сказать ничего. Пока никто не озвучит этого вслух, пустая постель Бетти останется всего лишь пустой постелью.

– Эмма, ты вернулась! – Всё, что сказала Вики на мой вопрос. – Мы думали, ты всё ещё во Франции.

– Приехала буквально час назад. Что с Бетти? Она…

– Её увезли на кардиограмму.

От облегчения я чуть не осела на пол, но заставила каждую мышцу стать моей опорой.

– Как ты узнала?

– Офицер Билсон позвонил мне.

– Это тот полицейский, который доставил маму сюда? – Спросил Люк.

– Да. Если бы не он, не знаю, чем бы всё закончилось.

День Бетти Кларк начался так же, как и любой другой. Она проснулась за полчаса до мужа, чтобы приготовить ему завтрак и собрать собойку. Поцеловала Роджера перед уходом на смену и занялась привычными хлопотами по дому. После того, как каждая поверхность сияла чистотой, а на плите остывал обед, она забрала Софи из детского садика, чтобы отвезти на уроки рисования, а потом заехать за её старшим братом и отвезти домой. Ежедневный ритуал, выверенный до минуты. На обратном пути она хотела заехать в аптеку и продуктовый за сердечными каплями, десятком яиц и маковой посыпкой, потому что хотела опробовать новый рецепт макового кекса с масляной помадкой из той поваренной книги, что я подарила ей на Рождество. Но до магазина она так и не доехала.

Набрасывая пуховик и хаотично забрасывая в сумку всё, что могло бы мне пригодиться, я придерживала телефон плечом и расспрашивала Брэда, какого чёрта случилось, что Бетти увезли на скорой в Берлингтон Мемориал.

– Я патрулировал Саут-Энд. – Рассказывал Брэд. – Когда заметил старый седан. Он въехал в пожарный гидрант возле кладбища Элмвуд. Бампер чуть помялся, капот дымился, а рядом никого не было.

– Бог мой, она не справилась с управлением?

– Я тоже так подумал. Что водитель пьян или его занесло на дороге. Сегодня обещали гололёд… В общем, когда я подоспел к машине, она сидела без движения.

– Она пострадала?

– От удара на ней ни царапины. Но я понял, что что-то не так, потому что она откинула голову назад, еле шевелила губами, пыталась вдохнуть, но у неё как будто не получалось. Вся покрылась испариной, словно не ехала, а бежала. Я побоялся самостоятельно передвигать её и вызвал скорую. Проследовал за каретой медиков до самой больницы, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

При первой нашей встрече я решила, что Брэд Билсон, или как я его тогда называла – офицер Двойной Подбородок, самое скользкое и неприятное существо на свете. Но как же часто мы ошибаемся на чей-то счёт, потому что судим по маскам, которые нам показывают, а не по лицам, которые от нас скрывают. Если бы в нас жило не столько страха показать кому-то себя настоящих, как бы проще было сходиться с людьми.

Но настоящий Брэд, пусть и не оказался на деле офицером Очаровательным, зато являл собой образец заботливого сына и верного долгу полицейского. Всем нам очень повезло, что именно офицер Билсон патрулировал район Саут-Энда в ту минуту. Кто знает, сколько бы Бетти просидела в разбитой машине, пока кто-нибудь не заметил её в окно и не поспешил на помощь.

– Что сказали медики? – У самой двери остановилась я.

– Инфаркт. Подоспей скорая немного позже, всё могло бы закончится не так весело.

– У неё уже случался микроинфаркт в прошлом году. – Сама себе под нос пробормотала я.

Джейсон потому и искал жильца в свой дом на время командировки, чтобы Бетти не загнала себя хлопотами до потери пульса. Но, очевидно, ей это удалось и без дополнительной заботы о доме сына. Предпраздничная суета, постоянная круговерть вокруг семьи, подработка на полставки закончили начатое – сердце Бетти не выдержало и взяло передышку совсем не вовремя. Как раз когда она входила в поворот на перекрёстке у кладбища Элмвуд по пути в аптеку. Сердечные капли она так и не купила, но теперь ей понадобится что-то более исцеляющее, чем пузырёк успокоительных.

– Спасибо тебе, Брэд. Я уже выезжаю и буду в больнице через минут двадцать.

– Я дождусь тебя и прослежу, чтобы медсёстры сообщили родным.

– Ещё раз спасибо. Ты… настоящий друг.

А я привезла ему из Франции какой-то дурацкий колпак «лучшего пекаря». Надо было хотя бы поискать с надписью «добрый друг» или «крутой парень». Ему бы понравилось.

Я выскочила из дома раньше, чем зашла в «Убер». Ближайшая машина могла подоспеть лишь через двенадцать минут – её значок крутился по карте милях в восьми от Деруэй Айленда. Тогда я вспомнила о визитке Хейла, которую он сунул мне на прощание.

– Простите, мисс. Я как раз выехал из города, чтобы доставить пассажира в загородный клуб. Я бы рад помочь, но…

Мысли в голове обгоняли облака на небе, гонимые лютым ветром. Слишком долго ждать в неизвестности. Во мраке вечера горели огоньки окон у мистера Леблана. И я, не долго думая, рванула туда, забарабанила в дверь и через две минуты уже сидела на пассажирском сиденье его грузовичка, что мчал нас в сторону Берлингтон Мемориал.

– С ней всё будет хорошо, вот увидите. – Утешал он меня, пока я писала сообщение Джейсону. Он не перезванивал, но я решила не беспокоить его раньше времени, пока не узнаю все детали.

И за что Джейсон так взъелся на соседа? Он был добряком, а вовсе не тем чудовищем, про которое всё время рассказывал Джейсон.

Их вражда длилась слишком долго, чтобы вспомнить, кто бросил первый камень. Но я знала. Во время нашей задушевной беседы на Рождество мистер Леблан поделился своей стороной правды. В этом грузном здоровяке в извечно грубой рубахе и колючей небритости, не было ничего грубого и колючего. И я надеялась, что Джейсон однажды разглядит доброту души за той маской, что носил мистер Леблан. Вот только он просил ничего не рассказывать, и я собиралась сдержать слово.

– Я пойду с вами. – Засобирался мистер Леблан следом, припарковавшись у самого входа в больницу. – Мало ли пригодится моя помощь.

Его тяжёлые ботинки скрипели по снегу позади, когда я вбегала в приёмное отделение. Они молотили плиточные полы, пока я мчалась по лестнице на пятый этаж, потому что все лифты разбрелись по больнице кто куда. Но они почтительно притихли у дверей палаты 506, когда я ворвалась внутрь.

Всё случилось слишком быстро. Я не успела даже поморщиться от ненавистного больничного запаха, так живо напомнившего мне тот, что забрал моих родителей, что на протяжении полугода преследовал меня, пока бабушка Эльма то и дело ложилась на обследования и под присмотр врачей. Пока она умирала в кругу пищащих аппаратов и трубок, что до последнего вздоха поддерживали её жизнь.

Почти десять лет нога моя не ступала в больничные катакомбы с извечным душком болезни и смерти, что пропитывал стены и людей. Когда я подвернула ногу на лестнице университета, одногруппники кое-как дотащили меня до комнаты в кампусе, но так и не уговорили обратиться хотя бы в медпункт. Когда я свалилась с температурой под сорок, каким-то чудом подхватив ангину в калифорнийской жаре, своими силами справлялась с агонией и ножами в горле. Когда коллега из фирмы, с которой мы на пару делали открытки – я рисовала, она придумывала тексты – попала в отделение неотложки после серьёзной аварии, я не удосужилась навестить её. Только прислала букет цветов и глупую открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Мои тексты выходили не такими трогательными, как её.

Но больничная фобия не могла остановить меня, когда Брэд сообщил тревожные новости о маме Джейсона. Бетти была так добра ко мне. Поддержать её в трудный час – меньшее, чем я могла отплатить.

Мы с Кларками замерли в больничной палате в ожидании новостей. Верные стражи у пустой больничной койки. Место каждого из нас было здесь, рядом с Бетти. Не хватало только одного человека.

Но через полчаса мне пришло сообщение от Джейсона.

Я лечу домой.

Джейсон

– Она сейчас отдыхает, мистер Кларк. – Остановил меня доктор Эмбри, уперев ладонь в мою грудь.

Бесцветные, уставшие глаза строго выглянули на меня из-под колеи морщин, а густые усы станцевали кадриль, когда он осуждающе сжал губы.

– Но я проделал такой путь, чтобы её увидеть.

Приземлившись в снежном королевстве Берлингтона, я помчался в больницу навестить маму, но столкнулся с бдительным кардиологом. Он за две минуты пересказал мне обстоятельства госпитализации и план лечения, и уже целых пять распекал о том, что пациентке нужен покой и крепкий сон. Говорил о ней, как об одной из сотен безликих больных, которых доставляли в кардиологическое отделение.

Доктор Эмбри три раза повторил, что опасность миновала, моей маме ничего не угрожает и сейчас она спит после приёма лекарств. То же самое мне повторил отец, которого вместе с Вики и Люком выпроводили из палаты домой нормально поесть, помыться и отдохнуть. Этот парень и правда был непробиваем, если смог избавиться от моей семейки. Они могли бы поселиться в маминой палате, пока не увидят документы на выписку.

Но если я не увижу своими глазами, что с мамой всё в порядке, то не успокоюсь.

– Поезжайте домой, мистер Кларк. – Устав бороться со мной, доктор Эмбри опустил руку и пригладил усы. – Вы всё равно ничем ей сейчас не поможете.

– Когда я смогу навестить её?

– Часы посещения с трёх до пяти, но вашей маме нужен покой. – Заладил он одно и тоже, как на повторе замятой кассеты. – Так что я позволю вам увидеться с ней всего минут на десять.

Каким бы уставшим не выглядел доктор, его напряжённая спина говорила о том, что если я не послушаюсь, то выйду из больницы под ручки с охранным конвоем. Когда я кивнул, он всё же смягчился и похлопал меня по плечу, но не отошёл от двери в палату 506, пока не убедился, что я вошёл в лифт и нажал на первый этаж.

От меня разило потом, самолётной едой и отчаянием. А я даже не заехал в квартиру Эммы, чтобы собрать что-то из вещей. Прямо от Сид махнул в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс. Мне бы заехать к родителям, чтобы исполнить предписание врача: нормально поесть, помыться и отдохнуть. Но когда таксист спросил, куда ехать, губы сами назвали совершенно другой адрес.

Пять минут я простоял на крыльце собственного дома, не осмеливаясь постучать. Я не побоялся дать отпор тем головорезам Гэбриэла, когда они приходили за картиной. Ни на секунду не задумывался о том, чтобы помчаться за грабителем, который на моих глазах сорвал сумку с плеча женщины на улице пару лет назад. Не поддался на уловки страха, когда сорвался с обрыва на велосипеде и сломал себе палец в одиннадцать лет. Но робел перед дверью собственного дома. Потому что там была она.

Я разбудил её стуком – слишком долго она не подходила к двери и вышла встречать меня в домашнем кардигане, который успела накинуть на пижаму.

Эмма целую вечность смотрела на меня из сонной дымки, будто решала, это всё ещё сон или я и правда стою на её пороге.

– Так ты проспишь всё на свете. – Ухмыльнулся я.

– Джейсон. – Шёпот моего имени из её уст лился песней, которую я бы слушал до конца своих дней. – Ты приехал.

Она заправила кудрявую прядь за ухо и запахнулась в кардиган, не зная, как положено встречать старого друга, что нежданно-негаданно пожаловал в гости. Я бы предпочёл объятие. Такое крепкое, чтобы разобрать каждую нотку её запаха, и такое долгое, чтобы занемели руки.

– Разве я мог не приехать?

– Ты так и будешь ухмыляться?

– А ты так и будешь держать меня на морозе?

– Прости. Мой дом – твой дом.

– Очень смешно. – Покривлялся я, ступая в «свой дом – её дом» и вешая пальто на крючок.

– Ты был у мамы?

– Меня не пустили, но я надеюсь прорваться к ней в часы посещения.

– Я с тобой.

Вот бы каждый день слышать подобное. Я старался дышать изо всех сил и не пялиться на Эмму в одних пижамных шортах. Вид её гладких ног сбивал дыхание и путал мысли, и я притворялся, что разглядываю дом, как человек, который не видел его годами и очень скучал. Но, чёрт, как же мне хотелось коснуться этих ног и оценить их гладкость по шкале «от дамасский шёлк» до «лепесток нежного бутона». А грива её волос! Только сумасшедший не захотел бы запустить в неё пальцы и притянуть Эмму к себе.

– Так что произошло? – Хрипотца чуть не выдала, что во рту нанесло целую пустыню из желания. – Доктор только вкратце объяснил, но я не знаю подробностей.

– Может, ты заваришь нам кофе, а я пока переоденусь?

Только не это! Кричали мои мысли вслед убегающим наверх голым пяткам и ногам. Фантазия мужчины – та ещё художница. Зарисовки того, как Эмма бросает на пол пижамные шорты и стягивает майку через голову в своей спальне, заставили меня попотеть. Я пришёл в себя и чуть нашёл дорогу на кухню, а потом ещё добрых пять минут вспоминал, где стоят зёрна и какая кнопка включает кофемашину.

Я мечтал оказаться здесь, чтобы признаться во всём Эмме, но судьба подкидывала неподходящие моменты и смеялась надо мной. Признания автоматически переносились, ведь не мог я говорить о любви, когда мама лежала в больнице. Когда я всё ещё был связан с Сид.

Отнеся две чашки кофе к камину, я тяжело опустился на диван и наслаждался тишиной, пока не начнут бомбить звонки от Сид и Дирка с претензиями, почему я пропускаю работу.

Эмма вернулась всё в том же кардигане, но скрыла свои ножки под тёплыми трениками, а майку сменила футболкой с длинными рукавами. Но ей было не спрятаться за всей этой одеждой от моих чувств. Пока она рассказывала о том, как её знакомый полицейский проводил спасательную операцию с моей мамой, я не мог смотреть на неё и не прокручивать фразу за фразой, которые хотел бы сказать, если бы не все эти непредвиденные обстоятельства.

Имя офицера Брэда Билсона резало слух наждаком каждый раз, как Эмма его произносила. Ну вот, ещё один спутник приближался к орбите Эммы и угрожал столкнуться с ней. Пока я топчусь на месте и сдерживаю свои чувства, другой может отобрать её у меня. Этот парень всего раз повстречался мне в кафе, но уже успел наполировать мои уши и до смерти надоесть. Чувство ревности мне в новинку, и до чего же оно едкое, кислое и сухое, как дешёвое мерло на скидке. Обжигает горло и корчит лицо так же сильно.

– Этот коп, похоже, неровно к тебе дышит. – Как-то само собой вырвалось из меня, как жёлтый мяч из теннисной пушки. Но у Эммы нашлась ракетка под рукой, чтобы отбить любой кручёный.

– Кто, Брэд? – Она так засмеялась, что чуть не расплескала кофе, уровняв счёт в нашей игре по уничтожению диванов друг друга. – Он неровно дышит ко всему, что движется. Но я ясно дала ему понять, как нужно обращаться с женщинами.

О, это Эмма могла, я не сомневался.

– На самом деле он оказался совсем не таким придурком, каким повстречался мне в участке. Он помог твоей маме, Джейсон. Если бы не он и не мистер Леблан, я бы не знала, что делать.

– Мистер Леблан? – Напрягся я. – А он-то тут при чём?

– Он отвёз меня в больницу. Прождал вместе с нами полдня и развёз меня и Вики по домам, когда доктор выставил всех за дверь.

Я только фыркнул, как опоссум, почуявший вонь от стухшего банана. Сосед – тот ещё шулер, у которого в рукаве припрятаны парочка краплёных тузов. Ими он мог одурачить кого угодно, но не меня.

– Ты слишком доверяешь этому прохвосту. – Предостерёг я Эмму. – Вот увидишь, он ещё покажет тебе истинное лицо. Подаст жалобу твоему дружку-копу, запустит свою кошку в твой холодильник или обматерит на чём свет стоит.

Эмма осталась недовольна моим выпадом в сторону её нового приятеля и просверлила во мне дыру размером с Техас.

– А может, ты единственный, кому мистер Леблан не показывает своё лицо?

– Не я начал нашу вражду.

– Нет. – Загадочно согласилась Эмма, словно знала больше, чем я или чем собиралась сказать. – Но он обозлился именно на тебя, ты не заметил? И всё это не просто так.

– Он тебе наябедничал, ведь так?

– Я не могу тебе рассказать. Я пообещала.

Раздражение подступило к кончикам пальцев и уже готовилось соскользнуть с языка каким-нибудь жгучим словцом, но я затушил его шуткой.

– Так вы вступили в тайный сговор?

– Кто-то ведь должен поставить тебя на место!

Как смотреть на эту улыбку и не мечтать поцеловать её? Как сидеть в метре от этих глаз и не хотеть захлебнуться в них? Если я сдержусь сегодня, то мне как минимум обязаны выдать медаль за отвагу или какую-нибудь новопридуманную награду, вроде креста сдержанности или ордена благоразумия. Я стану первооткрывателем, и после меня её станут выдавать всем мужчинам, которые умудрились не накинуться на девушку с любовными признаниями и ничего не испортить.

В нашем внезапно наступившем молчании содержалось столько недосказанности. Я разглядывал кофе в кружке, словно пытался гадать на кофейной гуще. А может, не бывает подходящих моментов? Только здесь и сейчас. Я мог бы забить на то, что всё ещё официально состою в отношениях, что Эмма только что разорвала свои, что мама чуть не умерла от инфаркта, а мы, по сути, знакомы не больше месяца. Мог бы отправить все эти аргументы в мусорку и просто раскрыть свои карты. Я – не мистер Леблан. У меня не было краплёных тузов.

Но когда поднял глаза на Эмму, не смог сказать ничего другого, как:

– Ты как вообще?

– Это я должна тебя спрашивать. Твоя мама в больнице.

А ещё мне предстоит тяжёлое расставание и над головой висел топор Дирка, который в любой момент мог позвонить и уволить меня к чёртовой матери. Но волновало меня лишь сердце Эммы.

– А ты рассталась со своим миллионером всего сутки назад. Не жалеешь?

Пожалуйста, скажи «нет»! Подари мне крупицу надежды. Всего одно твоё слово может сделать меня счастливым!

– Всё, о чём я жалею, что не смогла ответить ему взаимностью. – Опустила ресницы Эмма и стала ковырять ручку кружки ногтем. – Я не собиралась заводить новые отношения по приезду сюда, уж тем более с тем, кто дал мне работу. Хотела лишь сбежать от старых. Но некоторые мужчины умеют сводить с ума. И ненадолго я сошла, пока не поняла, что мы слишком разные.

Червяк ревности прогрызал ходы в моих внутренностях, приняв их за наливные яблоки. Я так сжал чашку, что если бы кофе не успел подостыть, то я заполучил бы ожоги на пальцах такие же сильные, как и на сердце. Продолжать беседу об Уилле Максвелле – подкидывать поленья в огонь ревности. Лучше просто его затушить, чтобы никто не пострадал.

– Какие планы на сегодня? Собираешься рисовать весь день?

– Даже уже и не знаю, стоит ли браться за кисть. После всего случившегося я не удивлюсь, если Уилл спишет меня со всех счетов и найдёт другого художника. И я его понимаю. Не представляю, как нам теперь работать вместе.

Большущий изъян всех отношений на работе. Рано или поздно один выходит из игры, и все правила меняются. Мона – наглядное пособие тому, как делать не надо, когда тебя посылают в трёхмесячную командировку. Я-то думал, что мне не повредит немного веселья, о котором никто не узнает, и в феврале я унесу эту тайну с собой в самолёт до Берлингтона. Да и Мона ясно дала понять, что не прочь повеселиться после того, как офисные часы пробьют окончание рабочего дня.

Вот только я стал тем, кто вышел из игры, но ей не хотелось менять правила. И теперь приходилось по три раза на дню напоминать ей, что игра окончена. Что она вообще нашла такого особенного в парне из глубинки, что продолжала цепляться за меня и предлагать сыграть заново?

У женщин и правда звериная интуиция. Они могут выследить распродажу за три квартала до торгового центра. Учуять любовницу мужа по запаху прямо с порога. И почувствовать, что о них подумали за четыре тысячи миль. Мона определённо владела сверхспособностями, потому что едва её имя всплыло в памяти, как она решила напомнить о себе ещё и сообщением.

Где ты пропал? Дирк уже дважды заходил. Пришлось соврать, что ты пошёл в производственный отдел.

– Всё в порядке? – Спросила Эмма, когда мой тяжкий выдох чуть не сшиб её волной.

– Да, просто небольшие проблемы на работе. Я можно сказать сбежал и теперь Дирк охотится на меня.

– Твой босс – настоящая задница. – Обожаю её за язык без костей! – Ты ведь сказал ему, что с твоей мамой случилась беда?

– Дирка не волнуют такие вещи. Он бы простил мою самоволку, только если бы я сам схлопотал инфаркт.

Про угрозу увольнения я смолчал. Если не говорить о чём-то, то оно кажется нереальным. Эта уловка работала со всем, кроме моих чувств к Эмме. Один её еле уловимый аромат крема для рук заполонил мои ноздри, а воспоминания о голых ногах превратили мозги в кашу.

– Но надо позвонить и объясниться. Если услышишь вопли, то это Дирк Бёртон орёт на меня из своего кабинета. Уверен, что весь Берлингтон услышит, какой я говнюк.

– Весь Берлингтон и так это знает. – Пошутила Эмма и добродушно засмеялась, тронув меня за руку.

Как же горячо. Кожа под её пальцами покрывалась волдырями. Заражение поднималось вверх по руке и вскоре могло сжечь все мои органы чувств, поэтому я изо всех сил сжался, чтобы не схватиться за её ладонь, не притянуть к себе и не поцеловать так, как никого не целовал.

Эмма заметила, как я напрягся, и убрала руку, спася нас обоих от взрыва.

– Эй, ты чего, я же просто шучу.

– Смотрю, у кого-то весёлое настроение? – Хмыкнул я, чтобы не сказать чего лишнего.

– Я просто рада, что ты приехал.

Теперь точно пора бежать. Я схватился за телефон, как за гранату без чеки, что вот-вот рванёт, если я не отправлю её куда подальше.

– Я поговорю на улице. – Почти не дыша буркнул я и выскочил на крыльцо.

Как хорошо, что мы не в Лос-Анджелесе с его удушливыми зимами. Морозный воздух остудил обнажённые нервы, и я поспешил набрать номер Дирка, чтобы его рычание окончательно промыло мне голову.

Если Эмма и дальше будет трогать меня за руку, заколдовывать своими зелёными глазами и тем более красоваться голыми ножками прямо перед носом, то я вывалю всё как есть, не взирая ни на какие обстоятельства.

Тридцать один год я жил себе спокойно без всяких влюблённостей, и надо же мне было по уши влюбиться в девушку, которая через месяц уедет домой. Амур промахнулся и попал своей стрелой любви прямо мне в пятую точку. Кое-кому не помешало бы попрактиковаться в меткости.

Эмма

Он здесь. В полуметре от меня. Помятый и несвежий после ночного перелёта. Сконфуженный и печальный от маминой болезни.

Я рада была сбежать наверх, чтобы переодеться во что-то менее неприличное, чем тонкая пижама, но застряла в спальне, пытаясь успокоить сердцебиение. Пока нас разделял экран телефона, сила, с которой меня притягивало к нему, врезалась в преграду и слабела. Но когда он стоял совсем близко, так, что я могла заметить золотистую радужку его уставших глаз, гравитация брала своё.

Когда он вышел поговорить с боссом, я пошла на террасу, чтобы как-то отвлечься и попробовать дописать картину. Рисование всегда успокаивало меня, но не сегодня. Джейсон был везде. Стоило ему покинуть гостиную, как его фигура показалась в бескрайнем белом поле тёмной точкой. Он бродил по снегу и слишком яростно говорил что-то в трубку, а я забыла о кисточках и просто наблюдала за ним, пока всё внутри переворачивалось.

И почему я всегда выбираю не тех? Сажусь не в те автобусы и теряюсь на маршруте. Гэбриэл оказался неконечным пунктом, как мне казалось. Уилл – перевалочной станцией, с которой я прыгнула в ближайший транспорт. Теперь вот Джейсон. Остановка, на которой мне никогда не выйти, потому что она занята.

Эта точка в белоснежной пустоши пейзажа натолкнула меня на мысль. Вот чего не хватало первой картине. Я выудила полотно с видом на лес и холм, что нарисовала первым делом по приезду сюда, и заменила им недописанный. Мне не давала покоя неполноценность пейзажа, но теперь я смогу его закончить. Взяв палитру, я смешала чёрную краску с серой и обмакнула в неё тонкую кисть. Не сводя глаз с Джейсона, я стала выводить штрихи.

Джейсон

– Я ещё поговорю с тобой, когда ты вернёшься. – Пригрозил Дирк и бросил трубку.

Некоторые слова, брошенные с ненавистью, цепляются за тебя крючками, липнут присосками, въедаются проклятьем. Весь день угроза Дирка преследовала меня по пятам, а воздыхания по Эмме лишь обостряли его действие. Превращали меня в мушку, что прилипла к бесконечной паутине, и громадный паук вот-вот выползет из-за поворота и слопает меня живьём.

Вернувшись в дом в полном душевном раздрае, я захотел прильнуть к Эмме и положить голову на её плечо, чтобы мягкие кудри смягчили остриё её ключицы, а голос успокоил натянутые струны нервных окончаний. Но я застал её на террасе за рисованием и не стал мешать. Вернулся на диван и задремал, а очнулся уже после обеда, укрытый пледом и заботой. Я так устал от перелёта и волнений за маму, что не почувствовал, как она подложила мне подушку под голову и подоткнула под плечи плед.

Я бы так и проспал всё на свете, если бы громогласный стук в дверь не вывел меня из спячки. Пятки Эммы в шерстяных носках застучали по половицам. Из-за открытой двери дунуло морозной свежестью. Послышался знакомый бас, который обострил раздражение до предела и холодком прошёлся по спине.

– Вы рановато. – Сказала Эмма, будто извиняясь. – Я даже не успела одеться.

– Ничего, мисс Эмма, я подожду.

Порядочная улыбка мистера Леблана стянулась в резкую линию губ, когда он увидел меня за спиной Эммы. Квадратное лицо трансформировалось в кривоватый овал, напрягая каждую мышцу его неодобрения.

– Мистер Кларк. – Поздоровалось со мной каменное лицо. – Вы здесь.

– Это моя реплика, мистер Леблан. – При виде медвежьей суровости соседа, из меня вылетали одни лишь резкости. Глянув на Эмму, которая всем своим видом умоляла не начинать перепалку, я спросил: – Что ему нужно?

– Мистер Леблан ещё вчера любезно предложил отвезти меня в больницу к Бетти.

– Что ж, – хмыкнул я. – Мы вполне можем добраться и сами, разве нет?

– Джейсон…

– Можете добираться как захотите. – Отозвался он с холодностью антарктической льдины. – А мисс Эмму я отвезу. На улице разошёлся снегопад. Обещали осадки в полметра высотой. Вскоре сюда не доберётся ни одно такси.

Только сейчас я заметил, что в два часа дня серая дымка затмила ясное небо, и тучи извергали из себя целые охапки снега. Он валил нескончаемым потоком и давно засыпал мои следы и колею такси, на котором я прибыл к дому утром.

Рука Эммы ухватилась за мою. Снова. И снова ошпарила кипятком. Мне срочно нужна была мазь от ожогов или целый огнетушитель, но этим незаметным жестом Эмма посылала мне сигналы запрятать свою злобу на мистера Леблана куда подальше и хоть раз поступить с ним по-человечески. Ради Эммы я был готов даже поступиться своей гордостью и выдавить из себя улыбку на пару с разыгранной учтивостью.

– Я подожду вас у машины. – Обратился мистер Леблан только к Эмме и тут же развернулся.

– Неужели ты не можешь хотя бы день побыть с ним любезным? – Осуждающе спросила Эмма, как только закрыла дверь. – Особенно сегодня.

– Этот человек никогда не бывал любезным со мной. Так почему я должен отвечать добром на злобу?

– Хотя бы потому, что он помогает твоей семье. Помогает мне. Он мог бы сидеть сейчас дома, а не пробираться по сугробам, чтобы подбросить нас до больницы.

– Не нас, а тебя.

– Если бы ты пересилил свою гордыню, то нас. Пожалуйста, Джейсон, будь с ним помягче, хотя бы сегодня. У мистера Леблана уже неделю как пропала кошка, а вместо того, чтобы искать её, он нянчиться со мной и переживает за твою маму. Оставь свою ненависть. Хотя бы ради меня.

Ради этих зелёных глаз я бы пролетел четыре тысячи миль под угрозой увольнения, прокопал тоннель сквозь снег до самых дверей больницы, и стал бы самым белым и пушистым зверьком в радиусе многих миль, так что даже зайцы в лесу на холме мне бы позавидовали.

– Ладно. Я буду с ним мягче разжёванной жвачки.

– Ты невыносим. – Закатила глаза Эмма, но я заметил скрытую улыбку на её губах.

– Но его кошка – та ещё гадина. Наверняка замышляет что-то, так что не о чем волноваться.

– Это единственное живое существо, которое дорого мистеру Леблану здесь, в Берлингтоне. Она никогда не сбегала так надолго, поэтому он очень переживает. Её могли загрызть еноты или она могла замёрзнуть где-нибудь в лесу.

И поделом ей. Эта мохнатая бестия подпортила мне жизнь, как и её такой же мохнатый хозяин. Я бы не расстроился, если бы она решила перебраться жить к енотам, но смолчал.

Через пять минут Эмма была готова, и мы вышли к грузовичку мистера Леблана. Его крышу уже занесло, и опасения снова застрять где-то по дороге лишь усилились. Однако его вездеход проедет везде, не то что мой «порше», который Люк отогнал в гараж и теперь тот стоял без дела.

Дорога до больницы тянулась и тянулась. Так бывает, когда тебя сопровождает неприятная компания. Эмма болтала с мистером Лебланом на переднем сидении, а я пристроился сзади и не сказал почти не слова, постоянно ловя на себе хмурые взгляды водителя в зеркале.

Надо отдать должное соседу-медведю. Он не только заехал в магазин по пути, чтобы мы купили фрукты и любимый мамин «Чоко Пай» с клубникой, но и обещал подождать на парковке, пока мы не проведаем её.

– Передавайте миссис Кларк наилучшие пожелания о выздоровлении. – Попросил он. – И вот ещё что.

Он достал из бардачка какой-то свёрток и отдал Эмме, не мне. Я не заслуживал получать от него свёртки, пусть мама была моя.

– Это домашний кукурузный хлеб. – Смущённо объяснил медведь. – Сам испёк только утром, так что он свежий. Я всегда его пёк сыну, если тот болел.

– Это так мило с вашей стороны! Спасибо. Уверена, Бетти он очень понравится. Может, вы зайдёте с нами?

– Не хочу мешать. А вы идите.

Он умеет печь кукурузный хлеб? У него есть сын? Я чуть не рассмеялся, когда услышал, потому что не представлял этого вечно недовольного, кислого и будто огорчённого самой жизнью мужчину в роли отца. Да я не думал, что он когда-то был женат и кто-то смог его терпеть! Несладко же приходилось его домашним. Но я попридержал свои усмешки при себе. Он ведь испёк маме хлеб!

Не знай я истинную натуру мистера Леблана, я бы даже устыдился своего жестокого обращения с ним. Он ведь подбросил нас до больницы. Но годы жизни бок о бок не могли стереться от одного доброго поступка. Ну ладно, двух, если приписать к его заслугам тот случай, когда он расчистил дорогу к моему дому своим монстром. Или трёх, если считать этот чёртов хлеб.

Это всё Эмма. С её появлением в городе всё начало меняться. За месяц она подружилась с местными, с которыми я не сумел сдружиться за всю свою жизнь. Или просто не хотел. Я видел, как добры с ней миссис Билсон, тот ловелас-полицейский, владелец художественной лавки, моя семья, даже мистер Леблан и злобная смотрительница библиотеки Литтл миссис Дженкинс. Всех околдовало чарами Эммы Джеймс. Но я попал под них больше остальных. Так что теперь даже мне захотелось, чтобы все эти люди относились ко мне так же.

Верно говорят, что любовь меняет человека. В это можно не верить, пока осознание дубиной не ударяет тебя по голове. Рядом с ней я менялся в лучшую сторону, потому что хотел быть достойным её любви. Надеюсь, она заметит это и почувствует хоть что-то отдалённо сравнимое с моими чувствами к ней.

Мама лежала, запелёнутая в одеяло, отчего казалась такой беспомощной. Я ожидал потерять её лицо на фоне бледных стен палаты, но она сидела и живо болтала с семейством, которое подоспело раньше нас. Мы переобнимались и просидели вместе двадцать минут, хлопоча вокруг женщины, которая хлопотала вокруг нас больше тридцати лет. Но доктор Эмбри всё испортил и попросил нас закругляться, чтобы мама могла отдохнуть.

– Я так рада видеть тебя, мой мальчик. – Мама похлопала меня по щеке и расцеловала, как будто мне было снова десять. Но я не противился.

Когда же она проделала тот же ритуал с Эммой, я не мог поверить, что ещё несколько дней назад всерьёз думал познакомить Сид с семьёй. Какую бы глупость я натворил! Если в этом мире и была девушка, которую бы я привёл знакомиться с родителями, то это Эмма. И никто другой. Их взаимная теплота растопила бы весь тот полуметровый слой снега, который обещали на сегодня. Наблюдая за мамой и Эммой со стороны, мне хотелось схватить её за плечи и объявить во всеуслышание, что она – та самая. Но ещё не время. Мне придётся сделать круг, чтобы порвать с Сид и вернуться, чтобы всё было как надо. Я столько переделал ошибок, что с Эммой всё должно быть правильно и никак иначе.

– Ты со мной? – Спросил отец уже у выхода.

Я замялся, не зная, как сказать, что не хочу быть ни в одном другом месте, кроме как с Эммой.

Она разговаривала с Вики, Люком и всеми отпрысками Кларков, что своим количеством забили весь проход коридора, и не слышала нас. Отец всегда был немногословен, но понимал гораздо больше, чем говорил. Ему хватило мгновения, чтобы поймать мой взгляд на Эмму, чтобы улыбнуться и похлопать меня по спине. Он не сказал ни слова, потому что всё понял. И в отцовском хлопке сконцентрировал всё своё отцовское благословение.

На обратном пути я невольно порадовался, что мистер Леблан был сильнее меня и выше нашей продолжительной вражды. За те недолгие полчаса, что мы провели в больнице, дороги замело так, что выехавшая на расчистку техника не справлялась со своими прямыми обязанностями. Мы долго тянулись за снегоуборочником до самого съезда на Деруэй Айленд. Пока мы тряслись по снежным ухабам, он вертелся ужом, всё высматривая что-то по сторонам. Может, искал свою кошку? Мне на секунду даже стало жаль противную Мейси, которая блуждала где-то в этой метели, пока мы грелись в тепле. Даже чёрствые люди вроде мистера Леблана способны любить другое существо, так что я действительно стал разжёванной жвачкой и смягчился настолько, что не забыл поблагодарить соседа за то, что он доставил нас домой в целости и сохранности.

Эмма обогнула бампер грузовика и склонилась у открытого водительского окна.

– Не переживайте, Мейси найдётся. Хотите, я помогу вам её поискать?

– Спасибо, дорогая мисс Эмма. – Мистер Леблан с досадой дважды ласково хлопнул по ладони Эммы, что лежала на полоске опущенного стекла. – Скоро здесь всё заметёт. Лучше вам быть дома.

– С вами всё будет хорошо?

– А что же со мной может случится?

– Если заскучаете, всегда можете заглянуть к нам на чай.

Я чуть не прыснул желчью, позабыв о своём новом амплуа белого и пушистого зверька, и поймал на себе косой взгляд мистера Леблана.

– Спасибо, но я, пожалуй, сегодня перепил чая.

Мы укрылись в доме, как в надёжном убежище, но свистящий ветер гонял торнадо за окном и всё стучался в стены, так что казалось, что нас давно унесло пылинкой в космос. Разожжённый камин приятно затрещал и перебивал пугающие завывания вьюги. Эмма поглядывала на крышу, устраиваясь с подушкой поближе к огню, словно подальше от меня. А я поглядывал на неё, всё больше и больше подходя к той грани, которую не должен был пересекать.

За окном так стемнело, словно давно наступил вечер или на город надвигался Апокалипсис. Пламя отплясывало и бросало узорчатые блики на лицо Эммы, которой удобнее было на подушке на полу, чем со мной на диване.

Можно вечно смотреть на три вещи. Как течёт вода. Как горит огонь. И как любимая женщина смотрит на тебя как-то по-особенному.

– Спасибо. – С нежностью произнесла Эмма.

– За что это?

– За то, что не язвил и не насмехался над мистером Лебланом.

– Ну, мне не очень-то хотелось, чтобы он высадил меня прямо посреди снежной бури.

Эмма покачала головой с протяжным вздохом.

– Тебе всегда нужно отшучиваться?

– Жизнь и так слишком невесела, чтобы ещё и воспринимать всё всерьёз. Чтобы отказывать себе в удовольствии посмеяться.

– Твоё жизненное кредо? – Усмехнулась она.

– Мой здравый смысл. – С такой же ухмылкой ответил я.

– Ну, ты можешь шутить, сколько влезет, а я всё равно горжусь тобой сегодня.

Конечно, она имела в виду мою стальную выдержку льва, спокойствие удава и медвежье терпение, но я не заслужил весь этот зоопарк похвалы, ведь с каждой минутой наедине с Эммой терял выдержку, обрастал неспокойствием и хотел послать терпение к чёрту. Ведь не углядел за мамой и позволил её сердцу сломаться во второй раз. Сколько ещё её сердце будет барахлить, прежде чем совсем заглохнет, как мотор старого драндулета мистера Леблана? Мама слишком много на себя брала и не просила помощи, а мы все и не подумали помочь. Мы забыли, что молчание порой кричит громче просьб.

Но я собирался исправить это. В тридцать один год пора было всерьёз позаботиться о родителях, даже если оба кричат наперебой, что всё в порядке. Врезаться в пожарный гидрант от того, что твоё сердце перестаёт биться, – это вовсе не порядок.

– Ты слишком добра ко всем. – Возразил я на её замечание. – Этот мир съест тебя с потрохами.

– Пусть так, зато я накормлю кого-нибудь, а не зачерствею как старая буханка, о которой все забыли.

– О тебе никто никогда не забудет. – Задохнулся я. Вот он, момент. Терпеть не было сил. Сейчас или никогда. Если не скажу, меня разорвёт изнутри. Желание переполнит меня, как ведро, пока не хлынет через края. – Тебя невозможно забыть.

Эмма явно не ждала от меня таких слов и сидела без движения, без дыхания, без понятия, что я имел в виду. Её кожа раскраснелась от теплоты огня, моя – от внутреннего пыла. Я резко подался вперёд, чтобы коснуться её.

– Эмма…

Телефон оборвал меня на полуфразе. Что б тебя! Пусть весь мир катится к чертям! Но может, он подавал знаки, что ещё не пора? Я снова откинулся к спинке, чуть не совершив очередную ошибку или не сделав что-то стоящее.

Эмма

Как только мы вернулись домой, всё переменилось настолько, что невозможно было находиться в одной комнате. Нас коротило друг от друга, как два оборванных провода, что испускают искры. Джейсон так произнёс моё имя, что я могла бы подумать: он тоже чувствует что-то ко мне.

Но звонок всё испортил, и я не узнала, что он хотел сказать. Джейсону позвонил доктор Эмбри и уже несколько минут проводил подробную консультацию о том, как заботиться о маме в ближайшие дни после выписки. Ещё там, в палате, он казался таким дотошным, что наверняка позвонил каждому Кларку и повторил алгоритм пост-реабилитационного ухода по пунктам.

– Да, сейчас запишу. – Сказал Джейсон в трубку, поднялся и пошёл к столу, чтобы найти ручку и бумагу. Искры тут же прекратили трещать между нами.

Джейсон стал повторять какие-то названия лекарств и царапать буквы на листке. Я с любопытством заглянула за его плечо… и окоченела, хотя камин нагрел дом так, что можно было щеголять в бикини.

Грубоватые пальцы, не такие мягкие как у Уилла, с обкусанными кутикулами, не такими ухоженными как у Уилла, вырисовывали кривоватые буквы, которые я могла бы узнать из тысячи. Тот же наклон влево, тот же завиток буквы «б», тот же длинный хвостик «а».

Быть не может! Джейсон покивал на распоряжения врача, попрощался и положил трубку, а я глядела на него, как в первый раз. Когда же он поднял на меня глаза с той самой желтоватой радужкой вокруг карих пуговок, в них отразилось замешательство.

– Что? Почему ты так смотришь на меня?

– Это был ты. – Проговорила я.

И все сомнения тут же отпали.

Джейсон

– Это был ты.

Эмма выдохнула три слова так, словно они не позволяли ей дышать всё это время. Они могли значить, что угодно. Это ты виноват в инфаркте Бетти. Это ты испоганил мне всю жизнь. Это ты вызвал глобальное потепление и голод в Африке.

Но Эмма говорила совсем о другом.

– Это ты прислал мои картины… – На её лице сошлись все знакомые и незнакомые мне эмоции, так что я не понимал, она злится или радуется. Испуганно отошёл чуть назад, хотя хотел бежать вперёд, к ней. – Твой почерк. – Она ткнула пальцем в писульку с названиями лекарств. – Я уже видела его на посылке.

Вот он, момент, которого лучше не найти. Шанс, что больше может не представиться. Я ничего так не боялся в жизни, как этого мгновения, когда впервые признаюсь женщине в своей любви. И ничего не хотел так же сильно.

– Да, это я их купил. Забрёл как-то в «Арт Бертье» и не смог оставить их там.

– Но… почему?

– Не мог позволить этому уроду отобрать то, над чем ты столько трудилась и что любишь всей душой. В этих картинах – вся ты.

– Да нет же! – Тряхнула головой Эмма и разбросала все свои кудри по плечам. – Джейсон, почему ты соврал? Почему Уилл обставил всё так, что посылка от него?

– Это всё сложно объяснить… – Все слова стёрлись из памяти, как следы на запорошенной дороге.

– Ты уж постарайся.

– Я хотел, чтобы ты была счастлива.

– Заставив Уилла врать, что картины выкупил он? – Она запустила руку в курчавую крону волос, прямо как я, когда пытался свыкнуться с какой-то мыслью. – А Париж? Тоже твоя идея?

– Да. Я решил, что ты влюблена, что с ним ты будешь счастлива. Думал, что так помогу твоему сердцу собраться по кусочкам.

– А я-то всё гадала, как Уилл догадался. Не могла вспомнить, что рассказывала о своих детских мечтах. А тебе рассказывала… И вы всё это провернули за моей спиной.

Да, она определённо немного злилась. Её ноздри всегда так забавно раздуваются, когда она пыхтит изнутри.

– Ты должен был рассказать правду. Что это ты купил картины, что это ты знаешь меня, как облупленную, что это ты…

Она запнулась. Мы молчали. Наши глаза искали в друг друге ответы. Сейчас или никогда. Моё сердце разогналось до скорости кометы, прожигающей дыру в атмосфере. Я сделал шаг к Эмме и тихо произнёс:

– Да, я должен был давно сказать тебе, что купил картины…

Ещё шаг вперёд.

– Что знаю тебя, как облупленную…

Ещё шаг, от которого мы оба стали потреблять кислород с таким ожесточением, словно он был последним на планете.

– Что не могу уснуть без наших ночных разговоров…

Последний шаг, и мы неприлично близко. Её дыхание смешивалось с моим, её запах пропитывал мой, тепло её тела согревало моё.

– Что тот день, когда ты отравила меня черничным пирогом, был самым прекрасным днём в моей жизни…

Не отрывая глаз от её, я медленно поднёс руку к её лицу и коснулся щеки. Волна дрожи пробежала по каждой жилке, сотрясла током каждый нейрон. Боже, как я мечтал прикоснуться к её коже, ощутить мягкость волос. Больше никаких шагов вперёд. Я пришёл. Я на месте.

– Что я люблю тебя.

Я притянул её к себе и впился губами в её губы. Словно других никогда не целовал. Словно другие никогда не были мне нужны.

И случилось самое невероятное.

Эмма ответила на поцелуй.

Эмма

Медленно, чувственно, нежно. И в то же время обжигающе страстно Джейсон касался моих губ своими. Впитывал мой вкус, словно никогда не пробовал ничего вкуснее. Гладил ладонями моё лицо и прижимал к себе, словно никогда не нуждался ни в чём сильнее.

Мы слились в чём-то целом из двух частей. Изощрённая скульптура, за которой гоняются все охотники за искусством и мечтают выставить в галерее. Её не повторить, не подделать.

Меня целовали немногие мужчины, а этот мужчина целовал слишком многих, но для обоих поцелуй стал откровением. Его руки могли бы забродить по моему телу, желая получить своё, но Джейсон прижимал их к моим щекам, боясь опорочить ту сокровенность, почти сакральность нашей совместимости.

Мы врезались в стол и опрокинули вазу. Она пошаталась из стороны в сторону, но никто и не подумал отвлечься, чтобы спасти её от падения. Никто даже не обратил внимания на звон бьющихся осколков, на вой метели или шёпот камина. Все звуки стали фоновой музыкой для наших голосов.

– Эмма. – Прошептал Джейсон, не разрывая наших губ. И если его отзвук моего имени опьянил, то меня отрезвил до кончиков пальцев.

Пока всё не зашло слишком далеко, за ту грань, за которой наслаждение обращается сожалением, я упёрлась ладонью в его напирающую грудь, и слегка оттолкнула.

– Джейсон, это всё неправильно. – Я сама удивилась, насколько хриплым и неестественным получился мой голос. – Что мы творим?

– По-моему, мы целуемся. – Улыбнулся он в сантиметре от моих губ и попытался достать мои снова, но я не поддалась.

– Да нет же, мы не можем… Я так не могу. А как же Сид?

К Джейсону тоже пришло отрезвленье. Он отстранился и с болью заглянул в мои глаза, словно мучаясь утренним похмельем. Когда сладость выпитого прошла и осталась одна лишь головная боль.

Джейсон

Целовать Эмму – самое правильное применение моим губам. Всё, что творилось в гостиной моего – нашего – дома казалось сюрреалистичной действительностью, параллельной вселенной, пока не столкнулось с реальностью.

Всего одно упоминание о Сид разлучило нас, развело по разным берегам. Мы всё ещё были в сантиметрах друг от друга, но за четыре тысячи миль.

– Я не могу так поступить с Сид. – Сама не веря своей благоразумности, сказала Эмма. – Она моя подруга. Она ждёт тебя в Лос-Анджелесе…

Только не это! Разве здравый смысл что-то значит, когда дело касается любви? Однажды попробовав её на вкус, мне не хотелось останавливаться, а лишь поглощать, объедаться, наполнять каждую клетку тела Эммой. Сид и правда была её подругой, она и правда ждала моего звонка в Лос-Анджелесе, я и правда хотел всё сделать правильно, но один взгляд на раскрасневшиеся от поцелуев губы Эммы воззвал к неправильности.

– Эмма, скажи, что ты чувствуешь? Когда я делаю так… – Я коснулся губами уголка её глаза. Иллюзорно, воздушно, как опустившаяся снежинка на кисточку ресниц. – Или так. – Мои губы оставили более заметный след на её щеке, в опасной близости к размякшей линии её губ. – Или так. – Я ошпарил её рот своим, но она не испугалась обжечься. – Что ты чувствуешь ко мне, Эмма?

– Всё. – Еле слышно ответила она. – Всё, что только можно чувствовать. Не знаю, как это случилось. Когда я влюбилась в тебя, в какую из ночей, что мы проводили вместе на разных краях мира, но я давно испытываю к тебе то, что не испытывала ни к кому. Из-за тебя я порвала с Уиллом.

Больше мне ничего не нужно было слышать.

– Я расстался с Сид. – Соврал я с такой лёгкостью, что сам в это поверил. Я ведь и правда собирался с ней расстаться, так что это не считается обманом, ведь так? – Сказал, что всё кончено, прямо перед тем, как прилететь сюда. Я пытался почувствовать к ней что-то, но это сложно, когда ты постоянно живёшь в моих мыслях.

– Ты правда с ней расстался?

Её рука снова легла на мою грудь, но уже не с намерением оттолкнуть, а притянуть обратно.

– Правда. Всё это правда, Эмма. Я не хочу никого, кроме тебя.

И она поверила в мою ложь. Её пальцы задрожали, когда она нашла подол моей кофты и стала медленно приподнимать. Мы уже касались друг друга раньше, но эти прикосновения стали чем-то новым, ещё неизведанным, как вкус мороженого, которое ещё не пробовал. Кофта полетела на пол, а следом и её кардиган. Мы смотрели друг другу в глаза, пока освобождали наши сердца от лишнего.

Ветер ударил в окно, пытаясь подсмотреть за нами, но я не жадный, пусть смотрит. Как я целую женщину, которую люблю. Как раздеваю её и уношу наверх. В свою спальню, которую ещё не делил ни с одной женщиной.

Порой что-то неправильное приводит к тому, что правильно. И в ту секунду правильными стали наши тела, так идеально совпавшие друг с другом в ворохе простыней.

Эмма

– Ты правда никогда не приводил сюда ни одну из своих подружек? – Удивилась я, устроившись со всеми удобствами на крепкой груди Джейсона.

Несколько часов мы не могли насытиться друг другом, и даже сейчас он поглаживал моё голое плечо, словно боялся, вдруг я исчезну, если он перестанет меня касаться. Словно я соскользну по его влажной от пота груди, испепелюсь рядом с его нагретым бедром.

После того, как мы упали без чувств в третий раз, долго смеялись и спорили, кому идти включать свет. Тьма сгустилась вокруг дома плотной завесой, и было страшно выглянуть в окно, вдруг слой снега подобрался уже до подоконника второго этажа. Но в итоге мы сошлись на компромиссе и включили ночник. И теперь прислушивались к снежной буре снаружи, осчастливленные той буре, что случилась внутри.

В первый раз за вечер сердце Джейсона забилось в диапазонах нормального пульса, а не выскакивало из груди и отдавало боем в каждом клочке тела. Я лежала на его груди и словно врач статоскопом слушала этот стук и подсчитывала удары.

Джейсон во многом успел признаться словами, пока мы прерывались от признаний делом. О своих желудочных спазмах, что одолевали его каждый раз, как он думал обо мне. О ревностных приступах, что терзали его каждый раз, как он слышал имя Уилла. О том, как он думал, что потерял меня, когда я начала отношения, и как всячески пытался забыться в отношениях с Сид. И даже о том, как позвонил Уиллу в рождественский вечер, чтобы оставить подсказки, как сделать меня счастливой вопреки тому, чтобы сам он оставался несчастен.

Другая могла бы разозлиться за ложь и ту аферу, что они с Уиллом провернули за моей спиной. Но разве его поступок – не символ настоящих чувств? Джейсон не хотел вмешиваться, встревать между нами, портить то, что могло подарить мне надежду на счастливое будущее, пусть и не с ним. Никто ещё не делал ничего подобного для меня.

Но его признание в том, что в этой спальне с коллекцией автомобильных моделей, семейной фотографией и всем, что складывается в самого Джейсона, не бывала ни одна из его многочисленных пассий, сразила меня наповал.

– А чему ты так удивляешься? – Усмехнулся он, не переставая ласкать плечо.

– Сложно поверить, что ты не показывал эту комнату ни одной другой.

– Спальня – это ведь личное. Важный шаг. Как познакомить девушку с родителями или признаться, что тебя чуть не убил отряд канареек.

– Значит, в каком-то смысле, я у тебя первая. – Игриво подтолкнула я его в бок.

Он пальцем приподнял мой подбородок и заглянул в самую глубь меня, где уже побывал трижды за последние пару часов. Смешливость прошла, и он стал как никогда серьёзен.

– Ты во всех смыслах у меня первая, Эмма. Чёрт, впервые влюбиться в тридцать лет!

– Это не так страшно, как успеть разочароваться в любви ещё до тридцати.

– Я тебя не разочарую. – Пообещал он.

– Очень на это надеюсь. – После долгого нежнейшего поцелуя, я снова засмеялась: – Эй, значит вы занимались этим в моей спальне? На кровати, где я теперь сплю? Фу. Страшно представить, сколько девушек там побывало.

– Не так и много. За кого ты меня принимаешь? Местного маньяка?

– Ну уж как минимум.

– У меня были женщины, но не столько, чтобы закончились числа. Я никогда не стремился уложить каждую, кого видел на своём пути.

– Очень рада это слышать. И кстати, я придумала новую игру.

– Мне кажется, мы уже сыграли в неё три раза. – За приторную улыбочку и сальность Джейсон схлопотал пинок под одеялом. – Ладно, ладно, что за игра?

– «Я никогда не…». Каждый из нас по очереди будет делиться секретом о том, чего он никогда не делал.

– Это просто, я могу начать. Я никогда не играл в игру «Я никогда не»…

– Я серьёзно. – Ещё один шлепок.

– Хорошо, хорошо! Давай сыграем, только хватит меня колотить. А то я завтра проснусь весь синий, как папа Смурф от твоих побоев. Начинай, раз предложила.

Мне нравилось, что после случившегося между нами ничего не изменилось. Мы оставались теми Джейсоном и Эммой, которые шутили друг над другом, могли болтать обо всём, не прятаться за масками. А возможность обнимать, целовать и раздевать друг друга – приятный бонус. Самый приятный.

– Я никогда не возвращалась домой в Миннесоту. Там похоронены мои родители, но за десять лет я ни разу не навещала их могилы. И от этого меня раздирает на части стыд. Будто я бросила их там. Забыла.

– Почему же ты не съездишь туда?

– Боюсь. Ещё один идиотский страх, вроде страха Рождества или украшения ёлки. Мне страшно, что, увидев их имена на памятниках, я упаду прямо там и уже не встану. В старом доме я забыла альбом с семейными фотографиями. То малое, что осталось у меня от родителей, но даже это не может заставить меня вернуться.

– Мы можем съездить как-нибудь вместе. – Вдруг предложил Джейсон, прижимая к себе ещё крепче. – Я бы хотел познакомиться с твоими родителями. А если ты упадёшь, то я помогу тебе подняться.

– Ты правда пойдёшь на это?

– Ради тебя.

Приливы нежности и любви нахлынули на все органы чувств и поглотили штормом.

– Спасибо. Это очень важно для меня. Может, однажды я решусь. Ладно, что-то мы начали о грустном. Твоя очередь.

– Хорошо. Дай подумать… Я никогда никого не любил.

– Это ты уже говорил, так что не считается.

Джейсон издал что-то вроде взбешённого рыка, но сам смеялся.

– Я никогда не трогал таких мягких и таких кучерявых волос, как у тебя.

– Не совсем то, но принимается.

– Я никогда не видел кого-то более талантливого, чем ты.

– Я могу и зазнаться от твоих комплиментов.

– А как насчёт этого? Я никогда не встречал девушку, которая бы так сильно меня восхищала и так сильно выводила из себя одновременно. Ау!

Джейсон притворно вскрикнул от очередного пинка.

– С тобой неинтересно играть. Все твои ответы сводятся ко мне.

– Всё сводится к тебе, Эмма. – Не знаю, что волновало меня больше, его слова или поцелуи. – А знаешь, есть ещё кое-что. Я никогда не занимался любовью четыре раза за два часа.

Он опрокинул меня на спину и прижал запястья к матрасу, победно нависая сверху и разглядывая моё лицо под светом ночника. Наваждение во плоти.

– Но это ведь можно исправить.

Джейсон

Мы не отрывались друг от друга ни на минуту, как плотно склеенные листы бумаги, сшитые швы разных рукавов или подошвы кожаных туфлей, которые стаптывают годами. Из спальни перебирались вниз, чтобы целоваться у камина, пить вино из запасов и перекусывать тем, что осталось в холодильнике. Снег валил пять часов подряд и отрезал все пути к Деруэй Айленд, так что ни один курьер с пиццей или бургерами не добрался бы сюда, только если бы «Доминос» или «Бургер Кинг» не закупили парочку вертолётов для развозки фаст-фуда.

Чуть больше месяца назад я не знал эту девушку, что нежилась в моих объятьях и тепле огня, но теперь казалось, что я знал её лучше кого бы то ни было. И дело не только в игре в двадцать вопросов, которая помогла нам узнать друг друга лучше. Это какое-то необъяснимое чувство, словно знаешь человека всю жизнь. Словно он идеально скроен для твоих рук. Словно без него не смыслишь дальнейшей жизни.

Я никогда не был заядлым читателем, но в глазах Эммы было написано то же самое, и эти письмена я бы читал и читал без остановки.

– Когда ты уезжаешь? – Спросила она, лёжа на моих коленях перед огнём, пока я игрался с её кудрями.

– Должен был улететь завтра утром. Но как же не хочется…

– И я не хочу, чтобы ты улетал. Только не сейчас.

– Но осталось всего два месяца моей ссылки. – Попытался утешить я нас обоих.

– И что потом?..

Об этом я как-то не думал. Мужчины вообще редко продумывают жизнь наперёд. Не заглядывают за ширму неизвестности, только если за ней не прячется полуобнажённая женщина. За моей ширмой пряталась одна такая. И в отличие от меня, у неё хватило смелости спросить о нашем будущем.

– А потом я вернусь в Берлингтон, и мы будем вместе.

– Да, вот только я уеду в Лос-Анджелес. – Эмма закопошилась и села лицом напротив, уязвимая и румяная от тепла моих рук. – Там мой дом.

– Ты могла бы задержаться.

– Моя жизнь там. – Как-то неуверенно возразила Эмма. – Там моя квартира и кредит, и…

– Твоя жизнь может быть где угодно. Где ты сама захочешь. – Я сжал её руки, чтобы передать свою уверенность. – Тебе ведь нравится здесь, в Берлингтоне?

Ей не нужно было отвечать. В глазах можно было прочесть всё, что угодно.

– Почему бы тебе не остаться? Хотя бы на какое-то время.

Вся романтика на миг отступила в сторону, и перед нами замаячила реальность. Любовь-любовью, но каждые отношения проходят испытания временем и целой кучей проблем, которые нам только предстояло встретить на пути. А что, если мы не выдержим испытаний? Эмма останется в Берлингтоне, а через месяц мы расстанемся? Такая перспектива испугала меня так сильно, что я чуть не выскочил из дома в одних трусах и не побежал до самого Лос-Анджелеса.

– А может я уеду уже завтра, с тобой. – Предположила Эмма. – Если Уилл откажется от моих услуг художника, то мне здесь нечего больше делать.

Мне не хотелось думать о будущем, хотелось просто чувствовать всё то, что я чувствовал рядом с ней. Я прижал Эмму к себе, но что-то меня укололо в грудь.

– У тебя новый кулон? – Удивился я, поглаживая сердце на цепочке, на которое только сейчас обратил внимание. – Ты ведь обожаешь жемчужину, что подарила тебе бабушка Эльма. Почему сняла её?

– Это подарок Уилла. Кулон его матери.

А я-то думал, что избавился от желудочных спазмов. Уилл остался в прошлом, но всё ещё подпитывал мою ревность такими вот мелочами, как новенький кулон, наверняка бриллиантовый, стоимостью в половину моей машины. Подарок, который я бы никогда не смог подарить Эмме.

– Вот оно что…

– Я верну его. – Эмма занесла руки за шею и отстегнула цепочку. – Моя жемчужина всё равно нравится мне больше каких-то там бриллиантов.

– А ты нравишься мне больше всего на свете. – Улыбнулся я, целуя за этот жест.

– Даже больше твоего «порше»?

– Примерно так же. – Пошутил я, за что получил удар в плечо. – Но со своим «порше» я не могу делать так.

И я повалил Эмму на пол, покрывая всю её поцелуями. И мечтая, чтобы это никогда не заканчивалось.

Эмма

Мы договорились не спать всю ночь, чтобы к моменту отлёта хоть немного друг другу надоесть и расставание прошло легче. Но план не сработал. Мы никак друг другу не надоедали, а к утру и вовсе уснули на диване в обнимку.

Разбудил нас телефон Джейсона. Пока он разговаривал с сотрудницей аэропорта, я потянулась и выглянула в окно. Всю ночь нас засыпало снегом. Зима явно разозлилась на жителей Берлингтона и решила отомстить, вывалив норму осадков на три года вперёд. Я с ужасом наблюдала, как снежные вихри носились по полю. Как полчища снежинок забирались на крыльцо. Сугробы выросли на полметра, не меньше, и погребли под собой две нижние ступеньки. За белой дымкой было не разглядеть даже дома мистера Леблана, и я забеспокоилась, как он там. Один, под снежным колпаком, из собеседников – лишь лютый ветер. Нашёл ли он Мейси и не окоченел ли, пока занимался поисками.

– Настоящий снежный апокалипсис… – Пробормотала я сама себе.

– Мой рейс отменили. – Послышалось за спиной. – Как и все сегодняшние рейсы. На штат надвигается какой-то циклон, объявили оранжевый уровень опасности.

– Так значит, ты остаёшься?

Снежный буран приносит неудобства одним, и надежду – другим. Джейсон никуда не летит. В нашем распоряжении останется ещё как минимум день, чтобы насытиться друг другом, если любовью вообще можно насытиться, это ведь не пицца «Четыре сыра».

– Рано радоваться. – Вздохнул Джейсон. – Завтра я должен выступать с презентацией перед этими сахарными батончиками. Если я не явлюсь к девяти на работу, Дирк вышвырнет меня ко всем чертям.

– Но ты ведь не можешь повлиять на погоду.

– Если не найду способа, как это сделать, то могу остаться без работы.

– Эй. – Я прижалась к Джейсону так крепко, чтобы вышибить все его переживания. – Он поймёт, вот увидишь. Зато мы побудем больше времени друг с другом.

– Звучит уже не так печально. Вот только нас может замести по самую крышу.

– Пускай. Я никуда не собиралась выходить. Правда, у нас мало что осталось из продуктов, и мы можем умереть голодной смертью.

– Я не позволю. – С наигранной бравадой сказал Джейсон. – Ты не погибнешь от голода, пока я рядом с тобой. Помню, там завалялась парочка яиц, сыр и что-то зелёное. Как насчёт омлета?

– Ты собираешься готовить?

– Сам в шоке! Но для тебя приготовлю самый вкусный омлет, который ты когда-либо пробовала.

– Надеюсь, это не часть твоего хитроумного плана? Ты затащил меня в постель ради одного этого утра, чтобы отравить меня омлетом в отместку за пирог.

– Если бы я хотел мести, то бросил бы тебя тогда в сугробе. Но я спас тебя ценой своего телефона.

– Ты – настоящий герой, Джейсон Кларк.

– Мне часто это говорят.

– Ладно, тогда займись завтраком, а я кое-что проверю.

– Ты куда? – Спросил Джейсон в полном недоумении, когда я стала натягивать пуховик прямо на пижаму.

– Проверю, как там мистер Леблан.

И пока Джейсон, уже закативший глаза до самого затылка, не успел остановить меня, я всунула ноги в угги и выскочила из дома. Меня тут же откинуло назад порывом ветра. Стихия бушевала беспощадностью. Всё кругом окрасилось в белый, точно мир утратил все краски или я подхватила слепоту. Мне бы пригодилась сейчас связка оленей и сани. До дома мистера Леблана было метров четыреста, но из-за бурана путь казался непроходимым белым болотом. Если я доберусь до него и не превращусь в сосульку, то стану национальной героиней.

На звонки мистер Леблан не отвечал, поэтому я собралась с духом и двинулась в путь. Ощущая себя эскимосом, я пробиралась по сугробам и вязла в трясине из липкого снега. Шаг – и я проваливалась по колено в пуховое одеяло. Пару раз меня чуть не сшибло ветровой волной, но я добралась до крыльца соседа и чуть не выпустила крик победы. То же самое чувствуют альпинисты, покоряя вершину.

Мистер Леблан оказался дома, но завозился с чем-то на чердаке и не слышал звонка.

– Вы нашли Мейси?

– Нет. – Скорбно покачал головой здоровяк, вдруг сжавшись в размерах до кролика. – Она пропала. Боюсь, что уже и не найду её.

– Мне так жаль, мистер Леблан. Могу я хоть что-то сделать для вас?

– Больше не выходите из дома в такую погоду. – С укором пробасил он. – Это опасно. За мной не нужно присматривать.

– За всеми нужно присматривать, мистер Леблан. – Ласково отозвалась я и чуть не обняла этого стареющего ворчуна, но решила, что хватит с него смущений. – Если что-то понадобится, позвоните нам.

– Вообще-то… Есть кое-что, с чем вы могли бы помочь, мисс Эмма.

Я обрадовалась, что смогу быть полезной и отплатить соседу за доброту, но мистер Леблан вперевалку смотался на кухню и вернулся с целой торбой продуктов.

– Я ездил в магазин с утра пораньше, чтобы опередить буран и запастись едой. Но этого много для одного. Возьмите.

– Ну что вы, я не могу.

– Берите же! – Гаркнул мистер Леблан и всучил мне продукты. – За всеми нужно присматривать, ведь так?

Он был так мил, что затолкал меня с едой в свой грузовик и доставил к дому, так что мне не пришлось пробираться по непроходимым сугробам снова. Его машина тарахтела и застревала в море из снега, но справлялась лучше, чем я.

– Смотри, что у меня есть! – Похвасталась я, внося в кухню холод и остатки снежной метели.

– Ты успела сбегать в город за продуктами? – Хохотнул Джейсон, уже перекладывая омлет на тарелки. – Я знал, что ты невероятная, но чтобы настолько!

– Я чуть не умерла на полпути к дому мистера Леблана. Ты слишком высокого мнения обо мне. Там настоящий ад. Это продукты от него.

От меня не укрылось, как рука Джейсона сперва замерла над сковородкой, а потом со всей мочи стиснула деревянную лопатку. Он запросто мог бы переломить её пополам и посыпать яичный завтрак новыми ингредиентами: деревянной стружкой и своей злостью.

– Выглядит аппетитно!

Я поспешила сменить атмосферу на кухне, пока мы не воспламенились от огоньков, что вырывались из носа Джейсона вместе с дыханием. Разобрав пакет с продуктами, где нашлось всё самое необходимое, чтобы пережить циклон: тостовый хлеб первой свежести, масло, бутылка молока, листья салата и овощи, связка бананов и даже клубничный джем, я дополнила тарелки с омлетом всем этим добром. Заняла место за круглым столом, обнюхивая горячие пары от омлета с голодным влечением. Джейсон сел напротив, так ничего и не ответив на мою похвалу. Я уже хотела было приступить к утренней трапезе, как заметила, с каким напряжением Джейсон сжимает губы.

– Ты злишься. – Я просто королева очевидностей.

– Потому что ты носишься с этим стариком, как с дитём малым.

– Почему бы не быть с людьми добрыми, если они добры к тебе?

– Потому что он совсем не добр ко мне. – Джейсон подался вперёд. – И ты знаешь причину. Он сказал тебе. Так может, поделишься со мной?

– Прости, но я не хочу тебя расстраивать.

Он всплеснул руками, разогнав запах поджаренных яиц и сыра вместе со своим негодованием по всей кухне.

– Я расстраиваюсь, потому что полжизни воюю с человеком, и даже не знаю, почему! С тобой он мил, как ангел, а со мной превращается в рогатого дьявола. – Выпалив всё на одном дыхании, Джейсон отчаянно запустил руку в космы: – Эмма, чем я ему насолил?

Плакал наш приятный завтрак вдвоём. В него вмешался третий лишний. Я успела попробовать лишь кусочек омлета, но отложила вилку, решив, что с утолением голода можно и повременить, а с утолением любопытства Джейсона – никак.

– Ты помнишь парня, который устроился в «Прайм-Тайм» восемь лет назад вместе с тобой? Бен. Высокий. Брюнет. Нос горбинкой. На брови небольшой шрам. Старше тебя года на два.

Он уставился на меня так, словно я попросила перечислить все законы физики или назвать все цифры после запятой в числе Пи.

– Шутишь? Это было восемь лет назад. – Позабавился Джейсон моему вопросу. – Джим принял меня на стажировку вместе с девятью другими зелёными студентами, что только выпустились из колледжей. – Джейсон почесал затылок, пытаясь доковыряться до самых недр памяти. – Помню только Энди, потому что он ужасно шутил. И Рика, потому что он всегда приносил с собой пиццу на всех. Наверняка среди нас и был какой-то Бен… А что? Что это за парень?

– А может помнишь парня, который попросил прикрыть его перед этим твоим Джимом Макдугаллом? У вас было что-то вроде решающей презентации, на которой вы представляли свои идеи…

– Это я помню, как вчерашний день. Каждый получил по воображаемому клиенту и должен был состряпать концепцию рекламы, чтобы впечатлить Джима. Тогда-то я и получил постоянную должность.

– Ну так вот, этот парень, Бен, должен был выступать в самом начале, а ты в конце. Он попросил поменяться местами, потому что не успевал к своей очереди. Его маленький сын заболел, и он поехал в больницу.

По мере того, как я пересказывала всё то, что услышала от мистера Леблана, лицо Джейсона прояснялось. За восемь лет многое можно позабыть, и я не винила Джейсона в дырявости памяти, как и в том, что случилось на той презентации. Я ведь знала его. Успела узнать так хорошо, что никакие ошибки или проступки в прошлом не могли повлиять на моё мнение о нём. Не могли уменьшить любовь, что трепетала в сердце, когда я разглядывала его начинающие пробиваться морщинки у глаз. Через тридцать лет они станут такими же глубокими, как у Роджера Кларка.

– Но ты не прикрыл его. – Сказала я. – Бен не успел к своей презентации. Его выкинули из компании, хотя у него были все шансы получить работу.

– Кажется, припоминаю… Парень с маленьким шрамом и новорождённым сыном. Он ещё был единственным женатиком среди нас, носил кольцо и часто отвлекался на звонки домой… – Джейсон поднял глаза на меня. – Но при чём тут этот парень? Какое он имеет отношение к мистеру Леблану?

– Он – его сын.

Джейсон откинулся на спинку стула, всё понимая и одновременно не понимая ничего. Но раз уж он сам просил рассказать правду, то должен был услышать всё до конца, ведь история с увольнением – лишь часть пирога, звено длинной цепи событий, отправная точка вражды, что длилась между Джейсоном и мистером Лебланом с тех самых пор, как он купил дом по соседству.

– И старик злится, что из-за меня его сын не получил работу?

– Он злится, потому что в погоне за амбициями ты позабыл о добропорядочности. Ты ведь мог выступить вместо Бена, но не сделал этого.

– Эмма, я был молод, а это такой шанс! В карьере не бывает поблажек…

– Я не виню тебя. – Мягко сказала я. – Могу не соглашаться с тобой. Я никогда не вырывала работу из рук других, потому не знаю, каково это. Зато знаю тебя, и ты не походишь на злобного парня с корыстными мотивами. Но Бену нужна была эта работа сильнее любого из вас. У него жена и маленький ребёнок, которых нужно кормить, дом, купленный в кредит… – Я обвела глазами кухню. – Этот дом, Джейсон.

– Они жили здесь?

– Да, рядом с отцом. Купили его за немалые деньги и каждый месяц должны были отстёгивать банку круглую сумму. Кредит – лишь полбеды, потому что сын Бена серьёзно заболел. Мистер Леблан не распространялся, чем именно, но они потратили кучу денег на лечение, опоздали с выплатами, у них почти отобрали дом. Потому ты заполучил его по такой низкой стоимости – им нужно было как можно скорее получить хоть какие-то деньги.

Джейсон не смотрел на меня, переваривая вместо своего омлета суровую реальность, о которой он даже не догадывался.

– Бен только выпустился, а ты знаешь, как сложно найти работу новичку. Да и я знаю. Кроме рекламы он ничего не умел, а в Берлингтоне не так-то много мест, куда бы он мог податься. Вот они и подались в Портленд. Только там Бен смог найти должность в рекламной компании. Мистер Леблан распрощался с любимым сыном и его семьёй и видит их реже, чем заключённый – солнце.

– Хорошо. – С жаром выставил ладонь Джейсон. – Может, я поступил и не очень-то в тот раз, но не может же мистер Леблан винить во всём меня? На место в компании был отбор, и я заслужил его. То, что случилось потом… не на моей совести.

– Я понимаю твои чувства, потому и не стала рассказывать. Это не твоя вина. Что ребёнок заболел, что Бен не получил работу, что они переехали на другой конец страны. Но для мистера Леблана всё это стало настоящим горем, а горе делает нас слепыми, заставляет смотреть на вещи по-своему.

– Старик мог бы сам переехать в Портленд. – Пожал плечами Джейсон, уже не так остро реагируя на отношение к нему мистера Леблана. Мои слова о горе возымели эффект, и он обмяк, перестал дымиться как этот остывающий омлет. Каждому порой нужен запал огнетушителя. – Продать свой дом и купить жильё рядом с сыном. Но он выбрал ненавидеть меня, а не уехать вслед за ним.

Эту часть истории мистер Леблан мне тоже поведал, нехотя, отстранённо, не желая, чтобы кто-то лез к нему в душу и копался в ней грязной лопатой.

– Его жена похоронена здесь. – Тихо сказала я, понимая чувства мистера Леблана. Мне тоже было непросто оставить могилы родителей и сбежать, но ещё сложнее было видеть их улыбки, забетонированные в землю, а потом возвращаться в пустоту, в которую превратился дом без бабушки Эльмы. – Он не смог бросить её могилу и уехать. По всей видимости, он сильно любил эту женщину.

– Да уж. – Печально вздохнул Джейсон и взял меня за руку. – Не та история, которую я ожидал услышать. Но спасибо за откровенность. Лучше знать правду, чем теряться в догадках. Но мистер Леблан всё равно мог бы поговорить со мной начистоту или просто быть помягче.

– Знаю, милый. Но он разозлился, когда ты переехал сюда и начал всё менять. А потом ты стал отвечать взаимной злостью, и так вы пришли к тому, к чему пришли. К вашей затяжной войне. Потому я и просила тебя быть с ним помягче. Он хороший человек, как и ты. И когда один из вас смилостивиться и пойдёт хоть на малейшую уступку, ваши отношения наладятся.

– Не знаю, хочу ли я идти на уступки. По крайней мере, не в данный момент.

– А чего ты хочешь в данный момент?

Само солнце осветило моё лицо, когда Джейсон улыбнулся. Посмотрел с обожанием. Коснулся щеки.

– Доедай свой остывший завтрак. А потом у меня есть парочка соображений.

Джейсон

За окном бушевала природа, в доме – такое умиротворение, хоть садись в позу лотоса и лови дзен. Мы весь день прятались от ненастья в своей любви, не уставая от поцелуев и разговоров, хотя постоянный свист ветра уже стал надоедать. Как прилипчивый ребёнок, что целый лень лезет с вопросами.

К разговорам о мистере Леблане мы не возвращались, хотя с благодарным аппетитом подъедали всё, что он нам передал. Через столько лет, пока он играл на моих нервах как на гитаре, я наконец получил ответ, за что старик так меня невзлюбил. Старческий маразм или взбалмошный характер оказались не при чём. Зато я – ещё как при чём.

Бен Леблан ни разу за все эти восемь лет, что я трудом и потом взбирался по карьерной лестнице, мне не вспоминался. Но я его помнил. Хороший малый с золотым ободком на безымянном пальце и умными глазами. Он часто отходил от стола, чтобы поговорить с женой и посюсюкаться с сыном. Он и правда позвонил мне за пятнадцать минут до презентации Джиму и попросил выступить вначале. Но я поступил по-свински. Не потому что так рвался получить работу, а потому что просто забыл. Восемь лет ушло на то, чтобы вспомнить.

Несмотря на то, что моей прямой вины во всём случившемся, не было, её острые зубы подгрызали душу. Это ж надо было купить именно тот дом, где жил парень, которого я, сам того не желая, подставил. Пути Господни, как говорится… может однажды я всё-таки остыну и найду слова для извинений, и мы зароем топор войны где-нибудь на середине наших участков.

Из-за бурана мы с Эммой не смогли навестить маму, но она шла на поправку и голос её звучал бодрее. Раз уж она нашла в себе силы выпытывать про меня и Эмму, узнав от отца, что я не живу с ним, а остановился у неё, – значит, мама действительно выздоравливает. Наверняка уже по всем каналам связи между Кларками гуляют сплетни о наших отношениях, но я взял право пятой поправки и отказался давать показания против самого себя.

Дирк чуть не откусил мне голову прямо через трубку телефона. Не знаю ни одного человека, который бы смог вытягивать самую высокую ноту целых пятнадцать минут, а именно столько он поносил меня и обещал расправиться, как только я окажусь в его кабинете. Мы не могли даже входную дверь открыть, чтобы нас не засыпало снегом, не говоря уже о том, чтобы добираться до аэропорта или запускать железную птичку в воздух, но Дирк мало что понимал во здравом смысле. В его понимании, я должен был найти способ попасть домой до завтрашней деловой встречи. Построить ракету, сдуть снежные облака или добираться пешком до Лос-Анджелеса. Вот если бы до смерти замёрз – тогда другое дело. Отгул предоставлялся тем, кто вдруг отошёл в мир иной. Остальные – извольте трудиться без поблажек.

К ночному вою и стуку мы успели привыкнуть. В тёплой постели, под одеялом с Эммой было не страшно, даже если бы на город напала Годзилла или инопланетяне прилетели с нежданным визитом. Когда рядом тот, кто нужен, ты забываешь о страхах.

Периодически я просыпался и смотрел на Эмму, мирно смотрящей свои загадочные сны. Бывало, её детский носик подрагивал, а губы причмокивали о чём-то вкусном. Всё моё существование сводилось к этому моменту. Я мог бы глядеть на неё часами, но сам проваливался в любовное забвение сна.

Пока в привычный рокот бури не вмешались посторонние звуки. Что-то царапало по дереву. Потом стихало. Но звук повторялся. Скрежет когтей о раму, о дверь, о все поверхности, которые окружали нашу спальню. Я мог бы принять этот адский звук за кошмар, если бы меня не разбудила встревоженная Эмма:

– Джейсон, там что-то скребётся!

Она кричала шёпотом и тычила пальцем в оконную раму. За задёрнутой шторой ничего невозможно разглядеть, да мне и не очень-то хотелось столкнуться лицом к лицу с каким-нибудь монстром или диким зверем.

– Тебе послышалось. – Прохрипел я, откинувшись на подушку.

Но царапанье повторилось. Когти прошлись по дереву. Что-то зарычало дьяволом. Зашипело гадюкой. Заморозило кровь в жилах.

– Или не послышалось… – Я полностью очнулся ото сна и сел в кровати.

Эмма зажгла ночник и укуталась в одеяло, как в непробиваемый доспех. Намёк был послан весьма отчётливо – разбираться с чудовищем снаружи предстояло мне. Прошлёпав голыми пятками к подоконнику, я оглянулся на Эмму, так беззащитно сжавшуюся на огромной кровати, и преисполнился смелости. Взялся за край шторы и досчитал до трёх, хотя готовности увидеть вторженца в нашу частную жизнь так и не появилось. Наверняка там восседал прыткий енот, овладевший навыками паркура, или какая-нибудь птаха, продалбливающая клювом проход в сухое место. На счёт три я резко дёрнул штору в сторону и чуть не завопил, как маленькая девочка.

Два жёлтых глаза-фары впились в меня с одним лишь желанием пробить стекло и ухватиться за горло. Существо зашипело змеёй, вздыбилось и будто выросло в размерах. Свет полной луны, что монетой высыпалась на небосклон прямо из чьего-то кошелька, подсвечивал тёмную шерсть нимбом. Сам дьявол в одной из своих личин – в три утра спросонья этот дикий зверь выглядел именно так.

Но сзади раздался звонкий, такой родной звук. Он по праву занимал первую строчку в моём списке любимых, обогнав убаюкивающий шум воды и бесспорные хиты «Уан Репаблик», лучшей группы всех времён. Эмма не прекращала смеяться из своего укрытия – ну конечно, не её ведь хотели съесть горящие глаза. Я даже вздрогнул, когда она очутилась рядом в одной моей широкой футболке. Слишком много треволнений с пробуждения.

– Ну и чудовище. – Пролепетал я.

– Это всего лишь Мейси.

Когда страшный зверь обрёл имя, я и правда разглядел в нём кошку мистера Леблана. Её трёхцветный окрас темнел на фоне белого света луны и белоснежного снега, что вырастал на несколько сантиметров каждый час.

– Надо запустить её внутрь! – Решила Эмма. – Она там наверняка закоченела, бедняжка. Как же мистер Леблан обрадуется, что она цела и невредима.

– И что я чуть не умер от инфаркта.

– Брось, Джейсон. Открывай окно и затащим её внутрь.

Кошка перестала ломиться в стекло и процарапывать тайный лаз через раму. Она смотрела на нас, как на два куска сочного бифштекса, и поигрывала хвостом, как тигрица, готовящаяся к нападению.

Но когда я повернул ручку и открыл окно, скрип спугнул зверёныша. Она шикнула на нас и спрыгнула куда-то вниз. Мы одновременно выглянули, чтобы убедиться в мягком приземлении, но Мейси копошилась в воронке из снега, пытаясь выбраться наверх.

– Скорее, надо помочь ей, пока она не утонула в этих сугробах!

Эмма уже рванула к лестнице, пока я устало воздыхал по крепкому сну и покою. Эта кошка ни за что не утонет, ведь цель её существования – докучать мне и любыми способами портить жизнь. Если она и погрязнет в снежной пучине, то найдёт способ вернуться с того света, чтобы закончить начатое. У кошек ведь семь жизней. И все семь она положит на то, чтобы свести меня с ума.

Внизу уже вовсю полыхали светом лампочки, а Эмма забиралась в пуховик и просовывала голые ноги в свои меховые сапожки.

– Не дури, Эмма. Ты туда не пойдёшь! – Воспротивился я, слыша хлестания вьюги по окнам и крыше.

– Но её надо спасти!

– Надо так надо. – Принял я неизбежное и двинулся к вешалке с пальто. – Только займусь этим я, а ты будь здесь.

Я всерьёз сомневался в такой уж необходимости спасать это чудище из лап метели, рискуя подхватить воспаление лёгких или потеряться в ледяных дюнах. Но после рассказа Эммы о мистере Леблане, его семье, умершей жене и одиночестве, я ощутил новое чувство, зарождающееся к этому человеку. Искреннюю жалость и сочувствие. Эта треклятая кошка – последнее, что осталось у старика в этом городе. И пусть она исцарапает мне остальные кресла или пометит аммиачным парфюмом мои любимые ботинки, ни одно живое существо не заслуживает холодной смерти в буране.

Вооружившись телефоном, я включил фонарик и ушёл в ночь, как храбрый герой. Меня провожал прямоугольник света, в котором осталась стоять Эмма. Её беспокойный, но такой нежный взгляд согревал мою спину получше зимнего пальто.

Я прохрустел вокруг крыльца к западной стороне дома, где исчезла Мейси. Единственный фонарь занял свой пост слишком далеко, а луна не могла пробиться своим холодным светом через вуаль падающего снега, так что лишь фонарик освещал мой путь. Добравшись до воронки, я заглянул в неё, но кошка куда-то запропастилась. На всякий случай я покопался в сугробе, чертыхаясь и причитая, как ворчливый старикан с артритом, которого вытолкали на мороз в чём мать родила. Голые ноги покалывало от холода до самых костей – воздух тыкал в меня своими ножами, снег засыпался в ботинки и за шиворот, ветер распахивал полы пальто и щекотал грудь.

– Мейси! – Позвал я, словно она обязательно услышит и вернётся.

От воронки разбегались следы и ямы. Кошка пыталась с изяществом пройти по снежным наносам, но проваливалась и оставляла за собой целые колдобины. Я пошёл по её следам бульдозером и уходил всё дальше и дальше от дома в поле. Вот ведь глупое создание! Полночи ломилось в окно, чтобы потом сбежать. Если найду её живой, сам прикончу.

В метрах ста от дома я наконец-то нашёл беглянку. Она застыла на дереве, повиснув когтями на стволе, и смотрела на меня во все глаза. Я представлялся ей страшным чудищем точно так же, как она мне пять минут назад.

– Иди сюда, глупышка. – Как можно более сладострастно позвал я, но она продолжала истуканом сидеть на дереве. – Я хочу помочь тебе!

Когда я приблизился и протянул руку, чтобы снять её и унести в тепло, она снова вздыбила шерсть на загривке и зашипела. Вот уж кто помнил о нашей многолетней междоусобице и не желал сдаваться в плен.

– Не дури, Мейси! Слезай с этого чёртового дерева!

Я снова потянулся к кошке и схватил её за загривок, но она стала царапаться и вырываться диким волком. Острые занозы её когтей впились мне в руку. Я вскрикнул и выронил телефон куда-то в снег. Просто здорово! Второй телефон за месяц пропал без вести в сугробах. Кое-как совладав со зверем, я прижал её к груди и обеими руками стал поглаживать по макушке. Согревшись моими объятьями и нежностью, Мейси наконец успокоилась и смирно задышала около моего сердца. Я облегчённо выдохнул и даже ощутил трепет от её тёплого тела и признательного урчания. Поняв, что я не желаю ей зла, кошка оставила попытки искусать меня до крови и отдалась в мои руки с полным смирением и доверием.

– Вот так! Ты оказывается не такое уж и чудовище, правда? А теперь давай отыщем мой телефон и свалим отсюда, пока нам не отморозило задницы.

Я трижды обошёл окрестности дерева, но телефона и след простыл. Вот ведь ирония. Обменял у метели кошку на мобильник, в котором хранилась вся моя жизнь. Плюнув на него, я поспешил обратно в дом, рассекая наносы как ледокол.

– Ты нашёл её! – Радостно воскликнула Эмма и затолкала нас внутрь, закрываясь от бурана на все замки.

Я распахнул пальто и выпустил животное на пол. Кошка шлёпнулась на лапы, принюхалась к обстановке и, удостоверившись, что здесь безопасно, шмыгнула к любимому креслу, которое исполосовала когтями давным-давно. И почему всех тянет в это кресло? Дрова в камине давно остыли, но кое-какой жар всё же исходил от очага. Кошку вполне устроили эти крохи тепла, и она без зазрения совести улеглась на подушках кресла, свернувшись в улитку.

– Джейсон, ты такой молодец, что нашёл её! – Хотя бы ради этого поцелуя стоило отморозить себе все конечности. – Мистер Леблан очень обрадуется.

– Да, только я посеял свой телефон.

– Опять? – Захохотала Эмма.

– А всё из-за этой адской кошки.

– Никакая она не адская. Ты посмотри на неё.

Эмма опустилась на колени перед креслом и погладила гостью, отчего та замурлыкала и стала облизывать её пальцы. Эмма ко всем умела найти подход. Одно слово, один взгляд – и все кругом околдовывались ею. Даже этот монстр, что угробил мои кресло и телефон. Я с осторожностью почесал Мейси за ухом и получил свою порцию лобызаний.

– Ну, может она не так плоха.

– Утром надо отнести её мистеру Леблану, он наверняка весь распереживался. А пока, давай накормим её. Она столько дней где-то пропадала, наверняка голодная.

– После спасательной операции по вызволению её с дерева, я тоже.

– Разожги камин, а я принесу что-нибудь для ночного перекуса. – Эмма наклонилась ко мне и поцеловала так нежно, что я еле устоял от онемения во всём теле. – Спасибо, Джейсон. Как бы ты ни прикидывался, у тебя самое доброе сердце.

Она первая, кто вообще разглядел сердце под моим не всегда сносным характером. Может, любовь ослепила её. Но даже если так, больше всего мне хотелось, чтобы Эмма никогда не прозрела.

Эмма

– Ты точно не хочешь пойти со мной? – С последней надеждой спросил Джейсон уже в дверях.

Как же комично он выглядел, замотанный с ног до головы в тёплые вещи. А эти щенячьи глаза, хлопающие из-под объёмного шарфа, что он натянул на щёки, так и просили обнять его и утешить. В расстёгнутой молнии торчала мордочка Мейси, которую мы с горем пополам запихали под пуховик, чтобы она не замёрзла и не сбежала в ходе операции по возвращению к своему хозяину.

– Мистер Леблан тебя не укусит. – Погладила я его по плечу. – Но ты должен сделать это сам. Пусть это станет первым шагом к вашему примирению.

– Это целая тысяча шагов по метели и сугробам. – Заныл Джейсон, как малое дитя. – Если уж он не примет мою трубку мира, то я умываю руки.

Кошка проспала с нами в постели всю ночь. И какого бы Джейсон ни строил из себя ненавистника Мейси, я-то видела, как он помурлыкивал ей в такт и почёсывал брюшко, когда та откидывалась на спину в форме шерстяной звезды. Он и сам не знал, какое у него доброе сердце. Ещё одна маска, которую Джейсон снимал хотя бы передо мной.

Узнав о том, что ему самому предстоит вернуть кошку домой, он не особенно обрадовался, но по всей видимости решил поднять белый флаг и прекратить военные действия против соседа. После стольких лет вражды наконец-то наступит перемирие. Если один из них не скажет что-нибудь не то и не поставит под угрозу все мои планы.

Выпроводив эту нелепую парочку из дома, я решила хотя бы ненадолго вернуться к незаконченной картине. Пока Джейсон был рядом, мне не хотелось отходить от него ни на секунду. Но даже если моя карьера художницы в Берлингтоне подходила к концу, я должна была дописать хотя бы последний пейзаж, за который Уилл уже заплатил мне гонорар ещё до отлёта в Париж. До нашего расставания.

Но не успела я сделать и шагу в сторону террасы, как зазвонил мой телефон. Вся радость от последних двух дней тут же выскочила из дома вслед за Джейсоном и хлопнула дверью.

Звонила Сид. От её имени на экране защипало глаза, занемели ступни. Какой же эгоисткой я была! Отдавшись порыву страсти, я проводила время в объятьях Джейсона, хотя должна была утешать подругу после расставания. Должна была рассказать правду о том, что мы теперь вместе. Но сейчас не время. Когда уляжется её обида и горечь, тогда я и расскажу. А сейчас подготовлю плечо, на котором она сможет выплакаться.

– Сид! Привет!

– Эмма, дорогая, до вас не дозвониться!

Странно, голос вполне себе живой и счастливый. И не скажешь, что она переживает не лучшие времена. Может, Джейсон не так-то ей и нравился, если она и не думает горевать о его потере?

– Как твои дела, дорогая? – Спросила я. – Как ты?

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Вот оно. Сейчас она обрушит на меня новость о том, что Джейсон бросил её и уехал, о чём мне было известно не понаслышке, ведь уехал он ко мне.

– Думаю, что Джейсон собирается признаться мне в любви!

– Что? – Чуть не подавилась я.

– Вот именно! Я тоже не могу в это поверить!

– Но… с чего ты взяла?

Волна смешанных чувств надвигалась на меня. Цунами в девять баллов, от которого не уцелеет ни один город.

– Я устроила романтический ужин и даже приготовила тефтели как у его мамы, представляешь? А он вёл себя так странно, всё пытался мне что-то сказать. Уверена, просто не решался признаться в своих чувствах, для него ведь это впервые.

В доме стало жарко, как в парилке или кастрюльке кипячёного молока.

– Но потом случилась эта беда с его мамой. – Продолжала Сид. – Ему позвонил отец, и Джейсон умчался в аэропорт. Кстати, как там миссис Кларк? Я не могла дозвониться до Джейсона, а теперь его телефон и вовсе отключён.

– Джейсон потерял его в снегу. – На автопилоте ответила я, не слыша собственного голоса.

– Опять?! – Сид добродушно засмеялась, но вот мне было совсем не смешно. – У вас там что, йети похищают телефоны?

– Тут начался снежный ураган. Не представляешь, что творится. – Я опустилась на спинку дивана и смотрела в никуда. – Джейсон не смог улететь. Его рейс отменили.

А потом мы целый день занимались любовью под снежными облаками и даже не вспоминали о Сид, маме Джейсона или ком-то ещё. Мир для нас не существовал, только мы двое и никто больше.

Но всё это было ложью. Джейсон обманул меня. Они с Сид всё ещё вместе. Хуже того, она думает, что Джейсон собирается признаться ей в любви. Как же он так мог обойтись с нами обеими! Врал мне в лицо, что любит, лишь бы стянуть одежду и затащить наверх. Я просто была ещё одной из его подружек, которые исчезнут из этого дома так же быстро, как появились. А я уж думала, что сумела разглядеть под его курткой чистое, искреннее сердце.

Но его глаза, его прикосновения, его дыхание на моей коже… Они не могли так нагло и так самозабвенно врать, что бы я так легко во всё поверила. Так смотреть, так касаться и так дышать рядом мог только тот, кто действительно любит. Или я хотела так думать.

Что бы Джейсон ко мне ни чувствовал, он соврал, и эта ложь не была безобидной. Всё, что случилось за эти два дня, стало синонимом слову «измена». Стало самой большой ложью и самой большой глупостью, что я совершила, несмотря на то, что встречалась с Гэбриэлом Бертье и позволила ему себя облапошить. Ведь сейчас разбилось не только моё сердце, но и сердце человека, который столько ради меня сделал.

– Можешь поверить, чтобы я скучала по мужчине, дорогая? – Лепетала Сид в непривычной для себя манере. Обычно она такая сдержанная в эмоциях и во всём, что касается мужчин. Но Джейсон изменил её, как изменил и меня. – Но его нет всего два дня, а я уже скучаю и так хочу закончить тот наш разговор. Он тебе ничего не говорил?

– Почему он мне должен был что-то говорить?

– Ну вы ведь хорошо сдружились, разве нет?

И эта дружба успела развалиться на куски, как расколотое топором полено. Хватило всего одной фразы, одного поцелуя, одного звонка…

– Да, но, Джейсон ничего не говорил…

– Если увидишь его, попроси, чтобы он перезвонил мне. – Попросила Сид, за целый разговор так и не поняв, что со мной что-то не так.

– Конечно.

– Спасибо, Эмма!

– За что?

– За то, что ты нас познакомила. – Сид так и расцветала. Слава богу, мы разговаривали по телефону, и я не могла видеть её вдохновлённого, влюблённого, счастливого лица. Ведь я стала той, кто сотрёт всё это в порошок, как только Сид узнает правду.

– Тогда благодари себя. – Попыталась я придать голосу хоть сотый процент радости подруги. – Это ведь ты отыскала его объявление в интернете.

– И правда! Знаешь, подруга, может, это судьба?

Джейсон

Белый фасад дома мистера Леблана затерялся на фоне безликих полей. Если бы не дымок, вьющийся спиралями из трубы, можно было бы подумать, что внутри ещё спят. Отличный мотив развернуться на все сто восемьдесят градусов и побежать к Эмме с добросовестным оправданием, почему кошка всё ещё прячется у меня под курткой. Но я проделал такой путь не за тем, чтобы выгулять Мейси на своих плечах, а чтобы забыть прежние размолвки с мистером Лебланом и начать всё сначала.

Так я себя и чувствовал. Словно стоял на пороге нового начала, многих новых начал. Эмма влетела в мою жизнь с черничным, отравленным пирогом и перечеркнула всё то, что я знал. Показала, каким могу быть я, каким может быть мир. Тёплым, уютным, ярким. Не только вот этой белизной, что заполонила всё кругом, точно вакуум. Каждую минуту я всё ещё открывал это неиспытанное, неисследованное чувство любви и не знал, к какому именно финалу оно приведёт. Знал лишь одно. У нас с Эммой всё будет хорошо.

Мистер Леблан даже не стал скрывать удивления при виде злейшего врага на своём пороге. Протёр глаза пальцами, отгоняя мысли, что всё ещё спит и видит самый страшный из всех кошмаров.

– Чего надо? – Как всегда, полон радушия и гостеприимства.

– И вам доброе утро, мистер Леблан. – В такое прекрасное утро даже его постная физиономия не могла испортить мне настроения. Ни его надутые щёки, ни сбивающая с ног метель, ни грозящее увольнение. – Я к вам с подарком.

Старик что-то начал ворчать, но тут же умолк, когда головешка его любимицы просунулась сквозь расстёгнутую молнию и приветственно мяукнула.

– Вы нашли Мейси! – Он расправил руки крыльями и потянул их к кошке, как Люк тянул свои к набору конструктора на день рождения.

– И доставил домой в целости и сохранности. – Хвастливо добавил я для полного списка собственных заслуг.

– Где она была?

– Она как-то не обмолвилась. Она у вас очень молчалива, вся в хозяина. – Грозные чёрные маслины его глаз зыркнули на меня из-подо лба, и я решил, что для сегодняшнего примирительного утра шуток, пожалуй, хватит. – Она скреблась в окно спальни посреди ночи. Наверное, замёрзла и хотела погреться. Мы с мисс Эммой забрали её на ночь к себе, накормили салями и напоили молоком, надеюсь, она у вас не соблюдает диету?

Мистер Леблан пропускал все мои остроты мимо ушей, словно у него в перепонках стояли фильтры, которые отсеивали всякую чепуху. Он нянчился с кошкой, обнимая на груди своими ручищами-брёвнами и почёсывал ей шею. Ей богу, начал бы улюлюкать, если бы меня там не стояло.

– В общем, свою задачу я выполнил. Вы уж присмотрите за ней, чтобы больше не убегала. – Я оглянулся на беспокойство погоды, которая явно была недовольна и бесновалась без причины уже вторые сутки. – А то в такой буран и замёрзнуть недолго.

Уже на последней ступени крыльца, когда мой ботинок погряз в бесконечной куче из ваты, за спиной послышалось:

– Спасибо! Это очень много значит для меня.

Впервые со дня нашего знакомства мне совсем не хотелось ни острить, ни злорадствовать. Я лишь кротко кивнул и разглядел такой же кроткий кивок в ответ. Вот оно, новое начало. Всего один шаг – ну или четыреста шагов по непроходимым сугробам – могут перечеркнуть всё плохое и проложить тропинку к чему-то хорошему. Как знать, может, когда я вернусь сюда в феврале, мы с мистером Лебланом станем добрыми пусть и не друзьями, хотя бы соседями.

Поборов в себе желание извиниться за случай с Беном и теми последствиями, что он привнёс в жизнь этого несчастного старика, я поднял ворот и двинулся навстречу метели, навстречу Эмме, что ждала меня дома. Неповторимое чувство: когда кто-то ждёт твоего возвращения. И я спешил как мог, работая ногами, как лопатами. Почти устроил заплыв брасом сквозь снежное море и доплыл до крыльца на последнем издыхании. Меня ждал ещё один счастливый день наедине с женщиной, которую я любил. И которая любила меня.

– Я дома!

Как же приятно кричать это, открывая дверь. Всю свою жизнь я входил в дом, и меня встречала недружелюбная тишина. Я ждал, когда услышу топот пяток Эммы в шерстяных носках. Когда увижу её блестящие глаза и мягкие завитки её волос. Когда она стряхнёт снежную крупу с моих плеч и согреет жарким поцелуем.

Но её пятки не спешили меня встречать. Её глаза не блестели, а завитки стали жёсткими и колючими, как иглы ежа. Её руки не потянулись ко мне, чтобы нежно очистить плечи, а губы сжались в короткий отрезок, где явно очерчивались начало и конец. Она прислонила свою прекрасную округлость к спинке дивана и стояла без движения с телефоном в руке. Радостное предвкушение поддалось тревоге. Что-то случилось с мамой. Или отец попал в аварию по пути на работу. Я ведь уговаривал его купить машину поновее, а его старый драндулет не годился для испытаний снежный тайфуном.

Я тихо снял куртку и почти бросил её на вешалку, следом полетели ботинки. Эмма не смотрела на меня, а приклеилась глазами в невидимую точку перед собой. Лишь подойдя к ней вплотную, я понял, что она наконец меня заметила.

– Эмма, что такое?

Пальцы потянулись к её локтю, но тот с ненавистью вывернулся из моей хватки, точно из лап хищного зверя.

– Я думала, что вижу тебя настоящего. – Болезненно проговорила Эмма, уничтожая меня взглядом, уменьшая до размера противного таракана. – Думала, что ты не такой, как Гэбриэл. Но как я ошибалась.

Пятнадцать минут. Примерно столько меня не было, и всё полетело к чертям. Мне захотелось схватить Эмму за плечи и встряхнуть хорошенько, чтобы выбить эту дурь из её головы. Чтобы заготовленные уничижительные слова вывалились из неё, как горсть монет из дырявого кармана, и никогда не зазвучали вслух. Но мне было не дотянуться до неё. Стоя в полуметре, она умудрилась оказаться за мириады световых лет от меня. И что-то подсказывало, что она не позволит её коснуться.

– Что ты такое говоришь, Эмма? Что произошло?

– Ты соврал мне, Джейсон. – Выплюнула Эмма мне в лицо. – Соврал и бровью не повёл. Заставил поверить, что что-то чувствуешь ко мне. Затащил в постель. А сам до сих пор встречаешься с Сид.

Молния шибанула меня в самое темечко и прожгла зигзагообразную дыру до самого сердца. Я уронил глаза на телефон в руке Эммы. Он дрожал в унисон с ней. Пятнадцать минут… Каких-то грёбаных пятнадцать. Так мало для того, чтобы добраться до соседнего дома. Так много, для того чтобы созвониться с Сид и узнать правду. Я и в правду верил, что моя ложь не всплывёт, как дохлая рыба жабрами кверху? Я ведь сам её и убил. Бабахнул по ней взрывчаткой и заколол острогой.

– Эмма, дай мне всё объяснить. – Взмолился я, ища хоть проблески надежды в её тёмных глазах, но она даже не смотрела на меня. Зелень в них обуглилась до черноты.

– Что бы ты ни сказал, это ничего не исправит, Джейсон. Я думала, что отыскала хоть что-то настоящее в этой жизни. Но и оно оказалось ложью. Эти два дня были ложью. Всё, что было между нами, было ложью.

– Нет! – Пусть она станет вырываться, пусть влепит оплеуху, пусть взорвётся и накричит, но не станет вот так бездушно говорить о том, что всё кончено. Будто ей безразлично то, как я говорил ей о любви, как целовал её в шею, как сплетал пальцы с её пальцами в неразрывный замок. Пусть делает, что хочет, но хотя бы взглянет на меня. И я схватил её за плечи. – Эмма, всё, что было между нами… было правдой. Было тем настоящим, что ты искала.

– Только всё это время ты всё ещё был с Сид. – С непоколебимой выдержкой, ровным как новый асфальт голосом говорила она. – Вынудил пойти на измену. Она ведь моя подруга, Джейсон.

– Я знаю…

– А ты знал, что она ждала от тебя признания в любви?

– Что?!

– В тот вечер, когда ты умчался в аэропорт. – Эмма с такой горечью улыбнулась, что я физически ощутил её муки. – Значит, ты чуть не признался в любви одной, потом выбрал удачный момент, чтобы признаться в любви другой…

– Да нет же, Эмма! – Тряхнул я её. – Не собирался я признаваться ей ни в чём! Я хотел расстаться, слышишь? В тот вечер я собирался бросить Сид, но позвонил отец и сообщил о маме. Я должен был лететь домой и не хотел сводить наше расставание к пятиминутному разговору. Хотел сделать всё, как следует, когда вернусь.

– И как, получилось? – Ядовито хмыкнула Эмма. – Получилось всё сделать правильно?

– Нет. Потому что уже несколько недель я боролся с чувствами к тебе, но так и не победил. Любовь – не самый простой враг. Я прятался в отношениях с Сид, чтобы заглушить боль от того, что ты с Уиллом. Я думал, вы счастливы. Не хотел мешать, ведь больше всего на свете хотел бы сделать тебя счастливой. Но когда ты сказала, что вы расстались… Я правда хотел сперва расстаться с Сид, а уж потом открыться тебе. Но мамин инфаркт…

– Значит, твоя мама всему виной?

– Ты переворачиваешь всё с ног на голову, потому что злишься на меня! – Закричал я от отчаяния. – И я понимаю твои чувства. Но клянусь, я не желал сделать больно ни тебе, ни Сид. Между нами ничего не может быть, потому что я ничего к ней так и не почувствовал. А к тебе…

Я перестал метаться и попытался пробраться взглядом к самому сердцу Эммы.

– А к тебе я столько всего чувствую, что меня разрывает! Это ты называешь ненастоящим?! Да я впервые в жизни кого-то полюбил! Из всех женщин мира я полюбил ту, которая отравила меня пирогом, из-за которой меня поколотили, которая насмехалась надо мной и всегда ставила на место! Нет, Эмма. То, что между нами – самое настоящее, что было в моей жизни.

– Но ты соврал… Ты знал, что измена Гэбриэла разбила мне сердце. И поступил точно так же с Сид, сделав из меня вторую Серену Ван Мейер.

– Да, прости. Прости. Прости! – В третий раз вышла не просьба, а настоящий вопль. Я схватился за голову, не веря, что эти два дня закончатся вот так. – Я идиот. Скотина. Я соврал тебе и всё это время врал Сид. Но ты никогда не станешь второй Сереной Ван Мейер. Ты самая светлая и чистая из всех, кого я знаю!

Я почти упал на колени перед Эммой, сжимая её руки в своих.

– Первым делом, как я вернусь в Эл-Эй, я объяснюсь с Сид. Я всё исправлю.

– Слишком поздно, Джейсон. – Если бы звуки были видимы, осязаемы, то голос Эммы остался бы прозрачным. Она говорила так, будто я для неё больше не существовал. – Бабушка всегда говорила. Тот, кто обманул однажды, обманет снова. Я не хочу больше быть обманутой, Джейсон.

Каждый капилляр в моём теле разорвался, и кровь хлынула фонтаном. Я наполнялся изнутри кровавым месивом, как бокал – вином. Но Эмма не хотела его пить.

– Уходи. – Тихо сказала она. – Прошу тебя, уходи.

Пятнадцать минут, и женщина, которую я полюбил, выставляла меня вон. Если бы я не погнался за этой чёртовой кошкой, если бы не выронил телефон в сугроб уже во второй раз, Сид бы позвонила мне. Не Эмме.

Но, конечно, Мейси ни в чём не виновата, а мне бы лучше посмотреться в зеркало, если я хочу увидеть козла отпущения. В череде «если» самым важным было: если бы я не соврал Эмме о Сид. Это «если» – самое правильное.

Без единого «прощай» или «дай мне время», Эмма просто прошла сквозь меня призраком и закрыла дверь на террасу. Рисование успокаивало её, но можно было даже не надеяться, что через двадцать минут вождения кистью по холсту, она выскочит оттуда на крыльях любви и скажет не уходить. Позволит остаться. Стекло задребезжало, когда хлопнула дверь, и это было самое отчётливое «прощай», что я когда-либо слышал в жизни.

Я тихо подошёл к окнам, что выходили на террасу, и попросил время остановиться. Запомнить плавные линии её спины и каждый рожок кудрей. Эмма сидела ко мне спиной и глядела то ли на мольберт, то ли на хлопья снега, бушующие в безумном танце. Пять минут ушло на то, чтобы собрать кое-что из вещей в спортивную сумку и уйти, как того хотела Эмма.

Мне оставалось брести по снегу до хоть какого-то участка дороги, который успели расчистить, чтобы взять такси до дома родителей. Но меня не волновала буря снаружи так сильно, как буря внутри.

Теперь-то уж точно мы с Эммой встретимся в феврале. Когда она отдаст мне ключи от дома и навсегда уедет из Берлингтона и моей жизни.

Эмма

Весь мир как будто получил новости о нашем расставании в рассылке по почте. Или ветер разнёс слушок по всем знакомым ушам, потому что меня каждый день проверяли заинтересованные лица.

Люк звонил как бы невзначай узнать, всё ли в порядке на полуострове, не оторвало ли нас от суши и не унесло ли в озеро Шамплейн. Вики дозванивалась с плохо продуманными вопросами о Париже, о котором я так и не успела рассказать за те короткие встречи в больнице. Даже Бетти специально скорее выздоравливала, чтобы объявлять о своих успехах в реабилитации и заодно допытываться, не помирились ли мы с Джейсоном.

Мистер Леблан и вовсе всех переплюнул и вкалывал мне такие дозы заботы, что хватило бы на целый приют для бездомных животных. Как он-то прознал про нашу ссору – загадка, которую не разгадать без бутылочки бурбона и долгой беседы, но меня не тянуло ни к одному, ни ко второму.

– Я не сильно жалую этого парня. – Говорил мистер Леблан о Джейсоне. – Но он просил присмотреть за вами, когда уезжал. А я ему должен за Мейси, так что придётся вам терпеть меня время от времени.

Я полностью ушла в рисование и к концу недели закончила сразу две картины, хотя до сих пор не знала, в силе ли наш деловой договор с Уиллом. Мне было плевать на гонорары, которые я могла не получить, но каждый стежок пейзажа на холсте вытягивал из меня ту черноту, что осталась после ухода Джейсона. Рано или поздно я наберусь смелости позвонить Уиллу, но сейчас мне не хотелось не видеть, не слышать никого. В какой-то момент я просто перестала подходить к телефону.

Джейсон писал и чаще звонил, но не мог пробить мою стену молчания настойчивостью. К чему разговоры, когда и так всё ясно? Единственный мужчина, который от начала до конца был со мной честен, в конечном счёте поступил как все – обманул. Точка поставлена. Я не собиралась дописывать к ней ещё две, чтобы оставить после нас троеточие.

На пятый день затворничества в доме Джейсона и в своей голове, я всё же приняла решение действовать. Болтаться в подвешенном состоянии на тонкой нити – не для меня. Пусть уже эта нить перестанет раскачиваться или её разрубят к чёртовой матери.

Снежный циклон, что набросился на нас с севера, из самой Канады, затих ещё вчера. Так же внезапно выключил все свои пушки, как и включил в начале недели. Город откапывался от последствий, пока такси черепахой ползло по каше из размякшей под колёсами хляби. Четыре дня я не видела его, заключив саму себя в тюрьму на Деруэй Айленде, а казалось, что прошло гораздо больше. В горести время тянется куда медленнее, чем в объятьях мужчины, который пока не успел тебя предать.

Окледж Парк с его роскошными особняками пострадал от непогоды не меньше, но в чувства его приводили в первую очередь. Сломленные ветки голых деревьев грузили в открытые кузова фургонов, чтобы те не доставляли эстетических неудобств местным богачам. Снегоуборочные махины трижды колесили по одному и тому же маршруту, лишь каблуки дорогих туфель не поскользнулись на подтаявшей грязи. Горничные расчищали крылечные ступени, лишь бы напыщенные хозяева не прикладывали лишних сил, чтобы дойти до своих блестящих и прогретых автомобилей.

У ворот резиденции Максвеллов я отпустила таксиста, но тут же пожалела. Каменные глыбы-столбы зловеще сцепили створки ворот, не желая пускать меня внутрь. Позволит ли Уилл войти с таким внушительным багажом или оставит замерзать прямо на проходной улице в отместку за все обиды, что я нанесла ему своим отказом?

Нажав кнопку на коммутаторе, я приготовилась услышать его гневное «проваливай», но динамик зашипел более старческим и ещё более недовольным голосом.

– Слушаю.

– Гилберт?

Если и был кто-то, кто невзлюбил меня сильнее Уилла, то это его дворецкий, который с самого начала не одобрял мою кандидатуру на пост дамы его господина. Он всячески выказывал своё неудовольствие моим присутствием. Будь то кашель в кулак, который скрывал смешок, когда я спрашивала, какая разница, какого года вино. Или взгляд из-под козырька морщин, которые надвигались на его лоб, когда я протягивала ему пальто. Или высокомерное хмыканье, когда я спрашивала, из чего делают салат «нисуаз».

– Чем могу вам помочь, мисс Джеймс? – Какой официоз! Так говорят только с теми, кто не угоден твоей душе.

– Мне нужно увидеть Уилла. Не могли бы вы впустить меня или позвать его?

– Боюсь, мисс Джеймс, вы не вовремя.

Ну конечно! Теперь график Уилла освободился для важных встреч и подвигов, и наверняка в столовой на втором этаже заседало целое совещание важных шишек, чьи подбородки так же внушительно выпирали, как и их кошельки.

– А когда он освободиться?

– Вы не поняли. Мистер Максвелл уехал. И вернётся домой не скоро.

Уехал и прихватил с собой надежду на мою светлую карьеру художницы. Надо было сразу перезвонить ему и уточнить о своей теперешней роли в открытии галереи. Но я не смогла набрать номер и бездушно поболтать через пластмассу. Спрятаться за расстоянием, как пряталась все те дни после Парижа. Уилл уехал в неизвестном направлении, а куда именно – этот слишком уж верный прислужник ни за что не скажет, словно его местонахождение – тайна государственных масштабов. Уилл уехал и оставил меня стоять с пятью картинами прямо на запыленном снегом тротуаре перед воротами и полным смятением.

– Гилберт, могу ли я оставить кое-что для мистера Максвелла?

Нашла единственный выход я и помахала одной упакованной картиной перед камерами, глазеющими на меня с каждого уголка территории. Остальные прислонялись к моей ноге. Хорошо, что все они были более компактны, чем пейзажи Плайа Дель Рей, которые я выкрала из «Арт Бертье», а потом не сумела запихнуть ни в одну машину.

– Вообще-то, мисс Джеймс, – более снисходительным тоном, чем обычно, заговорил дворецкий. – Мистер Максвелл сам кое-что оставил для вас.

Писк вырвался из глотки интеркома и пронзил децибелами всю округу, так что любой знал, что к Максвеллам кто-то пожаловал. Тонкие зубья ворот отъехали в сторону и пропустили меня на священную территорию, куда не пропускают никого постороннего. В последний раз я была здесь чуть больше недели назад, на кануне отлёта в Париж. Приехала с Уиллом помочь со сборами, а в итоге только и занималась что дегустацией яств умелой руки Гилберта и красным бургундским урожая девяносто шестого. Своеобразное приготовление к вояжу по Франции: кто-то готовит запасную смену носков, а кто-то – рецепторы к настоящим французским деликатесам.

Надо отдать Гилберту должное. Он не стал прятаться в доме и ждать моего прихода. Как истинный джентльмен, выскочил на мороз в одной рубахе и помог заволочь полотна внутрь. Маленький жест добропорядочности, не более, ведь покровительственный изгиб его губ всё так же неодобрительно косился в мою сторону.

– Хотела передать картины прямо в руки Уиллу, но раз уж он уехал на неопределённое время…

Как жаль расставаться с чем-то, во что ты вложил всего себя. Свою душу и любовь. Прозрачная плёнка надёжно защищала рамы от влажности и грязи, но не от моих глаз, что цеплялись за игру мазков и оттенков с материнской любовью. Вполне возможно, я видела пейзажи Берлингтона в последний раз. Как на полотнах, так и вживую. Не присутствовать мне на открытии галереи, если они вообще появятся на её стенах после того, как разрежут красную ленточку.

– Вы славно потрудились.

Я вдруг почувствовала приземлённую фигурку дворецкого прямо у своего плеча. Он снизошёл до того, чтобы зависнуть на моей орбите, и с восхищением оглядывал творения моего пера. Немыслимо! Услышать похвалу от того, кто каждую минуту вашего знакомства глядел на тебя свысока, как благородный сокол на полевую мышь.

– Спасибо, Гилберт. Мастеру всегда приятно, когда его работу ценят.

Он кашлянул, меняя диапазон своего голоса с «высокомерного» на «дружественный», и сказал ещё кое-что, что меня поразило:

– Уильям – хороший мальчик. Я считал своим долгом заботиться о нём после смерти мистера Максвелла старшего. Он для меня как сын, которого у меня никогда не было. Как только вы появились в этом доме, я знал, что вы разобьёте ему сердце. Он никогда ни на кого так не смотрел, как на вас. Но вы не смотрели на него так же.

– У меня и в мыслях не было обижать его или разбивать ему сердце.

Внезапное откровение сбило меня с толку, но почему-то мне хотелось объясниться перед этим человеком не меньше, чем перед самим Уиллом.

– Знаю. Но так уж случилось.

– Так куда же он уехал?

– Залечивать раны подальше отсюда. Но кое-что оставил для вас.

Морщинистая рука дворецкого вложила записку мне в руки.

– Он всё ещё хочет, чтобы вы закончили начатое. И увидев ваши картины, я понял, почему. В вас живёт талант, который сложно отыскать.

Кивнув самому себе, Гилберт оставил меня наедине с посланием и ушёл под предлогом неотложных дел. Я развернула сложенный пополам листок.

Эмма!

Эти несколько недель с тобой стали одними из лучших в моей жизни. Я всё ещё надеялся, что мы сможем всё уладить, но это невозможно, ведь так? Я должен был понять это ещё в тот вечер, когда твой приятель позвонил мне и стал расспрашивать о чувствах к тебе. Когда он с такой любовью рассказывал о твоих мечтах о Париже и просил сделать тебя счастливой. Я просто был не тем.

На какое-то время мне нужно уехать, чтобы переварить всё то, что случилось. Но не хочу, чтобы ты переживала за наш договор. Пусть ты больше не моя, и никогда ею не была, это никак не отразилось на моём отношении к тебе, как к художнице.

Галерея всё ещё нуждается в твоих картинах. Закончи начатое. Осталось три зимних пейзажа. Гилберт распорядится гонораром за них и перечислит всю сумму, как только ты закончишь картины. Я всё ещё надеюсь, что ты согласишься пополнить коллекцию Берлингтона весенними и летними пейзажами, если пожелаешь вернуться сюда.

Надеюсь, в твоей жизни всё сложится так, как ты хочешь. Твой приятель был прав. Ты заслуживаешь счастья. Может, мы ещё встретимся.

Уилл.

Облегчение вырвалось изнутри и освободило тело от многотонного груза вины. Уилл не держал зла. Моя карьера не оборвалась. У меня всё ещё был шанс дописать чистый лист правильными словами.

Я бросила последний взгляд на картины и достала из кармана кое-что ещё, что привезла с собой. Коробочку с бриллиантовым кулоном – семейной реликвией, которой было самое место в стенах этого дома, а не на моей шее. Жемчужинка бабушки Эльмы тепло касалась кожи под одеждой. И куда бы не катилась моя жизнь, хотя бы это было правильно.

Джейсон

И в какой момент всё полетело к чертям? Я ведь уже поднимался вверх по той самой лестнице, но меня вдруг столкнули с последних ступеней, и я кубарем повалился вниз, переламывая себе хребет.

Так я себя и чувствовал. Сброшенным с лестницы и сломленным. С открытым переломом грудины, из которой торчало пару рёбер, а сердце не реагировало на прямой массаж сердца.

Улететь я смог лишь в четверг, когда неблагонадёжные синоптики объявили наконец, что циклон уходит в сторону Атлантического океана, а нас ожидают солнечные дни с умеренными ветрами и стандартным уровнем осадков. Самолёт увёз меня подальше от скорбных сожалений, но я не люблю забывать вещи и дважды проверяю чемодан, так что положил все сожаления с собой.

Эмма не отвечала ни на звонки, ни на сообщения, притворяясь безразличной, занятой или какой угодно, лишь бы не иметь со мной дела. Я думал попытать счастья и приехать лично. От разговора отвертеться сложнее, чем от букв на экране. Но всё бесполезно.

Отец видел, в каком я состоянии, но преисполнился тактичности и больше говорил про футбол, чем про мои отношения с Эммой. Три дня я прожил в детской спальне за пару стенок от него, обнимая подушку и скучая по её любимым крекерам. Надо же, я ведь насмехался над этой её влюблённостью в хрустящие прямоугольнички хлеба, когда только переехал в её квартиру и нашёл пару упаковок в шкафчиках. А теперь сам был не прочь похрустеть ими на завтрак и все остальные приёмы пищи, так что скупил половину полок в местном магазинчике.

Взгляд отца беспокойно обнимал меня, потому что был более склонен к проявлению чувств, чем сдержанный Роджер Кларк. Но я был благодарен за эту сдержанность, за то, что он не лез мне в душу, в отличие от Вики и уж тем более мамы.

Трагедия моей любви поставила маму на ноги быстрее, чем таблетки, прописанные доктором Эмбри. На допросе с пристрастием, в котором Бетти Кларк задействовала все незаконные методы пыток, я раскололся как грецкий орех и рассказал ей всё до последней запятой.

– Дай ей немного времени. – Похлопала мама по руке. – Она остынет и всё у вас наладится.

В её план просочился значительный изъян. Он был несбыточным и недостижимым. По шкале вероятности прощение Эммы затесалось куда-то между розовым дождём, чёрной радугой и моим назначением на президентский пост.

– Откуда ты можешь знать?

– Просто знаю. Я ведь знала, что рано или поздно вы будете вместе, ещё до вас самих.

– Но как?

Мама добродушно засмеялась, глядя на меня, как в детстве. С ноткой теплоты и снисходительности, точно ей известны все премудрости жизни, а мне и за годы их не познать.

– Вы так смотрели друг на друга! – Объясняла мама, заглядывая в свои воспоминания. – А сколько милых вещей вы сделали, чтобы сделать другого хоть на крупицу счастливее. А ваши эти разговоры по сети. – Мама хмыкнула, осуждая нас за любовь к современным технологиям. Сама же она не могла разобраться с электронной почтой, не говоря уже о «Ватсапе» или «Скайпе». Это те премудрости, которые за годы не познать ей. – Ну кто станет полночи болтать с незнакомцем, если не испытывает никакой симпатии? Только вы сами, глупые дети, не могли этого понять. А я знала, мой мальчик…

Постаревшая ладонь задрожала на моей щеке, когда мама приложила руку к моему вспыхнувшему от смущения лицу. Говорить с мамой о сердечных делах!

– Знала, что однажды ты встретишь ту самую девушку, которую сможешь полюбить.

– Да, только я всё испортил.

– Нет ничего непоправимого.

– Её сердце разбито. Снова.

– Но его ещё можно склеить.

– Но я не знаю как. Она не хочет ни видеть, ни слышать меня.

– Ты найдёшь способ.

Джейсон

В пятницу офис всегда заряжается особой атмосферой расслабленности и предвкушения выходных. Более вальяжные позы, более медленные движения, более громкие шутки. Фигуры моей креативной группы растекались по стульям, как порции пива и виски, которые они надеялись заливать в себя вечером. Рубашки расстегнулись на лишнюю пуговку, ведь их тела уже мечтали оказаться в свободных футболках или вовсе без них на берегу океана или у бассейна в каком-нибудь баре на Лонг-Бич.

Но сегодня что-то неладное творилось в «Прайм-Тайм». Еле осязаемый приступ паники охватил столики моих подопечных. Головы попрятались за перегородками и даже особо любопытные носы не высунулись наружу, чтобы поприветствовать своего, пусть и временного, но начальника. Слышались только щелчки мыши и глухие кнопки клавиатур. В таком перенапряжении зажигались и гасли заряженные частицы.

Я подошёл к столу Моны, чтобы разузнать, какой бес заглянул в это место до меня, хотя мог бы и не спрашивать. Секретарша с кем-то увлечённо болтала по телефону и не могла ответить мне напрямую, поэтому накарябала записочку на клочке бумажки и подняла перед собой, попутно махая второй рукой в сторону кабинета Дирка.

Босс вызывает. Немедленно.

Мог бы сразу догадаться. Единственный бес в «Прайм-Тайм» сидел в отдельном кабинете за громадным столом из деревянного массива и сам походил на дерево, вернее, на безмозглое полено. Моя четырёхдневная отлучка и пропуск важной встречи с представителями «Хэлси Натс» раззадорили Дирка и подарили лишний повод меня ненавидеть. Наслаждаясь жизнью в постели с Эммой, я отослал Колину, самому мозговитому из отдела, все данные по презентации энергетических батончиков, чтобы тот выступил за меня и хоть на время спас наше положение.

Но только вчера, купив уже третий по счёту телефон за месяц и восстановив сим-карту, я узнал, что встреча прошла не очень хорошо. Вернее провалилась, как нога в открытый люк, и пока что мы все застряли на проезжей части. В любой момент встречная фура «Дирк Бёртон» могла снести нас и расплющить по асфальту.

На моих подчинённых он уже отыгрался, вот они и не рады даже дышать в этом офисе, не говоря уже о надвигающихся выходных. Теперь настала моя очередь. У самой двери я вновь глянул на Мону, а она подняла ещё одну записку.

Удачи!

Однако лицо её оставалось совершенно бесстрастным, словно всем здесь всё равно, наорут на меня, уволят или скормят львам в зоопарке. То, что мы работали под одной крышей, над одним делом, не сближало нас, не делало из нас приятелей. В Берлингтоне всё было иначе, и я уже заскучал по доброте своих земляков.

Дирк орал на меня двадцать минут, разложив по полочкам все мои признаки некомпетентного руководителя, вставил красочную речь о моём непрофессионализме и негодных навыках рекламщика, а напоследок плюнул личной неприязнью, думая, что ещё мало поизмывался над моей гордостью.

– Ты мне не нравишься, Кларк. – Прогромыхал он уже тише, когда выпустил весь пар и мог с преспокойной совестью усесться обратно на стул. – Сразу не понравился. И я бы с радостью послал тебя назад в твой Бернадон…

– Берлингтон…

– Да мне чхать. – Огрызнулся Дирк. – Но у руководства возникнут вопросы. Мне нужна более веская причина для увольнения. И я страсть как хочу найти её. Так что продолжай в том же духе. Ещё разок свали с работы без официального разрешения, и ты окажешься на улице быстрее, чем я закончу смеяться. И твой идиот Колин облажался по полной с этими батончиками. Исправь всё до вторника. Свободен.

За весь приём на ковре у босса я сказал всего три слова, так что у меня даже не было шанса отстоять свою честь. Вопли Дирка Бёртона наверняка долетели до какой-нибудь космической станции возле Луны, но офисный планктон уж точно слышал всё до последнего звука – Дирк позаботился о том, чтобы растоптать меня если не на глазах, то на ушах всей компании. Макушки креативщиков высовывались из-за мониторов, глаза лазерами прожигали во мне дыры, как в сыре. Мона вскочила на каблуки, когда я шествовал мимо её стола к своему аквариуму, но я только поднял ладонь, как бы говоря: «Без комментариев».

Стул с ортопедической подушкой, которую забыла моя беременная предшественница, –единственный, кто с заботой погладил меня по спине. Мне бы печалиться о судьбе в компании или искать новые идеи для рекламы «Хэлси Натс», но всё, что меня заботило: я двадцать часов как не в Берлингтоне, и Эмма слишком далеко от меня. Проверил телефон. Ни звонка, ни привета. Ещё один человек, которому теперь плевать на меня.

Ты найдёшь способ.

Ошибаешься, дорогая мама. Никакими способами не получить прощение женщины, которую ты обманул. Но я ведь обманул даже не одну, а целых две. И раз одна пока что не хотела отвечать моим мольбам, нужно было разрешить ситуацию с другой.

Я написал Сид и попросил встретиться сегодня после работы на её территории, ведь я обещал Эмме не водить девушек в квартиру, и по сей день держал слово.

В семь у меня! Не могу дождаться. Я скучала.

Сердце обливалось сожалениями за то, что я сделал, и что собирался сделать. Сид думала, я признаюсь ей в любви, но я собирался потоптаться по ней ботинками и расплющить все чувства каблуками. Она меня возненавидит, но ненависть Сид меня не сильно волновала.

Меня ненавидела Эмма. А ненависть любимой женщины – болезнь, от которой не придумали лекарства.

Эмма

Имя Джейсона преследовало меня повсюду.

После расставания с кем-то, пусть вы были вместе так мало и вообще разбежались так глупо, что в пору только смеяться, хочется закинуть воспоминания в корзину с грязным бельём. Ты вроде бы их уже не носишь, но все запахи и свидетельства, что ты их надевал, всё ещё пропитывают их. Достаточно просто выудить со дна и принюхаться, приглядеться, припомнить. А когда приходит время, ты закидываешь воспоминания вместе с пропахшей красками футболкой и простыни с ароматом Джейсона в стиральную машину, наполняешь барабан под завязку и включаешь бережный режим стирки. Ведь ты не хочешь порвать их или оставить затяжки. Просто отстирать и больше не помнить.

Но сложно не помнить того, о ком тебе напоминают каждую минуту твоего существования.

Когда с утра пораньше заходит мистер Леблан с Мейси под одной мышкой и своим кукурузным хлебом – под другой, и смущённо говорит:

– Джейсон просил проведать вас и проверить, чтобы вы ели хоть что-то более съедобное и питательное, чем крекеры и кофе.

Или когда ты заезжаешь к Бетти в больницу, чтобы помочь ей собраться и выписаться из бездушных стен, а в ответ слышишь одни лишь нравоучения:

– Все мы заслуживаем прощения, дорогая. И даже такие тюфяки, как Джейсон. Глупо из-за обид и ошибок упускать настоящую любовь.

Или когда звонит Люк и со смесью любви и издёвки, которую постоянно замешивают братья, посмеивается:

– Джейсон идиот. Не знаю, что он там натворил, но знаю о своём братишке одно: он может сделать что-то не подумав и потом расплачивается за последствия. Не усугубляй эти последствия для него, если можешь. Уверен, ему сейчас тоже несладко.

И никуда было от него не спрятаться. Джейсон просочился в мою жизнь отравой, раковыми клетками, что отвоёвывали всё большие территории себе. И лечение не помогало, потому что чувства к нему не прошли, а лишь усилились, перемножились на злость и обиду. Говорят, от любви до ненависти всего один шаг. Но можно ли любить и ненавидеть кого-то одновременно? Любить в человеке всё, но ненавидеть один лишь поступок.

Так как Бетти получила чёткие инструкции соблюдать если не постельный режим, то хотя бы покой, то в ближайшее время можно было не рассчитывать на угощения от неё. Не то чтобы я могла поискать в себе хоть какие-то кулинарные навыки или повторить вкуснейшие блюда Бетти на кухне Джейсона, но нужно было хотя бы подумать о том, чтобы прокормить себя чем-то более съедобным и питательным, чем крекеры. Вот блин, даже тут Джейсон лезет в мои мысли.

В «Маркет Баскет» я взяла тележку на колёсиках, которая оказалась неуправляема и неподвластна моим командам. Возможно, она знала, что мне нужно, лучше меня самой, потому что её постоянно тянуло в отдел шоколада и вина. Там бы я точно нашла что-то съедобное, неимоверно вкусное и подходящее для зализывания ран, но вряд ли оно сошло бы за питательное. Пришлось подобрать слюни с пола и пройти мимо, к отделу овощей и фруктов.

Через полчаса тележка начала не только убегать от меня, но и уныло поскрипывать от всего, что ей пришлось тащить на своих женственных плечах. Затолкав внутрь бананы, ананас и пакет яблок «Голден», которые я так любила, я собрала целый овощной коктейль, чтобы одним махом восполнить все запасы витаминов, которые истощились после вынужденной диеты на омлете и остатках запеканки во время бурана. Лучше было бы заехать за ними на рынок, но к такому позднему часу все фермеры уже разбежались по домам.

Мистер Оливер уже убрал все баночки с мёдом всех сортов в багажник хлипенького фургончика и отвёз через мост в Уинуски, откуда был родом. К ужину его ждала семья из жены, тёщи и трёх детишек, да кокер-спаниеля с ушами-метёлками, что вечно таскались по земле.

Боб Карпентер, самый рыжий и самый краснощёкий из всех, с кем мне довелось повидаться за всю жизнь, закончил свою сырную распродажу, которую устраивал в последний час и поспешил домой к жене, о которой столько рассказывал, что мне казалось, я знаю эту женщину лучше самой себя.

Аделаида Бишоп, почти единственная женщина-торговка на рынке Берлингтона, просила называть её Эдди с той же самой улыбкой, с какой могла втюхать баночку корнишонов даже тем, кто не любил соления. Я не поклонница этих закусок из банки, но каждый раз покупалась на её маркетинговые уловки и природное обаяние, так что в подвале Джейсона уже стоял рядок закатанных томатов, маленьких огурчиков и кукурузных початков в соке чего-то там.

Я перезнакомилась с большей половиной фермеров и уже получала скидку в несколько процентов в придачу к приятной беседе. Вот только рынок – проходной двор слухов и сплетен, и вчера я уже выслушала мудрые советы об отношениях и мужчинах от всех, кому не лень. Пытаясь забыть Джейсона Кларка, я натыкалась на него повсюду. В этом прелесть и ужас маленького города. Тебе не спрятаться ни от людей, ни от воспоминаний, ни от самого себя.

Так, что дальше по плану? Пара замороженных стейков, филе индейки, тунец в банке, хлеб, йогурт, яйца, маргарин и ещё с десяток продуктов, которые я не съем и через две недели.

Но у меня были добрые намерения – отплатить добром за добро. Мистер Леблан подкармливал меня своим кукурузным хлебом и сэндвичами с ветчиной, а Бетти и вовсе возила свои домашние угощения весь предыдущий месяц, хотя у неё и так было забот невпроворот. Теперь другие должны были позаботиться о ней, так что я собиралась устроить кулинарные курсы прямо у себя на кухне. С первого раза филе миньон или крокембуш мои руки, конечно, не осилят, но что-то более простое, вроде запеканки или кексов с шоколадом вполне могут попробовать.

Под конец своих плаваний меж стеллажей на неповоротливом крейсере я всё же не удержалась от её плавных намёков и заглянула в отдел шоколада и печенья. Раз уж я запаслась витаминами, то можно побалансировать вредностями.

Наверх тележки я накидала любимых крекеров, стопку шоколада и мармеладных мишек. Увидев ряд разнокалиберных «Поп Тартс», я вдруг почувствовала тошнотворные волны в желудке, но не от противного вкуса печенья, а от того, что даже чёртова еда нашёптывала имя Джейсона. То же самое случилось в алкогольном отделе, куда я зашла за парочкой бутылок вина, которые продержат меня до февраля, до момента, когда пора будет уезжать домой. В настоящий дом.

«Эван Уильямс» вдруг обрёл языковые познания и тоже заговорил со мной о Джейсоне. «Самое время набурборниться», – гласила картонка над ценником. Я не удержалась и прыснула, от смеха и от раздражения одновременно, напугав старичка, который выбирал себе вино в пакете. Реклама Джейсона добралась и сюда. Глупое словечко, что я выдала во время нашего видеоразговора, разлетелось по всей стране и стало девизом компании-производителя бурбона. Кто бы мог подумать!

Вспомнив о том, что початая бутылка в баре Джейсона давно опустела, я взяла и «Эван Уильямс» в придачу к своим постыдным покупкам в духе Бриджет Джонс. На них можно было вешать ценник «Для разбитого сердца. Дважды».

До кассы тележка доехала в полном изнеможении и упадке сил. Я чуть остановила её в паре сантиметров от ног высокого и худощавого мужчины в драповом пальто и кашне, замотанном в небрежной спешке так, что оно ничуть не грело, а лишь создавало видимость утепления. Стрелки на его отглаженных брюках были так опасно остры, что могли бы порезать кого-нибудь от одного касания.

Он взял стандартный набор холостяка – шестиглавую связку пивных жестянок, коробку сухих колечек со вкусом клубники на завтрак и круассаны «Севен Дэйс». Да уж, набор ещё похлеще, чем мой. Мужчина совсем не выглядел тем, кто пьёт пиво из банок и закусывает ненастоящими круассанами. Я ела настоящие в Париже, и эти из коробки походили на подошву моих угг, как по виду, так и по вкусу.

Мужчина шипел что-то в трубку, и я порадовалась, что ни я на той стороне линии, а стою себе и не попадаю в чёрный список всех, кого он недолюбливает. Я бездумно разглядывала товары, которыми обычно заманивают детишек на выходе с кассы, и даже не вслушивалась в гневные речи парня передо мной, пока не услышала:

– Кларк не должен остаться, слышишь? Такой был уговор!

Джейсон

Бури наведываются в Лос-Анджелес нечасто, а торнадо закручивает местный жаркий воздух и вовсе меньше десяти раз в год. Чем ближе время близилось к семи вечера, тем сильнее мой внутренний анемометр настраивался на предстоящий ураган и улавливал колебания ветра в радиусе квартирки Сид с точностью до миллиметра в секунду.

Эпохальная выволочка от босса имеет свои маленькие преимущества. Как минимум до конца рабочего дня ни одна живая душа не станет тебя трогать и лезть со своими идиотскими вопросами, как я держусь, или предложениями, а давайте сделаем так. Если бы не аквариумные стены, через которые мир за моим кабинетом раскрывался как на ладони, я бы и вовсе подумал, что все унесли ноги, захваченные пятничной лихорадкой. Но головы смиренно склонились каждая над своими заданием, и даже Мона выпускала в мою сторону меньше флюидов, чем обычно. Хотя прислала-таки парочку сообщений с нескрываемым намёком, что была бы не прочь меня утешить после такого стресса. На её третье предложение выпить я ответил привычным отказом и ретировался в тот момент, пока она отходила куда-то.

Уже в такси я попытался выключить все приборы измерения ураганов, встречных ветров и торнадо, но даже без них знал, что тряхнёт меня неслабо. Но после вымученного монолога, который высосал у меня десять минут и целый галлон кислорода, Сид лишь опустилась на диван и медленно взяла бокал с красным вином, что успела откупорить к моему приходу. Собиралась праздновать признание в любви, а никак не поминать разрыв отношений.

– Мне так жаль, Сид. – Бесполезные слова, которые произносят все, кто совершает ошибки и не знает, как их исправить. – Но я не тот, кто тебе нужен.

– Вернее, я не та, кто нужна тебе, ведь так?

Обида почёсывала её язык, но не давала голосу разойтись до упрёков и осуждений. Она подняла глаза и взглянула с чем-то, так похожим на понимание, что я восхитился её выдержкой. Любая другая бы уже запустила этот бокал мне в голову или накинулась с кулаками, которые больше способны навести суеты, чем причинить боль. Настоящую боль ведь причиняют не кулаки, а слова и поступки, которые мы совершаем.

– Можешь не щадить мои чувства, Джейсон, правда. – Сид как могла пыталась продемонстрировать улыбку, но вышла стянутая гримаса. – Ты не первый и не последний, кто бросал меня или кого бросала я. Но ты хотя бы сделал это достойно. Не стал приплетать сюда магнитные бури, неподходящий период жизни или полный завал на работе. Ты просто в меня не влюблён.

– Прости, Сид. Я хотел тебя полюбить. – Я опустился на колени перед ней, чтобы наши глаза были вровень. Взял её руки в свои, и она не одёрнула их, как Эмма. Потому что не знала всей правды целиком. Узнай она, как низко и подло я поступил с обеими, уже давно бы запустила свои длинные ногти в моё горло. – Ты первая девушка, которую я вообще попытался впустить в своё сердце.

– Вот только оно уже оказалось занято.

Я открыл было рот, но Сид остановила меня.

– Только не говори, что тебе жаль. И не извиняйся. Эти недели с тобой были одними из лучших моих отношений, пусть и не привели никуда дальше этого дивана.

– А ты скрасила моё пребывание в Лос-Анджелесе. – Улыбнулся я самой искренней из улыбок, ведь не кривил душой. – Я никогда не забуду наших вечеров. Спасибо тебе за всё, Сид.

Все слова были сказаны, по крайней мере, все важные слова, пусть часть правды я и оставил при себе. Ложь во спасение никто не отменял. Пусть лучше хоть один из нас троих остаётся в блаженном неведении и просто считает меня донжуаном, околдованным незнакомкой. Правда порой не так важна, как те чувства, которые удаётся сохранить в человеке.

Я поцеловал Сид в щёку и в последний раз окунулся в дымку её сладковатых духов «Шанель №5» – других она не признавала. На губах остался еле ощутимый порошок пудры, которой Сид подкрашивалась по нескольку раз за вечер, что мы проводили вместе. Щека Эммы на ощупь же стелилась шёлком и не оставляла на губах ничего, кроме сладкого послевкусия. А пахло от неё, как от тюбика краски, ну и немного от молодой яблони – запах шампуни, которой пропитывал её строптивую копну волос.

– Будь счастлива, Сид.

– Ты тоже, Джейсон.

Вино и расстроенные чувства – не лучшая компания для молодой девушки в вечер пятницы. Но с этой минуты я не мог предложить ей ничего больше, кроме как вежливого «прощай».

– Это ведь Эмма?

Я замер на полушаге. Лишь коврик прихожей разделял меня с выходом, и я мог бы схитрить, притвориться, что не услышал и шмыгнуть за дверь трусливой крысой, бегущей с тонущего корабля. Доски моей лодки вовсю скрипели и расходились от разбухших гвоздей. Утонуть можно даже в квартире, в нескольких милях от океана, с медалью по заплыву на сто метров брасом и кролем. Лучше бы я посещал секцию «Как выйти сухим из воды в разговоре с расстроенной женщиной», а не барахтался в лягушатнике и учился нырять щучкой. Второе ещё ни разу не пригодилось мне в жизни так, как первое.

Сид не сводила с меня глаз и, покручивая ножку полупустого бокала, ждала ответа.

– Как ты догадалась? – Отпираться перед женщиной, которая и так всё знает, – глупее не придумаешь.

– Это было не так-то сложно. – Снова эта печальная улыбка. Попытка казаться не такой растоптанной моими ботинками, как есть на самом деле. Из улыбки резко выехала ухмылка. – Вы двое, наверное, последние, кто догадались. Эти ваши видеоконференции по ночам, точное знание биографий друг друга, идеальные подарки и постоянные издёвки. Вы как два школьника, что дёргают друг друга. Один – за косички, другая – за портфель.

Увидев моё смятение, стыд и абсолютное незнание, что сказать, вопреки суровости ситуации рассмеялась.

– Всё было так очевидно? – Спросил я.

– Не сразу. Я стала догадываться после Нового года, но ты же знаешь, как мы женщины любим приукрасить и накрутить себя. Нарисовать розовых фламинго там, где их нет. Я убедила себя, что ты хочешь признаться в любви, просто не поняла, к какой девушке. Теперь вижу.

– Я не хотел, чтобы так получилось. И тем более не хотел, чтобы это вставало между вами.

Не все супергерои носят маски. Или увешивают грудь медалями. Восходят на пьедестал на обозрение всему честному народу. Сид Брэберн стала моей супергероиней. Не каждой женщине подвластно вот так принимать правду, с невозмутимостью и спокойствием. Соглашаться отдать любовь мужчины другой. Отпускать с осознанностью мудреца, прожившего годы и знающего, что всё, что твоё – вернётся. Но Сид знала, что я не вернусь, и всё равно отпускала.

– Ты её единственная подруга, и я возненавидел бы себя, если бы испортил ваши отношения.

– Всё в порядке, Джейсон. Я хочу для Эммы счастья, иначе бы не стала помогать незнакомой девушке из метро, которая шпионит за прохожими и рисует их портреты в блокноте. Просто пообещай мне, что ты сделаешь Эмму счастливой.

Сид делала то, что я пытался сделать для Эммы, когда звонил этому миллионеру и рассказывал о всех её мечтах. Давал зелёный свет на всех светофорах их отношений, лишь бы они вместе неслись в закат. А сам ложился на проезжую часть прямо перед «бентли» и наблюдал, как бампер несётся на меня с намерением расплющить.

– Хотел бы пообещать, но боюсь, что уже всё испортил.

– Никогда не поздно всё исправить.

– Ты говоришь как моя мама. – Улыбнулся я.

– Значит, твоя мама очень мудрая женщина. – Улыбнулась Сид в ответ.

И наши встречные улыбки сошли за жирную точку в конце предложения. Идеальное окончание отношений.

Но едва оставив эту улыбку за закрытой дверью, на душе стало так паршиво, как бывает, когда всё, что можно, идёт не так. Когда ты закрыл слишком много дверей и теперь не знаешь, куда идти.

Мужчины нередко теряются, упускают дорогу из-под ног, и самое главное в этот момент – начать её искать. Стучаться во все закрытые двери, пока не откроют, или долбить стену под новые. Мне не открывали – Эмма притворялась, что её нет дома и не пускала меня назад. А сил идти дальше или продалбливать стены больше не оставалось. По крайней мере, сегодня.

Совершённые ошибки опасны тем, что, когда не знаешь, как их исправить, они плодятся и размножаются с кроличьим азартом. Наслаиваются друг на друга и ты уже не помнишь, что сделал не так, ведь с некоторых пор всё, что ты делаешь, – не так.

Я достал телефон, что весь вечер хранил верность партизанам и молчал, не передавая сообщений и звонков Эммы. Мог бы позвонить ей снова. В десятый, сотый, тысячный раз. Написать миллионное сообщение. Но я нашёл в списке контактов совсем другое имя и напечатал всего несколько слов.

Ответ пришёл через пару мгновений, и я уже вызывал такси.

Если ступил на путь ошибок, то идти по нему легче, чем пытаться выбраться на обочину или свернуть. И я пошёл по нему до конца.

Эмма

Я не привыкла следить за незнакомцами в общественных местах и уж тем более подслушивать их личные разговоры по телефону с неизвестной третьей стороной. Но, стоя на кассе в «Маркет Баскет», я изо всех сил пыталась сделать вид, что никак не могу решить, что больше хочу – «Сникерс» или «Баунти», а сама тем временем почти приклеилась к спине мистера в брюках-убийцах и пыталась расслышать каждое слово.

Никто не любит стоять в очередях, но как же я обрадовалась, что мне попалась самая длинная, да ещё и с нерасторопной кассиршей, что пробивала товар со скоростью ленивца в самый ленивый день. Периодически она подвисала, как старая программа, отводила очки на самый кончик носа и пыталась свериться с расплывчатой картинкой, что глаза посылали ей в мозг. Пробив красные яблоки по цене жёлтых, она выдохнула всё своё раздражение и начала по новой. Как же я обожала эту даму!

– Ты говорила, что сделаешь всё ещё в декабре. – Мужчина шипел змеёй, думая, что так его будет хуже слышно окружающим. Но я стояла буквально на его плечах, потому от меня не укрывалось ни одно шипение. – За что я тебе плачу?

Ответ не расслышать. Мои шпионские навыки не настолько развиты.

– В твоих интересах закончить всё побыстрее. – Снова зашипел любитель пива и сухих завтраков. – Я выполнил свою часть сделки, а ты выполняй свою. Я уже перевёл тебе аванс, но остальное ты получишь, как только всё выгорит. Как только Кларк исчезнет с моего горизонта.

Я, как правительственная программа по прослушиванию населения, среагировала на одно единственное слово «Кларк» и тут же включила запись. Неужели они говорят о ком-то из тех Кларков, кого я знала? Может, какой-нибудь заместитель Люка подсиживает его и хочет отобрать бизнес? Или Роджера хотят списать со счетов в виду приличного возраста, раз уж он сам не собирается уходить с насиженного места? Или они говорили о Джейсоне?

Очередь двинулась чуть вперёд, и от волнения я чуть не налетела на Острые Брюки, чем бы выдала свой шпионаж или любовь прижиматься к незнакомцам в супермаркетах.

– Остался всего месяц, слышишь?! Если его не выкинут сейчас, то я рискую потерять всё. Макдугалл спит и видит, как бы запихнуть Кларка на моё место.

Я чуть не воскликнула на весь магазин:

– Чего?!

Макдугалл! Не тот ли это Джим Макдугалл, наставник и начальник Джейсона в филиале «Прайм-Тайм» здесь, в Берлингтоне? Человек, что поспособствовал его карьере и помог достать звезду с неба? Не помню, чтобы Джейсон говорил о возможном повышении. Пусть босс и был доволен его работой, но золотых гор и кресла своего заместителя он уж точно не обещал. А этот аферист передо мной уж явно был тем самым заместителем, имени которого я не помнила.

– Значит так, слушай меня внимательно.

Шипение уже походило на настоящий звериный рык. Мы – следующие на кассе, и времени выяснить, что происходит, у меня не оставалось. Я прильнула к Острым Брюкам, ближе – на нос сесть.

– Если на следующей неделе Кларк всё ещё будет числиться в компании, ты не получишь остаток, всё ясно?

Предельно ясно, мистер Плохой парень. Ты пытаешься убрать главного конкурента с пути, чтобы твою лживую задницу не свергли с трона.

– И сделай всё аккуратно. Подозрения не должны пасть на меня. – Он послушал, что загадочный абонент сказал на той стороне провода, и ощетинился дикобразом. – Да мне плевать, что тебя раскусят. Ты знала, на что шла. А вот моё имя должно оставаться в секрете. Если подставишь меня под удар, будь уверена, я умею махать кулаками в ответ. Всё. Жду результата.

Засовывая мобильник обратно в карман, Острые Брюки случайно врезал не менее острым локтем мне в спину. Не успела отскочить вовремя и получила по заслугам. Тем не менее, мужчина ничего не заподозрил, даже пробормотал извинения и подошёл к кассирше.

– Выдался трудный денёк? – С добродушной участливостью поинтересовалась кассирша, с писком пробивая ансамбль из пивных бутылок.

– Вы не представляете насколько.

Погоди у меня! Этот денёк может стать для тебя ещё труднее! С той информацией, что я узнала.

Улыбка Острых Брюк так и источала вежливость и приторную сахарность, хотя полминуты назад он орал на подельницу и замышлял заговоры против коллеги. От этого лицемерия, смены масок прямо у меня на глазах по спине пробежал холодок. Словно кто-то приложил к позвоночнику «Кока-Колу» прямо из морозильника.

Расплатившись за свой странный набор алкоголика-сладкоежки, мужчина ушёл себе, а меня трижды окликали, чтобы я не задерживала очередь. Закидывая продукты в пакеты, я чувствовала себя так, словно стала свидетельницей тайного сговора против страны. Но я совершенно не знала, что делать с этой сенсацией. Позвонить Джейсону и предупредить? Или и дальше притворяться, что меня не волнует ни он, ни его жизнь? Вдруг всего один звонок всколыхнёт всё заново? И во второй раз я уже так просто не смогу сказать «уходи»?

Джейсон

Бутылки предупредительно звякнули где-то в недрах пакета – даже они предостерегали меня от ещё одной роковой ошибки. Но я уже был здесь. Перед дверью очередной женщины. С полным пакетом вина и вины. Но хотя бы одно сердце останется целым, потому что она не собиралась дарить мне его. Только выдать в аренду на ночь.

Как раз то, что нужно. Все эти чувства с Эммой, с Сид… Всё так сложно… Меня не предупреждали, что любовь высасывает кровь вампиром. Что у неё длинные когти и клыки острее зубов Мейси. Что от неё не спасает ни осиновый кол, ни чеснок, ни святая вода. Я слышал, что женское тело помогает, может снять боль или хотя бы притупить её. Я как раз собирался проверить эту теорию на практике. Выйдя от Сид, ответил той, за сердце которой можно было не переживать.

Жду!

Тут же написала Мона, а чтобы доказать своё нетерпение разожгла в конце сообщения три огонька, да смайлик с поцелуйчиком, словно мы – глупые подростки, что тайно встречались в её спальне, пока родители смотрели телевизор на первом этаже. Для длительных отношений её настойчивость слишком пугающа, для отношений на одну ночь – пожалуй, самое оно.

Между квартирой Моны и винной лавкой, куда я забежал за алкогольным запасом, я сделал пит-стоп в первом попавшемся баре. В «МакНиле» мне налили стопку текилы для храбрости. Потом ещё одну. А когда бармен спросил, почему я выпиваю один в пятницу вечером, хотя в моём пакете явно звенящий и опьяняющий подарок для дамы, пропустил ещё четыре под рассказ об Эмме.

И вот я стоял на пороге женщины, которую не любил, чтобы забыть женщину, которую любил, но храбрости так и не набрался, зато просто – набрался. Палец выписал кривую траекторию – никак не фигуру высшего пилотажа – до звонка у двери. Чтобы трижды нажать, мне пришлось трижды податься вперёд, а когда Мона открыла, я чуть не навалился на неё всем своим несостоятельным телом.

– Ого, ты так рад меня видеть, что падаешь в обморок? – Отшутилась она, отпихивая меня в вертикальное положение одной рукой. Вторая рука уже вовсю готовилась к моему приходу и сжимала бокал, на краешке которого обсыхала алая помада. – Вижу, ты готовился к встрече.

Судя по нам двоим, мы оба готовились. Только я прожигал внутренности горючими жидкостями, а Мона натягивала коротенькое платье, наносила боевую раскраску и взбивала волосы в головокружительную волну, от которой укачивало, как на борту рыбацкой лодки в шторм.

– Проходи. – Мона по-хозяйски подтолкнула меня к знакомому диванчику в гостиной. Я перебрал ногами и ни разу не зацепился ни за ножку столика, ни за край ковра, так что мог бы заполучить десять баллов на каком-нибудь конкурсе для пьяниц «Держи себя в руках». – Вина? Или тебе достаточно?

– Я купил какое-то. – Я приподнял пакет и позвенел бутылками, как новогодними бубенчиками. – На целую ночь хватит.

– Боюсь, парень, на целую ночь не хватит тебя.

Мона смачивала каждую фразу в чане соблазнения, но для меня все они звучали так сально, что оставался неприятный осадок во рту. Как когда в один присест съешь целое ведро острых, жирных рёбрышек, а потом пытаешься отпиться. От вульгарностей Моны не отопьёшься и двенадцатиградусным вином.

Желудок так и кричал, что с него хватит горючего, а сердце только поддакивало. Мол, что я здесь делаю? Что забыл в квартире девушки, которая в первый же день знакомства попыталась запрыгнуть ко мне в постель? Пустышка. Красивая оболочка. Хитрая обманка. За всем этим – ничего. Сектор «зеро» на барабане, лопнувший мыльный пузырь. Ни чистых зелёных глаз, ни одной кудряшки, ни шерстяных носков. Высокие шпильки и красная подошва туфель не вызывали во мне абсолютно никакого отклика, а зазывающие длинные ноги Моны превращались в ножки Эммы в короткой пижаме. Когда-нибудь я забуду о чём мечтал в десять лет, как меня пытались убить канарейки и даже как меня зовут. Но ноги Эммы мне уже не забыть никогда. А ведь я их касался когда-то…

– Ты такой задумчивый. – Пальцы Моны перебирали клок моих волос, которые я уже трижды взбивал руками, пытаясь поставить мозги на место.

Мне всучили бокал с вином, и губы сами нашли его край, сами запустились в терпкую кровавую жидкость, от которой свело челюсти. Хотя может это была реакция на Мону. Вся её развязность граничила с пошлостью и скорее отталкивала, чем влекла к себе. Но я здесь как раз за этим. За пошлостью, развязностью, опьянением души и тела. Туманом в голове, в котором потеряется образ Эммы.

Мона пыталась разговаривать, продолжая касаться меня рукой, ногами, но глубже всего в меня проникали её кошачьи глаза. Впервые я прознал, что такое – чувствовать себя куском мяса. Да Мона готова была растерзать меня вместе с одеждой, если я на секунду потеряю бдительность.

А вот Эмма смотрела мягко, с нежностью, в неё хотелось укутаться, а не одёргивать руку, точно от обнажённого провода. Я снова задумался об Эмме и даже не заметил, как Мона перешла в обсуждение Дирка.

– Не обращай внимания. Попыхтит и перестанет. Он всегда таким был, даже… А неважно.

– Даже, что?

– Даже когда мы с ним были вместе. – Блеснула глазами Мона, перебирая мой воротник.

– Постой, ты и Дирк?

– Да.

– Ты и Дирк Бёртон?

– Да, я и Дирк Мартин Бёртон. – Покривлялась Мона и щёлкнула меня по носу. – Мы с ним приятно развлекались, как и мы с тобой сейчас. А потом он вдруг захотел большего, но я не собиралась нянчиться с его беспричинным гневом и самовлюблённостью.

Я не первый, на ком Мона опробовала своё приворотное зелье. Даже непоколебимый и такой недоступный Дирк Бёртон стал доступен и заколебался при виде Моны. На секунду я даже восхитился её навыками соблазнения – захомутать самого большого босса «Прайм-Тайм»! Но на деле это вряд ли тянуло на подвиг. Тем более что Дирк, похоже, перехватывал сигналы Моны в мой адрес и не слишком-то радовался, что его бывшая нашла себе другой объект увлечения.

– А как же устав? – Нахмурился я. – Вас обоих должны были уволить.

– Если бы узнали. – Беспечно пожала плечами Мона и выпила за свой тост. – Но никто не знает. Кроме тебя. Но ты же не расскажешь никому, правда, лапочка? За тобой же водится точно такой же грешок. Давай забудем обо всех, кто там…

Она повела рукой в сторону открытого окна, намекая на весь город и весь мир по ту сторону занавески.

Хорошая идея – забыть. За этим я и приехал в другой район Лос-Анджелеса во хмелю и с пакетом вина. Лучше быть хоть с кем-то, чем одному в пустой квартире Эммы, где каждая пылинка напоминает о ней. Я бы точно закрылся на мансарде и уснул в обнимку с её картинами. А так засну в обнимку с горячим телом и, может, почувствую себя не так одиноко. Ещё паршивее – да. Но пустота не выедет дырку в моей груди.

Я отобрал бокал из хватких пальцев Моны и навис над ней Пизанской башней. Меня так же клонило в сторону, но никто не хотел со мной фотографироваться. Другие губы помогут забыть те, что я целовал. Я выдохнул текилу ей в шею:

– Так чего же мы ждём?

Эмма

Я должна была рассказать Джейсону. Я хотела позвонить ему. Но всё во мне сражалось против этого. Желание услышать его голос с обидой за его поступок. Скука по нему с гордыней, будто и без него хорошо живётся.

Четырежды хватаясь за телефон, я откладывала его назад в карман. Первый раз, когда расплатилась за гору продуктов и отошла от кассы ровно на пять шагов. Второй раз, когда затолкала покупки в такси и сама уселась назад, не слыша ни слова из того, что вещал словоохотливый водитель. Третий – зависнув с пакетом молока над раскрытым холодильником, когда в ходе монолога я всё же решила, что позвонить – единственное правильное решение.

Четвёртый наступил сейчас. Когда я с ногами в шерстяных носках забралась в любимое кресло у разожжённого камина и открыла нашу переписку. Последние пятьдесят сообщений – его. От меня лишь злорадное молчание, будто я не стою и буквочки из написанного, хотя перечитывала каждое предложение по пять раз.

Я люблю тебя, Эмма. Это всё, что имеет смысл.

Ты показала мне того меня, которого я сам не знал. И только за это я навсегда останусь тебе благодарен.

Эмма, ответь, пжл. Не ставь точку в самом начале! Давай поставим точку вместе в самом конце!

Я болван, кретин, идиот, недоумок! Все ругательства придумали ради меня. Прости меня! Прости! Я так виноват.

Мне не хватает твоего голоса перед сном. Я засыпаю в молчании, и оно мне не нравится. Всё бы отдал за один раунд в двадцать вопросов с тобой. Только позвони мне.

Ты показала мне, что такое любовь. Не отбирай это.

И строки, строки слов, от которых тянуло в груди, от которых хотелось набрать его номер и предать здравомыслие. Обманувший однажды, обманет дважды. И будет обманывать снова и снова. А я не хотела снова довериться человеку и потерпеть поражение в собственной вере.

Но та сцена в супермаркете не давала покоя. Что бы ни произошло между нами двумя, Джейсон должен знать, с кем он играет. Какие козни плетут против него. И пусть из подслушанного разговора я до конца не поняла, что задумал этот парень со змеиным голосом, но к гадалке не ходи, не раскидывай карты Таро – что-то нехорошее. Что грозило Джейсону увольнением, а работа всегда оставалась центром вселенной для него. Я должна была переступить через саму себя.

И я переступила. Встряхнувшись, я проверила, как выгляжу в зеркальном отражении бара. Какой бы официальный характер не носил мой звонок, но перед Джейсоном не хотелось выглядеть растрёпанной шваброй. Привести дыхание в нужное русло оказалось более сложной задачей, но я справилась и нажала на вызов.

Долго же не отвечал мне Джейсон. С каждой секундой удары моего сердца звучали всё громче и быстрее. Так нарастает волнение перед выходом на сцену, важным собеседованием или заточением за решётку. О последнем, кстати, я знала из первых рук.

Джейсон не брал трубку, и я уже почти нажала отбой, как всё же гудки сменились значком часиков на чёрном экране. Картинка загружалась, и в предвкушении минуты, когда я снова увижу Джейсона – впервые после нашего расставания тем утром – я подхватила нить беседы в свои руки. Иначе звонок превратится в поток извинений и мольбы, а я не собиралась выслушивать ни то, ни другое и тем более давать ему шанс.

– Привет, Джейсон. – Заговорила я вполне себе уверенно, пока картинка прогружалась. Наверняка что-то со связью, но так даже лучше. С чёрным экраном говорить легче, чем с человеком, которого любишь и ненавидишь одновременно. – Сразу хотела сказать, что мой звонок не имеет ничего общего с нами.

Эта наглая ложь – кочка, на которой мой голос подскочил на целую октаву. Конечно, я юлила и лицемерила. Всё имело что-то общее с нами. Джейсон не стал мне безразличен ровно в ту секунду, как вышел за порог дома. Не перестал быть мне дорог ровно в ту секунду, как я уличила его во лжи. На это потребуется время. Дни, недели, но скорее всего месяцы. Процесс заживления и любая реабилитация – процедура не из лёгких. Особенно когда срываешься на такие вот звонки прямо посреди выздоровления.

– Я звоню по делу… Мне нужно кое-что сообщить тебе.

Часики пропали. Чёрное полотно засветилось незнакомой светлой комнатой с задёрнутыми шторами и спинкой дивана. Вот только по ту сторону экрана смотрел на меня совсем не Джейсон, а какая-то мадам с размазанной помадой и взбитым ворохом волос. На её голых плечах красовались лишь тонкие бретели лифчика, но слава богу обзор открывался лишь до ложбинки над её явно выделяющейся грудью, а всё самое неловкое и непотребное моему глазу обрывалось резкой линией мобильной камеры.

Я так обалдела, что даже не знала, что сказать. Получилось какое-то сдавленное мычание и свист.

– Здравствуйте, Эмма! – Когда-то алые губы шторками разъехались в разные стороны. Улыбка Джокера более приятна, чем эта. – Вы ведь Эмма? Ваше имя высветилось на экране.

– А вы…

Какое мне вообще было дело до того, кто она? Очередная пассия, с которой Джейсон весело проводит время, обманывая Сид или какую-нибудь другую влюблённую в него женщину. Обида укусила за горло, провела болевой захват и надломила что-то внутри. Недолго же Джейсон страдал. Ещё одно доказательство того, что я поступила правильно, выставив его вон из дома и из своей жизни. С некоторыми вещами нужно прощаться, чтобы двигаться дальше.

– О, я его знакомая. – Засветилась девица, от приторности которой мне хотелось вывернуть весь ужин прямо на ковёр. Знавала я таких. Она была как те конфеты, что я вешала на ёлку с бабушкой Эльмой. Красивый фантик снаружи и пластилиновый брусок внутри. – Вы извините, что я подняла телефон, но Джейсон сейчас не может подойти.

Она захихикала в ладошку, словно ничего смешнее не выдавала своим наштукатуренным ртом. Я лишь скупо улыбнулась этому неуместному приступу юмора, в душе мечтая оттягать эту куклу за волосы.

– Я передам ему, что вы звонили.

– Нет! – Почти взвизгнула я. Не хватало ещё так опозориться! Позвонить и наткнуться на его новую бабёнку. Нет уж. Это предел моей гордости. – Пожалуйста, не говорите. Я лучше сама ему потом перезвоню.

И не собиралась. Удалю номер или добавлю в чёрный список – судьбу контакта «Джейсон» можно решить и позже.

– Ну, как знаете. Прощайте!

И вот так новая пассия мужчины, которого я любила, исчезла с экрана, словно разговора и не состоялось. Словно меня отправили в спам. Да чтобы я ещё хоть раз пожалела Джейсона Кларка и решила позвонить ему? Ни в жизни. Эта страница давно перелистнута. История закончилась и не стоит искать ей продолжение. Хэппи-энда не будет.

Джейсон

– Будь осторожен. – Предостерегла Вики обеспокоенным голосом. – Не знаю, что задумал этот парень, но он явно хочет твоей крови.

Я и так был не в духе после затяжных и одиноких выходных, каждую минуту которых я предавался жалости к себе. Та, от кого я ждал хотя бы слова, не писала, а до остальных мне не было дела. Уйдя от Моны утром такой же разбитый, как какой-нибудь «ауди», со всей дури въехавший в отбойник на шоссе, я вернулся в квартиру и проспал до обеда, не желая начинать новый день, в котором не будет Эммы, зато будут боль и сожаления.

Глупые телешоу, наводнявшие все каналы, не спасали от скуки, одиночества и навязчивых мыслей, поэтому я отправился бродить по городу. По тем местам, что Эмма сохраняла на память в своих картинах. По тем, о которых она сочиняла красивые байки и настоящие оды. Так я мог быть ближе к ней, раз уж выкинуть из головы её не получалось. Я даже съездил навестить её бабулю к озеру Шрайн, но она не особо мне помогла советом. Предпочла молчать и высказывать своё присутствие дуновением ветра в ресницах.

В понедельник утром я буквально плёлся в офис, как раб в кандалах, которого подгоняли плетями. Ничто в этом городе больше не радовало меня, особенно работа, что когда-то приносила столько самоудовлетворения и осмысленности. Потеряв Эмму, я потерял весь смысл.

До стеклянных дверей здания, где обитали «Прайм-Тайм» и ещё несколько компаний, я так и не дошёл. Рисковал схлопотать сотый выговор от Дирка за то, что припозднился на две минуты. Звонок Вики не позволил мне войти в двери, а задержал на крыльце.

– Джейсон, ну наконец-то! – Она запыхалась, словно в эту самую минуту бежала десятимильный марафон, хотя по звукам было ясно, что сидела за рулём и везла детишек в школу. Те прокричали «Привет, дядя Джейси!» на фоне. – До тебя не дозвониться!

– Знаю, так и было задумано.

– Ты всё ещё хандришь?

– Если боль от дыры в груди можно так назвать, то да.

– Эмма вернётся к тебе, вот увидишь. – Размякла Вики, но верила в свои слова больше, чем я.

– Она меня ненавидит, Вик. Так что нечего питать пустые надежды.

– Она не ненавидит тебя!

– Тебе-то откуда знать? – Пробубнил я, пропуская спешащих людей внутрь с видом того, кому некуда спешить.

Все они вскакивали по заведённым будильникам такие же заведённые. Лишь бы успеть забросить в рот кусочек энергии, что продержит их до обеда. Разлепить глаза под струями освежающего душа и выбрать подобающий наряд для начала недели. Кто-то – замазать следы бурных выходных, кто-то – неудовольствие от того, что через десять минут уже нужно прыгать в такси и мчаться покорять вершины без страховки, альпинистского снаряжения и помощника, который будет подсказывать, куда ставить ногу.

Ещё недавно я был таким же. Но сегодня так не хотелось взбираться даже на холм, что уж там непокорённые вершины. Я даже обошёлся без душа и подбора чистой рубашки. Провёл рукой по волосам, по трёхдневной щетине – иглы кактуса и то мягкотелее, но к бритве так и не притронулся. Моя жизнь и моя борода – когда хочу, тогда и бреюсь. Зато на завтрак убил целый час, не торопясь разбивая яйца и взбивая их с молоком для омлета, который я готовил Эмме. Просидел над ним, пока часы не накричали на меня со стены, что я опаздываю.

В стекле здания отражался силуэт мужчины, деградирующего в тех бездомных, которыми кишели трущобы Эл-Эй. Ещё пару дней без бритвы и душа, и мне обязательно постелят картонку рядом с каким-нибудь оборванцем в Скид Роу. Я буду драться за кусок помойной пиццы и горланить песни в обнимку с таким же вонючим доходягой, которого поматросила жизнь.

Я еле узнал себя в отражении, но вдруг вспомнил, что разговариваю с сестрой.

– Если бы Эмме было на тебя наплевать, она бы не волновалась за тебя и твою работу, балбес. – Отбрила она.

– Ты можешь всё нормально объяснить?

Эмма волновалась обо мне и о моей работе? Сенсация недели, о которой не написали ни в «Лос-Анджелес Таймс», ни в «Дэйли Ньюс». Я забыл о своём обездоленном отражении и почти вгрызся в телефон.

– Она тебе что-то сказала?

– Сказала, Джейсон. Только я не очень-то поняла…

– Да говори уже!

– Ладно, не надо так орать на меня, братец!

– Прости, просто я опаздываю на работу. – Но не это беспокоило меня больше всего. – А ещё скучаю по ней, как сумасшедший, только она делает вид, что меня не существует.

– Значит, притворяется, раз позвонила мне вчера утром и рассказала о том, что тебя хотят уволить из «Прайм-Тайм». И что для этого собрался целый сговор.

– А? – Только и вырвалось из меня.

Эмма, увольнение, сговор? Какого лешего происходит на той стороне земли?

– Я разорусь ещё громче, если ты нормально всё не объяснишь.

– Ладно, слушай, псих. Вчера утром мне позвонила Эмма. Попросила связаться с тобой и передать, что подслушала разговор одного парня в магазине.

– Что за парень?

– Она не знала его имени, как и то, кто он такой. Но догадалась, что это должно быть заместитель твоего безумного босса.

– Стивен Хартли?

– Не знаю, наверное. Так вот, он разговаривал с кем-то по телефону и требовал, чтобы тебя вышвырнули из компании в течение этой недели. Он заплатил за это, Джейсон.

Вики ни на шутку встревожилась и наверняка отвлеклась от дороги, потому что из динамика послышался резкий скрежет тормозов и гудок клаксона.

– Смотри, куда прёшь! – Рявкнула Вики, напугав меня и детей на заднем сидении сильнее, чем того неумеху-водителя, кому предназначался её гнев. Женщина сметёт любого, кто встал на её пути.

Разобравшись с ситуацией на дороге, Вики снова обратилась ко мне:

– Этот твой Стивен Хартли, если это он, уже выплатил своему подельнику аванс и обещал прислать остальное, но был недоволен, что работа ещё не выполнена.

– То есть, что меня всё ещё не уволили?

– Именно. Пригрозил оставить того второго без денег, если ты останешься в должности. А ещё угрожал расправой, если проболтается, что приказ исходит от него. – Вики дотараторила всё до точки и с ужасом спросила: – Ты что-нибудь понимаешь, Джейсон?

– Кажется, начинаю…

Всё это – одна большая подстава. Командировка в Лос-Анджелес, стычки с Дирком, недовольство клиентов. Кто-то порекомендовал именно меня, но не с добрыми побуждениями, а чтобы обставить всё так, что я худший работник года. Я даже не удивился, что за всем этим мог стоять Стивен Хартли. Эта худощавая крыса с длинным носом и таким же самомнением.

До меня стал доходить смысл слов Джима Макдугалла. «У меня на тебя планы, сынок». Он хотел повысить меня, отдать мне место Стивена, но тот наверняка прознал обо всём и решил вот так избавиться от конкурента. Сослал на другой конец страны в подчинение к тирану, который невзлюбил меня с самого начала. Может, это и был тот, второй? Стивен Хартли и Дирк Бёртон. Блестящий тандем по разрушению чужих жизней.

Переварив всё это за пару секунд, я всё же сильнее озадачился кое-чем другим.

– Почему же Эмма сама мне не позвонила, чтобы рассказать всё это?

– Она звонила, Джейсон.

Но от неё ни одного пропущенного! Ни одного сообщения или даже знака препинания. Полный штиль, как и последние дни.

– Звонила, но ты был занят.

– Что? Я бы запомнил такое, уж поверь.

– Ну не знаю, братец. Эмма сказала именно так. А ещё она казалась расстроенной и даже подавленной. Мне показалось, что у неё что-то случилось.

У Эммы выдались нехорошие дни, а я не был рядом, чтобы разделить их тяжесть, разукрасить их серость. Все эти тёмные игрища с моим увольнением, с моей судьбой в «Прайм-Тайм» отошли на задний план. На переднем теперь всё время оказывалась Эмма.

– Мне пора, братец. – Вздохнула Вики. На заднем плане послышались детские голоса и смешки, а потом слова прощания от племянников. – Просто будь осторожен. Не знаю, что задумал этот парень, но он явно хочет твоей крови.

– Спасибо, что позвонила, сестрёнка. И могу я тебя попросить кое о чём? Это касается Эммы…

– Присмотреть за ней? – Даже за четыре тысячи миль я увидел улыбку на лице Вики. – Поверь, Джейсон, мы все здесь присматриваем друг за другом.

– Поцелуй от меня маму. Я пропал на все выходные и не звонил, но я исправлюсь.

– Она это знает, Джейсон. Люблю тебя. Ты уж разберись там со всем этим. И звони, если понадобится помощь.

Распрощавшись с Вики, я в холодном поту стал листать переписку с Эммой, чтобы найти свидетельство её звонка. Она звонила! Не стала бы врать, но я бы потрудился запомнить, если бы женщина, которую я не надеялся увидеть или услышать до конца своей жизни – или хотя бы до февраля, когда мы обменяемся домами обратно – объявилась в этой самой жизни! Что-то было не так, раз я был не в курсе происходящего.

Раз нашёл то самое свидетельство.

Звонок завершён.

Значилось курсивом в самом конце нашей переписки после массива моих сообщений, оставленных без внимания. А рядом время пятницы. 22:48. Я резко выпрямился, точно мне в позвоночник вонзили палку. Я как раз развлекался у Моны! Вернее, хотел развлечься, отвлечься, увлечься кем-то другим, но до развлечений так и не дошло. Дольше минуты пламенных и неловких поцелуев, когда ноги Моны уже стали перебираться на меня верхом, я оттолкнул её. Спустил её ноги в шпильках на пол, а нас обоих – с небес на землю.

– Извини, Мона, но я не могу. Не хочу. В общем, не сегодня. – И вообще никогда, надо было бы прибавить, но я не стал ещё сильнее обижать девушку, которой только что отказал. – Мне лучше уйти.

Мир завертелся, когда я стал подниматься, но ручонка Моны легла на мою спину и потянула вниз.

– Останься. – Попросила она, словно не о чём не жалея, ни на что не обижаясь. – Зачем тебе уходить на ночь глядя? Просто побудь тут.

Эти глаза Бэмби воззрились на меня в жалостливом заклинании не уходить. Может, Мона и не была той кровожадной пантерой, что затаскивала всех мужчин в своё развратное логово? Она просто не хотела оставаться одна в пустой квартире, ровно как и я. Но ночевать с женщиной, которая мне безразлична, мне не хотелось. Я едва остановил себя от неправильного поступка, как мне предложили совершить ещё один.

– Прости, но, если я уйду, так будет лучше для всех.

– Ну хоть выпей со мной бокал напоследок. Пожалуйста. Мне надоело пить в одиночку.

И снова Мона играла на мужской слабости своими большущими, хлопающими глазами. Бесстыжий манёвр, на который я поддался. Любой бы охотник опустил ружьё при виде этих оленьих глаз. И я опустил своё. Опустился на диван, приведя горизонт в равновесие. Слишком много я выпил за короткий промежуток времени. И теперь несовместимый коктейль из текилы и вина бунтовался в голове.

Мона стремительно выскочила из комнаты и принесла два других бокала уже с белым вином.

– Красное закончилось. – Пожала она плечами, всучив одну из стекляшек мне. Я не стал отнекиваться или напоминать, что принёс с собой ещё две бутылки, а просто исполнил последнюю волю угнетённой женщины перед тем, как уйти. Вот только ушёл я уже утром не совсем в добром здравии и ещё в более недоброй памяти, цепляясь за предметы мебели и заносясь на поворотах. Я мало что помнил после тех «последних» бокалов белого и слов Моны:

– За нас. И за безбедное будущее.

А потом – чернота. Словно я побывал в «нигде». Самый крепкий сон за последнюю неделю одолел меня в апартаментах доступной и грустной женщины, а не дома. Сколько ж мы выпили на посошок, если я отрубился ровно на том месте, где и сидел? Пришёл в себя на диване, без рубашки, зато в брюках. Счёл это добрым знаком и ушёл до того, как Мона проснулась в соседней спальне.

Вот и вся история моей пятничной вылазки. Похождений, чтобы забыть Эмму. Я даже повеселиться теперь не мог, потому что чувствовал, что предаю её.

И оказывается, она звонила! Буквально через полчаса после того, как поднёс последний бокал к губам. Неужели Мона ответила на звонок и даже не удосужилась ничего мне рассказать? Я с ней ещё поговорю. Сегодня «Прайм-Тайм» ожидает ещё одна выволочка, вот только отдуваться придётся моей временной секретарше.

Но я даже разозлиться как следует не смог. Эмма беспокоится обо мне! Это ведь добрый знак, правда? Пальцы тут же забегали по экрану, печатая приемлемое сообщение. Не слишком разгорячённое, вроде:

Ты меня не забыла! Я тебе не безразличен! Я знал! Сегодня же вылетаю к тебе!

И не такое отстранённое, как:

Ты мне звонила в пятницу. Зачем?

Выбрав нечто среднее, я настрочил:

Вики передала мне твои слова. Спасибо, что не осталась в стороне. Это много для меня значит. Может, ты захочешь ответить на мой звонок, чтобы я поблагодарил тебя лично?

Поэт из меня никакой, но я всё же нажал «отправить» и стал ждать, когда под сообщением появятся две галочки, мол, послание улетело. Но вместо этого на экране высветилось зловещее:

Сообщение не доставлено.

Я попробовал снова. И снова. И снова. Но сколько не расправляй страусу крылья, он всё равно не полетит. Если раньше мои попытки связаться с Эммой заканчивались её молчанием, то теперь и вовсе обрубались на корню. Я попробовал дозвониться, но механический голос словно послал меня на знакомые буквы.

Так могло быть только в одном случае. Если Эмма добавила меня в чёрный список, чтобы больше никогда не впускать меня в свою жизнь.

Джейсон

Каждый взгляд на этаже креативного отдела посылал мне недвусмысленные упрёки:

– Опоздал на двадцать минут.

– Ну и достанется же тебе.

– Кого-то сейчас будут убивать.

Я же отвечал полным безразличием, пока шёл от лифтов к своему кабинету. Всё, чего мне хотелось, – так это взглянуть Моне в глаза и спросить, какого чёрта? Вызвать к себе в кабинет и провести маленькую лекцию о том, что некрасиво лазить в чужих телефонах. Но стол моей секретарши пустовал. Её словно сквозняком сдуло в открытое окно, только бумажки и уголки папок остались трепыхать на ветру.

Бросив вещи на рабочий стол, я и не думал приступать к работе. Все эти зажравшиеся идиоты из «Поп Тартс», «Дабл Бабл» или «Хэлси Натс» подождут. Как и Мона со своими оправданиями. Дирк и Стивен спелись, чтобы отправить меня на преждевременный покой. Теперь, зная про их заговор, я мог использовать эту информацию в свою пользу. Как минимум постараться меньше косячить, как максимум… Что ж, надо ещё поразмыслить, как обойтись с непрошенными знаниями так, чтобы выйти сухим из этой взбаламученной воды.

Не успел я присесть на удобную подушку для беременных и хотя бы включить голову, как заметил, что Мона почти крадучись вышла из кабинета Дирка. Хитрая лиса передвигается точно так же, на одних кончиках лап, виляя хвостом, как Мона – своим округлым задом. Уместив его на рабочее кресло, Мона подняла глаза в мою сторону. И я весь похолодел от этого взгляда. Коварство и расчёт – вот что так и сочилось из каждой чёрточке Моны. Она гордо вытянула спину, демонстрируя то ли бесподобную осанку, то ли непоколебимую гордость, и стала что-то печатать на клавиатуре ногтем длиной со строительный кран.

Эта демонстрация силы и достоинства вывела меня из себя, так что обратно уже было не зайти. С чего этот спектакль? Вроде бы только в пятницу мы славно проводили время и не расставались в полной ненависти друг к другу. Обиделась из-за отказа и моего скоропостижного ухода рано утром? Но я ведь и не обещал остаться.

Выскочив из кабинета, я сдерживался как только мог, потому что парочка любопытных глаз подчинённых уже зыркали в нашу сторону. Замерев у стола Моны, я напустил на себя само благодушие и умиротворённость, чтобы выдавить:

– Мона, можно переговорить с тобой минутку в моём кабинете?

– Боюсь, не получится, Джейсон.

В офисе она всегда называла меня мистер Кларк. Не забывала о субординации и осторожности, хоть мы и успели четырежды обойти её стороной, пока развлекались у неё дома.

– Тебя ждёт Дирк. – Ноготь-кран выдвинулся в сторону уже знакомой мне деревянной двери. – Срочно.

Я чуть не зарычал и не воздал руки к небу – вернее, к потолку, ведь над нами громоздились ещё десять этажей. Что на этот раз выдумал его величество Дирк Бёртон? Отрубит мне голову за опоздание в двадцать минут? Это его причина для увольнения, которую он выдумывал на пару со Стивеном Хантли?

Оставив Мону «на десерт», я ощутил себя таким смелым, что Арагорн из «Властелина» мне и в подмётки не годился. Пусть он в одиночку мог зарубить армию орков, зато я собирался противостоять самому злобному и перекаченному гоблину из всех ныне живущих. В Средиземье свои злодеи, в «Прайм-Тайм» – свои.

Лысина Дирка даже не двинулась, когда я открыл дверь. Даже не улыбнулась встрече, когда я поздоровался. Зато злорадно приподнялась, когда дверь хлопнула за моей спиной. Скалистые плечи с победным наслаждением выросли надо мной, когда Дирк встал из-за стола и показал зубы. Так в его понимании выглядела улыбка.

– Дерьмово выглядишь, Кларк.

– Спасибо, я старался.

Ну сейчас начнётся. Ты опоздал. Где ты шляешься. Нужно готовиться к встрече с клиентами, которую ты запорол на прошлой неделе. Я прокрутил все варианты развития нашего диалога, но никак не ожидал услышать:

– Ты уволен.

Молния угодила прямо в меня, так что на пару секунд я просто отключился. Открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но удар пришёлся как раз на область, где формируется речь. Зато мои попытки заговорить или оправдаться пришлись Дирку по вкусу. Его физиономия превратилась в настоящий круг, когда губы растянулись в самой сокрушительной и триумфальной улыбке.

– Уволен? – Наконец я собрал звуки в слово. – За то, что опоздал?

– Как бы я ни устал от твоих опозданий и дерьмовой работы, Кларк, за опоздания я ещё никого не увольнял.

Дерьмовой работы? А как же пять подписанных контрактов всего за один месяц работы? Причём два из них принесли компании такой весомый куш, что о сделках писали в корпоративных чатах и сам Джим снизошёл до похвалы. Похоже, этот парень всё перепутал, и называл дерьмовым мои труды, когда сам не делал ни черта.

– Тогда за что же? – Бесстрашно поинтересовался я.

Всё это происки Стивена Хантли. Они выдумали какую-нибудь идиотскую причину, которую я сумею разбить в пух и прах. Вот и доказательство, с кем всё-таки болтал Стивен в магазине, когда его застукала Эмма. Дирк собирался получить свои денежки за моё увольнение и заодно утереть мне нос, раз уж его бывшая поглядывала в мою сторону. Теперь каждый косой взгляд Дирка на нас на корпоративе или в офисе обретал смысл. Как это, красотка вроде Моны выбрала не красавца вроде Дирка, а меня? Дерьмового работника с трёхдневной щетиной, который общался с мылом и шампунем только по праздникам.

– Вот за это.

К манере Дирка бросаться бумагами мне в лицо я уже успел привыкнуть. Не сводя с меня орлиных глаз, он взял какую-то папку и перекинул через монитор компьютера прямо мне в руки. В прошлый раз он швырялся низкими рейтингами рекламы «Дабл Бабл» и плохими продажами, теперь чем-то более увесистым.

– Что это?

– Сам посмотри. Тебе понравится.

Звериная ухмылка сопровождала каждое моё движение, пока я открывал папку и доставал содержимое. Там лежали вовсе не документы. Не статистика продаж или диаграммы моей дерьмовой работы. Первым делом пальцы ощутили плотную бумагу, глянец, весомость. А потом я увидел собственное лицо на снимке формата «а4».

– Что за…

Красочные фотографии могли бы стать прелюдией к фильму для взрослых. Я без рубашки с закрытыми глазами развалился на диване в полном изнеможении, пока Мона седлает меня верхом в одном лифчике и чулках. Кончики пальцев покалывало, пока я в припадке листал снимки один за другим. Здесь были и селфи, на которых Мона улыбалась или вытягивала губы уткой прямо в камеру, а я всё так же не открывал глаз, то ли от наслаждения, то ли от потери сознания. А ещё полнометражные кадры, словно телефон прислонили к чему-то на столике и установили на камере таймер, чтобы заснять наши взрослые потехи со всех ракурсов.

Такого не было. Я не обжимался с Моной в тот день. Мы выпили вино, и я уснул на диване. Я даже рубашку не снимал, хоть и проснулся без неё. Это подстава чистой воды. Та подстава, о которой пыталась меня предупредить Эмма. Та подстава, которую планировал Стивен Хантли со своим подельником. Вот только подельником оказался не Дирк Бёртон. А Мона. А может и все трое.

На снимках же отчётливо видно, что я в отключке от выпитого. Веки опущены, руки бескостными плетями болтаются где-то снизу, ни один мускул не напряжён от касания женского тела. Здесь не пришьёшь ни приставания, ни насилия, ничего. Но кого это волнует? Моё слово против слова Моны, а фотографии, какими бы смехотворными ни казались, на её стороне. В суде мою стратегию защиты разбили бы в пух и прах.

– Ну как тебе такое доказательство? – Тщеславно поинтересовался Дирк, складывая свои бицепсы в замок на груди.

– Это неправда.

– То есть ты не спал с нашей Моной? – Засмеялся Дирк, хотя нам обоим было не весело.

Я видел, как наша связь и эти фото покоробили его мужское достоинство. Даже такие бесчувственные громадины, как Дирк Бёртон, страдали от неразделённой любви женщины. Перед глазами так и стояла картина, как Мона входит в этот кабинет двадцать минут назад и вываливает на бывшего все интимные подробности нашего с ней общения. Как вена на шее Дирка наливается кровью, как мускулы растут в размерах и прорывают рубашку, которую не купить в магазине через дорогу, как Мона покупала мне. На такую стероидную махину, как Дирк, снимаются мерки и шьются вещи под заказ. Но швы выдержали и не разошлись на озлобленном Халке.

Наверняка Моне тоже досталось, но она снесла всё с гордо поднятой головой, с которой усаживалась за рабочее место. По факту, её должны бы уволить вслед за мной. В связи, противоречащей уставу «Прайм-Тайм», участвуют двое, вот и разгребать всё это должны двое. Но Мона не казалась обеспокоенной своей дальнейшей судьбой. Неужели Стивен заплатил ей столько, что она могла бы с лёгкой руки уволиться уже сегодня и почивать на процентах от сделки ещё годик-другой? Вряд ли место заместителя Джима Макдугалла стоит так много.

– Так что, Кларк? Это не ты на фотографиях? Не ты спал с секретаршей? Не ты нарушал устав компании?

Что я должен был сказать? Пусть фотографии и были профанской постановкой чистой воды, но любой совет директоров опустит чашу весов не в мою сторону, если я стану противиться увольнению по собственному желанию и закачу скандал. В тот вечер, когда Мона сделала снимки, я с ней не спал. Но спал три дня подряд в самом начале. Как только меня отослали в этот безжалостный, потный город амбиций и высокомерия.

Мне не отвертеться. Но я сам виноват. И готов понести наказание за вину. В какой момент я стал принимать неправильные решения, настолько неправильные, что жизнь пошла под откос? Враньё Эмме, враньё Сид, связь с Моной. Я возненавидел сам себя и теперь понимал чувства Эммы как никто другой. Я бы тоже не отвечал на звонки и добавил такого засранца в чёрный список.

– Я не стану оправдываться. – Сказал я, пока не осознавая, что придётся распрощаться с работой, которую я когда-то любил. С карьерой, которую я выстраивал восемь лет и ради которой даже подставил сына мистера Леблана. С будущим если не в рекламе, то хотя бы в «Прайм-Тайм».

Дирк, похоже, не ожидал такого смирения. Даже стал похож на человека, а не зверьё с лысиной, бицепсами и острыми клыками. Его принятая боевая стойка не пригодилась – я не собирался закатывать сцен, требовать пересмотра дела или выдвигать встречные обвинения в том, что Дирк-то тоже не ангел и сам спал всё с той же секретаршей, что и я.

Придя в более расслабленное состояние, босс, однако, не стал больше швыряться в меня ничем. Лишь выудил ещё один листок из того беспорядка бумаг, что заполоняли его стол, и положил передо мной. Следом опустилась ручка.

– Заявление по собственному. – Сказал он уже более спокойно. К чему доставать оружие, когда я поднимал белый флаг? – Подпиши и можешь быть свободен. Получишь расчёт к концу дня. Зарплата за отработанные дни в январе, плюс небольшой бонус лично по моей просьбе. Это моя подачка тебе. Сделаем всё без шума и выяснения обстоятельств. Подпишешь заявление и правление не узнает о твоих отношениях с Моной.

– Как и о ваших. – Дополнил я.

По виду Дирка было ясно, что это и было условием устного соглашения. Наверняка он догадывался или Мона упомянула, что я знаю об их парочке, и потому предлагал урегулировать ситуацию по-тихому, без взаимных обвинений. Вот только я от этого ничего не выигрывал, а он оставлял за собой место директора калифорнийского филиала. Только мне впервые в жизни было плевать на эту работу. Я хотел поскорее вернуться в Берлингтон и оставить этот город, эту компанию, всё это позади.

Я поставил свою подпись внизу страницы и отдал ручку Дирку.

– А что будет с Моной?

– Это уже не твоё дело. Как и всё, что творится в этой компании.

– Ясно. – Иронично ухмыльнулся я. – Мне отдуваться за всех троих.

– Держал бы себя в штанах, отдуваться бы не пришлось.

Дирк получал колоссальное удовольствие от происходящего. Сел на свой трон с видом триумфатора и сцепил пальцы с перстнями. Даже его фаланги казались перекаченными сардельками «Морнинг Стар», в рекламе которых мне уже не поучаствовать по возвращению в Берлингтон.

– Передай все дела Моне. Через полчаса чтобы освободил кабинет. Удачи тебе… где бы то ни было.

В водах Берлингтона я привык считать себя акулой. Но здесь, в Лос-Анджелесе, мне показали, что я не вышел зубами для акулы и могу лишь побарахтаться в косяке мелкой форели, пока меня не слопает рыба покрупнее.

Когда я вышел от Дирка, на душе вдруг стало спокойно. То же самое чувствуешь после того, как неделю волновался перед важным выпускным экзаменом, но сдал его на «отлично» и вышел из аудитории с уверенностью, что диплом у тебя в кармане.

В моих карманах было пусто. Ни уверенности, ни надежды, ни плана, что делать дальше. Но вместо сожалений я ощущал в груди свободу. Впервые за восемь лет мне не нужно было выдумывать идиотские сюжеты для рекламных роликов или вылизывать задницы богатым клиентам, которые производят полную хрень и хотят втюхать её людям. Не нужно вставать ни свет ни заря и мчаться в место, где душно, откуда хочется вырваться. Не сидеть на встречах и не плясать на презентациях, позвякивая бубенчиками на шутовском колпаке, и слышать недовольное ворчание.

Мона поджидала меня в кабинете, за закрытой дверью. Нас всё ещё могли видеть любопытные глаза, но хотя бы не слышали любопытные уши.

– Зашла попрощаться? – С издёвкой встретил я её, но едва ли удостоил взглядом и прошёл мимо, чтобы собрать то немногое, что привнёс на этот чужой стол. – Не стоило так утруждаться. Не думаю, что мы будем скучать друг по другу.

– Я хотела бы объяснить тебе…

– Думаешь, стоит?

В шкафу я отыскал картонную коробку с папками под разные проекты, которыми занималась моя предшественница, когда меня ещё и в помине не стояло. Я сгрёб в охапку все эти «Эгго», «Силк Кингдом», «Маффит», «Стикс и Шоко», половину которых даже не знал в лицо, и отбросил на полку беспорядочным месивом. Коробка мне ещё пригодится, чтобы красиво уйти, как герой комедии, которого с треском выкидывают с работы, а он улыбается всем в лицо. У каждого уволенного должна быть такая коробка, вот я и присвоил одну себе, хотя складывать туда мне было не так уж много чего.

– Да, стоит. Я не такая ужасная, как ты обо мне думаешь.

Если бы не всё, что провернула эта особа за моей спиной, я бы может и поверил этим глазищам загнанного в ловушку оленя во второй раз, но это ведь Мона. У неё всегда всё на мази. Схвачено за жабры. Под тотальным контролем. Я лишь хмыкнул ей в лицо, проходя мимо с коробкой, водрузил её на стол и стал бросать туда всё, что принадлежало мне.

Ежедневник, расписанный по дням и даже часам, заполненный идеями, которые приходили ко мне в самый неподходящий момент. В кафе, в душе или даже во сне. Вряд ли он ещё пригодится, но в нём были не простые записи, а весь я, целиком и полностью. Эта книжица – как альбом с эскизами для Эммы или любого другого художника. Как нотная тетрадь для Вики или любого другого музыканта. Как поваренная книга для мамы – так можно продолжать долго. За ежедневником последовали степлер, набор ручек «Паркер», которые я покупал скорее ради статуса, чем ради удобных стержней, но кому теперь нужен этот статус?

– Я всё же попробую. – Начала Мона и стала заламывать пальцы, как любой, кто испытывает угрызения совести и чувство вины. Надо же, этой дамочке тоже свойственны человеческие чувства?

– Попробуешь объяснить, почему работала на Стивена Хантли и подсиживала меня? Мне не интересно.

Я лукавил, потому что мне было страх как интересно, зачем ей всё это. Пара лишних тысяч к жалованию секретарши? Продвижение по карьерной лестнице на местечко чуть посолиднее, чем стол в приёмной? Но Стивен – всего лишь заместитель в самом маленьком из всех филиалов «Прайм-Тайм». Вряд ли от него могла зависеть хоть чья-то карьера. Очевидно, кроме моей.

– Я хотела свалить отсюда. – Выдохнула Мона, надеясь, что я её пожалею. – Не собиралась всю жизнь пахать на такого урода, как Дирк или Хэлен. А она та ещё стервятница, уж поверь мне. А я способна не только составлять расписание и варить кофе, если ты ещё не понял.

– Пытаешься меня разжалобить?

– Пытаюсь объяснить. Стивен Хантли приезжал в Лос-Анджелес на конференцию в июле, может помнишь. Так мы и познакомились. Этот урод ничуть не лучше Дирка, клеился ко мне, а когда получил от ворот поворот, пригрозил разделаться со мной. Наплести начальству, что это я пыталась соблазнить его.

– И ты продала душу дьяволу? – Покачал я головой, бросая в коробку распечатки последних рекламных компаний. Кто знает, может пригодятся для портфолио, когда я стану искать новую работу? Хотя в рекламу меня больше не тянуло. Тянуло просто домой.

– Правление вряд ли бы поверило секретарше. Слово зама весомее моего.

– Ну не знаю. Женщины постоянно выигрывают иски о домогательствах.

– Я не хотела рисковать. К тому же, зарплата секретарши не покрыла бы все исковые издержки. Сперва просьбы Стивена были мелкими.

– Так ты давно работаешь на него?

– С той самой встречи. Но ни о чём таком он меня не просил, пока Хэлен не заявила, что уходит в декрет на три месяца.

Стол опустел от моих вещей – больше нечего было складывать в полупустую коробку. Как же мало от нас остаётся после стольких лет, отданных работе. Всего лишь кучка бумаг да скрепки. Но я наконец отвлёкся от сборов и мог посвятить всё своё внимание Моне.

В последний раз сел на стул Хэлен Хантер, почувствовав, как благодарно расслабляется позвоночник на ортопедической подушке для беременных, и молчанием подал знак Моне говорить дальше. Облегчить душу перед тем, как мы распрощаемся навсегда и никогда больше друг друга не увидим.

– Ладно, я хочу дослушать твою историю до конца.

Кто знает, может, мне пригодится эта информация.

– О временном уходе Хэлен сообщили всем офисам по корпоративной рассылке. Ты, наверное, сам получал оповещение. На её место стали отбирать достойного кандидата. Я видела резюме, что нам присылали из Сиэтла, Феникса и Хьюстона. Но потом с правлением связался Стивен и захвалил тебя так, что они заставили Дирка взять именно тебя.

– Он уже тогда хотел от меня отделаться?

– Похоже на то. Мало кому удалось бы удержаться на месте под начальством Дирка Бёртона. Наверное, он думал, что ты сломаешься и сам уйдёшь. Или что он выпрет тебя через пару недель. Но этого не случилось, так что Стивен снова позвонил. – Мона опустила свои накладные ресницы-опахало, от чего меня чуть не сдуло со стула. – И сказал, что заплатит, если я помогу с твоим увольнением.

Мы со Стивеном никогда не ходили в закадычных друзьях. Не собирались после работы пропустить пива в баре и не заглядывали в гости на барбекю. Наши жизни шли параллельно и редко пересекались, разве что в кабинете Джима Макдугалла, который вызывал обоих. Я не особенно любил Стивена, и он отвечал взаимностью моей предвзятости. Так мы и обходили друг друга стороной.

Видно, пока Джим не решил, что пора бы заменить своего заместителя на более подходящую кандидатуру. Я даже не знал о мыслишках Джима повысить меня и отдать кресло Стивена мне, пока он не намекнул об этом во время того разговора после подписания удачного контракта. Но Стивен не мог потерять такое козырное место. Тем более отдать его мне.

– Он заставил тебя спать со мной?

– Нет. – Молниеносно вскрикнула Мона. – Я не какая-нибудь проститутка, если что. Те первые разы… ты мне понравился. Стивен предложил деньги гораздо позже, когда понял, что Дирк для тебя не угроза.

– И тогда ты придумала этот план?

Я припомнил все те настойчивые зазывания выпить после работы или поехать к ней, даже когда она знала о том, что у меня появилась девушка. Я уж решил, что настолько обаятелен, что свёл с ума более молодую и более шикарную секретаршу, а оказалось, что я был всего лишь марионеткой. Рыбкой, которую хотели посадить на крючок. И я почти попался, вот только всё равно меня выловили по моей же глупости.

– Написывала и названивала мне после стольких «нет»?

– Да. Прости, Джейсон. Ничего личного. Ты так удачно отрубился, и я смогла наделать те снимки. Мне нужны были деньги, чтобы уйти из компании и открыть что-то своё. Только так я могла начать с чистого листа.

– Сколько он тебе обещал?

– Двадцать тысяч.

– Что ж, – я наслушался вдоволь и поднялся, прихватывая коробку. – Ты отработала каждый цент. Надеюсь, что пустишь их в нужное дело.

Я замер в дверях, оглядывая кабинет, что служил мне пристанищем последние два месяца. Задержал взгляд на прекрасной панораме, что поблескивала под солнцем из окна, а потом на коварной женщине, которая променяла меня на пачку денег.

Пытаясь выискать в недрах чувств хоть пылинку ненависти, хоть отголосок ярости, я так ничего и не отыскал. Сердце билось ровно, в жар не бросало, руки не потели. Случившееся со мной почему-то не вызывало во мне абсолютно ничего. А если ты не беспокоишься о чём-то – значит, к нему безразличен. Я уходил в полном безразличии к «Прайм-Тайм», своей карьере и Лос-Анджелесу.

– Что собираешься делать дальше?

– Напишу заявление об уходе и открою свой маленький салон. Давно мечтала.

– Удачи тебе, Мона. Только объясни мне ещё одну вещь. Когда я так перепил, что отключился… ты ответила на звонок. От девушки.

На сей раз Мона даже сумела подрумяниться от стыда.

– От Эммы, да.

– Зачем? – Только и выдохнул я. – Зачем было отвечать и ломать мою жизнь ещё сильнее?

Теперь Мона окончательно превратилась в оленёнка, в которого я целился из винтовки. Но я не собирался спускать курок. Отношения с Эммой уже не могли испортиться ещё сильнее.

– Ты обидел меня, Джейсон.

Вот тут-то я изумился по полной.

– Я тебя обидел? По-моему, всё было как раз наоборот!

– Когда отшил меня после тех трёх ночей. – От стыдливого оленёнка Мона будто по щелчку перешла к роли тигрицы. Так умеет только оскорблённая женщина. – Я думала, что могла бы понравиться тебе, а ты воспользовался своей тупой секретаршей и просто выбросил меня как мусор.

– Я никогда так не считал…

– Ну да, конечно.

– Ты ведь сама говорила, что хочешь поразвлечься.

– Никто не хочет быть вот так использованным и брошенным, Джейсон. А ты тут же нашёл мне замену. Вот я и хотела посмотреть, кто она. Кто лучше меня, что ты стал весь из себя такой верный и преданный парень. А заодно отплатить тебе за то, как ты обошёлся со мной.

Как ни крути, а я сам был виноват во всём. Неверные решения приводят к нежелательным последствиям. Мои привели меня сюда, к минуте, когда я стою с коробкой вещей и собираюсь покинуть работу, без которой не мог обойтись целых восемь лет. Но что ужаснее –любимая женщина ненавидела меня всей душой.

Эмма разговаривала с Моной. Бог знает, что они наговорили друг другу. Но это уже и не важно, ведь ничего не исправить. Я не хотел слышать больше ни слова, что могли сказать эти напомаженные, пережившие ни один укол пухлые губы. Не хотел задерживаться в этом высасывающем всю душу офисе и в этом жарком городе, напоминающий адский котёл.

Я мог бы поставить точку едким ругательством, посланием на три нелестные буквы, криком, выбивающим стёкла. Эта женщина помогла разрушить мою жизнь. Была штурманом в рубке, где я крутил штурвал. Но ничего из этого уже не спасёт мой корабль, не развернёт его от айсберга, не залатает пробоину.

– Прощай, Мона. – Отсалютовал я, открывая дверь. – Надеюсь, с салоном у тебя всё получится.

И ушёл под караул заинтересованных лиц, что уже без боязни или угрызений совести провожали своего временного начальника с коробкой к выходу. Капитан покидал судно. Уже в лифте я заметил, как улыбаюсь дураком, и набрал Вики.

– Джейсон! Ну что, ты там разобрался со всем этим? – Взволнованно залепетала сестра.

– Разобрался, Вики. Я еду домой.

Февраль

Джейсон

– Уходи.

Всего одно слово, а столько боли.

Я ненавидел «уходи» и потратил бы одно из желаний джинна из лампы на то, чтобы навсегда убрать его из всех словарей всех существующих языков.

После возвращения в Берлингтон я слышал его от Эммы трижды. И трижды уходил, подгоняемый в спину её хлёстким взглядом и попутным ветром. Я пытался снова и снова. Приходил на порог и стучался в надежде, что на этот раз она впустит меня и, если не попробует простить, то хотя бы выслушает.

В первый раз я притащил букет розовых роз, её любимых. Оббегал пять цветочных лавок и нашёл нужный оттенок только в магазинчике на окраине, после чего ещё полтора часа добирался до Деруэй Айленд по заметённым дорогам. Из Лос-Анджелеса похоже я привёз с собой не только чемоданы с личными вещами, но и снежную бурю.

Во второй раз принёс корзинку песочного печенья в форме Эйфелевой башни. Собственного приготовления, между прочим. Каждую покрывал глазурью из пакетика и заляпал всю кухню, так что мама чуть не отлупила меня полотенцем. Убил на готовку всё терпение и утро среды, хотя куда мне теперь было спешить?

В третий раз смастерил альбом-воспоминание о поездке Эммы в Берлингтон. Распечатал все те фотографии, что она отсылала мне во время своих экскурсий по моим любимым местам. Прибавил к ним те, что мы делали с моей семьёй на Рождество и день рождения Люка. Дополнил кое-чем из наших совместных дней любви. Специально ездил в лавку мистера Дункана за отборными листами картона, который дыроколил и сшивал красивой тесьмой, украшал вырезками из красивой бумаги и журналов на пару с Софи, которая была только рада помочь дядюшке в его любовной эскападе. Вышло неплохо. Калейдоскоп зимних приключений Эммы Джеймс.

Но оглядывая каждый новый подарок, глаза Эммы источали давно уже знакомое:

– Уходи.

И я уходил.

И конце концов перестал приходить.

Оставлял розы, печенье и альбом под дверью, которую заметало со всех сторон, переживая за их судьбу, как когда-то за судьбу Мейси. Разворачивался и уходил по тем же следам, что привели меня к дому. Проходя мимо логова мистера Леблана, видел, как дёргается занавеска в одном из окон, а потом и сам сосед появляется в дверях в заношенной клетчатой рубашке:

– Получилось?! – Кричал он сквозь ветер.

Но с сожалением поджимал губы, когда я качал головой. Кто бы мог подумать, что мы с ним забудем о ненависти и станем волноваться о любви? Две чёрствые буханки, которые Эмма смазала маслом своей доброты и нежности. Любой бы сухарь вроде нас смягчился и стал слаще.

Все домашние теми же глазами выпрашивали вердикт Эммы, когда я возвращался от неё. И видели всё то же покачивание головы.

– Ничего, сынок. – Клал свою руку мне на плечо отец. – Она ещё остынет.

Но сердце женщины не пирог, чтобы остывать. Оно горячее кипящего масла и часто брызжет в тебя раскалёнными каплями, прожигает кожу и оставляет ожоги на душе.

Все они хотели помочь, вот только Эмма и правда остыла. Все чувства прошли – я заметил это в её глазах. Они не смотрели на меня так, как в те счастливые дни, когда мы занимались любовью перед камином, ели омлет на завтрак и засыпали под вой урагана.

Поэтому я поступил с Эммой так, как поступают с птичкой те ловчие, у которых осталось сердце. Отпустил её. Позволил вырваться на волю из моих пут, постоянных вторжений и возвращений в её жизнь. Моя же была переломана, но я пока не был готов собирать её по кусочкам.

Все мои вещи уместились в три чемодана. Тот злосчастный понедельник, знаменуемый днём моего первого в жизни увольнения, я потратил на то, чтобы попрощаться с городом и с квартиркой Эммы. Обошёл места, что успели полюбиться мне за столь недолгое пребывание в Эл-Эй, просидел не один час в компании картин и орхидей на мансарде и улетел прочь, ни о чём не жалея.

Ключи оставил Сид, с которой, к счастью, остался в довольно добрых отношениях после всего, что натворил.

– Присмотри за квартирой Эммы, пожалуйста. – Попросил я, протягивая связку и в последний раз оглядывая комод, где когда-то лежали купоны «Мистера Ши» и головы Гэбриэла, диван, куда когда-то пролил кисло-сладкий соус, столик, за которым болтал с Эммой ночи напролёт. – И, если будешь говорить с ней, не рассказывай, что меня уволили и что я улетаю домой. Не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной съезжать раньше нашего уговора.

– Я обо всём позабочусь, Джейсон.

– Да, и вот ещё. Можешь сделать для меня ещё одну вещь?

– Какую?

– Будь счастлива.

– Уж это я постараюсь. – Сид неожиданно обняла меня так, как обнимают человека, которого больше никогда не увидят. За столь короткий срок мы пережили так много, что просто нельзя было обойтись рукопожатием или ужимками на прощание. – А ты постарайся вернуть Эмму.

Я кивнул, хоть и был уверен, что этому не бывать.

Обычно все те, кто, подбив крыло, возвращается в родной город, испытывают стыд, но я ощущал лишь радость. Выходя из дверей аэропорта, я вдохнул морозный, колючий воздух Берлингтона полной грудью и повторил ритуал приветствия раз десять, пока излишне услужливый таксист не подобрал мои чемоданы и не усадил в тепло машины. Всю дорогу он болтал и болтал, но я был так рад слушать его бесконечные рассказы, ведь в Лос-Анджелесе такого не встретишь. Там все угрюмо молчат каждый о своём.

– Я должно быть утомил вас своей болтовнёй. – Смутился водитель на полпути к дому родителей, когда успел рассказать почти все истории о пивоварне «Харпер Брюэри».

– Что вы. Я рад вернуться в родные края. – И тут я вспомнил рассказы Эммы о болтливом таксисте, что почитает «Харпер Брюэри», как католик – мессу. – А вы случайно не Хейл?

Глаза таксиста засветились озорством и таким счастьем, словно я сравнил его с принцем Уэльским.

– Я уже возил вас, мистер?

– Нет. Но вы возили мою хорошую знакомую. Эмму Джеймс, художницу, может, помните?

– Мисс Джеймс! Конечно, я её помню! Чудесная девушка! Всегда так добра и приветлива.

Все любили Эмму Джеймс, художницу.

Дома меня встретили тёплые объятья и счастливые крики. В родительскую гостиную набились все Кларки, побросав свои дела ради блудного сына, брата и дяди, который потерял всё самое важное в своей жизни. Ну, почти всё. Раз у меня была эта шумная свора родни – я всё ещё оставался богат. Первое место в списке «Форбс», не иначе. Богат ведь не тот, у кого много денег. А тот, кого вот так встречают по возвращению домой.

Меня накормили ужином из трёх блюд, пяти закусок и десерта – всё по рецептам поваренной книги, что подарила маме Эмма на Рождество. Заставили порисовать в уже наполовину исписанном альбоме цветными мелками, которых касались руки Эммы во время её частных уроков живописи с Софи. Постелили в детской спальне, куда я побросал вещи и на одной из полок полупустого шкафа отыскал толстовку с эмблемой университета на груди. Ту самую, что мама одалживала Эмме во время «снегобола». Каким-то образом она снова очутилась в этом шкафу, чтобы лишний раз напомнить о том, что я потерял.

Долго я крутил толстовку в руках, поглаживал мягкой тканью по небритой щеке и вдыхал запахи. Нестиранная, она пахла красками, яблоками – а значит, Эммой. За ночь я высосал ноздрями всё до последнего аромата из каждой фибры этой несчастной толстовки, а утром надел её и больше никогда не собирался переодеваться.

В Берлингтоне ничего не изменилось. Но изменился я сам. Безработный, с разбитым сердцем, я не знал, куда держать путь, но не потому, что всё кругом замело февральскими снегопадами. Я был свободен делать, что захочу, но ничего не хотел без Эммы.

– Ты собираешься поговорить со своим начальником? – Спрашивал Люк после того, как я неделю протирал диван.

– С Джимом? Зачем?

– Чтобы он вернул тебя на работу? Как только он узнает о том, что выдумал этот мудак Хантли, он тут же возьмёт тебя назад.

Но мне не хотелось ни назад, ни вперёд. Я застрял на диване и отсчитывал дни, пока февраль перелистнёт все оставшиеся календарные листы, и самолёт унесёт Эмму навсегда. Когда я смогу вернуться в собственный дом и почувствовать себя там как никогда чужим. Каждое полотенце, каждая половица, каждая чашка будут хранить следы её пребывания там. Воспоминания о женщине, которую я больше не увижу. Родные с жалостью и беспокойством глядели на меня и шептались за спиной, предлагали попробовать снова, но я отмахивался:

– Нельзя требовать от человека любви, а она меня больше не любит. Перестаньте уже ходить вокруг меня на цыпочках. Я ведь не умираю.

Но внутри я умирал.

Сама того не желая, Эмма многое изменила во мне. Через две недели хандры, скучных сериалов и маминых утешений едой, я сполз с дивана, побрился и принял душ. А потом сделал то, что давно пора было сделать.

Первым делом я продал «порше» даже за большую сумму, чем намеревался. Не успел я вывесить объявление, как через четыре часа за ним приехал пижон в лёгкой куртяшке «Фред Перри» и с белоснежной улыбкой в тридцать два зуба. Я сомневался, что хотя бы что-то из этого было не подделкой, но главное – он прикупил машину почти за те же деньги, что я по глупости отвалил в салоне. Я распрощался с малышкой и с её новым хозяином, моля бога, чтобы он не застрял в сугробе где-нибудь по дороге и не приехал обратно, чтобы вернуть покупку.

В купе с обещанными бонусами Дирка за молчаливый уход с поста денег было предостаточно, чтобы просуществовать приличный отрезок времени, но я хотел потратить их с умом. И в кои-то веки с душой. Часть пустил на подарок отцу, от которого он отнекивался добрых пару лет. Подержанный, но солидный и надёжный «форд эксплоэр» поджидал его с работы у гаража. Занял всю дорожку, так что отцу пришлось припарковать свою хламину у мусорных баков и выйти из машины.

– Что это за ерунда? – Поморщился он.

– Эта ерунда – твоя новая машина, пап!

Я всунул ключ ему в руку и даже зажал пальцы, потому что они стали ватными сосисками и отказывались подчиняться старику.

– Ты шутишь? Ты купил мне машину?

– Взамен твоей развалюхе, которая глохнет каждую милю.

– Но… это слишком дорого. Я не потяну такую покупку.

– Зато я потяну. – Я похлопал так быстро постаревшего отца по спине, как он делал каждый раз, утешая меня в ситуации с Эммой. И все разы, когда жизнь одаривала меня тумаками. Он открыл рот, чтобы возразить, но я выкрикнул первый: – Не спорь! Пришла моя очередь заботиться о вас, пап.

Когда открываешь сердце для кого-то одного, внезапно в нём освобождается место для других. Я видел, как мир начинает сиять от одной улыбки Эммы, от одного её доброго слова или маленького проявления заботы. Если улыбка или словечко могут изменить мир, сделать кого-то капельку счастливее, так почему бы не улыбаться во весь рот и не заваливать людей добрыми словами.

Я принёс слишком много несчастья своими поступками – сколько женщин пострадали от моей руки и, признаемся, ширинки. Эмма, Сид, Мона, Мэдисон и Карен, это не вспоминая тех, что были задолго «до». Вроде Люси, которую я продинамил на выпускном балу, променяв на более популярную девчонку Джессику. Или Саммер, с которой мы договорились пожениться за верандой детского сада сразу после полдника с какао и блинчиками, но, когда она пришла, застукала меня с Трейси. Мы прижимались губами и разрушили даже не начавшийся брак.

Ничто не могло искупить всё то зло, что я принёс каждой девушке, что появлялась в моей жизни в определённый удачный или неудачный момент. Но можно было хотя бы попытаться помножить минус на плюс, чтобы когда-нибудь формула сложилась в мою пользу.

На следующее утро, проводив отца на новой «подруге» на работу, я заметил, как он улыбается, выкручивая руль из гаража. А ещё ругался, что не сядет за что-то настолько большого, полученного с подачки сына! Поворот ключа – и Роджер Кларк влюбился во второй раз в жизни. Слава богу, хоть в «форд эксплоэр», а не в какую-нибудь любительницу скандинавской ходьбы, что виляла дряблыми телесами вдоль нашей улицы.

Вот та улыбка, которая стоила усилий. Каждая моя вена превратилась в провод, проводящий убийственно горячий ток. Я весь раскалился лампочкой в двести двадцать вольт и вырабатывал целые резервы света и тепла. И вознамерился увидеть ещё столько улыбок, чтобы разогреться до температуры солнца.

Мама листала книгу рецептов от Эммы, выбирая, чем бы потчевать семейство на обед, и ойкнула, когда я выхватил книжицу и закружил её по кухне, как диснеевскую принцессу.

– Что это на тебя нашло?

– Сам не знаю. Но мы кое-куда идём. Собирайся.

Решив, что мы едем в кино или прошвырнуться по городу, мама влезла в лучшее своё шерстяное платье и даже вставила в уши серьги-кольца, что редко носила по будням, но в мои планы не входило торчать в полупустом кинозале или прошвыриваться по февральской холодрыге. Маму я завёл за ручку на работу и заставил уволиться. Никаких подработок даже на полставки. Её немолодое сердце слишком расшалилось, чтобы тянуть на себе столько Кларков, да ещё и вечерние смены в магазине.

– Но на что же нам с отцом жить? – Изумилась мама, чуть не плача то ли от счастья, то ли от страха. А может, от всего сразу. Не было и дня в жизни Бетти Кларк, чтобы она не работала.

– А это предоставь уже мне.

– Но у тебя даже нет работы!

– Я что-нибудь придумаю.

И я собирался придумать, но чуть позже. А пока нужно было заставить загореться ещё несколько улыбок, чтобы загореться самому. Чем больше тепла вырабатывалось где-то там, в груди, тем меньше я чувствовал боль от потери Эммы. Разбитое сердце всегда можно склеить, просто для каждого найдётся своё действенное средство. С моим действовал горячий клей из правильных поступков.

«Форд» стоил прилично, но не сожрал и половины той суммы, что я выручил за «порше» и что накинул Дирк в придачу к увольнению. И у меня уже был готов план, как распорядиться остатком.

Найти номер Бена Леблана не составило труда. Десять минут в интернете, и ты можешь узнать, с чем ест блинчики на завтрак английская королева и какую марку трусов предпочитает Ким Кардашьян. Я думал, что последует долгое вступление с напоминаниями, кто я такой, но Бен узнал меня, едва услышал имя.

– Папа много о вас рассказывает. – С непонятными моему уху интонациями пояснил Бен.

– Наверняка о том, какая я заноза в заднице.

– Раньше – может быть. Но то ли он стал носить более плотные штаны, то ли вы перестали быть таким острым, с недавних пор он жалуется на боль в пятой точке всё реже. – Добродушно посмеялся Бен, зажигая во мне ещё пару ватт доброэнергии.

Мы проговорили минут двадцать, вспоминали «Прайм-Тайм» и Джима, посмеивались над иронией судьбы – ни одному из нас в итоге так и не досталось вожделенное место в компании. Просто отобрали их немного в разное время.

Я извинился за то, как поступил, пусть и не намеренно. Расспросил, как молодые Лебланы поживают на другом конце страны и остался доволен тем, что пусть я приложил руку к разладу их жизни, жизнь их всё же наладилась. Бена повысили до той должности заместителя директора, о которой я мечтал здесь, его жена занималась организацией праздников, а сын увлекался плаваньем и никогда не вспоминал о той болезни, что подкосила его в младенчестве.

Перед тем, как распрощаться с человеком, с которым я не разговаривал восемь лет, я спросил:

– Вы не против, если к вам приедет погостить кое-кто? На недельку, а может и дольше?

Когда Бен в полуиспуге, в полувеселости поинтересовался, не слишком ли быстро движутся наши отношения, я заверил его:

– Погостить приеду не я. А кое-кто другой.

С недавних пор мистер Леблан перестал шарахаться от меня на своём пороге и неловко переминаться с ноги на ногу. Может, и правда стал носить более плотные штаны? Мы сложили ножи и общались теперь как старые знакомые. Без язв и колкостей не обходилось, но на то я и заноза, чтобы постоянно доставлять неудобства.

Увидев билет на самолёт до Портленда с датой вылета туда и возможностью выбрать дату прилёта обратно, мистер Леблан приложил руку к губам.

– Это моё извинение. – Сказал я, чувствуя в груди новые фотоны света. – Вернее, одно из сотен извинений, что я ещё принесу вам.

Я не рассчитывал ни на объятие, ни на слёзы благодарности, но получил гораздо больше. Мистер Леблан добровольно пригласил меня в свой дом и угостил чаем с домашним кукурузным хлебом. Тем самым, что пёк своему сыну и моей матери в больницу. И пусть для остального мира это чаепитие по сенсационности не дотягивало до чаепития с китайским императором, для меня оно переплюнуло и императорский дворец и его самого по важности.

Покупая билеты к сыну и его семье для мистера Леблана, я купил ещё один туда-обратно до города, в котором никогда не бывал, но где хотел бы побывать с Эммой. Даже больше. Я обещал ей.

Гленвуд, затерявшийся в снегах Миннесоты, мало чем отличался от Берлингтона. Разве что размерами границ, домов и сугробов. Любой уважающий себя берлингтонец любил зимы с их суровыми буранами и обжигающими ветрами, но только потому, что не знал, что такое суровые бураны и обжигающие ветра по-настоящему. За десять минут на улицах Миннесоты я оброс сосульками и чуть не купил первый же попавшийся билет куда-нибудь на юг, желательно в тропики, пекло которых растопит мою отмороженную пятую точку. Но в Гленвуде меня ждало важное дело, и я не вернулся домой, пока не выполнил его. А тепло в груди защищало от обморожения.

Когда ты не обременён работой, столько всего можно успеть за двадцать четыре часа! И я успел достаточно много, чтобы огонёк в сердце светил всё ярче.

Сделал пару не менее важных звонков, чем звонок Бену Леблану: в банк Лос-Анджелеса и Сид. После этого от денежных запасов почти ничего не осталось, но я не жалел. Никогда ещё не было так приятно тратить деньги на что-то хорошее, на кого-то стоящего. Остаток же я передал в виде чека мистеру Дункану из художественной лавки «Марвело». Подумал, что детишкам нужны не только рисовальные принадлежности, а никто лучше мистера Дункана не справится с ролью амбассадора добра для несчастных малышей из клиник и детских домов.

На обратном пути я заглянул в «Сладкий крендель». Пора было отпраздновать этот марафон добра горячей булочкой с корицей и ещё более горячим кофе. Тем более, у меня был годичный купон на бесплатную выпечку – ещё одно напоминание об Эмме.

Я видел её несколько раз в городе. Сложно обитать в столь маленьких границах вселенной и не сталкиваться носами. Но я помнил обещание, данное самому себе. Отпустить Эмму, не портить ей жизнь, позволить залечить раны после ушедшей любви. И я лишь провожал её взглядом, пока курчавая копна, торчащая из-под шапочки, не скрывалась где-нибудь за поворотом.

В «Сладком кренделе» заняли каждый сантиметр голодные и замёрзшие берлингтонцы. Я присоединился к ним в длинной очереди и вдруг услышал знакомый голос:

– Джейсон, неужели ты?

Да уж, сложно обитать в столь маленьких границах вселенной и не сталкиваться носами. Я обернулся и столкнулся носом с Мэдисон. Тут же машинально захотелось прикрыть лицо и пах, чтобы месть не прилетела в самые важные части моего тела. Но Мэдисон не выглядела так, словно хотела мстить. Она лишь улыбнулась, словно мы не расставались по телефону из-за того, что я попутно встречался с другой.

– Как поживаешь? – Обыденно спросила она, и ожидание в очереди пролетело незаметно, пока мы болтали о былых временах и расставании так, словно это случилось с кем-то другим.

Мэдисон позлилась на меня немного, но решила, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на злость. Где-то я уже это слышал… Хотя, то, что истинно, часто оказывается на слуху, надо лишь научиться слушать. Я устроил Мэдисон не лучшие времена, но она стоически перенесла все обиды и трещины на душе, однако так и не нашла мне замену. Она ни с кем не встречалась, и басистый голос знакомого мне Брэда за стойкой натолкнул на мыслишку.

– Держи. – Я протянул Мэдисон то, что однажды подарили мне. Теперь я передавал это тому, кто нуждался в нём больше.

– Это что такое? – Засмеялась она, разглядывая «игрушечный» купон Эммы.

– Купон на одну бесплатную булочку в день в течение целого года.

– А он точно действителен?

Разрисованная красками картонка выглядела профессиональной подделкой отпечатанным купонам, какие обычно получаешь по почте или на День рождения. Но всё, что сотворила Эмма, было самым что ни на есть настоящим.

– Действителен. – Я стал заматывать шарф, чтобы выскользнуть из булочной. – Советую присмотреться к булочке с корицей. А ещё… – Я еле заметно кивнул в сторону Брэда Билсона, пекаря, полицейского и примерного сына, который с улыбкой раздавал яблочные сконы и кофе парочке прямо перед нами. На голове его красовался колпак с надписью, который, как я знал, Эмма привезла Билсонам из Франции. – К лучшему пекарю. Поверь, ни о том, ни о другом ты не станешь жалеть.

Мэдисон не знала, как реагировать, и стояла с купоном в руках, точно я вручил ей гаубицу и сказал стрелять по голубям. Она разморозилась только когда парочка получила свой заказ и отошла в сторону, а следом прогремел бас Брэда:

– Добрый день, красавица! Что будете заказывать?

Насколько я знал, у Карен с тем офицером Пламмером всё шло хорошо. Я понадеялся, что у Мэдисон тоже всё сложится хорошо.

Я подмигнул ничего не понимающему Брэду, подтолкнул ничего не понимающую Мэдисон и улыбнулся миссис Билсон, которая наблюдала за мной в сторонке и как раз-таки всё понимала.

Эмма

Сколько бы раз твоё сердце не разбивалось, планета продолжает крутиться. Стрелки часов не замирают на той минуте, когда ты слышишь от самой себя «Уходи», а потом щелчок закрывающейся двери. Грудная клетка продолжает вздыматься и опускаться, сливаясь с дыханием города.

Быть может, ты немного выбиваешься из его ритма. Реже выбираешься в люди, потому что улыбки вызывают у тебя зависть, а смех звучит противоестественно в твоём царстве грусти. Меньше смотришь по сторонам, пока бредёшь по полюбившимся улочкам, не замечая их красоты. Чаще пропускаешь звонки от тех, кто успел стать частью твоей жизни. Всё время пропадаешь в собственных мыслях и глядишь в окно, а не на тех, кто рядом.

– За счёт заведения.

Чашка с блюдцем проскрежетала по столику, но не проронила ни капли. Пенный рисунок сердечка остался нетронутым. Хоть какие-то сердца не разбиваются. Розмари Билсон стояла надо мной в позе мамы-медведицы. Широкие руки упёрлись в волнистые бока, брови почти сцепились волосками на переносице, глаза всерьёз нацелены испепелить до угольков.

– И долго ты будешь сидеть тут в одиночестве, дорогуша? – Претензионно поинтересовалась она, словно я занимала столик по чём зря, хотя кроме меня в «Сладком кренделе» собралось не так много народу. Мама с детишками, что успели перепачкаться в апельсиновый джем из булочных начинок. Да студентка с ноутбуком, которая не видела и не слышала никого вокруг. Впрочем, как и я.

– Вам очень идёт. Рада, что вы носите мой подарок.

Миссис Билсон поправила колпак, что я привезла из Франции, но приветливости на её лице не прибавилось. «Лучший пекарь» оказался и самым доставучим пекарем.

– Ты тему не переводи. Я знаю, что мне идёт. – Она ухмыльнулась и слегка расслабила мышцы лица, словно смазала остывший хлеб маслом. – Расскажи-как лучше, почему ты сидишь здесь уже второй час и смотришь в окно? В моей пекарне не сидят без заказа и довольной улыбки.

– Вообще-то я уже съела яблочный скон. Вы ведь сами мне его продали.

– Я не настолько стара, чтобы забыть. Но я никогда тебя такой не видела. Ты всегда светишься, как мартовское солнышко. Но после этого злосчастного бурана превратилась в ледышку. Всё ещё дуешься на этого своего парня из рекламы?

Похоже, ветра в Берлингтоне разносили не только холод, но и слухи. Я успела отвыкнуть от того, что в маленьких городках личная жизнь становится личной жизнью каждого. Что полгорода едва ли не сидит под твоими окнами и не прослушивает твой телефон, как команда спецагентов под прикрытием. Хотя, скорее всего, просто Вики или Бетти забегали в «Сладкий крендель», чтобы запастись углеводами и крохами счастья.

– Конечно, и вы знаете.

– Птичка на хвосте принесла.

– А птичку случайно зовут не Бетти? В любом случае, уверена, что она из семейства Кларков, подвида «сующих нос не в своё дело». – За шуточками прятаться проще, чем показывать всем свои истинные чувства. Все мы надеваем маски, когда нам удобно.

– Послушай…

Розмари опустила свою тяжёлую корму на застоявшиеся воды диванчика напротив, отчего всё вокруг пошло рябью. Стол заходил ходуном, капучино выпрыгнуло из чашки и кляксой шухнуло на блюдце, табличка с меню выходного дня шлёпнулась на бок, как от смертельного ранения.

– Покажи мне хотя бы одного мужчину, который никогда не ошибался. – Кривовато усмехнулась булочница. – Если найдёшь такого, то знай, что он просто хорошо шифруется. Все мы ошибаемся, дорогуша. А мужики – в два раза чаще, потому что думают не тем местом.

Я только начала закатывать глаза, как Розмари легонько шлёпнула меня по ладони своей, что окрепчала от замешивания тысяч булочек.

– Да я про сердце говорю, а не про то, что ты там себе навоображала. Они ведь если любят, то любят всей душой. Мы, женщины, не способны на такие чувства, на такое самопожертвование.

– Неправда. – Насупилась я. – Женщины любят не меньше. И вообще глупо сравнивать.

– Может, и глупо. Но я действительно так считаю. Думаешь, чем я здесь занимаюсь?

Миссис Билсон развела руки в разные стороны, как мосты через широкую реку. Обвела ими свою небольшую, но такую чудесную булочную с горделиво поднятым подбородком.

– Э-э-э, печёте булочки? – Предположила я, потому что она действительно ждала от меня ответа.

– Это тоже, но не только. Здесь, за стойкой я не просто продаю людям кофе и сдобу, я наблюдаю за ними, слушаю, о чём они говорят, знаю их истории. Это несложно в таком небольшом городке, как наш.

– Я уж вижу…

– И слышала я немало. – Продолжала Розмари, а я не отводила от неё ушей, хотя пока не понимала, к чему эта царица дрожжей и масла клонит. – Так вот, любовь мужчины – особенная. Она безусловна, непоколебима и трогательна. Ни разу я не слышала о подвигах женской любви, а мужской – сколько угодно.

– Миссис Билсон, я не понимаю, при чём здесь…

– Помолчи и пей свой кофе, пока не остыл. – Ошпарила меня булочница, и ради своего же блага я подчинилась. Схватилась за чашку кофе и стала сербать, пока Розмари продолжала свой бессвязный и непонятный монолог:

– Жаль, что ты не знала моего мужа. Мистер Картер Билсон, красавец хоть куда. А силён был как бык. Таскал тюки с мукой, точно вол в упряжке. Он ведь работал здесь и за грузчика, и за водителя, и за подсобного рабочего. После его смерти мой малыш Брэд стал помогать, хотя у него и в полиции забот хватало. Но раньше всем занимался Картер, брал на себя столько забот, что другой бы просто переломался тростинкой. Но не он. А знаешь почему?

– Почему же?

– Потому что любил меня, как чёрт.

Чем больше миссис Билсон говорила, тем сильнее я поддавалась вязкому голосу и остротам её языка. Она, как корица, дополняла кофе и делала его вкус пикантным.

– В молодости я ведь была хоть куда! Ты бы видела меня. Ни этих лишних тридцати кило, ни второго подбородка, ни большущей родинки под глазом.

– Вы прекрасно выглядите, миссис Билсон.

– О, не льсти старой женщине. – Махнула рукой Розмари, но зарделась от моего комплимента.

Женщина хочет оставаться красивой в любом возрасте. Двадцать семь ей или семьдесят. Я плохо помнила родителей. Воспоминания восьмилетнего ребёнка так легко выветриваются из памяти, как песчинки муки из ящика, оставленного на сквозняке. Но то, как мама прихорашивалась перед зеркалом, навсегда застряло в моей памяти. Как она завивала волосы на бигуди перед сном и мучилась с этой короной спиралей всю ночь, чтобы на утро её кудри трансформировались в идеальную укладку. Как она подводила глаза, даже если никуда не собиралась выходить в воскресенье. Как обязательно подкрашивала губы и причмокивала перед приходом отца, хотя тот говорил, что она самая красивая женщина в мире даже без косметики.

В последние месяцы жизни бабушка Эльма иссохла в изюмину, но не забывала о том, что стареть и умирать тоже нужно красиво. Когда я спросила, что ей привезти из дома, она уверенно ответила:

– Мои ортопедические тапочки, духи «Чёрная орхидея» и помаду. Что-то неяркое. Лучше ту, что персикового оттенка, я же не хочу разбить сердце какому-нибудь молоденькому медбрату.

В этом была вся бабуля. Играла в шутки с судьбой даже на смертном одре. От папы мне достался чуть вздёрнутый нос, словно мы всегда чуть сильнее гордились собой, чем того заслуживали. От мамы – кучерявая грива, словно мы пересидели в салоне на химзавивке чуть дольше, чем нужно. А вот бабуля оставила мне своё чувство юмора. Словно мы принимали мир проще, чем он был на самом деле.

Розмари потушила румянец на своих булочках-щеках и продолжила:

– Ко мне сватались все одноклассники, но только Картер сумел завоевать моё сердце. Знаешь, что он мне сказал?

Я уже во всю поглотилась этим рассказом и даже забыла, что он должен бы оставить за собой какой-то осмысленный след.

– Что же?

– Что исполнит все мои мечты и сделает счастливой. Жизнь положит на то, чтобы исполнить любой мой каприз. И он исполнил.

Она снова развела руками и словно обняла пекарню со всех сторон и прижала к материнской груди.

– «Сладкий крендель»? Пекарня?

– Она самая, дорогуша. Мы были небогаты, но мне всегда хотелось начать своё дело. И Картер перечеркнул все свои желания стать адвокатом и защищать бедных, чтобы исполнить мои. Обучение стоило дорого, и когда встал вопрос на что пустить деньги с кредита, Картер не задумываясь выкупил это помещение у какого-то обувщика, сделал ремонт, купил оборудование и подарил мне мою мечту. А потом всю жизнь горбатился на меня и сдувал пылинки. Я лишь пекла свои булки и продавала их, пока он оставался в тени и делал всю грязную работёнку.

– Это очень благородно с его стороны.

– То-то же! – Довольно хмыкнула миссис Билсон. – Пока не веришь, что мужская любовь – подарок судьбы? Тогда слушай дальше.

– Миссис Билсон, правда, я не очень…

– Боб Карпентер. Сыровар с фермерского рынка.

– Это тот, что с рыжими усами?

– Он самый, милая.

Все мы склонны искать что-то, пока не найдём то самое, единственное. И уж если нам что-то приглянулось, запало в душу и всколыхнуло сердце, то мы станем возвращаться к этому снова и снова. Обойдя весь рынок вдоль и поперёк, я перепробовала все сыры и фрукты местных торговцев, сравнила цены, вкус и текстуру товаров, манеры продавцов, и отыскала то, что приглянулось, запало в душу и всколыхнуло сердце сильнее всего.

Сыры мистера Карпентера, пожалуй, единственного рыжего в Берлингтоне – хотя вполне возможно, что другие прятались под шапками – таяли во рту от нежности и устраивали фурор вкусовым рецепторам. Я возвращалась к нему за рокфором, бри и пармезаном, но венцом его витрины всегда был и остаётся сулугуни. Настоятельно рекомендуется употреблять килограммами и растапливать в духовке на тостах или картофельной запеканке Бетти Кларк.

Так что я знала мастера сыров Боба Карпентера. Но за его рыжими усами, животом-арбузом и высококлассной сырной коллекцией скрывалось нечто большее. За всеми нами скрывается, если получше присмотреться.

– Боб ведь великий маэстро. – Потрясла пальцем Розмари Билсон.

– Я знаю, его сыры – это произведения искусства.

– Да я не про его сыры, глупое ты дитя. – Безобидно шикнула на меня булочница. – Он мастерски играет на пианино. Играл, вернее. Старина Боб родился и вырос на ферме, но не хотел идти по стопам родителей и подался в музыканты. Отучился в консерватории и в колледже искусств, а потом его заметил никому не известный продюсер и попытался раскрутить, как второго Паганини.

– Паганини играл на скрипке…

– Не умничай, дорогуша. – Пригрозила всё тем же пальцем моя собеседница, и я спрятала смешок в кулаке. Хоть кто-то умудрился поднять мне настроение. – Боб долгое время и правда преуспевал. Даже ездил в турне по северным городам, но зарабатывал всё равно не много. А потом его горячо любимая жена, которую он обожал ещё со школы, захворала. И сильно захворала.

– Ох, какая жалость!

Мистер Карпентер рассказывал о своей жене так много всего, но о болезни умалчивал. Странно, что слухи не донеслись до меня раньше, учитывая, с какой скоростью их гоняет от ушей к ушам в этом ветреном городе.

– Именно. Хорошим людям всегда достаётся сильнее всего. У Мелинды, это его бедняжка-жена, какое-то заболевание опорно-двигательного аппарата. Она резко сдала и теперь передвигается только на инвалидной коляске. Боб всегда мечтал играть на пианино и стать если не великим, то хотя бы значимым музыкантом, но вынужден был вернуться на ферму, чтобы сидеть с женой и хоть как-то обеспечивать семью. А сыры в наши дни приносят куда как больше денег, чем искусство.

Она так взглянула на меня – то ли с сочувствием, то ли со смирением – словно я уж точно должна была знать, что такое голодать, когда кисти и краски не могут тебя прокормить.

– Ещё один мужчина, который забросил мечту ради любимой женщины. А сколько ещё примеров я могу подобрать для тебя!

– Уверена, что немало.

– Вот именно, дорогуша.

И она с нетерпением желала поделиться ими.

– За этой стойкой – я глаза и уши этого города. – Розмари постучала себе по уху и исполнила жест «я слежу за тобой». – Дэвид Хантингтон, что приходит каждое утро к девяти перед тем, как ехать на работу в Шелберн. Он ведь работает без выходных, чтобы обеспечивать свою жену и троих дочерей. Когда я спросила, не надоело ли ему впахивать ради четырёх женщин, он ответил – передаю дословно: «Надоело?! Да эти четыре женщины – самое лучшее, что случалось в моей жизни. И если мне придётся впахивать восемь дней в неделю, я подпишусь на это не задумываясь».

– Очень мило и…

– А Грей Пакстон. – Перебила Розмари. – Заходит к нам на обед между двумя и двумя двадцатью. Ты знаешь, какое предложение руки и сердца он сделал своей Ремми?

Могла бы и не спрашивать, ведь я не знала ни одного из этих людей в лицо.

– Исполнил её детскую мечту, о которой она рассказывала только своей маме. Выведал у будущей тёщи и повторил точь-в-точь, как того желала малышка Ремми. Продал машину, чтобы оплатить круиз по Атлантике. Влез в долги, чтобы снять лучшие номера в Париже. И опустился на одно колено прямо на Эйфелевой башне.

История этих Грея и Ремми напомнила мне о собственном путешествии в Париж с Уиллом. Казалось, это было так давно. Месяцы и месяцы назад. Хорошо, хоть у этих двоих всё сложилось хорошо. Ведь именно так должна заканчиваться поездка в Париж, если рядом тот самый человек. Со мной же был не тот.

Своим громогласным голосом Розмари буквально вытянула меня из воспоминаний и заставила выслушать ещё с десяток историй о незнакомцах, которые шли на подвиги ради своих любимых женщин. Доказывали любовь не словом, но делом.

– Всё это очень интересно, миссис Билсон. – Пора было прервать этот поток романтичного настроения. – Но зачем вы всё это мне рассказываете?

Конечно, я давно разгадала все скрытые мотивы такого внезапного приступа болтливости владелицы «Сладкого кренделя». Все, кому не лень, пытались провернуть то же самое, что сейчас проворачивала она.

Все эти недели я только и слышала, что о Джейсоне. Ни одно его сообщение и ни один звонок не могли прорваться через блокаду чёрного списка, поэтому пару раз он сам заявлялся на порог, чтобы поговорить. С розами, печеньем и альбомом. Вот только я не собиралась выслушивать больше ни слова от этого предателя.

– Уходи, Джейсон. – Раз за разом повторяла я.

И он уходил.

А теперь ушёл безвозвратно.

Две недели я ничего не слышала от Джейсона. Зато много слышала о нём. От Бетти, Вики, Люка, даже Софи, с которой занималась рисованием дважды в неделю.

– Ты всё ещё сердишься на дядю Джейси? – Спрашивала она таким голоском, что любой бы уже давно простил и дядю Джейси, и Гитлера.

– Нет, малышка, больше не сержусь.

Злость – чувство уходящее. В отличие от боли разбитого сердца.

– Тогда почему вы больше не видитесь?

– Потому что так иногда бывает. Взрослые перестают общаться и всё.

– Но дядя Джейси так по тебе скучает!

Я даже себе не признавалась в том, что тоже скучала. Тем более не могла рассказать о таком четырёхлетнему ребёнку, который при первом же удобном случае растрепал бы всё Джейсону. О том, что я начинаю забывать его голос и тональности смеха. О том, что мне плохо спится, потому что кожа всё ещё желает его прикосновений. Что на картины у меня уходит очень много времени, потому что я думаю только о нём. Вдохновение восприняло моё «уходи» буквально и ушло вместе с Джейсоном. Я две недели убила на две оставшиеся картины, хотя могла бы давно дописать их и улететь домой. Подальше от Джейсона Кларка и всех, кто напоминал мне о нём.

– Он не такой уж засранец, как мне казалось. – Пожимал плечами мистер Леблан при каждой встрече. – Заходит время от времени, чтобы проверить старика.

– Он хороший парень, который ошибся. – Повторяла Бетти раз за разом, когда по старой традиции привозила угощения мне домой. – Он так убивается.

И в том же духе им вторили остальные Кларки или те, кто каким-то непостижимым образом встал на сторону Джейсона. Я слышала о нём несколько раз на дню и уже мечтала поскорее отвезти картины в поместье Максвеллов да убраться из города туда, где ни одна живая душа даже имени такого не знает.

В «Сладком кренделе» я скрывалась от разговоров о Джейсоне, но, похоже, он отыскал меня и здесь. Моя собеседница цмокнула губами-полосочками и одарила меня взглядом а ля «а ты не догадываешься, недотёпа?».

– Джейсон Кларк любит тебя.

– Только не начинайте…

– Нет уж, я начну, голубушка. А ты меня выслушаешь – это будет твоя плата за бесплатный кофе.

Пришлось смириться и приготовиться к очередному воспеванию Джейсона Кларка. Почему никто не хотел оставить меня в покое?!

– Я рассказала десятки этих любовных историй не просто так. Хотела показать, на что идут мужчины, которые действительно любят. Твой Джейсон – совсем как они.

– Он не мой и вообще я устала слушать…

– Сядь-ка, милая, и не перебивай Розмари Билсон, когда она говорит о любви.

Эта напускная злость и суровость такой мягкотелой женщины выглядела так забавно, что я не удержалась от улыбки. Выслушать и уйти с миром – более лёгкий способ убраться из булочной подобру-поздорову. Казалось, ещё раз я перебью Розмари, и она пригвоздит меня скалкой к стене, лишь бы я выслушала её серенады по Джейсону Кларку.

– Извините. Я вас слушаю очень внимательно.

– И не надо этих шуточек. Я помню Джейсона Кларка ещё мальчуганом. Они заходили сюда с Бетти. Она заказывала кофе, а ему всегда доставалось что-то сладенькое. Джейсон Кларк был тот ещё прохиндей. Всё пытался украсть пакетик сахара, пока ждал свою булочку, хотя те и так бесплатные. Кидался изюмом в волосы своей сестры, но постоянно промахивался и попадал в чью-нибудь чашку или ухо.

Я живо представила себе малолетнего Джейсона, забрасывающего посетителей кусочками булочек. Предательское тепло коснулось моей души, но я тут же одёрнула себя и прогнала живописные картины из головы.

– Став чуть старше, этот озорник водил сюда подружек разных возрастов. На него клевали даже красотки на два класса старше. Через мою стойку прошла целая колонна его подружек, дорогая…

Я поёжилась от внезапного холодка, заколовшего плечи. Такой Джейсон мне тоже уже попадался на глаза. Такого Джейсона я знать не желала.

– Да, Эмма, я повидала множество его пассий, но ни на одну он не смотрел так, как на тебя. Ни об одной из них не грезил так, как о тебе. Ни одну из них не пускал в своё сердце. Только тебя.

Кто-то явно подкручивал вентиль батареи, потому что в пекарне становилось всё жарче и жарче. Горечь подступала к щекам, разукрашивая меня во все оттенки смущения. Розмари не первая, кто воспевал любовь Джейсона ко мне, но единственная, чьи наблюдения заставили меня сомневаться.

Тем временем миссис Билсон продолжала:

– Он ведь изменился. Тоже ради тебя. Это уже не тот сорванец и ловелас, которого я знала тридцать один год.

– Люди так быстро не меняются.

– Меняются, если хотят. Если есть для кого. Ты верно не знаешь, но его уволили.

– Что?!

Парень Острые Брюки в магазине. Подслушанный разговор. Значит, всё оказалось правдой. Джейсона подставили, выкинули из компании, которой он так дорожил. Липкий комок вдруг застрял в горле, и я никак не могла сглотнуть его вниз, к съеденной булочке и выпитым чашкам кофе. Комок из сочувствия и жалости.

– Он ведь так любил своё дело…

– Любил. Но с чистой душой перелистнул эту страницу и двигается дальше. Ты помогла ему понять, что работа – совсем не важная штуковина в жизни. А вот люди… Важнее человеческих отношений нет ничего. – Розмари смягчила свой начальственный тон, видя, что до меня начинает доходить смысл нашей беседы, и пожала мою руку, лежащую без дела на столе. – Если ты ещё не веришь в то, что люди меняются ради любимых и из-за них, то послушай вот что…

И следующие десять минут Джейсон Кларк возвращался и возвращался в мою жизнь через рассказы женщины, которая знала его с детства. Которая чувствовала людей даже лучше, чем количество ингредиентов для своих булочек и пирогов. И впервые за эти недели я впустила Джейсона хотя бы на десять минут. Позволила слушать рассказы о нём и вспоминать его без обиды, без болезненного стеснения в груди.

Всё это время столько людей столько раз упоминали Джейсона, но как-то забыли упомянуть ещё и обо всех добрых делах, что знаменовали его возвращение. Может ли искупление перевесить грехи? Верные поступки перечеркнуть ошибки? Пока что у меня не было ответа на этот вопрос.

Но выслушав всё хорошее о Джейсоне, я не могла не вспомнить самое плохое.

– Он обманул меня, миссис Билсон. – С горечью напомнила я. – И обманул не по мелочи. Заставил изменить моей подруге. И не успев расстаться с нами обеими, побежал к третьей. Может, он и изменился в каких-то вещах, но вы можете дать мне гарантию, что обман не повториться?

– Никто не сможет дать тебе ничего подобного, дорогая. Если нужны гарантии, иди в банк.

– То-то же. – Хмыкнула я невесело. – Я всё ещё люблю его. Как бы ни пыталась разлюбить, но люблю. И мне так его не хватает. Но порой любовь – ещё не всё. Нельзя любить кого-то без доверия.

Я поднялась, заканчивая то, что и так затянулось. Снова выгоняя Джейсона из своего сердца. Натянув пальто, я собиралась уже уйти, как Розмари окликнула меня.

– Доверие можно и заслужить заново. Но ты можешь упустить что-то стоящее, не дав Джейсону даже шанса вернуть его. Подумай об этом.

Я думала об этом всего лишь шестьдесят минут в часу. После Гэбриэла я доверилась Джейсону, а он растоптал это доверие в грязь. Когда тебя предают столько раз, обрастаешь непробиваемой чешуёй, толстым панцирем, и никого не пускаешь внутрь. Там хватает места только для тебя одной.

Попрощавшись с миссис Билсон, я вышла на заснеженную улицу и поплелась пешком в пустой дом. Скоро я покину его навсегда и вернусь в Лос-Анджелес. Уеду оттуда, где мне рады, туда, где никто не ждёт. Но если только так можно забыть Джейсона, то так тому и быть.

Джейсон

Может быть, смысл этой жизни в том, чтобы не заглядывать далеко наперёд? Делать по шагу за раз и прокладывать дорожку к будущему постепенно.

Тем более, что иногда кто-то другой сам прокладывает дорожку к тебе.

Я коротал дни за простыми вещами. Спал допоздна, помогал маме по дому, много гулял и помогал Вики и Люку с ребятишками. Те рады были сбежать от родительской опеки к доброму и не такому надоедливому дядюшке Джейси, который гонял с ними в «снегобол», катался с горки в Сентениал Вудс, тайно кормил их мороженым в «Бен и Джерри» вместо здоровых обедов из постной морковки. Пару раз в неделю устраивал с мамой и Вики марафон «Отчаянных домохозяек», которых так любила Эмма. Первые пять минут я сидел со скептичной миной и надеялся, что только бокальчик «Эвана Уильямса» спасёт этот вечер. А спустя три часа уже переживал, будет ли Сьюзен с Майком и почему же застрелилась Мэри Эллис?

Теперь моя жизнь выглядела вот так. Коллаж, собранный из маленьких радостей с семьёй. Один из тех, где хватало всего, кроме одного человека.

Через три недели после моего возвращения в дверь родительского дома, который я объявил своим временным кровом, постучал тот, чей стук я никак не ожидал услышать.

– Джим? – Застопорился я в дверях. Отвисшая челюсть мешала выйти на крыльцо или запустить гостя внутрь. – Что ты здесь делаешь?

– Ты не отвечаешь на звонки. Всё это время я думал, что ты до сих в Лос-Анджелесе, потому и не объявляешься. А как только узнал, что ты вернулся, сразу примчался сюда.

Джим непонятливо хмурил брови, пытаясь разобраться в фокусах моей жизни. Ему было невдомёк, почему я не прибежал в офис первым же делом по возвращению в Берлингтон. Почему поселился у родителей, как подросток без планов на жизнь. Почему в моём доме живёт незнакомка, которая фыркает от одного моего имени. Наверняка Джим сперва заезжал на Деруэй Айленд и поболтал с Эммой. Задавался вопросом, почему я не выпроводил её вон, раз уж больше не был в ссылке в Калифорнии.

Для него всё было сложно, для меня – проще некуда. Узнай Эмма о том, что я здесь, она бы собрала вещи и съехала в какой-нибудь мотель, чтобы уступить дом законному владельцу. Или вовсе перемахнула через все штаты, чтобы оказаться в Эл-Эй. А мне хотелось, чтобы она хоть на день задержалась в Берлингтоне.

Пусть мы не виделись, расстояние в несколько миль злости всё же ближе, чем в четыре тысячи миль суши.

– Не впустишь меня?

За пределами офиса Джим будто снимал свой костюм сумасшедшего начальника и вешал в шкаф, отцеплял бейджик изверга и бросал в шуфляду стола, потому что тот человек, что сидел в гостиной и улыбался моей матери, таскающей нам подносы с кофе и печеньем, совсем не походил на Джима Макдугалла. Разве что на его гуманную версию, отфильтрованную и пропущенную через сито.

Мой бывший босс сидел в кресле и смеялся над маминой шуткой про скисшее молоко, а я пытался вспомнить, когда вообще слышал, как Джим смеётся и слышал ли вообще. Как только мама оставила нас одних «поболтать о делах» и удалилась с многозначительным подмигиванием в мой адрес, гость закинул ногу на ногу, с аристократически оттопыренным пальцем преподнёс чашку кофе ко рту и внимательно разглядел меня рентгеном:

– Почему ты не пришёл ко мне?

– А ты меня ждал?

– Ты всё смеёшься над жизнью, Кларк. Однажды она посмеётся над тобой.

– Она уже нахохоталась надо мной вдоволь. – Не удержался я от очередной шутки, на которую Джим лишь покачал головой.

– Ты знаешь, о чём я. Почему не рассказал о том, что Стивен тебя подставил?

Я только собирался откусить от шоколадного печенья мамы жирный кусок, но так и не донёс до рта, и кругляш из хрусткого теста раскрошился мне прямо на колени.

– Ты знаешь.

– Узнал тут недавно.

– От кого? – Печенье так и рассыпалось в крошку, потому что я застыл с ним в руке и пялился на бывшего начальника, как на волшебника с загадками. – Неужто Стивен сам сознался?

– Где уж ему!

Джиму ничего не мешало набивать брюхо мамиными печенюшками. За наш короткий диалог он успел запихать в рот минимум четыре и усыпал усы шоколадной посыпкой. Теперь они точно походили на метлу, которой весь день выметали сор.

А вот и старый добрый Джим Макдугалл, мастер манипуляций и бренчаний на человеческих нервах. Он не собирался выдавать того, кто сообщил ему о Стивене Хантли, и увильнул от ответа, как от фуры, несущейся на встречку.

– Добрые люди нашептали. Так почему ты оставил всё так? – Развёл он руками и просыпал крошки на мамин любимый коврик. Играл с огнём. Ой как повезло, что он мой гость и начальник, иначе бы уже бежал выбивать ковры на улицу. У мамы скрытый детектор мусора – стоило пылинке, крошке, капле грязи коснуться поверхности в её доме, включались сирены и мама бежала с тряпкой наперевес. – Почему кантуешься у своих стариков без денег и без работы? Ты просиживаешь свой талант на диване, Кларк. Я что, зря воспитывал из тебя лучшего рекламщика?

– Ты сослал меня в Лос-Анджелес, где мне наглядно показали, что я не лучший, а полное…

– Во-первых, не я сослал. – Возмутился Джим, запихнул весь кругляш в рот, чтобы ничего не мешало рукам, и пригрозил мне пальцем-сосиской «Морнинг Стар». – Правление прислало запрос на твой временный перевод. Я не мог помешать этой командировке. Во-вторых, ты действительно хороший рекламщик, Кларк, один из лучших, что я повидал за последние годы. Не думай я так, не взял бы тебя в стажёры восемь лет назад. И не хотел бы отдать тебе место Стивена, уяснил?

Он так распылился и почти порыкивал бульдогом, так что я согласно закивал, лишь бы не нарваться на лай.

– И в-третьих. – Повысил он тон. – Я не был в курсе того, что задумал этот недоумок! Я даже не говорил ему о своих планах на тебя. Стивен как-то прознал, может подсмотрел в моих записях или подслушал мой разговор с начальством, но вся эта афера – его ума дело и только его. Хочу, чтобы ты знал.

– Я знаю. Знаю, Джим, и всегда знал. Ты ведь мне как добрый дядюшка, который всему научил.

И тут он вскочил на ноги, чуть не вывернув поднос с остатками печенья и кофе на пол.

– Так какого хрена ты не пришёл к своему дядюшке и не рассказал ему всё?! Я сломал голову, думая, что ты такого натворил, или почему ушёл, да ещё и по доброй воле! Вдруг ты устал или перегорел, или захотел больше денег. Я бы всё решил! Ты ведь всегда был моим любимчиком, я выбрал бы тебя в последователи, твою мать! Сделал бы всё ради твоей задницы. Но ты перестал брать трубки и, оказывается втихаря от всех вернулся сюда. Я не заслужил твоего доверия, парень?

Эта пламенная речь вдавила меня в спинку дивана, так что на подушке теперь навсегда останется вмятина от моего позвоночника.

Я и не думал, что он воспримет всё вот так. Восемь лет Джим Макдугалл внушал мне, что нет ничего важнее работы. Что у меня есть лишь список «должен» и нет списка «хочу», что я не могу устать, выгореть или попросить больше денег. А если я решу всё же прийти к нему и пожаловаться хотя бы на то, что кондиционер дует слишком сильно, то он тут же напомнит мне, где моё место.

Вот только вся эта бутафория помогала Джиму сдерживать персонал в ежовых рукавицах, столько лет заправлять самым маленьким, а значит самым уязвимым филиалом компании, и управляться с делами так, что начальство и не подумало заменить стареющего льва на хищника помоложе.

– Прости, Джим. Я и не думал, что ты относишься ко мне вот так…

– Если б я каждому показывал чувства, то какой-нибудь другой Стивен Хантли давно бы уже подсидел меня и занял мою должность. – Поумерив пыл, Джим опустился назад в кресло, и снова закачал головой, как собачонка на приборной панели в старой машине отца. – Почему ты не боролся? Почему не борешься сейчас? Я думал, это твоя мечта…

– Я тоже так думал, Джим. Но оказалось, что мечтал совсем о другом.

– Шерше ля фам. – Усмехнулся он и поломал на кусочки печенье. По крошке оно исчезало в кустистых усах. – Ищите женщину. Если мужчина теряет голову и ведёт себя как полный кретин, всегда виновата женщина.

– Дело не в женщине. Вернее, в ней тоже, но не только. Просто я не хочу больше заниматься рекламой.

Джим подавился и стал отхаркивать шоколадные крошки вместе с удивлением. Из кухни примчалась мама, будто с утра всунула ноги не в пушистые тапочки, а кроссовки-скороходы. Я ринулся к Джиму и уже расставил руки, чтобы опробовать на госте приём Геймлиха, но тот замахал руками, как тяжеловесная усатая бабочка, и запыхтел:

– Я в порядке! Всё хорошо!

– Вы подавились! – Ахнула мама.

– Просто немного охренел. Но уже всё нормально, миссис Кларк. Не беспокойтесь.

Мама ещё немного поохала, но, убедившись, что гость не собирается откидывать ласты на её вычищенном ковре, всё же вернулась к своим кухонным делам. Джим Макдугалл если и собирался умирать, то уж не в ближайшие двадцать лет. Не от куска печенья и не в этой вылизанной до блеска гостиной.

– Ты меня чуть не убил! – Хохотнул он, утирая усы и возвращаясь к душевному равновесию. – Скажешь тоже. Рекламой он не хочет заниматься. Это ведь всё, что ты любишь!

– Оказалось, что не всё!

– Чёрт возьми, парень! Ты без ножа меня режешь! Как же мне теперь быть без зама?

– А Стивен что? – Опешил я.

– Да я уволил этого придурка, как только узнал о его финтах. – Завёлся Джим, размахивая руками, точно готовясь к взлёту. – В моей команде нет места предателям, а мудаком могу быть только я. Так что, бросай свои глупости, и возвращайся. Будь моей правой рукой и левым глазом, а с начальством я разберусь.

Нельзя всё время плыть по течению. Рано или поздно оно забросит тебя или в стоячие воды, или к водопаду. Слишком долго я плыл в одном направлении, а за последние месяцы пережил столько извилин реки, что ни одна лодка бы не выдержала. Отсиживаясь у родителей на диване, я нашёл ту спокойную заводь, в которой не утонуть, но и не уплыть дальше. А Джим предлагал мне сигануть с водопада туда, куда я пробирался сквозь волны последние восемь лет.

Только находясь столько лет в плавании, в конце концов уже не знаешь, хочешь ли доплывать. Пока что я понятия не имел, в какую сторону грести дальше, но падение с водопада, как и место заместителя директора одной из лучших рекламных компаний Берлингтона, больше меня не привлекали.

– Прости, Джим. – Повторил я, сам удивившись, как уверенно прозвучал мой отказ. – Но я не могу. Вернее, не хочу. Я благодарен тебе за всё, что ты ради меня сделал, но тебе нужен кто-то другой.

– Чёрт, Кларк, да кто лучше тебя справиться?!

– Кажется, у меня есть на примете один человек.

Звёзды сошлись вместе. Когда начинаешь делать что-то правильно, всё складывается само собой. Я позвонил Бену и спросил, как бы он отнёсся к тому, чтобы работать в лучшей рекламной компании города, в шаге от кресла директора, по сути, на той же должности, на которой он находился сейчас. Посмел пообещать вкусную прибавку к зарплате и лучшего начальника. И если от первого Джим чуть не запыхтел от негодования, то второе его разжалобило и он тут же остыл. Поближе к отцу, к могиле матери, к городу, где он вырос.

Оставив Джима поболтать с Беном о рабочих моментах, провести этакое дистанционное экспресс-собеседование, я нашёл маму с лейкой у подоконника и поцеловал в щёку. Делала вид, что хлопочет по дому, на самом же деле приклеила уши к нашей с Джимом беседе.

– Уверен, что поступаешь правильно? – Спросила она, погладив давно огрубевшей от моющих средств и тряпок ладонью по щеке. – Не будешь потом жалеть?

– Впервые в жизни я ни о чём не жалею.

Кроме одного. Но это уже другая история.

Мама была бы не мамой, если бы не уловила ту печаль, что всё ещё сидела внутри по Эмме. Она приобняла меня, как в детстве, только теперь её голова еле-еле доходила до моего плеча, а не наоборот.

– Ну как тебе Бен? – Спросил я, возвращаясь в гостиную. – Пойдёт мне на замену?

– Пока мы ничего не решили. Я пригласил его сюда, чтобы обсудить всё лично, но, кажется, его заинтересовало твоё предложение. Парнишка сказал, что когда-то работал у нас… Странно, но я его не помню.

– Ещё вспомнишь, Джим.

Некоторые вещи и тем более люди запоминаются на всю жизнь. Став эпизодом прошлого, определяют твоё будущее. Став одним из стежков длинной нитки, укрепляют твои швы. Эмма навсегда останется эпизодом, стежком. Я понял это в тот самый момент, когда провожал Джима к выходу и окликнул на пороге:

– Кто рассказал тебе о Стивене?

За считанные секунды плечи Джима усыпал пух ощипанных облаков. Он носился вихрями по улице, засыпая ничуть не поредевшие волосы Джима первой сединой. Крошинки зимы застряли в усах-щётках, отчего стали похожи на рождественскую ёлочную лапку, от которых берлингтонцы поизбавлялись в начале февраля.

Джим впихнул свои мясистые ладони в кожаные перчатки и похлопал ладонями, стряхивая перхоть облаков.

– Та милая особа, что временно живёт у тебя.

Эмма…

– Заявилась ко мне в кабинет вся такая бойкая и разгорячённая. Тыкала в меня пальцами и обвиняла в том, что я бросил тебя.

Джим в который раз потряс головой в угоду старой привычке. Водопад снежинок осыпался с его макушки. Никто не имел права тыкать в самого Джима Макдугалла и тем более обвинять в чём-то. И в любой другой миг он взорвался бы фейерверком ярости, но сейчас посмеивался сам себе.

– Выдала целую речь, мол, за своих людей нужно стоять горой и отстаивать их до последнего. Мол, любимых людей не меняют на деньги…

Эмма…

Она как-то узнала о том, что меня выгнали с работы, что я вернулся в город, но так и не вернул свою прошлую жизнь. Мама ли разболтала, Вики или кто-то другой – какая теперь разница? Если чужое сердце остыло к тебе, оно не станет волноваться о таких вещах. Не пойдёт к бывшему боссу и не расскажет всю правду. Не попытается расставить всё по местам. Но Эмма волновалась, всё рассказала и всё расставила. По крайней мере, по местам в моей душе.

Джим, похоже, ничуть не обозлился на незваную гостью, которая разнесла его в щепки в своём же кабинете, а только наоборот, подивился её смелости. Никто не говорит Джиму Макдугаллу, что делать.

Я же стоял как мраморная статуя. Заколдован мыслями об Эмме, что не в силах ни моргнуть, ни наполнить лёгкие режущим воздухом.

– Эта гордячка думала, что я в курсе этого переворота и хотела поставить меня на место. Заступалась за тебя, как мама-медведица. – Захохотал Джим. – Я не вызвал охрану только потому, что ещё никто не позволял себе таких дерзостей со мной, даже ты, парень. А смелых и дерзких я люблю. Когда она остыла и поняла, что я не при делах, рассказала о том подслушанном разговоре. Сперва я ни черта не понял, но Стивен всё прояснил – увиливать ему больше не было смысла. Я успел только вышвырнуть его вон, проводил её до такси, что ждало её чтобы отвезти в аэропорт, и сразу сюда.

Эмма всё ещё любила меня. Таила обиду, злость, разочарование… Но любое из этих чувств мало что значит, если над ними главенствует любовь.

– Что с тобой, парень? – Хмыкнул Джим с улыбкой сытого кота. Даже его побелевшие усы словно испачкались в сметане. – Ты как будто узнал, что выиграл миллион долларов.

– Лучше, Джим.

Услышанные слова ворочались с боку на бок, никак не могли улечься на неудобном матрасе в моей голове. Как только я немного пообвык к тому, что чувства Эммы могли не пройти, я вспомнил кое-что из того, что поведал Джим.

– Ты сказал, её ждало такси до аэропорта?

– Ну да. Сказала, что возвращается домой.

Вот теперь я почувствовал настоящий холод, хотя уже пять минут стоял в минус двенадцать в одной футболке.

– Когда?

– Да вроде как сегодня. Сразу после того, как вытравила мне всю душу. А вот теперь ты выглядишь так, словно миллион проиграл.

Я сорвался с места, понёсся по ступеням вниз и поцеловал бывшего босса прямо в морщинистый лоб. Точно мопса облизал, но, чёрт возьми, это был лучший поцелуй с престарелым мопсом в моей жизни. Тот, правда, тут же начал брыкаться и кричать, что я ополоумел, но если не так чувствуешь себя от любви, то зачем её вообще придумали?

– Ты на машине?

– Мой «мерседес» вниз по улице.

– Отлично. Ты ещё готов сделать всё что угодно для моей задницы?

Джим опасливо кивнул.

– Тогда отвези меня в аэропорт.

– Ты собираешься куда-то лететь, парень?

– Нет, всего лишь задержать самолёт.

Эмма

– Когда зажаритесь в своём Лос-Анджелесе, прилетайте на денёк к нам.

Хейл выгрузил мои чемоданы из такси и развёл руками, обнимая Берлингтон, который вторые сутки тонул под снегопадами.

– Освежитесь немного.

– Обязательно.

Фальшивая улыбка убедила Хейла, но не меня саму. В Берлингтон я больше не вернусь, даже если Уилл попросит написать весенние и летние пейзажи для галереи и поманит гонораром в сотни тысяч долларов.

Слишком многое в этом городе напоминало о Джейсоне. Вернее, всё. Каждая снежинка, каждый сугроб и каждая улица. Дом на Деруэй Айленд, пекарня «Сладкий крендель», библиотека Литтл и мост через реку Уинуски. Булочки с корицей, «Властелин колец» и Рождество. Всё это я оставлю здесь, сяду в самолёт и перемахну через время в то прошлое, где не было ни следа Джейсона Кларка.

Со всеми я распрощалась ещё вчера. С мистером Дунканом и миссис Дженкинс, с Бобом Карпентером и Аделаидой Бишоп . Мистера Леблана, к сожалению, я так и не увидела напоследок. Он наконец-то улетел навестить родных в Портленд, в чём, оказывается, помог ему никто иной, как Джейсон.

В «Сладкий крендель» я наведалась в самую последнюю очередь. Брэд, похоже, нашёл себе постоянную спутницу. Я была с ней незнакома, но она так мило улыбалась Брэду, пока тот раздавал заказы за стойкой, что сводило челюсти от сахарных нежностей.

– Знакомая твоего приятеля. – Шепнул мне на ухо Брэд, передавая последнюю в жизни булочку с корицей из «Сладкого кренделя».

Ещё бы. У Джейсона, как оказалось, столько этих знакомых, хоть составляй опись. Но поймав на себе взгляд миссис Билсон, я вспомнила всё то, о чём она рассказала мне не так давно. Обо всём хорошем, что сделал Джейсон после возвращения из Эл-Эй, что, почему-то, все остальные тщательно от меня скрывали.

Розмари обняла меня на прощание и как будто даже смахнула слезу, похлопав по руке:

– Не забывай, что каждый имеет право на ещё один шанс.

Вот только Джейсону этот шанс уже не был нужен. Он ушёл и не возвращался, но я решила сделать кое-что хорошее и для него на прощание.

Собрав все вещи, я долго стояла на крыльце, разглядывая дом, который так нелестно меня встретил, зато потом так радушно принял. Попросила Хейла побыть на сегодня моим шофёром, потому что собиралась заскочить в пару мест.

Первая остановка – особняк Максвеллов, где я передала оставшиеся картины Гилберту и в первый и последний раз увидела его улыбку. От Уилла по-прежнему не было вестей, но следить за его жизнью – теперь не моя забота. Он покоряет очередную вершину, очередной город, возможно, сейчас любуется Тихим океаном с паромов Сиэтла и просматривает чертежи своей первой стеклянной башни в деловом районе.

Вторым пунктом в моём маршруте числился офис Джима Макдугалла. Желая лишь пролить свет на подставу, я вдруг сорвалась и наговорила незнакомому человеку такого, что не позволишь сказать знакомому. Но мистера Макдугалла, похоже, моя вспышка ничуть не покоробила, лишь улыбнула. Он попросил подождать и куда-то проворно выскочил.

Когда Том и Джерри в очередной раз что-то не могли поделить – воевали за индейку, угол в доме или просто выпускали друг на друге пар – на экране поднимался клубок пыли, громыхали удары и стук, разворачивался шум потасовки. Могу поклясться, что в тот миг, как бывший босс Джейсона вышел из кабинета, в офисе «Прайм-Тайм» началось нечто подобное.

Крик, схватка голосов, хлёсткая брань, а потом глухие удары по дереву, звуки чуть ли не драки. От каждого всплеска перебранки я вздрагивала, но так и продолжала стоять и дёргаться, пока всё не стихло. Уж не знаю, почему Джейсон наплёл столько всего дурного о своём начальнике, но со мной Джим повёл себя более чем любезно. По-джентельменски проводил до такси и пожелал доброго пути, уточнив, где сейчас обитает Джейсон. Раз он за все эти недели не потребовал свой дом назад, значит, точно у родителей. Я дала наводку новому знакомому и отчалила, исчезая из города в облаке из снега.

Когда такси Хейла укатило, поскрипывая шипованной резиной по свежему, ещё не езженному инею, я в последний раз глянула на город и мысленно попрощалась с ним навсегда. Может быть, некрасиво было вот так, без простого «пока» или эмоционального «я вас не забуду» уезжать от Кларков. Они – единственные, от кого я скрыла свой внезапный отлёт. А может, побег. Но я бы просто не выдержала долгих прощаний с теми, кто стал так дорог моей душе за это время. Да и они обязательно бы проболтались Джейсону, и, кто знает, как бы закончились все эти прощания.

Снег буквально высыпали вёдрами нам на головы, и я поспешила в здание аэропорта, надеясь, что из-за надвигающегося бурана не отменят все рейсы, как в прошлый раз. Мосты сожжены, и не по чему больше возвращаться назад. Но табло после пропускного контроля поздравило меня, перевернув буквы в строчке с пунктом назначения.

Лос-Анджелес, вылет в 16:43.

Никаких «задерживается» или «отменён». Я улетаю домой, если та одинокая квартирка в Палмс всё ещё может называться домом.

Посадку на рейс уже объявили, и я покатила свой скарб в сторону второго терминала. Я присоединилась к парочке человек в очереди, сняла шапку и стала обмахиваться этим шерстяным веером, потому что почти задыхалась. Когда же мои предшественники рассосались, а регистраторша подозвала меня, телефон, что я держала выключенным несколько недель и включила только сегодня, вдруг ожил.

Я подняла палец, выпрашивая у регистраторши минутку и пропуская следующего из ожидающих вперёд. Но пожилому мужчине прямо за мной или очень не терпелось попасть в Эл-Эй или уж слишком не нравились женщины на пути, потому что он цокнул и почти врезался в меня плечом.

Но даже тогда я не сделала ни шажка в сторону. Потому что на экране горело имя того, с кем я боялась, но ужасно хотела поговорить.

Джейсон

– Не думал я, что мой день закончится погоней!

Мы пронеслись мимо отъезжающего такси. На секунду водитель показался мне Хейлом, но скрылся раньше, чем я успел узнать его черты.

Джим выписал последний штопор по скользкой дороге и в одно движение почти с разворота втиснулся миллиметр к миллиметру между двумя машинами. Ювелирную парковку я не успел оценить, потому что уже выскакивал из салона. Морозец швырялся иглами в неприкрытое лицо, хоть я и не заказывал сеанс иглоукалывания. Но я не потешил его морозное самолюбие и не обратил ни малейшего внимания на пощипывание на щеках.

Да я бы не заметил, если бы так и помчался в аэропорт в домашних тапочках и футболке, но всё же потратил тридцать секунд времени на то, чтобы накинуть что-то посущественнее. А теперь выглядел как неотёсанный мужлан: треники, расстёгнутая нараспашку пуховая куртка и ботинки без носков, зашнурованные абы как. А ещё этот подарок в упаковке с сердечками дополнял шутовской прикид. Прихватил его в последний момент, хотя хотел уже давно передать Эмме, но всё не находил смелости, чтобы заявиться к ней и снова услышать «уходи».

За шиворот набился снег, а левый ботинок чуть не свалился, пока я выбирался из неудобно низкой посадки «мерседеса» Джима. А ещё автомобиль класса люкс-комфорт называется! Волосы тут же превратились в блюдо дня, в котором переборщили с солью – снег не жадничал и не знал меры.

– После такого ты как минимум должен мне вечер пива! – Вырвались за мной слова Джима.

– Я куплю тебе столько пива, что ты сможешь в нём искупаться! – Крикнул я напоследок и побежал к главному входу.

Двери почтительно, но слишком медленно разъехались, и я чуть не впечатался в стекло. Охранник смерил меня насупленным взглядом, решая мою судьбу: я просто опаздывающий гражданин без багажа или псих с намерением перестрелять здесь всех. Или взорвать бомбой, что я запаковал в подарочную упаковку и носил под мышкой. Мои безумные глаза наверняка намекали на второе, но я уже пустился вскачь и оставил его и дальше строить из себя саму суровость на посту.

Людей было немного – в такую погоду все сидели по домам и не планировали даже выходить за почтой, не говоря уже о том, чтобы трястись в снежной завирухе в миле над землёй. Циклон только набирал обороты. По всем новостям передавали оранжевый, красный и серо-буро-малиновый уровень опасности и предупреждали о том, что погода лишь ухудшится, так что без лишнего повода лучше не совать свой нос наружу. Но мой повод был совсем не лишним.

Вот бы все рейсы отменили, как в прошлый раз, когда буря наведывалась в город! Как символично бы получилось. Тогда она соединила нас с Эммой. Может, соединила бы и сейчас?

Я затормозил у навесного табло и стал рыться в строчках в поисках нужного рейса на Лос-Анджелес. Вот и он! Вылет в 16:43. Глаза скакнули правее на огромный циферблат. 16:48. Сердце занесло, как «мерседес» Джима на снежном повороте. Но самолёты ведь постоянно задерживают.

Крылья вырастают всегда в нужный момент. Я почти подлетел к первой попавшейся стойке регистрации, напугав сотрудницу аэропорта, что та аж подпрыгнула. Но ни сумасшедший парень без носков, ни террорист с автоматом не смогли бы смутить вышколенный персонал, и девушка выдала мне отрепетированную, заученную, самую стандартную из всех улыбок.

– Могу вам чем-то помочь, сэр?

– Рейс на Лос-Анджелес! – Одышка глотала все согласные. – Где проходит посадка?

– Со второго терминала. Это вон там.

Она указала ребром ладони в противоположном направлении, как стюардесса, жестикулирующая о запасных выходах во время вводного инструктажа.

Я ещё могу успеть! Пять минут – не катастрофа для чего-то настолько непостоянного, как перелёт. И для чего-то настолько постоянного, как любовь.

Выкрикнув перепутанные слоги слова «спасибо», я хотел было ринуться туда, но девушка окликнула меня. В пустом зале её голос прозвучал приговором:

– Сэр, но вы опоздали. Самолёт только что улетел.

Она указала на панорамные окна, выходящие на взлётную полосу. Белая железная пташка «Американ Эйрлайнс» шла на взлёт, набирала высоту и прятала шасси, чтобы слиться с пуховыми облаками и увести Эмму от меня за четыре тысячи миль.

– Мне очень жаль, сэр. – А вот сочувствие авиаледи не было отрепетированным. – Важный рейс?

– Не представляете насколько.

Эмма

Дом, милый дом.

Не мой, конечно, но на какое-то время он стал моим даже сильнее, чем собственная квартира в Лос-Анджелесе.

Куда я благополучно не улетела.

Звонок переписал все планы. Сменил векторы моих направлений. Очередь на посадку рассеялась, а я стояла в нерешительности и не слышала, как регистраторша зовёт меня. Раз пять она повторила «мисс?», прежде чем до меня дошло, что полёт отменяется. Но из-за погоды в душе, не снаружи.

– Мисс?! – В шестой раз окликнула женщина за стойкой, но я уже развернулась и сверкала пятками, таща свои чемоданы с точностью в обратном направлении.

Как же мне повезло, что Хейл так и не нашёл пассажира на обратную дорогу и обрадовался мне, словно я улетала и вернулась полгода спустя.

– Куда теперь, мисс Эмма? – Спросил он, заводя двигатель.

– Домой. – Ляпнула я, а потом исправилась: – На Деруэй Айленд. Я кое-что там забыла.

Мы чуть разминулись с каким-то «мерседесом», отчего Хейл ругнулся и тут же извинился.

– Отрастят себе усы, что дороги не видят! – Бурчал он всю дорогу, пока я витала в своих мыслях и не замечала ничего кругом.

За свистом ветра, скрипом колёс и шорохом снежинок под дворниками на лобовом стекле раздался гул. Рокот турбин, рёв по накатанной, и где-то над нами в невидимом пространстве снега пролетела моя последняя надежда улететь в ближайшие дни. Канада снова отправила в нашу сторону циклон, и следующие два дня Берлингтон придётся откапывать от снега. Все рейсы отменят. И я проведу ещё какое-то время в так полюбившемся мне доме на полуострове замёрзшего озера. Это должно бы меня расстроить, но я прятала улыбку в воротнике пуховика.

Я не соврала Хейлу. Я правда кое-что забыла в доме Джейсона. Только пока что не знала что, но очень хотела узнать.

Увидев имя Сид на экране мобильника, я заледенела. Мы не разговаривали с того самого утра, когда я выпроводила Джейсона из его же дома своим первым «уходи». Я так скучала, но ненавидела себя больше, поэтому не ответила ни на один её звонок. Струсила, поджала уши и хвост, забилась в угол от ответственности за свои же поступки. Боялась услышать слова ненависти в свой адрес и убийственное:

– Ты мне больше не подруга.

Или:

– Видеть тебя не желаю.

Или вот ещё:

– Ты сломала мне жизнь.

Все эти недели её звонки и сообщения отправлялись на голосовую почту, а потом благополучно стирались. В настройках я заблокировала пользователя «Сид», чтобы избавить себя от уведомлений о новых сообщениях. А в последние дни и вовсе выключила телефон, так что этот звонок вскрыл все подсохшие раны, разоблачил все спрятанные чувства, вытолкал всю горечь вины наружу.

Я улетала домой, и рано или поздно должна была встретиться с Сид. Она ведь была не только моей подругой, но и агентом. Бегать больше не имело смысла, и я ответила:

– Привет, Сид.

– Боже, Эмма! Ты подняла трубку! Поверить не могу!

И ни одного «я тебя ненавижу» или «ты сломала мне жизнь», а лишь:

– Как я рада тебя слышать!

– Рада? – Переспросила я с недоверием. – Ты уверена, что именно это хотела сказать?

– Послушай, Эм. Я ни минуты не держала на вас зла. Ни на Джейсона, ни тем более, на тебя, дорогая.

Что-то большое и тёплое стало подниматься по горлу. Оно заполняло всё внутри сиянием и силой. Так по телу растекается любовь и нежность.

– В жизни всякое бывает. Просто я не та, кто нужен Джейсону. Зато ты – именно та…

– Он всё тебе рассказал?

– Он рассказал мне достаточно, чтобы я поняла, как сильно он тебя любит, Эмма. И я хотела, чтобы ты поняла то же самое.

Я стала бокалом – за мои края бурлило и переливалось столько чувств, что аэропорту грозила не снежная буря, а цунами. Сид не злилась на меня. Как такое возможно? Сколько Джейсон ей рассказал? Только о своих чувствах или об измене? Мне так хотелось расспросить у Сид, но её похоже больше волновали мои отношения с Джейсоном, чем её собственные.

– Если даже у меня не находится причин для злости, то откуда им взяться у тебя? – Не унималась Сид.

– Я лечу домой. Давай там и поговорим.

– Пропусти рейс! – Вдруг скомандовала Сид.

– Что?! Почему это?

– Я послала кое-что по твоему адресу на Деруэй Айленд. И только что мне пришло уведомление, что посылку доставили на твой порог.

– Посылку? Какую ещё посылку, Сид? У меня посадка заканчивается.

– Ты никуда не летишь. – Настойчиво, но мягко воспротивилась подруга. – Поверь мне, тебе нужно распаковать эту посылку.

– Ты ведь не скажешь мне, что внутри, правда? – Побеждённо вздохнула я, наблюдая, как к стойке продвигается последний пассажир. Решать сейчас – улететь или остаться из-за какой-то коробки из Лос-Анджелеса.

– Не скажу. Ты должна сама всё увидеть. Но поверь. – Я за четыре тысячи миль видела, как широка улыбка Сид Брэберн. – Это стоит того, чтобы пропустить самолёт.

– Чёрт бы тебя побрал, Сид!

– Я тоже тебя люблю, милая. – Сколько любви я ощутила всего от пяти коротких слов! – Правда, люблю. И желаю тебе счастья. Та встреча в метро стала судьбоносной. Как ваша встреча с Джейсоном. Поэтому выметайся из аэропорта и езжай домой, пока еноты не выпотрошили посылку.

Так я оказалась в такси, проделывая всё тот же путь, но уже в обратном направлении. А в голове крутились и крутились карусели фраз Сид. Я тебя люблю. Неважно, кто говорит такое, неважно, где и при каких обстоятельствах. Достаточно услышать заветные три слова, и ты загораешься ярче солнца.

Снегопад усилился, так что дворники почти не справлялись с его напором, а машины тащились друг за другом колонной черепах. Видимость нулевая, управление ни к чёрту, но я не боялась попасть в аварию, врезаться в чей-нибудь бампер или слететь с моста, ведь это солнце освещало всё на своём пути.

Джейсон

– Отвези меня домой. – Попросил я Джима, что терпеливо дожидался под окнами аэропорта в разогретом салоне своего шустрого «мерседеса».

Но всё же он оказался не таким шустрым, чтобы я успел догнать Эмму и просить её не улетать. Самолёт с женщиной, которую я любил, взмыл в воздух в 16:50 с задержкой в пять минут, но даже они не спасли меня. Как только «Боинг-747» компании «Американ Эйрлайнс», следующий до Лос-Анджелеса без пересадок, оторвался от земли, все табло переключились на «отменён». Задержись рейс хотя бы ещё на две минуты, и его бы списали в утиль. Пассажиров бы разогнали по домам, и Эмма осталась бы в Берлингтоне. Со мной.

Она ведь тоже любила меня, теперь я это знал. Если бы не любила, не поехала бы к Джиму и не вступилась бы за меня горой. Так не делают те, кому всё равно. Я гнался за этой маленькой надеждой по бурану, но опоздал. И в этот раз даже северный циклон не помог мне заполучить девушку моей мечты.

– Опоздали? – Спросил Джим невесело, хотя всё и так было понятно.

Я поёрзал на сидении, сотрясая снег на пол и кожаные сидения, но Джим и не подумал вспылить из-ла любимой машины, с которой обращался нежнее, чем с женой, которой у него никогда не было. Обняв подарок, я съехал вниз и невидяще уставился перед собой.

– Что будешь делать? – Поинтересовался Джим, опираясь на руль. Мотор рокотал, но мой бывший начальник, наставник, как оказалось, приятель и даже водитель в новом амплуа, не собирался трогаться с места. – Ты ведь не отпустишь её?

– Все рейсы отменены из-за погоды. Придётся переждать пару дней. А потом я рвану в Лос-Анджелес. Но пока… я просто хочу домой.

– К родителям?

– Нет, к себе. Хочу побыть один.

Есть нечто пугающее и в то же время очаровательное в том, как двое могут понимать друг друга без лишних слов. Джим Макдугалл не произнёс больше ни звука, не полез ни с одним вопросом, а просто осторожно катил по хрустящему асфальту в сторону Деруэй Айленд, давая мне побыть одному уже сейчас.

– Если нужна будет компания, ты знаешь, кому позвонить. – Проехав пустующий дом мистера Леблана, подсказал мой извозчик.

– Спасибо, Джим. Спасибо тебе за всё.

– Не передумал насчёт места моего зама?

– Нет. Но если ты не против, я бы лучше занял место твоего друга.

– Это можно. – Улыбнулся Джим, отчего его усы растянулись пушистой гусеницей и затем снова собрались вместе. Брови тоже съехались, образовав морщинистую впадину между собой. – Мне кажется, или у тебя горит свет?

Я глянул в сторону едва виднеющегося вдали дома и вгляделся получше. С такого расстояния и за такой гардиной из снега было трудно разглядеть остатки дороги, которую почти засыпало. Колея от недавно проехавших здесь шин терялась под новым слоем осадков. Ещё полчаса, и «мерседес» Джима не сможет выбраться отсюда на трассу и застрянет, как когда-то мой «порше», по которому я ничуть не скучал. К тому же, темнеть только-только начинало, и горящие окна ещё так явно не маячили бы издалека светом.

– Тебе показалось. – Пришёл я к выводу. – Просто блики от заходящего солнца.

Но подъехав к самому крыльцу, мы увидели два чётких прямоугольника света, бьющегося из незашторенных окон первого этажа. Меня бросило в жар, потом в холод. Сердце сигануло вверх, потом вниз. И так по кругу.

Либо Эмма забыла выключить свет перед уходом, либо в дом пробрался совсем не экономичный вор, поврубавший везде лампочки, либо…

Третий вариант взволновал меня так, что я чуть выбрался из машины. Рука онемела и отказывалась оттягивать ручку двери, чтобы выпустить меня на холод. Сделав пару шагов, я остановился по щиколотку в снегу, по уши в сомнениях. Стоял и смотрел на свой дом, боясь сделать шаг, чтобы не упустить последнюю кроху надежды.

Джиму, похоже, тоже не терпелось узнать, чем всё закончится, но он лишь смиренно вздохнул:

– Если бы я сумел полюбить кого-то, парень, то я бы не стоял как идиот. Я бы ни секунды не думал.

И с рыком «мерседес» пробуксовал мимо и унёсся прочь, не оставляя свидетелей этой сцене. В такой тишине звук двигателя звучал громче салюта или атомной бомбы. В окне мелькнула тень. Входная дверь открылась. На меня посмотрели самые зелёные в мире глаза.

– Джейсон? Это ты?

Эмма

Обёртка со штампом «ФедЭкс» разлеталась в разные стороны, как конфетти, ведь я вгрызлась в неё и ногтями, и зубами, как львица – в молодую газель. Посылка оказалась чем-то плоским, а я-то ждала увидеть на пороге коробку.

Вскрыв наконец послание от Сид, я сначала села, потом встала, потом стала расхаживать по гостиной, врезаясь в брошенные чемоданы. У меня ушла всего пара минут, чтобы прочитать всё то, что говорилось в присланных документах, и ещё десять, чтобы переварить прочитанное.

Отправитель: Калифорнийский банк.

Получатель: Эмма Джеймс.

Еле читаемые пласты официозного языка сводились к одному.

Кредит за квартиру по адресу Палмс, Томас-стрит, 28, 3с полностью выплачен.

А дальше дата двухнедельной давности и подпись какого-то мистера Джульярда, управляющего отделом долгосрочных кредитов. Я всё же снова села и стянула шапку, словно без неё станет легче дышать, словно это она мешала кислороду поступать в организм.

В конце Сид наклеила жёлтый стикер и разборчивым почерком написала:

Кредит за твою квартиру оплатил Джейсон. Продал свою машину. Если не это поступок любящего человека, тогда я уже не знаю что…

Это правда? Быть такого не может. Джейсон оплатил кредит. Я не должна банку ни цента. Никто не отнимет у меня крышу над головой, даже если ни одна моя картина не продастся, даже если я буду побираться в переходах и рисовать шаржи прохожих за полдоллара. Я свободна. У меня есть квартира. И всё это для меня сделал Джейсон.

В мои мысли вмешался какой-то посторонний звук. Сперва зазвучал в отдалении, а затем всё ближе и отчётливее. К дому подъезжала машина. Не прошло и минуты, как шум заведённого двигателя стал отдаляться. Из окна я увидела фигуру. Тёмное пятно на белом холсте. Прямо как на моём пейзаже, что открывался из окон террасы.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с духом. Чтобы поймать ритм сердца и вздохнуть ровнее. Я открыла дверь и вышла на порог. И фигура стала обретать знакомые черты. А моё сердце облилось кипятком. Забурлило любовью и радостью от встречи. Если бы не ветер-свистун, то вся округа услышала бы, как оно запело. Как странно… но ни обиды, ни злости не слышалось в его песне.

– Джейсон? Это ты?

Снег заваливал его, облепливая волосы, ресницы и плечи. Он продрог и дрожал, но пытался выключить все болевые рецепторы, отвечающие за чувство холода. Оставил только те, что отвечали за чувства. Он так смотрел… что дорожка из снега между нами таяла. Под мышкой он сжимал что-то объёмное, в бумаге из сердечек, которая успела изрядно потрепаться.

Если бы не звуки машины, я бы решила, что он просто возник тут из неоткуда. Телепортировался по щелчку пальцев или бросив под ноги порошок в каком-нибудь захудалом камине, как герои «Гарри Поттера».

– Что ты здесь делаешь? – Осторожно спросила я и еле заметно усмехнулась. – Ты же должен быть в Лос-Анджелесе.

– Вообще-то, я здесь живу. – Лёгкая, невесомая улыбка тронула губы Джейсона. – А в Лос-Анджелесе должна быть ты. Ты собиралась улететь, но никому не сказала…

– А ты не сказал, что тебя уволили и ты вернулся домой.

– Похоже, с некоторых пор мы редко друг с другом говорили. – Улыбка Джейсона стала шире и в то же время грустнее. – Я скучал, Эмма.

Слова могут становиться лучами. Пронзать тебя и согревать изнутри. Я согрелась Джейсоном даже с расстояния в двадцать шагов. И хотела согреть его в ответ, но пока не осмеливалась.

– Что там у тебя в руках? – Спросила я.

– Подарок. Для тебя. А у тебя что? – Джейсон кивнул на посылку от Сид.

– Подарок. Тоже для меня.

– От кого же?

– От мужчины, который меня очень любит. И которого, похоже, я тоже очень люблю.

Джейсон потух. Слился с белизной снегопада и почти утратил цвет.

– Это из-за него ты никуда не улетела?

– Можно сказать и так.

И этот он – ты. Надо было произнести это вслух, но я не смогла. Мы продолжали смотреть друг на друга, постепенно теряя из виду за снежными хлопьями, что наводняли пространство вокруг.

Наш теннисный матч по перекидыванию недосказанностей через сугроб пока проходил со счётом в ничью. Для победы нужен бы удар посильнее, чтобы пробить оборону другого, но ни один из нас не решался сделать этот рывок. Шаг вперёд.

– Ты не покажешь, что за подарок?

– Может, развернёшь подарок.

Мы заговорили одновременно и немного оттаяли параллельными улыбками.

– У меня всё ещё остался твой купон на одно желание, помнишь? – Спросил Джейсон. – Так вот моё желание, чтобы ты выслушала меня.

– Тогда, может зайдёшь?

Некоторых людей ты чувствуешь настолько сильно, будто в каждой мембране твоего тела установлен радар, улавливающий их присутствие. Стоило Джейсону зайти в дом и начать отряхиваться от снега, как мои радары запищали, затревожились, стали посылать сигналы сердцу.

– Что там? – С нетерпеливостью ребёнка спросила я, когда Джейсон молча протянул мне что-то твёрдое, заточённое в бумагу с сердечками и давно съехавшим бантом. Один подарок я уже получила, и до сих пор не могла поверить в его реальность.

– Открой и узнаешь.

Джейсон напрягся так, словно задержал дыхание на всё то время, что я аккуратно снимала обёртку. Боялся вдохнуть, боялся, что мне не понравится, и бог знает, что ещё он чувствовал в тот момент. Даже не глядя на него, я ощущала Джейсона всем своим существом.

– Господи… – Прошептала я, потому что других слов просто не нашлось. – Но как ты? Откуда? Джейсон, это ведь…

Семейный альбом, который я случайно оставила в Миннесоте, когда сбегала на юг, подальше от смерти и скорби. Я всё обещала себе вернуться на могилы родителей и заодно за этой реликвией, в которой половина моего детства, от трёх до восьми лет. Все праздники и семейные моменты счастья, заключённые в картонки десять на пятнадцать сантиметров. И вот он здесь, в моих руках, целый и невредимый, ничуть не пыльный и не измятый, немного потёртый, но это так время оставляет свои отпечатки на всём, что нам дорого.

– Не могу поверить, что он вернулся ко мне. – Я уже не могла сдержать слёз, приливами набегающих на берега мои век. – Не могу поверить, что ты вернул его мне…

– Я ведь обещал, что однажды мы побываем там. Я хотел сделать это вместе, но после всего случившегося… – Он чуть опустил глаза. С сожалением, печалью, смирением. – Уже не надеялся, что наше «вместе» ещё когда-нибудь будет в силе.

Погладив альбом по корешкам, я просмотрела первые снимки, где я совсем крошечная сижу на руках у мамы и уворачиваюсь от её поцелуя, а папа обнимает нас и смеётся, словно не умрёт через пять лет. Словно ему не осталось ограниченное количество улыбок и смеха, словно он всегда так будет обнимать нас с мамой. Теперь, когда альбом снова со мной, я могу продлить отведённые сроки его счастью. Каждый раз, когда буду смотреть на эту фотографию, мама будет пытаться поцеловать меня, а папа заливисто смеяться.

– Спасибо, Джейсон. – Почти прошептала я, пока слёзы затапливали горло. – Это так много значит для меня. Я бы даже сказала, что это лучший подарок на свете. Если бы буквально пять минут назад я не получила другой.

Теперь я протянула кое-что Джейсону. Бумаги о погашении кредита. Прочитав вердикт в конце договора и жёлтую записку от Сид, он стыдливо поднял глаза, словно не спас меня от долговых обязательств перед банком, а украл все мои сбережения со счетов.

– Зачем ты это сделал?

– Хотел сделать тебя счастливой. – Вот так просто ответил Джейсон. – Свободной от обязательств. Чтобы ты могла жить без тревоги за квартиру и будущее. Чтобы могла творить и писать свои прекрасные картины без кредиторов, дышащих в спину. Чтобы ты знала, что у тебя всегда будет место, куда вернуться. Кроме Берлингтона.

– Но это ведь бешеные деньги! Я не могу их принять…

– Можешь. Я продал «порше».

Мои брови чуть не пробили дыру в потолке на второй этаж. «Порше» Джейсона был из тех мужских забав, на которые взрослые мальчики никак не нарадуются. Отбери их, и поднимается истерика на грани скандала. Но Джейсон добровольно отдал свою игрушку, потому что вырос.

– Похоже, слишком много всего случилось за эти недели. А я – последняя, кто об этом узнал.

Он мог бы сказать, что я сама виновата. Обвинить в молчании, затянувшейся обиде, окончательных «уходи», но вместо упрёков Джейсон выбрал другую стратегию.

– Как же я скучал по нашим разговорам, Эмма. – Горечь пропитала каждую букву, точно керосин – тряпку, что осталось лишь поджечь и бросить в меня из укрытия. – Я ведь почти перестал спать, потому что больше не могу уснуть без твоего голоса. Всё это время, после всех твоих «уходи», я пытался выполнить твою просьбу, держаться подальше и забыть. Уйти, как ты и просила. Но я каждый раз возвращался. Мыслями, воспоминаниями. Мне было невыносимо просыпаться по утрам, зная, что в этом же городе, всего в нескольких милях ты так же просыпаешься, но не со мной.

Я сглотнула настоявшиеся слёзы. Всё, что говорил Джейсон, чувствовала и я.

Джейсон

– Я не спал с Моной. – Выдохнул я всего себя.

– Это сейчас неважно.

– Важно. Для меня. Просто, чтобы ты знала… Я не спал с Моной. Но да… Я обманул тебя. – Напомнил я горькую правду, но после всего она уже перестала отдавать такой горечью. – И я сожалею об этом каждую минуту. Но я сделал так, потому что любил, всё равно хотел расстаться с Сид и не видел более удачного варианта признаться в своих чувствах.

– Доверие сложно вернуть.

– Но я буду пытаться каждый день до конца нашей жизни. – Пыл моих признаний не подделаешь, не спутаешь с ложью.

Я ждал всего одного слова. Разрушительного, губительного, окончательного. Уходи. Но я бы не ушёл, даже если бы её губы прокричали это. Но они только округлились в самую прекрасную улыбку.

– Ты заглядываешь так далеко? Не боишься ошибиться в своих подсчётах?

– Когда любишь кого-то, будущее не перестаёт быть туманным. Просто ты готов идти сквозь туман вслепую. Я готов, Эмма. – Моё сердце остановилось. – Если ты будешь держать меня за руку и идти рядом.

Я сделал шаг вперёд, двигаясь в медленном танце, который мы уже как-то танцевали. На этом самом месте.

– Если дашь мне шанс доказать, как много ты для меня значишь.

Ещё шаг. Эмма не двинулась, не отошла, не отвела своих зелёных глаз. Пусть бы снежный буран засыпал всю планету с головой, они стали бы зелёными фонарями на высоких маяках, на которые бы я шёл без остановки.

– Если поверишь в то, что я люблю тебя.

Эффект дежавю. Всё с точностью до миллиметра между нашими телами. Я исчерпал весь лимит шагов. Последний – за ней. Эмма отводила глаза лишь для того, чтобы с желанием взглянуть на мои губы. Даже на расстоянии я чувствовал стремительное биение её сердца и аромат краски, перемешанной с яблочным шампунем. Так пахнет любовь. По крайней мере, моя любовь.

Эмма

Один шаг. Всего лишь и в то же время целый.

Всего лишь шаг и целый прыжок вперёд.

Всё замерло. Секундная стрелка, наши дыхания, снегопад за окном.

Все мы схожи тем, что совершаем ошибки, но как же отличаемся тем, как за них расплачиваемся. Вторые шансы не даются легко, а получаются ещё сложнее. Каждый заслуживает получить этот второй шанс, но не у каждого хватает смелости его подарить.

Мы трусили слишком долго, успев поиграть с чужими чувствами. И в конце концов, оба остались одиноки. А жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на трусость и одиночество.

Я медленно опустила альбом на диван и сделала шаг вперёд. Обхватила горячие щёки Джейсона ладонями и поцеловала его так сильно, чтобы стереть все следы когда-то сказанных «уходи».

Джейсон

Целовать Эмму – самое правильное из всего, что я делал в жизни. Она моя, целиком и полностью, без условий и недомолвок. Без незаконченных отношений и чьих-то разбитых сердец.

– Я наорала на твоего босса. – Вдруг призналась Эмма, почти не отрывая губ от моих. И в ту же секунду мы стали выплёскивать всё то, о чём не могли рассказать друг другу за весь последний месяц.

– Знаю. А я помчался в аэропорт за тобой, но твой самолёт улетел.

– А я не хотела улетать.

– А я начал смотреть «Отчаянных домохозяек».

– А я помирилась с Сид.

– А я теперь безработный и совершенно не знаю, чем заняться.

– А ещё я тоже люблю тебя.

Услышав это, я забыл всё остальное, что ещё случилось в моей жизни без неё. Теперь всё будет случаться только с ней.

– Похоже, нам ещё многим предстоит друг с другом поделиться. – Ухмыльнулась Эмма с такой теплотой, что последнее пустующее место в моей душе наконец-то заполнилось тем недостающим кусочком света, что я искал последние недели.

Я светился, горел изнутри. И уже ничто не могло потушить меня.

Эмма

Всю жизнь я искала своё место. Сначала в Миннесоте, потом в Лос-Анджелесе и даже здесь, в Берлингтоне. Но кто сказал, что твоё место – это город или даже дом? Почему местом не может быть человек? Его объятья? Его поцелуи?

– Похоже, нам ещё многим предстоит поделиться друг с другом.

– У нас вся ночь впереди.

– Ты собираешься потратить всю ночь на болтовню?

– Для начала. А потом посмотрим… – Джейсон прижал меня к себе ещё сильнее, если такое вообще возможно. – Этот снегопад очень напоминает мне тот, другой, когда я впервые признался девушке в любви.

– Надеюсь, этой девушкой была я?

– Это всегда была только ты, Эмма.

Content

Эллисон Майклс
До встречи в феврале

Пролог

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Декабрь

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Эмма

Джейсон

Эмма

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Январь

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Джейсон

Февраль

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма

Джейсон

Эмма