Тан Эми

Кухонный бог и его жена

Кухонный бог и его жена: [роман]

Эми Тан

Посвящается моей матери Дэйзи Тан и ее счастливым воспоминаниям омоем отце Джоне (1914–1968) и брате Питере (1950–1967).

С любовью и уважением

Amy Tan

THE KITCHEN GOD'S WIFE

ОТ АВТОРА

Я благодарна и другим матерям этой книги: Сандре Диджкстре, Моли Гайлс и Фэйт Сэйл. Мне повезло как писателю, потому что я пользовалась вашими мудрыми советами, и вдвойне повезло как человеку — я обрела вашу дружбу.

Бесконечно благодарю Роберта Футорапа, Гретхен Шилдс и Лу ДеМатеи за тепло, юмор и китайскую еду навынос. Все это стало жизненно важными компонентами, благодаря которым появилась эта книга.

1. ЛАВКА БОГОВ

Мама всегда начинает разговор так, словно мы не прекращали какого-то горячего давнего спора.

— Перл, надо ехать, и точка! объявила она, позвонив на прошлой неделе.

И лишь спустя несколько минут я поняла, о чем идет речь: тетушка Хелен приглашала всю семью на празднование помолвки моего кузена Бао-Бао.

Вся семья — это Квоны и Лю. Квонов представляли тетушка Хелен, дядюшка Генри, Мэри, Фрэнк и Бао-Бао. А Лю после смерти отца и переезда брата Сэмюэля в Нью-Джерси заканчивались на мне и маме. Квоны считались частью нашей семьи, сколько я себя помнила, хотя и не являлись нам кровными родственниками: первый муж тетушки Хелен был братом моей матери, и умер задолго до моего рождения.

Настоящее имя кузена, о котором говорила мама, Роджер. Все наше семейство стало называть его Бао-Бао почти с рождения, потому что это означает «драгоценное дитя». А потом мы звали его так потому, что он рос плаксой и нытиком. Как только тетушка или дядюшка показывались на пороге, он начинал рыдать и жаловаться на то, что его обижают другие дети.

— Бао-Бао? Как это — празднование помолвки? — переспросила я. — Он что же, в третий раз женится?!

— В четвертый! — поправила меня мама. — Прошлый раз не считается, он так и не женился, а разошелся с невестой еще до свадьбы, хотя мы уже отправили ему подарок! Ну, разумеется, Хелен не объявляет о помолвке прямо. Она твердит, что устраивает большую семейную встречу ради Мэри.

— Мэри тоже приедет? — Нас с двоюродной сестрой объединяет не только кровь. Мэри замужем за Дугом Чу, который учился в медицинском университете вместе с моим мужем Филом Брандтом. Именно она познакомила нас шестнадцать лет назад.

— Да, Мэри приедет вместе с мужем и детьми, — подтвердила мама. — Они на следующей неделе вылетают из Лос-Анджелеса. У них не было времени заказать перелет заранее, чтобы получить скидку. Им придется покупать билеты за полную стоимость, представляешь?

— Так это будет на следующей неделе? — переспрашиваю я, лихорадочно пытаясь найти уважительную причину для отказа. — Немного несвоевременное приглашение, у нас другие планы. Мы должны…

— Тетушка Хелен уже посчитала вас, когда заказывала большой банкет в ресторане «Водяной дракон». Она забронировала целых пять столов. Если вы не приедете, у нее останется полстола лишних.

Я представила низенькую и круглую тетушку Хелен, пытающуюся заполнить собой наши полстола.

— А кто еще будет?

— Много больших, важных людей, — ответила мама, произнося слово «важных» так, что казалось; эти люди ей совсем не нравятся. — Ну, и, конечно, Хелен всем говорит, что придет Бао-Бао со своей новой невестой. Ее начинают расспрашивать: «Как? У Бао-Бао опять появилась невеста?» И тут тетушка Хелен изображает смущение: «Ах, как же так, я совсем забыла! Это ведь большой сюрприз! Только никому не говорите!» — Мама фыркает. — Вот так она всем об этом и рассказывает. Чтобы все привезли подарки. Тоже в виде сюрприза. Ты что купила в прошлый раз?

— На помолвку Бао-Бао с той студенточкой? Ой, вроде конфетницу…

— А когда они расстались, он ее вернул?

— Наверное, нет. Я уже и не помню.

— Вот видишь! Такие они, эти Квоны. В этот раз так не траться.

За два дня до званого ужина мама позвонила снова.

— Теперь уж ничего не поделаешь! — Ее голос звучал так, словно я что-то натворила.

Мама сообщила о кончине моей девяностосеми — летней двоюродной тетушки Ду. Известие озадачило меня — я думала, что старушка давно умерла.

— Она тебе кое-что оставила. Можешь забрать на этих выходных.

Тетушка Ду была родственницей тетушки Хелен сводной сестрой ее отца или кем-то в этом роде. Но, насколько я помню, больше всего ухаживала за тетушкой Ду моя мать. Каждую неделю она выносила у старушки мусор и не давала ей снова и снова подписываться на разные журналы, когда в ее почтовый ящик попадали рекламные листовки, в которых ее имя стояло рядом с фразой «Миллион долларов». А еще мама постоянно подавала заявки в медицинскую страховую компанию, чтобы Ду возместили траты на ее растительные лекарства.

Годами мать сетовала, что возится с тетушкой вместо Хелен.

— Представь, эта Хелен даже на словах не пытается помочь! — повторяла она.

В один прекрасный день — кажется, лет десять назад — я ее перебила:

— Почему ты не скажешь тетушке Хелен о том, что тебе не нравится ее отношение к старушке Ду, и не перестанешь жаловаться?

Задать такой вопрос мне посоветовал Фил. Я сочла это идеальным и разумным способом помочь маме осознать причину ее страданий и побудить сделать что-нибудь для исправления ситуации.

Но когда я произнесла эти слова, мама молча посмотрела на меня с окаменевшим лицом. И после этого ни разу не жаловалась. Ну, если точнее, она вообще прекратила со мной разговаривать — на два месяца. Когда мы возобновили общение, о тетушке Ду мама больше никогда не упоминала. Наверное, поэтому я и решила, что та давно умерла.

— А что с ней случилось? — спросила я, стараясь показать голосом, насколько потрясена. — Удар?

— Автобус, — ответила мама.

Оказывается, тетушка Ду пребывала в добром здравии вплоть до самого конца. Она ехала на калифорнийском автобусе первого маршрута, когда его водителю пришлось взять резко в сторону, чтобы избежать столкновения с тем, что мама назвала «колымагой с сумасшедшими подростками», проигнорировавшей красный сигнал светофора. От толчка тетушка вылетела в проход между сиденьями и упала. Как только стало известно, в какой госпиталь ее отвезли, мама, разумеется, сразу отправилась туда. Доктора не нашли никаких повреждений, кроме вполне предсказуемых шишек и синяков. Однако тетушка сказала, что она не может ждать, пока доктора обнаружат то, о чем она и без них знает. Поэтому моей маме пришлось прямо там с ее слов записать завещание: кому достанется тридцатилетний разбитый диван, кому — черно-белый телевизор, и тому подобное. Тем же вечером тетушка скончалась от не выявленного вовремя сотрясения мозга. Хелен собиралась навестить ее на следующий день, но опоздала:

— Бао-Бао Роджер сказал, что нам следует подать на них в суд и потребовать миллион долларов, — сказала мама. — Ты представляешь? Как можно о таком думать! Когда он узнал о смерти тетушки, то не пролил ни слезинки. Ему лишь бы заработать денег на ее охладевшем теле! Ух! И почему именно мне придется сообщать, что она оставила Бао-Бао два светильника? Может, мне стоит просто забыть об этом?..

Мама ненадолго замолчала. Потом добавила:

— Она была хорошей женщиной. Уже купили четырнадцать венков. — И, переходя на шепот, пояснила: — Конечно, мы всем даем шестидесятипроцентную скидку.

Маме и тетушке Хелен принадлежит цветочная лавка на аллее Росса в Китайском квартале. Идея о собственном бизнесе пришла им в головы лет двадцать пять назад, когда мама овдовела, а тетушку уволили с работы. Мне кажется, эта лавка стала своеобразным воплощением мечты, которая сбылась там, где свершилась катастрофа.

Мама вложила в лавку деньги, которые для нее собрала Первая китайская баптистская церковь, где отец служил помощником пастора, а тетушка Хелен — сбережения, которые скопила, пока работала в другой цветочной лавке, где и освоила ремесло. Оттуда ее уволили, вменив в вину «излишнюю честность», если верить тетушкиным словам. Правда, мама подозревала, что дело в том, что Хелен всегда предлагала клиентам купить букетик подешевле, чтобы избежать лишних трат.

— Иногда я жалею, что женился на китаянке, — сказал Фил, когда узнал, что придется ехать в Сан-Франциско. Нам предстояло преодолеть сотню миль в оба конца, и путь грозил изрядно затянуться из-за пробок, которые обычно устраивают футбольные фанаты по выходным.

Хотя за пятнадцать лет супружеской жизни мой муж проникся нежной симпатией к теще, его все еще раздражали ее некоторые пожелания. И встреча с дальней родней определенно не входила в представление об идеальных выходных.

— А нам точно надо ехать? — рассеянно уточнил Фил, возясь с новой программой, которую загрузил на ноутбук. — Ага! — воскликнул он, адресуясь к экрану. И захлопал в ладоши.

Люди обычно находят моего мужа сдержанным и исполненным достоинства. Но сейчас сорокатрехлетний Фил с его седыми кудрями напоминал мальчика, играющего с корабликом.

Я сделала вид, что внимательно вчитываюсь в текст, который требовал доработки. Три месяца назад я устроилась речевым терапевтом в местный отдел народного образования. В целом работа мне нравилась, но в глубине души я беспокоилась, что, согласившись на нее, упустила возможность устроиться получше. Эту мысль вложила мне в голову мать. Стоило мне сообщить ей, что меня выбрали, отказав двум другим кандидатам, как она выдала: «Двум? Только два человека хотели заполучить эту должность?»

Фил поднял взгляд от монитора, и его лицо приняло озабоченное выражение. Я знала: он думает о моем «недомогании», как мы называли рассеянный склероз, который пока не лишал меня сил полностью, но заставлял быстро уставать.

— Это будут напряженные выходные, — сказал он. — К тому же мне казалось, что ты не выносишь своего кузена, этого Бао-Бао. А ведь туда приедет еще и Мэри. Боже, она невыносима!

— Хм.

— Может, отвертишься?

— Не-а.

Он вздохнул. На этом обсуждение закончилось. За годы брака мы научились аккуратно обходить тему моей семьи и моего долга по отношению к ней. Прежде это было самым большим камнем преткновения.

Раньше, когда мы только поженились, Фил говорил, что слепое чувство долга загоняет меня в постоянное ощущение страха и вины. Я же упрекала его в эгоизме и заявляла, что жизнь состоит не только из развлечений. А он говорил, что меня с помощью манипуляций вынуждают думать, будто я обязана посещать бесчисленные встречи, и что я поступаю с ним точно так же. Потом родился наш первый ребенок, Тесса, а год спустя мне поставили диагноз. Наши споры приобрели другой характер: мы больше не бросались в горячие философские дебаты из-за того, что наши представления о самых разных вещах так сильно различаются. Возможно, это произошло потому, что Фил стал ощущать свой долг перед дочерью, да и передо мной, пусть даже из-за состояния моего здоровья. И вопрос индивидуального выбора, являвшийся до той поры болезненным, но неизбежным бременем, как-то сам собой исчез — вместе с темами курения, употребления говядины и ношения украшений из слоновой кости.

Теперь мы спорим по незначительным, но более конкретным поводам. Например, обсуждая мои уступки просьбам Тессы посмотреть телевизор «еще полчаса», оставляем за скобками различия во взглядах на дисциплину и воспитание в целом. В конечном итоге мы почти всегда приходим к соглашению. Наверное, слишком быстро, но только потому, что результат наших мелких конфликтов, как правило, известен заранее.

Наша жизнь течет настолько ровно и гладко, насколько это вообще возможно. Иногда меня это даже беспокоит. Бывает, я скучаю по временам, когда Фил спорил со мной, а я отстаивала свою точку зрения. Тогда я могла убедить хотя бы себя в своей правоте. А теперь я и сама плохо понимаю, почему исправно продолжаю выполнять свои обязанности перед семьей. Постепенно долг по отношению к родне стал меня тяготить, но я никогда не признаюсь в этом Филу. Меня совершенно не радует встреча с Квонами, особенно с Мэри. А оказываясь рядом с матерью, я не могу отделаться от ощущения, что иду по минному полю.

Что бы ни стало причиной, чувство вины перед мужем или злость на саму себя, но я поступила следующим образом: дождалась дня накануне отъезда и только тогда сказала Филу, что нам придется заночевать у родни, чтобы проводить в последний путь тетушку Ду.

В тот ужасный уик-энд мы решили пораньше прибыть в город, чтобы заселиться в гостиницу и, возможно, сводить девочек в зоопарк. Накануне мы выдержали вежливый спор с моей матерью касательно того, где именно остановимся.

— Это очень любезно с вашей стороны, Уинни, — говорил Фил матери по телефону. — Но мы уже забронировали номер в гостинице.

Я слушала разговор на параллельной линии, радуясь, что предложила ему позвонить и объяснить ситуацию.

— В какой гостинице? — спросила мама.

— В «Трэвел «Лодж», — соврал Фил. На самом деле номер был в «Хаятт».

— Ай, там слишком дорого! Зачем вам такие траты? Погостите у меня, здесь полно комнат!

Фил попытался мягко отклонить приглашение:

— Нет, нет, в самом деле. Не стоит беспокоиться. Правда.

— Это кто тут беспокоится?! — насторожилась мама.

И вот Фил уже помогает дочерям расположиться в комнате, некогда принадлежавшей моему младшему брату. Они всегда жили в ней, когда мне или Филу приходилось уезжать на медицинские конференции. Вообще-то иногда мы только делали вид, что отправляемся на конференцию, а на самом деле возвращались домой и занимались делами, которые никак не могли закончить, пока рядом находились дети.

Фил решил, что восьмилетняя Тесса будет спать на односпальной кровати, а трехлетняя Клео — на раскладушке.

— Сейчас моя очередь спать на кровати, — объявляет Клео. — Так сказала ха-бу.

— Но, Клео… — И: пытается сопротивляться Тесса. — Тебе же нравится раскладушка.

— Ха-бу! — зовет Клео на помощь бабушку, — Ха-бу!

Мы с Филом занимаем мою девичью комнату, по-прежнему набитую старомодной мебелью. Я не была здесь со дня свадьбы. В ней ничего не изменилось со времен моей юности, если не считать нынешней стерильной чистоты. Та же двуспальная кровать на массивном каркасе и толстых ножках, тот же туалетный столик с круглым зеркалом и инкрустацией из дуба, ясеня, капа и перламутра. Забавно, но раньше я ненавидела этот предмет, а сейчас он кажется мне даже красивым, похожим на мебель в стиле ар-деко.

Интересно, отдаст мне мама столик, если я захочу его забрать?

Я замечаю, что мои старые китайские шлепанцы с дырками на месте больших пальцев аккуратно поставлены под кровать. Здесь ничего не выбрасывается: вдруг пригодится, пусть даже спустя двадцать лет. Тесса с Клео уже успели порыться в шкафу и распотрошить коробки с игрушками и прочим хламом. И теперь рядом с тапочками валяются кукольные платья, тиара со стразами и розовая пластмассовая шкатулка для украшений с надписью «Мои тайные сокровища» на крышке. Они даже снова повесили на двери немыслимую звездочку в голливудском стиле, которую я сама сделала в шестом классе, выложив на ней бусинами свое имя: «ПЕРЛ».

— Боже! — говорит Фил дурашливым тоном. — Это точно интереснее, чем номер в «Трэвел Лодж»!

Я шлепаю его по ноге. Он в свою очередь хлопает ладонью по не сочетающимся друг с другом полотенцам, лежащим на кровати. Эти полотенца — подарок от Квонов на самое первое Рождество после того, как наша семья переехала из Чайна-тауна в район Ричмонда. Значит, им уже тридцать лет.

В этот момент Тесса и Клео врываются в комнату, объявляя, что готовы идти в зоопарк. С ними пойдет Фил, а я отправлюсь в цветочную лавку «Дин Хо», чтобы помочь там с работой. Мама не то чтобы попросила меня об этом. Она просто сообщила напряженным тоном, что тетушка Хелен собирается уйти из магазина пораньше и подготовиться к торжественному ужину. И это несмотря на то, что в магазине столько дел и до похорон тетушки Ду остался всего один день! Потом она напомнила, что тетушка всегда очень гордилась мной. А в нашей семье признаться в том, что гордишься кем-то — почти то же самое, что для других признание в любви. И затем мама предложила мне зайти в магазин, чтобы выбрать красивый венок.

— Я освобожусь где-то около половины шестого, — говорю я Филу.

— Я хочу увидеть африканских слонов! — объявляет Тесса, прыгая на нашу кровать. Она начинает загибать пальцы: — И еще коалу, австралийскую ехидну и горбатого кита.

Мне всегда было интересно, откуда у нее взялась эта привычка перечислять. От меня? От Фила? Из телевизора?

— Правильнее говорить «покажите мне, пожалуйста», — напоминает Тессе отец. — К тому же сомневаюсь, что в зоопарке будут горбатые киты.

Я оборачиваюсь к Клео. Иногда мне кажется, что она растет слишком пассивной в тени своей пробивной старшей сестры.

— А ты кого хочешь увидеть? — мягко спрашиваю я ее.

В поисках ответа дочка рассматривает свои ступни.

— Придурков, — наконец произносит она.

Стоило мне свернуть на аллею Росса, и краски померкли. Меня больше не грели лучи жаркого полуденного солнца, не окружали люди, вышедшие на улочки Чайна-тауна для субботнего шоппинга. В аллее звуки тише и глуше, а свет рассеян и напитан зеленоватыми оттенками листвы.

На правой стороне улицы разместилась старинная цирюльня Ал Фука, который, как я вижу, по-прежнему пользуется машинкой для стрижки висков. Через дорогу все так же расположены ремесленные и семейные товарищества, которые за определенную плату отправляют в Китай ритуальные приношения для поминовения предков. А дальше по улице можно найти витрину, с предложением услуг прорицателя. Написанный от руки плакат в окне гласит: «Лучшие счастливые числа и советы для привлечения удачи». Правда, на двери висит другое объявление: «Не работает».

Когда я прохожу мимо двери, желтые жалюзи на соседнем окне приходят в движение, и за стеклом неожиданно появляется девочка. Она поднимает на меня мрачный взгляд. Я приветственно машу ей, но она не отвечает. Она смотрит на меня как на что-то чужеродное. Именно так я себя здесь и ощущаю.

Я уже дошла до «Торговой компании Сэма Фука», что в паре дверей от цветочного магазина. В витринах видны полки, уставленные сотнями талисманов, фарфором и деревянными статуэтками божеств, приносящих удачу. Я всегда называла этот магазинчик «Лавкой богов». Там всегда продавалась разная мелочь для буддистских похоронных ритуалов: монеты для духов, бумажные украшения, благовония и тому подобное.

— Эй, Перл! — Мистер Хун, владелец лавки, жестами приглашает меня войти. В самом начале нашего знакомства я думала, что его зовут Сэм Фук, раз этим именем называется лавка, и только потом узнала, что на старом кантонском наречии «сэм фук» означает «тройная удача». По словам моей матери, вернее, ее покупателей из Гонконга, это название смахивает на шутку — что-то вроде «Три дурака».

«Я советовала ему сменить вывеску, — рассказывала мама, — чтобы дела и правда пошли на лад. Но он ответил, что у него и так слишком бойкая торговля».

— Здравствуй, Перл! — говорит мистер Хун, когда я вхожу. — Я тут кое-что приготовил для твоей матери, для завтрашних похорон. Передашь ей, ладно?

— Ладно.

И он вручает мне мягкий сверток.

Кажется, это должно означать, что тетушку похоронят в буддистских традициях. Она несколько лет ходила в Первую китайскую баптистскую церковь, но, как и моя мать, ушла оттуда сразу после смерти отца. В общем, я и не думала, что тетушка изменила своим убеждениям. Она не то чтобы была истовой буддисткой, но всегда соблюдала положенные ритуалы для привлечения удачи и отпугивания бед. У нее в гостях я играла с крохотным красным алтарем, на котором стояло изображение китайского божества в рамке. Перед ним были разложены вазочка с благовониями, сделанная из металла, похожего на медь, и приношения в виде апельсинов, сигарет «Лаки Страйк» и миниатюрных бутылочек виски «Джонни Уокер Рэд», которые выпускают специально для продажи в самолетах. Это напоминало мне китайскую версию рождественского вертепа.

Наконец я добралась до цветочного магазина, и вид его вызвал у меня грусть и щемящее чувство узнавания. Он располагается на первом этаже трехэтажного кирпичного здания и занимает пространство, сравнимое с гаражом на одну машину. На окне написано: «Цветочный магазин Дин Хо», — по-английски и по-китайски. Но вывеску трудно заметить — окно находится в некотором углублении и всегда темное, будто магазин закрыт, прямо как сегодня.

Хотя мама с тетушкой Хелен выбрали для своего заведения не самое удачное место, дела идут неплохо. В некотором смысле бизнес даже процветает, хотя за все эти годы хозяйки не сделали почти ничего для его развития.

Я открываю дверь, слышу звон колокольчиков и с первого шага окунаюсь в удушающий аромат гардений. Этот запах у меня всегда ассоциировался с похоронами. Здесь очень мало света: единственная флуоресцентная лампа висит над кассой. Именно там находится моя мама — стоит за прилавком на специальной скамеечке для ног. Чтобы видеть, что же происходит по другую сторону прилавка, на нос водружены дешевые очки для чтения.

Мама быстро говорит по телефону на китайском и нетерпеливыми взмахами руки велит мне войти и подождать. Сегодня узел на ее голове выглядит не так, как обычно: она добавила в него пучок накладных волос, который называет «конским хвостом». Это прическа для особых, торжественных случаев.

По отрывистому тону и обилию гневных междометий («Вух-вух-вух!») я догадываюсь, что она спорит на шанхайском, а не на простом мандаринском диалекте. Значит, дело серьезное. Судя по тому, с какой яростью мама набирает числа на калькуляторе, а потом диктует их в трубку тоном судьи, выносящего обвинение, скорее всего, она говорит с поставщиком. Она нажимает на кассе кнопку «Нет покупки», достает из открывшегося ящичка для наличных сложенный чек, резким движением кисти раскрывает его и зачитывает вслух числа.

— Вух-вух-вух! — убеждает моя мать невидимого собеседника.

В ящичке для наличных обычно хранится только мелочь, или, как говорит мама, «мелочь и прочее». Сам кассовый аппарат не работает. Когда мама и тетушка Хелен купили этот магазинчик со всеми его атрибутами, то довольно быстро обнаружили, что как только в сумме платежа встречается цифра 9, аппарат намертво зависает. Однако выбрасывать сломанную кассу не стали. Сохранили, как пояснила мама, «на всякий случай». Если на них нападут грабители, то они смогут поживиться только четырьмя долларами и пригоршней монет, потому что это вся наличность, которая есть в кассе. Настоящую же выручку держат под прилавком, в чайнике, у которого дважды отбивался носик, но оба раза был приклеен обратно. Сам чайник стоит на электрической плитке, у которой нет сетевого шнура. В общем, я думаю, основная идея заключалась в том, что никому в голову не придет грабить магазин ради глотка холодного чая.

Как-то я сказала матери и тетушке Хелен, что налетчики не поверят, что в магазине всего четыре доллара наличными. Мне казалось, что нужно положить в кассу хотя бы еще двадцатку, чтобы уловка выглядела правдоподобной. Но мама решила, что отдавать грабителю такую солидную сумму расточительно. А тетушка Хелен сказала, что из-за страха потерять эти двадцать долларов будет так нервничать, что в конце концов разболеется, и тогда какой толк от этой уловки?

Я была готова подарить им двадцать долларов из собственных денег, чтобы настоять на своей правоте. Но потом задумалась: а зачем? Сейчас, оглядывая магазин, я пришла к выводу, что мама с тетушкой рассуждали по-своему логично. Кому понадобится грабить магазин, если выручки хватит только на покупку билета на автобус, если потребуется смыться от полицейских? Нет, это место само по себе отлично защищено от грабежа.

Все тот же, что и четверть века назад, серый цементный пол, за долгие годы отполированный ногами. Все та же клейкая пленка на прилавке — с бело-зеленой бамбуковой решеткой по бокам и имитацией древесины на столешнице. Даже телефон, по которому разговаривает мама, остался прежним. Это древний черный аппарат с дисковым набором и шнуром в текстильной оплетке, который не сворачивается в спираль и не растягивается. Стены, некогда выкрашенные в цвет лайма, выцвели и покрылись пятнами, а землетрясение 1989 года украсило их сетью трещин. Для картины полного запустения недостает лишь паутины и плесени.

— Хау, хау! — донесся до меня голос матери. Судя по всему, ей удалось договориться с оппонентом.

Наконец она с треском кидает трубку. Хоть мы и не виделись с Рождества, то есть почти месяц, мы не предаемся объятиям и поцелуям, без которых не обходится ни одна встреча с родителями Фила или нашими с мужем друзьями. Вместо приветствия мама выходит из-за прилавка, бормоча:

— Нет, только представь себе! Этот человек решил меня обмануть! Он попытался поднять цену на доставку за срочность. — Она указывает на коробку с проводами, прозрачным целлофаном и листами зеленой вощеной бумаги. — Я не виновата, что он забыл о моем заказе на прошлой неделе.

— И насколько он хотел поднять цену? — спрашиваю я.

— На три доллара! — восклицает она.

Я не перестаю удивляться накалу страстей, которые бушуют в маме даже по таким незначительным поводам.

— Да не обращай внимания, это же пустяки…

— Да я не из-за денег переживаю! — негодует она. — Этот человек решил меня обмануть! Это неправильно. В прошлом месяце он тоже пытался содрать с меня больше…

Она готова перейти к пошаговому описанию минувшей битвы, но в этот момент в дверь заглядывают две хорошо одетые блондинки.

Вы открыты? Кто-нибудь из вас говорит по-английски? — произносит одна, растягивая гласные на техасский манер.

Лицо матери тут же светлеет, и она кивает, делая приглашающий жест:

— Заходите!

— Ох, простите за беспокойство! Мы только хотели спросить, где здесь пекарня, в которой продают печенья с предсказаниями…

Я не успеваю ответить, как лицо мамы снова становится жестким, и она быстро тараторит:

— Не понимать. Не говорить по-английски.

— Зачем ты так? — спрашиваю я, когда посетительницы уходят. — Не знала, что ты так ненавидишь туристов.

— Не туристов, — возражает она. — Та женщина, из пекарни, однажды обошлась со мной очень невежливо. Зачем мне направлять к ней клиентов?

— Как идут дела? — Я решаю сменить тему и увести разговор подальше от долгого рассказа о нехорошей женщине с печеньями.

— Ужасно! — отвечает мама и кивает на опись товара, лежащую на прилавке. — Так много работы, что я загоню себя до смерти. Вот, посмотри только, утром мне пришлось делать все это самой!

И я смотрю. Здесь нет современных композиций из гнутых веток или корзин с экзотическими растениями, имеющими витиеватые латинские названия. Мама открывает стеклянную дверцу холодильника, некогда хранившего газировку и пиво.

— Видишь? — Она указывает на полку с бутоньерками из гвоздик, аккуратно выставленных по цветам: белые, розовые и красные. Без всякого сомнения, сегодня вечером нам всем придется приколоть себе их на одежду.

— И вот это. — На второй полке нет свободного места. Там стоят крохотные вазы белого стекла, в каждой — букетик из бутона розы, побега папоротника и тоненькой веточки гипсофилы. Такие букеты обычно дарят пациентам, отправляющимся на диагностическую операцию, когда не знаешь, увидишь ты еще этого человека живым или нет. Моему отцу дарили много таких букетов. И когда он впервые попал в больницу, и позднее, незадолго до смерти.

— Пользуются огромным спросом, — говорит мама. — И вот эти мне тоже пришлось сделать самой. — На этот раз речь идет о содержимом самой нижней полки — шести маленьких цветочных украшениях для стола. — Часть пойдет на сегодняшний ужин. А часть — на банкет по поводу выхода на пенсию, — объясняет мама. И, возможно, из-за того, что я не проявляю достаточного восторга, добавляет: — Для заместителя директора «Уэллс Карго».

Потом она проводит меня по магазину, чтобы показать другие свои изделия. Вдоль стен на пюпитрах расставлены большие похоронные венки.

— А? — произносит мама, ожидая моего вердикта.

Но венки всегда казались мне чудовищно трагичными украшениями — словно спасательные круги, которые сбрасывают в воду слишком поздно.

— Очень красиво, — осторожно говорю я.

А затем она подводит меня к предмету своей особой гордости. В передней части магазина, в единственном месте, которого на несколько часов касаются солнечные лучи, стоят ее «долгосрочные предложения»: филодендроны, фикусы, солерос, который иногда называют «куриными лапками», и миниатюрные мандариновые деревья. Эти растения украшены красными постерами с пожеланиями удачи.

Мама всегда очень гордилась этими пожеланиями. Она никогда не обходится шаблонными формулировками, вроде «Удачи» или «Долголетия и процветания». Все высказывания, записанные яркими золотыми иероглифами, — плоды ее собственного вдохновения и размышлений о жизни и смерти, удаче и надежде. «Первоклассной жизни вашему первенцу», «Двойного счастья молодоженам и тройных благословений молодой семье», «Чтобы деньги хорошо пахли в вашем новом ресторанном бизнесе», «С надеждой на скорое восстановление вашего здоровья».

Мама утверждает, что только благодаря этим пожеланиям в двери цветочного магазина «Дин Хо» все эти годы стучались везение и успех. Я думаю, успехом ей кажется то, что клиенты возвращаются в этот магазин уже более двадцати пяти лет. Вот только эти композиции все меньше нужны юным — сияющим невестам и взволнованным женихам — и все больше тем, кто стареет, болеет и прощается с ушедшими.

Мама хитро улыбается и тянет меня за локоть:

— А теперь я покажу тебе венок, который сделала для тебя.

Сначала эти слова меня настораживают, но потом я понимаю, что она имеет в виду. Мать открывает дверь, и мы проходим в дальнюю комнату. Здесь темно, как в склепе, и я не вижу ни зги, лишь чувствую удушающий запах цветов для похорон. Мама на ощупь находит веревочку и дергает за нее. Комнату заливает резкий свет от голой лампочки, болтающейся на шнуре, который свободно свисает с потолка. Перед моими глазами предстает ужасающе красивое зрелище: ряды сияющих венков из белых гардений и желтых хризантем, красные ленты с прощальными словами свисают с подставок. Как небесные служители в одинаковых одеждах.

Я потрясена тем, сколько сюда вложено труда. Маленькие мамины руки с тонкой, как пергамент, кожей, решительно обрывают ненужные листья, заплетают и прячут острые концы проволоки, вставляют каждый цветок на точно выверенное для него место…

— Вот этот, — говорит она, указывая на венок в середине первого ряда. Он выглядит точно так же, как все остальные. — Он твой. Я сама написала пожелания.

— И что там сказано? — спрашиваю я.

Ее палец медленно двигается по красной ленте, пока она читает формальные китайские иероглифы, которых я не понимаю. Потом мама переводит:

— «Прощай, тетушка. Небесам повезло. От твоей любимой внучатой племянницы Перл Лю Брандт и ее мужа».

— Ой, чуть не забыла! — Я вручаю ей сверток от «Сэма Фука»: — Мистер Хун просил тебе передать.

Мама срывает ленточку и открывает сверток.

В нем лежит около дюжины пачек бумажных денег для духов, которые тетушка, по поверьям, может использовать для взяток, чтобы попасть в китайский рай.

— Не знала, что ты в это веришь, — говорю я. — При чем тут вера? — запальчиво отвечает она. — Это дань уважения. — Потом добавляет уже мягче: — У меня тут сто миллионов долларов.

Ай-ай! Она была хорошей женщиной.

— Ну всё, пришли.!». Я перевожу дух после долгого подъема по лестнице, ведущей к банкетному залу.

— Перл! Фил! Вот и вы! — встречает нас кузина Мэри.

Я не видела ее около двух лет, с тех пор как они с Дугом переехали в Лос-Анджелес. Мы ждем, пока Мэри проберется сквозь толпу. Она бросается к нам, целует меня, потом трет мою щеку, смеясь над тем, что добавила мне румян.

— Потрясающе выглядишь! — сообщает она мне, потом переводит взгляд на Фила. — Правда, вы оба! Просто великолепно.

Мэри сейчас сорок один, она на пол года меня старше. На ней много косметики и накладные ресницы, а ее прическа представляет собой жутковатую конструкцию из кудряшек и мусса для укладки. Боа из чернобурки все время соскальзывает с плеч кузины. Поправив его в третий раз, она хохочет:

— Это рождественский подарок Дуга, такая нелепица!

Мне интересно, почему же она не расстается с этой «нелепицей» даже здесь, в ресторане. Но Мэри, старшему ребенку в двух семьях, всегда хотелось выглядеть самой успешной.

— Дженнифер, Майкл! — кричит она в толпу и щелкает пальцами. — Идите сюда, поздоровайтесь с тетей и дядей.

Она притягивает к себе двух подростков и по очереди сжимает в объятиях каждого:

— Ну, что вы должны сказать?

Дети смотрят на нас с мрачными лицами, что-то бурчат и слегка кланяются.

Дженнифер растолстела, а ее глаза под жирной подводкой кажутся маленькими и жесткими. Верхняя часть ее прически уложена торчащими в разными стороны зубцами, а нижняя вяло свисает вдоль спины. Девочка выглядит так, будто ее только что подвергли электрошоку. Лицо Майкла начало приобретать юношескую угловатость, а подбородок украсился прыщами. Этих детей больше нельзя назвать хорошенькими. Интересно, как я буду думать о Тессе и Клео, если они тоже изменятся подобным образом?

— Видите, какие они? — извиняющимся тоном произносит Мэри. — Дженнифер только что получила свои первые капроновые колготки и туфли на каблуках — в подарок на Рождество. Она так гордится собой, что больше не считает себя маминой девочкой.

— Ну мам! — взывает Дженнифер и, вырвавшись из материнской хватки, исчезает среди толпы. Майкл следует за ней.

— Вы заметили, что Майкл почти одного роста с Дугом? — спрашивает Мэри, с гордостью глядя на уходящего сына. — Он у нас в составе младшей школьной спортивной команды, и его тренер говорит, что он лучший бегун. Не знаю, откуда у него такой рост и спортивные данные, уж точно не от меня. Если мне придется пуститься трусцой, финиширую я уже калекой. — Она смеется, но внезапно осознает, что именно сказала, и, помрачнев, вглядывается в толпу: — О, вот и родители Дуга. Пойду поздороваюсь.

Фил сжимает мою руку. Мы не произнесли ни слова, но он и так знает, что я жутко разозлилась.

— Не обращай внимания, — говорит он.

— Я бы с радостью, — отвечаю я. — Если бы она была чуть внимательнее. Она всегда так делает.

На нашей с Филом свадьбе Мэри и Дуг были подружкой невесты и шафером раз уж они нас познакомили. Они первыми узнали о моей беременности, когда я ждала Тессу. И именно Мэри около семи лет назад затащила меня на занятия аэробикой, стоило мне пожаловаться на постоянную усталость.

А позже, когда у меня начала подкашиваться правая нога, Фил предложил обратиться к Дугу, который в то время работал ортопедом в спортивной медицинской клинике.

Несколько месяцев спустя Дуг сообщил мне, что проблема не в ноге, а в другом месте, и я сразу запаниковала, подумав, что речь идет о раке костей. Он же уверял, будто всего лишь хотел сказать, что ему самому не хватает ума разобраться в проблеме. Вот он и отправил меня к своему собутыльнику времен колледжа, лучшему неврологу Медицинского центра Сан-Франциско. После почти целого года самых разных исследований, когда я уже убедила себя, что так сильно устаю из-за курения, а нога не слушается из-за ишиаса, оставшегося после беременности, этот собутыльник Дуга объявил, что у меня рассеянный склероз.

Мэри забилась в истерике, а затем принялась меня утешать, но от этого мне становилось еще хуже. Она завела привычку приносить нам блюда, собственноручно приготовленные по «потрясающим рецептам», на которые она «совершенно случайно наткнулась», однако в конце концов я попросила ее прекратить это. А потом кузина устроила настоящее шоу, в лицах пересказав беседу с приятелем Дуга. По его словам, дескать, в таких случаях, как мой, болезнь протекает «мягко» (будто Мэри говорила о климате), на продолжительность жизни вовсе не влияет, и в семьдесят лет я буду заводилой в гольф-клубе, хотя мне и следует обращаться с собой очень бережно и не перенапрягаться ни эмоционально, ни физически.

— Так что на самом деле все в норме, — заявляла она немного чересчур радостно. — Только Филу надо уделять тебе побольше внимания. Но с этим-то проблем точно не возникнет?

— Я не играю в гольф, — вот и все, что я ей ответила.

— Ничего, я тебя научу! — с энтузиазмом пообещала кузина.

Разумеется, Мэри хотела мне добра. И я признаю, что наша дружба оборвалась в основном по моей вине. Я никогда не говорила кузине, как сильно меня задевает ее жалость, поэтому она просто не могла знать, что мне не нужны утешения. Я не хотела, чтобы со мной нянчились и потчевали меня деликатесами домашнего изготовления. Доброта стала своеобразной компенсацией. Именно доброта напоминала, что моя жизнь безвозвратно изменилась и что, по мнению окружающих, надо принять это как данность и стать сильнее, храбрее, мудрее и спокойнее. Я же сама не хотела иметь с этим ничего общего. Я просто хотела жить дальше, как большинство людей: беспокоиться об образовании детей, а не о том, доживу ли я до их выпуска. Радоваться тому, что я похудела, а не пугаться потере мышечной массы. Я хотела того, что стало невозможным: забыть о своем диагнозе.

То, что Дуг со своим собутыльником обсуждали мое здоровье, привело меня в ярость. А если уж они поделились с Мэри, то должны были объяснить ей еще один нюанс: это заболевание не поддается прогнозированию. Не исключено, что ремиссия продлится десять, двадцать, тридцать или сорок лет. Но болезнь может проснуться завтра, и ее уже ничто не удержит. Тогда для меня все закончится инвалидной коляской, если не хуже.

Я знала, что Мэри в курсе, потому что ловила на себе ее взгляды всякий раз, когда заходила речь о ком-то, получившем увечья или инвалидность. Однажды она нервно рассмеялась, попытавшись припарковаться на месте, которое оказалось предназначенным для инвалидов.

— Ой! — воскликнула она. — Этого нам точно не надо.

В самом начале мы с Филом пообещали друг другу вести самый обычный образ жизни. Ну, насколько возможно. «Обычный, насколько возможно», — уже само по себе определение, лишенное смысла. Если я случайно спотыкалась об игрушку, забытую на полу, мне приходилось десять минут извиняться перед Тессой за то, что я на нее накричала, а потом проводить следующий час в размышлениях о том, стал бы «нормальный» человек так фиксироваться на подобной мелочи. Однажды мы поехали на пляж, намереваясь отвлечься от переживаний. Но в результате я, наоборот, исполнилась самых мрачных мыслей и, наблюдая, как волны размывают берег, размышляла вслух о своей судьбе. Раскисну ли я, словно водоросль, выброшенная на берег, или окаменею, будто панцирь краба на песке?

Фил, перечитав все свои учебники и проштудировав все статьи на насущную для нас тему, которые сумел найти, пал духом. Даже со своим медицинским образованием он не смог вникнуть в природу моего недуга глубже, чем позволяли слова «неизвестная этиология», «крайне вариативное течение», «непредсказуемо» и «не поддается лечению». Он ездил на конференции, посвященные неврологическим заболеваниям. Однажды он отвез меня в группу поддержки больных рассеянным склерозом, но мы развернулись и уехали сразу, как только увидели инвалидные коляски. Он проводил «еженедельные дежурные осмотры», проверяя мои рефлексы и мышечный тонус конечностей. Мы даже переехали в дом с бассейном, чтобы я могла каждый день упражнять мускулатуру. Но в то же время мы старались не акцентировать внимания на том, что это здание — одноэтажное, с широкими дверными проемами — легко приспособить для удобств человека в инвалидном кресле.

Мы разговаривали на собственном секретном языке, словно адепты тайной секты, посвятившие жизнь поиску средства от болезни или хотя бы выявлению признаков ее развития. Это помогало нам немного снизить постоянное напряжение. Постепенно мы научились не говорить о будущем, избегая как мрачных прогнозов, так и призрачных надежд. Мы не цеплялись за прошлое, за размышления о том, что навлекло на меня беду, — вирус или генетика. Вместо этого мы погружались в заботы текущего дня, празднуя маленькие победы над шероховатостями жизни: приучение Тессы к горшку, исправление ошибки на счете нашей кредитной карты, обнаружение причины странного шума в машине, когда переключаешь мотор на третью скорость. И это стало нашей константой, событиями, которые мы могли выделить и которые поддавались управлению в жизни, полной непредсказуемых вводных.

Я не вправе винить Фила в том, что он делает вид, будто у нас все нормально, ведь я нуждалась в подобном притворстве больше, чем он. Вот только сейчас я не могу сказать ему, что я чувствую на самом деле, каково мне. Знаю только, что просыпаюсь каждое утро в холодном поту: вдруг, пока я спала, мое состояние ухудшилось? И что есть дни, когда я одержима страхом потерять что-нибудь. Например, пуговицу. А если это действительно происходит, мне кажется, что пропажу необходимо найти, иначе моя жизнь никогда не станет прежней. И есть дни, когда я считаю Фила самым невнимательным мужчиной на свете просто потому, что он забыл про какой-то пункт из списка покупок. И есть дни, когда я раскладываю свое нижнее белье по цветам, словно так можно что-то изменить.

Все это нехорошие дни.

А в хорошие дни я думаю, как мне повезло. Да, повезло — по моим новым стандартам. За прошедшие семь лет у меня было только одно серьезное «обострение», под которым мы сейчас подразумеваем мою неспособность удержать равновесие, особенно когда я расстроена или тороплюсь. Но я все еще могу ходить. Я выношу мусор. И иногда мне удается забыть о болезни — на несколько часов или почти на весь день. Конечно, в такие дни становится еще хуже, когда я обо всем вспоминаю. Часто самым неожиданным образом. Я вспоминаю, что живу в туманной стране, называемой Ремиссией.

Мое непрочное душевное равновесие грозит нарушиться каждый раз, когда я вижусь с мамой. Потому что именно в эти моменты мне тяжелее всего. Я до сих пор не сказала ей, что очень больна.

Я хотела. Даже несколько раз собиралась. Когда мне только поставили диагноз, я сказала:

— Ма, помнишь, у меня были небольшие проблемы с ногой? Так вот, слава богу, это оказался не рак, но…

И она тут же рассказала мне о своем покупателе, который накануне скончался от рака, и о том, как долго он мучился, и сколько венков заказала его семья к похоронной церемонии.

— Я давно заметила эту бородавку, что росла у него на лице. И посоветовала, мол, сходи к врачу. А он все говорил, да ладно, это просто пигментное пятно, старость — и ничего с ним не делал. Так к тому времени, как он умер, у него разъело весь нос и щеку! — А затем строго добавила: — Вот почему ты должна быть очень осторожной!

Когда родилась Клео, что произошло без осложнений, как для меня, так и для нее, я снова попыталась поговорить с мамой. Но она перебила меня — на этот раз, чтобы посетовать, что мой отец не дожил до внуков. А потом пустилась в бесконечный монолог о том, что он не заслужил судьбы, которая ему досталась.

Папа умер от рака желудка, когда мне было четырнадцать. И долгие годы спустя мама пыталась найти причину этого заболевания, словно надеясь этим что-то исправить.

— Он был таким хорошим человеком, — причитала мама. — Так почему же он умер? — Иногда она винила во всем Бога, утверждая, что отец умер потому, что был служителем церкви. — Он выслушивал все жалобы, — говорила она. — Принимал на себя чужие проблемы, пока они его не убили. Ай! Йинг-гай[1] ему найти другую работу!

Мама говорила йинг-гай всякий раз, когда упоминала о том, что надо было сделать мне. Йинг-гай служило и запоздалым упреком самой себе: почему она не изменила ход событий, почему не сумела избежать потерь? Для меня йинг-гай означало, что мамину жизнь наполняют сожаления.

Со временем эти сожаления не исчезали. Наоборот, они росли по мере того, как мама искала и находила все больше возможных причин папиной смерти. Однажды она даже поделилась своей собственной версией воздействия окружающей среды: оказывается, электрик, чинивший проводку на кухне, был болен.

— Это он встроил болезнь в наш дом, — объявила мама. — Да, правда. Я только что узнала, что электрик тоже умер от рака. Йинг-гай найти кого-нибудь другого.

А еще у нее была теория девяти несчастий, которую я считала воплощением предрассудка. Мама когда-то слышала, что если в жизни человека произойдет восемь несчастий, то с девятым он умирает. И если ему не удастся распознать эти восемь несчастий и вовремя их предотвратить, то девятое наверняка станет роковым. Она бесконечно размышляла, в чем же заключались папины восемь несчастий и почему ей не хватило ума их заметить и предотвратить.

И по сей день я не могу спокойно слушать ее теории, в которых немыслимым образом смешиваются религия, медицина, предрассудки и ее собственные измышления. Она абсолютно не воспринимает чужую логику, потому что считает логику как таковую лживым оправданием трагических событий, ошибок и несчастных случаев. А мама уверена, что случайностей не существует. В ее представлении любую беду можно отвести. Она — своеобразная китайская версия Фрейда, или того хуже. У всего есть свои причины. Все можно предотвратить.

Например, в прошлый раз, когда я была в ее доме, я задела портрет папы, и он упал, при этом стекло разбилось. Мама убрала осколки с причитаниями:

— Почему же это произошло?

Я думала, что вопрос риторический, но она потребовала ответа: g — Ты знаешь почему?

— Случайно, — ответила я. — Я просто задела его локтем.

И, разумеется, ее слова подстегнули мои страхи. Я принялась судорожно размышлять: уж не говорит ли моя неуклюжесть о начале обострения.

— Почему именно этот портрет? — бормотала она себе под нос.

Поэтому я так и не смогла ничего рассказать маме. Сначала мне не хотелось выслушивать ее теории по поводу моего заболевания, его причин, и того, что ей надо было сделать, чтобы его предотвратить. Я не хотела, чтобы она постоянно мне о нем напоминала.

А сейчас, когда прошло столько времени, сам факт того, что я так ей ничего и не сказала, делает мою болезнь вдесятеро тяжелее. Теперь я вспоминаю обо всем этом каждый раз, когда вижу ее, когда слышу ее голос.

Мэри об этом знает, и именно поэтому я все еще на нее злюсь. Не потому, что она выпрыгивает из собственной шкуры, чтобы избежать разговоров о моем здоровье. Я зла на нее потому, что она рассказала о нем своей матери, моей тетушке Хелен.

— Я должна была ей сказать, — бесцеремонно отмахнулась кузина. — Она все время твердила: «Передай Перл, чтобы она чаще навещала мать. Всего один час пути. Пусть Перл предложит матери переехать к ним с Филом, ей будет не так одиноко». Ну, и мне пришлось сказать маме, что я не могу советовать тебе такого. Она спросила, почему. — Мэри пожала плечами. — Ты же знаешь мою мать. Я не могу ее обманывать. Разумеется, я заставила ее поклясться, что она ничего не скажет твоей матери. Потому что ты обо всем скажешь ей сама.

— Я способна водить машину, — возразила я, — и совсем по другим причинам не предлагаю маме жить с нами вместе. — Я жгла Мэри взглядом. — Как ты могла так поступить?

— Она ничего не скажет, — повторила та. — Я взяла с нее слово. — А затем добавила с некоторым вызовом: — К тому же тебе давно следовало ввести свою маму в курс дела.

Не то чтобы мы с Мэри поссорились, но после этого разговора наши отношения значительно охладели. Ведь она знала, что ничего хуже и придумать нельзя. Девять лет назад она поступила со мной таким же образом. Моя первая беременность закончилась выкидышем, и потом мама месяцами твердила о том, как много я пью кофе, и как мои утренние пробежки способствуют выкидышам, и как Филу надо следить, чтобы я побольше ела. Поэтому, забеременев во второй раз, я решила подождать и поставить мать в известность не раньше четвертого месяца. Однако на третьем месяце я совершила ошибку, доверив свой секрет Мэри. А Мэри поделилась со своей матерью. А тетушка Хелен не стала ничего говорить моей матери. Она поступила иначе. Когда мама с гордостью объявила Квонам, что я беременна, тетушка Хелен с гордостью показала ей маленький желтый свитер, который связала для будущего новорожденного.

Я выслушивала упреки и причитания даже после рождения Тессы.

— Почему ты сказала Квонам, но не собственной матери? — сокрушалась мама. Бывало, она накручивала себя до настоящей злости и сетовала, что я выставляю ее дурой перед родней. — Нет, только подумайте! Тетушка Хелен делала вид, что так удивлена этой новостью! Сама невинность! «Ах, я вязала свитер не для ребеночка Перл! Это так, на всякий случай!»

Пока тетушка хранила молчание, что не мешало ей обращаться со мной как с инвалидом. Когда я приходила в гости, она усаживала меня и шла искать подушку, чтобы подложить мне под спину. Она гладила меня по руке, спрашивая, как дела, и заверяя, что всегда относилась ко мне как к родной дочери. Потом вздыхала и делилась со мной какими-нибудь плохими известиями, словно пытаясь этим утешить меня в моем несчастье.

— Твой бедный дядюшка Генри чуть не лишился работы в прошлом месяце, — говорила она. — Сейчас везде урезают бюджет. Кто знает, что будет дальше? Только не говори своей матери. Не хочу, чтобы она переживала.

Но переживала в результате я: а вдруг тетушка Хелен считает свои разглашенные маленькие тайны своеобразным платежом за мою? И, возможно, полагает, что этот обмен дает ей право как-нибудь «случайно» обронить в разговоре с моею матерью:

«Ох, Уинни, я думала, ты знаешь о трагедии своей дочери!»

И я с ужасом ждала дня, когда мама позвонит мне и начнет задавать один и тот же вопрос тысячей разных способов: «Почему об этом знала тетушка Хелен? Почему ты никогда ни о чем мне не рассказываешь? Почему ты не позволила мне предотвратить это несчастье?»

Что я ей отвечу?

За ужином нас посадили за «детский стол», с той только разницей, что на этот раз «детям» было между тридцатью и сорока. Настоящие дети, Тесса и Клео, сидели с моей мамой.

На празднике Фил оказался единственным европейцем, однако это никому не мешало. Обе бывшие жены Бао-Бао — «американки», как их называет тетушка Хелен. Видимо, она открыла для себя новую расу. Должно быть, тетушка вне себя от восторга от того, что нынешнюю невесту Бао-Бао зовут Мими Вань и что она не просто китаянка, но и отпрыск состоятельной семьи, которой принадлежат три туристических агентства.

— Она похожа на японку, — сказала мне мама, когда мы приехали и были представлены Мими.

Не знаю, с чего она так решила. Лично мне кажется, что Мими выглядит просто очень странно. Не считая того, что она неприлично молода. По-моему, ей не больше двадцати, хотя, возможно, дело в ее волосах, выкрашенных в оранжевый цвет, или в проколотом носе. Я слышала, что она училась на парикмахера-стилиста и теперь работает в модном салоне «Красный слон». Хотя мама слышала другое:

Мими в салоне доверяют только мыть клиентам головы и подметать состриженные волосы.

Бао-Бао сменил стиль и вообще очень изменился со дня нашей последней встречи. Волосы зачесаны назад и залиты гелем. Костюм из ткани, напоминающей акулью кожу, переливается всеми цветами радуги. А под ним простая черная футболка.

Каждый раз, когда кузен представлял гостям Мими, я позволяла себе поглазеть на серьгу в ее носу. Интересно, что происходит, когда девушка подхватывает насморк.

Бао-Бао поднимает бокал:

— Как поживает моя любимая кузина? Хорошо выглядишь. Мне нравится стрижка. Короткая. Симпатично. Мими, что ты думаешь о прическе Перл? Правда неплохо?

У него забавная привычка раздавать комплименты, словно поощрительные призы на вечеринках: по штуке каждому. Не исключаю, что, не знай я о нем так много, он мог бы мне даже понравиться.

— Привет, Фил, братишка! — кричит Бао-Бао, наливая еще шампанского. — Вижу, ты набрал пару фунтов. Жизнь явно хороша. Может, ты уже готов к той новой системе, о которой я тебе рассказывал? Вот где отдача децибелами за каждый доллар!

Бао-Бао продает стереосистемы и телевизоры в «Хороших парнях». Он так искусен в мастерстве убеждения, что после беседы с ним глаза и уши покупателей оказываются способны распознать разницу между стандартной моделью и ее обновленной версией на пятьсот долларов дороже. Фил как-то сказал, что если Бао-Бао воодушевится, то сможет продавать Библии шиитам.

Позади нас за столом для «взрослых» сидит мужчина по имени Лу Фон, он же дядюшка Лу. Он поворачивается и поднимает пластиковый стаканчик с имбирным элем.

— Как удобно для Мими! — говорит он. — Ей всего лишь надо добавить к своей фамилии букву «К», и она получит мужа! Поменять «Вань» на «Квон», поняли? — Дядюшка Лу громче всех смеется над собственной шуткой. Потом разворачивается к соседям по столу, чтобы повторить ее уже для них. Рядом с ним сидит его жена, Эдна. Эти люди много лет ходят в ту же церковь, но их не связывают близкие отношения ни с Квонами, ни с моей семьей. Кажется, их пригласили потому, что Эдна Фон отвечает за заказ цветов для святилища, и она всегда покупает их в «Дин Хо». Разумеется, с двадцатипроцентной скидкой.

Тетушка Хелен — за тем же столом. Ради торжественного случая на ней атласное нежно-розовое китайское платье, которое явно тесно и уже украшено жирными пятнами на коленях и выпирающем животе. Всякий раз, когда тетушка протягивает руку, чтобы подлить себе чаю, ткань угрожающе натягивается под мышками, и я пытаюсь угадать, какой из швов лопнет первым. Ее жидкие волосы были недавно подвергнуты химической завивке — видимо, в угоду заблуждению, что это придаст им объем. В результате волосы выглядят пересушенными и не скрывают кожи головы.

Прямо напротив тетушки Хелен сидит мама в новом синем платье, которое она сшила своими руками. Мало того, она сама придумала фасон, заявив, что ей «не нужны выкройки». Платье получилось простого А-образного силуэта с пышными, как у принцессы, рукавами, что придает почти болезненную худобу и без того сухощавой маминой фигуре.

— Какой красивый шелк! — восхищается Эяиа Фон.

— Полиэстер, — с гордостью информирует ее мама. — Можно стирать в машинке.

Клео соскальзывает со своего стула и забирается на руки к маме.

— Ха-бу, — говорит она, — я хочу есть палочками.

Мама прокручивает «ленивую Сюзанну»[2] и опускает палочки в блюдо с закусками.

— Это медуза, — поясняет она и подносит дрожащую ленточку ко рту Клео.

Я наблюдаю, как моя девочка широко раскрывает рот, как птенец, и мама опускает в него угощение.

Клео жует и улыбается.

— Видишь, тебе понравилось! — радуется ее бабушка. — Когда твоя мама была маленькой, она утверждала, что на вкус это напоминает резину!

— Не надо мне это говорить! — вдруг взвизгивает Клео и начинает реветь. Наполовину прожеванный кусочек медузы свисает с оттопыренной губы.

— Не плачь, не плачь, — воркует тетушка Хелен с другого края стола. — Вот, смотри, здесь ароматная говядина, а? Объедение! На вкус как гамбургер из «Макдоналдса». Попробуй, тебе понравится.

И Клео, все еще безудержно всхлипывая, тянется за ломтиком говядины и запихивает его в рот. Губы мамы сжимаются в тонкую линию. Она отводит взгляд.

В этот момент мне становится жаль ее, преданную собственной памятью и моим детским увлечением вкусом резины. Я размышляю о способности ребенка причинить матери невыразимую боль самыми немыслимыми способами.

Вечер заканчивается хуже, чем я ожидала. В течение всего ужина я наблюдала, как мама и тетушка Хелен действуют друг другу на нервы. Они спорили на китайском, не пересолена ли свинина, не пережарена ли курятина, не многовато ли водного каштана положили в блюдо под названием «Счастливая семья», чтобы замаскировать нехватку в нем гребешка. Фил пытался вести вежливую беседу с моим кузеном Фрэнком, который курит не переставая. Эту привычку Фил ненавидит со всей присущей ему страстью. Люди, без особых оснований считающиеся старыми друзьями семьи, произносили тосты в честь невесты и жениха, которым явно предстояло развестись не позже чем через два года. На моем лице застыла одеревенелая улыбка, пока Мэри и Дуг пытались разговаривать со мной так, словно мы по-прежнему не разлей вода.

Чаще, чем на всех остальных, я бросаю взгляды на маму, сидящую за соседним столом. Мне кажется, ее переполняет одиночество. Я остро ощущаю его и думаю о непреодолимой пропасти, которая нас разделяет и лишает способности делиться самым важным в жизни. Как до такого дошло?

Внезапно все это — и цветочные украшения на пластиковых столешницах, и мамины воспоминания о моем детстве, и вся семья — становится каким-то ненастоящим, превращается в декорацию, вызывающую пронзительную грусть. Все эти бессмысленные позы и старые обиды, все болезненные тайны — зачем только мы их храним? Мне остро не хватает воздуха и хочется бежать куда глаза глядят.

На мое плечо опускается рука. Тетушка Хелен.

— Не очень устала? — шепотом спрашивает она.

В ответ я качаю головой.

— Тогда пойдем, поможешь мне разрезать торт. Иначе мне придется платить за это ресторану.

Конечно, мне интересно, о чем она собирается посекретничать.

На кухне тетушка Хелен разрезает роскошный белый торт на маленькие квадратики и раскладывает их на бумажные тарелки. Слизав с пальцев взбитые сливки, она кладет свалившуюся клубнику на место.

— Лучший торт во всем Сан-Франциско! — объявляет тетушка. — Мэри заказала его в пекарне «Сунн Чи» на Клемент-стрит. Знаешь это место?

Я снова качаю головой, продолжая раскладывать по тарелкам вилки.

— Ну, может, ты тогда знаешь кое-что другое? — произносит тетушка Хелен неожиданно жестко. — О моей болезни?

Перестав резать пирог, она поднимает на меня глаза и ждет реакции. Я удивлена внезапной переменой тона и искренне недоумеваю: о чем идет речь?

— Неважно, — язвительно бросает она и возвращается к пирогу. — Я и так все знаю.

И вот так, на кухне, тетушка Хелен рассказывает, что два месяца назад ей пришлось обратиться к врачу. В один из дождливых дней она упала с крыльца и ушиблась головой о перила. Моя мать, которая как раз оказалась рядом, отвезла ее в больницу. На рентгене не обнаружили ни переломов, ни гематом, как и у тетушки Ду. Однако снимок выявил маленькое затемнение в черепе, и врачи продолжили обследование.

— Так я обо всем узнала, — торжественно объявила тетушка Хелен, постукивая пальцем по голове. — Господь коснулся меня своим пальцем вот тут и сказал: «Тебе пора!» У меня опухоль мозга.

Я резко втягиваю в себя воздух, и тетушка быстро добавляет:

— Ну, конечно, доктора провели еще пару исследований, чтобы все выяснить наверняка. И сообщили мне, что она доброкачественная, — последнее слово она проговорила с интонацией человека, выигравшего в лотерею. — Что она не страшная и удалять ее не надо.

Я вздыхаю, и она продолжает:

— Твоя мать сказала: «Тебе повезло, с тобой все в порядке». Мои дети, дядюшка Генри — все мне говорят, что я проживу сто лет. Но ты-то как думаешь, что они имеют в виду на самом деле?

Я опять качаю головой.

— Ну, смотри: почему это Бао-Бао внезапно решил жениться? И почему Мэри говорит, что летит домой, и везет с собой всю семью? Говорит: давайте соберем родню? Почему Фрэнк подстригся сразу, как только я его об этом попросила? — Тетушка торжествующе улыбается. — Даже твоя мать… Вот сегодня она сказала мне в магазине: «Иди, ты же готовишь банкет в честь помолвки сына». Пообещала, что сама сделает все венки. Что ты качаешь головой? Это чистая правда!

Ее лицо становится серьезным.

— Вот я и сказала себе: эй, что за перемены? Что это все ко мне такие добрые? Так внезапно? И дети мои стали вдруг меня уважать! С чего бы это? Они все знают. Все знают, что я умираю. Они не говорят, но я думаю, что мой конец уже близок.

Я расставляю тарелки на подносе.

— Ах, тетушка Хелен, я уверена, что с вашим здоровьем все в порядке. Если доктора сказали, что опухоль доброкачественная, значит…

Она останавливает меня, подняв руку:

— Не надо со мной осторожничать. Я не боюсь.

Я не юная девушка. Мне почти семьдесят три.

— Я не осторожничаю, — пытаюсь протестовать я. — Вы не умрете.

— Ну ладно, все пытаются скрыть от меня эту правду. Хотят быть добрыми со мной перед смертью.

Я тоже могу делать вид, что ничего не знаю.

Меня начинает одолевать сомнение. Я не понимаю, то ли тетушка Хелен на самом деле больна, то ли материнское воображение искажает благие намерения детей. Однако меня удивляют ее слова о внезапной перемене в их поведении. Такой маневр вполне в духе Квонов: раскрывать чужие секреты и изображать полное неведение.

— Не беспокойся за меня, — говорит она, похлопывая меня по руке. — Я рассказала тебе об этом не для того, чтобы ты за меня беспокоилась. Я сказала тебе об этом, только чтобы ты поняла, почему я больше не могу хранить твой секрет.

— Какой секрет?

Она тяжело вздыхает.

— Перл, деточка, это страшное бремя для моей души. Мне так давит на сердце то, что твоя мать ничего не знает. Как я смогу отлететь на небеса, когда меня тянет к земле такая ноша? Нет, ты должна сказать матери, Перл. О своем рассеянном неврозе.

Я слишком потрясена, чтобы посмеяться над ее ошибкой.

— Так будет правильно, — убежденно продолжает тетушка Хелен. — Если ты не можешь, я сама скажу ей — перед китайским Новым годом. — И она поднимает на меня взгляд, полный решимости.

Мне хочется схватить тетушку за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы она перестала играть в свои игры.

— Тетушка Хелен, вы знаете, что я не могу рассказать маме. Вы же знаете, какая она.

— Конечно, — отзывается она. — Я знаю ее уже пятьдесят лет. Оттого и уверена, что время пришло.

— Да почему я должна ей сейчас обо всем рассказывать? Она только рассердится на меня за то, что я хранила это от нее в секрете.

Тетушка Хелен хмурится:

— Тебя заботит только то, что твоя мать будет сердиться? Ай-ай-ай, какой эгоизм!

— Нет. Я хотела сказать, что нет никакого смысла говорить ей об этом сейчас. У меня все в порядке.

— Надеешься, что сумеешь скрывать это от нее, пока она не умрет? А может, она до ста лет доживет! Тогда что ты будешь делать, а?

— Да не в этом дело! Я просто не хочу, чтобы она волновалась.

— У нее есть право волноваться, — заявляет тетушка Хелен. — Она твоя мать.

— Но я не хочу, чтобы она волновалась из-за надуманных проблем.

— Вот и расскажи ей всё. И не останется проблем.

— Но тогда она начнет переживать, что я утаила это от нее, и решит, что дела обстоят хуже, чем есть.

— Может быть, у нее самой имеются секреты, — улыбается тетушка. А затем смеется над чем-то, известным только ей. — О да, у твоей матери полно секретов!

Я словно внезапно оказалась в кошмарном сне и спорю с человеком, который меня не слышит. Вдруг тетушка Хелен все же права и у нее действительно опасная опухоль мозга? Вдруг ее мозг уже разрушен и она сошла с ума?

— Ну, хорошо, — наконец произношу я. — Но только она должна узнать об этом не от вас. Я сама ей скажу.

Тетушка с подозрением вглядывается в меня:

— Обещаешь?

— Обещаю, — шепчу я, сама не понимая, правда это или ложь.

Она гладит мои плечи и убирает что-то с моего зеленого шерстяного платья.

— Тебе идет этот цвет, Перл. Ах!.. Ну все, хватит разговоров! Пойдем к гостям!

Тетушка Хелен подхватывает поднос с тарелками.

— Я могу сама его отнести, — напряженно произношу я.

Она нерешительно замирает, готовясь поспорить, но потом, видимо, вспомнив о собственной болезни, уступает поднос мне.

После ужина мы возвращаемся в дом моей матери. После обычного ритуала — побаловаться и похихикать, поссориться и поплакать — девочки засыпают. Подумав, не спросить ли маму про опухоль тетушки Хелен, я решаю пока не затрагивать тему, которая может вывести на другую. Я вымотана до предела. Поэтому, отклонив мамины предложения выпить чаю, растворимого кофе или апельсинового сока, встаю и зеваю.

— Пойду в кровать, — говорю я.

Фил желает теще спокойной ночи и тянется к ней с поцелуем, она настороженно подставляет щеку. И мы наконец скрываемся в своей комнате.

— Вы привезли зубные щетки? — спрашивает мама сквозь закрытую дверь. — Зубы почистили?

— Щетки с собой, — отвечает ей Фил. — И зубы почищены.

— Одеял хватает? А полотенец?

— С избытком, — говорит он, закатывая глаза. — Спокойной ночи!

Фил гасит свет. На целых пять секунд воцаряется тишина.

— Не холодно? Можно включить обогреватель.

— Мам, все в порядке, — не выдерживаю я. Помимо моей воли, в голосе проскакивает раздражение. — Не беспокойся, — добавляю я уже мягче. — Иди спать.

Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и в конце концов улавливаю тихий стук ее шлепанцев, медленно удаляющийся от нашей спальни. Каждый звук болью отдается в моем сердце.

2. ПОХОРОНЫ ТЕТУШКИ ДУ

Мама ушла два часа назад, чтобы вместе с тетушкой Хелен украсить зал для прощания. А теперь мы с Филом опаздывали на поминальную службу, поскольку в результате стычки Клео и Тессы парадная рубашка и галстук их отца были украшены яичницей. Пока мы бегали по магазинам на Клемент-стрит, подыскивая испорченным вещам замену, Фил предложил не брать девочек на похороны.

— Вдруг они будут мешать или им не понравится вид кого-то, кто уже У-М-Е-Р?

Тесса усмехнулась и пропела:

— Па-апа сказа-а-ал нехорошее сло-о-ово!

— А если хочешь, Перл, мы втроем подождем тебя в машине, — добавил мой муж.

— Ничего плохого не случится, — заверила я. — Я уже спрашивала маму, и она сказала, что гроб будет закрыт. И я напомнила девочкам о венчании Стива и Джоан — как и в том случае, сегодня они должны вести себя по-взрослому. Правда, девочки?

— Нас тогда угостили тортом, — сказала Клео.

— Ладно, — сдался Фил. — Только, чур, сразу после службы попросим нас извинить и вернемся домой.

— Конечно.

В двадцать минут третьего мы вчетвером входим в приемную похоронного бюро. Мой кузен Фрэнк протягивает нам черные повязки на руки. Надевая свою, я чувствую вину за то, что лишь изображаю скорбь. Но я почти ничего не знаю о тетушке Ду, кроме того, что она пахла нафталином и всегда старалась накормить меня старыми китайскими конфетами и сладкой вяленой говядиной, которую доставала из пыльных жестянок, хранившихся над холодильником.

Нас встречает Бао-Бао. Широкой улыбкой.

— Привет, ребята! Рад, что вы все же решили сюда прийти!

Он дает каждому из нас по конфете, завернутой в фольгу, и красному конверту со счастливыми монетами.

— И что нам со всем этим делать? — шепотом вопрошает Фил. — Дарить тетушке Ду? — Он с любопытством достает из конверта четвертак.

— Откуда мне знать, — так же шепотом отвечаю я. — Я никогда еще не была на буддистских похоронах, или как это действо называется.

— Мама говорит, что эти монеты что-то вроде страховки против дурных флюидов, —  поясняет Бао-Бао. — Съешьте конфету на счастье. А на эти деньги потом сможете купить еще удачи.

— Я съем свою прямо сейчас, — объявляет Тесса.

Клео взмахивает своей конфетой, чтобы я ее развернула:

— Мамочка, я тоже! Я тоже!

Фил подкидывает четвертак на ладони:

— А если я куплю на эту монету жвачки, мне будет везти еще больше?

Мы разворачиваемся ко входу в главный зал прощания и внезапно слепнем от яркого света направленных ламп. С удивлением я наблюдаю, как Тесса идет по проходу между стульями в манере кокетливой невесты, а Клео прихорашивается и рассылает направо и налево воздушные поцелуи, как кинозвезда. Я не могу поверить своим глазам: дядя Генри стоит посередине прохода и снимает похороны на видеокамеру! Кому придет в голову потом смотреть эту запись?

Сквозь дымку воскуряемых благовоний, растворенную в ярком свете, я с трудом различаю свою мать. Жестами она приглашает нас войти и сесть на втором ряду. Фил направляет туда девочек, и перед все еще работающей камерой мы быстро проходим мимо жалкой дюжины тех, кто явился проводить тетушку в последний путь: Мэри, Дуг, их дети, пара человек из церкви — все китайцы. Я заметила нескольких старушек, которых никогда до этого не видела. Стрижками, незакрашенной сединой и старомодными коричневыми куртками они напоминают только что прибывших в страну иммигрантов.

Как только мы садимся на свои места, к нам с первого ряда поворачивается тетушка Хелен. Она сжимает мне руку, и я замечаю в ее глазах слезы. Мамины глаза сухи.

— Почему так поздно? — строго спрашивает она. — Я велела ждать, пока вы не придете.

Внезапно Клео начинает смеяться и показывать пальцем:

— Папа, смотри, там тетенька спит! И у нее горит обед!

Тесса тоже глядит во все глаза в ту сторону, только у нее совсем другое выражение лица и открытый от удивления рот.

Я перевожу взгляд и вижу то же, что и мои дети. Святые угодники! Тетушка Ду лежит в гробу. Ее любимые очки красуются на неподвижном восковом лице. Перед гробом — низкий столик, который ломится от угощений: там накрыт китайский обед из девяти блюд, с украшениями из манго, апельсинов и резного арбуза. Вероятно, это прощальный пир тетушки Ду, с помощью которого она должна добраться до мира иного. От дюжины ароматических свечей и палочек спиралями поднимается дым, завиваясь вокруг гроба и возносясь вверх, словно лестница в небеса.

Фил выразительно смотрит на меня, ожидая объяснений.

— Должно быть, это какая-то ошибка, — шепчу я ему и поворачиваюсь к маме.

— Я думала, прощание пройдет при закрытом гробе, — произношу я, старательно следя за своим тоном.

Она кивает.

— Нравится? Одежду я сама выбирала, все новое.

С гробом тоже я помогала. Не лучшая древесина, но хорошая. Почти лучшая. Мы снимем украшения перед самим погребением, разумеется.

— Но ты мне говорила, что крышка будет закрыта. Мама хмурится:

— Я этого не говорила. Ведь тогда ее никто бы не увидел!

— Но…

— А нам обязательно здесь есть? — испуганно спрашивает съежившаяся Тесса. — Я не голодна, — шепчет она. Я сжимаю ее руку.

— Скажите этой тете, чтобы она проснулась, — со смехом кричит Клео. — Скажите ей, что нельзя спать на обеденном столе, когда он накрыт! Это невежливо!

Тесса шлепает сестру по ноге:

— Замолчи, Клео, она не спит. Она мертва, как кот Бути.

И тут же нижняя губа нашей младшей дочери опасно выгибается вниз.

— Не говори мне такого! — восклицает она и толкает Тессу в плечо.

Я судорожно пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы успокоить девочек, но не успеваю: они уже принялись толкаться, кричать и плакать.

— Прекрати!

— Сама прекрати!

— Ты первая начала!

Мама наблюдает за сварой. Ей интересно, как же я с этим справлюсь. Но я не могу пошевелиться, я беспомощна. Я не знаю, что мне делать.

Фил встает, решив вывести девочек наружу.

— Я куплю им мороженого на Коламбус-авеню. Мы вернемся через час.

— Лучше через сорок пять минут, — шепчу я. — Не позже. Я встречу вас у входа.

— Пап, а можно мне с шоколадом и грильяжем? т-г спрашивает Клео.

— И с карамельной присыпкой? — добавляет Тесса.

Я с облегчением думаю, что сегодняшние невзгоды могут ограничиться испорченным аппетитом к обеду да еще липкими руками. С другого конца нашего ряда до меня доносится хихиканье Майкла, сына Мэри. Бросив на него суровый взгляд, я замечаю еще одну любопытную деталь: камера в руках дяди Генри все еще работает.

После того как Фил с девочками уходят, я пытаюсь взять себя в руки. Глядя прямо перед собой, я не позволяю себе метать молнии в сторону матери или дяди Генри. Какой смысл сейчас спорить или ругаться? Что сделано, то сделано.

Перед первым рядом стульев стоит большой портрет тетушки Ду. Кажется, это увеличенная фотография для паспорта, сделанная около пятидесяти лет назад. Нельзя сказать, что на ней тетушка молода, но тогда она еще обладала большей частью зубов. Сейчас роту нее ввалился, и узкое лицо напоминает усохшую птичью голову. Она лежит в гробу неподвижно, но меня не покидает ощущение, что мы все чего-то ждем. Может быть, того, что тетушка Ду внезапно начнет меняться и превратится в призрака?

Это напомнило мне, как в пять лет — а в этом возрасте все кажется возможным, если ты способен себе это представить, — я смотрела на мерцание огоньков в прорезях фонаря из тыквы, ожидая, что оттуда вылетят гоблины. Чем дольше я ждала, тем больше набиралась уверенности, что так и случится. До сих пор отчетливо помню, как из разверстого рта тыквы наконец вылетело смеющееся привидение. Мама опрометью влетела в комнату, услышав мой визг. Сквозь рыдания я рассказала ей об увиденном. Вместо того чтобы успокоить меня или объяснить, что это лишь игра воображения, она спросила:

— Где?

И тщательно обыскала комнату.

Разумеется, позже папа объяснил мне, что привидений не существует, что есть только Святой Дух, а он никогда не станет пугать детей. А потом продемонстрировал с помощью эксперимента, что, скорее всего, я увидела дым от свечи внутри тыквы, когда у той догорел фитиль. Это объяснение тоже не утешило меня потому что потом мама смотрела на меня так, словно я предала ее и выставила дурой. Так у нас обстояли дела. Мама всегда старалась подавить в себе убеждения, не совпадавшие с папиной христианской верой, но иногда они все же всплывали на поверхность.

— Цзяодзы[3] готовила я, — отвлекла она меня от воспоминаний. — Тетушка всегда уверяла, что у меня они получаются самыми вкусными.

Я киваю и любуюсь парящими цзяодзы на накрытом столе. Она действительно готовит их лучше всех, и мне жаль, что эти приготовлены только для декора.

— Тетушка Хелен приготовила курицу с зеленым перцем, — продолжает она. И, после того как я киваю в ответ, добавляет: — Выглядит суховатой.

Я снова киваю, размышляя, оценит ли тетушка эти посмертные кулинарные изыски в ее честь. И, рассматривая накрытый стол, замечаю пирог, оставшийся после вчерашнего празднества.

Над гробом висит белый плакат из десяти футов пергамента, прикрепленного к стене малярной лентой. Он сплошь исчерчен крупными черными иероглифами, а в конце высказывания стоит большой восклицательный знак, как на политических транспарантах, которые я когда-то видела в Китае.

— Что там написано? — тихо спрашиваю я маму.

— «Надеемся, что твоя следующая жизнь будет долгой и благополучной». Так, ничего особенного, — отвечает она. — Это не я писала. Этот плакат — от Квонов. Наверное, Хелен дала им денег.

Я замечаю венки, выставленные на подставках, и ищу взглядом «свой». Не найдя, собираюсь спросить о нем мать, но тут дядя Генри снова разворачивает камеру с прожектором и начинает снимать тетушку Ду, лежащую в центре сцены. Потом он дает знак кому-то в левом углу.

В следующий момент до меня доносится деревянный стук, сопровождаемый настойчивым звяканьем — динь-динь-динь-динь, будто кто-то нетерпеливо звонит в звонок у стойки администратора в отеле. Затем к этим звукам присоединяются два голоса, которые распевают мелодию, состоящую, как мне кажется, всего из четырех нот, и заполняют ее бессвязными слогами. Слоги повторяются так часто, словно проигрыватель, воспроизводящий эти звуки, каким-то образом заело.

Однако слева, из ниши, появляются два буддистских монаха с бритыми головами, облаченные в одежды цвета шафрана. Тот, что старше и выше ростом, зажигает длинную ароматную палочку, трижды кланяется усопшей, кладет палочку на поднос и кланяется снова. Младший монах стучит деревянным билом. Потом оба медленно двигаются по проходу между стульями, распевая: «Ами, ами, амитаба, амитаба».

Когда старший монах равняется со мной, я замечаю, что одна его щека провалена и ухо на той же стороне страшно исковеркано.

— Должно быть, он попал в страшную аварию, — шепчу я матери.

— Это «культурная революция», — отвечает она. Теперь я вижу, что младший — не монах, а монахиня. На ее голове видны три небольшие запекшиеся корки, как от свежих ран.

— Должно быть, она тоже пострадала от «культурной революции», — говорю я маме.

Та всматривается в женщину:

— Она слишком молода. Блохи покусали, наверное.

— Амитаба, амитаба! — распевают монахи.

К ним присоединяются старушки в старомодных нарядах, с демонстративной скорбью причитая и заламывая руки. Дядя Генри направляет на них камеру.

— Это подруги тетушки Ду? — спрашиваю я.

Мама хмурится:

— Нет, не подруги. Может, китаянки из Вьетнама. Они пришли пораньше, выяснили, что у нас некому оплакать тетушку Ду, ну и договорились с тетушкой Хелен. Она дала им пару долларов. Вот они и следуют старой традиции: громко кричат и плачут, показывая, что не хотят, чтобы умерший так скоро их покидал. Это знак уважения к покойнику.

Я киваю. Уважение.

— Эти женщины могут приходить на два или три прощания каждый день, — прикидывает мать. — Так можно заработать несколько долларов. Неплохая работа. Лучше, чем уборщицей.

В ответ я хмыкаю. Непонятно, зачем мама это сказала: чтобы обозначить свое превосходство или просто чтобы констатировать факт.

Снова звучат колокольчики и деревянное било, все быстрее и быстрее. Вдруг белый плакат срывается со стены и падает прямо на грудь тетушке Ду, словно лента победительницы конкурса красоты. Мама и кто-то еще из пожилых женщин вскакивают с криками «Ай-ай!».

Сын Мэри вопит: «Идеальное приземление!» и истерично хохочет. Монахи продолжают свой речитатив, нисколько не меняясь в лице. Но моя мать приходит в бешенство.

— Это очень плохо! — бормочет она и выходит из зала.

Несколько минут спустя она возвращается с молодым человеком европейской внешности и светлыми редеющими волосами. На нем черный костюм, из чего я делаю вывод, что он — служащий похоронного бюро. Похоже, мама отчитывает его за непристойное поведение плаката. По всему залу разносится громкий ропот присутствующих. В их голоса вливаются рыдания и неловкие поклоны пожилых плакальщиц и речитатив монахов.

Блондин быстро идет к сцене, мама следует за ним по пятам. Он трижды кланяется тетушке Ду, затем отодвигает в сторону ее гроб, который легко откатывается на колесиках подставки. После очередного поклона он церемонно снимает с груди тетушки злосчастный плакат и несет его на вытянутых руках с такой торжественностью, словно это не бумага, а священная дароносица. Пока он заново крепит это сокровище на стену, мама не унимается:

Приклейте еще ленты вон в тот угол! И туда тоже. Как вы могли допустить, чтобы ее удача упала таким ужасным образом?!

Закончив, работник похоронного бюро возвращает гроб на место и снова трижды ему кланяется, потом один раз — все еще негодующей маме. Затем стремительно ретируется.

Интересно, он проделал все это из искреннего уважения к клиентам или потому, что знал, что именно так нужно обращаться с китайцами?

Теперь Фрэнк раздает всем зажженные палочки с благовониями. Я озираюсь, чтобы понять, как вести себя дальше. Все, кто пришел попрощаться с тетушкой, один за другим встают и присоединяются к монахам, эхом вторя речитативу:

— Амитаба, амитаба…

Мы ходим вокруг гроба, и я теряю счет оборотам. Участвуя в совершенно непонятном мне ритуале, я чувствую себя крайне глупо. На память приходит схожий случай: мы с друзьями отправились в буддистский центр, я была единственной азиаткой и единственной, кто постоянно оглядывался, нетерпеливо ожидая появления монаха и начала церемонии. Остальные, как мне казалось, героически терпели. Лишь спустя минут двадцать я поняла, что на самом деле они медитируют. Мама кланяется тетушке Ду, кладет ароматную палочку на поднос и тихо произносит:

— Ай! Ай!

Окружающие следуют ее примеру. Кто-то плачет, пожилые плакальщицы из Вьетнама громко рыдают. Наступает мой черед отдавать поклон, и я снова испытываю приступ вины. Это чувство мне знакомо. Я ощущала его, когда отец крестил меня, а я не верила, что теперь моя душа спасена навеки. Когда принимала причастие и не верила, что виноградный сок — это кровь Христова. Когда молилась с остальными о чудесном исцелении отца, хотя чувствовала, что по сути он давно мертв.

Внезапно из моей груди вырывается всхлип, который удивляет всех, в том числе и меня саму. Я пытаюсь его сдержать, но впадаю в панику и теряю остатки самообладания. Сердце мое рвется на части, выплескивая горечь, и я ничего не могу с этим поделать.

Мамины глаза тоже блестят влажным блеском. Она улыбается мне сквозь слезы, потому что понимает, что я горюю именно по отцу, а не по тетушке. Она ждала моих слез очень долго, больше двадцати пяти лет, с самого дня папиных похорон.

Мне тогда исполнилось четырнадцать, и я была озлоблена и полна цинизма. Мы с мамой и братом сидели в церковном алькове за полчаса до начала службы, и мама ругала меня за то, что я отказываюсь подойти к гробу и посмотреть на тело отца.

— Сэмюэль попрощался. Сэмюэль плачет, — говорила она.

А я не хотела плакать по человеку, лежавшему в гробу, — по исхудавшему неподвижному телу, безжизненной и беспомощной тени, которая в конце своего жизненного пути только стонала и шарила вокруг себя полными страха глазами в поисках матери. Это был не мой отец, не тот живой, обаятельный, сильный и добрый мужчина, скорый на звонкий смех, всегда знавший, что делать, когда что-то шло не по плану. В глазах отца я всегда была идеальной, его «жемчужиной, перлом», а не сплошным разочарованием, которым меня видела мама.

Мать громко высморкалась.

— Что же это за дочь, которая и слезинки не прольет по своему отцу?

— Тот человек в гробу — не мой отец, — обиженно сказала я.

И тогда мать подскочила и влепила мне пощечину. — Ты ведешь себя очень скверно! — закричала она.

Я была потрясена. До этого она никогда не поднимала на меня руку.

— Ай-йа! Если ты сама не можешь плакать, я заставлю тебя это сделать! — И она ударила меня снова.

И снова. — Плачь! Плачь! — вопила она как безумная. Но я словно окаменела.

Наконец осознав, что она делает, мама прикусила тыльную сторону руки и пробормотала что-то на китайском. А потом ушла и увела с собой брата, оставив меня в одиночестве.

И я сидела, ощущая, разумеется, злость, но еще и торжество от одержанной победы. Правда, непонятно, над чем. И, возможно, именно потому, что я не понимала этого, встала и пошла к гробу. Я тяжело дышала, старательно убеждая себя в том, что права, а мама — нет. Я так старалась не расплакаться, что забыла, что могу что-то почувствовать.

Но потом я увидела его, худого и бесцветного. Он не упокоился в Божьих чертогах. На лице отца застыло скорбное выражение, будто его все еще мучала боль.

Я стала делать частые вдохи, пытаясь сдержать слезы, и начала задыхаться. Выскочив на улицу, давясь рыданиями, я побежала по Коламбус-авеню, к заливу, не обращая внимания на туристов и размазывая по лицу злые слезы. И в итоге пропустила похороны отца.

Можно сказать, что тот момент определил наши дальнейшие отношения с матерью. Мы обе одержали победу и обе потерпели поражение. И я до сих пор не уверена, что понимаю, с чем мы сражались. Мама постоянно говорит об отце и о его трагедии, но никогда не вспоминает о похоронах. И до этого дня я никогда не плакала в ее присутствии и не говорила о своих чувствах к отцу.

Напротив, я старалась хранить воспоминания о нем в тайне. Как он улыбался, какое у него было пальто, какая страсть просыпалась в нем, когда он начинал проповедь… Но потом я понимала, что все это лишь образы с фотографий и что ярче всего я запомнила его именно больным.

— Перл, — спрашивал он слабым голосом с кровати, — тебе нужна помощь с домашней работой?

Я мотала головой.

— Перл, — тихо звал он с дивана, — помоги мне сесть.

Я делала вид, что не слышу.

Он до сих пор снится мне в кошмарах. Я знаю, что отец спрятан в госпитале, в одной из сотен палат, в которых на сотнях коек лежат больные люди. И я хожу вдоль длинных коридоров и ишу его. Заглядываю в каждое лицо, узнаю каждую болезнь, испытываю боль каждого тела и ужас каждого рассудка, и, понимая, что передо мной кто-то чужой, снова и снова вздыхаю с облегчением.

Я видела этот сон в самых разных вариациях. Последний раз — совсем недавно. В новой версии я пришла в больницу на осмотр, чтобы проверить, не стала ли прогрессировать моя болезнь. Без каких бы то ни было объяснений доктор положил меня в отделение со смертельно больными пациентами. Я кричала: «Вы не можете так со мной обращаться! Вы должны мне все объяснить!» Я заходилась криками, но ко мне никто не подходил.

И вдруг я заметила его. Отец сидел на грязной кровати, на замызганном постельном белье, старый и тощий, с седыми клоками волос на голове. Он выглядел как человек, много лет прождавший внимания и заботы и не получивший их. Я села возле него и прошептала: «Папочка?» Он поднял беспомощный взгляд, и, увидев меня, тихо вскрикнул, а потом заплакал счастливыми слезами. Он так радовался, что я пришла за ним, чтобы забрать домой!

Наконец церемония прощания с тетушкой Ду завершилась. Мы все вышли на улицу — ветер с залива треплет легкие одежды, колышет подолы юбок. У меня жгло глаза, я была практически без сил.

Мама тихо стоит рядом со мной, время от времени поглядывая на меня краем глаза. Я знаю, что она хочет поговорить. Не о событиях на этих похоронах, а о том, почему я плакала.

— Все в порядке? — шепотом спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я и изо всех сил стараюсь выглядеть как можно нормальнее. — Фил с девочками будут здесь с минуты на минуту.

Мама достает из рукава свитера скомканную бумажную салфетку и без единого слова протягивает ее мне, указывая на свой глаз, чтобы дать мне понять, что я размазала тушь.

И тут к нам подходит Бао-Бао.

— Ну, смотрелось все это очень странно, — говорит он. — Но, наверное, бабуля хотела бы именно таких похорон. Она всегда была немного «того». — И он стучит пальцем по виску.

— Что значит «того»? — нахмурившись, спрашивает мама.

Бао-Бао сонно ухмыляется:

— Ну, «того»… Это еще один способ сказать, что она была не такой, как все, не обычной, в общем, классной! — Он смотрит на меня и пожимает плечами. Затем на его лице отражается облегчение. — Ага! Вань и Мими с машиной. Всё, пора бежать. Вы едете на кладбище?

Я качаю головой, мама с удивлением смотрит на меня.

Бао-Бао идет к блестящему «Комаро». Мими пересаживается на пассажирское сиденье, уступая ему руль.

— А у меня нет выбора, — бросает он на ходу. — Матушка поручила мне нести гроб. Хорошо, что я хожу в качалку. — Бао-Бао сгибает руку, поигрывая мускулами. Сев в машину, он увеличивает громкость магнитолы, и теперь его бицепс двигается в такт музыке. — Ну, рад был повидаться, Перл. До скорой встречи, тетушка.

Машина резко стартует. До меня доносится голос тетушки Хелен:

— Перл! Перл! — Ковыляя и прикладывая к глазам платочек, она подходит ближе, — Ты едешь на кладбище? После этого у нас дома будет хорошее угощение. Много хорошей еды. Твоя мать приготовила пельмени. А я — вкусную курицу. Мэри и Дуг тоже будут. Приходи.

— Не могу. Завтра нам на работу, а путь домой не близок.

— Ох уж эти дети! — всплескивает она руками в наигранном негодовании. — Всегда заняты! Ну, приезжай меня навестить, не жди приглашения. Приедешь, и мы поговорим.

— Хорошо, — вру я.

— Уинни, дорогая! — громко восклицает тетушка, хоть мама стоит в паре шагов от нее. — Поехали с нами на кладбище. Генри пошел за машиной.

— Перл отвезет меня домой, — отвечает мама, и я поражаюсь тому, как ей удается каждый раз меня подловить.

С встревоженным выражением лица тетушка Хелен подходит к ней и быстро спрашивает по-китайски:

— Не едешь? Плохо себя чувствуешь?

Я не очень хорошо понимаю мандаринский, но некоторые слова мне знакомы. Похоже, мама не хочет, чтобы за нее волновались, говорит, что все в порядке, только какой-то комок в груди. Она прижимает руку, показывая, где именно. Говорит, что ее кое-что беспокоит. И это как-то связано с упавшим плакатом — с того самого момента у мамы, по ее словам, болит все тело.

Тетушка Хелен гладит маму по спине и говорит ей, что та может навестить тетушку Ду в другой раз, когда «кое-что» развеется и беспокойство уляжется. Она смеется: тетушка Ду точно дождется маминого визита. В ответ мама шутит, что тетушка Ду вполне могла разозлиться из-за сегодняшних неприятностей и улететь куда-нибудь, где ей не придется иметь дела с этой сумасшедшей семейкой.

И вот они уже обе хохочут до слез, так, что с трудом переводят дыхание. Мама прикрывает ладонью рот, хихикая, словно девчонка.

Вот подъезжает дядя Генри, и, усаживаясь в машину, тетушка Хелен строгим голосом велит маме выпить побольше горячего чаю. Дважды погудев на прощание, они отбывают.

— Ты неважно себя чувствуешь? — спрашиваю я маму.

— А?..

— Ты сказала тетушке Хелен, что не поедешь на кладбище потому, что тебе плохо.

— Я не говорила, что мне плохо. Просто сказала, что не хочу ехать. Я исполнила свой долг, отправила дух тетушки Ду на небо. Теперь долг тетушки Хелен предать ее тело земле.

Но они говорили не об этом. И хотя я не уверена, что поняла большую часть ими сказанного, я начинаю осознавать, что многого не знаю о собственной маме и тетушке Хелен.

По дороге к маминому дому Фил прозрачно намекает:

— Надеюсь, мы успеем попасть на автостраду до того, как все ринутся в ту сторону, и избежим пробок.

Мама поддерживает ничего не значащую беседу. Она рассказывает, что Бао-Бао может скоро остаться без работы, Эту новость она услышала за столом от дядюшки Лу, который в свою очередь узнал это от сына. Фрэнк сейчас работает на дневных сменах охранником, но все сбережения тратит в бильярдной на Джири-стрит, и это очень расстраивает тетушку Хелен.

На подъезде к своему дому мама указывает на магазинчик «Хэппи Супер» на Клемент-стрит, где всегда покупает продукты. Это типичный представитель азиатских торговых точек этого района: покупатели стоят на улице, ощупывая фрукты и овощи, а возле окон сложены огромные упаковки риса.

— Вот сколько ты платишь за тофу? — спрашивает мама, и я понимаю, что ей не терпится перебить мою цену и рассказать, как я могу сэкономить двадцать или тридцать центов в ее магазине.

Но я не могу ее порадовать даже приблизительной цифрой.

— Не знаю. Никогда не покупала тофу.

— А… — разочарованно тянет она, но вскоре снова оживляется: — А сколько — за упаковку из четырех рулонов туалетной бумаги?

— Доллар шестьдесят девять центов, — сразу отвечаю я. — Вот видишь! — торжествует она. — А в моем магазине всего девяносто девять центов. И от хороших производителей. В следующий раз я куплю тебе, отдашь деньги позже.

Мы сворачиваем налево на Восьмую авеню и едем в сторону Анза. Тетушка Хелен и дядя Генри живут всего в одном квартале отсюда, на Девятой авеню. Дома в этом районе мне кажутся все на одно лицо: двухэтажные, стоящие в ряд. Они были построены в двадцатых годах и отличаются только цветами да иногда фасадами, модернизированными с помощью отделочной штукатурки, асбестовой черепицы или алюминиевого сайдинга. Фил подъезжает к маминому дому. Пронзительно розовый цвет его фасада — результат того, что мама позволила себя уговорить на услугу «на особых условиях» от постоянного клиента, который занимается отделочными работами. А поскольку исходно фасад был покрыт рельефной штукатуркой, конечный результат напоминет ядовито-розовую глазурь, вылитую сверху на творог. Но, что удивительно, при всей любви мамы поискать недостатки и пожаловаться на них, я никогда не слышала от нее претензий к цвету ее дома. Похоже, она даже считает его красивым.

— Когда я тебя снова увижу? — спрашивает она, выбираясь из машины.

— Ну… Скоро, — отвечаю я.

— Так же «скоро», как тетушка Хелен? — уточняет мама.

— Да нет, правда скоро.

Она замолкает и смотрит на меня, будто не веря моим словам.

— Ну да, я же в любом случае встречусь с тобой в следующем месяце, на свадьбе Бао-Бао.

— Что? Свадьба уже в следующем месяце? Я не знала.

— Да, — кивает мама. — Эдна Фон из нашей церкви слышала это от своей дочери. Мими мыла ей волосы в том салоне красоты. Так вот, Мими сказала дочери Эдны Фон, что они очень спешат со свадьбой. А Эдна Фон сказала об этом мне. И добавила, что, может быть, они торопятся потому, что спешит кое-кто еще — торопится появиться на свет. Только тетушка Хелен об этом пока не знает. Не говори ей.

Вот и рухнула гипотеза тетушки Хелен о связи свадьбы Бао-Бао и ее скорой кончины. Действительно, нечто растет, и довольно быстро, только оно не имеет никакого отношения к опухоли.

Выйдя из машины, мама подставляет щеку для поцелуя Тессе, а потом Клео. Мама никогда не была склонна к нежностям, но она знает, что мы приучили дочерей именно так общаться с родителями Фила.

— Пока, ха-бу! — говорят девочки. — Мы тебя любим!

— Когда вы приедете в следующий раз, я приготовлю вам пельмени, — обещает она внучкам. — И угощу вас лунными пряниками в честь китайского Нового года.

Мама снова достает салфетку из рукава и вытирает нос Клео, потом гладит Тессу по коленке.

— Договорились? — спрашивает она.

— Договорились! — кричат девочки в ответ.

Мы наблюдаем, как мама поднимается по ступенькам крыльца, не переставая махать ей на прощание.

Когда она входит в дом и выглядывает в окошко, машем снова и только потом трогаемся с места.

— Фух! — выдыхает Фил. — Домой!

Я тоже с облегчением вздыхаю. Выходные выдались непростыми, но мы справились.

Стоит нам поравняться с первым светофором, как Тесса говорит:

— Мамочка?

— Да, милая.

— Мамочка, — шепотом продолжает она, — мне надо в туалет.

— И мне, — оживляется Клео. — Очень-очень.

Мама встречает нас на крыльце.

— Я бросилась было за вами, да вы уже уехали, — произносит она, как только я выбираюсь из машины. — А потом я поняла, что ты сама вспомнишь и вернешься.

Тесса и Клео уже мчатся наперегонки по лестнице.

— О чем вспомню?

— О прощальном подарке тетушки Ду. Вылетело из головы? Два или три дня назад я говорила тебе: не забудь. И вчера сказала: не забудь. Забыла?

— Нет, нет. Где он?

— Там, в прачечной. Правда, очень тяжелый. Надо попросить твоего мужа вынести его.

Могу себе представить, что это такое: старый пуфик, обтянутый искусственной кожей, на который тетушка любила ставить ноги, или набор небьющейся меламиновой посуды.

Пока мы ждали возвращения Фила с девочками, мама вручила мне чашку чая, отмахнувшись от моих протестов.

— Я уже его приготовила. Не станешь пить — придется вылить.

Пара маленьких глотков.

— Как вкусно!

Я нисколько не лукавлю. Мне никогда раньше не доводилось пробовать такого чая. Мягкий и в то же время насыщенный вкус немедленно вызывает желание отведать его снова.

— Это от тетушки Ду, — поясняет мама. — Пару лет назад она сама его себе купила. Сто долларов за фунт.

— Шутишь!

Еще глоток — и вкус кажется мне еще восхитительнее, чем прежде.

— Она сказала: «Если я покупаю себе дешевый чай, то тем самым признаю, что не заслуживаю ничего хорошего». Вот она и решила купить себе лучшего чаю, чтобы пить его и чувствовать себя самой богатой.

В ответ я хохочу, и, кажется, это воодушевляет маму.

— Но потом она подумала: «Если я покупаю по чуть-чуть, значит, готовлюсь к тому, что моя жизнь скоро закончится». Вот она и купила столько чая, сколько хватило бы ей и на следующую жизнь. Целых три фунта! Представляешь?

— Это же целых три сотни долларов! — восклицаю я. Тетушка Ду была самым экономным человеком, которого я встречала. — Помнишь, как она хранила все коробки конфет «Си», которые мы дарили ей на Рождество? И говорила нам, что они слишком хороши, чтобы она их ела? А потом как-то на День благодарения передарила нам одну из них. Только эта коробка была такой старой…

Мама кивает, смеясь.

— …что все конфеты в ней успели покрыться плесенью!

— И жуками! — добавляет мама.

— Так она оставила тебе чай в завещании?

— Нет, она отдала его мне несколько месяцев назад. Думала, что скоро умрет. Она прямо ничего не говорила, а просто стала раздавать свои вещи. Причем хорошие, а не барахло. Однажды, когда мы пили у нее чай, я, как обычно, сказала: «Ах, какой вкусный!» Только на этот раз она пошла на кухню и принесла этот чай в пакете. Говорит: «Сяо нин, возьми-ка!» Это она так меня называла, «сяо нин», «малышка», с самого начала, мы же давно знакомы. Я говорю: мол, нет, нет, я ни на что не намекала! А она отвечает: «Сяо нин, бери сейчас, чтобы я видела, что ты ему рада, пока я жива. А как умру — не увижу, так что не надо ждать смерти». И как я могла ей отказать? Но потом я, когда приходила к ней в гости, всегда приносила ей ее чай.

Возвращаются Фил с Клео, Тесса следует за ними по пятам. И тут я понимаю, что мне действительно жаль, что нам пора ехать.

— Пора в дорогу, — говорит мой муж.

Я ставлю чашку.

— Не забудь, — оборачивается мама к Филу. Подарок тетушки Ду стоит в прачечной.

— Подарок? — переспрашивает Клео. — А мне есть подарок?

Фил бросает на меня удивленный взгляд.

— Помнишь? — подыгрываю я. — Я же рассказывала тебе: тот, что тетушка оставила мне в наследство.

Он пожимает плечами, и мы все вместе идем в дальнюю часть дома.

— Конечно, он не новый, — говорит мама.

Она включает свет, и мы видим его. Он стоит на сушильной машине. Это тетушкин алтарь богу, приносящему удачу, китайский вертеп.

— Ух ты! — восторгается Тесса. — Китайский кукольный дом!

— Мне не видно! Мне не видно! — канючит Клео, и Филу приходится снять алтарь с сушилки и перенести его на кухню.

Алтарь размером с небольшой перевернутый ящик комода, он покрыт красным лаком. Чем-то напоминает миниатюрную сцену для китайской пьесы. На переднем плане стоят две колонны, покрытые узором, и две электрические лампочки, имитирующие свечи. Они сделаны из красного и золотистого пластика, чтобы напоминать языки пламени, и сами колонны увиты красными рождественскими гирляндами. По бокам алтаря виднеются деревянные дощечки с золотистыми китайскими иероглифами.

— Что там написано? — спрашиваю я маму.

— Дзисян жу и, — произносит она, помолчав и проведя пальцем по дощечкам. — Первое слово здесь обозначает «удача», второе — тоже удача, только другого рода, а эти два значат «все, что пожелаешь». То есть «всяческой удачи, всего, что пожелаешь».

— А кто это здесь? Кто нарисован внутри, на этой картинке в рамке? — Картинка выглядит почти мультяшной. На ней изображен довольно крупный мужчина в по-королевски роскошных одеждах. В одной руке он держит перо, а в другой — табличку. У него два длинных уса, похожие на два черных хвоста, сужающихся книзу.

— Мы называем его Кухонным богом. По мне, он никогда не был особо важен. Это не Будда и не Гуаньинь, богиня сострадания и милосердия. Он не самого высокого ранга, даже ниже, чем Денежный бог. Может, он был таким же важным, как управляющий магазином, но над ним всегда имелось много начальников.

Фил смеется, услышав американизированное объяснение китайской божественной иерархии. Интересно, мама действительно так ее себе представляет или использовала эту аналогию, чтобы мы лучше поняли?

— А что такое кухонный бог? спрашивает Тесса. — f Можно мне такого?

— Это просто сказка, — отвечает мама.

— Сказка! — восторженно кричит Клео. — Хочу сказку!

Мамино лицо оживает. Она гладит Клео по голове:

— Хочешь еще одну сказку от ха-бу? Ты вчера не наслушалась?

— Будет тебе сказка, подожди до дома, — вмешивается Фил. — А ха-бу слишком устала.

Но мама делает вид, что не слышит зятя.

— Это очень простая сказка, — мягко говорит она Клео. — О том, как Кухонный бог стал Кухонным богом. Вот, слушай.

И стоит ей начать, как меня накрывает очень знакомое чувство. Словно это мне три года, а не Клео, и это я ловлю каждое мамино слово.

— Давным-давно жил в Китае один богатый фермер по имени Цзан, очень удачливый был человек.

В его реке плескалась рыба, на его земле паслись свиньи, а по двору бегало столько уток, что когда они взлетали, казалось, что в небо поднимается облако. И все это потому, что он был благословлен очень трудолюбивой женой по имени Гуо. Это она ловила ему рыбу и ухаживала за свиньями, она кормила уток и удваивала его богатство год за годом. У Цзана было все, чего он мог попросить у воды, земли и неба над своей головой.

Однако Цзану все было мало. Ему захотелось позабавиться с красивой беззаботной женщиной по имени Леди Лу. Однажды он привел эту красивую женщину домой и заставил жену готовить для нее. А когда Леди Лу выгнала его жену из дома, он не бросился вслед за ней и не вернул ее обратно.

И теперь Цзан и Леди Лу могли свободно раскрывать друг другу свои объятия. Они сорили деньгами, и те текли меж их пальцев, как вода. Они забивали уток только ради того, чтобы полакомиться их языками. Спустя два года земля Цзана опустела, а вместе с ней и сердце Цзана. Пропали его деньги, а вместе с ними исчезла красавица Леди Лу, сбежавшая к другому мужчине.

Цзан обнищал, и на его штанах было больше заплаток, чем целой ткани. Он ползал от ворот одного дома к другому, с плачем прося подать ему упревшее зерно.

Однажды он упал на землю, лицом к небесам, и приготовился умереть. Он лишился чувств, и ему стало мерещиться, что он ест зимние облака, летевшие над ним. Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что облака превратились в дым. Сначала он испугался, что провалился под землю, но когда сел, то увидел, что находится на кухне, возле теплого очага. Девочка, присматривавшая за очагом, объяснила, что его пожалела хозяйка дома и что она всегда сострадает тем, кто стар, слаб или болен.

— Какая добрая женщина! — воскликнул Цзан. — Где же она? Я хочу ее отблагодарить.

И девочка указала ему на окно, в котором он увидел женщину, идущую по дорожке. Ай-ай-ай! Что бы вы думали — это была его чудесная жена Гуо!

Цзан заметался по кухне, ища, куда бы ему спрятаться, и как раз в тот момент, когда его жена вошла на кухню, прыгнул прямо в очаг.

Добрая Гуо пролила реки слез, чтобы затушить огонь, но бесполезно! Цзан горел от стыда, и, конечно же, его жгло горячее пламя очага. На глазах Гуо ее муж превратился в пепел и тремя клубами взмыл на небо. Вот так!

На небесах Нефритовый император услышал его историю.

— За то, что тебе хватило мужества признать свою неправоту, — объявил император, — назначаю тебя Кухонным богом. Ты будешь следить за поведением всех людей и каждый год докладывать мне, кто заслуживает удачи, а кто — наказания.

И с того самого дня китайцы знают, что за ними наблюдает Кухонный бог. У него есть свой уголок в каждом жилище и каждом магазине, и он видит всё: хорошие и плохие привычки, щедрость и жадность, враждебность и придирчивость. За семь дней до наступления Нового года Кухонный бог отправляется обратно в очаг, чтобы рассказать императору, кто заслужил перемены участи в хорошую или в плохую сторону.

— Конец! — объявляет счастливая Клео.

— Очень похоже на Санта-Клауса, — весело добавляет Фил.

— Фу! — бросает мама с таким видом, что сразу становится ясно: мой муж сморозил что-то немыслимо глупое. — Он не Санта-Клаус, а как шпион, агент ФБР, ЦРУ или мафии, хуже, чем Служба внутреннего налогообложения. Вот какой он. И он не дает человеку подарков, это человек должен одаривать его. Весь год надо проявлять к нему уважение, подносить чай и апельсины. А когда приближается китайский Новый год, его надо угощать еще лучше — наливать виски, подносить сигареты, конфеты, всякие такие угощения. И все это время человек будет надеяться, что у Кухонного бога сладко во рту и хмельно в голове, и он, встретившись с Императором, скажет: «Эта семья хорошо себя вела. Пожалуйста, дай им удачи на следующий год».

— Ну что же, это довольно незатратный способ обеспечить себя везением, — говорю я. — Точно дешевле, чем лотерея.

— Нет! — вскрикивает мама, чем застает нас всех врасплох. — Это непредсказуемо. Иногда у него просто плохое настроение. Иногда он говорит: «А вот не нравится мне эта семья! Пусть их преследуют несчастья!» И тогда у людей начинается черная полоса, и они ничего не могут с этим поделать. Да и вообще, я не хочу, чтобы меня судил муж, обманувший собственную жену! Это его жена была достойным человеком, а не он.

— Тогда зачем тетушка Ду устроила ему святилище? — спрашиваю я.

Мама хмурится, обдумывая мой вопрос:

— Наверное, у нее просто так вышло. Если человек вдруг решает поклоняться ему, то потом просто боится прекратить. Тетушка Ду поклонялась ему с самого детства. Ее семья делала это еще много поколений назад, в Китае.

— Здорово! — говорит Фил. — И сейчас она передает это проклятие нам. Спасибо, тетушка Ду. Но, простите, вынуждены отказаться. — Мой муж смотрит на часы, и я понимаю, что ему не терпится уехать.

— Тетушка приготовила подарок для тебя, — грустным голосом говорит мне мама. — Откуда ей было знать, что он придется некстати? Она просто хотела оставить тебе что-то хорошее, лучшее из того, что имела.

— Ну, может быть, девочки будут играть с ним как с кукольным домиком, — предлагаю я.

Тесса кивает, и Клео следует ее примеру. Мама молча смотрит на алтарь.

— Я думаю, можно сделать так, — наконец объявляет она. — Забирай алтарь, а я найду тебе другого бога, приносящего удачу. — Она вынимает из святилища изображение Кухонного бога. — А этого я заберу. Тетушка поймет. Не надо тебе такой удачи.

И больше не о чем волноваться.

— Договорились! — соглашается Фил. — Давайте упаковывать.

Но теперь уже меня одолевают тревожные мысли.

— Ты уверена? — спрашиваю я маму, которая запихивает пластиковые свечи в бумажный пакет.

Я не считаю себя суеверной и никогда никому не пересылала «писем счастья». Мэри раньше забрасывала меня ими. Но все же я не выбрасывала эти письма, хотя и не выполняла вложенных в них инструкций.

Фил несет алтарь, а Тесса пакет со свечами. Мама повела Клео обратно в туалет, чтобы отыскать неоновый браслет, который малышка там оставила. Когда они выходят на крыльцо, мама вручает мне тяжелую сумку с продуктами, свой обычный «гостинец». Кажется, там апельсины и китайские конфеты или что-то в этом роде.

— Чай тетушки Ду я положила тебе тоже, — говорит мама. — Его для заварки много не надо, а потом просто подливай воду — вкус не испортится.

Через пятнадцать минут после отъезда из маминого дома девочки уснули. Фил решил поехать по шоссе 280, на котором меньше машин и длиннее отрезки между контролирующими скорость камерами. От дома нас отделяло тридцать пять миль.

— Но ты же не собираешься оставить у нас этот алтарь, или как его там?

Вопрос Фила больше похож на утверждение.

— Хм…

— До чего же уродливая штуковина! Хотя, наверное, можно разрешить девочкам немного поиграть с ней, как с кукольным домиком. Пока им не надоест.

— Хм… — Глядя в окно, я думала о матери и гадала, какого бога, приносящего удачу, она для меня найдет.

Мы неслись мимо дорожных знаков и воскресных водителей, медленно плетущихся в правом ряду. Я посмотрела на спидометр: почти восемьдесят миль в час.

— Мы куда-то торопимся? — поинтересовалась я.

Фил сбавил скорость и спросил:

— У нас есть чем перекусить?

И тогда я вспомнила о гостинце, который дала мне с собой мама. Заглянув в сумку, стоящую у меня в ногах, я нашла несколько мандаринов, рулон туалетной бумаги, жестяную баночку с чаем тетушки Ду и папин портрет. Тот самый, который я случайно уронила в прошлом месяце. С новым стеклом в рамке.

Я быстро очистила мандарин для Фила и снова отвернулась к окну, чтобы он не видел моих слез. Я смотрела на проплывающий мимо ландшафт: водохранилище, подножия холмов, дома, мимо которых я проезжала сотни раз, не задумываясь о том, кто в них живет. Миля за милей знакомого пространства. Однако не оно разделяет нас с матерью.

3. РЫБА НЕ ПЕРВОЙ СВЕЖЕСТИ

Хелен считает, что принимает только правильные решения, хотя на самом деле ей просто везет. Вот уже пятьдесят лет я наблюдаю, как ее глупости оборачиваются для нее сплошным везением.

Например, вчера, за ланчем, она упрашивала меня:

— Уинни, дорогая, съешь еще курицы.

Я уже говорила Хелен, что не хочу больше есть то, что осталось после похорон. Хватило этих пяти дней. Поэтому мы отправились за продуктами в «Хэппи Супер», чтобы подумать, что будем есть на обед.

Хелен выбрала камбалу, «рыбу-помпон», как она ее называет. Всего доллар семьдесят девять центов за фунт, выгодное предложение. И я ей сказала:

— Зачем тебе такая выгода? Ты на глаза ей посмотри, они уже высохли и помутнели. Она не первой свежести, ей дня три.

Но Хелен посмотрела в рыбьи глаза и не нашла в них ничего особенного. Тогда я взяла рыбину в руки и почувствовала, как ее тушка скользит у меня между пальцами. Значит, камбала выскользнула из воды несколько дней назад. Однако Хелен решила, что это хороший признак: хорошая, сочная рыба! Тогда я понюхала камбалу и объяснила Хелен, что вся сладость мяса поднялась к коже и выходит теперь мерзкой кислятиной. Но она поднесла тушку к носу и сказала:

— Нормальный запах «рыбы-помпон».

Она купила эту рыбу не первой свежести на обед, который я разделила вместе с их семьей. Как только Хелен подала блюдо, ее муж схватил кусочек, положил в рот и похвалил вкус. Их сын Фрэнк тут же съел второй кусочек. Хелен взяла себе часть у хвоста, где мясо самое нежное, и, почмокав губами, сказала, что подержала ее на пару как раз столько, сколько нужно. Не передержала. Потом она увидела мою тарелку, в которой не было ничего, кроме риса. Тогда Хелен окунула палочки в блюдо с рыбой, выловила оттуда кусочек возле живота, самый жирный, и положила его на мой рис.

— Уинни, дорогая, не надо быть такой вежливой, — пожурила она меня.

Поэтому мне пришлось проявить вежливость и съесть эту ее рыбу.

И вот что я вам скажу: как же меня разозлила эта камбала! Она была сладкой. Она была нежной.

И всего доллар шестьдесят девять центов за фунт.

Я сначала подумала, что Хелен вернулась в «Хэппи Супер» и обменяла ту рыбину на другую. Но потом возразила себе: не настолько она умна! И тогда кое-что вспомнила. Хотя Хелен не была ни умной, ни красивой, хотя она родилась в бедной семье, ей всегда и везде сопутствовала удача, даже с этой рыбой не первой свежести.

А я не такая. Я родилась с хорошей удачей, но с годами она истончилась, усохла, вместе с моей красотой, вырезав на память глубокие морщины на коже.

Не могу объяснить, как это со мной произошло. Если я попытаюсь перечислить переломные моменты своей жизни, не получится истории, которая бы текла как река, от истоков к устью, чтобы наполнить озеро и перелиться в море. Будь моя жизнь такой, как эта вода, я могла бы оглянуться назад и постичь уроки, которые она мне преподнесла, судьбу, назначенную мне, решения, которые я принимала, и ошибки, которые совершила. И, вероятно, мне бы еще хватило времени что-то в ней изменить.

Хелен всегда меня спрашивает:

— Почему ты думаешь о таких давних вещах? Бессмысленно о них жалеть. Прошлого не изменишь.

Она просто не помнит. Мы с ней часто меняли прошлое, и у нас были на то разные причины. А иногда она меняет прошлое для меня и даже не замечает того, что сделала.

Так случилось и с этой рыбой-помпоном, которая теперь плавает в моей памяти задом наперед. Потому что однажды, много лет назад, я купила особую рыбу для своего мужа, Джимми Лю. Ах, как я его любила! Когда я увидела эту рыбу, она плавала в аквариуме, ее выловили из океана только тем утром, поэтому она была все еще зла. Красно-оранжевые чешуйки на ее теле сверкали, а когда она взмахом хвоста разворачивалась и плыла в другую сторону, отливали бледным золотом. Я велела продавцу не глушить рыбу, а завернуть ее прямо так, живой, только не в газету, а в чистую белую бумагу. И пока я везла ее домой на автобусе, я так гордилась, ощущая, как она бьется в моей сумке. Я представляла, какой сладостью наполнит ее мясо рот моего Джимми, и как он поймет, что это не простая рыба, а особенная, счастливая, и что я приготовила для него хорошую новость.

Вот что я вам скажу: эта рыба сражалась со мной до самого конца. Пока я ее не оглушила, она раздувала жабры и пускала пузыри, чтобы я подумала, что она ядовита. И даже после того, как я ее выпотрошила, она прыгала по сковороде и выскакивала на пол, где билась и скакала, пока я гонялась за ней с молотком. И даже после того, как я ее приготовила, она нашла способ мне отомстить. Джимми успел проглотить только один кусочек, и маленькая косточка проникла в его горло и застряла там так, что каждый раз, когда он глотал, ему казалось, что рыба кусает его изнутри. Так продолжалось всю ночь.

Позже, в госпитале, хирурги сделали ему операцию, чтобы удалить эту косточку. Он не мог говорить, но по его встревоженному лицу я понимала, что он думал, сколько стоили операция по извлечению рыбьей кости, койка и лекарства, которые ему давали для наркоза. Только тогда я вспомнила о своей хорошей новости, о причине, по которой купила эту дорогую рыбу.

Я сказала ему, что нашла работу, что буду готовить лапшу для пекарни «Ханг А». И тех денег, что я заработаю, хватит, обязательно хватит, чтобы оплатить счет за больницу даже за целый год. И когда Джимми услышал это, он зажмурился, и из его глаз показались слезы. Он задвигал губами, но ни звука не вырвалось из его израненного горла. Но я поняла, что он говорил — он хотел воскликнуть: «Какая удача! Как нам повезло!»

Так что моя удача не похожа на удачу Хелен. Не похожа она и на удачу других людей, которые хвалятся тем, как их несчастье обернулось редким везеньем. Нет, я могу рассказать вам, в чем именно заключается разница. Знала я как-то в Шанхае одну девушку. Мы с ней вместе учились в одной христианской школе. Она была родом из богатой семьи, такой же, как моя, и почти такая же хорошенькая, как я. Примерно в одно время я первый раз вышла замуж, а она заключила брачный договор с богатой семьей, занимающейся банковским делом. Но летом моя знакомая заболела ветрянкой, на ее лице остались отметины, и она лишилась этого договора. Я жалела эту девушку, потому что она потеряла лицо дважды.

Много лет спустя, когда мы с Джимми переехали во Фресно, я снова ее встретила. Она была замужем за американцем китайского происхождения, который владел продуктовым магазином, где торговали газированными напитками, картофельными чипсами и сигаретами, и все это продавалось по очень высокой цене. Так я ее и увидела, у кассы, покупая мороженое на палочке. Она закричала:

— Сестра! Сестра! Помнишь меня?

Но скидки она мне не сделала. После того как я расплатилась, она принялась рассказывать, какой у нее честный, добрый и чудесный муж, и говоря об этом, всё поправляла свои нефритовые браслеты, которых у нее было много, чтобы те скользили, стуча друг о друга и издавая особую музыку богатства. Она так широко улыбалась, что следы ветрянки на ее лице теперь походили на ямочки от счастливого смеха.

Но потом ее улыбка угасла, и она прошептала:

— Помнишь того юношу из богатой семьи банкиров из Шанхая?

И она рассказала, искренне печалясь и без всякой горечи — вот какой доброй сделала ее жизнь, — что та семья потеряла свои банки, когда к власти пришли коммунисты. И что после этого юноша, который отказался на ней жениться, спрыгнул с башни здания, некогда принадлежавшего его семье, возле реки Хуангпу. А красотка, на которой он женился, так испугалась, что не забрала его тело.

— Как повезло, что он не женился на мне, — сказала моя приятельница.

У меня никогда не было такого везения. Я отказалась выйти замуж за хорошего человека по имени Линь и вместо него вышла за плохого, по имени Вэнь. Они оба были родом с того же острова, на котором я жила с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. Мы жили в традиционной деревне, на небольшом участке земли, который был окружен водой, рекой и морем, чтобы к нам легче приходили новые идеи.

Мужчина, за которого я отказалась выходить, происходил из небогатой семьи, зато был образован и имел хорошие манеры. В шестнадцать — возраст совершеннолетия в Китае — я отвергла предложение его семьи, даже не встретившись с самим мужчиной. Я поступила так потому, что послушалась Старой тетушки, которая объявила об этом предложении за обеденным столом перед Новой тетушкой, дядей и гостями.

— Эта семья, Линь… — начала она и фыркнула, наморщив нос. — Они хотят влезть в нашу семью по подолу свадебного платья нашей Уэйли.

И под влиянием этих слов я сразу же представила себе юношу, которого никогда в жизни не видела, большой уродливой ящерицей, ползущей по моей ноге под покровом ночи.

А потом Старая тетушка повернулась ко мне и спросила:

— Уэй-Уэй, деточка, ты хочешь брака с этой семьей?

Вопрос прозвучал так, будто она интересовалась, хочу ли я прыгнуть в реку. Потому что именно такими словами Старая тетушка грозилась, когда была недовольна своим мужем. «Уж лучше я использую свои две ноги, чтобы пойти и прыгнуть в реку!» — кричала она. «Уж лучше я использую эти две руки, чтобы завязать узел и повеситься!» А потом она оборачивалась к дядюшке и еще более пронзительным голосом кричала: «Ну так что, утопиться мне или повеситься? Давай, выбирай!»

Вот только это мой дядя потом использовал свои обе руки и ноги, чтобы покончить с собой. Когда в 1949-м пришли коммунисты, он был слишком напуган и для того, чтобы бежать, и для того чтобы остаться. Он настолько запутался, что дошел до порта на северном побережье острова и, сев там, стал размышлять, какой выбор сделать. Позже два рыбака рассказывали, что, когда по темной дороге от порта поехал грузовик, груженный крабами, мой дядя выскочил перед ним и стал размахивать руками, крича: «Стой! Назад! Назад!»

И вот странно — по словам рыбаков, он вел себя так, будто ему подчинялся весь мир, будто мог остановить этот грузовик до того, как тот его переедет.

После смерти дяди Старая тетушка стала считать мертвое дерево в нашем дворе своим мужем, но лени своей не изменила, так и не желая шевельнуть даже пальцем, чтобы выкарабкиваться из нехороших ситуаций, в которые попадала раз за разом.

Вот такая у меня была семья. Чему она могла меня научить? Если бы я не потеряла мать в таком юном возрасте, то не стала бы прислушиваться к Старой тетушке. И, может быть, еще юной вышла бы замуж за юношу по фамилии Линь и со временем научилась бы его любить. Наверное, у нас тоже были бы трудности в жизни, как и у всех остальных, но только вряд ли такие, которые заставили бы меня ненавидеть себя и считать собственное сердце худшим врагом.

Впервые я встретилась с тем юношей по фамилии Линь лишь спустя двадцать лет после этого разговора. К тому времени я уже пять лет жила в Соединенных Штатах. Я была взрослой женщиной, женой Джимми Лю, и меня звали Уинни Лю. Перл шел пятый год, а Сэмюэлю скоро должно было исполниться три. И, несмотря на бедность, я искренне считала, что живу полной жизнью. Как-то одна из прихожанок христианской церкви объяснила мне: «Чего еще тебе желать, если у тебя есть полная миска риса?» И я в это верила. А как иначе? Джимми служил в церкви во Фресно. Ему платили пятьдесят долларов в неделю и предоставляли в наше распоряжение крохотный домик. Вот я и верила в то, что больше мне ничего не нужно. Верила до того самого дня, когда в церкви появился человек по фамилии Линь и спас мою жизнь.

Конечно, в Китае очень много людей с такой фамилией. Линь есть даже в нашем приходе, поэтому сначала я не обратила на него особого внимания, даже не подумав, что он может оказаться тем самым юношей, за которого я когда-то отказалась выходить замуж. Он недавно переехал в наш район, и люди вокруг шептались: «Он живет в Туларе, и в его доме есть большой бассейн!» Его жена, дочь бывшего генерала, говорила на прекрасном китайском с пекинским акцентом, словно звезда оперы.

Однажды в воскресенье он решил посетить нашу церковь. Мы как раз стояли на жарком утреннем солнце. Всем было ужасно интересно посмотреть на доктора Линя и его высокородную жену. Джимми и я приветствовали входящих у крыльца. Мой муж говорил по-английски, объединяя этим языком все разнообразные китайские диалекты наших прихожан.

— Очень рад вас видеть! Приятно познакомиться! Приходите еще.

Он снова и снова повторял эти фразы, которые я тоже репетировала весь вечер, но так и не могла произнести. Поэтому просто кивала и улыбалась, изображая стеснительность.

Каждое воскресенье начиналось одинаково. Только то воскресное утро выдалось очень жарким, а мне никак нельзя было снимать свитер, потому что маленькая моль проела дырку на правом плече моего платья.

Я кивнула доктору и его жене, и когда они отошли в сторону, обратила внимание, что остальные прихожане подходят к ним, чтобы представиться. «Глэдис Вань», «Мэвис Чу», «Джордж По», «Мюррей Ян», «Ирен Вань», — все они только произносили свои имена. Я еще подумала, что они слишком смущаются, чтобы сказать что-нибудь еще этому знаменитому и важному доктору.

И эти мысли кружились в моей голове, то есть я не особенно сосредотачивалась на них, потому что мне хотелось спать. Скулы сковало, лицу было жарко, и оно зудело.

Я почесала щеку, и это заметил доктор. Он тоже почесал шею, кивнул мне и засмеялся.

— Дин-нгин, — сказал он. — Чешется.

Стоило ему произнести это дин-нгин, как мне показалось, что я сплю. Надо же, как странно! Он знает словечко, памятное мне со времен детства на маленьком островке. А потом я вспомнила, как услышала его впервые.

Мне исполнилось шесть, и это было первое лето после того, как отец отправил меня жить на остров.

Денно и нощно невидимые блохи кусали мою нежную кожу на бедрах, и вскоре жизнь превратилась в настоящую пытку. Я не просто чесалась, я раздирала кожу ногтями, не в силах остановиться ни на мгновение. Руки быстро двигались над ногами вверх и вниз, и я просто заплакала на глазах у всех: «Йанселе!», что на простом мандаринском диалекте означало «Чешется до смерти!»

Все вокруг покатились со смеху, и Старая тетушка тут же хлопнула меня по рукам, чтобы остановить.

— Как ты могла такое сказать!

На следующий день старшая кузина объяснила мне, что если жители острова хотят пожаловаться, что у них что-то чешется, они говорят дин-нгин, а слово йанселе имеет совершенно другое значение. Какое именно, я поняла только десять лет спустя, в вечер накануне моей свадьбы с нехорошим мужчиной. Я услышала, как мои кузены шепчутся друг с другом: «Йанселе! Ей невтерпеж! Низ ее живота жаждет быть ужаленным мужчиной».

В тот жаркий день в церкви во Фресно, снова услышав словечко дин-нгин, я вспомнила, до чего же была когда-то невинна. Мое лицо запылало, то ли от гнева, то ли от стыда, я так и не поняла. Чем больше я вспоминала, тем бессвязнее и лихорадочнее становились мысли.

Вдруг доктор Линь коснулся моего локтя.

— Вам плохо? — спросил он.

Я ничего не смогла ему ответить, только внимательно рассматривала его лицо: как он выгибает и морщит брови, как дважды дернул подбородком, давая мне понять, что ждет моего ответа. Это лицо… Эти брови и движение подбородка были такими же, как у отца моего несостоявшегося жениха, как у всего их семейства. Еще Старая тетушка говорила: «Эти Линь ходят с такими лицами, как у лошади, когда она лезет к тебе в карман за сахаром».

И тогда лицо передо мной, мое прошлое, мое настоящее, мой первый брак, мой второй брак — все смешалось и слиплось в моей голове в один пестрый комок. Вот как плохо я соображала.

Вдруг кто-то закричал:

— Тепловой удар! Она отравилась солнцем!

Меня внесли в церковь, сначала зачем-то стянув свитер.

Потом муж, держа на руках мое мокрое тело, рассказывал, что некогда дал мне водное крещение, чтобы спасти мою бессмертную душу. «А сейчас, — со слезами на глазах произнес он, — доктор Линь повторил его, чтобы спасти твою жизнь». Мысли все еще путались, и я смогла пробормотать только: «Мне показалось, что я увидела привидение». Глупое оправдание. Потом я вдруг поняла, что мы не одни. Рядом стояли Линь, его жена, другие прихожане, и все на меня смотрели! Я тут же пришла в себя. Мне было ужасно стыдно, потому что все видели меня в этом платье с проеденной молью дыркой на плече.

Я так и не сказала Джимми, что доктор Линь — тот мужчина, за которого я могла выйти замуж. Вернее, сначала выйти за него, а потом уже за Джимми Рассказала только об этом словечке «чешется» из языка, который объединял меня с Линем в далеком прошлом.

И конечно, в следующее воскресенье Джимми с гордостью проинформировал Линя, что я родом из того же местечка в Китае, острова Чунминдао, которое его жители называли Речным Устьем. Мне тут же захотелось вмешаться, добавить, что я могу ошибаться и это совсем другой остров. Я очень боялась, что Линь воскликнет перед всеми прихожанами:

— А, так значит, ты и есть та самая девушка, которая отвергла мою семью?

Но Линь только улыбнулся и сказал:

— Выходит, мы оба родом из далекого прошлого, да, сестренка?

Возможно, доктор поступил так из вежливости — ведь и во всем остальном он вел себя безукоризненно.

А может, он и сам тогда не хотел на мне жениться.

Нынешняя его жена была красавицей. Не исключаю даже, что в мужья мне предназначался вовсе не он: я слышала, что в семье Линь не один сын. Правды я так и не узнала. Мне было страшно ее узнавать. Да и что бы она мне дала?

Поэтому я не стала задавать вопросов, но с того самого дня начала смотреть на свою жизнь будто с двух точек зрения: что случилось и что могло бы случиться.

По ночам, когда муж и дети спали, я думала, что, конечно же, не жалею о браке с Джимми Лю. Я люблю мужа и ждала пять лет, чтобы выйти за него.

Я даже приехала в эту страну, чтобы жить здесь с ним.

Я очень этого хотела, очень. И это настоящая любовь, а не привязанность, которая появляется из-за того, что жена кормит своего мужа и растит его детей.

Я не думала о Лине, о красивых нарядах его жены и их большом бассейне. Да кому это все нужно? Так я говорила себе.

Но потом, ближе к утру, я сожалела, что не вышла в свое время за Линя. Потому что тогда не вышла бы за того, другого мужчину, и не превратилась бы в жену, которая молится, чтобы японцы убили ее мужа. Не стала бы матерью, которая не оплакивает своих детей. Не сводила бы себя с ума тщетными попытками найти способ вырваться, не истязала бы себя каждый день. А еще не сокрушалась бы о том, что у меня не осталось почти ничего для второго мужа, что я испытываю горячую благодарность, но не способна почувствовать себя счастливой.

После смерти Джимми мне было не отделаться от мысли, что если бы я вышла замуж за Линя, то не встретила бы Джимми Лю, не стала бы его женой и не тосковала бы потом по нему. Глаза мои не метались бы в поисках его лица, кожа не томилась бы в жажде его прикосновений. Я бы никогда не изведала этой боли, от которой нет лекарств. Нельзя же тосковать по кому-то, если ты даже имени его не знаешь, а мы с Джимми, скорее всего, вообще бы никогда не познакомились.

И вот совсем недавно я снова об этом подумала.

Если бы я вышла замуж за Линя, я бы все еще была за ним замужем. Хелен не узнала бы самых страшных моих тайн, и мне не пришлось бы позволять ей помыкать собой. Я подумала об этом потому, что вчера вечером, за тем самым рыбным обедом, Хелен сказала, что некий Линь, вдовец, который раньше жил во Фресно, только что присоединился к нашей церкви в Сан-Франциско.

— Он — доктор, а положил в корзину для пожертвований всего пять долларов.

Увидев потрясение на моем лице и думая, что читает все мои мысли, она продолжила:

— Да, можешь себе представить? Что же это за человек такой?

Я не стала говорить Хелен, что это хороший человек, который мог стать моим мужем. Неужели нашему браку помешал злой рок? Или дело в том, что я не знала, что у меня есть выбор? Вот я и промолчала о том, что совершила ошибку, такую простую ошибку, отказав одному и дав согласие другому. Это все равно что выбирать рыбу в аквариуме. Откуда мне знать, какая рыба хороша, а какая нет, пока я ее не попробую?

Даже если бы я рассказала обо всем Хелен, она бы не поняла. Мы слишком по-разному думаем. Головой она все еще пребывает в Китае. Когда она купила на обед ту самую камбалу, я спросила:

— Эй, ты знаешь, что происходит с рыбой, когда она теряет свежесть? Когда ей исполняется три дня?

И Хелен сразу ответила:

— Ну да, она уплывает в море.

Почти сорок лет я говорила всем, что Хелен — моя невестка. Но это неправда.

Я говорила, что она — жена моего брата Куна, погибшего во время войны, но и это ложь. Я лгала не для того, чтобы кого-то обмануть. Просто правда слишком запутанна. Никто бы меня не понял, даже если бы я попыталась все объяснить.

Что касается моего убитого брата, то он был мне не родным, а сводным, и связывали нас не кровные узы, а родительский брак. Он был сыном второй жены моего отца, той, которая умерла, освободив место моей матери. К тому же мы с братом никогда не были близки.

Кун погиб вовсе не во время войны. Задолго до нее ему отрубили голову в Чанша за то, что он продал три узла одежды революционерам. Это было в 4638-м году по китайскому календарю, в год Лошади, когда люди топают ногами и становятся безрассудными. Какой это был год по западному календарю, уже не помню. Может, 1929-й, а может, 1930-й или 1931-й, в общем, это было до того, как мы с Хелен познакомились.

Но раз уж я начала рассказывать, то должна уточнить, что мой сводный брат не был никаким революционером. Да, он протестовал, поначалу зло топая ногами, а потом, когда упал на колени, отчаянно рыдая, пытался объяснить тем, кто за ним пришел, что не знал, что его полуночные покупатели — революционеры, и хвалился, что запросил с них немыслимо высокую цену за одежду такого плохого качества. Но Гоминьдан, китайские националисты, все равно его убили — в назидание остальным.

Вот только как мне об этом рассказывать? Как говорить о том, что член моей семьи захотел обмануть своих клиентов? Нет, я могла лишь сказать, что в то время за самые незначительные провинности казнили очень многих.

Вряд ли нужно объяснять, что все мы видели опасность в глупой жадности брата. Даже его настоящая жена, которой совершенно не хотелось переезжать в Чанша. Спросите меня сейчас, где она, — я не отвечу. Она рассказала нам о смерти мужа в письме, но после этого мы не получали от нее ни слова. Однако узнали, что в тех местах, где она жила, произошел потоп, после которого осталось столько раздувшихся тел, что выжившим пришлось бежать в глубь материка, чтобы спастись от смрада. Так что, может быть, моя невестка тоже утонула, и труп ее выплыл через реку к морю. Или она сменила имя и даже убеждения, стала коммунисткой и сейчас живет где-нибудь в Китае.

Если бы я действительно все это объясняла, то казалось бы, что история о моем брате окончена. Но и это неправда.

Брат погиб, его жена пропала, продолжения, а тем более счастливого финала, для этой истории быть не может. Несколько лет я действительно так и думала.

Иногда в семье мы рассказывали сказку о быке, тоскливо мычавшем на молодой месяц, думая, что это его рога. И все, кто ее слышал, знали, что речь идет о глупце, забравшемся высоко на небо и хвалившемся, что может сорвать звезду. Конечно же, в конце концов он кубарем свалился вниз, оставив свою жизнь позади. Никто не упоминал имени Куна, потому что опасным было даже знакомство с людьми, как-то связанными с марксистами. И никого не интересовало, что Кун умер, так и не став революционером.

Но потом самым неожиданным образом мой сводный брат обрел новую жизнь, и не одну. Когда в 1937 году японцы захватили Шанхай, мой дядюшка притворялся, что очень рад видеть их в своей лавке тканей.

— Мой родной племянник получил образование в Японии и теперь живет в Чанша, женат на японской девушке.

Потом судьба брата претерпела новые изменения.

В 1945-м, когда японцы проиграли и Гоминьдан вернулся, дядюшка стал говорить:

— Бедный мой племянник Кун, он был настоящим героем Гоминьдана. Погиб в Чанша.

Когда в 1949 году вернулись коммунисты, возродилась первая легенда о племяннике. Правда, к тому времени дядюшки уже не было в живых. Так что историю о моем сводном брате Куне, герое-революционере, рассказывала Старая тетушка.

— Он раздавал хорошую, добротную одежду студентам-подпольщикам! И она им ничего не стоила. Правда, он, бедняга, поплатился за это собственной жизнью!

Переехав в другую страну, я надеялась наконец забыть о брате, который так часто умирал такими разными способами. Слишком уж сложной получалась вся эта история: кто с кем в какой степени родства состоит, сводный брат с какой стороны, от какого по счету брака, в каком году и по какому календарю происходили основные события, что случилось с невесткой и почему мы проникались доброжелательностью то к японцам, то к Гоминьдану, то к коммунистам.

Я бы ни за что не смогла объяснить все эти тонкости иммиграционной полиции. Там бы никогда меня не поняли! Эти люди, которые знали только одно правительство, всегда задавали мне очень странные вопросы: «Почему в одном документе сказано, что вы родились в 1918 году, а в другом — в 1919-м?», «Почему у вас нет никаких документов о заключении брака и о его расторжении?», «Не могли ли вы заразиться паразитами в Китае или другой стране?»

Когда я приехала в эту страну, то сказала себе: ты можешь научиться думать по-новому.

И я думала, что вот теперь сумею позабыть свои горести и печали, сложить все свои секреты за высокой дверью, закрыть ее и больше не открывать никогда, чтобы ничего этого не видели американские глаза.

Я думала, что мое прошлое — навеки в прошлом, а главное для меня сейчас — научиться называть остров Формоза Китаем, сжав огромную страну до размеров острова, которого я никогда раньше не видела.

Я думала, что здесь меня никто не найдет, что я могу спрятаться от своих ошибок и сожалений. Что я смогу изменить свою судьбу.

Как выяснилось, не только я решила отказаться от прошлого, чтобы вписаться в новые обстоятельства. Прихожане нашей церкви, моя бывшая однокашница со шрамами от ветрянки на лице, Линь и его жена, даже Хелен — все они оставили что-то позади. Старые долги и дурные начинания, престарелых отцов и матерей, первых жен, браки с которыми заключались по договору, ненужных детей, предрассудки и китайский календарь.

Я боялась, что прошлое догонит меня, но Китай выключил свет, захлопнул дверь и велел всем сидеть тихо. И все, кто остался за дверью, превратились в привидений. Мы не могли увидеться с ними, ничего от них не слышали. Вот я и думала, что сумела все забыть. Ведь некому было обо всем этом мне напоминать.

А потом Хелен захотела уехать из Формозы. И я должна была ее сюда впустить. Она сказала, что у меня перед ней должок и что пришло время платить. Вот я и соврала иммиграционной службе в 1953 году, что Хелен — моя сестра, рожденная от одной из пяти жен моего отца, не считая моей матери. Но когда она приехала, у меня язык не повернулся рассказать прихожанам нашей церкви о том, что у моего отца было пять жен. Как бы я, жена церковного служителя, произнесла такое?

Так получилось, что Хелен стала моей невесткой из далекого прошлого, вдовой моего сводного брата Куна, большого героя Гоминьдана, погибшего во время войны. Какая жалость!

Я не могла рассказать, зачем Хелен сюда приехала на самом деле и почему я должна была поручиться за нее. Слишком сложно это объяснить.

Я так часто говорила, что Хелен была замужем за моим братом, что сейчас даже она сама верит в это. Тем, кто расспрашивает ее о былых днях, Хелен отвечает:

— О, у меня была грандиозная свадьба в западном стиле. Уинни была подружкой невесты. Какая жалость, что муж умер таким молодым!

Она говорит так даже сейчас, давно получив гражданство и уже не опасаясь, что ее могут отправить обратно.

Хелен так часто рассказывает легенды и обо мне, что я и сама начала в них верить. Джимми якобы был моим первым и единственным мужем. Она познакомила меня с ним в Шанхае и была свидетельницей на нашей свадьбе. На большой, настоящей китайской свадьбе.

Сейчас никто не поверит, если я скажу, что Хелен мне не родня. Она вообще никак не связана со мной ни по крови, ни через брак. Она даже не была моей подругой. Иногда я с трудом выношу ее общество.

Я не согласна с ее мировоззрением и не в восторге от ее характера. И тем не менее мы ближе, чем сестры, объединены судьбой, связаны взаимными долгами. Я берегла ее тайны, а она — мои. И мы хранили друг другу такую верность, о которой в этой стране даже не слышали.

Представьте себе, как я разозлилась, когда на той самой кухне, после злополучного рыбного обеда, Хелен сказала мне, что решила раскрыть все мои секреты.

4. ДАЛЕКО ДАЛЁКО

Вот как она мне об этом сказала.

После рыбного обеда Генри отправился в гостиную смотреть телевизор и спать на диване. Хелен пошла на кухню, поставила воду для чая. А я сидела в столовой — ну, не в отдельной столовой, а в части кухни, отгороженной пластиковой ширмой. И Хелен, не видя меня, кричала так, будто разговаривала с другим континентом, хвастаясь, что Бао-Бао женится через три недели.

Бао-Бао то, Бао-Бао сё — только и было слышно. Она говорила прямо как ведущая в телевизоре: выиграйте то, выиграйте это. Каждую неделю у них одно и то же.

Ее сыну уже тридцать один год, а она все называет его малышом. Хотя, может, она и права. Ее Бао-Бао и есть малыш, такой избалованный и нетерпеливый, что даже автобуса дождаться не может. Однажды у него сломалась машина, и он позвонил мне, такой весь из себя милый и вежливый:

— Ах, тетушка, я так давно вас не видел! Ах, тетушка, как ваше здоровье? Хорошо, хорошо. Ах, тетушка, не могли бы вы одолжить мне вашу машину для очень важного собеседования о приеме на работу?

Когда три дня спустя он вернул мне автомобиль, я сразу же увидела, что он за человек, на бампере у меня появилась вмятина, в салоне валялись банки из-под кока-колы, а из бака исчез бензин. И ту работу он не получил.

Так что я не слушала, как Хелен хвалит Бао-Бао. Я вспоминала, как злилась из-за своей машины. Тогда я ничего им не сказала и от этого сейчас разозлилась по новой. Я сравнивала Бао-Бао с собственным сыном: Сэмюэль не сыплет вежливыми словами, чтобы убедить дать ему что-то взаймы. И ему не надо брать машину Хелен, чтобы ехать на собеседование. У него уже есть хорошая работа в Нью-Джерси, он старший администратор по пособиям, проверяет больничные и подсчитывает размер пособий, следя, чтобы люди не обманывали.

Хелен принесла наши чашки и чай, по-прежнему крича так, будто я не находилась с ней в одной комнате. Теперь она говорила о своей дочери.

— Я тебе говорила? Мэри звонила мне пару дней назад, сказала, что они с Дугом едут на Гавайи, опять! Уже в четвертый раз! Я говорю: «Ты же уже там все видела. Зачем тебе надо туда ехать снова?» А она говорит: «В Гавайи никто не ездит потому, что “надо”. Туда ездят именно потому, что люди совершенно свободны».

Хелен подала мне чашку.

— И я сказала ей: это что же за логика такая? Если я свободна и мне не надо ехать на Гавайи — я не еду.

Вот я хочу съездить в Китай — и тоже не еду. — Хелен посмеялась сама над своей шуткой. — Ох уж эта моя дочь! — сказала она. — Ой, я не говорила? Она позвонила снова, уже поздно вечером, вчера, после десяти. — И Хелен замахала руками, чтобы показать, как была недовольна. — Чуть не до смерти меня напугала. Я говорю ей: «Что случилось? Кто-то заболел? Автомобильная авария? Дуг потерял работу?» А она говорит: «Нет, нет. Просто захотелось позвонить», — улыбнулась она. — Ну и как ты думаешь? Зачем она позвонила? Догадайся.

— Она хорошая дочь, — ' сказала я.

Хелен покачала головой:

— На этот раз она сказала, что звонит просто так. Просто так! Вот уж странная причина для звонка.

Хелен подлила мне еще чаю.

— Ну, конечно, это была не ее идея, то есть не совсем ее. По телевизору шла реклама телефонной компании, и там была дочь, которая звонила матери просто так. И я спросила: «Теперь ты решила позвонить мне просто так? Междугородним? Тогда не говори много, это слишком дорого». А Мэри ответила: «Ничего, после восьми вечера звонок уже дешевле». Так вот, я и сказала ей: «Не дай себя одурачить. Мало ли что они говорят по телевизору. Может быть, дешевле, только если ты говоришь быстрее. Кто знает, что они там задумали». А она говорит: «Ах, мамочка! Цена не имеет значения». «Вух! — сказала я тогда. — Как это — не имеет значения? Ты что, хочешь выбросить десять долларов? Ну раз так, то не отдавай их телефонной компании. Отправь их лучше мне».

Я представила себе, как Хелен препирается с дочерью, тратя деньги на спор о лишних тратах. Она вообще ничего не соображает.

— Потом мне все-таки удалось ее убедить, и она повесила трубку, — вздохнула Хелен. Затем, посмотрев на меня, широко улыбнулась и опять перешла на китайский. — Это потому, что она все еще слушается меня. Мэри знает, что ее мать по-прежнему права. — Она шумно отхлебнула чаю. — Ну что, а ты не разговаривала с Перл на этой неделе? Она тоже звонит и тратит деньги на междугородные переговоры?

Я понимала, что Хелен не ждет ответа. Она и так знала, что мы с дочерью не часто общаемся. Перл не звонит мне просто так. Конечно, она звонит, когда нужно предупредить, что она привезет Тессу и Клео, чтобы я за ними присмотрела. Или попросить, чтобы я привезла китайскую начинку для индейки на день Благодарения. Или вот, на прошлой неделе Перл позвонила, чтобы сказать, что она с мужем и детьми не смогут у меня переночевать. То есть не она сама позвонила, а Фил. Но я знаю, что это она его надоумила. И что слушала по другому телефону наш разговор.

— Перл живет не так далеко, — напомнила я Хелен.

— Сан-Хосе — это далеко, не согласилась она. — Это пятьдесят миль отсюда. Другой телефонный код города.

— Но это все равно не так уж и далеко.

Она все не унималась:

— Достаточно далеко! Тебе же приходится платить за каждую минуту разговора. И говорить долго тоже не можешь.

— А может, и не надо долго разговаривать, — ответила я. — Нам тоже. Вань Генри спит. — И я указала на ее уставшего мужа, который, широко раскрыв рот, спал на диване. — Пора мне домой, наверное.

— Генри, проснись! — крикнула Хелен. Она толкала мужа в плечо, пока не раскрылся один глаз под насупленной бровью. Потом ноги Генри медленно зашаркали по полу, по направлению к спальне.

— Ну вот, — сказала Хелен, как только муж ушел. — А у меня для тебя хорошие новости. — И она улыбнулась.

— Какие новости?

Она улыбалась. Она потягивала чай. Даже вытащила из рукава салфетку и высморкалась. Потом снова попила чаю и поулыбалась. Ну почему она из всего делает буддистскую церемонию?

— Тебе больше не придется прятаться.

— А я и не прячусь. Я вот она.

— Нет, нет. Ты всю свою жизнь пряталась. Но теперь ты можешь перестать.

Хелен вскочила с места и пошла за своей сумочкой, вернее, огромной сумищей, сунула в нее руку и стала что-то искать. Я видела, что она очень спешит. Она вынула и положила на стол апельсин, две упаковки с арахисом, которые дают на борту самолетов, зубочистки в ресторанной индивидуальной упаковке и второй кошелек, тот, что для грабителей. Потом Хелен перевернула сумку набок и вывалила из ее недр содержимое. Наверное, она собрала все это на случай внезапной войны — вдруг нам придется бежать в том, в чем вышли. Там были две короткие свечи, ее американские документы о принятии гражданства в пластиковой папке-файле, китайский паспорт сорокалетней давности, маленькое мыло в отельной упаковке, маленькое полотенце, по паре капроновых гольфов и новых трусов. И это еще не все. Там были ее травяные пилюли от живота «По Чай», микстура от кашля, саше с порошком тигровых костей от боли. И амулет с Богиней милосердия на случай, если весь остальной арсенал не сработает.

— Пу где же оно! — воскликнула Хелен, перебирая вещи снова и снова, пока не заглянула в боковой карман и не вытащила то, что так долго искала. Это было письмо, которое, если его развернуть, становится простым листом бумаги, а в свернутом виде превращается в конверт. Она помахала им в воздухе.

— Всё тут! — торжественно провозгласила Хелен, состроив горделивую мину. — Этот мужчина!

И тут я забеспокоилась за нее. В последнее время она вела себя как ненормальная. Стала все забывать, да и вообще странная какая-то. Может, то падение с крыльца два месяца назад не прошло для нее даром? То самое, из-за которого она считает, что скоро умрет.

— Как можно уместить мужчину в конверт? — осторожно спросила я.

— Что?

— Ты сказала, что у тебя в конверте мужчина.

— А! Да не говорила я этого. Я сказала, что там для тебя хорошие известия. И вот какие: тот мужчина умер. Бетти Вань из Гонконга рассказала мне об этом здесь, в письме. Она недавно ездила в Шанхай. Ну, ты помнишь ее, во время войны мы называли ее «Красотка Бетти». Хотя она больше не так красива, — засмеялась она. — А помнишь, какую швейную машинку я ей отдала? Она устроила себе хороший бизнес, и теперь у нее свой магазин одежды в Коулуне.

В последнее время мысли у Хелен скачут туда-сюда.

— У нее магазин ювелирных украшений, — напоминаю я. — В Коулуне, в галерее отеля «Амбасадор».

— Нет, магазин одежды, — трясет она головой. — Все для женщин. Дисконт.

Я не стала больше спорить. Зачем говорить Хелен, что память ее подводит? События запоминаются ей более приятными, чем на самом деле. К тому же она забыла, что это я отдала швейную машинку Красотке Бетти.

— Так какой мужчина умер? — спрашиваю я, указывая на письмо.

— А, ну да, мужчина! — А потом она вздохнула, делая вид, что теряет со мной терпение. — Тот мужчина. Тот самый. Ну, ты его знаешь. Да как же ты не догадываешься! — потом она наклонилась ко мне и прошептала: — Тот плохой мужчина.

У меня остановилось дыхание. Я сразу представила его, этого плохого мужчину, Вэнь Фу, моего первого мужа. Того самого, о ком я строго-настрого велела Хелен не упоминать.

— Никогда не произноси его имени. Никогда никому о нем не рассказывай.

Я снова увидела его густые волосы, ломаные брови, гладкое лживое лицо, умный рот. Я не видела его уже сорок лет. И сейчас от одного упоминания о нем я ощутила его дыхание у меня на шее, вспомнила его смех и услышала его голос: он наконец меня разыскал, чтобы утащить назад, и мне ничего не поделать.

— Не бойся, — сказала Хелен. — Это правда, его больше нет. Прочитай сама.

Я взяла из ее рук письмо и стала читать. И узнала, что даже сорок лет спустя Вэнь Фу сумел посмеяться мне в лицо. Потому что в письме не говорилось, что он умер двадцать, тридцать или сорок лет назад. Нет, он умер в прошлом месяце, на Рождество.

Я бросила письмо со шлепком.

— Ты можешь себе представить? — спросила я. — Даже в самом конце он нашел способ испортить мне жизнь! Он умер на Рождество!

— Да какая разница, когда он умер! — сказала Хелен. Она ковырялась во рту зубочисткой, поэтому казалось, что она улыбается. — Он мертв и больше не может найти тебя и достать. Это самое главное.

— Он уже достал меня! — воскликнула я. — Он уже пробрался мне в голову! И теперь я буду все время вспоминать о нем на Рождество. Как мне петь «Тихая ночь» или «Возрадуйся», когда захочется кричать от радости, что он мертв? Неправильные мысли, он выбрал не тот день!

— Тогда тебе стоит подмести полы — и вымести его прочь из головы, — сказала Хелен, делая широкой жест рукой. Можно подумать, это так легко!

Я поняла, что она говорит о старинной китайской традиции: в канун Нового года вымети прошлогоднюю пыль и избавься от старых страхов и плохих мыслей.

Да что эта Хелен знает о подметании полов? Взглянешь на пол ее кухни — и сразу видишь комки пыли размером с мышей да черные пятна, со временем заполированные до блеска. Им, поди, уже лет по двадцать. Она думает, я их не замечаю!

— Вот я об этом и подумала, — тем временем продолжила Хелен. — Что нам пора вымести всю ложь из нашей жизни. Сказать всем правду. О том, как мы познакомились, — тоже.

— О чем ты?

— Зачем мне брать с собой в могилу всю эту ложь? Что я — твоя сводная сестра или вдова твоего сводного брата, которого я никогда в жизни не видела. Даже день моего рождения указан неправильно, ты сделала меня на год моложе. И теперь, когда я умру, моя долгая жизнь станет на год короче.

— Да что за чушь ты несешь?

— Я говорю, что сейчас, когда Вэнь Фу мертв, я хочу все исправить, пока не поздно. Больше никаких тайн и никакой лжи.

У меня внутри похолодело. Зачем она это говорит? Она собралась выставить напоказ мое прошлое, мой брак с Вэнь Фу, которые я так старалась забыть.

— Как ты можешь! — набросилась я на нее. — Ты что, хочешь так просто взять и раскрыть мои тайны? Мы же пообещали друг другу никогда этого не делать!

— Это было давно, — отмахнулась Хелен. — Конечно, тогда мы ничего не могли рассказать. Ты боялась, ты думала, что Вэнь Фу за тобой погонится. И нам обеим надо было попасть в эту страну. Поэтому тогда эта ложь была понятна. Но сейчас…

— Это секрет.

— Да какая сейчас разница? Раз Вэнь Фу мертв, — настаивала Хелен, — он до тебя уже не доберется. Нас нельзя депортировать. Сейчас важнее рассказать правду, чтобы не отправиться в другой мир закутанными во всю эту ложь. Как я посмотрю в глаза своему первому мужу на небесах, когда все эти годы говорила, что была замужем за твоим братом? Как может быть написано на моем могильном камне, что я родилась в тысяча девятьсот девятнадцатом? Да за моей мертвой спиной все будут смеяться, говоря, что я состарилась настолько, что уже не помню, в каком году родилась!

— Тогда, если хочешь, рассказывай всем свою историю, но не трогай мою.

Хелен нахмурилась:

— И как мне это сделать? Снова лгать о том, как мы познакомились? Ты просишь меня обратиться к дьяволу. Если ты не расскажешь все сама, то придется мне взять это на себя. До наступления Нового года.

— Ты хочешь, чтобы я разрушила свою жизнь. Если ты расскажешь своим детям, то и мои дети узнают тоже.

— Значит, расскажи обо всем сама! Они уже выросли. Они поймут. Может быть, они даже обрадуются, узнав что-то о жизни матери. Тяжелая жизнь в Китае — очень популярная сейчас тема, здесь нечего стыдиться.

— Да ты понятия не имеешь о стыде! — бросила я.

Так мы спорили, пока я не поняла, что это бесполезно. Все будет как с этой ее «рыбой-помпоном» и междугородными звонками. Хелен уверена, что всегда права. Как можно спорить с человеком, у которого голова не в порядке? Меня трясло от злости.

Она вышла на кухню, чтобы вскипятить еще воды для чая, хотя я уже сказала ей, что время слишком позднее. Я собрала продукты, которые купила в «Хэппи Супер» днем, и надела пальто.

— Погоди немного, — сказала Хелен. — Генри тебя отвезет. Так надежнее.

Каждый раз, когда я ухожу, она говорит то же самое. И каждый раз я понимаю, что именно она имеет в виду. Тридцать лет назад мы с Джимми выехали из Чайна-тауна и поселились в домике, который купили на Восьмой авеню, между Джири и Анза. И два года Хелен твердила мне: «Эта часть города небезопасна. Этот район, ох, мы бы не смогли туда переехать!» Однако после смерти Джимми, представьте себе, они купили дом больше нашего всего в одном квартале от меня, на Девятой авеню, где здания понатыканы еще гуще!

— Теперь мы сможем позаботиться о тебе, — сказала она мне тогда. — Так будет спокойнее.

Но я-то знала, что она говорит это только как оправдание себе. И в тот вечер я ответила то же самое, что и всегда:

— Не беспокойся, я прогуляюсь. Ходить полезно.

— Слишком опасно, — настаивала она. Но я знала, что она говорит это не всерьез, потому что она шептала, чтобы не разбудить мужа. — Тебе надо быть осторожнее.

— Да что ты! Думаешь, на меня нападут, чтобы похитить мандарины и банку консервированных ростков бамбука?

Она выхватила у меня из рук пакет.

— Тогда я помогу тебе донести, — сказала она. — Для тебя слишком тяжело.

Я отобрала пакет.

— Не надо мне вот этих вежливых разговоров.

— Да ты слишком стара, чтобы носить такие вещи, — отмахнулась она и снова потянулась к моему пакету.

— Ты сама не молода, забыла? И уже стала на год старше.

Наконец она отпустила меня и мои покупки.

Я всю ночь драила дом, стараясь забыть наш разговор. Я вытряхивала занавески и выбивала диван, вытирала пыль со столов и намывала перила на лестнице на второй этаж. Протерла телевизор, фотографию в рамке, которая стояла на нем, всмотревшись в нее еще раз. Джимми, такой молодой.

В спальне я сменила постельное белье на кровати, которую мы делили с мужем. На ней все еще лежал старый матрас, просевший от тяжести его тела.

В комнате Сэмюэля я протерла пластмассовые самолетики, которые он собирал, японские и американские бомбардировщики, маленьких солдатиков, разбегавшихся в стороны на его столе. Потом я открыла ящик стола и увидела журнал «Плейбой». Ай-ай! Как пощечина из прошлого. Однажды я велела Сэмюэлю выбросить этот журнал. На нем было написано: 1964.

Год, когда умер Джимми и когда все перестали меня слушать.

Я пошла в комнату Перл. Сколько же боли и ссор пережито здесь! Кукла Барби, которую я позволила ей завести с условием, что не будет никакого Кена. Духи, которыми я не позволяла ей пользоваться, потому что из-за них она пахла как дешевка. Резной туалетный столик с круглым зеркалом и серебряными ручками, который я так любила, но отдала дочери. А она, только увидев его, сказала, что терпеть его не может!

— Ты выбрала такой специально, чтобы помучить меня! — закричала она.

Я вспоминала эти слова, вытирая пыль с ее стола.

И только тогда заметила крохотные буквы, вырезанные на деревянной столешнице: «Я люблю РД».

Кто такой РД? И кого настолько любит моя дочь, чтобы испортить мебель, которую она терпеть не может? Он американец или китаец? А потом я рассердилась: только посмотрите, что она сделала с моей хорошей мебелью!

Конечно же, успокоившись, я поняла, что Перл сделала это уже давно. Может, лет двадцать пять назад, потому что сейчас ей уже больше сорока. И она больше не любит РД, потому что она замужем за Филом Брандтом. Он не китаец, но все равно приятный мужчина, доктор, хотя и не с лучшей специальностью.

Когда Перл только нас познакомила, я старалась быть с ним очень любезной.

— О, так вы доктор! — сказала я. — Тогда я пошлю к вам всех своих друзей, чтобы лечились только у вас.

А потом он уточнил, какой он именно доктор. Патологоанатом! Тот, кто осматривает людей, когда уже слишком поздно. Ну и как я пошлю друзей к такому врачу?

Вот у Перл хорошая работа, она — речевой терапевту недоразвитых детей, хотя она велела мне никогда так не говорить.

— Мы больше не называем их недоразвитыми или с отклонениями, — сказала она мне несколько лет назад. — Мы говорим, что они «дети с особенностями развития». Важнее всего сами дети, а их особенности идут только вторым номером. И я занимаюсь не только их речью, я скорее логопед-дефектолог, работаю только с теми малышами, у кого проблемы с общением выражены от средней до тяжелой степени. Их нельзя назвать недоразвитыми.

Я попросила ее еще раз объяснить, чем она занимается, и она написала: «речевой терапевт, логопед-дефектолог для детей с задержкой развития». Я прочитала записку много, много раз, листок до сих пор лежит в моей сумочке, но я по-прежнему не могу произнести эту фразу. Наверное, Перл и меня теперь считает недоразвитой.

У обеих ее дочерей, конечно, нет никаких сложностей с английским. Когда старшей было всего два года, она подбежала ко мне в прихожей с криком: «Ха-бу! Ха-бу! Ха-бу приехала!» И я подумала: «Какая умница! Знает, как сказать “бабушка” на шанхайском».

А потом моя внучка сказала на английском: «А какие ты привезла нам подарки? И сколько? И где они?»

— Правда изумительно? — спросила Перл. — Она уже разговаривает полными предложениями, а большинство детей в ее возрасте пользуются одним — двумя словами. Она очень умная девочка.

— В чем же польза, когда ребенок умен в таком смысле? — спросила я. — Тебе бы научить ее себя вести и не выпрашивать подарков. Как я учила тебя.

Дочь посмотрела на меня с улыбкой, но нахмурившись.

— Ох, мам, — только и сказала она.

«Ох, мам», и все, и никаких споров.

Вот что я вспоминала, убирая ее комнату. Она у меня такая. А я — другая. Я всегда стараюсь быть очень вежливой, чтобы никого не задеть, и с родными обращаюсь так же, как с незнакомцами.

Вдруг моя рука наткнулась на что-то под кроватью. Ох уж эти внучки, так все разбрасывают, когда играют! Я потянула, и в руках у меня оказалась розовая пластиковая коробочка. Запертая — без ключа не откроешь. На ее крышке написано: «Мои тайные сокровища».

О, я вспомнила! Я подарила эту коробочку Перл. на день рождения, ей исполнялось десять лет. Тогда она открыла ее и заглянула внутрь.

— Она пустая, — сказала моя дочь. А потом посмотрела на меня так, словно я должна было это изменить.

— Ну конечно. Сейчас она пуста, но в нее можно класть всякую всячину.

Вероятно, коробочка показалась ей старомодной, как и туалетный столик. Но для меня эти вещи были очень современными. Я думала, они ей очень понравятся.

— И что же туда класть? — спросила она.

— Секреты, что-нибудь личное, американскую ерунду.

Она молча уставилась на крышку. Изображенная на ней девочка с конским хвостиком из желтых волос лежала на кровати, уперев ноги в стену, и болтала по телефону. Из-за этого мы тоже часто ругались — из-за бесконечных телефонных разговоров Перл.

Но сейчас я видела, что желтый хвостик закрашен черным, а сама коробка, некогда хранившая только разочарования, потяжелела. В ней было так много всего!

О, как я обрадовалась! Я могу открыть сокровища сердца моей юной дочери, которые она хранила от меня в тайне столько лет!

Я стала выдвигать ящики в поисках ключа. И не находила его. Я посмотрела под кроватью и нашла там пару старых китайских шлепанцев, с дырками над большими пальцами.

Тогда я решила сходить вниз и взять нож, чтобы вскрыть коробку. Но мои мысли понеслись вперед быстрее ног. Что там, внутри? Какие обиды и печали? Увижу я их — и что с ними делать? Что, если дочь, которую я найду в этой коробке, не имеет ничего общего с той, которую, как мне кажется, я воспитала?

Я пыталась определиться. Вскрывать замок или нет? Положить коробку на место или открыть позже? Обдумывая эти вопросы, я приглаживала растрепавшиеся волосы. Вдруг моя рука коснулась шпильки-невидимки, и все мои сомнения развеялись. Я вынула невидимку и вставила ее в замок коробки.

Под крышкой оказались две крохотные помады, розовая и белая, и украшения: серебряная цепочка с крестом, кольцо с фальшивым рубином в одном креплении и прилепленной жевательной резинкой в другом. Там было еще много всякого хлама, даже ужасного: тампоны, которые я велела ей не использовать ни в коем случае, голубая подводка для глаз, которой я тоже запрещала ей пользоваться. А на самом дне лежали глупости вроде объявления о «Дневной дискотеке Сэди Хокинс» и письма от ее подруги Дженет. Я помню эту девочку, ее мать позволяла ей постоянно думать о мальчиках.

Перл все время спорила со мной.

— Почему я не могу пригласить мальчика к Сэди Хокинс? Дженет идет, ей мама разрешила.

— И ты хочешь последовать примеру девочки без царя в голове? Ты хочешь слушаться ее мать? Да этой матери и дела нет до своей дочери!

И теперь все это снова проносилось перед моими глазами. Я открыла одно из писем Дженет. Что это? «Эй, чик-чирик. Он с ума по тебе сходит. Одурачь его. Пообжимайтесь».

Я была права! У этой девочки в голове гулял ветер.

А потом я увидела кое-что еще, и у меня перехватило дыхание. Там лежала маленькая открытка с изображением Иисуса, на обороте которой было написано: «Светлая память Джеймсу И. Лю». Там было еще много слов. И дата его рождения, 14 апреля 1914 года. И дата смерти, зачеркнутая черными чернилами. Сердитыми беспорядочными штрихами.

Мне стало тепло и грустно одновременно, как обычно чувствуешь себя, когда слышишь старые песни, которые почти забыл. Сердце готово плакать над каждой замолкающей нотой, а ты можешь только повторять: «Все так! Все было именно так!»

И только тогда я поняла, что была не права. Я захотела сейчас же позвонить Перл и сказать ей: «Теперь я знаю. Ты горевала. Ты оплакивала, пусть незаметно, но внутри это было. Ты любила своего папу».

Но потом я вспомнила, что вчера Хелен пообещала раскрыть Перл мои тайны, мою ложь. Разве будет после этого дочь верить своей матери?

Я вытащила пылесос, чтобы собрать пыль, которую в суматохе разнесла вокруг. В прихожей вычистила ковер, пластиковую решетку, края коврика, выглядывавшие из-под решетки, потом подняла решетку и почистила коврик под ней тоже. Сам коврик под решеткой сохранил яркость цвета и походил на золотую парчу, а вот его края истрепались и выглядели грязными. И что бы я ни делала, они оставались такими. Их не удавалось отчистить, как и пятна на моей жизни.

Я села на диван и, когда настало утро, все еще сидела там, без сна, держа в руках письмо от Красотки Бетти. Я думала о всех случаях, когда Вэнь Фу мог умереть, должен был умереть: на войне, когда гибло столько пилотов, в автомобильной аварии, когда он врезался в джип и убил человека, когда коммунисты захватили власть и перебили Гоминьдан, во время «культурной революции». Смерть выкашивала сотни, десятки сотен людей, а он жил и жил. Сколько раз он должен был сойти в могилу!..

А теперь Красотка Бетти пишет, что Вэнь Фу умер в постели, в окружении семьи — второй жены и ее детей, брата и его жены — и друзей-пилотов.

Я даже могла представить себе, как их слезы падают на его лицо, как они гладят его по волосам, прикладывают грелки к холоде кипим ногам и причитают, безутешно взывая: «Не уходи! Не уходи!»

В письме говорилось, что он тихо скончался из-за слабости сердца в возрасте семидесяти восьми лет.

Я рывком разодрала бумагу пополам. Нет уж! Он прожил все это время из-за своего черного сердца. А ослабело сердце сейчас у меня. Я сидела на диване, плакала и кричала, отчаянно жалея, что меня не было возле его смертного одра, жалея, что его уже нет. Потому что я не смогу наклониться над ним, раскрыть ему пальцами веки и позвать его по имени. Не смогу сказать ему, что вернулась, чтобы он взглянул мне в глаза и увидел мое сердце. Чтобы плюнуть ему в лицо!

Только посмотрите, что он устроил, умерев! Даже мертвым он не дает мне покоя. А Хелен говорит: «Какая разница?» Что она собирается сказать своим детям? Как много она собирается им открыть?

Нет, конечно, я могу сама признаться своим детям, что до их отца была замужем за другим человеком. И что я ошиблась, выйдя за него, и мне это дорого обошлось. А теперь он мертв. Я могу сказать, что в этом браке у меня тоже были дети, но я их потеряла. Большая трагедия, но случилась она давно, тогда шла война. Я даже могу объяснить, что для того, чтобы попасть в эту страну, я притворилась, что замужем за их отцом. Мне пришлось пойти на этот шаг: коммунисты захватывали власть. Хелен пришлось солгать, чтобы меня прикрыть, а позже я солгала ради нее.

Представляю себе лицо Перл, которая и так смотрит на меня с опаской. Тогда я начну говорить, что нет, все не так плохо, как она могла подумать. «Я действительно вышла замуж за твоего отца — как только мы сюда приехали. А потом родились вы. Сначала ты, в тысяча девятьсот пятидесятом, а потом Сэмюэль, в пятьдесят втором. И мы бы так и жили-поживали, добра наживали, как в сказках, если бы ваш отец не умер».

Но даже если бы я так сказала, Перл бы всё поняла. Она догадалась бы, что я многого недоговариваю. Она увидела бы это по моим темным глазам, замершим рукам, дрожащему голосу. И промолчала бы, но поняла все, о чем я умалчиваю. Не лживые объяснения, а чистую правду.

А потом моя дочь раскусила бы самую страшную ложь, о которой не знает даже Хелен и не знал Джимми. Я сама старалась о ней забыть целых сорок лет. О том, что этот страшный человек, Вэнь Фу, и есть родной отец Перл.

Я пыталась представить себе, как расскажу все дочери, но всякий раз слышала ее голос, полный боли: «Я так и знала. Ты всегда больше любила Сэмюэля». Она никогда мне не поверит.

Но, может быть, я скажу ей: «Это неправда. Больше всего я любила именно тебя, больше, чем Сэмюэля и детей, которые родились до тебя. Я любила тебя, но ты не замечала этой любви, и, возможно, ты мне не поверишь. Но я знаю, что это правда, потому что так чувствует мое сердце. Ты причиняла мне боли больше, чем все остальные, и, наверное, я обошлась с тобой так же».

Я позвоню ей, как бы далеко она ни была, сколько бы это ни стоило. И начну так: «Я должна тебе кое-что сказать, и это не может ждать». А потом заговорю не о том, что именно произошло, а о том, почему это случилось и почему не могло сложиться никак иначе.

5. ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ МЕЛОЧЕЙ

Первым делом я сказала дочери, что боль в груди, сославшись на которую я срочно позвала ее к себе, прошла.

Но обеспокоенное выражение не исчезло с ее лица.

— Может, нам все-таки стоит показать тебя доктору? Так, на всякий случай, для пущей уверенности?

— Я и так уверена, — возразила я. — Сейчас мне лучше. И не придется платить доктору. Снимай пальто.

— Все же думаю, нам надо сходить к врачу.

— Сначала поешь лапши. Видишь, что я приготовила? Такой же суп, который ты ела в детстве, там много маринованной репы и чуть-чуть свинины, просто ради вкуса. Когда было холодно, ты ела его с большим удовольствием! — Я надеялась, что она вспомнит, как хорошо ей становилось после моего супа.

Перл сняла пальто. И села за стол.

— Расскажи, какая именно это была боль? — спросила она, уже отправляя в рот первую ложку.

— Не горячо?

— Нет.

— Не холодный?

— Нет, все в порядке. Честное слово.

Я налила ей еще супа и стала смотреть, как она его ест. А потом принялась рассказывать.

Я чувствовала эту боль много лет. Она приходит, когда держишь все в себе и ждешь, пока не становится слишком поздно. Мне кажется, я унаследовала это чувство, эту боль от матери. Она оставила меня, не успев объяснить почему. Думаю, хотела, но в последний момент просто не смогла. И, знаешь, я до сих пор жду ее возвращения и объяснений, почему все случилось именно так.

Я никогда не рассказывала тебе о моей матери? О том, что она бросила меня? Ох, это потому, что я и сама не хотела в это верить. Так что, может, поэтому я вообще не говорила тебе о ней.

Конечно, это не значит, что я о ней не думала. Я ее очень любила. Долгие годы хранила ее волосы, целых три фута, свернутыми, в отдельной жестяной коробочке. Я хранила их все это время, мечтая подарить ей, когда она вернется. Даже потом, когда я поверила, что ее нет в живых, я все равно их хранила, думая, что однажды смогу разыскать ее тело и воссоединить ее прах и эти пряди. Чтобы она в ином мире могла распустить волосы и обрести свободу.

Именно такой я запомнила ее: сидящей в своей комнате и распускающей волосы. Она позволяла мне их трогать.

Что еще сказать? Конечно, я плохо ее помню. Мне было всего шесть дет, когда она исчезла. Но некоторые моменты мне запомнились очень четко: тяжесть прядей, уверенность руки, когда она держала меня, то, как она чистила яблоко одним длинным завитком, который падал мне в ладонь желтой змейкой. Помнишь? Я научилась этому у нее, чтобы потом точно так же чистить яблоки для тебя.

Все остальные воспоминания о ней у меня спутаны. Однажды, уже после ее исчезновения, я увидела картину, на которой она была изображена. Ее рот на той картине казался мне незнакомым: слишком жесткий, с поджатыми губами. А глаза потерянные и грустные. В той нарисованной женщине я не узнала свою мать, но мне очень хотелось поверить, что это именно она, потому что больше у меня от нее ничего не осталось.

Я держала портрет на коленях, вглядываясь в ее лицо, но как бы я его ни наклоняла, глаза никогда не смотрели на меня, всегда в сторону. И нельзя было понять, о чем она думала, а догадаться сама я не могла. Чем были заняты ее мысли до и после написания портрета? Я не могла у нее спросить, как и задать вопросы, накопившиеся у меня за это время. Почему она так сердито разговаривала с моим отцом, но продолжала широко улыбаться? Почему по ночам ругалась с зеркалом, словно принимала свое отражение за кого-то другого? Почему сказала, что больше не может носить меня на руках и что мне придется научиться ходить самостоятельно?

Однажды, через несколько лет после ее исчезновения, когда мне было около десяти, я, рассматривая портрет, заметила на маминой щеке небольшое пятнышко плесени. Оно постепенно росло. Я взяла мягкую тряпицу, смочила ее водой и вымыла эту часть изображения, но щека стала лишь темнее. Тогда я стала мыть с нажимом и нечаянно стерла половину лица! Когда я это заметила, то плакала так, словно своими руками убила маму. После этого я не могла смотреть на картину без ощущения огромной потери. Потому теперь у меня нет даже портрета моей матери.

Все эти годы я пыталась вспомнить ее лицо, слова, которые она мне говорила, всё, что мы делали вместе с ней. Я помню ее тысячью разных способов — так говорят китайцы: йи ван, тысяча мелочей. Это, конечно, преувеличение, но я думаю о матери вот уже семьдесят лет, поэтому в моей памяти вполне могли собраться даже десять тысяч мелочей. Только ее образ наверняка изменился тоже в тысяче мелочей, менялся с каждым моим воспоминанием, так что я уже им не доверяю.

Это так грустно! Очень грустно терять того, кого любишь, потому что память о нем постоянно меняется. И со временем уже начинаешь задумываться: тот ли это человек? Ты не знаешь, что именно потерял, потому что память вместе с воображением создают тысячу мелочей, и ты постепенно перестаешь различать, где правда, а где ложь.

Но кое-что я помню отчетливо. Например, почему у меня такие ноги. Видишь, какие они тонкие? Никаких мышц на икрах. Мама носила меня на руках, даже когда мне исполнилось шесть, вот как она меня баловала. Я отказывалась пройти сама даже десять шагов. И не потому, что болела или была слабой. Мне всегда хотелось видеть мир с высоты ее роста, как видит его она. Вот почему я не слишком много помню о тех днях, когда мы жили в роскошном шанхайском доме. Ни этого дома, ни людей, его населяющих, я не знала так, как ребенок, который ходит повсюду собст-венными ногами, обследуя угол за углом. Вспоминая то время, я вижу только комнату матери, которую делила с ней, и длинную лестницу, ведущую к прихожей с. полом, отделанным узорчатым камнем.

Я до сих пор вижу эту крутую лестницу, которая спиралью спускается с одного этажа на другой — мама, наклонившаяся над перилами, чтобы заглянуть на этаж под нами, держит меня на руках. Кажется, там жили другие жены отца, но это лишь мои догадки. Мама велела мне сидеть тихо, не задавать вопросов и не смеяться. И я так старалась не ослушаться, что даже задержала дыхание, хотя мне очень хотелось расплакаться и сказать, что мне очень страшно смотреть на ступеньки под нами. Потом мы услышали голоса слуг и отпрянули от перил. Мы обе одновременно перевели дух, и я крепко ухватилась за маму, радуясь, что мы не упали.

В любой час, когда я думаю об этой лестнице, перед моим внутренним взором встает комната, а потом еще что-то, и еще, пока память не доходит до того дня, когда мама ушла. Или просто все мои воспоминания о ней сжались в один день.

Посмотрев вниз с лестницы, мы вернулись в нашу комнату. Было еще очень рано, все остальные члены семьи спали. Я не помню, почему мы проснулись, и в голову мне не приходит никаких объяснений. Судя по цвету неба, оставался примерно час до появления служанки с завтраком.

Мама играла в настольную игру с красными и черными фишками, разложенными на доске. Она говорила, что это иностранная игра, которая называется чиу ке — «тюрьма и наручники».

И только сейчас, вспомнив об этой игре, чиу ке, я понимаю, что речь могла идти о шашках. Мама передвигала фишки по доске, объясняя, что разные цвета означают людей, воюющих под руководством разных командиров и пытающихся взять друг друга в плен. Но когда она попыталась растолковать правила подробнее, мой детский разум не справился.

Я тогда не знала, как сказать, что запуталась, поэтому просто пожаловалась, что проголодалась.

Я могла так себя вести с мамой: жаловаться и требовать. Она никогда не была со мной строгой, как некоторые матери. Она обращалась со мной даже мягче, чем я с тобой. Да, представляешь? Если я чего-то хотела, то не сомневалась, что получу, даже не задумываясь, что мне придется потом за это расплачиваться. Как видишь, хоть я и знала мать совсем недолго, она успела показать мне, что означает полностью доверять кому-то.

Жалуясь на голод, я уже знала, что на верхней полке маминого высокого шкафа припрятана жестяная коробочка с английским печеньем. И она достала ее. Это печенье, не слишком сладкое и не слишком мягкое, любили мы обе. Маме нравились многие иностранные вещи: мягкая мебель, итальянские автомобили, французские перчатки и обувь, белый русский суп и грустные песни о любви, американский рэгтайм и часы «Гамильтон». Но всему остальному полагалось быть китайским.

Отец владел несколькими фабриками по пошиву одежды, и однажды один из его иностранных клиентов подарил маме флакон французских духов. Она улыбнулась и сказала дарителю, что он, такой крупный и влиятельный человек, оказал ей честь этим подарком. Те, кто знал мою мать, сразу поняли бы, что ей этот человек не нравится, раз она назвала его «крупным и влиятельным». Позже она дала мне понюхать пустую бутылочку, сказав, что та воняет мочой. Разумеется, мне тоже показалось, что она пахнет именно так.

— Зачем иностранцы платят большие деньги за то, чтобы покрывать себя такой вонью? — спросила она. — Почему бы им просто не мыться чаще? Непонятно.

Она вылила духи в свою ночную вазу, а мне отдала круглый хрустальный флакон. Он был красивого синего цвета, и когда я подносила его к окну и покачивала, то по всей комнате разлетались разноцветные блики.

В то утро я ела английское печенье и играла с французской бутылочкой. Мама научила меня прислушиваться. Она сама всегда была настороже, стараясь уловить каждый звук и показывая мне, как выделять среди них самые важные. Ее взгляд устремлялся куда-то вдаль, если на звук стоило обратить внимание, а если нет — она просто возвращалась к своим делам. Я подражала ей во всем.

Мы слышали, как слуги ходят по прихожей и коридорам, с тихим бурчанием унося ночные вазы. Кто-то тащил вниз по лестнице какую-то коробку, кто-то другой громко прошептал: «Что с тобой? Совсем ветер в голове?» Из окна выплеснули большое ведро воды, и она с громким уханьем обрушилась на задний двор. Звук был таким звонким, словно кипело масло для жарки. И лишь спустя долгое время раздался тихий стук — «тин-тин-тин», палочками о стенку пиалы, — предвещающий появление слуг с завтраком.

Такие звуки мы слышали каждое утро. Но в то утро мама, казалось, с каким-то особым вниманием прислушивалась ко всем ним. Она была вся внимание, я тоже. До сих пор не знаю: разочаровалась бы она или обрадовалась, услышав то, чего ждала?

Не успела я позавтракать, как мама вышла из комнаты. Казалось, ее не было очень долго, хотя на самом деле могло пройти всего несколько минут. Сама знаешь: час или минута — для детей разницы нет, часто они очень нетерпеливы. Ты тоже такой была.

Когда я решила, что больше не могу ждать, то открыла дверь и выглянула наружу, в дальний конец коридора. Там стояли мама и отец, и они разговаривали очень недобрыми голосами.

— Это тебя не касается, — жестко произнес отец. — Больше об этом не упоминай.

— Я уже сказала, — быстро ответила мама. — Мои слова вылетели наружу.

Я не впервые наблюдала, как они спорят. Мама не походила на других жен отца, которые прятали свою суть под маской хороших манер, стараясь вести себя одна лучше другой, словно участвовали в каком-то конкурсе за очень крупный приз.

Мама была искренней. Бывала и нежной, конечно, но не могла запретить себе быть честной. Все считали это ее недостатком. Если она сердилась, то не считала нужным сдерживаться, и тогда начинались неприятности.

Поэтому, услышав тем утром разговор родителей, я испугалась. Они не кричали, но я хорошо понимала, что оба рассержены. Отец ронял слова так, что мне хотелось закрыть дверь и спрятаться. А мамин голос… сложно объяснить, каким он показался маленькой девочке… каким-то надтреснутым, будто рвется нарядная одежда, которую починить уже никогда не удастся.

Отец развернулся, собираясь уйти, и тут я услышала, как мама говорит:

— Дважды вторая.

Эти слова прозвучали как проклятие.

Отец не обернулся.

— Ты никогда этого не изменишь, — только и сказал он.

— Думаешь, я не могу этого изменить? — спросила мама за его спиной.

Тогда я еще не знала, что такое «дважды вторая». Только догадывалась, что это очень плохие слова, самые худшие, которыми можно назвать маму, потому что из-за них она всегда проводила много часов перед зеркалом, обвиняя «дважды вторую», смотревшую на нее из отражения.

Наконец мама обернулась. На ее лице играла странная улыбка, которой я никогда не замечала раньше. В этот момент она увидела меня.

— Я все еще голодная, — тихо пожаловалась я.

— Иду, иду, — отозвалась она, и ее улыбка изменилась на уже знакомую мне, хотя я и не понимала, как она может улыбаться, если так сердита.

Вернувшись в комнату, она велела мне одеваться.

— В приличную одежду, — уточнила она. — Мы пойдем на улицу.

— Кто еще пойдет?

— Только мы с тобой. — Это было очень необычно, но я не стала больше задавать вопросов, обрадовавшись редкой возможности.

Мама принялась готовиться к выходу, а я за ней наблюдала. Мне всегда нравилось смотреть, как наряжается мама. Она надела платье западного покроя и, полюбовавшись на себя в зеркало, сняла его. Надела китайское платье, сняла его, надела другое китайское платье, нахмурилась и, наконец, перемеряв бесчисленное количество нарядов, вернулась к первому платью. В нем она и осталась: в зеленом, как нефрит, одеянии с короткими рукавами и струящейся до самых лодыжек плиссированной юбкой.

Я ждала, что она возьмет меня на руки, но она погладила меня по голове и сказала:

— Син ке. Ты уже большая.

Она всегда называла меня син не — «сердечко». Так называется часть желудка, формой напоминающая крохотное сердце. По-английски это звучит не слишком-то красиво, но на китайском — очень мило. Так матери называют своих малышей, когда их очень-очень любят. Я тоже так тебя называла. Ты не знала?

— Син не, сегодня я открою тебе очень важные секреты, но сначала ты должна научиться ходить самостоятельно.

Я не успела пожаловаться или возразить, как она устремилась вперед со словами: «Пойдем, пойдем!», будто нас ожидали восхитительные приключения. Я последовала за ней. Мы вышли через центральные ворота и сели к одному из недавно появившихся велорикш, которые сновали по городу и его окрестностям гораздо быстрее старых рикш.

Лето только начиналось, и по утрам было еще прохладно, но к полудню становилось нестерпимо жарко. Чем дальше мы отъезжали от отцовского дома, тем больше новых звуков я слышала: крик продавцов, звон и грохот проезжающих трамваев, гудение автомобилей и стук множества молотков — везде разрушали старые дома и строили новые. Как же я радовалась всему этому шуму! Казалось, мама радуется тоже. Она превратилась в совсем другую женщину — смеющуюся, веселую, указывающую пальцем то туда, то сюда, восторженно кричащую, будто простолюдинка:

— Син не, смотри!

Перед нами была витрина с женскими перчатками из телячьей кожи, и мы вышли из повозки велорикши, чтобы подойти к ней.

— Сколько тонких рук тянутся к карманам покупателей, — сказала мама, а я жестами изобразила змею, и мы засмеялись. А потом вернулись обратно в повозку.

— Смотри! — закричала я чуть позже, указывая на мужчину, сплевывающего длинную струю тофу в чан с кипящей водой. Я очень гордилась, что нашла что-то достойное внимание матери. — Он похож на рыбу, рыбу в фонтане! — Я даже встала с места. То, что он сплюнул, всплывало в воде пухлыми нитями.

— Он просто использует рот как инструмент для приготовления пищи, — объяснила мама.

В тот день мы увидели столько интересного! Словно мама хотела, чтобы я раскрыла глаза и уши и запомнила все, до последнего мгновения. Хотя, наверное, это я уже додумываю. У нее могло и не быть такого намерения. А может, мы и не видели всего того, что я только что описала, и не ездили в эти места. Разве успели бы мы все за один день? Но я это помню, как и многое другое.

Мы ездили туда, где делали лучшие в мире вещи: на Чжецзянскую дорогу, где, как говорила мама, изготавливали отличную кожаную обувь в французском стиле, в храм Чэнхуанмяо, где, по ее словам, продавали лосьон для кожи из растертых жемчужин. Она нанесла мне на щеки пару капель, но не стала покупать. Мы ходили на Дорогу Кипящего Колодца, где она выбрала для меня американское сливочное мороженое, сказав, что для нее оно «слишком липкое и сладкое». Были на Фучоу-роуд, где можно раздобыть любую книгу или газету, китайскую и иностранную. И там она наконец что-то купила себе, кажется, газету, но я не могу сказать точно, потому что читать тогда еще не умела.

А потом мы поехали к Малым Восточным воротам, где лучшие торговцы морепродуктами расставляли свои лотки. Мама искала особый деликатес: редкую маленькую рыбку, которую называют ва-ва-ю, потому что она плачет, как ребенок, и может шевелить ручками и ножками. Мы нашли эту рыбку, и я своими ушами слышала ее плач и увидела, как она двигается, в точности как и сказала мама.

— Когда-то давно я очень любила ва-ва-ю. Она такая нежная, такая вкусная, и даже чешуя у нее мягкая и сладкая. Но сейчас мне жалко есть такое удивительное существо.

Я пристально рассматривала все, что показывала мне мама, и помню, как думала: «Это очень важно. Слушай внимательно!» Меня переполняло столько разных желаний, передо мной открывалось столько мест, где они могли исполниться. Мне казалось, что мама учит меня тайному знанию: счастье — это когда все, чего ты захочешь, сбывается немедленно.

После полудня мы пошли в кинотеатр. Солнце было в зените, и на улице становилось слишком жарко. Я была вся липкая, поэтому обрадовалась возможности зайти в темное помещение. Однако я ошибалась, надеясь, что в кинотеатре будет прохладно. В последний раз я была в нем то ли зимой, то ли весной. А сейчас там было жарко, как в печке.

И абсолютно темно. Когда мы пришли, движущаяся картинка уже показывала историю о маленькой девочке со светлыми волосами, и кто-то играл на пианино: раздавалось громкое дребезжание.

— Я ничего не вижу, не вижу, — канючила я, боясь сделать хоть шаг вперед.

— Подожди минутку, — сказала мама.

И когда мои глаза привыкли к темноте, я различила перед собой ряды сидений с людьми, которые дружно обмахивались бумажными веерами.

Мама стала считать ряды: «…Шестой, седьмой, восьмой». Я не задавалась вопросом, зачем она ищет восьмой ряд сзади, меня больше интересовало, как она это делает, потому что я училась считать.

Потом мы нашли восьмой ряд и стали пробираться к самой его середине, пока не дошли до свободного места. Она что-то прошептала человеку, сидевшему рядом. Сначала мне послышалось нечто вроде: «Прошу прощения», и только позже я поняла, что она говорила что-то другое.

Мы с мамой видели уже много представлений с движущейся картинкой. Все они шли без звука, и в тишине я смотрела на Чарли Чаплина, толстяка, полисменов и пожарные машины, на ковбоев, гонявших лошадей по кругу. А в этот день показывали историю о сиротке, которой приходилось продавать спички на улице в снегопад. Девочка дрожала от холода. Сидевшая передо мной женщина плакала и сморкалась, а мне казалось, что девочке повезло, раз ей прохладно в такой жаркий день. И с этой мыслью я уснула, прямо в этом темном кинотеатре.

Когда я проснулась, уже включили свет, и мама сидела, склонясь к нашему соседу и что-то шепча ему с мрачным видом. Я встревожилась: ведь это опасно! Нельзя разговаривать с незнакомцами! Поэтому я захныкала и потянула маму к себе. Сосед наклонился и улыбнулся мне. Он был совсем не старым и выглядел даже благородно. У него была гладкая и светлая кожа, не как у людей, которые днями напролет работают на улице. Однако одет он был словно простолюдин: в простую синюю куртку без узоров, хотя и чистую. Мама поблагодарила его, мы встали и пошли к выходу.

По дороге домой я опять уснула, растратив силы за день, и проснулась только один раз, когда меня вытряхнул из дремы толчок и тихие ругательства рикши: он бранил медлительную повозку на дороге. Я лежала, прижавшись лицом к маминым волосам, и не могла оторвать от них взгляда. У ее волос был удивительный цвет. Не такой, как у меня или у других женщин нашей семьи. Я вообще не видела таких ни у кого другого. Не темно-коричневые и не черные с коричневым отливом. Вообще без оттенков. Цвет маминых волос проще было почувствовать, чем увидеть: глубокий черный, как блестящая поверхность воды, как отражение дна самого глубокого колодца.

И в пучок на ее голове вплетались два седых волоса, словно рябь от двух маленьких камешков, попавших в воду. И даже это описание бессильно передать этот цвет.

Из того вечера я запомнила совсем немного.

Я очень устала. Мы скромно поужинали в нашей комнате, а потом мама показала мне особый стежок для вышивания, который она, по ее словам, придумала сама. Я повторяла за ней, но получалось у меня очень плохо. Но она не ругала меня, только хвалила за то, что все же удалось сделать. Потом помогла мне раздеться и преподала еще один урок: как считать пальчики на руках и ногах.

— Иначе как ты, проснувшись, поймешь, что их столько же, сколько было вчера? Вот, смотри: шесть, семь, восемь…

Видишь, как умна и образованна была моя мама? Она всегда могла объяснить, зачем мне чему-то учиться. Как-то она даже говорила, что хотела стать учительницей, как миссионеры, которые учили ее саму.

Потом мама села на стул перед туалетным столиком, и я стала смотреть, как она снимает одежду и украшения. Она сняла золотой браслет, затем нефритовые сережки. Заметив, что я на нее смотрю, мама протянула мне серьги на ладони.

— Когда-нибудь они станут твоими, — мрачно сказала она.

Я кивнула.

— И все это тоже, — мама похлопала по своей шкатулке.

Я снова кивнула.

— Увидев тебя в дорогих украшениях, люди подумают, что и слово твое дорогого стоит.

Я кивнула еще раз.

— Но тебе самой нельзя так думать, никогда, — добавила она.

И я покачала головой.

Она улеглась в кровать, в которой мы спали вдвоем, и убрала у меня волосы с лица. Я смотрела на нее, а она пела мне песенку о маленькой шаловливой мышке, которая украла масло из лампы. Помнишь? Я пела ее тебе. Только в ту ночь я уснула, так и не дослушав ее до конца.

Мне снилось все, что я увидела за день. Рыба, которая плакала и пела песню о мышке, и светловолосая девочка, примерявшая роскошные французские туфельки, и мамины волосы, которые я перебирала пальцами, пока не поняла, что это не волосы, а вышивка и украшения. И сама мама, причесывающаяся, сидя за туалетным столиком, и кричащая прямо в лицо своему отражению:

— Дважды вторая! Дважды вторая!

Хотя это могло быть и явью.

Когда я проснулась на следующее утро, ее уже не было. Я подумала, что она тихо выскользнула из постели, чтобы выйти на лестницу, как накануне. Открыв дверь, я выглянула, но увидела только слуг, убиравших ночные вазы. Тогда я вернулась в комнату, села и стала ожидать ее возвращения. Потом раздался знакомый звон — динь-динь-динь! И прислуга принесла две тарелки сен до янг, ты его ела, такой соленый суп на соевом молоке, его еще продают в «Фонтанном дворике» по выходным. В прошлый раз Клео самостоятельно съела целую миску и не пролила ни капли.

В общем, в то утро мне совсем не хотелось супа.

— Где моя мама? — потребовала я ответа.

Служанка не ответила, только озадаченно оглядела комнату. И поставила обе тарелки на стол.

— Ешь давай, а то остынет, — буркнула она и быстро вышла из комнаты.

Я не притронулась к еде, и она остыла. Я подождала, потом потеряла терпение и начала плакать, совсем немножко. В моем горле как будто рос комок, и я ждала маму, чтобы избавиться от него, выплакаться и рассказать, как долго мне пришлось ждать.

Потом я решила, что когда она вернется, я покажу ей остывший суп и потребую английского печенья — не меньше трех штук, — чтобы вернуть хорошее настроение. И я подождала еще. Я опрокинула тарелку, и суп разлился большой лужей. Потом, встав на стул, сама достала коробку с печеньем. А мамы все не было.

Пришла служанка, чтобы забрать миски. Она посмотрела на лужу и опять окинула комнату взглядом.

— Только посмотри, что ты наделала! — отругала она меня.

И снова быстро ушла, закрыв дверь, которую я тут же открыла. Служанка уже говорила с управляющей. Потом обе бросились вниз по лестнице, а я выскочила на площадку, чтобы посмотреть, как они спускаются. Тут снизу донеслись громкие голоса, захлопали двери, люди стали выскакивать из комнат.

Най-Най, моя бабушка, медленно поднималась по лестнице, слушая взволнованно тараторящую служанку. Она была не из тех бабушек, что гладят внучек по голове, называя красавицами. Ей, старшей в доме, подчинялись все остальные женщины. Меня же, самую младшую, Най-Най замечала, только когда хотела отчитать. Я опрометью бросилась обратно в комнату и в страхе снова села на кровать. Надвигалась беда, и это я уже знала наверняка.

Я заплакала сразу, едва они открыли дверь.

— Где твоя мать? — спрашивала Най-Най снова и снова. — Когда она ушла? Что она взяла с собой? За ней кто-то приходил?

Что может маленькая девочка ответить на такие вопросы? Вот и я только качала головой и плакала.

— Она не ушла! — кричала я. — Она еще здесь! Здесь!

Внезапно кто-то еще ворвался в комнату. Уже не помню кто — я смотрела лишь на руку этой женщины, с которой свисали, словно лошадиный хвост, отрезанные мамины волосы. Я закричала. Конечно, я закричала от ужаса, будто передо мной держали мамину голову.

Дальше я почти ничего не помню. Разве то, что все очень нервничали и перешептывались. А мой отец очень сердился. Он пришел в нашу комнату и стал открывать ящики маминого шкафа, шкатулку с драгоценностями. Все было на месте. Отец молча сел и сурово посмотрел на меня, словно я в чем-то провинилась.

— Куда она пошла? — спросил он.

Я была очень послушной девочкой и попыталась придумать ответ. На Чжецзянскую дорогу? В храм Чэнхуанмяо? К рыбному прилавку возле Малых Восточных ворот? В кинотеатр?

Я не выходила из комнаты целых три дня. Просто сидела там и ждала маму. Правда, за мной никто и не приходил. Служанка молча приносила мне еду, да я ни о чем и не спрашивала.

На четвертый день я сама спустилась вниз. Я говорила тебе, что мама везде носила меня на руках, поэтому ноги у меня были слабыми, а в тот день и того слабее. Наверное, от страха: я боялась того, что могла увидеть.

И вот что я скажу: все оказалось еще хуже, чем я представляла себе. На двери висели траурные ленты, и я без расспросов поняла, что они означают. Поняла, но отказалась поверить. Поэтому подошла к девушке, которая стирала наше белье, и спросила, кто умер.

— Как ты можешь даже спрашивать об этом! — воскликнула девушка.

Тогда я подошла к Старой тетушке, только что приехавшей к нам, и она велела:

Больше ни слова об этом!

Через неделю или даже раньше меня отправили на остров Чунминдао — в дом младшего брата моего отца и двух его жен, Старой тетушки и Новой тетушки. Это место находилось в двух часах езды на катере от Шанхая, в устье реки Хуанпу, и родом оттуда была вся отцовская семья. На карте островок казался не крупнее точки на водном просторе, отрезанной от земли и жизни на ней.

Когда мы добрались до суши, меня тошнило от качки и от горя. Я рыдала в голос, мне было так плохо, что я не обращала никакого внимания на угрозы Старой тетушки растерзать меня на клочки.

— Я хочу к маме! — кричала я. — Я хочу быть с мамой! Скажите ей, где я, она придет за мной!

И вот тогда Старая тетушка сказала:

— Цыц! Здесь твоя мать, тут, на этом острове, она и похоронена.

Если ты сейчас спросишь меня, что случилось с мамой, я не смогу ответить. Мне известно только то, что мне говорили, но это ведь нельзя считать правдой. Так, слухи.

Но кое-что я знаю наверняка. Мамин поступок навлек бы позор на семью, и, чтобы избежать этого, ее объявили мертвой. Поэтому никто никогда не смел говорить о ней с отцом, а меня отослали прочь, чтобы я ему о ней не напоминала.

Но это не мешало распускать сплетни о моей матери. Сплетничали все: Старая тетушка, Новая тетушка, дядя и их друзья, за чаем, за едой, после полуденного сна. Долгие годы мама была героиней смешных и неприличных историй, участницей страшных, таинственных и романтических событий. Как будто они все время раскапывали ее могилу, чтобы закопать поглубже, насыпав сверху еще больше грязи. Можешь представить, что чувствовала маленькая девочка, постоянно слыша подобное про свою маму?

Мне было очень горько, но я не могла перестать это слушать, потому что хотела понять, как вышло, что моя мать бросила меня без единого слова.

Так она превратилась для меня в загадку, и каждая новая сплетня лишь добавляла новых вопросов. Если мама умерла, то почему не было похорон? Если жива, то почему не вернулась за мной? Если сбежала, то куда направилась?

Иногда я пыталась сложить воедино все дошедшие до меня слухи. Но целого не получалось: одна сплетня противоречила другой, пока все снова не разваливалось на части.

Потом я просто постаралась собрать вместе все, что я знала о матери, и хорошее, и плохое, чтобы понять, почему ее жизнь приняла именно такой оборот. И вот что у меня вышло: история о том, как мама стала второй женой отца и почему она покинула его.

Мама не походила на типичную китайскую девушку, которую любят представлять себе американцы: крохотные спеленутые ступни, осторожность в каждом слове и каждом шаге. Она была современной женщиной, как многие другие женщины Шанхая, не имевшие ничего общего с крестьянками. Когда маме исполнилось восемь лет, ее стопы остались свободными от бинтов, и позднее некоторые находили в этом причину ее возмутительного бегства.

Она была единственной дочерью в состоятельной и образованной шанхайской семье. Ее мать приехала из Сучжоу — города, где рождаются женщины с прекрасными бархатными голосами. Даже шанхайцы подтвердят, что у жителей Сучжоу самый благозвучный выговор. А обитатели Нинбо настолько хороши в бизнесе, что спорят с оппонентом даже после заключения сделки. Так что мама уже родилась с натурой, состоящей из двух половин, которым сложно было ужиться в одном человеке.

Мне кажется, мама обладала классической красотой, такой, о которой другие девушки читают в книгах и заливаются слезами, мечтая, чтобы о них были написаны подобные строки. Однажды она прочла мне историю о красивой, но одинокой девочке. Та заглянула в пруд и подумала, что наконец нашла подругу, которая не будет ей завидовать. Девочка не поняла, что мерцающее лицо, улыбающееся ей с водной глади, — ее собственное. В конце истории мама воскликнула:

— Какая чепуха! Кто же не узнает себя, если внимательно посмотрит на отражение?

Моя мама смотрелась не в пруд, а в зеркало. Каждый вечер. Так что, если быть честной, мне придется признать, что она относилась к своей красоте с гордостью и даже легким тщеславием.

И конечно, ей было чем гордиться. Ее кожа напоминала цветом то ли белый нефрит, то ли летний персик. Хотя, возможно, такие сравнения приходят на ум потому, что мама теперь кажется мне сказочным персонажем с голосом, подобным звуку флейты, кожей белой, как нефрит, и движениями плавными, словно речные воды. И зачем сказки так описывают женщин, заставляя нас верить, что и нам полагалось родиться красавицами?

Может, моя мать вовсе не была так уж хороша, и мне просто хочется помнить ее такой. Но зачем тогда мой отец на ней женился? Столь уважаемый человек мог получить в жены любую, чем и он пользовался. В те времена вторую, третью или четвертую жену брали только затем, чтобы она подкрепляла престиж мужа своей красотой. Так что, видимо, мама действительно была красивой. Я думаю так не из-за того, что наслушалась дурацких сказок.

К тому же мама была умна и сметлива и, как я уже сказала, ей дали хорошее образование. Она окончила миссионерскую школу в Шанхае, первое китайское учебное заведение, куда принимали девочек. Это все потому, что ее отец, мой гунь-гунь, сам был очень образованным человеком, ученым. Он руководил учреждением, отвечавшим за реформы в международных отношениях, или чем-то в этом роде. Тогда многие высокопоставленные люди отправляли своих дочерей учиться. Так повелось в современном мире: учить сыновей и дочерей, чтобы показать, что ты уже вышел из феодальной эпохи. Но гунь-гунь не хотел посылать дочку во Францию, Англию или Америку, как делали некоторые, желая заодно показать, насколько они богаты. Все эти девушки вернулись домой с коротко остриженными волосами и лицами, загоревшими от игры в теннис под солнцем. Гунь-гуню не нравились манеры этих девиц, так чего ради он позволил бы дочери стать одной из них? И когда в 1897 году в Шанхае открылась первая миссионерская школа, дедушка отправил маму туда.

Я слышала, что там она учила английский язык, хотя я ни разу не слышала от нее ни слова на нем, кроме «печенье». Новая тетушка, которая ходила в ту же школу, говорила, что мама училась неважно, даже из рук вон плохо, и что я, похоже, пошла в нее. Еще она говорила, что вздорный характер и склонность к непослушанию я тоже унаследовала от матери.

Новая тетушка рассказывала, что однажды во время молитвы в той самой школе одна из монахинь громко испустила газы — случайно, разумеется, — и тогда моя мама рассмеялась и сказала: «Господь вас слышит!»

— Уж не знаю, почему ее так любили монахини, — говорила тетушка. — Но они однажды сказали ей: «Мы усердно молимся за тебя, малышка. Если ты станешь христианкой, то после смерти окажешься в раю». А она ответила: «Не хочу оказаться на небесах для иностранцев, когда умру».

И знаешь, что сделали эти монахини? Рассмеялись!

И всё!

Новая тетушка страшно завидовала маме! Она то и дело повторяла:

— Я никогда не была безобразницей вроде твоей матери. Почему же монахини не молились так усердно за меня?

Старая тетушка не училась в той школе, она вообще нигде не училась. Она выросла в консервативной семье, и воспитывали ее в соответствии со старыми традициями, которые гласили: глаза девушки не должны смотреть на книги, только на шитье. Уши даны девушке для того, чтобы хорошо слышать приказы. Рот девушки должен быть мал, использовать его полагается редко и лишь затем, чтобы выразить благодарность или испросить разрешения. Разумеется, такое воспитание сделало Старую тетушку очень категоричной в суждениях.

— Виной всему было ее образование, — утверждала она. — Вложили западные мысли в китайскую голову, и все там забродило. Это как есть иноземную пишу — только живот разболится. Вот так и с головой. Иноземные учителя хотят насадить свои порядки во всем мире. Мол, Конфуций — это плохо, а Иисус — хорошо! Девочки могут стать учительницами, девочкам не обязательно выходить замуж! Вот зачем они этому учат? Всё вверх ногами ставят. Вот это и привело ее к беде.

А потом Старая тетушка принималась меня предостерегать:

— Уэй-Уэй, маленькая моя, не слушай учителей.

Посмотри, куда это завело твою мать!

А по мне, маму подвело не образование, а судьба.

Образование лишь сделало ее несчастной, заставив думать, что она не сможет изменить мир, который ее окружает, как бы она ни меняла свою жизнь.

Дядюшка часто говорил, что ничего бы этого не случилось, не будь мама единственным ребенком в семье. Вот она и получила все упрямство и силу характера, которым полагалось перейти к сыну. Что еще хуже, ее родители позволили ей остаться дома и стать еще сильнее. Они думали, что смогут подождать и выбрать мужа для своей единственной дочери, когда ей исполнится, скажем, двадцать два. Но пришли революционеры и свергли маньчжурцев. Это произошло в 1911-м, матери тогда был всего двадцать один год. Пришел конец династии Цзинь, а вместе с ней — и научной работе гунь-гуня.

Слуга, принесший плохую новость, поведал ее дедушке во время обеда, когда тот жевал распаренную жилу. Вдруг гунь-гунь закричал, как обезумевшее животное, и раскусил собственный язык на две части. Или сначала раскусил язык, потом закричал. Так или иначе, когда он откинулся назад, на пол вместе со стулом упало уже мертвое тело. Рухнуло и положение семьи, потому что все решили, что гунь-гунь наложил на себя руки, не в силах пережить конец династии Цзинь.

Мать моей матери, моя ха-бу, стала вдовой, совсем небогатой. Она не торопилась выдать дочь замуж, надеясь, что, когда состарится, та станет заботиться о ней. Так учил Конфуций. Не знаю, почему все считают Конфуция таким праведным и мудрым. Он же заставил всех презирать друг друга, а женщин ставил ниже любого мужчины!

В общем, маме шел уже двадцать один год, и ее научили сомневаться в мудрости Конфуция. Может, она и хотела замуж, может, нет, кто теперь знает? Но мама предпочла бы сама выбрать себе супруга. Дядюшка всегда говорил: «Вот из-за чего у нее. все беды: вздумала жить своим умом!»

Новая тетушка с ним не соглашалась: все беды, дескать, от романтических бредней — и от маминого глупого желания выйти замуж по любви.

Когда моей матери исполнилось двадцать шесть, она познакомилась со студентом из Университета Фудань, журналистом — старше ее, лет, наверное, двадцати девяти: своим образованием он занялся довольно поздно.

Он был марксистом, как раз таким человеком, которого гунь-гунь возненавидел бы всей душой. Новая тетушка говорит, что все о нем знает, потому что после маминого ухода перерыла ее вещи и нашла вырезку из газеты со статьей о студенте-революционере по имени Лу. Должно быть, том самом, которого любила мама. Иначе зачем бы ей хранить эту статью?

Статья, по словам Новой тетушки, была очень плохо написана. Сплошная патетика. Горстка сомнительных фактов, остальное — вода да старый рис. Если обобщить, в статье в стиле старой героической сказки и в весьма романтическом духе говорилось следующее.

Лу родился в Шандуне, провинции к северу от Шанхая, славящейся своими морепродуктами. Сын рыбака мог рассчитывать лишь на наследство из дыр в сетях, которые его отец чинил каждый день. У него не было ни образования, ни денег, ни шанса изменить свою жизнь. Впрочем, так жило большинство, за исключением ученых, иностранцев и мздоимцев.

Но однажды пришел к Лу добрый марксист и показал листовку.

— Товарищ, ты можешь прочитать ее мне? — спросил человек с листовкой.

И сын рыбака ответил:

— Прости, но я родился глупцом.

Тогда человек спросил снова:

— Товарищ, а что ты скажешь, если я научу тебя, как прочесть эту листовку и все, что захочешь, всего за десять дней? Приходи на наше собрание.

Этот человек рассказал Лу о новом методе обучения рабочих и крестьян, созданном для того, чтобы они смогли сбросить рабские оковы. Он назвался «Тысяча иероглифов за десять дней».

На собрании марксисты сказали, что тот, кто старателен и прилежен, сумеет научиться читать и писать сотню иероглифов в день, тысячу иероглифов за десять дней. И очень скоро сможет читать простые газетные статьи, писать письма, вести свой собственный бизнес и улучшить тяжелую жизнь, уготованную ему!

Когда они предложили Лу присоединиться, он ответил:

— У меня есть только две вещи в избытке: это тяжелый труд и неудачи.

Итак, сын рыбака начал трудиться и менять свою судьбу. Однако не остановился на одной тысяче иероглифов. Он продолжал учиться дальше, потому что был прилежен и настойчив. Он выучил две тысячи иероглифов, потом четыре, потом десять. Он учился и учился, пока не сумел сдать экзамены и поступить в университет Фудань. И в благодарность за эту возможность он поклялся, что однажды напишет о всех тяготах и невзгодах рабочих и крестьян, станет их голосом, расскажет их историю и покажет им, что они тоже способны изменить свою судьбу. И в этом деле им помогут революционные идеи!

Так что теперь ты понимаешь, почему Новая тетушка говорила, что мама поломала себе жизнь в погоне за романтикой. Как могла мама не влюбиться в такого мужчину?

Мне кажется, этот Лу тоже был красавцем. Может даже, с теми же чертами, что нравились моей матери в самой себе: большими глазами, светлой кожей, лицом, не слишком широким и не слишком узким, маленьким ртом и абсолютно черными волосами. И наверняка он придерживался передовых идей не только в образовании, потому что сделал маме предложение, не дожидаясь разрешения и не прибегая к услугам посредников. В каком, должно быть, восторге пребывала мама: революционная свадьба! Она немедленно согласилась и отправилась домой, чтобы рассказать своей матери о своем решении.

Ха-бу раскричалась:

— Как тебе только в голову такое пришло?! Да как ты вообще могла заговорить с таким мужчиной! Вот что творится, когда в стране нет императора!

И тогда мама пригрозила наглотаться золота, если ей не позволят выйти замуж за Лу. Она даже растворила в тот же день половину золотого браслета, чтобы показать, насколько серьезно настроена.

— Половину браслета! — любила приговаривать Новая тетушка, рассказывая эту часть истории. — Вот до чего она была упрямая!

Конечно же, мама не глотала браслет, иначе бы она умерла. Она только сделала вид, что проглотила. Нарисовала на губе золотую каплю, легла на кровать и замерла. Ха-бу бросилась к семейному алтарю, встала на колени и начала молиться перед урной с прахом мужа. Она просила прощения за то, что толкнула дочь к такому плохому поступку. И пока молилась, ей показалось, что она слышит голос мужа: «Сходи, повидайся с моим старым другом, Цзян Сяо-йен».

Вот ха-бу и пошла. И рассказала Цзяну о маме, о том, как испортился ее характер, как она грозит себя убить ради любви к революционеру! А потом спросила у старого друга гунь-гуня совета.

В тот день ха-бу и Цзян Сяо-йен заключили соглашение. Цзян согласился взять к себе непослушную дочь друга и сделать ее своей второй женой.

Когда я думаю об этом, то всегда задаю себе вопрос: почему же ха-бу не возразила? Почему не сказала: «Второй женой? Почему не первой?» Первой ведь уже не было в живых.

Но, возможно, бабушка радовалась тому, что решилась ее самая большая проблема. В общем, она согласилась на все условия. Вот так у Цзяна появилась красавица вторая жена, не рабыня и не дочь нищей семьи, а образованная девушка из некогда уважаемого семейства.

На следующий день мама увидела контракт. Она побежала к Лу и спросила, что ей делать. Может быть, они целовались. Может, даже плакали.

Я все же думаю, что мама была очень романтичной.

И Лу ей, должно быть, сказал:

— Сопротивляйся. Это единственный способ положить конец старой традиции заключения браков.

А потом наверняка поведал о юной бунтарке — прекрасной деревенской девушке. Ей велели выйти замуж за старика, которого она даже не знала. Она заявила родне: «Я хочу сама выбрать себе мужа, или вообще не пойду замуж». Отец так сильно на нее разозлился, что запер в сарае со свиньями. Каждый день она кричала, что не пойдет замуж за старика. И кричала так до самого дня своей свадьбы. Из сарая она вышла очень тихой и очень грязной, что понятно.

Ее мать и тетушки вымыли ее, нарядили, а потом усадили в свадебные носилки и заперли там. Они наняли шестерых мужчин, чтобы те донесли носилки из дома родителей прямо в дом того старика, который жил от них через деревню. Когда они прибыли на место, многие уже праздновали: играла громкая музыка, подавали хорошую еду. Люди смеялись и выкрикивали пожелания счастья. Потом они открыли носилки и стали звать невесту: «Выходи! Добро пожаловать!»

Ай-ай! Но невеста была мертва! Она повесилась на собственных волосах, привязанных к потолку повозки.

— Ты тоже должна сопротивляться, — говорил Лу маме. — Не просто ради любви, а ради своей страны.

Моя мать только и могла думать, что о бедняжке, повесившейся на собственных волосах. Она думала, что именно это имел в виду Лу под «сопротивлением». Она пошла домой, размышляя, хватит ли ей сил противиться судьбе и отваги, чтобы умереть ради любви. Через два дня мама покинула родной дом и стала второй женой Цзяна.

Да-да, она вышла за того человека, Цзяна, моего отца и твоего дедушку, состарившегося еще до моего рождения.

Мама узнала, что у него уже есть третья, четвертая и пятая жены. Слуги рассказали ей, что первая умерла от туберкулеза, а вторая покончила с собой, когда Цзян отказался повысить ее до положения первой. И теперь все говорили, что мама заменила мертвую вторую жену.

Вот так она и стала «дважды второй», и, хотя другие жены не рвались на ее несчастливое место, они ей очень завидовали. Они делали ее жизнь невыносимой просто из-за того, что она занимала высшее положение. Они твердили ей:

— Подумаешь! На самом-то деле ты дважды вторая, ты даже наполовину не так важна, как настоящая вторая жена!

Иногда мне кажется, что маму изгнали именно эти жены. Они мучили ее, жалуясь отцу каждый раз, когда она заказывала себе особый сорт лапши, издевались над ее любовью к модной французской обуви и дразнили за то, что она читает газеты, а они не умели читать. А еще они завидовали ее черным волосам, уверяя, что отец женился на ней только ради них. Наверное, именно поэтому она и остриглась — чтобы эти жены передрались из-за ее волос.

Но потом я думаю, что мама была достаточно сильной женщиной, чтобы противостоять этим женам. В общем-то во всех семьях жены вели себя именно таким образом: жаловались друг на друга и ссорились из-за любого пустяка. И я знала этих жен: Сань Ма, Сь Ма и У Ма — Третья мама, Четвертая мама и Пятая мама. На самом деле они были не такими уж и плохими. Но, например, Сань Ма, типичная уроженка Шанхая, всегда поддразнивала людей, казавшихся ей чересчур заносчивыми, и критиковала всё подряд, поэтому никто не догадывался, что ей нравится, а что — нет.

Возможно, мама сбежала, чтобы вернуться к Лу. Ну конечно, так и было. Она любила его с самого начала. И тот человек в кинотеатре, которого я видела накануне ее исчезновения, наверное, и был Лу, и они с мамой обсуждали ее предстоящий побег.

Должно быть, она все же стала революционеркой. Поэтому и взяла меня в город в тот день продемонстрировать все зло империализма в Шанхае, показать слишком липкое, слишком сладкое, слишком редкое и слишком грустное, научить тому, что узнала от Лу. А волосы отрезала в знак того, что она, как девушка в носилках, наконец обрела свободу.

Да, но если бы мама сбежала с Лу, значит, осталась бы жива, а значит, обязательно вернулась бы за мной, своей син ке! Она бы попыталась отыскать меня в школе, в той же, куда ходила сама. Она бы тайно приплыла на остров на лодке и спряталась за кустами, чтобы выскочить и сказать:

— Я пришла, чтобы взять тебя с собой. Познакомься с моим новым мужем.

И тогда я думаю, что моя мать сбежала насовсем, не в силах смириться с этим грустным миром. Может, она узнала, что Лу умер, читая газету, которую мы купили на Фучоу-роуд. Или другую, которую купила раньше. И прочитала, что его застрелили, убили, когда он учил крестьян читать. Многих революционеров убивали именно так. И горе напомнило ей об утерянной любви. Пока я спала в кинотеатре, она думала об этом и плакала. Когда мы искали ea-ea-ю, она переполнялась чувством вины, вспоминая, как не могла удержаться ни от того, чтобы съесть эту рыбу, ни от вступления в брак без любви. А пока я спала в кабинке рикши по пути домой, она мучилась от стыда за то, что привыкла к комфорту, к образу жизни империалистов, против которых боролся Лу. И, глядя на себя в зеркало в тот вечер, она ненавидела себя до тех пор, пока не исполнилась решимости очиститься раз и навсегда.

Отрезанные волосы символизировали, что обратный путь тоже отрезан. Она стала революционеркой и ушла в подполье, и ее руководители запретили ей видеться с людьми из прошлого. Она повиновалась им, поэтому не вернулась за мной.

Но потом я понимаю: нет, мама была не из тех людей, которые беспрекословно подчиняются приказам. Она всегда жила своим умом. И, может, им и руководствовалась, пока не запуталась окончательно. Может, дело было так: она выбежала из дома, охваченная безумием, не зная, куда идет.

А иногда я думаю, что мама отрезала волосы, чтобы стать монахиней. Ведь монахини из ее школы молились Иисусу, чтобы мама исполнила Божью волю. Так и случилось, и после этого у мамы не осталось собственной воли.

А порой я представляю себе, что маму из ревности похитил дух предыдущей второй жены моего отца.

Но случается, я начинаю думать, что те, кто утверждает, что моя мать внезапно заболела, умерла той же ночью и похоронена на острове Чунминдао, не лгут.

Я больше не знаю, какая из этих историй правдива и почему на самом деле мама ушла. Все истории одинаковы: в каждой полно боли. Всё правда, и всё — ложь. Я пыталась убедить себя, что прошлое позади, что нужно обо всем забыть. Я очень старалась в это поверить. Но не сумела.

Как я могу забыть цвет маминых волос? И почему я должна прекратить надеяться на новую встречу с ней?

Конечно, умом я понимаю, что она никогда не вернется, но все еще помню ее. И всегда представляю себе одно и то же: где-то в моем сердце есть маленькая комната, и там сидит девочка лет шести. Она ждет, горячо надеясь и веря безо всяких причин. Она точно знает, что настанет день, когда дверь распахнется. И этот день действительно настает: дверь раскрывается, и в нее вбегает ее мама. Из сердца девочки бесследно исчезает вся боль, потому что мама подхватывает ее на руки, поднимает высоко-высоко в воздух, плачет и смеется, смеется и плачет: «Син ке, син ке! Вот ты где!»

6. СЧАСТЬЕ ПИНАТ

Так вышло, что у меня не было мамы, которая посоветовала бы, за кого стоит выходить замуж. Не то что у тебя. Хотя иногда даже мать, как бы ни старалась, не может помочь дочери.

Помнишь того мальчика, жить без которого, как тебе казалось, ты не могла? Как же его звали? А, Рэнди. Не помнишь? Он был первым мальчиком, который обратил на тебя внимание. Ты как-то привела его домой на ужин.

Я видела, как ты улыбаешься всякий раз, когда он открывает рот, и что он не смотрит на тебя, когда говоришь ты. Ты тогда сказала: «Поешь?», а он не ответил: «Нет, нет, сначала ты, поешь сначала сама». Нет, он спросил, есть ли у тебя дома пиво. А ты так смутилась, что все время повторяла: «Прости. Мне жаль. Мне очень жаль».

Позже я сказала тебе: будь осторожна, будь очень осторожна. А ты удивилась: о чем это я? И я пояснила, что этот мальчик думает в первую очередь о себе и только потом о тебе, а позже ты можешь стать и третьей, и четвертой. Но ты мне не верила. И я добавила, что если ты сейчас то и дело говоришь ему, что тебе жаль, то позже и правда будешь сожалеть. И знаешь, что ты мне ответила? «Мам, ну почему ты все время думаешь о плохом?»

А я не думала о плохом! Я просто думала за свою дочь, которая сама за себя думать не могла.

Больше ты о нем не говорила, но я видела, что твое сердечко разбито. Твое доброе сердце старалось не дать кусочкам разлететься, чтобы я ничего не заметила. Вот я и не заикалась об этом. И ты тоже.

Я не собиралась напоминать тебе: «А ведь я предупреждала!» Нет, ничего подобного. Потому что мое сердце болело вместе с твоим. Я знаю, что такое доброе невинное сердце. Когда я была молода, у меня тоже было доброе сердце. Мне не хватало ума сказать себе при виде мужчины вроде Вэнь Фу: «Этот человек принесет мне только неприятности. Этот человек лишит меня моей чистоты. Этот человек станет причиной того, что я стану все время повторять дочери: “Будь осторожна”».

Когда я познакомилась с Вэнь Фу, он уже был влюблен в мою кузину, Хуачжэн, дочь Новой тетушки. Мы прозвали ее Пинат, потому что она была маленькой и пухлой, как две круглые скорлупки. И это ей следовало выйти за него замуж. А я теперь думаю: как могло случиться, что все пошло не так?

Остров Чунминдао стал мне домом почти на двенадцать лет. За это время я ни разу не виделась с отцом, даже когда меня отправили в пансион в Шанхай. И каждый раз, возвращаясь в дом дядюшки, я должна была вести себя как гостья, не смея ни о чем просить и ожидая, что кто-нибудь сам снизойдет до того, чтобы позаботиться обо мне.

Если я нуждалась в новых туфлях, то дожидалась прихода гостей. Им подавали чай на первом этаже. За чаем Старая и Новая тетушки вели непринужденные беседы, давая понять, что живут хорошо и беззаботно. И тогда я потихоньку выставляла старую туфлю всем напоказ. Иногда даже постукивала ногой. Старая тетушка бранила меня за это, но краснела от стыда, когда наконец замечала мой палец, выглядывающий из дыры в туфле.

Я никогда не ощущала себя частью этой семьи, но больше у меня никого не было. Не могу сказать, что со мной обращались жестоко, нет, но точно знаю, что меня ценили не так, как Пинат или моих кузенов. За ужином тетушки говорили Пинат: «Смотри, твое любимое блюдо!», а мальчикам: «Ешьте, ешьте, а то вас скоро ветром унесет». Мне никогда не доставалось такого внимания. Меня замечали только для того, чтобы отчитать за то, что ем слишком быстро или слишком медленно. Когда мы с Пинат возвращались из пансиона, дядюшка всегда готовил для нее небольшие сюрпризы: засахаренную сливу, деньги, перо павлина. Меня же он просто гладил по голове: «Уэй-Уэй, ты вернулась». И всё. Родной брат моего отца не мог найти для меня других слов.

Конечно, я обижалась. И даже сейчас, вспоминая об этом, чувствую обиду. Но разве я могла жаловаться? От меня ожидали благодарности. Дочь опозорившейся матери приняли в семью — и по всем канонам одним этим проявили незаурядную доброту. Родственники вовсе не желали мне зла, они просто обо мне не думали. Наверное, от этого было больнее всего. Они забыли, что у меня нет собственной матери, которая могла бы объяснить мне мои чувства и мечты. В этой семье я научилась ничего не ждать, но хотеть очень многого.

Но однажды все изменилось. Это произошло, когда мне исполнилось восемнадцать, во время Малого празднования Нового года[4], перед началом Больших празднований, когда все становятся на год старше. Возможно, по западному календарю это был 1937 год, перед началом войны.

Новый год — время, когда каждый может изменить свою судьбу. У нас не было Кухонного бога, как у тетушки Ду. Хотя мы и жили в деревне, но не слишком строго следовали традициям. Правда, я не помню, может, у слуг такие алтари и были. Но мы просили — и в шутку, и всерьез — везения на следующий год другими способами. В тот день я тоже мечтала о лучшей жизни.

Ну, что значит «лучшей»… Я не мечтала выиграть миллион долларов, как вы с вашей лотереей. Я просто глубоко в сердце надеялась, что в моей жизни что-нибудь изменится. Может быть, мне хотелось избавиться от одиночества. Наверное, и поэтому тоже все пошло так, как пошло, когда я встретила Вэнь Фу.

Мы праздновали Новый год совсем не так, как вы празднуете его здесь, в Штатах. Парады, шутихи, монетки на удачу для детей, развлечения, сплошные развлечения, — но для нас это была еще и пора размышлений. По нашим традициям, наступающий Новый год не должен застать в доме ни пылинки старого, прошедшего года, ни копейки долгов. Три дня с уст не должно слетать ни одного бранного слова — за это я особенно любила Новый год, потому что Старая тетушка не ругалась, что бы я ни делала. Но до или после этих трех дней — совершенно другое дело. Ты бы слышала ее крики!

Стоило солнцу встать в холодное утро последнего дня года, как до нас с Пинат донеслись тетушкины распоряжения слугам. Вымой это, вычисти то, не так, вот этак!

Мы с Пинат спали в одной кровати, но каждая располагала своим одеялом. В отличие от вас, американцев, мы обходились без постельного белья с простынями и пододеяльниками. Все было гораздо проще. Мы заворачивались в свои одеяла, как в теплые коконы.

В то утро кузина натянула одеяло на голову, чтобы поймать сбегающий от нее сон, но тут мы услышали голос Новой тетушки:

— Пинат, лентяйка, ты куда запропастилась?

Видишь, она звала только ее, а не меня. Это не от доброты ко мне, чтобы я могла еще поспать, нет. Она хотела, чтобы ее дочь встала и принялась учиться приводить дом в порядок. Мне, по мнению тетушки, эти навыки, необходимые будущей жене и хозяйке, не требовались. Но я наблюдала и училась сама, без ее указаний.

Я смотрела, как вытряхивают и выбивают особым образом хлопковую набивку одеял, как стирают и отчищают от грязных пятен чехлы. Ножки столов следовало натирать маслом до сияния. В комнатах всю мебель надо было отодвигать от стен, чтобы видеть, где скопилась грязь, пауки сплели паутины и оставили следы мыши. А еще Новая тетушка подавала нам пример того, как надо распекать слуг:

— Ты сказала, что здесь уже чисто, тогда почему тут грязно?

А потом я наблюдала за Старой тетушкой на кухне. Она велела поварам нарезать больше мяса и овощей, потом проверила все домашние запасы. Приподняла крышки на кувшинах с арахисовым маслом, соевым соусом и уксусом и принюхивалась ко всему по очереди. Пересчитала рыб, плавающих в деревянной кадке, уток и цыплят во дворе. Потыкала в липкие колобки из риса, наполненные финиковой пастой, чтобы выяснить, достаточно ли их подержали на пару. Отругала одну помощницу кухарки за то, что та плохо сняла жир с куриного бульона, другую — за то, что неправильно нарезала кальмара:

— Бестолковая девчонка! Он должен сворачиваться в мячик после того, как ты бросаешь его в воду, а не до! Ты превратила его в ветошь! Это к несчастью!

Я старательно запоминала все эти уроки на будущее. И очень старалась передать их тебе, но ты никогда не слушала. Ты говорила: «Скучно. Слишком хлопотно. Я лучше пойду и съем гамбургер в “Макдоналдсе”».

Да, да, ты это говорила! Видишь, как я жадно всему училась? Я с самого детства знала, что все должно выглядеть хорошо, быть вкусным и служить на благо. Тогда все вокруг тебя прослужит долго, удовлетворит твой аппетит и наполнит твою память на долгие годы.

Что же еще происходило в тот день? Ах да, работали не только слуги: каждый из нас получил свое задание. Мне полагалось разобрать одежду всей семьи. Целую неделю я этим занималась: перебирала, зашивала и штопала дырки, подвязывала распустившиеся нитки, убирала все признаки «неудачи», трещащего по швам благополучия. И в то утро я очень торопилась все доделать, чтобы мы с Пинат могли пойти на рынок.

Накануне Новая тетушка дала нам денег на подарки, которые продавались на специальных прилавках. Мне она денег не доверила, всё отсчитала в ладонь дочери, хотя я была на год старше. Подразумевалось, что Пинат со мной поделится. Но я слишком хорошо знала, чем кончится дело: кузина либо быстро спустит всё на свои желания, либо будет цепко держать деньги в своей руке, пока я не опозорюсь толстыми намеками.

— Вы обе, поскорее заканчивайте с делами и отправляйтесь, — сказала тетушка. — Но помните: даже балуя себя, будьте бережливы! — Это означало, что мы должны торговаться и сбивать цену. — И не позволяйте братьям есть слишком много сладкого. — А это означало, что нам надо взять с собой Маленького Гуна и Маленького Гао, которым сравнялось десять и одиннадцать.

С охапкой вещей я вышла во двор, надеясь посидеть на скамейке и помечтать в тишине, но увидела на лужайке Лао Гу, старшего слугу. Он объяснял подчиненным, что из утвари нуждается в починке, и указал на темный плетень, окружавший наш дом, как большое решето для жарки в масле. Один из работников качал головой, сунув руку в дыру, которую Маленький Гун проделал две недели назад, катаясь на своем новом велосипеде.

Лао Гу стал показывать на разные части дома:

— По Старому Востоку надо исправить это. По Новому Западу — вот это.

Он так называл две половины нашего дома.

В Старом Востоке все жили, спали и готовили, рождались дети и умирали старики. У этого большого одноэтажного здания в китайском стиле имелся собственный квадратный дворик, куда были обращены все двери и окна. Самые важные помещения выходили окнами на восток: кухня с одной стороны, дядюшкина спальня и гостиная — с другой.

Новый Запад достроили позже, около пятидесяти лет спустя, когда семья разбогатела на западных деньгах, торгуя шелковой нитью на бархат, гардины и ковры. В полном соответствии со своим именем здание — двухэтажное, с тремя трубами, торчащими из крыши, — смотрело на запад. По словам Старой тетушки, его построили по образу и подобию одного шикарного английского особняка. Но с каждым годом к фасаду что-нибудь пристраивалось, и со временем все самое красивое оказалось закрыто, поэтому Новый Запад стал напоминать старое крестьянское жилище.

Именно туда я и отправилась — вверх по деревянным ступеням крыльца, на террасу, надеясь найти там тихое местечко. Дядюшка пристроил террасу около десяти лет назад. На следующее лето Старая тетушка зашила ее сеткой, чтобы защититься от насекомых. Несмотря на это, некоторым все равно удавалось пробраться в дом, но там их резво настигала тетушка, вооруженная тапком. Поэтому сейчас сетку украшали высохшие останки комаров и стрекоз, трепещущих прозрачными крыльями. Все было трачено ржавчиной, входная дверь сильно скрипела: «И-и! И-и!» Мне показалось, что я попала внутрь большой ловушки для сверчков. Не самое лучшее место для размышлений о будущем.

Поэтому я ушла с террасы в оранжерею, мое тайное укрытие, где пряталась все детство. Предварительно я заглянула туда, чтобы убедиться, что там никого нет Окошко я протирала осторожно, словно касаясь века спящего ребенка. Внутри было пусто, как и много лет до этого дня.

Сначала дядюшка пристроил оранжерею к южной стене Нового Запада, куда падало больше всего солнечного света. Она напоминала выдвинутый ящик, который так и бросили открытым. Некогда дядюшка хвалился, что оранжерея — «хобби» британских джентльменов, которые выращивают розы, орхидеи, роскошные и бесполезные, к тому же очень недолговечные растения. Он всегда использовал английское слово «хобби», ведь в китайском языке не существует обозначения того, чем занимаются ради того, чтобы убить время и потратить деньги. Не знаю, почему дядюшка решил подражать в этом иностранцам. Можно подумать, все западное было хорошим, а все китайское — плохим! Каждый год дядюшка находил себе новое хобби, и Старая тетушка кричала на него, называя хобби ха пи — «пускать кишечные газы», чем подчеркивала, что считает затеи мужа бессмысленными.

Устав от оранжереи, дядюшка заинтересовался собачьими бегами. Он купил борзых и морил их голодом, чтобы бегали быстрее. Когда собаки передохли, он обзавелся ружьями и стал стрелять по голубям. По настоящим голубям, потому что глиняные цели стоили слишком дорого. После этого настал черед курительных трубок и табака, от которого дяде становилось плохо, английских книг в кожаных переплетах, которые он никогда не читал, а потом — насекомых, пришпиленных булавками. Ну, этим он мог бы заниматься и на своей террасе.

Оранжерея была первой дядюшкиной забавой, и после того как он ее забросил, помещение использовали только для хранения ненужных вещей. Когда Новая тетушка сломала стул, усевшись на него, его отправили в оранжерею. Когда дядюшка утомился от шумных ружей и насекомых — их перенесли туда же. Когда Старая тетушка стала ругаться, что дядюшка накопил слишком много портретов неизвестных предков и памятных свитков, они тоже были снесены в оранжерею. Именно туда попадали вещи, которым больше нигде не могли найти места. В детстве я часто сидела на сломанных стульях, трогала ружья, представляя, как они грохочут, и представляла, как пью чай с воображаемыми родственниками. Каждый год там появлялись новые вещи, оказавшиеся никому не нужными, и я все это разглядывала.

Однажды, лет в девять или десять, я нашла портрет красивой женщины в простом синем платье. Ее волосы были убраны назад, она смотрела прямо перед собой, но так мрачно, что я едва ее узнала.

— Мама? — позвала я, и правда понадеявшись, что она взглянет на меня.

Я представила, как она выбирается из рамы, и спрашивает:

— Уэй-Уэй, сокровище, что это за место, где так много маленьких окошек?

И мне стало понятно, что только в этой оранжерее, на складе для ненужных вещей, нам с мамой и место. Даже потом, когда я выросла, это ощущение никуда не делось. В общем, именно там я зашивала одежду перед Новым годом.

Я возилась с вещами кузенов — эти мальчишки прямо-таки нарочно падали, оставляя огромные дыры на коленях и локтях! А сколько было пятен! Я решила, что большая часть их одежды уже не годится ляп починки, и подумала, не отдать ли ее слугам — не для штопки, а для их детей. А если Старая тетушка станет браниться, я скажу ей, что лишь пеклась о благополучии моих кузенов и о том, что они обречены скитаться по дорогам, прося подаяние, если будут надевать такие обноски. А потом я улыбнулась, вспомнив, как специально оставила маленькую дырочку в одной из кофт Старой тетушки. Может, она потихоньку лишится своей силы?

Что ты смеешься? Ты думала, твоя мать всегда была паинькой? Что я не знала, как проказничать так, чтобы об этом никто не узнал? Как ты, когда прятала эту грязную книжку «Над лопастью поржи»[5]? Но я-то понимала, что ты не Библию читаешь.

В твоем возрасте я поступила так же: спрятала в корзинку с рукоделием роман о любви под названием «Чинь Пин Мэй», запретную книгу. Сестра Момо в нашем пансионе сто раз говорила, что ее читать запрещено. Ну я и одолжила эту книжку у девочки по прозвищу Крошка Ю, которая тоже всегда делала именно то, что ей запрещали. Она пояснила, что эта книжка про секс: что нравится мужу, что жене, что мужу нравится больше, чем жене, как часто супругам надлежит исполнять свой долг. Еще Крошка Ю предупредила, что в книжке много иносказательных выражений, таких как «нефритовая пещера», «играть на флейте», «дождь и облака», вот только не стала объяснять, что именно они значат. Сказала, что я прочитаю и сама все пойму.

Так что в то утро я читала книгу, стараясь отыскать эти тайные значения. Однако, прочтя первые десять страниц, я не нашла в ней ничего из ряда вон выходящего. Только повторение того, чему меня учили: как важно уметь подчиняться, какие дары дарить людям в зависимости от их положения, как сделать так, чтобы твои родные были довольны, и почему не стоит думать только о себе и о мелочах этого бренного мира. Но потом я подумала, что, может быть, эта книга похожа на головоломку, а я слишком невинна, чтобы понять ее истинный смысл. Вдруг описание красивых сосен и есть то самое иносказание? И почему здесь написано о мужчине, получившем от чужой жены два пирожных к чаю? Что-то с этим не так. Почему именно два пирожных? Почему не одно? А что изменилось бы, если бы она дала ему два апельсина?

Я не успела как следует обдумать эти вопросы, потому что до меня донесся голос Пинат:

— Уэй-Уэй? Ты где, глупая?

Я чуть было не проигнорировала ее, как часто делала в детстве, но потом вспомнила: рынок! Спрятав книгу между двумя рядами горшков, я взяла корзинку с рукоделием и поспешила на зов.

Пока мы шли в свою комнату, чтобы переодеться, Пинат еще раз проговаривала, к каким торговцам пойдет и что купит. Скорее всего, бумажных марионеток или фонарики в форме животных для братьев, хорошего чаю для старших и маленькие кошельки для мелочи для других кузин, дочерей Старой тетушки, которые приедут к нам на празднование Нового года. А потом мы вместе решили купить красивые заколки в виде цветов для волос. И, конечно, зайти к предсказательнице, чтобы узнать, что нас ждет в новом году.

— Не пойдем к той женщине с кривыми зубами, — сказала Пинат. — В прошлом году она напророчила мне всякие ужасы: мол, скверные черты моего характера усугубят все плохое, что может случиться.

Я тоже припомнила слова гадалки: она назвала мою кузину овцой, спасающейся только своей толстой шкурой. И посоветовала в год Крысы вести себя осторожно, иначе кто-нибудь прогрызет ее мех и выставит ее грехи на всеобщее обозрение. Пинат разозлилась и потребовала вернуть ей деньги. А когда гадалка отказалась, раскричалась так, что ее услышали все окружающие:

Эта женщина меня обманула! Дала плохое предсказание! Не ходите сюда! Здесь вы не найдете удачи!

Я стыдилась и недоумевала: откуда эта предсказательница столько знает о моей кузине?

— Пусть в этом году, — объявила Пинат, — мне расскажут только о будущем муже и его семье.

И она принялась прихорашиваться. Для начала собрала накрученные волосы набок — как на картинке в иностранном модном журнале. Я чуть язык не стерла, пытаясь объяснить, что эта прическа ей не идет, но кузина, как всегда, не обратила на меня никакого внимания. Затем она долго выбирала платье, а потом и шубу.

У Пинат, любимицы семьи, было много хорошей одежды, в основном сшитой в Англии и Франции и купленной в дорогих магазинах в Шанхае. Одну ее шубу, из черного каракуля, с жестким отложным воротником, украшал палантин из подбитой парчи. Но когда Пинат застегивала все потайные крючки, полы падали ей прямо до лодыжек, и она почти не могла в ней ходить, разве что крохотными шажками. Смех один!

Однако кузина решила надеть именно эту шубу, а к ней новую пару обуви на шпильке. Этот наряд мог ослепить роскошью односельчан, которые считали себя счастливчиками, если у них находился отрез ткани на новые штаны. Но настал канун Нового года — время хвастаться достатком.

Мы считались богачами — конечно, только по меркам нашего островка. В деревушке вроде Речного Устья, где мы жили, — полмили в длину, четверть в ширину, дорога в порт и несколько магазинчиков, обычно был только один зажиточный дом, ну, и еще парочка людей среднего достатка. Почти все остальные ее жители прозябали в бедности.

По-моему, неправильно, когда во всей деревне только одна семья благоденствует, а другие бедствуют. Но так уж было принято в те времена: никто не задавал вопросов, люди просто смирялись со своей судьбой. Таков был Китай.

Многие из этих бедняков работали на нашей ткацкой фабрике, поэтому не голодали. Они жили в маленьких глиняных домиках, которые снимали у моей семьи. У них не было своей земли, им принадлежала только грязь, которая собиралась на их половицах. Но раз в год их приглашали на роскошный праздник, устраивавшийся в доме дядюшки. У них было хотя бы это — большой пир через три дня после Нового года.

Собираясь на рынок, я, конечно, не думала об этом, а, как и Пинат, наряжалась. Я надела красивую длинную юбку с яркими красными лентами, лучшую теплую куртку и, словно взрослая женщина, скрутила узлом свою косу.

Вдруг Пинат вышла из комнаты и стала тихо красться по крытому коврами полу коридора. Они прислушивалась к звукам, доносившимся со двора: ее мать все еще кричала, раздавая указания. Вернувшись, Пинат выдвинула ящик и вынула сверток из белой рисовой бумаги, перевязанный красной ленточкой. Оттуда она достала три округлые коробочки разного размера и села перед зеркалом. Пудра! За минуту она нанесла на свои пухлые щеки и маленький нос толстый слой тонкой белой рисовой пудры.

— Ты похожа на чужеземное привидение, — тихо сказала я и прикусила язык.

Я сильно испугалась — и за себя, и за нее. Ведь я была старше, и Новая тетушка могла отругать меня за то, что я плохо присматриваю за ее дочерью. Но если бы я сделала Пинат замечание, то получила бы нагоняй уже от Старой тетушки.

— Ты кого отчитываешь? — спросит она. — Ты за собой следить сначала научись!

Так что я лишь смотрела, как Пинат вытащила вторую коробку, уже поменьше, с перламутровой крышкой. Это оказалась помада, и кузина накрасила губы ярко-красным цветом.

— Ого, теперь твой рот похож на зад обезьяны! — подразнила я ее в надежде смутить.

Но Пинат открыла последнюю коробочку и стала листать свой модный журнал. Глядя на картинку с улыбающейся кинозвездой, она быстро нанесла по два темных мазка над и под глазами и нарисовала толстыми линиями брови, которые напоминали огромные ноги кузнечика.

Кузина проделала все это, чтобы стать хорошенькой, но меня она пугала. Когда Пинат опускала глаза, темные мазки на веках напоминали черные глаза демона, смотрящие в упор.

Хорошо еще, что, спрятавшись за высоким воротником шубы, кузина проскочила по темному коридору до того, как кто-либо заметил ее новое лицо. Я зашла за Маленьким Гуном и Маленьким Гао и вывела их на дорогу. При виде старшей сестры мальчики засмеялись — сначала тихо, а потом и во весь голос. Они хохотали, пока Пинат не подошла к ним и не отвесила каждому по затрещине. Заверещав, мальчишки отбежали, но тут же вернулись и начали показывать на сестру пальцами.

Обычно мы доходили до рынка за десять минут, но в тот день на дорогу ушло почти сорок. Пинат делала три шага на один мой, и когда нас нагоняли деревенские жители, они сначала останавливались, чтобы поглазеть и поклониться, а потом со смехом шли дальше. Ой! Видела бы ты тогда Пинат! Она гневно пыхтела, словно королева, чьи слуги сбежали с ее повозкой. И даже пудра не скрывала того, как она покраснела. Вот посмотри на мою кожу. Она и сейчас еще гладкая. В молодости я не пользовалась никакой косметикой. Мне она была не нужна: ни темных точек, ни шрамов, ни других отметин. Многие говорили, что у меня счастливое лицо. Так зачем же было его замазывать? Пойдем на кухню, попьем чаю. И я расскажу, как Пинат изменила мою удачу на Новый год.

Было уже одиннадцать утра. На рынке собралось полно народу, торговля шла полным ходом, и от всего этого я пришла в еще больший восторг. В тот день даже женщине, торговавшей супом перед своим домом, не приходилось кричать: «Вонтон! Попробуйте лучший вонтон!» Оба столика были заполнены людьми с раскрасневшимися щеками, которые склонялись над дымящимися тарелками. А еще с дюжину сидели на корточках, пристроив тарелки на коленях.

Мы прошли привычные ряды с овощами и фруктами, яйцами и живыми курицами. В тот день фрукты казались мне ярче и крупнее, а курицы — более бойкими, чем обычно. Повсюду висели красные плакаты с надписями, громыхали шутихи и кричали дети, чьи матери тянулись за грушами и апельсинами, помело и хурмой. Маленький Гун и Маленький Гао наблюдали за танцем мартышки, а когда представление закончилось, бросили на землю пару мелких монет. Мартышка подняла их, попробовала на зуб, чтобы убедиться, что они настоящие, сняла перед мальчишками шляпу и отдала монетки хозяину. Тот угостил артистку двумя сушеными ящерицами, которые были тотчас с хрустом съедены. Мы все зааплодировали.

Потом Пинат нашла предсказательницу, которая ей понравилась: толстушку с широкой улыбкой, заявлявшей, что она знает все на свете про любовь, брак и богатство. Табличка перед ее палаткой гласила, что хозяйка обладает самыми счастливыми палочками для гадания, изучила все счастливые числа и брачные комбинации, умеет вычислять лучшие дни для заключения выгодных сделок и владеет способностью изменять несчастье на поразительное везение. И всё с гарантией.

— Ах, сестренки! — сказала она нам и похлопала себя по животу. — Видите, какая я стала толстая и богатая, пользуясь собственной мудростью? Я занимаюсь своим делом вовсе не для того, чтобы заработать на жизнь, нет! Это Богиня милосердия просит меня об этом, чтобы я могла занять достойное место в следующей жизни! Так что мои добрые рекомендации идут нам всем на пользу. Заходите, сами увидите!

А затем предсказательница сделала кое-что невероятное.

— Твое счастливое число восемь, да? — спросила она у Пинат.

И та вспомнила, что она родилась в восьмом месяце, что ее восьмой год был самым счастливым, и как только наступит Новый год, ей исполнится восемнадцать. И, с полуоткрытым ртом и половиной денег, которые дала ей Новая тетушка, Пинат купила предсказание, обещавшее, что в течение года она выйдет замуж за мужчину, которым будут довольны оба ее родителя. Ее свекровь окажется редким сокровищем, а дом — настолько богатым, что мечтать о большем не потребуется. Ну и конечно, Пинат родит одного за другим много детей.

— А как будет выглядеть мой будущий муж? Не слишком старый, надеюсь? — капризно осведомилась кузина. — И где живет его семья? Мне придется навсегда застрять здесь, в Речном Устье?

Гадалка взяла еще одну гадательную палочку, посмотрела на нее и нахмурилась. Еще одна палочка. И еще один хмурый взгляд. И еще, и еще.

— Хм, — наконец сказала она. — Твой муж молод, всего на пару лет старше тебя. Но твоя будущая семья живет неподалеку отсюда, во всяком случае, так я вижу. Все не так уж плохо, но, возможно, я сумею кое-что для тебя изменить.

Получив еще денег, женщина написала на красной бумаге имя Пинат, дату ее рождения и дату гадания, а сверху положила другой листок с каким-то стихотворением.

Приходит счастье

Из недалека,

Но ведет до Японского моря.

— Что это значит? — спросила кузина, прочитав.

— Видишь вот это? — Женщина поднесла листок к глазам и указала на слова «недалека» и «счастье». — Это местный мужчина, за которого ты должна была выйти замуж, но я его прогнала и послала к кому-то другому. — А потом она указала на «Японское море». — А это значит, что твой новый муж живет где-то далеко, не в другой стране, конечно, но не на этом острове. Может, на севере, в Янчжоу.

На лице Пинат появилась отвратительная злая гримаса.

— Ну, или поближе, в Шанхае, — спохватилась гадалка. Увидев, что Пинат улыбается, она добавила: — Да, именно так, я вижу. И ты станешь очень богата. Пять сыновей, и все толковые. И никаких других жен, ты будешь единственной.

Гадалка положила оба листочка бумаги вместе с деньгами Пинат на золотистый поднос и поставила его перед статуей Богини милосердия.

— Все, тебе больше не о чем волноваться, — сказала она, перевела взгляд на меня и улыбнулась: — Но что насчет тебя, младшая сестренка? Чувствую, в твоем будущем тоже есть муж.

Она внимательно всмотрелась в мое лицо, и у нее отвисла челюсть.

— Ай-ай-ай! Смотри, тут есть проблема, я вижу уже сейчас, сидит как раз над твоим глазом! Вот эта маленькая точка, она может превратить все, на что упадет твой взор, в непроглядную черноту!

И она показала на родинку прямо у меня над глазом, под бровью.

— Я могу это исправить, — быстро сказала она. — Разумеется, непросто найти защиту от такого серьезного проклятия, но я могу это сделать. И все исправится перед наступлением Нового года. Решать тебе. — Она написала число, сумму, которую я должна заплатить.

Однако Пинат уже тащила меня за локоть прочь, говоря, что слышала о прилавке, где торгуют импортными шоколадками, сделанными в форме двенадцати животных — символов гороскопа. Конечно же, мне хотелось услышать предсказание своей судьбы, получить амулет и избавиться от проклятия. Но как мне было сказать об этом в такой толпе! «Пинат, дай мне денег, я тоже хочу хорошего мужа»?

Кто знает, может, эта гадалка и не сумела бы изменить мою судьбу. Может, она пользовалась самыми обыкновенными трюками и не сказала ни слова правды. Но все, что она предрекла мне, сбылось: ко мне приближалась беда, а я ничего не сделала, чтобы не дать этой родинке залить чернотой все, что видели мои глаза. Да и все остальное тоже сбылось: моя кузина не вышла за местного парня, которого ей прочила первая ее судьба. Она вышла замуж за мужчину из Шанхая. А знаешь, что случилось с тем, кого Пинат прогнала прочь с помощью того стишка? Он достался мне.

Нет, я не суеверна, просто рассказываю, как все было. И почему ты говоришь, что удача и счастливый шанс — одно и то же? Шанс — это первый шаг, который ты делаешь, а удача — все, что следует после. Вы неверно понимаете слово «шанс», в таком смысле оно годится только для оправданий. Если ты не используешь свой шанс, то получишь чужую удачу, чужую судьбу. А если тебе достается плохая судьба, то тебе нужно воспользоваться следующим шансом, чтобы изменить ее с плохой на хорошую. Все ведь связано между собой.

Откуда я это знаю? Ну, посмотри сама: были произнесены слова, потом случилось именно то, что было сказано. Мы потеряли Маленького Гуна и Маленького Гао и нашли Вэнь Фу. Я ничего не сделала, чтобы это изменить, и вот что случилось дальше.

Мы обошли весь рынок в поисках Маленького Гуна и Маленького Гао. Пинат ругалась так, словно они были рядом:

— Негодные мальчишки, вечно попадаете в неприятности! Почему не слушаетесь старшую сестру?

Мы переходили от одного прилавка к другому, проталкиваясь сквозь толпу и шаря глазами по лицам, вместо того чтобы рассматривать всякие интересные мелочи.

Наконец мы их нашли. Они стояли в переднем ряду толпы, ожидающей представления. Зрители собрались на огороженной с помощью веревок площадке, перед которой была импровизированная сцена. Над ней висела вывеска: «Новогоднее представление в честь божества деревни. Должники тоже могут присоединиться».

— Помнишь, так же, как в прошлом году? — сказала я Пинат, и мы решили остаться вместе с мальчиками и посмотреть.

Это шуточное представление жители деревни по давней традиции устраивали в последний день года.

В старину, если тебе кто-то не вернул долг, ты мог догнать должника и заставить расплатиться. Но разрешалось это только до последнего часа последнего дня года, перед наступлением нового. Поэтому хозяева домов и земель, сдаваемых внаем, вечно гонялись за бедняками до самой темноты. И единственным укрытием, доступным несчастным, было именно это огороженное веревкой пространство, где разыгрывалось представление, посвященное божеству деревни. Пока человек стоял внутри, с него никто не мог ничего потребовать.

Конечно, должнику все равно полагалось рассчитаться до конца года, и это честно и справедливо. Но сейчас мы пришли развлекаться, и люди за веревками не были должниками. Их заманили туда, чтобы сделать частью представления.

Помню, словно это произошло вчера: громкий бой барабанов, звон музыкальных тарелок, появление на сцене актеров в дешевых костюмах. Вот идет старуха, метя дорожку и оплакивая пропавшего сына, который стал бандитом. Чуть поодаль над морскими волнами взлетает дракон, и его хвост тоже движется волнами. Дракон кричит, что он голоден и ищет корабли, полные жадных людей. Так две оперы смешали в одну. Ужас!

Вдруг актеры прекратили играть: из толпы зрителей выпрыгнул нищий в рваной куртке и бросился на сцену. Он обежал старуху и дракона, схватил метлу и хвост чудовища и закричал, обращаясь к кому-то позади себя:

— У меня нет ваших денег! Клянусь!

Тогда из толпы зрителей выпрыгнул еще один мужчина, держащий высоко над собой лампу.

— Ах! — выдохнули зрители. — Это злой домовладелец!

Второй персонаж тоже бросился на сцену и трижды чуть не поймал нищего: за волосы, за ухо, за драную полу куртки. Но всякий раз тому удавалось увернуться, а зрители заходились смехом от облегчения.

Актриса, игравшая старуху, притворялась раздраженной.

— Хватит! Тихо! — кричала она. — У нас тут важная постановка!

И когда двое мужчин снова поравнялись с ней, она швырнула в них метлой, но промазала. Бах! Она попала дракону по хвосту! Новый залп хохота! Затем мужчина, двигавший хвост дракона, выглянул из-под него, потер голову и спросил:

— На чем я остановился?

Публика засмеялась еще громче.

Потом послышались новые крики:

— Пропустите! Посторонитесь!

И двое из зрителей принялись расталкивать всех вокруг.

Мгновение спустя нищий сбежал со сцены, нырнул в публику головой вперед, трижды перекувыркнулся и приземлился в безопасной зоне, огороженной веревками. Толпа зааплодировала. Теперь злой землевладелец был по другую сторону веревок. Он топал ногами, а толпа над ним насмехалась.

Маленький Гун и Маленький Гао не уставали от этого представления, хотя мы посмотрели его трижды подряд. Нищего играли каждый раз разные акробаты, а злого землевладельца — один и тот же. В самом конце богатей так разозлился, что разбил свою лампу на две части и заявил, что отправляется домой.

— Можешь забыть о своем долге! — крикнул он напоследок.

И все вокруг возликовали, будто тоже от этого выиграли.

Но, уходя, землевладелец неожиданно развернулся и обратился к публике:

— Да, я ухожу, это правда. Но все вы теперь должны проявить новогоднюю щедрость к этим замечательным актерам!

И выступавшие тут же смешались с публикой, держа в руках миски для подаяний. А парень, игравший хвост дракона, стал жаться к Пинат. Вот он и оказался Вэнь Фу. Должно быть, он решил, что Пинат даст ему хорошие чаевые, потому что рассматривал ее дорогую одежду и называл ее «щедрой дамой».

Вот что я тебе скажу: Вэнь Фу не был красавчиком, поглядев на которого любая девушка сказала бы: «Хочу за него замуж». Нет, он был не такой, как твой отец. Зато умел мгновенно приковать к себе внимание. Он был необычайно самоуверенным и очень смелым. Когда он говорил «щедрая дама», его голос звучал искренне, но выражение лица было явно шутливым: черепаховые глаза почти не моргали. Он не отводил взгляда и широко улыбался. Он был, как это вы здесь называете, обаятельным.

Потом выяснилось, что мы обе заметили еще кое-что. Наш новый знакомый, судя по его манерам, вырос в хорошей семье. С ним не приходилось разговаривать свысока. Он был элегантен, на нем отлично сидела одежда западного покроя: рубашка с широким воротником, расстегнутая на шее, брюки с узким ремешком и отутюженными манжетами, похоже, сшитые на заказ. Густые блестящие волосы были аккуратно подстрижены, а не торчали в разные стороны и не обкромсаны, словно по линейке, как у крестьянина.

А еще нам обеим понравились его брови: широкие и красивой формы, как две кисточки для туши. И зубы у него были красивые: все на месте, здоровые, ровные.

Он протянул к нам свою миску для сбора пожертвований. И спокойно, искренним тоном произнес:

— Это не для меня. На госпиталь, который мы строим в южной части острова.

С озабоченным выражением лица — брови чуть насуплены и приподняты — он посмотрел на Пинат, потом на меня. Мне тут же стало стыдно, что у меня нет денег, поэтому я наградила его суровым взглядом, как будто говоря, что ему не следует нас беспокоить. Пинат же улыбнулась.

Изображать дракона — тяжелый труд, — сказала она и дала ему несколько монет.

Мы развернулись и собрались уходить, но Вэнь Фу уже обратился к кузенам:

— Эй, маленькие братья, у меня есть для вас несколько счастливых банкнот.

Он вынул из кармана два красных конверта и дал их мальчикам.

Те сразу же их открыли и нашли там конфеты в виде монет в золотистой обертке.

— Они настоящие? — воскликнул Маленький Гао, глядя через одну конфету на солнце.

А потом оба почтительно сложили конфеты обратно в конверты.

— Спасибо, дядя, — сказал каждый из них.

— Видели, как хорошо я управлялся с хвостом дракона? — спросил мальчиков Вэнь Фу. Те, смущенно улыбаясь, закивали в ответ. — А хотите посмотреть всего дракона?

И мальчишки отбросили всякую стеснительность, запрыгали от радости и кинулись на сцену. Вэнь Фу посмотрел на Пинат, на меня и пожал плечами, словно у него не было выбора.

Весь остаток дня он следовал за нами. Вернее, водил мальчишек, показывая им самые разные аттракционы: петушиные бои, игру, где деревянные лодочки затапливали песчаными бомбами, прилавок, на котором, по утверждению продавца, продавались клыки тигра. А нам с кузиной приходилось следовать за ними. Конечно, сначала мы протестовали:

— Не надо, вы и так уже потратили на нас столько сил и времени.

Но, думаю, втайне мы обе считали его замечательным. Мы вздыхали, якобы неохотно смиряясь, а затем хихикали, потому что не знали, как еще выразить свой восторг.

Он нес наши покупки и тратил собственные деньги на приятные мелочи для мальчишек. Даже пытался порадовать и нас с Пинат, когда мы засматривались на что-нибудь на прилавках: купить бумажного дракона на веревочке или шоколадную конфету в форме овцы, от которой кузина не могла отвести глаз.

— Не надо этого делать! — протестовали мы.

А может, протестовала лишь я. Пинат же только улыбалась.

Понимаешь, я не приняла ни одного подарка у Вэнь Фу. А она приняла. Сказала, что соврет матери, будто купила их сама, ловко поторговавшись. Но я знала, что это неправильно, и дело не во лжи, а в том, что нельзя принимать подарков от мужчины. Об этом существует много мудрых высказываний. Мол, прими только одну конфету, и вся твоя жизнь будет горькой. Вкуси запретной сладости, и у тебя прохудится живот.

И я своим глазами видела, что в этих высказываниях есть мудрость. Что-то уже происходило. Вэиь Фу подмигивал Пинат, его похожие на кисти брови так и танцевали на лице. Так прошел весь день.

У вас в Америке есть специальное определение тому, что тогда Вэнь Фу сделал с Пинат: он вскружил ей голову. Именно так. В конце дня, когда она стала жаловаться, что у нее ноги болят так, словно ходят по горящим углям, он нашел крестьянина, который за несколько монет дал напрокат свою деревянную тачку. Затем, выстлав пыльное дно своей курткой, пригласил мою хихикающую кузину прокатиться на личной повозке. А по дороге до дома, толкая тачку, он пел ей песни: грустные, веселые, о тайных садах и темных пещерах. А я все шла и думала, не эти ли слова упоминаются в «Чинь Пин Мэй»?

К этому времени почти вся пудра с лица Пинат осталась на воротнике ее шубы, и я видела, что ее щеки почти так же красны, как мои. Она была счастлива. А у меня холодело сердце — очень неприятное чувство.

Понимаешь, каким он был? Всегда все делал на публику, напоказ. Всегда старался очаровать.

Мужчина с действительно хорошими манерами нашел бы рикшу, втайне заплатил бы водителю и отправил нас домой. Или проявил бы заботу, пригласив девушку и ее кузину отдохнуть в чайной и предложив незатейливые угощения. Он никогда не стал бы говорить о ногах девушки: какие они, дескать, маленькие и изящные, неудивительно, что они устали. Стоящий мужчина не стал бы показывать свои предпочтения, чтобы сердце одной девушки наполнилось гордыней, а второй — завистью. И в любом случае не попросил бы ничего у девушки в награду за уделенное ей внимание.

Но Вэнь Фу довез Пинат до дома и увидел, какой он большой. Увидел объявления о готовящемся празднике. И попросил разрешения прийти через четыре дня, на третий день первого месяца лунного Нового года, чтобы выразить свое уважение Пинат, ее родственникам и, разумеется, мне.

На следующий день наступил Новый год. Все изображали счастье и доброжелательность, крича: «Долгих лет жизни этой семье! Десять тысяч поколений!», «Уважения и высочайшего положения!», «Богатства!» Все в таком роде — бессмысленные, но дружелюбные поздравления.

Особенно радовались слуги, потому что в тот день не работали. Угощения — холодные закуски и сладости — уже были приготовлены, и никому не приходилось прикасаться к ножам и раздавать приказы и распоряжения.

Мы с Пинат разговаривали о Вэнь Фу, гадали, придет ли он через три дня, пытались представить, каков его дом на другой стороне острова и может ли его мать оказаться настоящим сокровищем. А я ни словом не напоминала кузине о стихотворении, которым она прогнала прочь шанс брака с этим местным парнем.

На следующее утро Пинат проснулась в слезах. Она сказала, что должна отказаться от встречи с Вэнь Фу.

Как же она посмеет с ним встретиться? Он увидел ее во всей красе, воплощением блеска, с напудренным лицом, с напомаженными губами, в самой лучшей одежде. Она никогда не сможет накраситься и так одеться в присутствии родителей. Ей нельзя пока зывать Вэнь Фу, как она выглядит без всего этого.

Я попыталась объяснить ей, что он, наоборот, найдет ее более привлекательной, и сделала это не только из любезности. Это было действительно так. Если уж кузина понравилась ему с этой раскраской, которая делала ее смешной, то как могла не понравиться в естественном облике?

Но мне не удалось вовремя разубедить ее. Когда пришел Вэнь Фу, Пинат спряталась. В доме, конечно.

Она наблюдала за ним из разных укромных уголков: с верхней площадки лестницы, из-за двери темной комнаты, сквозь окна оранжереи.

Вот тогда дядюшкины жены познакомились с Вэнь Фу. Он обращался к ним («Тетушки! Тетушки!») таким искренним тоном, будто увидел после долгой разлуки. Сначала их это озадачило, потому что они никак не могли вспомнить, кто это такой. Но потом он подарил им корзину дорогих фруктов и передал приветствия от своих родителей, особенно от матери, которая оказалась давней подругой Старой тетушки.

Постепенно та припомнила это знакомство. Вернее, с трудом перебирая людей в своей памяти, нашла кого-то подходящего.

— А, так ты сын госпожи Вэнь? Ты, кажется, был совсем малышом, когда я видела тебя последний раз.

Я все это слышала и смеялась. Я восхищалась Вэнь Фу. Если за все время нашего знакомства у меня и возникали к нему добрые чувства, то они наполняли мое сердце именно в тот день и в пару других, похожих на этот. Он был так смел, так умен и так бесстрашен! Так что даже сейчас я могу вспомнить о нем кое-что хорошее.

Вэнь Фу повезло, что довольно скоро дом наполнился сотнями деревенских жителей, пришедших, чтобы поесть сладких няньгао, печенья из липкого риса, название которого похоже на поздравление «С Новым годом». Поэтому если Старую и Новую тетушек и смутил визит Вэнь Фу, то это смущение быстро растворилось в событиях дня. В доме было слишком много народу, чтобы запомнить все подробности.

Я раздавала тарелки с отварными пельменями, когда Вэнь Фу подошел ко мне.

— Где она?

— Она стесняется, — сказала я.

— Я ей не нравлюсь? — спросил он.

Вэнь Фу насупил брови, но все же улыбался.

— Она просто стесняется, — повторила я.

Мне показалось, что не стоит говорить ему, как увлечена им Пинат.

— Откуда эта внезапная стеснительность? — со смехом спросил он. — Она означает, что я ей понравился? — Затем он повернулся ко мне. — Ты не стесняешься. Значит ли это, что тебе я не нравлюсь? Значит, в этом все дело? — И он снова посмотрел на меня с тем же дразнящим выражением.

Я еле нашла в себе силы ответить:

— Я не такая. То есть не стеснительная.

— То есть, возможно, я и тебе нравлюсь, — тут же заявил он.

— Стеснительность вообще не связана с тем, нравится тебе кто-то или нет, — сказала я.

Так мы и препирались, пока у меня не разболелась голова от стараний быть вежливой, но не поддаваться на его хитрые вопросы. Наконец он вытащил из кармана конверт.

— Сестренка, пожалуйста, передай это ей. Пожалуйста, попроси ее ответить мне завтра.

А потом он ушел. Пинат, все это время следившая за нами, тут же бросилась ко мне из-за кухонных дверей и потребовала свое письмо.

— Что он пишет? — поинтересовалась я.

Мне казалось, я имею право знать содержание этого письма так же, как и она. Я так усердно трудилась ради нее. Пинат приподняла плечи, закрывая письмо от меня, прямо как гусыня закрывает гусят крыльями.

Она хихикала и кусала ногти, а потом дергала себя за пряди волос, зажатые в кулаке.

— Что он пишет? — повторила я.

Пинат подняла на меня взгляд:

— Ему нужен ответ завтра. Скажи ему, что у меня пока нет ответа. Скажи, пусть подождет. — И она пошла прочь.

Вот так я и стала помогать Вэнь Фу и Пинат: передавала им письма друг от друга, устраивала им короткие свидания на рынке и во время прогулок. У меня даже в мыслях не было отбивать Вэнь Фу у Пинат.

Клянусь. Я не искажаю воспоминания, чтобы не чувствовать вины.

Каждый раз, передавая Вэнь Фу письмо, я рассказывала ему о Пинат. Я говорила, какого цвета на ней сегодня платье — например, розовое, под стать щекам, — что в волосах у нее — заколка с изображением дракона, которую она прикрепила, думая о нем.

Я намекала, что она потеряла аппетит и стала худеть.

Конечно, все это была неправда, я лишь представляла себе все те глупости, которые делали влюбленные девушки в наше время.

Так как же вышло, что я стала его женой? Иногда я думаю, что мне надо спросить об этом Пинат. Если моя кузина все еще жива там, в Китае, она, наверное, согласится ответить. Я ничего не делала для того, чтобы обратить на себя внимание Вэнь Фу, совсем ничего. Вэнь Фу сам передумал.

У меня было хорошее, доброе сердце, как у тебя. Я была чиста, как ты. Надеюсь, ты поймешь, что когда-то твоя мать была одинокой девушкой, которая ничего не ждала от жизни, но очень многого хотела. И вдруг в мою дверь постучал обаятельный парень и принес с собой надежду на лучшую жизнь.

Что мне оставалось делать? Я его впустила.

7. ПОДСЧЕТ ПРИДАНОГО

Помнишь, Хелен твердит всем, что была подружкой невесты на моей свадьбе? Пышной, торжественной свадьбе в китайских традициях. Именно такое торжество для меня и устроили, тут Хелен не врет. Да только ее там не было. А Пинат — с этим своим выбеленным лицом и губами, красными, как зад мартышки, — была. Она широко улыбалась, словно и вправду радовалась за меня. Правда, видели бы вы ее за месяц до того: кузина так на меня злилась, что даже смотреть в мою сторону не хотела. Она взваливала на меня вину за то, что Вэнь Фу женится на мне вместо нее, и делала вид, что оглохла, когда я напоминала, как помогала им. А ведь это было чистой правдой. Я все время передавала их письма от одного к другому, а кузина запрещала мне их читать. Позже именно меня осенила идея насчет укромного уголка в теплице, где Пинат красилась. Я посоветовала Вэнь Фу, когда приехать и где спрятать велосипед, и привела его к Пинат, чтобы они могли поговорить целых два часа, пока вся родня спит после обеда. И это я стояла возле двери, охраняя их от Старой тетушки и Новой тетушки. А Пинат и Вэнь Фу целовались. Конечно, самих поцелуев я не видела. Но знала, что они это делали, целовались, как безумно влюбленные, потому что, когда они вышли из-за битых цветочных горшков, лицо и шея Пинат были покрыты красными пятнами там, где ее касались губы Вэнь Фу, красные от ее помады. И щеки его тоже оказались в ее белой пудре, отчего он походил на оперного певца. Я увидела, как он отъезжал с довольной улыбкой во все лицо, и бросилась к Пинат, чтобы помочь ей вытереть следы от поцелуев и смыть косметику.

— Зачем ты позволила себя целовать? — отчитывала ее я. — Почему вам недостаточно было просто поговорить и подержаться за руки?

Это же такой ужасный проступок: допустить до своих губ молодого человека, которого не знает твоя семья. Правда, допустить его до других частей тела было бы преступлением гораздо худшим.

— А мне понравилось, — с шаловливой улыбкой отвечала Пинат.

— Что? Тебе понравилось, и ты решила наплевать на доброе имя своей семьи ради собственных удовольствий? Вы как две безмозглые собаки, бросившиеся обнюхивать грязные хвосты друг друга!

Но пока я оттирала лицо кузины, она не переставала мечтать о Вэнь Фу, рассказывая, как он восхищался ее бархатными щеками и нежными руками.

— Ай! — взвизгнула она. — Ты сейчас мне сотрешь кожу вместе с косметикой!

— Сама виновата, — ответила я. — Это пятно никак не отходит. Он укусил тебя в шею, как паук. И скоро уже все проснутся. Ай-ай, теперь у нас будут неприятности!

Пинат же только хихикнула, потянулась за зеркалом и сказала:

— Дай я посмотрю. Ой, глянь, что он наделал! — Она приподняла воротник и снова захихикала.

Кузина даже не думала, как сильно я рисковала, помогая ей, хотя знала, что если ее мать узнает об этом, мне придется хуже, чем ей. Пинат была младше меня, поэтому я отвечала за ее поведение. И я боялась Старой и Новой тетушек. Тебе, Перл, конечно, может быть не все понятно в ходе моих мыслей, неясно, какие беды могли меня ожидать из-за Пинат.

Дело в том, что в те времена в Китае все перед кем-то отвечали. Совсем не так, как здесь, в Соединенных Штатах, где есть свобода, независимость и индивидуальное мышление: делай что хочешь, не подчиняйся матери. Нет, ничего подобного там не было. Мне никогда не говорили: «Будь хорошей девочкой, и я дам тебе конфетку». За хорошее поведение никто не давал наград, потому что именно его от тебя и ожидали. Но вот если ты поступал плохо, твои родственники могли сделать с тобой все что угодно. И им не требовалось искать для этого причин или объяснений. Я хорошо запомнила некоторые из угроз.

«Ты хочешь, чтобы тебя изгнали навеки, и ты стала нищенкой-побирушкой? Как твоя мать? — говорила Старая тетушка. — Ты хочешь заразиться той страшной болезнью, чтобы она сожрала тебе все лицо, как твоей матери?»

С того самого дня, как я приехала на остров Чунминдао, она постоянно говорила мне что-нибудь в этом роде, и ее не заботило, нахожу ли я в этих словах логику или справедливость. Я не знала, что случилось с моей матерью, от чего она бежала, хоть Пинат и говорит, что она не выдержала брака. Или от чего она умерла на самом деле. Или за что ее изгнали, хотя люди шептались, думая, что я их не слышу, о том, как она разозлила моего отца. Когда я только появилась на острове, Старой тетушке достаточно было произнести имя моей матери, и я тут же начинала рыдать. Позже я научилась не плакать совсем. Просто старалась не вспоминать о маме и не думать о ней и о надежде, которая теплилась у меня в груди: когда-нибудь она приедет и заберет меня отсюда. Вот Старая тетушка все время и придумывала что-то новое, чтобы меня напугать. Однажды она взяла меня с Пинат в гости к одной семье в Шанхае и указала на служанку, подметавшую двор.

— Посмотри на эту бедняжку, — сказала Старая тетушка жалостливым голосом.

У служанки были пустые, бесчувственные глаза. Потрепанные короткие штаны не скрывали ее тощих лодыжек.

И Старая тетушка рассказала, что эту девушку продал в рабство собственный отец за то, что она не слушалась его после смерти матери.

Потом последовали другие угрозы. Когда Старая тетушка считала, что я недостаточно почтительна, что кланяюсь не так низко, как надо, и не молю о прощении, она отвешивала мне оплеуху.

— Какая упрямая и непослушная! Да какая семья согласится взять тебя в жены своему сыну? Мне надо выдать тебя за вонючего старого башмачника!

Это она так говорила о нищем старике-сапожнике, который переходил от дома к дому, беря обувь на починку. Его дыхание и тело пахли, как ветхая обувь, которую он чинил и пытался продать. По-моему, все матери деревни грозили дочерям выдать их за старого башмачника. И дочери явно брались за ум, иначе у старика было бы не меньше двадцати жен!

Я не считаю, что Старая тетушка мучила меня со зла, и говорю это не от щедрости сердца. В те времена в традиционных семьях, как наша, было принято стращать детей. Наверное, мать Старой тетушки воспитывала ее саму точно так же, пугая и угрожая, ставя в пример других детей, невозможно и невероятно послушных. Только так можно было добиться от детей послушания и избавить их глупые головы от эгоизма. И только так проявлялась забота о будущем ребенка. И только этими уроками он пользовался, когда становился взрослым, — чтобы сохранять порядок уже в собственной семье.

Но тогда, в оранжерее, я дрожала от страха, вспоминая тетушкины угрозы. Ужасно, что Пинат позволила Вэнь Фу себя целовать! Она могла лишить меня будущего! Поэтому в следующий раз, когда кузина попросила меня передать письмо Вэнь Фу, я отказалась.

— Неси его сама, заявила я. — Я больше не буду вашим посредником.

Пинат плакала и умоляла, потом принялась обзываться. Она не разговаривала со мной весь следующий день, но мне казалось, что так я защищаю себя от неприятностей. Откуда мне было знать, что этим я сделала только хуже?

Позже я узнала, что Вэнь Фу тоже разозлился. Он несколько часов ждал моего появления на дороге с письмом от Пинат. И когда я не пришла ни в тот день, ни на следующий, ни в тот, что был после него, он решил больше не медлить. Вэнь Фу нашел настоящего посредника: женщину, которая могла не только передавать письма, но и договориться о брачном предложении.

Понимаешь, Вэнь Фу решил, что хочет жениться на Пинат, да только не потому, что любил ее всем сердцем, а потому, что хотел войти в ее семью. Надо сказать, в этом он ничем не отличался от большинства мужчин того времени. В пору моей молодости брак был сделкой, словно речь шла о покупке крупного имущества. Вот здесь, например, ты видишь дом, в котором хотела бы жить, и ищешь агента по недвижимости. В Китае юноша находил богатую семью с дочерью и искал брачного посредника, который умел заключать выгодные сделки.

Старую сваху, которую он нанял, мы звали тетушкой Мяо. Она славилась тем, что так подбирала пары, что у них рождалось рекордное количество сыновей. И несколько лет назад подыскала мужей для двух дочерей Старой тетушки.

Только сейчас я вспомнила, что именно тетушка Мяо помогла Старой тетушке прогнать одного юношу из семьи Линь. Я не была с ним знакома, но меня прочили ему в жены. И не успела я даже на что-то понадеяться, как этот шанс отобрали.

— В таком браке не будет денег, — сказала тетушка Мяо Старой тетушке. — Да, глава семьи Линь хорошо образован. Но что толку в этом, если он не сумел добиться достойного положения? А на жену его взгляните! Родила последнего ребенка почти в сорок! Никакого стыда, никакой морали!

На самом деле сваха невзлюбила семью Линь из-за ссоры, случившейся много лет назад. Пинат подслушала, как об этом рассказывал дядюшка. Семья Линь заключила брачное соглашение с одной из местных девушек.

— За несколько месяцев до свадьбы этот сын из семьи Линь сбежал и женился на ком-то из Шанхая, — сказала моя кузина. — Взял и женился по любви! Конечно, его семья могла превратить девушку из Шанхая в наложницу, а эту, местную, сделать женой. Но как бы это выглядело? Мужчина должен очень сильно не любить свою невесту, чтобы сбежать и взять наложницу раньше нее, чтобы так унизить.

А потом Пинат рассмеялась:

— И представь, кто та самая местная девушка, на которой он должен был жениться? Тетушка Мяо. Молодой Линь опозорил ее, и ей пришлось ждать еще целых три года, пока история не забылась и к ней не начали снова присматриваться как к будущей невестке.

И вот эта тетушка Мяо стала частенько заходить к нам на чай: поболтать со Старой и Новой тетушками, рассказать, кто болен, кто получил письмо от иммигрировавших родственников, чей сын сбился с пути и пошел к коммунистам.

Это в лицо мы с Пинат называли ее тетушкой Мяо. А за спиной — Мяу-Мяу, потому что она была очень похожа на кошку. Сваха все время держала ушки на макушке и мгновенно бросалась туда, где пахло тайной.

Уверена, она много чего наговорила Вэнь Фу о нашей семье. О том, что дядюшка имел крепкое предприятие, но потом растерял договоры. О том, что Новая тетушка — его вторая жена, которая угождает ему, а Старая тетушка — первая, и все должны угождать ей. И о том, что Пинат — любимая младшая дочка дяди, а я — ее кузина, которую отправили на остров сразу после исчезновения матери, то ли убитой, то ли попавшей в руки бандитов. А может, она утонула в море, или земля под ней разверзлась и поглотила ее без следа, сейчас этого уже никто не знает.

А еще тетушка Мяо наверняка сказала, что я дочь человека настолько богатого, что он мог позволить себе подарить младшему брату целую фабрику и лучший дом в Речном Устье, потому что в Шанхае у него оставалось гораздо больше имущества. Я знаю, что Вэнь Фу спрашивал обо всем этом.

И вот что случилось дальше. Вскоре после того, как я отказалась передавать письма, к нам в двери постучалась тетушка Мяо и привела с собой родителей Вэнь Фу. Пинат была так взбудоражена, что чуть не уронила чайник, подавая им чай. Она так хихикала, что Новой тетушке пришлось дважды ее отчитать за то, что она не налила чаю и дядюшке.

Но я заметила, что мать Вэнь Фу не обращает внимания на Пинат и на ее глупое поведение. Она очень внимательно рассматривала меня.

Гостья спросила, не я ли шила платье, которое на мне надето, затем тщательно осмотрела стежки и края рукавов и сказала, что мое мастерство не так уж и плохо, но его можно усовершенствовать. Потом она спросила о моей бледности: натуральный ли это цвет моей кожи, или я недавно болела? Почему я так молчалива? Я страдаю кашлем? Быстро ли я устаю?

На следующий день Старая и Новая тетушки отправились с визитом на другой конец острова, в дом Вэнь Фу. Пинат была в таком восторге, что уже выбирала западные фасоны свадебных платьев.

А затем Старая тетушка объявила, что нашей семье сделано брачное предложение. Вот только касалось оно не Пинат, а меня.

Я не соглашалась и не отказывалась. Моего ответа вообще никто не спрашивал, потому что решение полагалось принимать не мне. Конечно же, я не захлопала в ладоши и не стала благодарить тетушек за то, что они спланировали для меня такое чудесное будущее. Но я и не убегала в свою комнату со слезами, отказываясь от еды, бледнея и грозя, что умру, как поступали некоторые девушки, когда их семьи выбирали для них не лучших мужей.

Если бы ты спросила меня, что я чувствовала, когда мне сообщили, что я выйду замуж за Вэнь Фу, я бы ответила тебе так: мне казалось, будто я выиграла большой приз. И одновременно — будто мне только что объявили о том, что отрубят голову. А по правде, наверное, что-то среднее между одним и другим.

После объявления я осталась сидеть за столом, слишком ошеломленная и смущенная, чтобы что-то сказать. А Пинат надулась.

— Зачем Уэй-Уэй замуж? — спросила она.

Новая тетушка не угадала, отчего ее дочь недовольна.

— Не надо быть такой эгоисткой! Она сможет часто к тебе приезжать. Но сейчас Уэй-Уэй должна выйти замуж и покинуть нас. Она старшая из вас, и возраст у нее подходящий. Ее муж старше ее всего на пять лет. Чуть позже ты навестишь кузину в доме ее новой семьи.

Я тихо сидела, пытаясь представить Вэнь Фу моим мужем. Я видела, как бегу навстречу ему по дороге, как это делала Пинат. Только на этот раз он целует меня, а не ее. Он смеется и говорит мне, что у меня хорошенькие щечки, розовые, как платье, что на мне надето. Вот я открываю его письмо, и сердце бьется еще чаще.

Глянув на Пинат, я увидела, что она от злости потеряла дар речи и что у нее чуть не валит дым из ноздрей. Пф! Пф! Как у дракона, которому наступили на хвост. Она не умела прятать чувства, как я. И только тогда я поняла, что так долго и глубоко прятала свои чувства, что сама не замечала их. До этого дня. Я поняла, что все это время, злясь на Пинат за то, что она позволяет себя целовать, я ревновала.

Нет, это была не любовь! Я не об этом говорю. Это была глупая надежда. Я училась надеяться на лучшую участь.

Ты мне не веришь? Разве тетушка Хелен не рассказывала тебе эту историю? Ну что же, она хотела, только я ей не дала. Я знала, что если она возьмется за рассказ, то все перепутает. Она бы сказала:

«Твоя мать влюбилась. Так романтично!»

Но ты же ее знаешь. Если она где наткнется на ложь, то сочтет ее правдой. Как вот эта ее история про опухоль мозга. Нет у нее никакой опухоли. Я ей сказала, но она не поверила. Она решила, что я так говорю из жалости.

«А почему я должна тебя жалеть?» — спросила я.

«Потому что я умираю», — ответила она.

Ну вот как с такими спорить?

Вот почему я сама рассказываю тебе эту историю, а не тетушка Хелен. И ты должна верить мне, потому что я твоя мать. Я не любила Вэнь Фу, даже в самом начале. Я была счастлива, конечно, но только потому, что увидела в этом браке шанс. Хотя могла перепутать счастье с любовью, самую малость.

Несколько дней после этого объявления я внимательно выслушивала тетушек, склонив голову в самой почтительной манере. Они говорили, какая хорошая семья Вэнь и как мне повезло. Старая тетушка подчеркнула, что они принимают меня, несмотря на порочащее поведение моей матери. Мне рассказали, что у Вэней успешный бизнес за рубежом. Вэнь Фу будет рад помочь моему отцу с продажей наших шелков и хлопка. Он даже уже пообещал это. Я узнала, что мать Вэнь Фу очень талантлива, хорошо шьет и рисует пейзажи, прекрасно готовит и эффективно управляет домом. Она многому может меня научить. Да и сам дом, конечно, не так прекрасен, как наш, но все же очень хорош, и в нем много слуг. У Вэней даже есть автомобиль!

Чем больше я слышала, тем больше мне хотелось им верить. Я представляла, как Вэнь Фу приедет на автомобиле, чтобы забрать меня с собой, и как я буду рада оставить свою прошлую жизнь позади. Я мечтала жить в счастливом доме, где никто ни на кого не жалуется, и о свекрови, редком сокровище, которая бы хвалила меня, а не ругала. Я представляла себе слуг, которые наливают мне чаю еще до того, как я осознала, что хочу пить. И там же, в моих фантазиях, вокруг меня бегали дети, много детей, почему-то все одного роста, и они тянули меня за полы юбки, заставляя улыбаться. Когда тетушки сказали, что я выйду замуж за Вэнь Фу, я представила себе будущее таким, как его описала гадалка, разговаривая с Пинат.

И теперь, когда мне выпало такое большое счастье, мне было очень жаль кузину. Но потом она стала обвинять меня в предательстве. Все это время, до самой свадьбы, нам приходилось делить кровать. Когда я входила в комнату, она плевала на пол, а по ночам пинала мои ноги, толкалась и стягивала с меня одеяло, шептала, что я хуже червей, которые поедают мертвых животных.

— Ну ты же слышала свою мать, — протестовала я. — Я старшая, значит, должна первой выйти замуж. Мне приходится слушаться. Если хочешь что-то изменить, иди и сама поспорь со своей матерью.

Если бы я тогда хорошенько подумала, то поняла бы: тетушкам нет никакого дела до того, кто из нас старше. Просто Пинат, своей любимице, они всегда отдавали ей все самое лучшее: лучшую одежду, самые теплые слова, больше денег, лучшие амулеты на удачу, больше микстур, если она заболевала. Я уже говорила, что они не обращались со мной плохо, просто с Пинат они обращались лучше. Почему же я была так глупа? Следовало догадаться, что если меня отдают семье Вэнь Фу, то это не такая уж блестящая партия.

А потом произошло кое-что, из-за чего я испугалась, что могу всего этого лишиться. Тетушки сказали, что отвезут меня в Шанхай, к отцу, чтобы просить разрешения на мой брак. Они показали мне его письмо, — в котором он сообщал, когда нам приехать. Ни слова больше, никаких поздравлений. Тогда еще не было телефона, и остров никак не связывался с Шанхаем, а значит, письмо доставил гонец, а не почтовая служба. Это увеличивало важность послания, которое я держала в руках.

Попробуй представить, что я тогда чувствовала.

Я не видела отца почти двенадцать лет, с тех пор как он отправил меня на остров. А когда мы ездили в Шанхай, тетушки ни разу не приводили меня к нему.

Он не писал мне, не приезжал проведать на остров или в пансион. И я не знала, радоваться или бояться встречи.

Пришло утро, и мы с тетушками приняли раннюю ванну. Мы надели лучшую одежду, яркие шелковые платья и куртки, и купили билеты первого класса на катер, который должен был за два часа довезти нас до Шанхая. Когда мы сошли с катера, возле причала нас уже поджидал длинный черный автомобиль, который и повез нас в дом отца на Джулу-роуд. Все казалось мне волшебной сказкой.

Однако, пока мы шли по дорожке к дому, я поняла, что мы совершили непростительную ошибку. Слишком броская одежда демонстрировала нашу незначительность. Вот открылась дверь, и я оказалась в прихожей дома, в котором некогда жила, но которого уже не помнила.

Этот дом был вдесятеро больше и красивее того, который стоял в Речном Устье. Никакого сравнения. Здесь хотелось ко всему прикоснуться и в то же время страшно было сделать шаг, чтобы ничего не разбить. Рядом со мной стояли две высоких резных этажерки с крохотными белыми статуэтками. Одна изображала охотника, преследующего оленя, другая — двух девушек в английских платьях. Казалось, они могут разрушиться от одного чиха, кашля или даже слишком громко сказанного слова.

Я смотрела вниз, на ноги, и жалела, что не могу присесть и смахнуть пыль с туфель. А потом мой взгляд переместился на мраморный пол.

Неожиданно я вспомнила, как пролегает по нему узор. Мама как-то рассказывала, что в полу есть драгоценные камни, оставленные рекой, которая когда-то протекала по мраморному руслу. Перед моими глазами на полу играли разноцветные блики — тени ярких рыб, как говорила моя мать.

Я подняла глаза, чтобы посмотреть, откуда падает этот разноцветный свет, и увидела витраж в окне над первой лестничной площадкой. Там были изображены цветы, деревья и трава. Мне очень хотелось вспомнить, видела ли я его раньше. Глядя на широкую спиральную лестницу, я пыталась вспомнить гладкое темное дерево перил и то, как оно ощущалось под ладонью.

Именно в этот момент я увидела отца, спускающегося по лестнице, неторопливо, шаг за шагом. Он походил на бога.

Я вспомнила эту его манеру — он будто никогда и. никуда не торопился — и это чувство постоянного ожидания и страха, когда не знаешь, что произойдет дальше.

Сейчас он, совершенно бледный, стоял на последней ступени и смотрел на меня. Наверное, мы оба глядели друг на друга, словно на призраков. Ах да, возможно, он узнал во мне черты матери, и его охватила ненависть. Я склонила голову в поклоне.

— Дочь, — неожиданно сказал он, — тебе следует пригласить наших гостей присесть.

Я обернулась, чтобы посмотреть, к кому он обращается, но рядом никого больше не было. Старая тетушка подтолкнула меня, и вот я уже говорила, указывая на гостиную справа:

— Прошу вас, присаживайтесь. Проходите и садитесь, не стесняйтесь.

Я будто всю жизнь приглашала тетушек в этот дом, в котором так давно не жила.

Мы тихо сидели на диванах с перьевыми перинами, погрузившись в них так глубоко, что мне показалось, я застряла. Старая тетушка нервно кивала:

— Как поживаешь, старший брат? В добром здравии, надеюсь?

— Как ты? Как ты? — вторила Новая тетушка.

Отец улыбнулся, медленно закинул ногу на ногу и только потом ответил:

— Неплохо, но и не лучшим образом. Знаете, как бывает, когда кости понемногу стареют.

— Ай, чистая правда! — тут же подхватила Старая тетушка. — Вот и у меня точно так же. Живот болит каждый раз после обеда, и здесь, прямо в кишках…

Стоило отцовской брови выгнуться дугой, как все снова замолчали. В соседней комнате пробили часы, и тетушки, изображая неземное наслаждение, дружно сообщили, что это самый приятный из звуков, который им доводилось слышать.

Я молчала. Здесь, в гостиной, я заметила, что отец постарел и превратился в тощую и более пожилую версию дядюшки. От младшего брата он отличался жестким умным лицом. Отец носил круглые очки в золотой оправе и темный западный костюм, но с китайской жилеткой под пиджаком. Его нельзя было назвать высоким, хотя он производил впечатление крупного мужчины — возможно, из-за манеры самую малость поворачивать голову к слуге и отдавать распоряжения медленным взмахом руки. Однако на этот раз он повернулся ко мне:

— Дочь, тебе решать. Что нам подать к чаю: китайские угощения или английское печенье?

Мне показалось, что моя голова развалится на части от напряжения. Что выбрать? Какой ответ окажется правильным?

— Что-нибудь простое, — наконец прошептала я.

В ответ отец улыбнулся:

— Ну конечно, твои предпочтения не изменились. И, махнув слуге, он распорядился принести английского печенья, китайских груш и бельгийского шоколада.

Я задумалась. Столь галантное обхождение со мной показалось очень странным. Удивляло и то, как хорошо отец, похоже, меня знает. Если бы я отвечала на вопрос искренне, то попросила бы принести именно эти лакомства.

За чаепитием, которое получилось недолгим, Старая тетушка расхваливала семью Вэнь: они, дескать, лучшая партия для меня и хорошие партнеры для отцовского бизнеса. Я не сводила взгляда со своих рук, лишь изредка посматривая на отца, чтобы увидеть его реакцию. Мы все слушали, как Старая тетушка произносит несколько слов правды и раздувает ее до огромных размеров.

Семейное дело Вэнь с торговлей на экспорт превратилось в международную компанию с морскими перевозками. Осведомленность Вэнь Фу о ведении бизнеса за рубежом превратилась в тесные дружеские отношения с президентами самых влиятельных компаний Англии и Америки. А таланты матери Вэнь превратились в нечто волшебное — она, по словам тетушки, могла наколдовать листья на зимнем дереве!

Отец был неглупым человеком. Он молча слушал, попивая чай, и всякий раз, когда тетушку особенно заносило, просто поднимал на нее глаза, не меняя выражения лица. Тетушка тушевалась и чуть-чуть умаляла достоинства семьи Вэнь.

— Ах, конечно же, по твоим меркам их бизнес не так уж и успешен, и положение у них куда ниже, чем у тебя. Но Вэни живут привольно и пользуются уважением. Я подумала, что для твоей дочери очень важно попасть в уважаемую семью.

У Старой тетушки иссяк запас похвал, но отец по-прежнему хранил молчание.

— Хороший мальчик, уважаемая семья, — произнесла Новая тетушка, чтобы как-то заполнить паузу.

Теперь отец смотрел на меня. Я старалась не показывать смятения. Может, он настроен против этого брака? Или все еще сердится на мою мать и на меня?

— Я знаю эту семью, — сказал он наконец. — И уже распорядился, чтобы их бизнес проверили, разузнали, кто они такие и откуда.

Отец взмахнул рукой, словно отгоняя комара.

— Но мне было интересно послушать, что скажет о них моя семья.

Тетушки перепугались. Они походили на двух воришек, которых застали за кражей бобов. Виновато опустив головы, они ждали дальнейших слов отца.

— Дочь, а ты что думаешь? — спросил он тихо, почти сипло. — Ты этого хочешь?

Я прикусила губу, ущипнула себя за пальцы, а потом стала теребить край платья, стараясь придумать правильный ответ.

Отец снова взмахнул рукой.

— Она этого хочет, — сказал он тетушкам, вздохнув. Как мы можем ей помешать?

Тетушки осторожно засмеялись, словно отец пошутил. Но я не услышала в его словах шутки. Голос отца звучал грустно. Но не успела я это обдумать, как он стал задавать деловые вопросы. Так что, возможно, я ошиблась.

— Какой подарок предлагает семья Вэнь?

Старая тетушка передала ему конверт. Отец быстро насчитал четыре тысячи юаней и кивнул.

Я почувствовала облегчение. Это были большие деньги, равные двум тысячам долларов — или сорока или пятидесяти тысячам на сегодня. Китайцу среднего достатка пришлось бы работать за них десять лет. Но на самом деле семейство Вэнь не дарило эти деньги отцу. Он должен был вернуть их в день свадьбы со словами: «Отныне вы всю жизнь станете делиться всем, что имеете, с моей дочерью. Этого достаточно». А еще отцу полагалось снабдить меня приданым на ту же или большую сумму и сказать: «Вот тебе небольшой подарок, чтобы ты не была обузой для твоей новой семьи». И вот эти деньги предназначались только для меня. Считалось, что я могу положить их на банковский счет, открыв его на свое имя, не обязана ими делиться, и никто не вправе их у меня забрать. Но лишь этими средствами я должна была располагать всю свою жизнь.

— Какого приданого ожидает семья Вэнь? — спросил отец.

Помимо денег, приданое невесты включало и другие подарки.

Старой тетушке пришлось быть очень аккуратной в ответе на этот вопрос. Скажи она, что Вэням надо немного, это означало бы, что их семья не стоит того, чтобы с ней породниться. Скажи, что они хотят многого, — и это сделало бы меня недостаточно хорошей для них. Но Старая тетушка уже получила опыт сватовства, выдавая замуж двух своих дочерей. Поэтому она произнесла:

— Мебель для комнаты.

Она имела в виду комнату, в которой я буду жить с молодым мужем в доме Вэнь. Такой ответ не выставлял их жадными — ловкий ход, словно в покере.

Теперь настала отцовская очередь продемонстрировать щедрость.

— Разумеется, — добавила Старая тетушка, — кровать купит семья мужа.

Она напоминала о древней традиции: сыновья должны рождаться на кровати своего отца.

— Еще чаю?

То, что хозяин дома не отдал распоряжений слугам, не спрашивая ни о чем гостей, служило сигналом, что визит подошел к концу. Мы с тетушками вскочили на ноги.

— Нет, нет, нам пора, — сказала Старая тетушка.

— Так скоро? — с деланым удивлением спросил отец.

— Мы уже опаздываем, — добавила Новая тетушка, хотя нам некуда было идти в этот час дня, а наша лодка отчаливала только вечером.

Мы пошли к выходу.

Но тут отец позвал меня. Он не сказал «дочь», как в начале разговора. Он позвал меня по имени:

— Уэй-Уэй, детка, попрощайся с тетушками и приходи в мой кабинет. Поговорим о твоем приданом.

Вот оно, то, на что я уже не смела надеяться! Все мои мечты, сдерживаемые так долго, готовы были громким криком вырваться из горла. Теперь он действительно обращался со мной как с дочерью, и я вмиг забыла все годы после предыдущей нашей встречи.

Нет, конечно, он не заключал меня в объятия и не целовал, как это принято у вас, американцев, когда вы видите друг друга после пятиминутной разлуки. Когда тетушки ушли, мы беседовали совсем недолго, но я и по сей день задумываюсь над этим разговором. Правда ли отец считал, что отдает меня в хорошую семью? Или увидел легкий способ избавиться от меня как от напоминания о неудачном браке? Поэтому в моей голове все еще звучат те немногие слова, которые он тогда мне сказал, и не думаю, что моя память изменила их, чтобы сделать более приятными.

Отец не просил прощения за двенадцать лет разлуки, но говорил со мной с серьезным и искренним выражением лица.

— Теперь, выйдя замуж, ты узнаешь свое истинное положение в обществе.

Он показал на старинную картину, занимавшую всю стену, от угла до угла. На ней были изображены самые разные люди, около сотни: мужчины, женщины и дети. И они занимались самыми разными делами: работали, ели, спали — все возможные жизненные ситуации нашли здесь отражение.

— Когда ты была маленькой, ты часто приходила в эту комнату и всё рассматривала эту картину. Помнишь?

Я долго смотрела на картину и наконец вспомнила крохотную фигурку в самом ее углу: женщину, выглядывавшую с балкона. Я кивнула.

— Когда я спросил, нравится ли тебе она, ты ответила, что это очень плохая картина. Помнишь?

Я не могла себе представить, как заявляю подобное отпу, даже будучи совсем малышкой.

— Мне очень жаль, но я этого не помню, — ответила я. — Но еще больше жаль того, что ты запомнил меня непослушным ребенком.

— Ты говорила, что картина путаная. Что ты не можешь понять, грустную или радостную мелодию играет женщина с флейтой. А женщина с тяжелой ношей: в конце она или в самом начале своего путешествия? А эта женщина на балконе: выглядывает она с надеждой или смотрит со страхом?

Я прикрыла рот ладонью и рассмеялась:

— Каким же странным ребенком я была!

Но отец продолжал говорить, словно не слышал:

— Мне нравилась в тебе эта черта: ты никогда не боялась сказать то, что думаешь.

Когда он снова на меня посмотрел, на его лице не было видно никаких чувств или мыслей.

— Так скажи, что ты думаешь об этой картине сейчас?

Я стала лихорадочно думать. Какой ответ он хочет услышать? Как показать, что я не изменила своей честности?

— Вот эта часть мне очень нравится, — сказала я, нервно показывая на изображение мужчины, о чем-то просящего мирового судью. — Здесь пропорции хороши и детали тонко прописаны. А вот эта часть картины мне совсем не нравится. Видишь, какая она темная, и слишком тяжелая в нижней части, и все изображение какое-то плоское…

Отец уже отошел в сторону. Он кивал, хотя, думаю, соглашался не со мной.

Потом он развернулся и, сурово глядя на меня, произнес:

— Начиная с этого момента для тебя существует только мнение твоего мужа. Твое мнение больше не имеет никакого значения. Поняла?

Я живо закивала, благодарная за то, что отец преподал мне такой важный урок таким деликатным способом. А потом он сказал, что я на неделю останусь в его доме, чтобы выбрать и купить себе приданое.

— Ты знаешь, что тебе нужно?

Я опустила глаза, все еще стесняясь:

— Что-нибудь простое.

— Ну конечно, — отозвался он. — Всегда что-нибудь простое.

Он улыбнулся, и я была счастлива, что сказала именно то, что он хотел услышать.

Но внезапно улыбка исчезла.

— Прямо как твоя мать, — проронил он. — Она тоже просила чего-нибудь простого. — Его глаза сощурились, как будто он все еще видел ее где-то вдали. — Но на самом деле ей всегда было мало. — Он бросил на меня резкий взгляд. — Ты тоже такая?

Смысл его слов, как картина, менялся с каждым мгновением. А я была как та женщина на балконе: замершая в ожидании, с надеждой и со страхом. Сердце мое холодело и сжималось с каждым новым его словом. Я не знала, что ему отвечать, поэтому произнесла то, что само просилось на язык. Правду.

— Такая же, — ответила я.

В этот день служанка проводила меня в комнату, некогда принадлежавшую нам с мамой, и оставила отдохнуть перед ужином. Как только за мной закрылась дверь, я обошла, осмотрела и потрогала все, до чего дотянулась.

На кровати лежали другие одеяла. Картин и занавесок, которые выбирала мама, тоже не было. Как и ее одежды, расчески и лавандового мыла. Но мебель осталась прежней: кровать, высокий шкаф, стул и туалетный столик с зеркалом, некогда отражавшим мамино лицо. Я расплакалась от счастья: наконец-то я вернулась! А потом плакала уже как ребенок, все еще ждущий возвращения матери.

Только потом я узнала, что никто не хотел селиться в этой комнате. Считалось, что она приносит несчастья. И все эти годы она пустовала, несмотря на то что в доме было полно людей. Сань Ма и У Ма все еще жили в нем. Помнишь, я рассказывала? Жены отца. Сь Ма к этому времени уже не было в живых. И сыновья отца, теперь со своими женами и детьми, тоже жили здесь, как и слуги с их детьми. В общей сложности в доме обитало около двадцати пяти — тридцати человек.

Но даже при такой уйме народа стояла удивительная тишина. Когда я спустилась к столу на ужин, сидевшие за ним домочадцы старались говорить чуть ли не шепотом. Они приветствовали меня со сдержанной вежливостью, но, конечно, никто и словом не упомянул причину моего долгого отсутствия. По-моему, они просто не знали, как со мной обращаться.

Стали подавать блюда. Я собралась сесть рядом с женой сводного брата, но отец жестом пригласил меня на место подле себя. Все взгляды тут же обратились на меня. Отец встал и объявил:

— Моя дочь, Цзян Уэйли, в следующем месяце выходит замуж.

А потом мы целую вечность ждали, пока слуги разольют особый напиток в специальные стаканчики размером с наперсток. Наконец отец снова заговорил, произнеся простой тост в мою честь:

— Желаю тебе найти в этом браке все, чего тебе хочется. Ганбей! До дна!

Он запрокинул голову и опорожнил свой стаканчик одним быстрым глотком.

Мы все последовали его примеру. И вскоре меня принялись громко поздравлять, как положено в счастливых семьях. Мой язык горел от ликера, а глаза — от слез радости.

Отец попросил помочь мне с покупками приданого Сань Ма — свою старшую жену, управлявшую семейным бюджетом и, конечно, прекрасно знавшую, что нужно невесте. Она помогала трем дочерям Сь Ма, которые выходили замуж уже после смерти матери. Сань Ма рассказала об этом в автомобиле, который вез нас в «Юн Ань Гунси», высококлассный торговый центр на Нанкин-роуд.

— Ох уж эти дочки Сь Ма! Каждая унаследовала худшие материнские недостатки. Ай-ай-ай! Первой не хватает щедрости, она из тех, кто никогда не обронит даже медяка в кружку нищего. Второй — сострадания, она готова всех накормить отравой. А третья такая жадная, что знаешь, что бы она сделала? Украла бы и отраву, и миску, в которой ее смешивали! Так что я не стала покупать им много вещей в приданое. Зачем чересчур стараться для таких скверных девчонок?

Я была очень осторожна с Сань Ма, помня, что именно она больше всех ревновала отца к маме и завидовала ее волосам, ее положению и образованию. Мне не хотелось дать старшей жене отца даже малейшего повода доложить ему, что я проявила жадность.

Поэтому, когда она велела мне выбрать стул, я показала на очень простой, без резьбы и украшений, когда она решила купить чайный столик, то я выбрала самый скромный, с прямыми ножками. Она кивала и шла к следующему продавцу, ожидавшему нас. Но она заказывала не те вещи, что я выбирала, а в три раза лучше!

Я рассыпалась в благодарностях. Мне казалось, что мы не собирались покупать ничего, кроме стула и чайного столика, и теперь нам пора домой. Но Сань Ма принялась мягко напоминать мне о том, что нужно хорошей жене.

— В каком стиле ты хочешь шкафы? — спросила она.

Представляешь, что я тогда чувствовала? Сколько я надеялась, как молилась о лучшей жизни! А сейчас все были так добры ко мне! Я получила все, чего могла пожелать, и мне даже в голову не приходило мечтать еще о чем-нибудь, как и говорила гадалка.

Весь день мы с Сань Ма занимались покупками. Это походило на телеигру, где женщине дают одну минуту, чтобы выбрать и взять с полок в магазине все, что ей заблагорассудится. Но у нее нет времени на раздумья, пригодится ли ей та или иная вещь, она просто видит и берет. Однако в моем распоряжении была целая неделя. Так что можешь себе представить, сколько всего мы накупили и как расцветали мои мечты о будущей жизни.

В тот день мы нашли тройной шкаф и тройной буфет, очень красивые. А еще самый мой любимый предмет — туалетный столик в современном стиле, который я выбрала сама. У него было большое круглое зеркало, обрамленное серебром, а по обе стороны от него — по два ящичка: один длинный, другой короткий. Торцы ящичков украшала инкрустация: веерообразный узор из красного дерева, луба и перламутра. Внутри ящички были отделаны кедром, чтобы, открывая их, хозяйка ощущала приятный аромат. Центральная часть столика опускалась ниже краев, образовывая квадратный ящичек, тоже инкрустированный.

А под столиком помещалась маленькая скамейка, обитая зеленой парчой. Я уже представляла, как сижу за этим столиком и смотрю на свое отражение, словно мама.

Ты же понимаешь, о каком столике я говорю? Я купила почти такой же и тебе. Так долго его искала. И купила вовсе не для того, чтобы тебя помучить. Он просто мне очень нравился.

На второй день Сань Ма помогла мне выбрать разные вещи для развлечений: радио, швейную машинку, граммофон, который сам переключался на новую песню, фарфоровый аквариум такого размера, что и я бы там уместилась. У меня с Вэнь Фу будет множество способов устроить себе счастливую жизнь!

На третий и четвертый дни мы покупали интимные вещи, которыми пользуются замужние женщины. Ах, как же мне было стыдно! Я могла только смеяться, когда Сань Ма объясняла, что мне понадобится и для чего. Сначала мы нашли умывальник — очень красивый со столешницей из зеленого мрамора и шкафчиком из резного дерева. Сань Ма показала мне маленький ящичек под ним — туда полагалось прятать женские принадлежности. Тогда мы пользовались хлопковыми салфетками вместо прокладок.

А потом наступила очередь двух разных ванн: высокой деревянной, для омовения всего тела по утрам, и фарфоровой, меньшего размера, для низа тела и ног. Китайцы чаще обходились маленькой ванной, потому что у них не было времени на ежедневное мытье целиком.

Сань Ма сказала:

— Ты должна подмываться каждый вечер перед тем, как лечь в постель к мужу. Тогда он всегда будет тебе рад.

Это звучало логично. Я хорошо помнила, как мне порой хотелось вытолкнуть Пинат из кровати.

Но старшая жена отца добавила:

— А позже, ночью, тебе следует подмыться еще раз.

Но на этот раз она не стала объяснять, зачем это делать. Я просто подумала, что мужчины более придирчивы, чем женщины, а женщины просто грязнее.

Потом Сань Ма заставила меня купить три ночные вазы. У меня горели щеки только от одного взгляда на них, не говоря уже о том, чтобы представить, что мне предстоит делить с Вэнь Фу и эту сторону жизни.

У ваз были деревянные крышки, а изнутри их выкрасили в красный цвет и покрыли каким-то очень ароматным маслом.

На пятый день моя наставница помогла мне приобрести все необходимое для путешествий и хранения: большие кожаные чемоданы и два кедровых сундука. Сундуки мы заполнили подушками и одеялами. И вот тогда Сань Ма сошла с ума! Она настояла, чтобы я купила целых двадцать одеял!

— Конечно, тебе они понадобятся. А как еще ты укроешь всех своих детей?

Вот я и выбрала хорошие толстые одеяла, сшитые в Китае, с тонкой обвязкой по краям. Они были набиты тончайшим хлопком, самым дорогим, взбитым много раз, пока он не распушился. И к этим одеялам я подыскала красивые покрывала, все шелковые, ни одного хлопкового. И каждое из них было вышито разными цветами, ни один узор не повторялся.

На шестой день мы купили все для развлечения гостей и почитания предков: диваны и кресла, столик для алтаря, четыре стула и низкий круглый столик. Кстати, столик был сделан из очень толстого, темного и блестящего куска дерева, с резьбой в китайском стиле, с ножками, заканчивающимися лапами с когтями, и бегущими по краю столешницы символами с пожеланиями долголетия. Под этим столом скрывалось еще четыре столика меньших размеров, на тот случай, если гостей окажется больше четырех.

На последний, седьмой день мы обзавелись посудой и столовыми приборами. К этому времени я прожила в доме отца достаточно долго, чтобы понять, что всего нужно по два комплекта.

Мне купили один набор для торжественных случаев и один для будней, на десять персон каждый. И это были не просто тарелки и ложки с вилками, как у американцев, один набор поскромнее, а второй — красивый, Там все было красивое! Слоновая кость или серебро. Представляешь? Китайское серебро, чистое мягкое серебро, словно монеты, которые ты всегда можешь обменять.

В магазине стоял широкий длинный стол, и мы сервировали его теми предметами, которые я выбрала. Я порхала по магазину, выбирая одно за другим, как будто занималась этим всю жизнь, и не задумываясь о ценах. Я подобрала серебряные соусницы для соевого соуса, серебряные чашки для чая, серебряные бокалы для вина, серебряные подставки под ложки для супа. У меня теперь были ложки самых разных размеров: для мясных бульонов и для десертов, таких как суп из семян белой лилии, который я так любила. И еще другие ложки, побольше и поменьше, только я запамятовала, зачем они нужны. Я составила наборы из суповых мисок четырех размеров, не из серебра, правда, но только потому, что серебряные становятся слишком горячими и их неудобно держать. Так что миски были сделаны из лучшего фарфора, с золотыми ободками. Потом я купила два комплекта мелких тарелок, небольшие и еще меньше, потому что Сань Ма сказала:

— Если ты ставишь на стол слишком большую тарелку, то заявляешь, что не знаешь, когда тебе выдастся шанс поесть снова.

И у меня были лучшие палочки для еды: тоже из серебра, соединенные тонкой цепочкой, чтобы не потерялись. Как только я решила, что покончила с покупками, как продавец показал мне маленькую серебряную штучку в форме прыгающей рыбки. Я сразу поняла, что мне это необходимо: это же была подставка под палочки, чтобы на некоторое время перестать есть и насладиться видом стола, посмотреть на гостей и поздравить себя со своим счастьем.

На седьмой день покупок приданого, всего за несколько недель до свадьбы, я именно так и думала: какая я счастливая! Меня наполняли только хорошие мысли, я была уверена, что моя жизнь изменилась и с каждым мгновением становится еще лучше, что счастье никогда не исчезнет. Что сейчас мне только и остается ежедневно молиться богам и благодарить их за благословения, чтобы те никогда не кончались.

Представь меня в этом магазине — улыбающуюся, сидящую за широким длинным столом, на котором расставлены мои вещи. Я решила примерить на себя это счастье, не стесняясь взглядов Сань Ма и продавца. Я взяла серебряные палочки, сделала вид, что взяла нежнейший кусочек угощения с тарелки, и, отвернувшись, вообразила, как говорю:

— Муж, съешь вот это — лучший кусочек этой самой лучшей рыбы. Нет, он не для меня, съешь его ты.

Так я мечтала выказывать своему мужу почтение. И, да, признаюсь, покрасоваться мне хотелось тоже. Я представляла, как буду устраивать пиры: один в честь отца, которого я теперь очень уважала, второй — для Сань Ма, чтобы почтить ее как мою названую мать, третий — для будущих свекрови и свекра, которых я надеялась научиться уважать. А потом — в честь моего первенца, когда он решит прийти в этот мир. Ну, и для Старой и Новой тетушек за то, что меня отпустили, и даже, наверное, для Пинат. Когда решу ее простить.

Только позже я выяснила, что каждой из дочерей Сь Ма Сань Ма купила приданого в пять раз больше, чем мне. И что отец все это время знал, что Вэни не были порядочными людьми. Выдавая меня замуж за их сына, он объявлял, что я ничем не лучше.

Вот только даже он не подозревал, насколько непорядочна эта семья. Всю мебель из приданого у меня забрали и отправили в Америку и Англию, на продажу.

Одеяла и шелковые покрывала достались сестрам Вэнь Фу и женам его братьев. Свадебные подарки от других членов семьи и друзей, роскошные рамки для фотографий, серебряное зеркальце и щетка для волос с серебряной ручкой, красивые фарфоровые расписные чаши с кувшинами — все это украсило комнату матери Вэнь Фу.

Лишь одну вещь из приданого они не смогли у меня украсть. И только потому, что кое-кто украл ее раньше них. Все произошло в тот день, когда одна служанка покинула дом Вэнь Фу, чтобы позаботиться о своей больной матери, которая жила где-то на юге. Мать Вэнь Фу, которая никогда не любила эту служанку, вскоре пришла к неприятному выводу. Но пока она проклинала на все лады беглянку за то, что та украла у нее десять пар серебряных палочек для еды, я спрятала их под подкладкой своего чемодана.

Еще много лет в плохие минуты я доставала эти палочки и держала их в руках. Они были такими же основательными и надежными, как моя вера. Я покачивала соединяющей их цепочкой, чтобы представлять, как лакомлюсь воображаемыми угощениями. Пустотой.

Можешь себе представить, как наивна я была, как невинна. Я все еще ждала дня, когда смогу достать эти палочки и больше ни от кого их не прятать. Представляла праздники, и торжества, и грядущее счастье.

8. СЛИШКОМ МНОГО ИНЬ

Так что ты теперь знаешь, какой я была раньше. Не всегда думала о плохом, как говорите вы с Хелен. В молодости мне хотелось верить в хорошее. А когда все хорошее в моей жизни стало исчезать, захотелось уцепиться за него покрепче и не отпускать.

Теперь я стала осторожнее. Не знаю, почему Хелен меня за это критикует. Пусть себя лучше критикует! Сама знаешь, какая она: стоит ей увидеть что-нибудь хорошее, например, хорошее поведение ее детей, тут же ищет подвох. Вот я тебя спрашиваю: разве не скверно думать, что раз все с тобой хорошо обращаются, то ты скоро умрешь? В китайском языке есть слово дамэй — неудача, несчастье. Если думаешь о дамэй, то оно придет. Даже если Хелен думает, что умрет, она поступает неразумно, говоря об этом.

Я лишь хочу сказать, что понимаю, каково слышать страшные истории и верить в них. Тебе повезло, что в твоей жизни ничего подобного не было, но в моем первом замужестве было, причем с самого начала. Может, этот брак вообще не имел никаких шансов. Когда выходишь за нехорошего мужчину, то и брак хорошим не будет, от этого никуда не деться. Вот только если бы Пинат не вложила в мою голову опасения, возможно, я смогла бы порадоваться хоть немного до того, как вся правда вышла наружу.

В общем, вот что получилось: за три дня до моей свадьбы Пинат поступила очень плохо. Она рассказала о семье Вэнь такое, что меня стало тошнить. А на следующий день поведала об опасности, которая может подстерегать меня, если я полюблю Вэнь Фу слишком сильно. Через день после этого разговора я уехала в Шанхай готовиться к свадьбе. Уже с уверенностью, что мой брак обречен.

И я не думала, что Пинат распустила язык, чтобы отомстить мне. Когда я вернулась из дома отца, она обращалась со мной вполне дружелюбно. Показав американский журнал для невест, кузина посоветовала, какое платье будет на мне смотреться лучше всего: из белого атласа со шлейфом в десять футов длиной.

И продемонстрировала платье, которое хотела надеть сама, хоть я и не приглашала ее в подружки невесты.

Когда я сказала, что Старая тетушка уже выбрала мне платье: длинное красное ципао с вышитой курточкой, она сморщила нос и фыркнула:

— Наряд для деревенской свадьбы! На тебе должно быть западное свадебное платье. Ни одна уважающая себя шанхайская девушка не выйдет замуж в китайском платье. Это старомодно! Ты только посмотри на фотографии в журнале!

В этом была вся Пинат: бунтовала против традиций, но своих идей никогда не имела.

— Старомодно или нет, но Старая тетушка никогда не согласится на свадебное платье белого цвета, — возразила я.

— Только необразованные люди считают, что белый — цвет траура, — не унималась кузина. — Если позволишь ей решать за тебя, то появишься на собственной свадьбе на красном кресле в носилках, в сопровождении деревенского оркестра и нищих! А все влиятельные друзья твоего отца выберутся из автомобилей, чтобы посмеяться над тобой.

И Пинат заржала, как лошадь, чтобы я точно поняла, что услышу в день своей свадьбы.

Такая мысль мне в голову не приходила.

— Фу! Да не делай такое строгое лицо! — сказала она. — Я сейчас же поговорю об этом с мамой. А еще я считаю, что мы обе должны использовать косметику. Девушки из самых уважаемых семей красятся, а не только певицы, актрисы и падшие женщины. Вань, посмотри на сестер Сун.

Услышав, что Пинат собирается мне помочь, я позволила себе поделиться восторгами и переживаниями. Я рассказала, что в день свадьбы будет два празднества: банкет в хорошем ресторане друзей Вэней, а второй — в отеле «Цзиньцзян Метрополо Классик» в Шанхае, современном и очень стильном. Во всяком случае, таким его считали в 1937 году. Сейчас это название тебе ничего не говорит, но в те времена отель был шикарным местом для проведения банкетов. Еще я сказала, что семья Вэнь подарила нашей семье четыре тысячи юаней.

— Видишь, какие они щедрые и как меня ценят! Я осознавала, что хвастаюсь, пусть и чуть-чуть. — Думаю, моя будущая семья заплатит за меня не меньше сорока тысяч, — отозвалась Пинат. — И я выйду замуж за сына из состоятельной шанхайской семьи, гораздо богаче, чем местная, от которой я отказалась.

И тогда я поняла, что кузина пытается убедить меня, что сама, задолго до сделанного мне предложения, решила отдать Вэнь Фу кому-нибудь другому. Таким образом она позволяла нам обеим сохранить лицо: она не теряла жениха, а я его не отбивала.

Мне подумалось, что это очень щедрый жест, дающий нам обеим возможность принять случившееся. Благодаря ему мы снова сумели сблизиться, стать сестрами. С того самого дня и до свадьбы мы называли друг друга тан цзе — «сладкая сестра», так говорят о кузине, которую любят.

Кстати, то, что Пинат сказала о денежном подарке, не было плохим поступком. Наоборот, это позволило мне верить в ее искренность.

За три дня до свадьбы наш дом наполнился гостями, приехавшими издалека: родственники Старой тетушки, Новой тетушки, кузены, с которыми нас связывали запутанные брачные узы. Было очень трудно спать после обеда рядом с такой толпой народу… поэтому Пинат отправилась на улицу прогуляться, а я стала упаковывать одежду и заворачивать свои драгоценности в мягкие тряпицы.

За пару дней до этого на большом семейном обеде мне сделали много подарков: овальный нефритовый перстень от матери отца, золотую цепочку от отца, два золотых браслета, один от Старой, а другой от Новой тетушки. Были и другие подарки. Старая тетушка, убедившись, что нас никто не видит, отдала мне сережки из императорского сочно-зеленого нефрита, некогда принадлежавшие моей матери, — те самые, которые, как обещала мама, должны были стать моими.

Я как раз их примеряла, вспоминая мамины слова о цене сережек и моих слов, когда в комнату вбежала Пинат. Она шепотом позвала меня в оранжерею, чтобы поговорить. Я сразу все бросила. Секреты, рассказанные в оранжерее, всегда были самыми лучшими, с привкусом опасности. Мы пробрались между разбитых горшков, мимо нашей детской чайной мебели и двух деревянных кресел для лужайки, с отломанными спинками.

Пинат сказала, что сидела на ступенях Нового Запада и услышала разговор мужчин. Старая тетушка выгнала их из гостиной, потому что обнаружила, что они не только курят сигары, но и сплевывают на ковер. Вот они и устроились на террасе, курили, плевали себе под ноги и болтали об обычных скучных делах: новом японском премьере, взрывах на фабриках, забастовках. Но вдруг всплыла новая тема: ла-са, мусорный бизнес.

— Один дядюшка рассказывал, что в Шанхае все посходили с ума, стараясь разбогатеть на ла-са иностранцев. Американцы, британцы и французы всегда выбрасывают то, что было им не нужно на их предприятиях, и еду, если они приготовили ее слишком много. Они упаковывают товар в деревянные ящики, а когда товар уже доставлен, то ящики просто выбрасываются. Возвращаясь домой, в свои страны, они бросают мебель в квартирах.

Дядюшка говорил, что на иностранцах легко разбогатеть. И для этого много ума не надо. Нужно просто сказать: «За небольшую плату я освобожу вас от мусора: старой одежды, объедков и ненужной мебели». А потом перепродать все тому, кому это нужно. Так можно заработать состояние на три поколения за один вечер.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.

Мне казалось, что этот разговор не стоил похода в оранжерею.

— Я еще не закончила, — ответила Пинат. — Это только начало. Потому что затем другой дядюшка упомянул, что такой мусорный бизнес лучше другого, во всяком случае, он не позорный.

— А что такое позорный бизнес? — спросила я, думая, что сейчас кузина примется рассказывать о «миссионерских женах». Так говорили несчастные молодые нищенки: «Я буду вашей миссионерской женой сегодня. Спасите меня. Пожалуйста, спасите».

Но Пинат сказала:

— Они осуждали бизнес семьи Вэнь. По словам дядюшки, те продают китайский мусор иностранцам, особенно людям из Англии и Америки.

У меня тут же все внутри опустилось.

— Какой мусор?

— Они продают все, что сломано, странно или запрещено, — говорит Пинат. — То, что сломано, они приписывают к временам империи Мин, а странные вещи относят к династии Цинь. Ну, про запретное они не врут, так и говорят, что это запрещено. Здесь нет смысла ничего выдумывать.

— Что за запретные вещи?

— Дядюшка сказал, что отец Вэнь Фу ездит по маленьким деревенькам, где голодно из-за засухи, наводнений или саранчи, и высматривает, кто не может оплатить ренту, кому приходится продавать последнюю землю, чтобы выжить. И за медяки скупает у них изображения усопших предков. Честное слово!

Я не вру. Эти люди так бедствуют, что готовы расстаться с душами собственных родственников. Представляешь? Все эти предки против своей воли уезжают в Америку. В один прекрасный день они очнутся и, ай-ай-ай, поймут, что висят на стене дома на Западе и слушают, как кто-то говорит на неизвестном им языке! — Пинат смеялась до слез.

Это была ужасная мысль. Я представила себе портрет бедной мамы. Где он?

— Этого не может быть! — возразила я. — Семья Вэнь импортирует только товары хорошего качества, самые лучшие. Так сказала тетушка Мяо.

— Муж Мяу-Мяу тоже был на террасе, — сказала Пинат. — И даже он согласился с тем, что у Вэней грязный бизнес: да, они хорошо зарабатывают, иностранцы обожают эти картины, однако это богатство, построенное на чужом несчастье. Но и это еще не все. Муж тетушки Мяо сказал, что когда Вэни умрут и попытаются попасть в иной мир, все эти предки будут встречать их у ворот, чтобы вышвырнуть обратно.

Я вскочила и отряхнула платье.

— Не верю! Все эти люди просто завидуют. Ты же знаешь мужа Мяу-Мяу и остальных, они все время врут.

— Я всего лишь рассказываю то, что слышала. Почему ты на меня разозлилась? Может, это и неправда, какая разница? Бизнес-то прибыльный. Они не занимаются ничем незаконным. В современном мире так и ведут дела с иностранцами.

— Никто не должен говорить подобное о семье моего мужа, — ответила я. — А ты прекрати пересказывать враки. — И я погрозила ей пальцем.

Весь день и всю ночь я думала о словах Пинат, напрасно пытаясь убедить себя, что услышанное ею — ложь. Мое нутро мне не подчинялось, у меня появилось плохое предчувствие. И я заболела.

Конечно же, мое беспокойство объяснимо. Я волновалась перед свадьбой, размышляя обо всех этих людях, которые на нее придут, об отце, его влиятельных друзьях, моих сводных сестрах, их мужьях и детях. Когда я пожаловалась Старой тетушке, что плохо себя чувствую, она сказала:

— Все правильно, ты и должна чувствовать себя неважно. Ты же скоро уйдешь из семьи, начнешь новую жизнь.

Она уложила меня в кровать и накормила горячим терпким супом, я подумала, что не знала, какой она может быть доброй.

На следующий день, пока я все еще лежала в кровати, меня пришла проведать Пинат. Она сказала, что снова была возле террасы и подслушала новую историю.

— Больше не хочу никаких историй! — заявила я.

— Эта не касается семьи Вэнь, — настаивала Пинат. — И бизнеса тоже. Это хорошая история. — Потом она наклонилась поближе и прошептала: — История про секс.

Стоило мне услышать, как кузина произносит эти слова, мои глаза широко распахнулись. Мы обе захихикали, и я села, чтобы послушать.

Я была тогда очень наивной, даже больше, чем остальные китайские девочки. Никакого сравнения с вами, которым в школе показывают фильмы про тело, назначают свидания в шестнадцать лет, кто влюбляется в мальчика на первом курсе колледжа, помнишь этого Рэнди? Ты же шалила с ним, да? Вот видишь, даже сегодня ты не в силах признаться. Я видела твое лицо, когда ты была с ним. И сейчас вижу, как тебе стыдно. Сейчас твоя мать уже не так наивна. Конечно, до свадьбы было совсем другое дело.

Тогда секс представлялся мне чем-то таинственным, как, например, поездка в какой-нибудь далекий уголок Китая. Иногда на пути оказывался холодный томный лес, а иногда попадался храм в облаках. Вот какие картины возникали в моем воображении.

Какие-то факты я, конечно, знала благодаря сплетням, пересказанным мне Пинат, или историям, которые мы слышали или придумывали вместе. Я знала, что секс — это что-то запретное, правда, не такое, как торговля портретами предков. Я знала, что мужчина касается женщины в потайных местах, например, трогает стопы. И что женщине иногда приходится снимать всю свою одежду. А еще я слышала про мужское достоинство, никто никогда не говорил мне, как его правильно называть, я знала только слово, которым пользуются, когда речь идет о маленьких мальчиках. Я же видела цзи-цзи моих кузенов. Поэтому примерно представляла, как это достоинство выглядит: небольшой отросток мягкой розовой плоти, округлый, как мои пальцы. Говорят, что иногда, если мужчина не хочет вставать ночью на горшок, он просит у жены разрешения засунуть свой цзи-цзи между ее ног.

Вот и все знания о сексе, что я почерпнула. Помнится, мы с Пинат смеялись до тех пор, пока слезы не потекут из глаз. Ужасно! Думать, что мужчина делает uiy-uiy в женщину, наполняя ее, как ночной горшок! Да уж, я была сама невинность.

Тогда нам казалось очень смешным, что такие вещи происходили со Старой и Новой тетушками. Но день свадьбы приближался, и я все чаще задумывалась: как это произойдет у меня. Как я превращусь в ночную вазу моего мужа?! Вот зачем для приданого куплено целых три вазы — чтобы держать одну запасную поближе к кровати!

Теперь ты понимаешь, как охотно я стала слушать эту историю о сексе, учитывая, что должна была выйти замуж уже через два дня.

— Сегодня, — Пинат уже хихикала, — одни из наших дядюшек рассказал о молодоженах.

— Это который дядюшка?

— Кузен Старой тетушки из Нинбо. Ну, ты знаешь, о ком я говорю.

— Дядюшка Черепаха! — воскликнула я.

Мы всегда так называли этого родственника после того, как Маленький Гун запустил живую черепаху в его суповую миску. Дядюшка тогда пожаловался, что его суп недостаточно хорошо сварили. Называть мужчину «черепахой» очень гадко, потому что так говорили только о глупых мужьях, не замечающих, что жены обманывают их прямо перед носом. Но мы все равно повторяли это прозвище. А сейчас Пинат рассказывала историю, которую слышала от него на террасе.

— Недавно он наткнулся на давнего школьного друга. И тот спросил: «Помнишь Яу, моего кузена со стороны матери?» Дядюшка Черепаха ответил: «Конечно, это ведь худой юноша, который был с нами на скачках где-то три года назад? Он еще поставил на старую клячу, которая и дойти-то до финиша не смогла. Как он поживает? Надеюсь, больше не делает ставок на лошадей?»

Тогда его приятель стал очень серьезным и сказал, что в прошлом году Яу женился на девушке, которая не понравилась его семье. Ее семья считалась не очень почтенной: какой-то торговец средней руки, продавец японского соевого соуса. В общем, их положение было гораздо ниже положения семьи Яу. И красавицей невесту назвать никто не рискнул бы. Выходит, она соблазнила юношу, подчинив себе телом и разумом, и убедила его встать перед своими родными и сказать: «Простите, мама и папа, но я должен жениться на этой девушке, что бы вы ни говорили».

Тут Пинат нагнулась ко мне поближе.

— А потом дядюшка Черепаха зашептал всем на террасе, что, по его мнению, делала девушка, чтобы соблазнить Яу. — Она откинулась назад. — Но все так расхохотались, Что я плохо расслышала, кроме слов «куриная любовь», «руки доярки» и «трюки ночного сада».

— А что это значит? — спросила я.

Кузина нахмурилась, размышляя.

— Какие-то волшебные трюки, которые девушка может делать с помощью своего тела. Наверное, научившись этому у иностранца. В общем, мать и отец Яу воспротивились его выбору и стали его пугать. Они сказали, что девушка слишком плохо воспитана, слишком неистова и сильна. И что если он на ней женится, то они от него откажутся. Но юношу так влекло к этой девушке, что он уже не мог остановиться. В конце концов его семья смирилась, потому что Яу их единственный сын. Что им еще оставалось делать? Итак, Яу женился, и они поселились в доме родителей. Некоторое время казалось, что у них все может получиться. Девушка и родители мужа ссорились все реже, а Яу по-прежнему тонул в своей любви, хотя дарила ее ему та, что стала его женой.

Пинат серьезно вздохнула и выпрямилась с улыбкой, будто довела историю до счастливого конца. Но потом она сделала еще один вдох и резко спросила:

— Как думаешь, что произошло дальше?

Я покачала головой и подалась ближе к ней.

— Всего спустя три месяца после свадьбы произошло несчастье! Поздно ночью мать проснулась и услышала, как сын ссорится с молодой женой. Яу ругался, а девушка плакала и умоляла его. Мать подумала: «Хорошо, он учит ее послушанию». Но потом ругань сына прекратилась, но девушка продолжала причитать. А затем стала кричать, как животное. Она кричала и кричала без умолку.

Мать с остальными домочадцами вбежали в их комнату, и что же они увидели? Обнаженную пару! Муж лежал сверху, а кричащая жена пыталась его столкнуть. Но Яу не двигался с места. Он казался застывшим, как деревянная статуя. Девушка продолжала кричать: «Мы застряли! Помогите! Помогите!»

И правда, они застряли, прямо как собаки.

— Не может быть! — воскликнула я.

— Правда! Правда! Мать попыталась растащить их в стороны, шлепала сына по спине, веля ему проснуться. Она толкала и толкала, пока сын вместе с девушкой не перекатились на бок. И только тогда она увидела посеревшее лицо сына, зажмуренные от боли глаза, широко раскрытый рот. Тогда мать стала плакать и бить свою невестку. «Отпусти его! Отпусти его! Демон, дух лисицы!» — вопила она.

Пришла очередь отца спасать сына. Он вытолкал мать из комнаты и крикнул слугам, чтобы они принесли ведро холодной воды. Отец окатил пару холодной водой — это срабатывало на собаках. Одно ведро, второе, третье — ничего не помогало. Он чуть не утопил бедную девушку. И тогда сдался и велел позвать травника.

Тот подошел к сыну и обнаружил, что юноша уже остыл и закостенел. Но чтобы не будоражить родителей, которые хотели убить девушку, лишь бы она отпустила их сына, травник тихо послал слуг за носилками. Потом быстро смешал листья китайской полыни, сушеную гейхеру и теплый уксус и попытался втереть эту смесь туда, где Яу и его жена не могли разделиться. Когда и это не помогло, он заставил девушку пить маотай[6], пока она не опьянела до бесчувствия. Тогда ее, смеющуюся и плачущую, вместе с мертвым мужем переложили на носилки и вынесли из дома.

Дядюшка Черепаха сказал, что в госпитале мужа и жену наконец разъединили. И тогда мужчины стали размышлять, что же именно помогло в этом деле. Кто-то говорил, что девушку положили на лед, пока она не чихнула и не выпустила его. Кто-то — что их облили маслом, и муж выскользнул. Тогда я снова услышала голос дядюшки Черепахи: ему не очень хочется вдаваться в подробности, но разве не ужасно, что сын его старого друга Яу вынужден был попасть в мир иной евнухом? Ба! Все сразу засмеялись и начали плевать на пол.

Ты представляешь? Они смеялись! Никакого сострадания к бедному юноше и его жене! А потом дядюшка Черепаха велел всем замолчать. Это произошло на самом деле. Его друг узнал, что именно случилось, на похоронах. Семья Яу пыталась все держать в тайне, но ко дню похорон по округе уже разнеслось, что родители не ошибались: девушка действительно была слишком сильной, имела слишком много инь, женской сути. Она так сильно любила мужа. что. когда он входил в ее тело, сжимала его и не отпускала, пока не вытягивала все его мужское семя. И оно вытекало из него, пока не закончилось, и тогда он умер.

— А что такое «семя»? — спросила я.

— Ах! Ты даже этого не знаешь? — воскликнула Пинат. — Это мужская сущность, его ян. Мужчина накапливает его и хранит в своем теле, вот тут, — и она провела пальцем себе от макушки до перекрестья ног. — В ней заключены десять тысяч поколений, переданные ему от предков мужчин, от отца к сыну.

— Тогда зачем женщине его ян?

Пинат нахмурилась.

— Говори честно.

— В общем, устроено так. Если женщина получит достаточно ян, то сможет родить сыновей. Если ян мало, то рождаются только дочери. Так что если в женщине слишком много инь, то она вытягивает из мужа больше ян. Та девушка забрала у своего мужа всё: и его нынешнюю жизнь, и жизни нерожденных поколений.

— И что стало с этой девушкой?

— Ну, родители мужа теперь ее ненавидят всем сердцем. Но они не выгнали ее, и сама она никуда не ушла. А куда ей идти? Замуж ей больше не выйти, кому захочется такую жену? Свекровь мучает ее, как только может. Родители Яу сказали невестке, что держат ее в доме только затем, чтобы, когда она умрет, — они надеются, это произойдет очень скоро, похоронить вместе с сыном. Чтобы он вернул себе тот ян, которого она его лишила. Не смотри на меня так! — Пинат шлепнула меня по ноге. — Это все правда. Дядюшка Черепаха знает эту семью. Может, он даже знает, где живет эта девушка, — где-то в Шанхае. Может, мы сумеем разыскать ее и как-нибудь поглядеть на нее в окошке. Интересно, как выглядит женщина, которая так сильно любила мужа, что выдавила из него всю жизнь? Почему ты на меня так смотришь?

— Это точно было на самом деле? — прошептала я.

— Точно, — ответила кузина.

Через двое суток, в первую брачную ночь, я была сама не своя от страха. Когда муж разделся, я закричала. А ты бы не закричала, если бы увидела, что цзи-цзи твоего мужа ничем не напоминает то, что ты видела у маленьких кузенов? Ты бы не подумала, что его ян вот-вот вырвется наружу?

Должна признаться, что я с самого начала боялась любить мужа. Конечно, я тогда была еще глупенькой девчонкой. Я поверила Пинат, полной глупого эгоизма и гордости. Но если я была дурой, когда поверила ей, то и она тоже была дурой, поверившей байкам дядюшки Черепахи, у которого в голове имелось не больше, чем у того существа, что оказалось в его супе. А дядюшка Черепаха был глупцом, поверившим своему школьному приятелю, который во времена «культурной революции» предал его. Кто знает, чему верил сам этот приятель?

Зачем вообще люди рассказывают подобные истории? И как разобраться, кому можно верить, а кому — нет? И почему мы торопимся поверить именно в плохое?

Мне недавно снилась эта девушка, и я представляла, как могла дальше сложиться ее жизнь. Во сне я писала кузине письмо:

«Пинат, помнишь девушку из истории, которую ты рассказывала больше пятидесяти лет назад? Ту, которая высушила своего мужа намертво? Так вот, я вчера ее видела. Да, здесь, в Америке. Ее свекры во время войны умерли от тифа. А она переехала сюда и вышла замуж, за китайца, разумеется.

Ей уже много лет, но даже сейчас видно, что в молодости она была очень хороша. Гораздо красивее, чем описывал дядюшка Черепаха. Они с мужем до сих пор очень счастливы; Да, после пятидесяти лет брака.

Они живут в большом доме в Сан-Франциско, в Калифорнии: два этажа, низкий процент по кредиту, три спальни, две ванных, там хватает места всем ее внукам, когда они приезжают погостить. А приезжают они часто. Внуков у нее четыре: две внучки, которых родила ее дочь, и два внука от сына. Да, представляешь, женщина, у которой много инь, родила и дочь, и сына!

Конечно, это все чистая правда. Я видела это собственными глазами. Я узнала, где она живет, и прошла возле ее дома. И она помахала мне из окна».

9. ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ ГОДА

Я познакомилась с Хелен после того, как вышла замуж. И вот что я тебе скажу: сейчас мы совершенно не те люди, что в 1937 году. Она была глупой, а я — невинной. Спустя год ее глупость никуда не делась, Хелен стала лишь упрямее. А я лишилась своей невинности и потом всю жизнь об этом сожалела. Но именно из-за того, что я много потеряла, я так много помню. А Хелен только думает, будто что-то помнит. Когда бы мы ни вспомнили о прошлом, она говорит: — Мы обе были такими молодыми и красивыми, помнишь? А теперь посмотри, как я растолстела!

Она смеется и вздыхает, словно только сейчас расстается со своей красотой. А потом опять принимается за свое вязание, качает головой и улыбается, думая, как это здорово: помнить.

На самом деле все было совершенно иначе. Я помню, как Хелен выглядела, когда я только с ней познакомилась.

Была весна 1937-го, мы с Хелен жили в Ханчжоу около пяти месяцев, пока наши мужья заканчивали обучение по американскому образцу в военно-воздушном училище, находившемся в пригороде. Мне тогда было девятнадцать, и я все еще верила, что все мои желания исполнятся. Прошел всего месяц после нашей свадьбы с Вэнь Фу, поэтому я все еще думала, что мне повезло, и очень гордилась тем, что я — жена будущего героя. Тогда, перед началом войны, нас, жен пилотов, все считали счастливицами. Ведь их всего-то было три или четыре сотни на весь Китай.

До самой свадьбы я не знала, что мой жених вступил в ряды вооруженных сил. И дело не в моей глупости, просто никому и в голову не пришло сказать мне об этом. В общем, это выяснилось только через две или три недели. Вэнь Фу сказал мне, что станет пилотом. По его словам, кандидатов в пилоты выбирали из лучших семей и лучших школ. А потом пришло оповещение, что их отправят в Ханчжоу для специальной подготовки. В этом письме мадам Чан поздравляла будущих пилотов от имени своего мужа, генерала. Когда Фу сказал, что отправится через несколько дней, мне ничего не оставалось, кроме как поехать с ним.

Когда мы прибыли в Ханчжоу, всех пилотов приветствовали на банкете, который устроил в их честь известный американский генерал с женским именем, Клэр Шеннолт[7]. Конечно, в то время он еще не прославился, он даже генералом еще не был. Пилоты дали ему хорошее китайское имя, Шань Нао, которое напоминало его фамилию. «Шань» означает «молния», а «нао» — «шумный». «Шумная молния» — так называли аэропланы, носящиеся в небе. Этот старый летчик прибыл из США в Китай, чтобы учить местных пилотов летать.

На том банкете он произнес фразу, которая заставила американских инструкторов громко закричать, как ковбои, и подбросить шапки. Но все китайские пилоты остались сидеть на месте, только улыбаясь и аплодируя. Они дожидались, пока станет тихо, и переводчик пояснил:

— Шань Нао сказал, что нам пора дать японцам новое царство.

И все пилоты сразу заговорили, заспорили, мол, не может Шань Нао призывать дать японцам новую территорию. О каком царстве идет речь? И наконец, после обсуждений, споров и нового перевода, мы узнали, что «Молния» сказал на самом деле:

«С вашей помощью мы отправим японцев не назад, в Японию, а в Грядущее Царство».

И все засмеялись:

— Это значит, что мы их всех убьем! Потому что Царство Грядущее — это ад!

Помню много споров вроде этого: американцы сказали одно, мы поняли другое, и возникло противостояние. Так было с самого начала, когда мы прибыли в учебный лагерь возле Ханчжоу и узнали, что нам негде поселиться. Пилоты с первого набора вместе со своими семьями все еще жили в бунгало. Все ходили кругами, разговаривали между собой на повышенных тонах. Мы только позже узнали, что они разозлились на американцев, которые сказали своему начальству, что китайские пилоты все еще не могут летать, что они провалили экзамены.

Из-за этого пилоты первого набора думали, что они провалили не только экзамены, но и подвели весь Китай! И злились из-за потери лица. Многие из них были из очень влиятельных китайских семей, и они жаловались своему начальству, виня в неудачах американцев. Мол, это все произошло потому, что американцы уделяли внимание ненужным вещам, вроде галстуков, блестящих ботинок и правильно надетых пилоток. А на иностранных самолетах невозможно летать, они плохие и все время ломаются. А второй, новый набор, в котором был и мой муж, кричал: «Хватить зря тратить время! Нам тоже надо учиться, чтобы спасать Китай!»

Наконец американцы согласились еще немного подучить первый выпуск, одновременно готовя и второй. Но это не положило конец жалобам, потому что нам по-прежнему было негде жить.

В то время в Китае так со всем обстояли дела. Люди были слишком заняты борьбой друг с другом, вместо того чтобы вместе бороться с обстоятельствами. Конфликтовали между собой не только американцы и китайцы, но и старые революционеры и новые, Гоминьдан и коммунисты, полевые командиры, бандиты и студенты — ко! ко! ко! — все препирались, как старые петухи, спорящие, благодаря кому из них взошло солнце. А остальные — женщины и дети, старики и бедняки — были перепуганными курицами, позволяющими гонять себя из угла в угол. Неудивительно, что японцы воспользовались ситуацией, чтобы прокрасться к нам, как лиса в курятник, и взять все, чего им хотелось.

В конечном итоге второй набор пилотов разместился в Ханчжоу в бывшем монастыре, на полпути к вершине горы, на которой монахи растили лунцзин[8], лучший чай во всем Китае. Монахи временно отдали свою обитель в распоряжение военно-воздушных сил, потому что верили, что те спасут Китай. Каждый китаец верил, что мы в скором времени изгоним японцев навсегда.

Большинство курсантов спали в просторной общей спальне. Но тем, кто привез с собой семью, и американцам выделяли по собственной комнате с узкой кроватью. Общая кухня располагалась в самом конце здания, там же, где и неотапливаемая помывочная с пятью деревянными ванными. Этой помывочной пользовались и американцы, но, к счастью, только раз в неделю, по субботам.

Так что наше проживание нельзя было назвать комфортным. Но мы не жаловались — не исключено, благодаря тому, как мудро приветствовали нас монахи. Мы приехали в конце весны, и взгорья уже благоухали чаем. Нам сказали, что мы прибыли как нельзя вовремя: именно эта неделя весны — лучшее время лучшего сезона, когда можно собрать нежнейшие листья самого ароматного и сладкого чая. Красивейшее озеро под небесами облачилось в свой лучший наряд, и погода была ежедневным благословением небес. И эти слова, которыми встретили будущих пилотов в новом доме, наполнили их сердца радостью и дали им почувствовать себя почти победителями.

В сумерках мы группами гуляли вдоль берега, и кто-нибудь обязательно говорил:

— В это время года вода в озере самая прозрачная. А кто-нибудь добавлял:

— Смотрите, солнце висит над водой, а в отражении их два! Нет, три солнца заходят одновременно!

— Таким закатом я бы любовался вечно.

Как видишь, никто и не задумывался, что вскоре эту благословенную пору сменит другая, возможно, не столь ласковая к нам.

Но тогда даже мне для счастья было почти достаточно красоты окружающей природы. Я часто гуляла в одиночестве вокруг озера, не вспоминая о прошлых невзгодах, не думая о будущем с молодым мужем. Я просто наблюдала за птицами, парящими над озером и так медленно опускающимися на его гладь, что на ней не появлялось ряби. Или восхищалась красотой паутины, повисшей на кусте, ее идеальной формой, украшенной переливающейся на свету росой. Я прикидывала, смогу ли связать свитер с таким узором.

А потом птицы начинали звать друг друга, и их голоса напоминали женский плач, или паук чувствовал мое дыхание, сжимался в комочек, а потом бросался наутек. И тогда меня с новой силой одолевали страхи и сомнения.

Перед свадьбой мы с Вэнь Фу были едва знакомы, а после нее месяц прожили с его родителями в их доме на острове. Так что я знала мать Вэнь Фу лучше, чем ее сына. Она учила меня быть хорошей женой. Мать, избаловавшая сына, учила меня долгу перед этим ужасным человеком. А я ее слушала, потому что у меня не было собственной матери, только Старая и Новая тетушки, которые научили меня бояться.

Итак, вот в чем заключались уроки моей свекрови: я должна была защищать мужа, чтобы он потом защитил меня. Страшиться мужа и считать этот страх уважением. Правильно готовить ему горячий суп, который можно было подавать только после того, как я обжигала в нем свой мизинец.

— Это не больно! — восклицала свекровь, если я вскрикивала. — Разве такая жертва ради собственного мужа — это боль?

Мне показалось, она пыталась привить мне мысль, что страдания, претерпеваемые ради супруга, — и есть проявление истинной любви, которая должна возникнуть и укрепиться в браке. О такой любви говорилось в китайских и американских фильмах. Женщина всегда должна была ощущать боль, страдать и плакать, и лишь потом к ней приходила любовь.

Теперь, когда я жила с Вэнь Фу в крохотной монастырской келье в Ханчжоу, мне приходилось много страдать. А значит, казалось мне, моя любовь растет с каждым днем, и я становлюсь хорошей женой.

Сейчас я подошла к той части рассказа, где должна быть предельно честной. Раньше я думала, что не должна разговаривать с тобой на эти темы. Ну, о сексе. Но, если буду продолжать в том же духе, ты не поймешь, почему изменилась я и как изменился он. Так что я просто расскажу тебе, как все было, хотя, может, и не во всех деталях. Скорее всего, я не сумею говорить обо всем, и тогда тебе придется представить, как это могло быть. А затем сделать картинку перед своими глазами в десять раз страшнее.

Вэнь Фу хотел меня каждую ночь. Только все происходило не так, как в родительском доме. Там я очень стеснялась, а он был ласков и нежен, утешал и ласкал меня, останавливался, когда я слишком сильно пугалась, чтобы я не начинала кричать в полный голос. Но в Ханчжоу он сказал, что мне пора учиться быть хорошей женой.

Я подумала, что он научит меня чему-то, что поможет мне справиться со страхом. Я все еще нервничала, но была готова учиться.

В первую ночь в монастырской келье мы лежали на узкой кровати. Я была в ночной рубашке, а Вэнь Фу — в одних брюках. Он целовал мой нос, щеки и плечи, говоря, какая я красивая и как он счастлив со мной. А потом шепотом попросил произнести слова, обозначающие части женского тела, — самые мерзкие слова, какими говорят лишь о самой грязной падшей женщине, отдающей свое тело иностранным морякам. Мне было неприятно даже слышать их, и я отпрянула.

— Не могу, — наконец созналась я.

— Почему? — мягко спросил он с нежным, заботливым выражением на лице.

— Женщина не может произносить такое, — ответила я, судорожно ища причину. А потом тихо засмеялась, показывая, что мне стыдно даже думать об этом.

Внезапно его улыбка исчезла, и передо мной будто оказался совершенно незнакомый человек. Он быстро сел. В минуты ярости лицо Вэнь Фу становилось безобразным, я испугалась и тоже села, гладя мужа по плечу, отчаянно стараясь вернуть его расположение.

— Скажи их! — рявкнул он и повторил эти слова, три или четыре грязных ругательства.

Я покачала головой и заплакала. Тогда Вэнь Фу снова сделался нежным. Он вытирал мне слезы и говорил, как любит меня, гладил по спине и шее, пока я не разомлела от облегчения и радости. «Он всего лишь шутил, — думала я. — Какая же я глупая!» Потом муж помог мне встать и снял мою ночную рубашку. Когда я осталась обнаженной, он взял меня за руки и нежно взглянул в глаза.

— Скажи их, — прошептал он. И, услышав эти слова снова, я начала оседать на пол. Но Вэнь Фу не дал мне упасть. Рывком поднял вверх, подтащил к двери, как мешок с рисом, открыл дверь и вытолкнул меня в коридор монастыря, где любой проходящий мимо мог увидеть меня совсем голой.

Что мне было делать? Крики разбудили бы людей, которые обязательно выглянули бы за двери и увидели меня. Поэтому я принялась шепотом умолять:

— Открой дверь! Открой!

Прошло несколько минут. Вэнь Фу не впускал меня и не отвечал. И наконец я сдалась:

— Я их скажу.

После этого каждую ночь происходило одно и то же. Вот здесь представь сама, что это могло быть, а потом вообрази, что все было намного хуже.

Иногда он заставлял меня раздеваться, вставать на четвереньки и делать вид, что я умоляю его о хорошем «перепихоне». Причем так, словно мне так сильно этого хочется, что ради этого я готова на все, что угодно. А он как бы отказывался, говоря, что устал, или что я недостаточно красива, или что сегодня я этого не заслужила. И мне приходилось умолять его снова и снова, стуча зубами от холода, пока мои мольбы не становились искренними. Я действительно была готова на все, лишь бы подняться с холодного цементного пола. Иногда он заставлял меня стоять голой в комнате, дрожа от сквозняков, и перечислял разные непристойные части тела, а я должна была называть их грязными словами и совать туда пальцы, касаться себя в этом месте. А он смотрел и смеялся.

По утрам он часто жаловался, что я — плохая жена, что во мне, в отличие от других женщин, которых он знал, нет страсти. Когда он рассказывал мне обо всех этих женщинах, красивых и горячих, у меня болела голова и ломило все тело. Нет, я не злилась. Я не знала, что на это надо злиться. Это же Китай. Женщина не имела права злиться. Но я страдала, зная, что мой муж все еще мной недоволен и что мне придется пройти через еще большие страдания, чтобы показать ему, что я хорошая жена.

За этот первый месяц я узнала еще кое-что о своем муже. Все курсанты звали его Вэнь Ченем. Мне было очень странно это слышать, потому что я знала, что его зовут Вэнь Фу. Ну да, у него было два старших брата, и один из них, тот, что умер два года назад, в 1935-м, кажется, от туберкулеза, носил имя Вэнь Чень. В семье очень любили вспоминать о нем: каким он был умным, каким преданным сыном, вот только все время болел и кашлял кровью. Сначала я думала, что курсанты просто путают, что Вэнь Фу, возможно, рассказывал им о брате, а они решили, что это его имя. Что мой муж просто из вежливости не стал их поправлять.

Но однажды я услышала, как он представляется другим людям, и как ни странно, он назвался Вэнь Ченем. Позже я спросила, зачем он это сделал, и он ответил, что я ослышалась. Зачем ему называться чужим именем? Потом я слышала снова, как Вэнь Фу говорил, что он — Вэнь Чень. К тому времени он уже объяснил мне, что в бумаги военно-воздушных сил закралась ошибка и его случайно записали как Вэнь Ченя. Разве он мог поправлять все ВВС? Так что ему пришлось сказать, что Вэнь Фу — его детское прозвище.

Это объяснение показалось мне логичным. Однако позже, перебирая вещи, я нашла диплом и заявление о приеме в ряды военно-воздушных сил. И они принадлежали Вэнь Ченю, покойному брату моего мужа, который с отличием окончил колледж торгового флота. И тогда я поняла: мой муж был недостаточно умен, чтобы самостоятельно попасть в военно-воздушные силы, но ему хватило сообразительности воспользоваться для этого именем покойного брата.

С этого момента мне стало мерещиться, что в муже сочетаются два человека: мертвый и живой, настоящий и выдуманный. Наблюдая за тем, как он лжет, я стала воспринимать его по-другому. Такой спокойный, такой легкий!.. Он был похож на птиц, которые опускались на водную гладь, не вызывая ряби.

Так что я правда пыталась стать ему хорошей женой и пыталась любить ту его половину, которая была не совсем плохой.

С Хелен я познакомилась примерно на третьей неделе нашей жизни в Ханчжоу. Она тогда тоже была очень молода, лет восемнадцати, и, как я слышала, тоже недавно вышла замуж. Нет, не за моего брата, но об этом поговорим позже.

До того, как мы познакомились, я часто обращала на нее внимание: в столовой или на территории монастыря, где мы обе гуляли, или в городе рядом с ним, где мы покупали мясо и овощи на открытых прилавках. Все женщины в монастыре знали друг друга в лицо, потому что нас было только шесть. Среди юных, по большей части, курсантов жениться успели только несколько человек. Американские наставники не привозили с собой жен или подружек и лишь иногда приглашали в свои комнаты распутную местную женщину. Как я узнала потом, всегда одну и ту же, потому что пятеро американцев заразились одной и той же болезнью, чем-то вроде невидимых вшей, которые, как говорили, теперь поселились в помывочной.

На самом деле именно благодаря этим вшам я и познакомилась с Хелен. Едва разошелся слух о них, жены курсантов перестали пользоваться помывочной, и их не переубедило даже то, что монахи продезинфицировали ее. Мы слышали, что вшей убить невозможно и что если они заведутся у женщины, то ее уже будет невозможно отличить от проститутки. Она станет постоянно чесаться между ногами, и облегчение ей сумеет дать только мужчина, если почешет ее еще глубже. Конечно же, я вспомнила остров Чунминдао и себя, покусанную блохами, чешущуюся и кричащую: «Йанселе!»

Женщина, желавшая секса, едва ли не приравнивалась к проститутке, в похоти своей не видевшей разницы между китайцем и американцем, здоровым мужчиной и прокаженным. Такое мнение было распространено среди девушек на выданье. Ну конечно, мы в это верили. А кто стал бы объяснять нам, как оно на самом деле? Ты думаешь, я была одна такая глупая?

Поэтому все мы, пять других женщин и я, отныне избегали помывочной. Одна высокомерная молодая особа, которая жаловалась из-за каждой мелочи, нашла пустующую комнату, которую раньше использовали для хранения листьев чая, спущенных с верховьев гор. Пол в ней был все еще покрыт старыми листьями, оставшимися от многолетних урожаев. Там в углу стояла дровяная печь, которую использовали для высушивания листьев. Мы сумели нагреть с помощью этой печи комнату, и в ней стало гораздо лучше, чем в помывочной. В комнате были натянуты сушильные веревки, и, развесив на них простыни, мы устроили перегородки.

Мы мылись по очереди. Одна грела воду, две бегали между этой сушильней для чая и кухней, находившейся на другом краю здания, с ведрами горячей воды и прокипяченными тряпками. Три сидели на стульчиках за развешенными простынями, опускали тряпки в тазики с водой и мылись. Вода стекала на пол и попадала на листья, и вскоре вся комнатка наполнялась ароматом чая лунцзин. Мы дышали глубоко и с удовольствием позволяли ароматному пару касаться наших лиц.

Поэтому о помывочной мы больше и не думали. Даже капризная особа смеялась и говорила, что рада, что американцы заразились этими вшами. Теперь каждый вечер у меня было важное занятие: я носила ведра с горячей водой вместе с молодой женщиной по имени Хулань.

Так раньше звали Хелен.

Так что, как видишь, она ни мне, ни тебе не родня. Как я могла рассказать тебе, что познакомилась с ней во время войны в Китае? Когда ты была маленькой, ты даже не знала, что в Китае была война! Ты думала, что Вторая мировая началась в месте, название которого похоже на твое имя: Перл-Харбор. Я пыталась тебе объяснить, но ты всегда меня поправляла. Ты говорила:

— Ну мамочка, это китайская история. А это — американская.

Правда, правда. Ты как-то мне именно так и сказала. А если бы я призналась, что тетушка Хелен на самом деле тебе вовсе не тетушка, то ты могла бы поправить меня и в этом. Вот, смотри, ты и сейчас меня поправляешь.

Хулань была женой капитана, начальника Вэнь Фу, поэтому я старалась внимательно следить за тем, что ей говорю, не жаловаться на жизнь и не заявлять, что я мечтаю остаться в Ханчжоу навсегда. Чтобы она не подумала, что я не хочу, чтобы курсанты сдали свои экзамены.

С самого начала Хулань держалась со мной очень дружелюбно и открыто. Однажды, найдя за кроватью кусочки ногтей и волосы, она заявила, что монахи не самые чистоплотные люди, если не сказать грязнули. Я не стала ни спорить, ни соглашаться, хотя сама нашла много грязи и за кроватью, и на стенах.

Потом она обмолвилась, что ее муж, Лун Цзяго, пожаловался, что обучение по-прежнему не двигается с места. Она рассказывала, что американцы часто спорят с китайскими руководителями. Начали ходить слухи, что теперь летчиков будут отправлять на обучение в итальянские тренировочные лагеря в Лоян. Хулань говорила, что если это правда, то дело плохо. Лоян — ужасное место, и жить там нельзя, потому что там бывает только два сезона: потопов и пылевых бурь. Когда-то это место славилось сотнями тысяч статуй Будды, но теперь почти всем им отрубили головы. Переезд в место, заполненное разрушенными изображениями Будды, принесет военно-воздушным силам худшие из несчастий.

Мне было любопытно, откуда Хулань знает столько о Лояне. Может, родилась в деревушке неподалеку? Она разговаривала медленно, но громко, с сельским акцентом, который я так и не смогла определить. Все ее движения были размашистыми и неловкими, совершенно не утонченными. Если она роняла заколку, то просто наклонялась за ней, оттопырив зад, поднимала ее и втыкала обратно в волосы. Она ходила широкими шагами, размахивая руками, словно привыкла носить в руках по два ведра воды.

Правда, правда, у нее были манеры деревенской прислуги, и поэтому я всегда удивлялась, как ей удалось выйти замуж за капитана, образованного и красивого мужчину, явно из хорошей семьи. Я знала и других девушек, которые родились в бедности, но потом удачно вышли замуж. Они все обладали исключительной красотой, и их свекрови быстро обучили их хорошим манерам.

Хулань же нельзя было назвать красавицей, даже с точки зрения традиций. Она была пухлой, но не походила на воспетый классической литературой розовокожий персик, тугой от жизненных соков. Просто круглой и какой-то неровной, как пельмень на пару, из которого вылезает начинка. У нее были толстые лодыжки и большие руки, даже стопы широкие, как весла. Хотя она стригла волосы на западный манер, гладко зачесывала назад, делала пробор сбоку и подкручивала вперед кончики, но утюжком для накручивания пользоваться не умела. Поэтому пряди где-то топорщились, а где-то лежали прилизанными. А еще у нее не было вкуса, совсем никакого. Как-то я увидела ее в цветастом платье западного кроя, надетом поверх китайского, которое выглядывало из-под подола верхнего, как слишком длинная сорочка. А на все это она надела самолично связанный свитер с чересчур короткими рукавами. Она походила на вешалку, на которую нацепили одежду после стирки, чтобы быстрее сохла.

Нет, я не придираюсь к Хелен только потому, что сердита на нее. Почему я рассердилась? Да потому что она решила рассказать тебе мою историю, чтобы открыть все тайное перед своей смертью. Разумеется, со временем я бы и сама тебе обо всем рассказала. Я просто ждала правильного момента. Поэтому сейчас ты здесь, и вот я говорю.

В общем, хоть я на нее и зла, но помню о юной Хулань много хорошего. Большие добрые глаза и красивые пухлые щеки, из-за которых рот казался маленьким и милым. И подбородок хорошей формы, не большой, но и не крохотный. А еще она была честной. Самое важное то, что она была честной, говорила искренне и никогда не пыталась скрыть свои настоящие чувства. Да, такой она была. Показывала все как есть и не думала о последствиях!

Ну, погляди, когда мы мылись каждый вечер, она садилась на стул, широко раздвинув ноги, вот так, и вовсю себя терла, и груди, и подмышки, и между ногами, и спину, и задницу, пока кожа не покрывалась красными полосами. А потом она становилась на четвереньки, как собака, голышом, и окунала голову в таз с теплой водой, оставшейся после мытья.

Мне было неловко и за нее, и за себя, потому что я знала, что такой же предстаю перед мужем каждую ночь. Я старалась на нее не смотреть и делала вид, что поглощена собственным омовением, скрестив тонкие руки на груди, положив одну тряпицу на колени, а второй стараясь вымыть то, что под ней, не показывая движений. Но я не могла прекратить наблюдать за Хулань. Как уродливо она выглядела в этой позе!

Я наблюдала, как она трясет головой в тазу, окуная ее снова и снова, будто безумная, потом поднимает ее и отжимает волосы сильными руками, словно это тряпка. Потом она вставала, вытирала уши и нос, растиралась вся полотенцем и смеялась надо мной:

— Ты посмотри на себя! У тебя вода успеет остыть, пока ты домоешься!

Вскоре после нашего знакомства в чайной бане мы с Хулань начали ходить вместе на прогулки. Она всегда находила что-нибудь удивительное. Говорила, например, что слышала от другой жены курсанта, или от самого курсанта, или от продавца в городе о каком-то интересном месте. Хулань вообще болтала со всеми, расспрашивая о местных диковинках. Однажды услышала о волшебном источнике.

— Вода из этого источника, — поделилась она со мной, — тяжела как золото, но прозрачна, как стекло. Если ты заглянешь туда, то увидишь свое отражение, как в зеркале. А если присмотришься внимательнее, то увидишь дно, выложенное черными камнями. Говорят, что если набрать в чашу этой воды, а потом бросить туда черный камень, то ни капли не перельется через край, такая эта вода густая! Мне об этом рассказал монах.

Но когда мы нашли этот источник, он оказался обыкновенной чайной, где просили большие деньги за напиток странного вкуса. Хулань попробовала его и сказала, что он действительно волшебный. Что он тут же смешался с ее кровью и вошел в сердце и печень, подарив ей ощущение полного покоя. Но я думаю, что она просто захотела спать, потому что настало время послеобеденного сна.

В другой раз она рассказывала о ресторанчике, где подавали суп-лапшу под названием «кошачьи уши», а в витрине сидели с полдюжины кошек с отрезанными ушами — в доказательство того, что здесь используют только лучшие ингредиенты. Но найти этот ресторан мы так и не смогли. Только потом я узнала, что «кошачьими ушами» местные называют суп с пельменями.

Мне стало казаться, что людям просто нравится дурачить Хулань, что они наблюдают, как она, слушая их выдумки, изумленно открывает рот, а потом смеются у нее за спиной. Я даже ее жалела, причем так сильно, что не хотела стать первой, кто раскроет ей правду. Но постепенно меня это начало раздражать. Мне казалось, что она только изображает наивность, лишь притворяется, что верит всяким байкам. «Пойдем посмотрим на змею с силуэтом женщины!», «Пойдем посмотрим на пещеру с поющими флейтами!» Когда она звала меня с собой, я отнекивалась: дескать, устала, у меня болит живот, у меня опухли ноги, они не выдержат дальней прогулки. Я так часто придумывала в оправдание разные недуги, что навлекла их на себя. Вот тебе и мысли дамэй.

Вот так мы и жили с Хулань. Она взрастила целое поле надежды, посеяв только семена воображения.

А я, хоть и не знала этого тогда, уже растила внутри себя ребенка.

10. УДАЧА ПО-ЛОЯНСКИ

А потом началась война, но об этом я тоже не знала. Вот сейчас ты, наверное, подумала, что твоя мать — глупая женщина.

Но в то время многие были такими… знаешь, не глупыми, а несведущими. Тогда никто никому ни о чем не рассказывал, и никто не знал, куда идти за официальной информацией… кого о ней спрашивать. Наши мужья нам ничего не говорили, мы могли только подслушать. Если в газетах появлялись какие-то статьи, им нельзя было полностью верить. Журналисты писали только то, что разрешало правительство, а разрешало оно мало: только нужные ему новости, хорошие о нем и плохие о других. Я сейчас не говорю о том, что происходит в Китае сейчас, однако так же было во время войны, даже до нее, а может, и всегда. Людей держали в неведении, будто по странной давней традиции, и об этом все до сих пор молчат.

Мы получали почти всю информацию через сплетни, передаваемые от одного к другому. О боях особо не говорили, только о том, как они на нас влияют. Мы обсуждали то же самое, что и вы сейчас: что происходят на фондовой бирже, как меняются цены, что становится дефицитом, и тому подобное.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что послужило толчком к войне. Ты думала, война началась в Европе? Вот видишь, может, ты тоже несведуща. Она началась в Китае, с ночного обстрела на севере Пекина. Убили нескольких человек, но тогда японцы получили отпор.

Ты об этом не знала? Даже я была в курсе, хотя, услышав эту новость, не придала ей значения. Подобные стычки происходили в Китае уже много лет, и очередная не казалась чем-то необычным. Это можно сравнить с погодой — летом она постепенно меняется, и однажды утром ты сетуешь, что жара наступила раньше, чем накануне. Вот так я и запомнила начало войны: только погоду, сырость и жару, из-за которой мой ум работал так же медленно, как и ноги.

В то время мы с Хулань могли думать только о том, какие блюда охладили бы нас изнутри. Мы постоянно обмахивались веерами или гоняли метлами кусачих мух. Днем мы постоянно пили горячий чай, принимали прохладные ванны и дремали или сидели на веранде, передвигая стулья вслед за тенью.

Меня часто тошнило, и это вместе с постоянным раздражением мешало разговорам. Хулань же чирикала, как неугомонная птица. Она сказала, что прекрасно знает, почему мне так плохо:

— Это все еда, которой они тут кормят. Все несвежее и одинакового кислого вкуса.

Когда я не ответила, Хулань продолжила жаловаться.

— Вань там, — она указала на город, — еще хуже. Там грязно и парит, как во вшивой помывочной. Вонь от сточных вод такая, что жжет в носу.

Подобные разговоры не избавляли меня от тошноты.

По вечерам курсанты и их наставники возвращались в монастырь на ужин. Мы ели все вместе в большой столовой, но американцы, чей пот капал прямо им в тарелки, предпочитали привычные блюда. Все остальные перешептывались, говоря, что не стоит в такую жару поглощать столько тяжелой пищи. Смотреть на это было просто невыносимо.

Хулань и Лун Цзяго ели с нами и Вэнь Фу. Помню, как часто размышляла о том, как муж приятельницы отличается от моего. Он был старше Вэнь Фу по меньшей мере лет на десять и благодаря более высокому рангу имел намного больше власти. Но никак не давал этого понять.

Однажды вечером мы слышали, как Хулань бранит Цзяго, запрещая ему что-то есть, потому что у него болел живот. Потом она во всеуслышание объявила, что нашла книгу, которую потерял ее рассеянный муж, а в другой раз сказала, что стирала его грязное белье, но пятно на штанах так и не отмылось.

Слыша все это, мы с Вэнь Фу смотрели на Цзяго в ожидании взрыва. Муж как-то рассказывал мне, что капитан очень вспыльчив и однажды швырнул стул в другого пилота, едва не попав тому в голову. Но когда Хулань ругала его, Цзяго ни разу не выказал ни гнева, ни стыда. Мне казалось, что он просто ее игнорирует, продолжая есть и лишь хмыкая в ответ на каждую ее новую ремарку.

Если бы Вэнь Фу волен был запретить мне видеться с Хулань, он обязательно бы так и сделал, более чем уверена. Но как он мог противиться моей дружбе с женой начальника? Поэтому, чтобы как-то исправить такое положение дел, он часто говорил про Хулань гадости.

— Такая женщина хуже шлюхи и злобного духа лисицы, потому что в ней смешано то и другое. Я предпочел бы, чтобы моя жена умерла, чем превратилась в нечто подобное.

Я ничего не отвечала, но втайне завидовала Хулань. Ее муж обращался с ней так мягко, хотя она и не была ему хорошей женой. Но не скажу, что восхищалась Цзяго. Он проявлял слабость на людях, и это вызывало у меня жалость. Правда, тогда еще я не знала правды об их браке, не знала, почему он позволял ей вести себя так, как она хотела.

После ужина мужчины, и китайцы, и американцы, оставались в холле и играли в карты. Если мы, женщины, выходили на улицу, чтобы подышать воздухом, к нам тут же слетались с победным и радостным звоном тучи комаров и загоняли нас обратно. Мы наблюдали за игрой и вдыхали дым от сигарет и сигар, запах пота иностранцев и китайского виски.

Благодаря этим наблюдениям я узнала, что мой муж пользуется популярностью у товарищей. Ему всегда занимали место за столом, поближе к вентилятору, и предлагали сигарету или выпивку. Вэнь Фу вознаграждал эти знаки внимания громким смехом и хлопаньем ладонью по столу. Тогда другие мужчины тоже смеялись и стучали по столу вместе с ним.

Однажды Вэнь Фу вскочил и громко сказал:

— Хотите знать, чему меня научил сегодня американский инструктор?

Когда двое других мужчин стали подбадривать его криками и хохотом до слез, он выпятил грудь, упер руки в бедра, стал покачиваться взад и вперед и лепетать что-то нечленораздельное.

Я заметила, как его дерзость и лихость раззадоривают других мужчин, как им хочется следовать его примеру. Он вел себя так, словно уже был прославленным героем, который никогда не терпит поражений, с какой бы опасностью ни сталкивался. А те, кто находился рядом, верили, что, общаясь и веселясь вместе с ним, станут похожи на него.

Но Вэнь Фу мог и испугать их, заставить ощутить опасность, которую собой представлял. Это я тоже видела.

Однажды мой муж вскочил из-за стола в такой ярости, что все вокруг насторожились. Он кричал на юношу, сидевшего напротив, тыкал пальцем в его карты, уже выложенные на стол, и повторял:

— Ты что, трюки мне показывать вздумал? Это что, действительно твои карты?.

Юноша, как и все за столом, застыл на месте. Но вдруг Вэнь Фу, все еще опираясь обеими руками о стол, улыбнулся:

— Ну и хорошо. — И он открыл свои карты, в которых был чистый выигрыш. — Опа!

Мужчины в недоумении переглянулись, потом зашлись хохотом, наперебой стали поздравлять моего мужа с удачной шуткой и хлопать по спине юношу, на которого он обрушился с обвинениями.

Хулань, Цзяго и все остальные считали Вэнь Фу умным, веселым, обаятельным. Я тоже смеялась вместе со всеми, правда, немного нервно. Пугающие забавы, в которые муж втягивал, кроме меня, и своих друзей, казались мне несмешными и жестокими. Но, похоже, так казалось мне одной.

Возможно, я не была совсем уж несведущей в жизни. Курсанты — умные и славные парни — не замечали того, что замечала я. Мой муж обвинял и мучил, кричал и угрожал. И в тот момент, когда его жертва терялась и не понимала, что делать дальше, он прекращал угрозы и становился добрым и прощающим, смеющимся и счастливым. Эта игра напоминала качели.

Все мы находились под властью странного убеждения, будто должны ему угождать, будто хотим этого сами. И когда нам не удавалось умилостивить Вэнь Фу, мы изо всех сил старались вернуть его расположение, словно боялись остаться без него и пропасть.

Летом после полудня небеса часто темнели и громыхал гром. Стоило нам с Хулань его услышать, как мы, прихватив наспех собранную корзинку с едой и рукоделие, пускались навстречу приключению. Мы быстро шли по тропинке, вьющейся позади монастыря, до маленькой открытой беседки, стоявшей на возвышении. Покрытый сочной зеленью склон был позади нас, озеро — перед нами, шумный город — далеко внизу. И в этом крохотном укрытии, почти на небесах, мы наблюдали за омовением мира до тех пор, пока город или вершины холмов не исчезали, и видимой оставалась только серая завеса дождя.

Беседка напоминала мне оранжерею на острове, и я понимала, что скучаю. Но только не по дому, где жили дядюшка и Старая и Новая тетушки. Мне хотелось вернуться в место, где я могла спрятаться, представить себе, что потерялась и скоро меня найдут. В памяти я перебирала свои никому не нужные сокровища: портрет мамы, крылья бабочки, рассыпавшиеся в пыль, высохшую луковицу цветка, который раньше поливала каждый день, думая, что он вырастет, превратится в волшебную девушку, и она станет мне другом.

Нет, конечно же, я не рассказывала Хулань о своих детских мечтах. Мы тихо сидели в беседке, как и полагается двум замужним женщинам. Вот только мне кажется, что тогда мы обе обращались к воспоминаниям, пытаясь понять, как могли так быстро расстаться с детством.

Мне запомнился один из дней, когда мы находились в беседке, в своем маленьком мире. Полыхнула молния, и пошел дождь, который с каждой минутой становился все сильнее, будто вообще не собирался заканчиваться. Нас поражало, что этот ливень настолько мощен и идет так долго. Когда прошло два часа, мы занервничали, хотя старались друг другу этого не показывать.

— Скоро пора будет возвращаться, — сказала Хулань, — даже если дождь не прекратится.

— Ну, что же делать, — отозвалась я. — Своей тревогой мы его не остановим.

— А кто говорил, что надо тревожиться? Ты сейчас смотришь на человека, который всю жизнь прожил среди наводнений. И пока вода не доходила мне до пояса, я даже чашек со стола не убирала.

Дожидаясь, пока закончится дождь, я просматривала старую шанхайскую газету, которую накануне нашла в столовой. Там было много интересных статей. Известная актриса попала в скандальную историю. Певец из русских евреев только что приехал из Маньчжурии, чтобы петь в благотворительном концерте. На банк, ограбленный две недели назад, снова совершили нападение. Британская лошадь по имени Еще Одну Милю выиграла скачки на прошлой неделе.

Реклама утверждала, что лекарство под названием «Желтый» способно излечить от спутанности мыслей, тревожности и медлительности. Старая тетушка как-то покупала его для дядюшки.

О боях почти не писали, я нашла только декларацию Чан Кайши[9] о том, что Китай больше ничего не отдаст Японии ни дюйма земли.

Читая, я то и дело заглядывала в сверток с едой, который в начале наших посиделок был довольно внушительным. Возможно, тревога из-за войны что-то сделала с моим аппетитом: я не могла предсказать, что стану есть, до момента, пока не проголодаюсь. Сначала мне хотелось одного, но потом оказывалось, что я не в силах проглотить ни кусочка этого кушанья и хочу совершенно другого! Поэтому дома я положила в корзинку понемногу всего, что оказалось под рукой. Ела я тоже по чуть-чуть, соответственно своим желаниям и состоянию желудка. Я взяла с собой соленую вяленую рыбу, сладкую вяленую говядину, маринованные овощи и даже острую капусту, вызывавшую жжение во рту и слезы. Вы тут называете такое «перекусом».

Когда выяснилось, что моих припасов недостаточно, я спросила Хулань, что есть у нее. Не найдется ли чего-нибудь соленого и хрустящего? И вот тогда она сказала, что я ношу под сердцем ребенка.

— Я точно знаю, — заявила Хулань так, словно уже приветствовала сотню младенцев в этом мире. — Когда что-то внутри тебя становится жадным до всех вкусов мира — это верный признак. И судя по тому, на что тебя тянет, это мальчик.

Сначала я ей не поверила. Я и сама еще оставалась ребенком, мне было всего девятнадцать, а Ху-лань — и того меньше. Что она могла знать? Я вскочила и прижала платье к бедрам, чтобы посмотреть на живот. Там ничего не было, и головка ребенка не пыталась выбраться наружу через мой пупок. Тем не менее я чувствовала что-то новое — столь сильную жажду жизни, что она могла поглотить меня целиком.

Но я подумала, что это кипит моя несчастливая натура, вечно неудовлетворенная тем, что имеет, и стремящаяся к чему-то большему. Старая тетушка рассказала, что такой же была моя мама. «Слишком сильная внутри! — тетушка указала на живот. — И никогда не бывала довольной. Положи перед ней десять слив, и она станет искать грушу».

— У меня просто не в порядке желудок, — сказала я Хулань. — Это все из-за постоянного ожидания бед.

— Говорю тебе, ты беременна.

Я покачала головой.

— Беременна, — кивнула она.

— Ай, ты думаешь, что я не знаю собственного тела?

— Ну хорошо, скажи, когда у тебя последний раз шла кровь?

Я тут же жарко вспыхнула. Она произнесла это вслух и громко! Будто это то же самое, что разговаривать о кашле, головной боли или пылинке в глазу!

— А какое это имеет отношение к ребенку?! — воскликнула я, и Хулань прикусила нижнюю губу, стараясь не рассмеяться.

— Тебе что, мама ничего об этом не говорила? — спросила она.

Я попыталась припомнить, что сказала Старая тетушка в то утро, когда я увидела свою первую кровь.

Проснувшись, я почувствовала странную липкость, задрала подол ночной рубашки и посмотрела на ноги.

— Меня кто-то порезал! — пробормотала я Пинат, думая, что это сон.

Кузина взглянула на меня и завопила. Она выскочила из кровати и побежала во двор с криками:

— Скорее! Уэй-Уэй убивают, как ее мать! Уже убили! Помогите! Помогите!

В комнату вбежали Старая тетушка, Новая тетушка, кузены, две служанки и помощница кухарки, размахивающая большим черпаком. Старая тетушка подошла поближе, окинула меня взглядом, и на ее лице не отразилось никакого испуга. Выпроводив домочадцев, она суровым тоном велела мне успокоиться.

Тем временем в комнату вернулись Новая тетушка с Пинат, которая смотрела на меня вытаращенными глазами.

— Смотри, она не умерла, — сказала Новая тетушка дочери и дала мне какие-то тряпицы.

— Слушайте внимательно, обе! — обратилась к нам с кузиной Старая тетушка. — Кровь — это знак. Когда девушка начинает думать о нечистых вещах, ее телу приходится очищать себя. Вот почему оттуда вытекает столько крови. Потом, если девушка выходит замуж за человека из хорошей семьи и становится достойной, примерной женой, любящей своего мужа, это прекращается.

Я запомнила ее слова. И вот теперь, в точности, как она и предсказала, кровь прекратила появляться.

— Чушь! — отмахнулась Хулань, выслушав меня. И плюнула на землю. — Чепуха.

Дождь не унимался. В тот день приятельница рассказала мне много странного, во что я не поверила. Да и с чего мне было ей верить? Она же верила в самые немыслимые истории! Хулань заявила, что женское тело каждый месяц вьет внутри себя гнездо. Да этого не может быть! А еще — что ребенок рождается оттуда, куда входит мужское достоинство мужа, а не через пупок! Какая чушь!

А потом Хулань объяснила, откуда это все узнала. Однажды она помогала роженице.

— Я говорю тебе правду. Я видела, откуда выходит ребенок. В прошлом году, своими глазами.

Деревенька, в которой жила семья Хулань, находилась неподалеку от авиабазы в Лояне, и одна из сельских девушек закрутила роман с пилотом.

— Бедняжка просто хотела изменить свою судьбу, — сказала Хулань. — Так делали многие, чтобы найти мужей, который увезли бы их с собой. Вот и она была такой же, как большинство деревенских девчонок: не очень красивая, будущая жена старого фермера или одноглазого жестянщика. Ее ждала жизнь, полная тяжелого труда, безо всякой надежды на счастье. Поэтому, когда эта девушка повстречала пилота, она охотно отдала ему свое тело ради одного крохотного шанса.

Хулан видела, что я ей не верю.

— Тебе это трудно представить, я знаю, — заметила она. — Ты живешь совсем иначе. Ты всегда знала, что выйдешь замуж за человека с положением, так что беспокоиться было не о чем.

Это прозвучало как обвинение, но заставило меня задуматься о самой Хулань. Может, она поступила так же, как та девушка? Отдала свое тело Цзяго ради одного-единственного шанса? Тогда ей повезло, и крохотный шанс превратился в хорошего мужа.

— Когда девушке пришло время рожать, — продолжала Хулань, — она попросила меня дойти с ней до дома пилота. Ей было так больно, что нам приходилось часто останавливаться. Но мы все-таки дошли до его дома, только парень очень разозлился, увидев ее. Он накричал на остальных мужчин, велев им уйти. Я стояла на улице, но все слышала. Девушка умоляла пилота жениться на ней, но он отказывался. Она дала ему слово, что ребенок — сын, но он заявил, что ему на это наплевать. Она предложила ему взять ее наложницей, чтобы потом он мог жениться на другой женщине, но он снова отказался. Тогда она заплакала и сильно рассердилась. Ей больше нечего было терять. Девушка закричала, что он не оставил ей больше шансов в жизни, что она все отдала ему. Она теперь не сможет выйти замуж, потому что в деревне все знают, что она — порченый товар. Ее семья от нее откажется, а ребенка ждут одни только горести!

Бедняжка так кричала и плакала, словно сошла с ума. Я вбежала в дом. Обхватив себя руками, она осыпала парня проклятиями: «Можешь убить нас обоих, так будет лучше, чем бросать нас на голодную смерть! Но знай, мы очень скоро увидимся после моей смерти! Потому что мы вдвоем скинем тебя с неба!»

Не помня себя от злости, пилот сильно ударил ее. Девушка упала, ушиблась животом о ручку кресла и скатилась на пол. Но этот удар ее не убил, и кресло тоже ее не убило. Пока она лежала на полу, у нее начались роды. Она вопила и рычала, пыталась отползти назад. Она кричала ребенку: «Не выходи! Не надо! Незачем здесь появляться!»

Мы с пилотом подбежали к ней. Я приподняла подол ее платья и увидела макушку ребенка. Потом появилась вся голова, и стало видно, что вокруг шеи намотана веревка, кожа будто испачкана в рисовой муке, личико голубого цвета, а глаза крепко зажмурены. Я попыталась вытащить младенца, чтобы размотать веревку. Я очень старалась, но девушка все время ерзала. «Лежи спокойно!» — прикрикнул на нее пилот. А она схватила его за волосы и не отпускала.

Теперь уже мы все втроем орали, не зная, что делать в этом кошмаре. Ребенок рвал мать на части, я тянула его, а она — пилота за волосы. Прошло столько времени, что мы уже не знали, сколько еще выдержим, и тут она откинулась назад и стала корчиться. Ее кидало из стороны в сторону, трясло все тело. Потом она сделала глубокий вдох, как будто никак не могла надышаться, выдохнула, глубоко вдохнула снова, и все. Все кончилось. Какой ужас! Не успела начаться одна жизнь, как вторая оборвалась. И этот ребенок, который торчал из ее тела, потемнел и тоже умер.

Хулань замолчала. Она мяла пальцами край платья и кусала губы. Я думала, что на этом ее история окончилась.

— Как грустно, — сказала я. — Ты права, нам обеим повезло.

Но Хулань заплакала.

— Не знаю, мальчик это был или девочка. Мама не позволила разрезать ее, чтобы посмотреть. Она не захотела отправлять свою дочь в загробную жизнь с разрезанным животом. И не захотела той же участи своему внуку или внучке, поэтому не дала отрезать ребенку голову. Так родители ее и похоронили, с наполовину родившимся ребенком. — Хулань взглянула мне в лицо. — Ну да, произнесла она, все еще плача, — это была моя сестра. А пилот — Цзяго. Он так испугался проклятия сестры, что женился на мне.

Я смотрела на нее во все глаза, не зная, что сказать. Наконец Хулань снова заговорила, но на этот раз уже спокойнее:

— Я знала, что он берет меня в жены, только чтобы развеять свой страх, чтобы она не сбивала его самолет. Но я все равно пошла за него, думая, что смогу отомстить за сестру. Конечно же, родители разозлились не на шутку. Я все говорила им, что выхожу за него лишь для того, чтобы превратить каждый день его жизни в кошмар, чтобы все время напоминать ему о сестре и о том, что случилось из-за него.

Откуда мне было знать, что Цзяго окажется хорошим мужчиной? Настолько хорошим. Ты же видишь сама, какой у него характер. Он так сожалел обо всем, так грустил. И со мной он очень добр, купил мне хорошую одежду, учил манерам, никогда надо мной не смеется. Откуда мне было знать, что он будет так добр?

Хулань уставилась на дождь, который все не прекращался.

— Иногда я все еще злюсь на него, — тихо сказала она. — А иногда думаю обо всем этом иначе. На самом деле он ее не убивал. Она бы умерла в родах, согласился бы он взять ее в жены, или нет. Мне порой кажется, что моя сестра злится на меня, и что ее ребенок, все еще свисающий с ее чресел, проклинает меня за то, что я вышла за мужчину, не захотевшего стать им мужем и отцом.

Вот так мы с Хулань стали делиться секретами. Сначала я рассказала ей, как мало знаю о собственном теле. А она — как искала мести, но нашла любовь. Потом, в тот же самый день, я рассказала про Пинат, о том, что это она должна была выйти за Вэнь Фу.

— Выходит, у нас обеих изменились судьбы, и как вовремя! Как нам повезло! — воскликнула Хулань.

Я ничего ей не ответила. Я рассказала ей только половину своего секрета, потому что больше не была уверена, что мне действительно повезло.

Я дождалась ночи и только тогда сказала Вэнь Фу, что жду ребенка. Мы собирались лечь в постель. Он потянулся ко мне.

— Нам нужно быть осторожнее, — : предупредила я. — Я беременна.

Он нахмурился и сначала, как и я, не поверил этому известию. Тогда я рассказала ему о своем аппетите, о тошноте и о том, что все это признаки зародившейся новой жизни. Он по-прежнему ничего не отвечал.

Возможно, Вэнь Фу просто не знал, как выразить словами возникшие у него чувства. В любом случае со мной он ими не поделился. Наверное, обычно будущие отцы расхаживают, как петухи, и хвастаются напропалую, но Вэнь Фу лишь сказал:

— Что, правда?

И стал раздеваться.

Вдруг он притянул меня к себе, обнял, прижался губами ко лбу, вдохнул воздух возле моего уха. В тот момент я подумала, что так он говорит мне, что счастлив, что рад известию о ребенке. Тогда мне правда казалось, что мне наконец удалось ему угодить, и я сама была счастлива стать гнездом для его будущих детей.

Но это ощущение у меня не задержалось. Вэнь Фу гладил заднюю поверхность моего бедра, задирая платье. Как он мог об этом думать? Я тихо запротестовала, но это его только раззадорило. Он старался раздвинуть мне ноги.

— Во мне теперь растет ребенок, — сказала я. — Мы больше не можем этим заниматься.

Да, конечно, когда я это говорила, то о многом еще не знала. Но в нем не было ни понимания, ни сочувствия ко мне. Он лишь рассмеялся и назвал меня деревенщиной.

— Я просто позабочусь о том, чтобы родился мальчик, — сказал Вэнь Фу, толкнул меня на кровать и забрался сверху.

— Остановись! — попросила я. А потом стала повторять все громче и громче: — Остановись! Остановись!

Вэнь Фу действительно остановился и хмуро поглядел на меня. Я никогда раньше так не кричала на мужа. Наверное, сейчас я на это решилась из-за ребенка. Благодаря ему мне захотелось защищаться. Но он продолжал смотреть на меня с таким страшным выражением лица, что я пробормотала:

— Извини.

А затем без единого слова он закончил то, что я просила его прекратить.

На следующий день я опять доверилась Хулань.

Я думала, что она выслушает меня как сестра и посочувствует, поэтому поделилась с ней рассказом о «неестественных желаниях» мужа и «переизбытке мужественности». Это по-прежнему происходило каждую ночь, даже после того, как я сказала, что ношу его ребенка. Я так беспокоилась, так переживала, и решила, что мои страдания будут достаточным оправданием того, что я снова поделюсь с ней своей бедой.

Хулань молча смотрела на меня. Может, ее шокировала моя откровеннность? Но наконец она произнесла:

— Ну, это же не беда. Тебе радоваться надо. Ты же именно так обзавелась этим ребенком, да? — В ее голосе мне послышалась насмешка. — Такие желания не вредят ребенку. Это всего лишь небольшое неудобство для тебя. Почему бы тебе не потерпеть его ради мужа? Скажи спасибо, что он все еще хочет тебя! Как только ты перестанешь его интересовать, он сразу отправится в другое место. Вот тогда ты поймешь, что такое печаль из-за мужа.

Настал мой черед удивляться. Я-то думала, что Хулань мне посочувствует, а она меня отчитала! И не унималась:

— Вот почему ты видишь плохое в хорошем? Ну, если будешь думать, что блюдо приготовлено плохо, то и на вкус оно окажется отвратительным.

Ты никогда не замечала, что иногда тетушка Хелен бывает очень злой? Так вот, знай! Может, она открывает эту сторону своего характера только мне, уж не знаю, почему. А может, я — единственный человек, которому она ее способна открыть.

Знаешь, что я думаю? Я думаю, что она так делает, когда ее что-то беспокоит, но ей нельзя об этом говорить. И вот тогда она прячет беспокойство, изображая из себя большое начальство. В тот день я, конечно, очень обиделась. Она меня так унизила, что я почувствовала себя ничтожеством. И лишь через несколько дней я узнала, почему она мне это сказала. Я понятия не имела, что она хранит секрет и позволяет прорваться наружу только гневу. Но об этом я расскажу тебе позже.

Именно в нашей беседке неделю спустя я и узнала, что началась война.

Хулань уснула после обеда. Начался ливень, и я решила отправиться в беседку одна и написать там письмо Пинат. Я писала о приятном: об интересных вещах, которые видела, о лодках на озере, о храмах, в которых побывала. Я предположила, что, возможно, мы скоро, всего через несколько месяцев, вернемся домой. И что когда мы прибудем к Новому году в Шанхай, я представлю всем своего маленького сына.

В этот момент я увидела Хулань, которая бежала к беседке. Ее мокрое платье нескромно облегало фигуру.

— Они улетают! Уже улетают! — кричала она на бегу.

Шеннолт находился на военно-воздушной базе, куда прибыли китайские командующие с севера и юга страны. Всех пилотов уже собрали на взлетной полосе, и все говорили одно и то же: времени на подготовку больше нет. Пора действовать.

Мы с Хулань бегом прибежали обратно в монастырь и, даже не переодевшись в сухое, принялись собирать мужей. Я аккуратно складывала в чемодан чистые рубашки Вэнь Фу, брюки, носки и новое хорошее одеяло.

У меня тряслись руки и лихорадочно стучало сердце. В Китае война. Возможно, Вэнь Фу погибнет, и я никогда больше его не увижу. Я сама себе удивлялась: неужели я все-таки люблю мужа, хотя и поняла это только сейчас?

Сигналя нам, грузовик загудел. Я побежала к Хулань, чтобы ее предупредить. Она оказалась не готова. Она трогала то ящик секретера, то волосы, плакала и причитала:

— Вот тебе и образ красивой жены на память! Что ему дать с собой на удачу? Эта книга… он ее все время забывает. Да где же она?

В аэропорту нам никто не говорил, куда отправляют наших мужей. Но мы видели, что над дождевыми тучами появляется ясное голубое небо. Мы были взбудоражены и очень горды.

Потом кто-то проводил нас в маленькую сырую комнату с крохотным потрескавшимся окном, сквозь которое снаружи все виделось тоже маленьким, но опасным. По узкой взлетной полосе хлестал дождь. Пилоты стояли под крыльями самолетов.

Кто-то показывал на лопасти пропеллера, кто-то бежал мимо с ящиком инструментов. Цзяго переходил от самолета к самолету, держа в руках большой лист бумаги — наверное, карту, — хлопающий на ветру.

Мы увидели, как лопасти закрутились, двигатели взревели еще громче. Я изо всех сил старалась не смотреть вокруг, не проронить ни слова, чтобы не накликать беды. Мне думается, все вокруг чувствовали то же самое, потому что молча замерли, не зная, чего ожидать.

Однако стоило самолетам начать медленно выруливать на полосу, Хулань принялась махать. Воздух, наполненный дождевыми струями, паром и дымом, делал происходящее похожим на сон. Хулань махала все быстрее и быстрее, а по щекам ее текли слезы. Самолеты помчались по полосе, и движения рук Хулань стали походить на судорожные взмахи крыльями безумной раненой птицы. Словно она надеялась, что ее усилия, ее пожелания и надежды смогут поднять их, один за другим, и водрузить на крылья победы.

На следующее утро мы узнали, что случилось на самом деле.

11. ЧЕТЫРЕ РАЗРЫВА И ПЯТЬ ТРЕЩИН

Помнишь капризную молодую особу, с которой мы с Хулань вместе мылись? Так вот, это она нам рассказала, что случилось в Шанхае и куда полетели все самолеты, чтобы спасти Китай.

Она пришла в столовую, где мы все сидели возле радио. Мы уже знали, что наши мужья живы, и теперь слушали новости о победоносных сражениях, ловя каждое слово.

— То, что вам тут вещают, — горько бросила она, — пустой звук.

Мы все повернулись к ней. У нее были красные глаза, как у демона.

А потом она нам все рассказала.

Мужчина, который всегда занимал мужу место под вентилятором, погиб. Юноша, на которого накричал Вэнь Фу за карточным столом, тоже погиб. Вместе с мужем капризной особы.

— Вы думаете, что вам повезло, потому что ваши мужья еще живы? — говорила она. — Так вот, это не так.

Она рассказывала, как самолеты летели поздно ночью к Шанхайской гавани, уже заполненной японскими кораблями. Летчики надеялись на эффект неожиданности, но не успели они добраться до места, как им буквально на голову свалились поджидавшие их японские самолеты. Застигнутые врасплох китайские пилоты растерялись и стали торопливо сбрасывать бомбы. Они так спешили! И были так низко над землей, что в ту ночь бомбы падали на крыши жилых домов и магазинов, на машины на дорогах, на сотни китайцев. А суда японцев так и остались стоять в порту.

— Ваши мужья — не герои. А все те, кто погиб, и мой муж в том числе, умерли ни за что, — сказала молодая женщина и вышла. Мы так и остались сидеть в молчании.

— Откуда она знает, что было, а чего не было? — нарушила тишину Хулань, и в ее голосе звучала злость.

Она сказала, что счастлива, несмотря ни на что, потому что ее муж жив. Хотя бы эта новость была правдой.

Ты представляешь? Она позволила себе говорить о счастье перед всеми нами! Как она могла прилюдно расписаться в эгоизме?!

Но я не стала бранить Хулань за плохие манеры, попытавшись урезонить ее так, как сделала бы старшая сестра:

— Если эта женщина сказала правду, то нам нельзя забывать об этой трагедии. Нам надо сохранять серьезность и не позволять радости вскружить нам головы.

Хулань убрала довольное выражение с лица. Она даже приоткрыла рот, чтобы получше обдумать эту мысль. И я подумала: хорошо. Хотя она и необразованная, но быстро учится.

Но потом ее брови сошлись у переносицы, и все лицо потемнело.

— Этого я не понимаю, — заявила она.

Я попыталась объяснить еще раз:

— Мы должны думать обо всей ситуации в целом, а не только о собственных мужьях. Опасность еще существует.

— Ай-ай! Дамэй! — закричала она и прикрыла рот рукой. — Как ты можешь говорить такие плохие слова и отравлять нам всем будущее!

— Это не плохие слова, — настаивала я. — Я всего лишь говорю, что мы должны оставаться спокойными. Идет война. Нам следует оставлять свои чувства в сердцах, но сохранять голову холодной и ясной. Если делать вид, что опасности не существует, то как мы сумеем ее избежать?

Но Хулань уже меня не слушала. Она плакала и кричала:

— В жизни не слышала таких ядовитых слов! Какой толк в этих мыслях, если они привлекают плохие события?

Она не унималась, словно умалишенная. Да, я теперь припоминаю: как раз в это время наша дружба получила четыре разрыва и пять трещин. Это все Хулань, это она уничтожила гармонию между нами. Точно тебе говорю, в тот день Хулань показала свое истинное лицо. Она не была доброй простофилей, какой заставила нас всех себя считать. Эта девица могла метать слова острые, как ножи, которые так же глубоко ранили.

— Ты говоришь, что и нас скоро постигнет трагедия! Ты говоришь, что наши мужья умрут! — орала она. — Почему ты не можешь просто быть счастливой, дорожа тем, что у тебя есть?!

Ты представляешь? Она обвиняла меня у всех на глазах! Забрасывала вопросами, на которые мог быть только один, и очень нехороший ответ. Выставляла все так, будто я сказала что-то плохое.

— Я этого не говорила! — возразила я.

— Ты всегда стремишься к худшему.

— Никогда этого не имела в виду! — Опять эта ложь! — Сохранять серьезность не значит кликать беду.

— Если будет пять разных объяснений, — сказала она, расправив кисть и пошевелив пальцами, — то ты обязательно выберешь самое худшее. — Хулань с таким брезгливым видом оттопырила большой палец, словно отстраняла от себя сгнивший клубень.

— Неправда. Я говорю, что во время войны нашего счастья недостаточно. Оно ничего не стоит. Оно не может прекратить войну. — От злости я уже себя не помнила.

— А Чан Кайши говорит, что может прекратить войну, — кричала она. И что, ты теперь будешь говорить, что твои мысли сильнее Чан Кайши?

Две другие женщины, как и Хулань, смотрели на меня во все глаза, и ни одна не попыталась положить конец нашей ссоре. Никто не сказал:

«Сестры, сестры, вы обе правы. Вы просто не поняли друг друга».

Я видела, что слова Хулань уже запали им в головы, чтобы еще сильнее их запутать. Неудивительно, что они не замечали смехотворности ее утверждений.

Поэтому я ушла в свою комнату, напоследок бросив:

— Санлэ! Хватит, забудь об этом!

Даже сейчас, вспоминая об этом, я злюсь. Это потому, что она не изменилась. Ты же видишь сама. Она заставляет все вокруг выглядеть так, как ей того хочется. Плохое в ее устах становится хорошим, а хорошее — плохим. Она спорит с каждым моим словом. Она вечно выставляет меня неправой, и мне приходится спорить самой с собой, чтобы разобраться, что к чему на самом деле.

В общем, после той ссоры я была так сердита, что могла только сидеть на кровати и думать об издевательских словах Хулань. Я говорила себе, что это она все время несет вздор, это над ней за спиной смеются люди. Поняв, что больше не в силах об этом думать, я стала искать себе занятие. Открыв ящик, я вынула отрез ткани, который мне подарила Старая тетушка. Это был хлопок, который выпускала одна из наших семейных фабрик. Светло-зеленый в золотистый горошек, очень легкий, для воздушных платьев. Я уже придумала фасон, вспомнив наряд, который видела в Шанхае на одной беззаботной девушке.

Представив его себе, я стала кроить. Я воображала, как иду в этом платье, как все друзья восторгаются мной и шепчут, что мои наряды так же изысканны, как и мои манеры. Но вдруг в эту картинку вторглась Хулань, которая громко говорила:

— Слишком нарядно для женщины, у которой только что погиб муж.

И я тут же сделала ошибку: вырезала слишком большую пройму рукава. Вот как сильно я разозлилась! Что я наделала! Позволила себе быть невнимательной. И что еще хуже, позволила ужасной мысли осесть в голове.

Настолько ужасной, что раньше я бы и допустить не смогла, что задумаюсь о подобном. Но сейчас эта мысль вдруг появилась ниоткуда, и мне никак не удавалось от нее избавиться.

Я вновь и вновь видела перед глазами Хулань и слышала ее голос:

«Мне очень жаль, твоего мужа убили. Ему не повезло, он упал с небес».

— О нет! — взмолилась я. — Богиня милосердия, не дай ему умереть.

Но чем больше я пыталась отогнать этот кошмар, тем навязчивее он становился.

«Он мертв», — говорила воображаемая Хулань, иногда даже с улыбкой.

А я приходила в ярость и кричала, как овдовевшая «капризная особа».

Но потом я подумала, что мне стоит не кричать, а плакать, горюя о судьбе моего будущего ребенка, лишившегося отца. Да, это уместнее. Дальше мои мысли потекли в другом направлении: надо ли будет мне возвращаться на остров, в дом Старой тетушки и Новой тетушки? Может, и нет, если я снова выйду замуж. И я решила, что в следующий раз сделаю выбор сама.

Я бросила шитье. О чем я только думаю? Вот тогда я и поняла, что желаю Вэнь Фу смерти. Нет, тогда я его еще не ненавидела. Худшее было впереди.

Но в тот вечер в своей комнате я продолжала спор с Хулань. Иногда девушки ошибаются. И иногда эти ошибки можно исправить. Война может их исправить, и в этом никто не окажется виноватым, просто одно быстро будет заменено другим. Такое возможно.

И вот я закончила шитье, обрезала свободные нити и стала надевать платье через голову. Однако к тому времени мои грудь и живот уже начали расти. Надев один рукав, я поняла, что застряла.

Ах, ты думаешь, это смешно? Я застряла в платье, в этом несчастливом браке, в дружбе с Хулань. Сама не знаю, почему мы еще дружим? Как мы вообще способны вести общее дело?

Может, из-за того, что в те годы мы очень часто ссорились. Но ни ей, ни мне дружить было больше не с кем, поэтому мы каждый раз придумывали, как помириться. И поэтому мы все еще рядом.

В общем, вот что произошло после нашей крупной ссоры.

Через несколько дней после этого командование сообщило, что переводит нас в Янчжоу, где мы воссоединимся с мужьями. Мы услышали об этом за завтраком и мигом исполнились подозрениями. Нам подумалось, что вскоре там, где мы находимся сейчас, начнут падать бомбы.

— Должно быть, надвигается большая опасность, — предположила я, — поэтому нас отправляют отсюда.

Одна из женщин, Лицзюнь, сказала:

— Тогда нам надо ехать прямо сейчас. Зачем ждать еще два дня?

А другая, Мэйли, удивилась:

— А почему тогда Янчжоу? Там ведь тоже могут сбросить бомбы.

— Наверное, дело в том, что Янчжоу не слишком привлекательное место, — размышляла я вслух. — Этот город не нужен японцам, поэтому нам там будет безопасно.

Видишь, я всегда использовала логику. Я не говорила, что мне не нравится Янчжоу. Как я могла, я же никогда его не видела!

Но Хулань тут же встряла, чтобы со мной поспорить:

— А я слышала, что Янчжоу очень красивое место, и там много на что есть посмотреть. И известно своими красивыми женщинами и вкусной лапшой.

Я уже знала, что не увижу этих женщин, как и не попробую лапши.

— Я и не говорю, что город некрасив, — осторожно пояснила я. — Я сказала лишь, что он недостаточно хорош для японцев. Просто им и нам нужны разные вещи.

Мы переехали в Янчжоу в конце лета, через несколько недель после начала войны. Добирались по воде, потому что к тому времени многие дороги были перекрыты. Когда мы там оказались, я убедилась, что город именно таков, каким я его себе представляла: местом, которое никогда не понадобится японцам.

Наш новый дом находился всего в полудне пути к северо-западу от Шанхая, очень современного города, лучшего в мире. Тем не менее Янчжоу разительно от него отличался: старомодные хлипкие постройки, все жилые кварталы высотой в один этаж. Лишь самые значимые здания могли иметь два этажа. Кто знает, почему Ду Фу[10] и другие поэты старых времен воспевали Янчжоу? Мне казалось, что весь он слеплен из грязи и глины. Под ногами я видела только грязные дороги без покрытия, замызганные дворики и пыльные полы. На них стояли стены из глиняных кирпичей, увенчанные глиняными же черепичными крышами.

Военно-воздушные силы выделили нам именно такой домик, разделенный на четыре квартиры, по две комнаты в каждой, с общей кухней с четырьмя старомодными угольными плитами. Увидев это, мы пришли в ужас.

Но я, справившись с потрясением, сказала:

— Война требует жертв от всех.

Лицзюнь и Мэйли тут же кивнули, а Хулань отвернулась. Она принялась осматриваться, критикуя все, на что падал ее взгляд. Ткнув пальцем в рассыпающуюся стену, она воскликнула:

— Ай-ай! — Потом показала на противоположную стену, по которой ползла вереница муравьев, пересекая по пути солнечный луч: — Ай-ай-ай! — Она топнула по полу: — Вух! Смотрите, как пыль поднимается с пола, вслед за моими шагами!

И я смотрела, как и остальные, но мне хотелось закричать:

«Вот видите! Это она на все жалуется, не я!» Но потом я заметила, что мне ничего не нужно говорить. Мэйли и Лицзюнь и так понимали, что собой представляет Хулань.

В тот день прибыли двое слуг: мужчина средних лет, невысокий и худощавый, и местная молоденькая девочка с широким улыбчивым лицом. Для помощи по хозяйству ВВС выделили нам только их.

В обязанности девушки входило следить за угольными печами и вовремя растапливать их, мыть и нарезать овощи, забивать куриц, чистить рыбу и наводить порядок.

Мужчину мы называли чинь убин, или «служивый», как обычно называют простых солдат, которые сражались разве что метлами против мух. Сухой, небольшого роста, он выглядел так, словно переломится, если возьмет в руки что-нибудь тяжелое, и был немного не в себе. Во время работы он воображал себя офицером, получавшим неприятные приказы, и сам себе командовал:

— Выбить одеяло! Отмыть пятно!

Благодаря этой странной привычке чинь убина я и узнала, что Хулань велела ему смешать шесть яичных белков с ведром жидко разведенной глины.

— Выдумала какой-то странный рецепт, — бормотал он. — Вот что я скажу. Она хочет, чтобы я намазал эту жижу на пол. Да у нее ветер в голове! Она что, собирается есть этот пол? Или думает, что он станет похож на большой и вкусный пирог? Ха!

Я поделилась услышанным с Мэйли и Лицзюнь. Я должна была это сделать. Что, если Хулань сошла с ума? Вдруг она решит сжечь дом? В ответ они рассказали мне о других ее странных поступках. Оказывается, Хулань распорядилась, чтобы чинь убин выливал этот глиняный суп с яйцом на пол в ее комнатах в течение трех дней. А когда пол подсох, велела вылить туда же еще одну порцию. Мало того, она заставила слугу смешать липкую кашу из риса и глины.

— Мажь ее на стены, — ворчал тот. — Сказала, что она приготовлена, как надо.

Мы все прикусили языки. Бедная Хулань!

Но через несколько дней чинь убин уже ничего не говорил о ее причудах и тихо исполнял свои обязанности, жалуясь только на хозяина магазина. Он обманул слугу, продав жареную утку, настолько сильно раздутую, что, стоило коснуться ее ножом, чтобы срезать ее кожу, как она взорвалась и вдвое уменьшилась в размерах.

— Не беспокойся из-за утки, — сказала я. — Ты не виноват. — Я больше не могла сдерживать любопытство, поэтому продолжила: — Но это все равно лучше, чем есть суп из глины, да?

Чинь убин нахмурился, глядя на меня.

— Простите, тай-тай, — осторожно сказал он. — Что-то я сегодня плохо слышу.

Я кивнула в сторону комнат Хулань:

— Должно быть, тот суп из глины, который она приготовила, совсем невкусный?

— Простите, тай-тай, — повторил он. — Сегодня мои уши не открывают дороги к мозгу.

Так мне и пришлось придумать повод зайти к Хулань, чтобы проверить, как далеко зашло ее сумасшествие. Я достала лучшую иглу для вышивания из своей корзинки для рукоделия.

— Это твоя иголка? — спросила я, когда она подошла к даери. — Я нашла ее на полу. Не уверена, что она моя.

Пока Хулань разглядывала иглу, я увидела, что она сделала с помощью своего «глиняного супа». Полы высохли и блестели, как фарфоровые, с них не поднималось ни пылинки. А стены, которые раньше осыпались, как наши, стали гладкими и чистыми. И нигде не было видно насекомых.

Пока я разглядывала эти изменения, Хулань объ-. явила:

— Ты права, это моя иголка. Я ищу ее уже несколько дней.

Вечером того же дня Хулань помогла мне привести в порядок мои полы и стены. Я дала ей таким образом сгладить пролегшую между нами трещину. Восстановив одно, мы восстанавливали совсем другое. Она знала, что я позволю ей это сделать, потому что приняла у меня иглу, хотя мы обе знали, кому она принадлежит на самом деле.

Не знаю, почему я столько говорю о Хелен. Речь ведь сейчас не о ней, хотя из-за нее я сейчас тебе все это рассказываю. Она попыталась бы внушить тебе, что я недостаточно старалась, чтобы наладить свой брак. Но это неправда.

Например, когда через неделю или две после нашего прибытия в Янчжоу к нам присоединились мужья, я приготовила большой праздничный ужин. Не только для Вень Фу, но и для его товарищей — пяти или шести человек со второго и третьего наборов.

Этим пилотам очень понравилась щедрость Вэнь Фу, когда он сказал:

— Приходите ко мне! Ешьте, сколько захотите!

Он всех их пригласил в гости, и Цзяго тоже. Тогда я пригласила Хулань, Мэйли и Лицзюнь с мужьями. В итоге пришлось готовить ужин на четырнадцать персон. Хулань предложила помощь, и я, для виду запротестовав, согласилась. Работы было действительно много.

Продукты я покупала на деньги из своего приданого, подарка отца на свадьбу. Нет, этого семья Вэнь Фу отобрать у меня не смогла. Пока не смогла. Отец был очень умен: он положил деньги в шанхайский банк на мое имя. Четыре тысячи юаней, китайских долларов. После свадьбы я сняла двести юаней, и к переезду в Янчжоу у меня оставалось около сотни.

Вэнь Фу зарабатывал по семьдесят китайских долларов в месяц. Это были хорошие деньги, примерно в два раза больше зарплаты школьного учителя. Но Вэнь Фу тратил их на глупые покупки: виски, игру в маджонг, ставки на изменения погоды.

А я после каждого нашего переезда тратила свое приданое на покупку мебели. Хотя не должна была.

На свои деньги покупала продукты, чтобы кормить мужа лучше, чем вооруженные силы. Хотя не должна была.

Для праздничного ужина я купила хорошую свинину, свежий клевер для пельменей, несколько кэт-ти[11] сладкого вина. Во время войны все стоило очень дорого, и я заплатила больше пятидесяти юаней.

Я не имела ничего против таких расходов. Готовя этот ужин, я думала обо всех этих мужчинах и о Вэнь Фу. Если удача им изменит, они не вернутся к следующему ужину. И после подобных мыслей моя рука сама тянулась к отменному жирному куску свинины.

В меню я решила включить несколько блюд, названия которых приносили удачу. Я помнила, как эти блюда готовила Старая тетушка на Новый год: устрицы, вяленные под солнцем, — для богатства, креветки быстрого приготовления — для смеха и счастья, фатсай, гриб с черным ворсом, накапливающий в себе удачу, и медузы, приятно хрустящие, если обработать их правильно.

У Хулань просто слюнки текли, когда она наблюдала, как я все это выбираю. Не думаю, что она когда-нибудь так вкусно ела.

Дома я велела помощнице вскипятить воды в нескольких кастрюлях и нарезать свинины и овощей на тысячу пельменей. Часть их я собиралась приготовить на пару, часть — сварить. И сдобрить свежим имбирем, хорошим соевым соусом и сладким уксусом. Хулань помогла мне замесить тесто и скатать его в несколько шариков.

Признаюсь, она впечатлила меня. Хулань работала быстро и ловко управлялась со скалкой. Она раскатывала по три листа, пока я готовила один. И ей удавалось брать всегда точное количество фарша, она ни разу не докладывала и не убавляла. И слепляла края пельменя одним плавным движением.

Пилоты вернулись в приподнятом настроении. Все сияли улыбками.

А меня в тот вечер неподдельно радовала компания Хулань. Мы с ней чувствовали себя счастливыми, не придирались друг к другу и не жаловались на остальных. Нам не приходилось следить за собой, чтобы не сболтнуть лишнего. Из-за добрых мыслей слова текли легко.

— До чего быстро ты работаешь! — восхищалась я. — С твоими руками мы легко могли бы слепить и десять тысяч пельменей, если б захотели.

Конечно же, позже я узнала, что на кухне Хулань была хороша лишь в одном: в работе с тестом и лепке пельменей. Что же касается ее чувства вкуса и аромата, могу сказать лишь, что не всегда с ней согласна.

Хотя вот ты сама мне скажи. Только честно! Кто из нас лучше готовит? Вот видишь! Значит, я не хвастаюсь, это действительно так. Я знаю, сколько нужно соевого соуса, чтобы солоноватый вкус не забивал вкус мяса. Я помню, что ни во что нельзя добавлять более щепотки сахара, иначе получится еда на кантонский манер. Я умею сделать каждое блюдо вкусным, причем так, чтобы одно отличалось от другого, не превращаю еду в горячую острую безвкусную массу.

Спроси кого угодно, и он это подтвердит.

Во время того ужина мою стряпню хвалили и пилоты, и даже муж Хулань. Все говорили Вэнь Фу, как ему повезло. Не бывает, мол, чтобы в одной жене сочеталась и красавица, и искусная стряпуха, но глаза и языки собравшихся доказывают им обратное. Я наблюдала за тем, как они едят, призывала есть побольше, шутила, что муж рассердится, если в миске останется хотя бы десяток пельменей. И в итоге их осталось всего четыре! Это был замечательный ужин.

Потом я часто устраивала такие застолья. Каждый раз, когда Вэнь Фу с товарищами возвращались после многодневного отсутствия, они хотели отведать моих пельменей — на пару, отваренных или обжаренных, — и всегда их хвалили.

В те дни было неважно, из какой части Китая ты родом: все хорошо уживались за одним столом. Люди старались жить, как могли, как позволяли силы и желудок. А я тогда все еще старалась угодить Вэнь Фу, быть ему хорошей женой и найти свое счастье. Я была всегда готова состряпать хороший обед или ужин, хотя мужчины часто возвращались без предупреждения, и их становилось все меньше и меньше.

Это было очень грустно. Если кто-то из пилотов погибал, Цзяго приходилось собирать его вещи. Он бережно оборачивал их в мягкую тряпицу, а затем садился писать длинное письмо с рассказом о том, как чей-то сын или муж погиб смертью героя. Потом эти свертки дожидались отправки на швейном столе Хулань. Я всегда пыталась представить себе тех, чьи счастливые руки начнут разворачивать посылку, думая найти внутри подарок, и чьи несчастные глаза потом прольют много слез.

Итак, на наших ужинах с каждым разом становилось все меньше гостей. Может, я это и придумала, но одно время мне казалось, что, когда один из пилотов погибал, другие вбирали в себя его аппетит. Оставшиеся ели так, будто боялись больше никогда не попробовать таких вкусных яств.

Я помню ужин, за которым каждый пилот съел по тридцать пельменей, потом расслабил пояс, вздохнул и съел еще столько же. Я бегала от плиты к столу, принося новые тарелки пилотам и Хулань, которая тоже любила поесть. Потом, поговорив и посмеявшись, мужчины еще больше ослабили пояса и опять налегли на добавку, и опять. А потом один из них очень смешным голосом произнес:

— Чтобы снова показать свое уважение повару, мне придется спустить штаны!

Этот высокий худощавый пилот по имени Гань всегда много смеялся, только негромко. Пусть шутка и была грубовата, меня она не рассердила и даже не смутила. Он умел шутить, никогда никого не унижая. Гань выставлял смешным только себя самого, и все смеялись над ним и вместе с ним.

Он чем-то напоминал мне американского актера, кинозвезду. Нет, не этакого громкоголосого крепыша вроде Джона Уэйна, а Дэнни Кея, который, сохраняя спокойствие и не устраивая показухи, вызывал у зрителей смех. И пользовался всебщей любовью.

Таким же был и Гань. Когда он улыбался своей широкой улыбкой, виднелся кривой клык. У него была забавная походка слишком быстро выросшего мальчика. Бросаясь мне на помощь, чтобы передвинуть стул или донести кастрюлю, он мог споткнуться и упасть, не пройдя и трех шагов. Вот такой он был человек — без всяких усилий делал так, что людям рядом с ним становилось легче.

С другими он оживленно болтал, а со мной был очень стеснительным. Я часто ловила на себе его взгляд. Гань словно пытался придумать, что же мне сказать. Однажды, после долгих раздумий, он сказал тихо и очень искренне:

— Это блюдо даже моя мать не смогла бы приготовить вкуснее.

Я принялась его ругать:

— Никогда не говори так о своей матери!

Он сразу покраснел:

— Сестра, прости мои плохие манеры.

Потом он съел еще два пельменя и сказал все так же тихо:

— Но они и правда лучше, чем у моей матери.

Помню, как Вэнь Фу после этих слов громко рассмеялся и спросил:

— Так ты поэтому худой, как тростинка?

Не могу сказать, кого он пытался тогда оскорбить: меня или мать Ганя. Но мне подумалось: «Почему мой муж не может быть таким, как Гань?» И вдруг я поняла, что могла выйти замуж за хорошего человека. Не все мужчины походили на Вэнь Фу. Почему я не знала, что у меня есть выбор?

Я видела, что другие пилоты добры и любезны. Они хорошо ко мне относились. Вслух никто не упоминал о моей беременности, но все о ней знали. Пилоты часто провожали меня домой, неся мои тяжелые сумки с продуктами. Один из них, в распоряжении которого был армейский грузовичок, предложил отвозить меня куда понадобится. И Гань, застенчивый пилот, которому так нравились мои пельмени, вечерами играл со мной в бадминтон, пока Вэнь Фу и другие сражались в карты или маджонг.

Я хорошо помню эти вечера в сиянии лунного света, ронявшего отблески на окна. Отбивая волан над сеткой, мы смеялись, когда попадали друг в друга. Если я промахивалась, Гань настаивал на том, чтобы поднять волан, чтобы я не устроила своему полному желудку «несварения».

Иногда, когда Вэнь Фу не было в городе, Гань приглашал меня перекусить, просто поесть лапши. Мы ходили в какое-нибудь незатейливое дешевое местечко неподалеку. А потом он всегда провожал меня домой, ведя себя, как достойный друг семьи или брат, и прося прощения, если случайно задевал мой локоть.

Однажды Хулань увидела, как мы разговариваем за кухонным столом. И после ухода Ганя поддразнила меня:

— Ой-ой! Будь осторожна!

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Ничего, — ответила она. — Просто советую тебе быть осторожной, чтобы потом ничего в виду не иметь.

— Глупость какая! — воскликнула я, и она рассмеялась.

Как странно сейчас об этом вспоминать! Я не думала о Гане уже больше пятидесяти лет. И теперь я как будто снова нашла скрытый осколок своего сердца, счастье, которым ни с кем не смела поделиться, и боль, которую никто не мог мне облегчить. Как бы я рассказала об этом Хулань? Ведь я сама твердила ей, что нельзя позволять себе наслаждаться счастьем во время войны! Но я говорила так, еще не зная, каким бывает счастье.

Однако тебе я скажу: Гань для меня много значил. Наше знакомство длилось недолго, и все же я понимала, что у него на сердце, лучше, чем когда дело касалось моего собственного мужа. И благодаря этому мне было не так одиноко.

Однажды Гань признался, что вечерние прогулки со мной дарят ему огромную радость. Я не успела еще спросить, почему, как он уже ответил: оказывается, он боялся оставаться в одиночестве по ночам. И снова продолжил, прежде чем я попросила объяснений:

— Знаешь, по ночам иногда можно увидеть то, чего не видишь днем.

Я кивнула и сказала, что и со мной такое случается.

И он рассказал мне о своих ночных кошмарах.

— Я никогда и ни с кем об этом не говорил. Это произошло, когда я был еще мальчишкой, в последний год Тигра. Я увидел сияющий призрак в темноте.

В ответ я поделилась с Ганем историями из собственного детства. Один из померещившихся мне призраков оказался отражением луны в окне. Другой — Старой тетушкой, которая встала, чтобы выпить отвар от несварения. Третий — высохшим растением, прижавшимся к стеклу оранжереи.

— Призраков, живших лишь в моем воображении, помню и я, — отозвался Гань. — Но тот был другим. Он сказал, что вернется за мной до наступления следующего года Тигра, до того как мне исполнится двадцать четыре.

— Во снах всегда много глупостей, — ответила я.

Но он продолжал рассказ так, словно и сейчас видел этот кошмар.

— «Не бойся, — сказал призрак, — твоя смерть будет безболезненной. Но когда ты увидишь мое лицо, зовущее тебя в темноту, ты должен будешь сразу пойти со мной. Не спорь и не говори ни единого слова». Конечно, я ему не поверил. Я крикнул: «Ты всего лишь дурной сон! Уходи!»

— А потом ты проснулся. — Мне хотелось его успокоить. Или успокоиться самой. — Тебе было все еще страшно, и ты запомнил это на всю жизнь.

— Хуже, — откликнулся Гань каким-то безжизненным голосом. — Да, я проснулся, это правда. Даже поднялся с кровати, чтобы убедиться, что больше не сплю. И когда я встал возле дверей, я увидел, что призрак все еще рядом. Он сказал: «Ты не веришь, что такова твоя судьба? Так я тебе докажу». И перечислил девять несчастий, которые со мной случатся перед тем, как закончится моя жизнь. Девять, число завершенности. Когда призрак исчез, я так и остался стоять у дверей.

— Ай, Гань, какая страшная история! — воклик-нула я.

— Одиннадцать лет я пытался забыть этот сон. Но восемь несчастий со мной уже произошли, причем в точности так, как описал их призрак. А теперь, как мне кажется, близится и девятое. Через четыре месяца наступит новый год Тигра. — Он нервно рассмеялся. — Сколько мук из-за безболезненной смерти!

Рассказав о своем кошмаре, Гань дрожал так, словно на улице стояла зима, а не теплая осень. Я видела, что он верит в то, о чем говорит. После его исповеди меня и саму едва не бросило в дрожь, поэтому я побоялась спрашивать, что же это за восемь несчастий, которые уже случились. Я смогла только рассмеяться и сказать:

— Надо же, какой страшный сон!

Тогда я не понимала, зачем произнесла это, на самом деле чувствуя совсем другое. Мне очень хотелось прижать бедного Ганя к сердцу и заплакать, приговаривая: «Мой мальчик, мой красивый мальчик! Ты уверен, что восемь несчастий уже произошли? Какими они были? И каково девятое? Расскажи скорее!»

Только теперь мне ясно, почему я сдержалась. Меня страшил вовсе не призрак. Хотя я и была замужней женщиной, но не знала мужской любви и не любила мужчину сама. А в тот вечер я почти ощутила эту любовь. Вернее, почувствовала опасность. Ведь так все и начинается: один открывает свои страхи, а другой подходит, чтобы его успокоить и унять боль. И тогда следом за страхом изливается то, что до этого было спрятано на недосягаемой глубине: боль, стыд, одиночество, старые обиды. Когда этот груз покидает душу, ты наполняешься радостью и уже не можешь изгнать ее из своего сердца.

Но я не позволила себе этого шага, не открылась. Я лишь посмеивалась над Ганем и его сном про призрак, чтобы утешить его и себя. А может, не обратила особого внимания на этот рассказ потому, что тогда мы все ощущали приближение чего-то страшного. Только никто не говорил об этом так прямо, как Гань.

Если какой-нибудь пилот шутил: «Я последний раз проигрываю тебе свою зарплату!», остальные обрушивались на него с криками:

— Эй! Не говори «последний раз»! Беду накличешь! Теперь сиди и играй дальше, чтобы опровергнуть свои слова!

Летчики знали, что их подготовки недостаточно для того, чтобы уворачиваться от японских машин, более новых и маневренных, а их самолетам не хватает скорости даже для того, чтобы быстро взлететь. Перед тем как сесть в кабины, пилоты собирались в большой круг, скандировали лозунги и прицельно плевали в какой-нибудь камень. Их самих забавляло, что им вдруг пришлось стать героями, а мы видели, что они полны отваги. А еще — что они напуганы.

Как можно быть героем, если у тебя нет выбора? Но, с другой стороны, как же им при этом не быть?

Через два месяца число гостей за праздничным ужином уменьшилось вдвое. Нам сказали: «Наши славные воины погибли. Их застрелили в кабинах боевых самолетов». Как же страшно умереть вот так, падая с неба! Чтобы не осталось даже тела для похорон. Не только верующий почувствует себя неуютно от этой мысли.

Один мой знакомый пилот влетел в городские ворота Хэнань, вкатился на площадь и разбился, врезавшись в строение. Муж Мэйли упал на горную вершину. Летчик, который подвозил меня на армейском грузовичке, сгорел, не успев долететь до земли.

А Вэнь Фу даже не ранили ни разу. Знаешь, почему? Он был трусом! Каждый раз, когда начинался бой, Вэнь Фу разворачивал самолет и летел в другую сторону.

— Я преследовал вражеский истребитель, — объяснял он потом Цзяго, — который полетел в том направлении. Ты его не видел, жаль только, что я не смог его сбить.

По словам Хулань, ее муж думал, что ему придется отправить моего мужа под трибунал. Тебя удивляет, что она рассказала мне такое?

Я узнала об этом примерно в то же время, когда самолет Ганя сбили возле Нанкина. Ганя нашли и отвезли в госпиталь, еще живого. Мы с Хулань, и Вэнь Фу с Цзяго, и другие пилоты навестили его.

Боги, что я видела! Устремив взгляд в потолок, Гань смеялся и плакал.

— Ну что, призрак, где же ты? — кричал он. — Я готов умереть!

— Он сошел с ума, — сказал Вэнь Фу. — Ему повезло, что разум уже его покинул. Значит, он не осознает всей этой боли.

Я помню, какую боль тогда ощутила я. Я не могла ничего сказать, не могла положить руку ему на лоб. Мне так хотелось крикнуть: «Гань не сошел с ума! Призрак пообещал ему безболезненную смерть! И ему всего лишь надо было прийти на зов в ночи!»

Получается, призрак солгал. Гань страшно мучился перед смертью, потому что все его внутренности выпали наружу. Только через два дня и две ночи он покинул этот мир, чтобы отправиться вдогонку за призраком.

Я горевала, но не смела подать виду. Сердце мое разрывалось на части так же, как после потери матери. Только на этот раз я не лишилась любви, которую имела. Я сожалела о том, что она могла у меня быть, но я ее не приняла.

Я решилась ее принять только после смерти Ганя. Он стал для меня призрачным возлюбленным. Когда Вэнь Фу на меня кричал, я вспоминала, как Гань в последний раз приходил ко мне на ужин. Весь вечер он наблюдал за мной и за тем, как со мной обходится Вэнь Фу. А потом, когда муж вышел из комнаты, посмотрел на меня и тихо произнес:

— Ты видишь в себе только то, что показывает тебе зеркало. Но я вижу тебя так, как тебе не удастся никогда. Только чистое, а не хорошее или плохое.

Я часто об этом вспоминала. Когда мой муж утомлялся на мне и засыпал, я тихо вставала и всматривалась в зеркало. Я поворачивала голову в разные стороны, стараясь представить глаза Ганя. А потом тихо задавалась вопросом:

— Что же он видел? Что?

Когда дела пошли еще хуже и я спрашивала себя, чем заслужила такую страшную судьбу, то вспоминала наши вечерние прогулки и историю, которую рассказал мне Гань. Я не знала, что за восемь несчастий его постигли, но точно знала, что случилось на девятый раз: он встретил меня.

12. ДЕНЬГИ ДЛЯ ТАОНАНЬ

К началу зимы осталось всего несколько самолетов, и поэтому с неба падал только дождь. Потом за один день внезапно похолодало, и пошел снег.

В ту неделю мы переехали из Янчжоу в Нанкин — всего несколько часов езды на грузовике. Там, в Нанкине, я и увидела снег впервые. Он был похож на маленькие перышки, как те, которые разлетались в воздухе от волана, когда мы с Ганем играли в бадминтон. Так я это себе представляла.

Наш новый слуга, присланный ВВС, был, в отличие от чинь убин в Янчжоу, в своем уме. Он говорил:

— Леди, не беспокойтесь. Это ненадолго. Снег в Нанкине — как высокий гость, приходит нечасто и не задерживается.

Мы с Хулань смотрели на снег в окно первого этажа большого дома. Прекрасный особняк, построенный для иностранного бизнесмена, теперь стал общежитием для самых разных людей.

Здание было двухэтажным, с четырьмя колоннами и высокими окнами на первом этаже. Вокруг дома росли деревья, привезенные, по словам слуги, из Франции. Но сейчас на них не было листьев, так что они ничем не отличались от китайских. Дом находился в хорошем районе, возле старой Западной стены, недалеко от озера Сорроуфри. Так что мы жили и не далеко от центра, и не слишком близко к нему.

Внутри дома дела обстояли совсем не так хорошо. Диваны были протерты многочисленными постояльцами, ковры вытоптаны, и во всех комнатах на стенах трескались и обвисали обои. На кухне в двух местах протекал потолок. Этот дом напоминал сироту: его некому было любить и некому о нем заботиться.

В день, когда я впервые увидела снег, я показывала слуге, как прочистить печь, чтобы она не дымила так сильно. И тут вошел Вэнь Фу и сказал:

— Ты наводишь чистоту для чужих людей.

Он передал нам объявление командования: мы должны покинуть Нанкин через две недели, если не раньше.

— Но мы не пробыли здесь и недели… — начала говорить я, но осеклась, по серьезному виду мужа поняв, что японцы перешли в наступление.

В тот день я отправилась на почту и отправила в Шанхай две телеграммы. Одна была адресована банку с просьбой снять с моего счета четыреста юаней и передать их сестре Вэнь Фу, а вторая — самой золовке с пояснениями, куда эти деньги нужно отправить. Девушка на почте помогла мне выбрать нужное количество слов. В конце телеграммы сестре мужа я добавила важную фразу: «Торопись, мы скоро таонань» — чтобы та она отнеслась к просьбе серьезно и поторопилась.

Может, я и преувеличивала, кто знает. Но тогда я сделала приписку, потому что это слово каждый раз заставляло людей вздрагивать.

Что значит таонанъ? Мне не сообразить, как это передать по-английски. В китайском есть разные слова, обозначающие разные виды несчастий. Нет, «беженцы» тут не подойдет, это не то. Беженцами становятся уже после того, как ты был таонанъ и выжил. И если ты выжил, то уже никогда не захочешь говорить о том, что ввергло тебя в таонанъ.

Тебе повезло, что ты никогда с этим не сталкивалась. Таонанъ означает, что надвигается большая беда, и грозит она не только тебе, но и многим другим людям, поэтому все заботятся не только о себе. Это ужас, который накрывает людей, болезнь вроде горячки. Поэтому в голове остается одна мысль: «Бежать! Бежать!», и так круглые сутки. И волосы у тебя стоят дыбом, потому что ты словно ощущаешь приставленный к шее нож или злое дыхание на коже. И тебе достаточно услышать чей-то вскрик либо увидеть, как расширяются от страха чьи-то глаза, чтобы сорваться с места и уже не останавливаться. Тогда жар, охвативший тебя, превращается в озноб, от которого вся кожа топорщится волосками, и ты бежишь, падаешь и снова встаешь, чтобы бежать.

Да, тебе повезло, что ты не знаешь, что это такое. Но я могу рассказать, на что это похоже, потому что это почти что случилось со мной.

После того как я отправила телеграммы, девушка-операционистка спросила:

— Ты правда считаешь, что мы скоро таонанъ?

Мне не хотелось ее пугать, поэтому я сказала:

— Я это написала, только чтобы поторопить ее, иначе она обо всем забудет.

Девушка засмеялась и поздравила меня с такой умной идеей. Мне она очень нравилась. Я не знала, каково ее китайское имя. Все тали ее Ваиь Бетти. Красоткой Бетти, за сходство с популярной тогда актрисой Бетти Дэвис. Такая же прическа, хрипловатый голос, огромные глаза с чуть отвисшими нижними веками и припухшими верхними. Хотя подозреваю, что наша Красотка Бетти выглядела так из-за какой-то болезни почек или щитовидки.

Типичная девушка из Нанкина, она вступила в «молниеносный брак»: встретила пилота и тут же за него вышла. Я не особенно хорошо знала ее мужа, пилота примерно примерно такого же уровня, как мой муж. Этот летчик погиб через две или три недели после свадьбы, но они успели зачать ребенка.

Через четыре дня я снова пришла на почту. Моя негодная золовка уже успела отправить деньги, два дня назад. Вот только не мне, а Вэнь Фу! Так сказала Бетти! И мой муж уже успел их получить. Что могла поделать операционистка? Его имя стояло на банкноте.

— Но это были мои деньги, из моего приданого!

И они предназначались на случай, если придется спасаться бегством!

Бетти предложила чаю из своего термоса.

— Ай, какой ужас! Да, вот всегда так происходит с женщинами, с женами. Я-то не имела приданого, не то что ты. Четыреста юаней — огромные деньги!

— Было четыре тысячи, — уточнила я, и у нее отвисла челюсть. — И мебель из массива дерева, и многое-многое другое. Только теперь это все принадлежит его родственникам. Они взяли это себе.

— У меня было то же самое, — сказала она, качая головой. — Когда мой муж погиб, все деньги, которые выдало его командование, перешли его семье!

Мне ничего не досталось. Так что сама видишь, как я зарабатываю на пропитание себе и ребенку, который растет внутри меня. — Она постучала по пачке писем, которые перебирала. — А теперь его родители заявляют, что я должна вернуться в Наньчан, чтобы там родить и отдать им их внука. Мол, после этого я могу уезжать и делать что захочу. Я вот тебя спрашиваю, зачем мне ехать туда, где ко мне так плохо относятся? Они что, думают, что я — утка, чтобы нести им яйца?

Я рассмеялась. Такова уж была эта Бетти: всегда говорила честно, от сердца и от печени, пусть с ее уст и слетали слова, полные желчи. И вскоре я поняла, что сама стала разговаривать точно так же.

— Я поговорю с ним и попрошу вернуть мне деньги, — заявила я.

— Правильно, — одобрила она. — Убеди его это сделать. Деньги же твои. И они отложены для тао-нанъ.

— Да, деньги мои, для ягаонань.

— И никаких оправданий.

— И никаких оправданий.

Какие громкие слова! И я вернулась домой, чтобы убедить Вэнь Фу.

— Нам нужны эти деньги для яшонань. Никогда не знаешь, что случится.

— С чего ты взяла, что мы таонань? — спросил он, ковыряясь в зубах.

— Даже если и нет, это мои деньги, из приданого, — твердо сказала я.

И тогда Вэнь Фу уродливо поджал губы:

— И что ты собираешься делать с такими деньгами? Стать богатой счастливой вдовушкой?

— Не говори такого! — заплакала я.

— Тогда сама такого не говори! — заорал он.

Вот и все, мои громкие слова превратились в пустой звук. Казалось, тьма в его сердце с легкостью видит тьму в моем. Конечно, я и не думала о возможности гибели Вэнь Фу. Но как только эта мысль была высказана вслух, когда он сам ее высказал, мои раскрасневшиеся щеки тут же выдали черноту моей души. Как спорить с таким мужем?

Позже, тем же вечером, я узнала, насколько бессмысленным был этот спор. Вэнь Фу уже успел потратить деньги. Кантонский пилот с четвертого набора оставил свою машину в аэропорту и погиб во время вылета. Теперь эта машина принадлежала Вэнь Фу.

Ох! Как ему в голову взбрело купить что-то из имущества мертвеца?! Это же к несчастью! Вэнь Фу словно все еще вел семейный бизнес, обращая чужие смерть и горе к своей выгоде.

— Если мы действительно таонань, автомобиль пригодится для бегства. Теперь ты видишь, какой у тебя умный муж?

Конечно, я ничего ему не ответила.

— Это очень быстрая машина, — мечтательно добавил он.

— А вдруг нас отправят в глубь страны, и нам придется ехать с остальными, на грузовике или на лодке?

— Не будь дурой. Не сможем взять с собой машину — так продадим. В два раза дороже, чем я за нее заплатил. И золотом, а не бумажными деньгами.

Я начала колебаться: может, идея хороша, и я напрасно упрямлюсь?

— Должно быть, это и правда отличная машина, — произнесла я.

— Пф! Конечно, отличная! Ты что, думаешь, что я не умею заключать сделок?

Однако в тот же вечер я увидела приобретение мужа. Мы возвращались домой в старом спортивном автомобиле, кажется, «фиате». У него была срезана крыша. Как там американцы называют совсем плохие машины? А, драндулет, вот как. Это и был драндулет, маленький, битый и грязный. И он не защищал ни от дождя, ни от снега, ни от холодного воздуха. К тому же у него не открывалась пассажирская дверь. Конечно, во время войны любая машина была редкостью и роскошью. Поэтому Вэнь Фу не задумываясь отдал семье погибшего пилота сумму, в десять раз превышающую стоимость этого «фиата». И сейчас нажимал на клаксон, смеялся и спрашивал:

— Ну что? А? Что теперь скажешь?

Я улыбалась ему, показывая, как горжусь его удачной сделкой. Потом муж велел мне перелезть через заклинившую дверь. Представь, как это выглядело: я была на шестом месяце, укутанная из-за холодов в несколько слоев одежды. Мне пришлось хорошенько повозиться, чтобы перекинуть ногу через дверцу, а Вэнь Фу, сгорая от нетерпения, скалился во весь рот и сигналил гудком.

— Поехали, копуша! — крикнул он и нажал на педаль газа так, что мотор зарычал, — чтобы я подумала, что он поедет раньше, чем я перекину вторую ногу.

Мы прокатились по главному бульвару, за Восточные ворота, по узким с наледью мостам, по грунтовым дорогам Лиловой и Золотой гор. Волосы хлестали по щекам, ветер дул в уши, и внутри я вся заледенела.

— Смотри! Смотри! — кричал Вэнь Фу и набирал скорость.

Когда он заложил крутой поворот, оставив на дороге глубокие отметины, я завизжала и закрыла руками глаза.

— Хорошая машина! Очень хорошая! — кричал муж.

Он снова и снова выкручивал руль, объезжая яму на дороге и медленно ползущую повозку, запряженную ослом. Посигналив молодому парнишке, он отправил его кубарем лететь в канаву, заполненную дождевой водой. А потом переехал идущих по дороге шестерых гусят, слишком мало проживших еще на этом свете, чтобы уметь пугаться и вовремя прятаться. И всякий раз, когда я показывала на быстро приближающуюся опасность или медленно надвигающуюся преграду, кричала и закрывала глаза, Вэнь Фу хохотал. По-моему, так хорошо со мной ему никогда еще не было.

На следующий день я отказалась от автомобильной прогулки, сославшись на усталость. Тогда он пригласил Цзяго, и они уехали со счастливыми мальчишескими лицами. Потом, значительно позже, Вэнь Фу вернулся с совершенно другим лицом. Он был насуплен и зол.

— Хорошо провел время? — поинтересовалась я.

Муж не ответил. Тогда я спросила, на что он рассердился. Вэнь Фу по-прежнему не проронил ни слова. Только закурил сигарету и налил себе виски.

И тогда я спохватилась, что, когда он приехал, не слышала рева мотора. Как странно! Я выглянула из окна, затем вышла из дому на темную дорожку, чтобы осмотреться вокруг. «Фиата» не было.

— А где твоя новая машина?

Сев за стол напротив него, я наблюдала, как он пьет виски, стакан за стаканом, и курит одну сигарету за другой. И наконец он объявил:

— Та машина была никчемной. Черт бы побрал эту сраную развалюху!

На следующее утро Хулань рассказала, что же произошло. По словам Цзяго, они выехали за город, со стороны ворот Южной стены, перебрались через небольшой холм, спустились по длинной узкой дороге и свернули, как думалось Вэнь Фу, в открытое поле. Муж ехал очень быстро, гоняясь за кроликом, и воображая, что кролик — это японский самолет. Но кролик оказался шустрее и постоянно менял направление бега. Он взбежал на возвышенность, и машина последовала за ним. Вдруг дно автомобиля резко зацепилось за камни, и он застрял на них, словно одна черепаха на другой.

Муж попытался съехать с камня, Цзяго вышел и попробовал подтолкнуть машину. Тогда Вэнь Фу нажал педаль газа до упора, заставляя колеса крутиться в воздухе, а машину рычать. И вдруг — бах! Из-под капота повалил черный дым и показались языки пламени.

Оба выскочили из машины и стояли, глядя, как она горит на груде камней. Пламя поднялось выше, и им пришлось отойти подальше. И тогда, ища взглядом, чем потушить огонь, в его отсветах они увидели, где оказались. Все поле вокруг них покрывали такие же кучи камней, словно сотни черепах — дно давно пересохшего моря.

Еще до того, как Хулань это сказала, я поняла, что сделал Вэнь Фу. Он заехал на деревенское кладбище!

Хулань скрестила руки на груди.

— Разумеется, я отругала Цзяго. Как можно быть таким беззаботным! Следовало внимательнее руководить твоим мужем!

Я должна была заплакать, когда она рассказала мне, как Вэнь Фу разбил ту злосчастную машину.

Я должна была сходить с ума от злости из-за того, что он так глупо потерял мои четыреста юаней.

Но вместо этого я смеялась. Хулань подумала, что я и вправду сошла с ума, потому что я так хохотала, что у меня потекли слезы из глаз. У меня просто не было сил что-то ей объяснять.

Поэтому мне не пришлось описывать ей, что я чувствую. Как представляю себе выражение лица мужа, когда он понял, что попал на кладбище, и маленький «фиат», догорающий на камнях, — там, где плакальщики приносят дары усопшим. И как я рада, что погибший кантонский пилот вернул себе свою машину.

Тем же утром мы с Хулань отправились в город.

Я надела длинное зеленое пальто и повседневную обувь, потому что до центра города было три или четыре ли[12]. Что такое «ли»? Наверное, половина вашей американской мили. Добирались мы пешком, но это было так же привычно, как тебе, скажем, сесть в машину, чтобы проехать два квартала до продуктового магазина.

По дороге я зашла на почту, чтобы отправить еще одну телеграмму, на этот раз Пинат, которая уже была замужем за богатым мужчиной в Шанхае, как и предсказала гадалка. Я попросила Бетти написать все тоже: «Мы скоро таонань». Но на этот раз добавить: «Отправь четыреста юаней прямо Цзян Уэйли, лично». Бетти не стала спрашивать, что случилось с предыдущими четырьмя сотнями, но, думаю, она и так это знала.

После почты мы направились на рыночную площадь за продуктами. Было очень холодно, и я помню, как смотрела на серое, затянутое облаками небо со словами:

— Может, сегодня опять пойдет снег?

Хулань тоже посмотрела на небо.

— Мало облаков, — заметила она. — Во всяком случае, я слышала, что снег падает только один или два раза за зиму, и уж точно не два дня подряд.

На рынок мы пришли около десяти часов, а торговцы стояли возле своих товаров с самого восхода. Поэтому они были очень рады поторговаться, просто чтобы разогнать кровь. На краю торговой площади мальчишки сидели на корточках возле овощей, аккуратно сложенных прямо на земле. А в центре стояли ряды столов с корзинками с тофу и весами, горками сладкого картофеля и белой репы, коробами сушеных грибов, мисками с живой рыбой, пресноводными крабами с мягким панцирем, пшеничной, яичной и рисовой лапшой.

Мимо, выдыхая клубы пара, шел людской поток длиной с дракона. В этот утренний час люди были еще веселы, полны сил и размышляли, что бы сегодня приготовить на ужин.

Мы с Хулань пошли на сладкий запах жарящихся каштанов и оказались возле торговца, помешивавшего в корзинке темные плоды. Миновало три часа после завтрака, и мы решили себе не отказывать в лакомстве. К тому же горсть теплых каштанов с легкостью согрела бы руки.

— Вовремя вы, — сказал торговец. — Я всего полчаса назад, когда полопалась шкурка, добавил мед. — И он насыпал по шесть каштанов в два бумажных рожка.

Я только очистила один, собираясь отправить в рот его дымящуюся мякоть, как раздался истошный крик:

— Японские самолеты! Беда!

И вскоре издалека действительно донесся гул моторов, походивший на раскаты грома.

Все, торговцы и покупатели, бросились врассыпную. В суматохе корзина с каштанами опрокинулась на землю. Курицы кудахтали и бились в своих клетках. Хулань схватила меня за руку, и мы тоже побежали, словно надеясь перегнать самолеты. Рокот моторов становился все громче, пока самолеты не нависли у нас прямо над головами. Мы знали, что скоро посыплются пули и бомбы. Потом все вокруг нас одновременно упали, как от сильного ветра пшеница в поле. Я тоже стала падать. Хулань тянула меня вниз.

У меня был уже большой живот, и мне пришлось свернуться на боку.

— Нам конец! — закричала Хулань.

Я повернулась лицом к земле и прикрыла голову руками. Самолеты грохотали так громко, что я не слышала криков вокруг себя. Я чувствовала, как дрожат руки Хулань, лежащие на моих плечах. Или это я так сильно дрожала, что заставила дрожать и ее руки?

И тут звуки стали уходить. Сердце колотилось в груди — значит, я была все еще жива. Как и остальные, я принялась осторожно приподниматься. Я чувствовала себя настоящей счастливицей и была очень благодарна за свое везение. С разных сторон до меня доносились голоса:

— Благодарю тебя, Богиня милосердия!

— Спасибо!

А потом самолеты вернулись, и благодарность быстро превратилась в проклятия. Мы снова опустили головы, и я уже думала, что эти слова проклятия станут последним, что я услышу. Самолеты так и летали туда и обратно, и людские головы то поднимались, то опускались, словно мы кланялись этим страшным летающим машинам.

Я была так рассержена! И так напугана… Мне хотелось вскочить и побежать, но мое тело затекло и отказывалось повиноваться. Я отчаянно желала жить, но мысли мои были только о смерти. Может, из-за того, что люди вокруг меня плакали и тянули речитативом: «Амитаба! Амитаба!», призывая буддистского проводника в загробную жизнь.

Я подумала: а вдруг я уже умерла? Как определить? Кажется, я перестала дышать, вот только мысли по-прежнему лихорадочно бьются в голове, а руки ощущают холодную жесткую землю. И я все еще слышу звук летящих самолетов, который, похоже, уносится все дальше и дальше.

Речитатив оборвался, но никто не отваживался подняться. Все лежали тихо, не шевелясь. Прошло несколько долгих минут, и я услышала чей-то шепот. Я чувствовала, как люди вокруг меня постепенно выпрямляются. Кто-то стонал, где-то плакал ребенок. Я не хотела поднимать глаза, чтобы не видеть, что случилось. Хулань трясла меня за плечо:

— Ты не ранена? Вставай!

Но я не могла двинуться и не доверяла своим органам чувств.

— Вставай же! Да что с тобой?

Она помогла мне встать. Мы все медленно поднимались на ноги — снова как стебли пшеницы на большом поле. И все шептали вслух одно и то же:

— Крови нет.

А затем Хулань воскликнула:

— Крови нет! Только снег!

Во всяком случае, так ей сначала показалось. И, услышав ее слова, я тоже подумала, что это снег. Крупные хлопья покрывали улицу, лежали на спинах людей, скорчившихся на земле.

Но потом, подняв глаза, я увидела, как каждая снежинка, упавшая с неба, превращается в тонкий лист бумаги. Рикша, стоявший перед нами, подхватил один из этих листов и протянул его мне:

— Что тут сказано?

На листе был нарисован японский солдат, держащий на плечах маленькую китайскую девочку.

— Это от японского правительства, — ответила я. — Тут сказано, что если мы не будем сопротивляться, нам нечего бояться, нам не причинят вреда.

Но если будем — навлечем на себя беду.

А потом я услышала крики китайского солдата.

— Ложь! Ложь! — Он пинал листовки как сумасшедший. — Они говорили то же самое и в Шанхае. Смотрите, что они сделали с нами! Вот что осталось от нашей армии! Одно тряпье, чтобы утирать китайскую кровь!

Одна старуха принялась его отчитывать:

— Тихо! Возьми себя в руки! Успокойся, иначе всех нас ждут неприятности!

Но солдат продолжал кричать. Старуха плюнула ему под ноги, подобрала свои сумки и торопливо пошла прочь. Постепенно все заговорили, кто-то тоже закричал, и вскоре вся улица была заполнена испуганными голосами.

Вот что я тебе скажу: как только среди людей, словно болезнь, распространился страх, всех словно подменили. Ты и не знаешь, кто живет внутри тебя, пока не наступает таонань. Торговцы уходили со своими дымящимися кастрюлями, кто-то спорил, кто-то дрался. Взрослые воровали и грабили, дети терялись и плакали… Люди толкались, чтобы попасть на автобус, потом выскакивали из него, когда понимали, что улицы слишком запружены, чтобы ехать.

Хулань попросила рикшу отвезти нас домой. Но стоило ему только слезть со своего сиденья, чтобы помочь нам сесть, как на него набросился здоровяк, сбил с ног и укатил на его велосипеде. Не успела я даже ужаснуться — и ко мне подбежал нищий мальчуган и попытался вырвать у меня из рук сумку. Хулань еле меня отбила.

Вдруг кто-то закричал:

— Бегите! Бегите!

И все, услышавшие призыв, двинулись вперед. Мы оказались на пути огромной волны людей. Кто-то сбил таз со льдом и рыбой, словно пустую тонкостенную вазу. Какая-то женщина упала и страшно закричала, и этот вопль не затихал, пока она не скрылась под сотнями ног. Хулань вывернула мне руку, заставив повернуться и двинуться в том же направлении, что и толпа. И в следующее мгновение людская волна поглотила нас, понесла вперед, зажав между чужими плечами. Чьи-то локти и колени впивались мне в спину и большой живот.

А потом пространства между нами стало еще меньше, и мы слились, стали одним дыханием, одним потоком.

Хулань, держа руку на моем плече, подталкивала меня, тихо бормоча, словно молитву:

— Скорее, вперед. Скорее, вперед!

Она повторяла это на каждом шаге.

Потом толпа выплеснулась на широкий бульвар, и я почувствовала, что меня больше ничто не держит. Люди бросились врассыпную.

— Сюда, сюда, — говорила Хулань, и вдруг ее рука соскользнула с моего плеча.

— Куда ты? — крикнула я.

Ответом мне была тишина.

— Хулань! Хулань! — звала я.

Я обернулась, и люди стали меня обтекать, но Хулань нигде не было видно. Я снова повернулась вперед, но и там ее не нашла.

Оказавшись одна в этой толпе, я уже не могла сдерживать рвавшиеся наружу страхи. Я пошла против людского потока, оглядываясь по сторонам и смотря под ноги, но ее нигде не было видно.

— Мам! Мам! — вдруг заплакала я, поражаясь, как эти слова могли сорваться у меня с губ. — Мам! Мам!

Будто мать, бросившая меня много лет назад, могла прийти на помощь.

В тот день я вела себя очень глупо. Меня могли сбить с ног, затоптать и убить. Меня могли ударить в живот и лишить ребенка, но я продолжала идти сквозь толпу, зовя мать и разыскивая Хулань.

Если ты спросишь, сколько времени я так провела, пока меня не нашли, я не сумею ответить. Пару минут или несколько часов. Придя в себя, я обнаружила, что сижу на скамье и смотрю на каштан, зажатый в ладони, — тот самый, который я очистила перед появлением самолетов. Мне хотелось смеяться и плакать оттого, что именно этот предмет я так крепко сжимала в руках, будучи почти при смерти. Я думала его выбросить, но решила пока оставить. Когда мир вокруг тебя так внезапно меняется, в голову приходят очень важные мысли. Город сошел с ума, Хулань исчезла. Так оставить холодный каштан или выбросить?

— Эй, сестра! Надеюсь, для меня каштанчик найдется? — этот голос словно пробудил меня от кошмара.

Подняв глаза, я увидела Хулань, катящую ко мне на велосипеде рикши. Можешь себе это представить? После этого страшного происшествия, после того как я сочла ее мертвой, она шутила! Я бросилась к ней со счастливыми слезами.

Она протянула руку:

— Быстро забирайся!

Я выбросила каштан и втиснулась на крохотное пассажирское сиденье.

Хулань стала крутить педали, всучив мне палку, которая оказалась ножкой стула или табурета.

— Если кто-нибудь попытается выкинуть нас отсюда — отбивайся! — крикнула она. — Ты должна будешь это сделать, поняла? Взять и ударить!

— Ударить, — повторила я.

Мое сердце колотилось в бешеном ритме. Я оглянулась по сторонам. И подняла палку на мужчину, ощупывавшего меня взглядом.

Только на подъезде к дому я догадалась спросить у нее, где она взяла этот велосипед.

— Какой страшный мир! — сказала она. — Только когда мы выскочили на бульвар, я смогла выдохнуть и хоть что-то увидеть. Вдруг передо мной оказался тот мужчина, который ограбил рикшу, стоявшего возле нас. Он ехал прямо в паре футов. Я даже не задумывалась: подбежала и столкнула его с сиденья, ударила изо всех сил. Когда он упал, я вскочила на велосипед и поехала за тобой. Я заметила твое зеленое пальто и поняла, что ты тоже меня ищешь. Но не успела я тебя позвать, как на меня кто-то набросился. Бах! Он размахивал палкой, готовясь меня сбить и забрать велосипед, так же, как это сделали я и мужчина до меня. Но я успела подготовиться. Когда он размахнулся, я выхватила у него палку и побила его самого.

И она взмахнула рукой. Один из пальцев, похоже, был сломан.

— Видишь каким страшным стал мир? — продолжила она. — Кажется, и я становлюсь такой же.

В тот день мы покинули Нанкин.

Так что, как видишь, мне везло в жизни. Мне так и не довелось испытать таонань, я только побывала в его преддверии.

Разумеется, я была так напугана, что, пока не стало слишком поздно, не вспомнила о телеграмме, отправленной Пинат, и о четырех сотнях юаней.

13. ДЫХАНИЕ НЕБЕС

Несколько лет назад Хелен пожаловалась на палец, и это навело меня на мысли о Нанкине.

— Помнишь, как ты украла велотакси в тот день, когда самолеты сбросили листовки? — спросила я.

Видишь ли, я ведь так и не поблагодарила ее за спасение моей жизни. Мы тогда так торопились, так хотели побыстрее оттуда уехать, что времени на вежливость у нас не было. Потом прошло целых пятьдесят лет, а я так и не сказала спасибо. Вот я наконец и собралась сделать это.

— Не помню ничего подобного, — рассмеялась Хелен. — И вообще, как ты можешь обвинять меня в том, что я что-то украла? Я никогда ничего подобного не вытворяла!

— Но тогда было военное время! Ты столкнула с сиденья мужчину и сломала себе палец. Тот самый, на котором у тебя сейчас артрит. А потом ты нашла меня и отвезла домой. Я была на шестом месяце беременности.

Но Хелен ничего этого не помнила. Про жизнь в Нанкине она помнит совсем немного, лишь то, что там попробовала утиные почки, которые больше не ела никогда в жизни, и что оставила там стол, с которым не хотела расставаться. И, разумеется, она помнит Бетти. Она считает, что Бетти была ее подругой.

Как это странно! Мы жили в одном месте в одно и то же время. Но для меня эти дни стали худшим воспоминанием жизни, и я сохранила их все. А для Хелен в этом не оказалось ничего, достойного запоминания, кроме утиных почек.

Почему, по-твоему, так происходит? Самые счастливые и самые горестные моменты моей жизни помню лишь я одна, больше никто. Какое одинокое чувство.

В общем, когда Хелен стала жаловаться на свой артрит, я пообещала, что сама закончу гнуть проволоку на венки. Только не сказала, что берусь за это, чтобы отблагодарить ее за спасение моей жизни тогда, в Нанкине. Она бы не поняла. Но я-то знала, что делаю.

А теперь я расскажу тебе, как нам удалось спастись бегством.

Мы могли взять только по чемодану на человека, не больше. И у нас был всего один час до отбытия из Нанкина. Вот так и вышло, что за час нам предстояло решить, что нам необходимо для выживания, что мы должны взять с собой. Времени, чтобы что-то продать, тоже не было. Весь город сходил с ума. Таонань. Меня терзал страх.

Но Вэнь Фу не знал, как меня утешить. Когда я стала рассказывать, что произошло на рыночной площади, он отмахнулся.

— У тебя что, глаз нет? — закричал мой муж. — Ты что, не видишь, что у меня есть дела поважнее, чем слушать о твоих покупках?

И он пошел разговаривать с мужчиной в грузовике. Он зажег сигарету, сделал две затяжки, потом посмотрел на часы и, бросив сигарету на землю, растоптал ее. Потом зажег новую. Так я поняла, что мой муж тоже боится.

Это Цзяго сказал нам с Хулань, что мы можем упаковать и взять с собой только по одному чемодану.

— А как же мой новый стол? — рыдала Хулань. — А стулья?

Приехав в Нанкин, мы обе купили по нескольку предметов мебели, думая, что здесь, в столице, останемся надолго. Стол и стулья Хулань были дешевыми и не самого хорошего качества, но явно лучшими из тех, которыми она когда-либо владела.

— Не беспокойся, — сказал Цзяго, отвел ее в сторону и стал шептать что-то на ухо.

Я ничего не слышала, но видела, как меняется лицо Хулань. Она была как ребенок, который сначала надулся от обиды, потом засиял радостью.

— Поторапливайся, — вернувшись, сказала мне Хулань, в новой для нее деловитой манере. — У нас нет времени рассиживаться и жалеть себя.

Мне хотелось сказать, что сидела тут и жаловалась не я, но на споры не было времени тоже.

Пока мы паковали чемоданы, слуга ходил из комнаты в комнату за вещами, которые я попросила его найти: сменной униформой Вэнь Фу, моей корзинкой с рукодельем, из которой я забрала только иглы, двумя мисками и двумя парами палочек для еды.

Все это время служивый что-то нервно бормотал.

— Если слушать радио и читать газеты, то ничего не узнаешь о наступлении японцев. Но стоит только взглянуть на лица людей в городе, как все становится ясно.

Чем больше он говорил, тем больше мы торопились со сборами. Он рассказывал, как беглые солдаты обворовывают, а иногда и убивают людей, чтобы забрать у них одежду и избавиться от своей военной формы до того, как японцы войдут в столицу. Все, у кого были деньги или связи, уже бежали. Даже мэр, которому сам Чан Кайши поручил защищать Нанкин до последнего, тоже удрал, прихватив с собой много денег.

— Мы не бежим, — резко оборвала его Хулань. — Второй и третий набор получили назначение в Куньмин, там у нас очень важное задание. Вот почему мы уезжаем.

Я подумала: верит ли она сама в свои слова? Это Цзяго ей так сказал? И что за важное задание ждет нас в Куньмине? Давным-давно Куньмин был местом, куда власти ссылали впавших в немилость. Если их не обезглавливали, то ссылали в Куньмин, почти на самый край Китая, в места, заселенные дикими племенами. Сейчас этого больше не делали, но я все равно вспомнила выражение дядюшки: куньцзин Куньмин — «загнан в угол, сослан в Куньмин». Это означало, что человек изгнан из реального мира. Жить в Куньмине — значит спрятаться там, где тебя никто не найдет. Это было безопасное место, и я радовалась этому.

Закончив упаковывать чемодан Вэнь Фу, я принялась за свои вещи. На дне чемодана сквозь подкладку все еще прощупывались серебряные палочки для еды из моего приданого. Я положила маленькую жестяную коробочку из-под печенья вместе с украшениями и маленьким синим флаконом из-под духов, который мне когда-то подарила мама. А потом я прикрыла эти вещи одеждой. Внезапно я поняла, что уложила только зимние, теплые вещи, будто не надеюсь прожить дольше этого сезона. Какие несчастливые мысли! Поэтому в самую последнюю минуту я выложила свитер и упаковала в чемодан два летних платья.

Кастрюли, сковороды и старую обувь мы отдали кухарке и ее дочери. Что касалось других вещей, то я сразу поняла, кому их оставить. Я заметила идущую по дороге Бетти и окликнула ее, попросив задержаться на минуту.

— Куда ты отправишься? — спросила я. — Назад, в Наньчан? К родителям мужа?

Она быстро покачала головой.

— Если я им не нужна, то и они не нужны мне тоже, — ответила она. Такая сильная и храбрая женщина. — Я остаюсь здесь.

— Тогда помоги мне. Забери несколько вещей.

Я позвала слугу, попросила его принести оставшуюся одежду, радио Вэнь Фу и мою маленькую черную швейную машинку и сложить все это в велотакси, стоявшее неподалеку от нашего дома.

— Забирай и вези домой, — сказала я Бетти.

И только тогда заметила, как Хулань кусает губы, наблюдая, как слуга несет швейную машинку в такси. Я поняла, что она очень хотела ее получить, хотя ей и самой не хватало места для пожитков.

Бетти попыталась запротестовать, но я останови-ла ее:

— На любезности нет времени.

И она с улыбкой согласилась:

— Хорошо. Машинка поможет мне прокормить себя и ребенка. — Бетти взяла мои руки и крепко их сжала. — Я навсегда перед тобой в долгу. Даже если я смогу вернуть тебе вдесятеро больше, чем ты мне сейчас дала, то все равно не отблагодарю тебя в полной мере.

Я поняла, что таким образом Бетти желает нам обеим удачи, чтобы мы дожили до нашей следующей встречи. Потом она быстро что-то достала из сумочки. Это оказалась дешевая свадебная фотография: Бетти в длинном мятом атласном платье и ее муж, в черных брюках, белом парадном пиджаке и косо завязанном галстуке-бабочке. Этот костюм фотографы сдавали в аренду для свадебных фотографий в западном стиле.

Я поблагодарила ее за снимок и подумала, что, оставаясь, Бетти поступает очень смело. Она могла добиться, чтобы военные взяли ее с собой.

Раздался крик Цзяго:

— Отправляемся!

Вэнь Фу прокричал то же самое, и слуги засуетились. Мы забросили чемоданы в открытый кузов военного грузовичка и полезли следом. Борта у грузовика были такими высокими, что Вэнь Фу пришлось затаскивать меня наверх, пока Хулань подталкивала снизу.

— Живее! — кричал Цзяго высоким голосом.

Вдруг у меня сжалось сердце. Мне показалось, что мы слишком медленно собираемся: японцы уже на подступах в город и вот-вот нагонят нас. Похоже, остальных посетили те же мысли.

— Скорее! Отправляемся! — кричали все наперебой. — Быстро, садитесь! Не тратьте времени зря!

Кузов грузовика быстро заполнился. Мы сидели вдевятером, прижавшись плечом к плечу. Кроме нас с Хулань, единственных женщин, и наших мужей, здесь были два пилота с третьего набора и двое гражданских. Один из них, старик, дорого заплативший, чтобы попасть в грузовик, вел себя как большой начальник. Водителя звали Старина Мистер Ма. Он вовсе не был пожилым — обращались к нему так из уважения. Он отвечал за то, чтобы мы все доехали до Куньмина.

И вот Старина Мистер Ма хрипло выругался, и мотор грузовичка взревел. Мы поехали по улице, мимо домов, утративших свою элегантность, как и тот, что мы только что покинули. Свернув на повороте, мы выехали сквозь ворота в Западной стене.

Мы часто сворачивали и ехали по узеньким дорожкам, незаметным с большой дороги из-за деревьев. На выезде из города мы проехали мимо Беспечального озера. Оно было прекрасно даже зимой — тихое и спокойное, с ивами, купающими в водах ветви, по берегам. Казалось, здесь не упал ни единый лист с конца эпохи последнего императора. Мне было жаль, что я так и не прогулялась возле озера, чтобы наполнить таким же покоем свое сердце.

Вдруг мы заметили на берегу мальчугана. Он был далеко, но мы видели, что он машет рукой, прыгает и что-то кричит. Мы подумали, что он заметил летную униформу и приветствует нас как героев, поэтому помахали ему в ответ. Тогда он побежал нам навстречу и стал подпрыгивать еще выше, размахивая руками так, что они пересекались у него над головой. Мальчик явно хотел, чтобы мы остановились, чего, конечно же, мы сделать не могли. Когда мы проехали мимо него, он затопал ногами, а потом стал швырять камни в спокойную гладь озера. Каждый раз, когда камень падал, разбрызгивая волу и разгоняя широкие круги ряби, мальчик взмахивал руками, имитируя взрыв.

— Бум! — кричал он. — Бум! Бум!

Потом он подобрал еще один камень и бросил его уже в наш грузовик.

— Беглецы! — донеслось до нас. — Трусы!

Мы добрались до порта на реке Янцзы, который находился недалеко от города. Нам сказали, что там мы сможем сесть на корабль, который доставит нас к промежуточной точке путешествия: в Учан. Там, в центральной части страны, находится место, получившее прозвище Топка Дьявола. В народе ходила шутка: мол, местные жители сочли бы купание в котле с кипящим маслом неплохим отдыхом от настоящей жары. Но сейчас, зимой, никому не было жарко, а тревоги военного времени у всех отбивали охоту шутить.

На судне мы провели несколько дней, может, с неделю. Уже и не помню, потому что после этого снова путешествовала по воде, и воспоминания спутались.

Сойдя с корабля в Учане, мы переночевали в гостинице. Утром оказалось, что Старина Мистер Ма уже погрузил наши чемоданы назад в грузовик, такой же, как тот, на котором мы уехали из Нанкина. Правда, к этому прилагалась большая цистерна с топливом на прицепе. В те дни до Куньмина можно было добраться только так. Тогда у нас не имелось ни заправочных станций через каждые десять миль, ни шоссе, позволяющих носиться с огромной скоростью.

Оставив Учан, мы поехали по узким грунтовым дорогам, на которых было не больше двух полос, а иногда только одна. Передвигались мы со скоростью двадцать миль в час, потому что грузовик не мог ехать быстрее. Так что если бы на этой дороге оказались японцы, им не составило бы труда догнать грузовик и вытащить нас оттуда.

В первый день поездки я боялась, что мы едем недостаточно быстро. На второй день я об этом лишь иногда вспоминала. А потом и вовсе перестала беспокоиться, и мне стало просто скучно. Мы ехали в сторону большой земли, прочь от мест, где шли бои. Нам казалось, что мы движемся назад во времени, в другой мир, который существовал задолго до войны. И никто из нас не противился этому. Всем хотелось оказаться в безопасности.

По пути к западу от Чанша мы проехали вдоль реки и через деревни, по которым протекало множество узких ручьев. Однажды мы увидели, как вода кишит рыбой. Хулань даже сравнила ее с густым рыбным супом.

В этих бедных местечках мы забывали, что Китай воюет. Люди там не получали газет, потому что не умели читать. Война только началась, и сельские жители не считали, что их му[13] земли стоит того, чтобы ради нее драться. Им не хватало времени, чтобы беспокоиться о чем-либо, кроме нынешних цен на зерно, стоимости семян в следующем сезоне и того, что они будут есть, когда все деньги кончатся.

По дороге мы ни разу не встретились с японцами. Нашими единственными врагами стали упавшие на дорогу деревья да пробитое колесо грузовика, замедлявшее движение.

Однажды нам попалась свинья, которая не хотела уступать дорогу. Старина Мистер Ка гудел на нее, медленно ехал вперед и даже толкал ее бампером, но та лишь разворачивалась и упиралась в бампер головой, словно считала машину еще одной свиньей. Ну надо же! Мы так смеялись! Но тут Вэнь Фу сказал, что знает, как решить проблему. Он соскочил на землю и выхватил из портупеи пистолет.

— Не стреляй! — закричала я. — Она сама уйдет!

Муж не собирался меня слушать. Он подошел к животному, которое теперь хрюкало возле колес грузовика. Хулань закрыла глаза, а Цзяго сказал:

— Он просто шутит.

Вэнь Фу наставил пистолет на свинью. Мы все замерли, как и сама свинья, теперь навострившая уши и внимательно наблюдавшая за моим мужем.

Внезапно у дороги показался старик, бежавший по обочине с криками:

— Так вот ты где, старая вонючка!

Вэнь Фу обернулся, чтобы посмотреть на старика, у которого в руках была маленькая метелка вместо хлыста.

— Плохая свинья! ворковал тот. — Иди сюда, негодница!

Я испытала такое облегчение! Мы все рассмеялись.

И тут Вэнь Фу снова повернулся к свинье и выстрелил ей прямо в живот, всего один раз. Несчастное животное завизжало, из раны брызнула кровь. Свинья шарахнулась к обочине и свалилась в придорожную канаву, задрав кверху ноги.

У старика от изумления открылся рот. Он подбежал к свинье и взглянул на нее. А затем стал ругаться и хлопать метелкой по земле. Потом он поднял ее и замахнулся на Вэнь Фу:

— Ты кто, обезумевший демон?!

Вэнь Фу нахмурился и навел пистолет на старика, чьи глаза расширились как две монеты.

На этот раз уже Цзяго встал и закричал:

— Остановись!

Вэнь Фу опустил пистолет и улыбнулся начальнику.

— Конечно! Я же только шутил! — сказал он, убирая оружие в кобуру.

Он быстро вернулся в машину, и мы поехали дальше. Я заметила, как напряжены все пассажиры.

Остаток дня прошел в почти полном молчании.

За Чанша мы проезжали мимо холмов с вырезанными в них террасами с рисом. Это и был тот Китай, который вы, американцы, видите в фильмах: бедные деревеньки, где крестьяне носят большие Шляпы, чтобы защититься от солнца.

Что? Нет! Я никогда ничего подобного не носила! Я же из Шанхая. Это то же самое, что подумать, что человек из Сан-Франциско носит ковбойскую шляпу и ездит верхом. Глупость какая!

Люди в тех местах были простыми, очень честными и дружелюбными. Днем мы останавливались в маленьких деревушках, и вокруг нас собирались дети. Они только смотрели на нас во все глаза, никогда не пытались прикоснуться или о чем-то спросить. Прямо на улице служивый покупал для нас готовую местную еду: острый суп-лапшу дан-дан или жирную свинину с капустой. А один раз я ела тофу, жаренный с перцем чили. Ох, как вкусно! Лучшая еда на две сотни миль пути!

Когда смеркалось, нам приходилось быстро искать ночлег. На дорогах было слишком темно, к тому же сонный водитель мог легко съехать в поле — так же, как Вэнь Фу съехал на кладбище. Едва заходило солнце, мы старались укрыться за стенами. А там уж — как повезет.

Однажды мы ночевали в простом отеле с чистыми кроватями и общей ванной, но рады были любой крыше над головой — например, в школе или госпитале, прислонившемся к склону холма. Доводилось нам спать и на деревянных досках в сарае для свиней, которые ночью обиженно хрюкали, пытаясь попасть внутрь.

Мы не жаловались. Китайцы способны приспособиться почти к чему угодно. И неважно, в каких условиях ты жил раньше, бедняком был или богачом. Мы знали, что в жизни все может измениться в любую минуту. Тебе повезло, что ты родилась в этой стране. Тебе никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

Во время пути мы видели самые разные места, в которых жили племенные народы. Люди в грязных шляпах подбегали к грузовику, пытаясь нам что-нибудь продать: сигареты и спички, чашки, сделанные из жестяных банок, и тому подобный хлам. А когда они предлагали нам лучшее из своей пищи, мы смотрели на два кусочка высушенного мяса, лежащие на подушке из водянистого риса, и прикидывали, какому животному принадлежала эта плоть.

Помню, как мы наконец добрались до городка Гуй-ян. Мы должны были остановиться в нем на несколько дней, чтобы водитель починил грузовик и заправил цистерну топливом перед долгим и трудным перегоном в Куньмин. Вэнь Фу знал одну поговорку о Гуй-яне, что-то вроде: «Небо не бывает ясным три дня подряд, а земля — гладкой три дюйма подряд». А все потому, что здесь все время шел дождь и город был весь в холмах и рытвинах. Здания и улицы выгибались вверх и вниз, как спина дракона. А каменистые холмы в окрестностях походили на древних людей, застывших в разных позах.

Уставшие от целого дня в пути, мы выбрались из грузовичка. Старина Мистер Ма показал на ресторан через дорогу и отправил нас туда перекусить, пока он ищет нам отель. Прямо перед этим заведением стоял огромный деревянный чан. Заглянув туда, мы увидели живых белых угрей! В Шанхае такие угри были большой редкостью и знаменитым деликатесом. Оказалось, что в Гуйяне их так много, что можно есть каждый день на завтрак, обед и ужин.

Повар опустил в чан сеть и, вытащив несколько скользких извивающихся тел, обратился к нам:

— Видите? Свежие!

В тот вечер мы съели несколько тарелок этой рыбы, запеченной целиком, толстой, как наши пальцы. И все согласились, что вкуснее, чем здесь, мы угрей не ели. Поэтому, когда Старина Мистер Ма сказал, что нашел нам отель, лучший в городе, мы ожидали увидеть настоящий дворец!

Но я вот что тебе скажу: там было ужасно! Неустроенно и грязно! Когда я спросила, где туалет, меня отправили на улицу. Однако я не нашла там ни туалета, ни сарайчика, ни даже выгородки с занавеской. Выяснилось, что имелась в виду грязная яма, где все, что оставили до меня, лежало прямо перед глазами. Сейчас-то я могу над этим посмеяться, но тогда решила, что лучше потерплю. Вернувшись в свою комнату, я сидела там, пока не почувствовала, что скоро взорвусь. С лица текли слезы и пот. Честное слово! Вот сколько я протерпела, прежде чем снова выйти на улицу.

Внутри отель был ничем не лучше. Матрасы набивали чем попало: грязной соломой вперемешку с камешками, перьями и еще кое-чем, о чем я не стану тебе говорить. Чехлы сшили из тонкой ткани, которую никогда не поливали горячей водой, чтобы присадить нити. Вот поэтому насекомым и было так легко попасть внутрь матраса — словно в открытую дверь. А по ночам они выползали наружу, чтобы покормиться нашей кровью, пока мы спим. Честное слово! Я видела их на спине Вэнь Фу. И сказала:

— Эй, что это? Вот тут, похоже на маленькие красные точки!

Он протянул руку, чтобы коснуться их, потом как заорет:

— Ай-ай!

И давай скакать, стараясь их стряхнуть. А я старалась не смеяться.

Когда он наконец успокоился, я помогла ему избавиться от них. Так вот, под каждым насекомым было пятнышко крови, большее, чем само насекомое.

И Вэнь Фу закричал, что на мне тоже сидит одно, прямо на шее! Я тоже начала прыгать и кричать. Он засмеялся, показал, что он его уже снял, и раздавил в пальцах. Это оказался клоп! Фу, отвратительный запах!

На следующий день я узнала, что клопы кусали всех. За завтраком мы все шутливо жаловались Старине Мистеру Ма. А потом в комнату вошел Цзяго.

Он принес новости: японская армия вторглась в столицу, и теперь Нанкин полностью отрезан от нас.

Цзяго не знал, сопротивлялись ли горожане и, если нет, помиловали ли их, как обещали в листовках. Никто понятия не имел, что именно произошло.

Я вспомнила о Бетти и ее словах. Склонилась ли она перед японцами? Наверное, остальные тоже думали о чем-то в этом роде, хотя мы не делились друг с другом. Мы сидели молча. Никто больше не жаловался на плохие условия, даже в шутку.

После отъезда из Гуйяна мы стали подниматься по холмам. Мы с Хулань молча смотрели на дорогу. Даже смотреть на такой крутой склон было страшно: нам казалось, что мы вот-вот сорвемся и полетим вниз. Дорога становилась все уже, и каждый раз, когда колесо налетало на камень или попадало в яму, мы вскрикивали и нервно смеялись, прикрывая рты ладонями. Все подскакивали на собственных чемоданах и старались за что-нибудь держаться, чтобы не стереть себе филейную часть от постоянного ерзанья.

Иногда Старина Мистер Ма пускал меня к себе в кабину, потому что я была беременна. Он никогда не говорил, что причина именно в этом. Он вообще никому ничего не объяснял. Он просто смотрел на нас по утрам, когда было пора отправляться в путь, и кивал кому-нибудь из нас. Это означало, что избраннику можно сесть с ним вперед.

В дороге Старина Мистер Ма превращался в лидера группы, в нашего императора — от него зависели наши жизни, а переднее сиденье было подобно императорскому трону. На нем лежала подушка, и, если пассажир уставал, он мог вытянуть ноги, откинуться на спинку и уснуть. Совсем не то, что в кузове, где все боролись за каждый дюйм с чужими локтями и выпирающими коленками. На той горной дороге мы, после собственных жизней, больше всего дорожили шансом прокатиться на переднем сиденье. А все остальное, включая наш багаж, оказалось совершенно бесполезным.

Конечно же, у нас у всех были причины занять это сиденье, и мы с удовольствием их обсуждали за едой, когда знали, что Старина Мистер Ма нас слушает. Старик жаловался на артрит, другой пассажир чем-то заболел в Гуйяне — это было не заразно, но он все равно очень ослаб, третий несколько раз напоминал, какая он важная персона. Цзяго признался, что он — пилот высокого ранга, капитан, недавно получивший повышение. Хулань осыпала Старину Мистера Ма комплиментами за умелое вождение. А Вэнь Фу угощал его сигаретами и звал перекинуться в карты, причем Старина Мистер Ма почему-то все время выигрывал.

В дневное время горная дорога была забита, но не машинами. По дороге шли дети, тащившие на спинах тяжелые мешки с рисом, и мужчины рядом с повозками, запряженными быками, с товаром на продажу. Увидев нас, все прижимались к той стороне дороги, которая заканчивалась отвесной каменной стеной, и пропускали грузовик, не сводя с нас глаз, а позже оглядывались туда, откуда мы приехали.

— Скоро здесь будут японцы, — издевался над ними Вэнь Фу, и бедняги пугались.

— Они далеко? — спросил один старик.

— Не о чем беспокоиться! — прокричал в ответ Цзяго. — Он просто шутит. Никто сюда не идет.

Но люди вели себя так, словно его не слышат, и продолжали оглядываться на дорогу.

Однажды вечером Старина Мистер Ма просто прижал грузовик к обочине, остановил его и сказал, что мы не встречали местных уже несколько часов.

— Будем спать здесь, — сообщил он и улегся на своем переднем сиденье.

Приказ не обсуждался.

Ночью было так темно, что мы не могли определить, где заканчивается дорога и начинается гора или небо. Никто не отваживался отойти от грузовика. Вскоре мужчины сложили чемоданы, сделав из них стол, и стали играть в карты при свете лампы со свечой внутри.

У меня был уже большой живот, и я часто с болью ощущала, что мне пора облегчиться.

— Мне надо по-маленькому, — призналась я Хулань. — А тебе?

Она кивнула в ответ. И тогда я придумала замечательный план. Я взяла Хулань за руку и велела следовать за мной. Второй рукой я шарила по склону горы, и так мы отошли от мужчин, спрятавшись от них за склоном. Там мы и справили нужду.

Я очень изменилась с тех пор, как мы познакомились с Хулань в помывочной в Ханчжоу. Меня больше не смущали подобные ситуации.

Закончив свои дела, я поняла, что очень устала и еще не готова идти назад. Поэтому мы обе облокотились о гору и стали смотреть на небо. Несколько минут мы молчали, потому что под таким звездным небом слова были не нужны.

А потом Хулань произнесла:

— Мать как-то показала мне силуэты богов и богинь в ночном небе. Она сказала, что в зависимости от звездного цикла они выглядят по-разному. Иногда ты можешь увидеть лицо, а иногда — затылок.

Я никогда ничего подобного не слышала. Но кто знает, может, в ее семье или деревне действительно существовали такие поверья? Поэтому я просто спросила:

— Какие силуэты?

— Ой, я уже забыла, — грустно ответила она, и мы снова замолчали. Но спустя несколько минут тишины Хулань снова заговорила:

— По-моему, одну богиню звали Девушка-Змея. Вон, смотри, правда похоже на змею с двумя красивыми глазами наверху? А вон там, с большой туманностью посередине, кажется, Небесная Пастушка.

О, а эту историю я уже слышала.

— Нет, там Пастух и Ткачиха, — поправила я ее. — Одна из семи дочерей Кухонного бога.

— Может быть, а может, сестра Пастуха, — сказала она.

Я не стала спорить. Неважно, напутала Хулань или придумала, я слишком устала, чтобы выяснять. Я позволила мыслям отвлечься от разговора и скоро уже сама искала силуэты на звездном небе. Я нашла один, который назвала Разлученные Влюбленные Гуси, и другой — Лохматую Утопленницу.

Мы с Хулань принялись сочинять истории об этих созвездиях. Все они начинались со слов «давным-давно», а следом шло указание какого-нибудь воображаемого места из нашего детства: «в королевстве Дамы с лошадиной головой» или «на вершине небесной горы».

Я сейчас даже не вспомню эти истории. Они были очень глупыми, особенно у Хулань. Они у нее всегда заканчивались появлением героя, который женился на уродливом звере, а тот превращался в добрую и красивую принцессу. По-моему, в моих историях говорилось о важном уроке, усвоенном слишком поздно: например, не объедаться, или не разговаривать слишком громко, не гулять по ночам в одиночестве. В общем, героями у меня были люди, которые из-за своего упрямства покидали землю и оказывались на небе. И хотя я не помню, как выглядели те созвездия, в памяти сохранилось теплое ощущение дружбы, возникшее, когда мы вместе с Хулань глядели на звездное небо.

Все мы старались держаться за всё, до чего мог дотянуться наш разум: за выдуманные истории, за далекую звезду, которая внезапно становилась знакомой. Всё время путешествия мы искали в мире признаки счастья, покоя, который никогда никто не нарушит. Потому что больше нам нечего было искать.

Как-то мы увидели, как на спине пасущейся коровы сидит птица, и представили, что это верные друзья. А о худеньком деревенском мальчике, который с искренней улыбкой махал нам рукой, — он разительно отличался от парнишки у озера в Нанкине, — мы проговорили весь день. Он казался нам очень красивым и напоминал сразу нескольких племянников, которые в наших теперешних воспоминаниях всегда прекрасно себя вели.

А однажды мы ощутили нечто, что заставило нас забыть обо всех перенесенных страданиях и о неизвестности, ожидающей впереди.

Мы заночевали в деревне Двадцать Четыре Поворота. Она стояла в самом начале серпантинной дороги по горам. Наутро один местный житель сказал, что ехать по этой дороге надо сегодня, потому что завтра из деревни под названием Дыхание Небес на самом верху этого подъема будет спускаться другой армейский грузовик. И если мы встретимся с ним на пути наверх, то попадем в большую неприятность, потому что на этой дороге двум грузовикам не разминуться. Нам пришлось бы двигаться задним ходом, пока мы не найдем достаточно широкое место. Это было очень опасно, потому что любая, даже самая маленькая ошибка водителя стоила бы нам всем жизни.

— А сколько ли надо проехать, чтобы совершить все двадцать четыре поворота? — спросила я у того, кто дал совет.

В ответ он рассмеялся:

— На этой дороге их не двадцать четыре, молодая мисс. Их по двадцать четыре на каждый ли! Человек может вытерпеть сорок восемь ли по такой дороге, пока у него не закружится голова и желудок не вывернется наружу! Только смотрите, осторожнее с нашим призраком, Белой «Леди! Ей нравится утягивать людей с дороги, чтобы они выпили с ней десять тысяч чашек чая. Мы называем его чаем бессмертия. Сделаешь один глоток и не захочешь уходить из ее туманного дома. Может, и вообще забудешь, что тебе надо куда-то ехать!

Вот какое ужасное чувство юмора было у этого человека! Зачем нужны шутки, которые привлекают несчастье? И почему всем, кроме меня, было смешно, даже Хулань?!

Когда мы тронулись, над нашими головами висели тучи. Ветер пронзительно завывал, потом ненадолго смолкал. Мы кутались в одеяла потеплее. После первых двадцати четырех поворотов мы оказались внутри тех самых тонких туч, и ветер задул еще сильнее. Следующие двадцать четыре поворота привели нас в самый центр скопления облаков, которые становились все гуще и гуще. Внезапно весь мир стал белым, и водитель закричал, что почти ничего не видит перед собой. Грузовик остановился. Все, кроме меня, спрыгнули на землю со словами: «Как странно!»

Вэнь Фу спросил:

— Почему мы остановились? Разве вы не слышали, что сказал тот мужчина? Мы должны продолжать двигаться!

Я смотрела, как шевелится и превращается в темный провал рот моего мужа, когда он кричит на ветру. Остальных облачная вуаль сделала похожими на призраков, красивых, но пугающих. Ай-ай! Неужели мы уже умерли, и только я одна это понимаю? Я посмотрела вниз и не увидела дороги.

— Что с нами будет? — спросила я, но голос у меня почти исчез.

И снова мне почудилось, что мы все умерли. Я представила, как мой голос впитался в облако, уже насытившееся плачем и стенаниями других людей. А когда облако переполняется слезами, оно начинает изливать их вниз, на землю.

Но тут Хулань забралась обратно в кузов и споткнулась о чемодан. Тогда я сразу поняла, что мы еще живы, потому что ни один призрак не может быть таким неуклюжим.

— Все как в той истории, которую я тебе рассказывала, — про Небесную Пастушку. Вань, смотри, это разлилось молоко небесных коров!

А я сказала себе, что ни один настоящий призрак не станет нести такую чушь.

Она открыла свой чемодан, покопалась в нем и вытащила нечто, сильно напоминающее красную свадебную юбку. Что творится в ее голове? Потом она бросила ее Цзяго, который поймал юбку с совершенно спокойным лицом. Он распорядился, чтобы все немедленно вернулись в кузов.

Потом я поняла, что Хулань воспользовалась идеей, которая пришла мне в голову несколько ночей назад. Цзяго медленно шел, касаясь одной рукой склона горы, словно держась за этот мир, а во второй сжимая красную юбку, развевающуюся на ветру. Водитель видел его и мог ехать вперед за медленно идущим Цзяго. Грузовик тронулся и пополз, но мы хотя бы снова двигались. Спустя полчаса Цзяго вернулся в кузов, взмокший и вымотанный подъемом. Его место занял Вэнь Фу, потом другой пилот, пока дюйм за дюймом небеса над нами не стали светлеть, а облака — медленно таять. Мы больше не нуждались в свадебной юбке, чтобы видеть повороты дороги.

Мы продолжили поворачивать и подниматься, раз за разом взбираясь все выше, а потом выбрались из ветра и облаков. И все сначала тихо вскрикнули от удивления, затем вздохнули. Мы оказались в таком месте, о каких пишут в легендах и историях. Над нами было ясное небо, под ногами — облака. Все проблемы в мире тут же позабылись.

Весь остаток дня мы путешествовали по вершинам гор, над облаками. Мы были счастливы, как люди, которые умерли и превратились в богов: счастливых, здоровых, мудрых и добрых сердцем.

Мужчина, который заболел в Гуйяне, теперь говорил, что чувствует себя окрепшим, старик с артритом поднимал руки и заверял, что тоже испытывает большое облегчение.

— Это место похоже на волшебный источник, который я однажды видела, — сказала Хулань. — Здесь могут исцелиться любые болезни и раскрыться внутренние силы, о которых человек и не подозревал.

Я уже слышала от приятельницы эту глупую сказку в Ханчжоу, но сейчас она перестала казаться глупостью, и с Хулань все соглашались, не исключая меня саму.

И словно вторя ее словам, Вэнь Фу вдруг заговорил из такого потаенного уголка сердца, о существовании которого я и не подозревала:

— Это похоже на полет. Такое же ощущение радости. Вот смотришь вниз и видишь облака под ногами, это самое лучшее, что можно испытать. Иногда я специально ныряю вниз, в облака, потом снова взлетаю, к солнцу. Будто плаваю на волнах.

— Правда? И так всегда? — спросила я восторженным голосом.

— Правда. Всегда, — ответил он. — Иногда я так счастлив, что пою во весь голос.

Я засмеялась, а он начал петь. Это была смешная ариетта из оперы, которую он пел год назад, в деревне, когда я увидела его в первый раз. Я была удивлена тому, какой у него приятный голос. Он пел для меня, и его слышал весь мир.

Ты, наверное, догадываешься, что я чувствовала тогда, в тот день в горах. Я была счастлива. Тому, что нахожусь там, что у меня есть друзья, есть муж. Сердце мое наполнялось радостью, пока она его не переполнила. И я забыла, что мне придется покинуть это место.

Мы добрались до деревни, которая называлась Дыхание Богов. Мы все согласились сделать раннюю остановку и заночевать. Почему бы не растянуть удовольствие от пребывания в таком красивом месте?

Там мы увидели армейский грузовик, который прибыл с другой стороны. Он все еще стоял, готовясь проехать по той же дороге, по которой ехали мы. Почему бы нам было не рассказать людям в нем о волшебном пейзаже, который мы видели? Чтобы они знали, чего ожидать!

Мы торопливо спустились из кузова. Вэнь Фу приподнял меня и пошутил, что я теперь вешу как целых две жены, но я не обиделась.

Солдаты из второго грузовика сидели тихо и неподвижно. И мы поняли, что эти люди не услышат наших восторженных рассказов. Они сказали, что направляются в Чунцин, чтобы помочь со строительством новой столицы, — из-за того, что произошло со старой. И тогда мы узнали то, о чем не знали в Гуйяне: новости о Нанкине.

Кто знает, почему японцы не сдержали своих обещаний, данных в листовках? Может, кто-то из мирных жителей бросил в них камень или отказался им поклониться. И какая-нибудь старушка попыталась приструнить соседа: «Возьми себя в руки! Ты навлечешь на нас всех неприятности!»

— Они солгали, — сказал один из солдат, сидевших на земле. — Они насиловали старух, замужних женщин и маленьких девочек, беря их по очереди, снова и снова. Резали их ножами, когда насыщались, отрезали пальцы, чтобы забрать кольца, стреляли в маленьких сыновей, чтобы положить конец целым поколениям. Изнасиловали десять тысяч, зарезали двадцать или тридцать тысяч. Так много, что цифры оставались цифрами, а не превращались в людей.

Ужасные картины проплыли у меня перед глазами. Наша старая кухарка, и Бетти, и мальчик, бросавший камни в озеро… И все это творилось, пока мы путешествовали, переживая то плохие, то хорошие моменты, а я жаловалась на дорожные тяготы… Мне больше не угрожала опасность, но в сердце поселился такой страх, что я не знала, как с ним справиться.

— Я не верю! — сказала я тому солдату. — Это всего лишь слухи.

— Верь во что хочешь, — ответил он и сплюнул на землю.

Позже я узнала, что была права. То, что мы услышали от него, оказалось слухами. Потому что на самом деле пострадавших было больше, гораздо больше. Кто-то из официальных лиц позже сказал, что в общей сложности погибли около ста тысяч человек. Но откуда он мог знать точную цифру? Мыслимо ли сосчитать убитых, когда их так много? Они учли сгоревших в огне и сброшенных в реку? А что насчет тех бедняг, которых никто не замечал, даже когда они были живы?

Я попыталась это представить, а потом изо всех сил постаралась изгнать из своих мыслей. Я не могла считать то, что произошло в Нанкине, своей личной трагедией. Меня она не затронула. Я осталась жива.

Но долгие месяцы после этого ко мне приходили страшные сны, очень плохие сны. Мне снилось, что мы вернулись в Нанкин и рассказываем кухарке и Бетти о красотах, которые видели в Дыхании Богов, и о вкусных блюдах, которые попробовали в Гуйяне. А кухарка отвечает:

— Не обязательно было уезжать из Нанкина, чтобы все это увидеть и попробовать. Здесь есть все то же самое.

И ставит передо мной блюдо с белыми угрями, толстыми, как мои пальцы. Угри еще живы и стараются расползтись с моей тарелки.

Хелен как-то сказала, что здесь недавно открылся ресторан, где подают таких же угрей, жаренных с чесноком в очень горячем масле. Она хотела, чтобы мы сходили туда попробовать их, но я отказалась. Я больше не могу есть таких угрей. Мне больше не хочется их вкуса. Это как с сельдереем: я не могу его больше есть. Всю свою жизнь я любила сельдерей. А сейчас, стоит мне почувствовать его запах, я понимаю: нет. Только с сельдереем я не помню, что отбило у меня желание его есть. А с угрями — помню.

Не знаешь, почему так бывает? Почему некоторые воспоминания крутятся у тебя на кончике языка или селятся в запахах? Почему другие не изгнать из сердца?

14. ДУРНОЙ ГЛАЗ

А сейчас я расскажу тебе, как моя жизнь изменилась с тяжелой до невыносимой. И ты мне ответишь, что я сама во всем виновата.

К тому времени, как мы добрались до города Куньмин, я была уже на восьмом месяце. У меня вырос такой большой живот, что на каждой кочке, которую мы проезжали на грузовике, я боялась, что он лопнет. Спустившись с гор, водитель стал торопиться. Он быстро летел по прямым дорогам, и мне приходилось обхватывать живот руками, когда нас особенно сильно трясло.

— Эй! — крикнул ему Цзяго. — Если ты поедешь хоть немного быстрее, то доставишь нас всех прямиком в ад!

Старина Мистер Ма обернулся на звук его голоса.

— Еще быстрее? — прокричал он сквозь шум и улыбнулся.

Не успел Цзяго ему ответить, как двигатель взревел, и грузовик прибавил газу.

Но мы уже не обращали на это внимания, потому что всем не терпелось поскорее добраться до нового дома. Чтобы больше не забираться в кузов грузовика по утрам, не ездить по маленьким деревенькам и не питаться плохой пищей.

Была зима, но нам в лица дул теплый ветер. Нам казалось, что путешествие привело нас в совершенно другое время года, что здесь пора вечной весны.

Хулань повернулась ко мне:

— Смотри! Куньмин, кажется, очень красивое место: зеленые холмы и прозрачные воды! И небо тоже высокое.

Правда, мы тогда еще не знали, что добрались только до пригорода. Чем ближе мы подъезжали к самому городу, тем меньше оставалось природной красоты.

Грузовик сбавил ход, и водителю приходилось все время подавать гудки. По дороге шли сотни усталых людей с пожитками.

— На обочину! Уступите дорогу! — стал кричать Вэнь Фу. А когда его приказам не подчинились, он бросил: — Лоуи!

Этим словом он жестоко оскорбил прохожих, уподобив их сверчкам и муравьям, назвав ничтожествами.

Повсюду виднелись рабочие, выкапывавшие из дороги камни и бросавшие их в тачки. Мы обогнали один за другим несколько армейских грузовиков, таких же, как наш. Вэнь Фу взмахами приветствовал людей в каждом из них, показывая на себя и гордо объявляя:

— Военно-воздушные силы, Ханчжоу, второй выпуск!

И вот мы въехали в город, который оказался очень большим, гораздо больше, чем я представляла, с улицами, забитыми повозками и огромным количеством людей. Мы проехали мимо железнодорожной станции, по широкой улице с серыми зданиями, не старыми, но и не современными. Улицы становились все уже, все извилистее, и на них появлялось все больше народу, повозок и велосипедов. Водитель гудел каждые несколько секунд. В воздухе повис неприятный запах. У меня разболелась голова. Я обратила внимание на прижавшиеся друг к другу дома из саманного кирпича. Некоторые были чистыми и свежевыбеленны-ми, а другие так обветшали, что удивляло, как они вообще еще не рухнули. Многие из встречавшихся нам на улицах были явно не китайцами, а представителями разных племен, спустившихся с гор. Они не носили широких блуз и штанов бедных юньнанцев, или длинных кафтанов торговцев, или западных рубашек с брюками, как образованные люди. Нет, они были одеты в разноцветные юбки, кофты с яркими лентами на рукавах, шарфы, тюрбанами намотанные на головы, или шляпы, походившие на туго надетые на головы соломенные миски.

И все эти люди, независимо от народности, смотрели на нас с мрачными лицами. Они безмолвно и внимательно вглядывались в нас и в знаки войны, которые мы принесли на плечах. Она была уже рядом, у их порога, и город, проживший века в полной тишине, понемногу наполнялся шумом.

Нам пришлось заселиться в отель, пока вооруженные силы подыскивали нам жилье. Через несколько дней мы и Хулань с мужем наконец въехали в двухэтажный дом между Северными и Восточными воротами. Вместе с нами там жила еще одна пара, с которой мы познакомились уже на месте.

Женщина была старше нас с Хулань и ужасно любила покомандовать. Ее муж служил в военно-воздушных силах, только не пилотом. Он был кем-то вроде инспектора, который занимался не только самолетами, но и всеми видами транспорта — автомобильного, железнодорожного, и даже мостами.

Когда мы впервые увидели наш дом, Хулань сказала:

— Ты только посмотри на его недовольное деревянное лицо. Эти два больших окна — как два глаза.

На нашей улице все дома выглядели одинаково: двух- или трехэтажные деревянные здания, которые мы называли янфан, тр есть «на иностранный манер».

Перед входом не было садика, да и вообще никакого пространства, чтобы отделить дом от улицы. Ты просто спускаешься по трем ступеням, и — раз! — оказываешься в толпе на тротуаре. Но с обратной стороны возле дома располагался небольшой участок. Его нельзя было назвать приятным местом, куда можно пригласить друзей. Так, бетон и земля, да несколько кустов, раскиданных без какого-либо порядка. С краю, возле забора, находились колонка с водой и длинная ванна для стирки, да было натянуто несколько веревок для сушки. Рядом стоял большой каменный жернов для перемалывания риса и кунжута. В задней части забора была калитка, ведущая в аллею, достаточно широкую, чтобы сборщики нечистот могли прокатить свою тележку. Если пойти по этой аллее, а потом свернуть налево, выйдешь на небольшое городское озеро. Мне говорили, что озеро красиво. Может, раньше так и было, но когда я его увидела, городские нищие в нем мылись, стирали одежду и делали кое-что еще, о чем даже говорить не хочется.

Как я сказала, снаружи наш дом выглядел непривычно, но внутри был полностью китайским, по устройству и по ощущению. На первом этаже у нас имелось две большие общие комнаты. В одной — большая кухня с двумя топившимися углем глиняными печами, оборудованными множеством конфорок для готовки, и раковиной со сливом, но водопроводной воды не было. Воду нам носили слуги. Так было принято в Китае. Кухарка и ее помощница шли во двор, качали воду в большие тяжелые ведра и таскали их на кухню. Кажется, эти ведра приходилось носить и на второй этаж, я уже не помню. Знаешь, когда тебе не приходится заниматься какими-то вещами, то даже не задумываешься, как с ними справляется кто-то другой. Каждое утро у меня было достаточно чистой горячей воды для умывания и омовения верхней части тела, а каждый вечер — для омовения снизу. С таким большим животом я не могла мыться сразу целиком. И каждый день слуга должен был опустошать тазы и ванны, так же как и ночные вазы, так что их выносили прямо в переулок и там же мыли.

Вторая просторная комната на первом этаже служила столовой и гостиной. Там стояли большой стол, множество стульев, два дешевых дивана и старый граммофон, который Вэнь Фу раздобыл вскоре после того, как мы приехали сюда, — заводной, но это не значило, что в городе нет электричества. Просто шла война, и нам было негде взять модель поновее. Многие люди действительно жили в старых домах без электричества, но у нас, как и везде на нашей улице, электричество было на обоих этажах. Когда город погружался во тьму и наступала тишина, мы включали радио, лампы, вентилятор и играли в маджонг.

Мы всегда стремились добавить в свою жизнь хоть капельку радости. Нам нравилось представлять себя жителями Берлина. Мы слышали, что это очень странное место, где люди не думают о войне. Они лишь развлекаются и ищут удовольствий, играют в азартные игры, ходят по ресторанам и ночным клубам. Вот и нам хотелось вести такую жизнь. Ну да, конечно, это было в Берлине. А мы жили в Куньмине. Поэтому, когда мы уставали слушать шипящую музыку с граммофона, по радио заканчивались передачи, темы для сплетен исчерпывались, а пальцы уставали от костей маджонга, что нам оставалось делать? В ночной клуб мы пойти не могли, поэтому просто отправлялись спать.

Поскольку Цзяго был капитаном, им с Хулань досталась лучшая часть дома — где большие комнаты на первом этаже. Всем остальным выделили спальни на втором, что доставляло мне серьезные неудобства. У меня был такой большой живот, что я не видела ног. Когда я поднималась по лестнице, то спуститься могла, только очень аккуратно переставляя ноги.

Поначалу мы с Вэнь Фу получили самые худшие комнаты, выходящие окнами на несчастливую сторону. Мы могли развернуть кровать в правильном направлении, лишь прижав ее к дверцам шкафа и перегородив вход. Но как бы мы там жили?

Нам достались эти комнаты только потому, что жена инспектора уже выбрала лучшие помещения на втором этаже для себя, утверждая, что положение у ее мужа выше, чем у моего. Так и было, но она все равно поступила неучтиво. Эта женщина могла бы предложить мне: «Вот, выбирай!» И тогда я бы сама выбрала худшие, по меньшей мере, одну из них точно. Зато это позволило бы ей проявить щедрость, а мне — не чувствовать себя наказанной.

Первая неделя в том доме была ужасной. Мне там очень не нравилось. И мне очень не нравилась жена инспектора, особенно то, как она играла в маджонг. Она высоко выгибала брови и говорила: «Пфф!» каждый раз, когда выкидывала на стол очередную кость. К тому же каждую ночь нам приходилось слушать, как супруги ссорятся в спальне.

Сначала раздавался его низкий голос, а потом ее — визгливый. Потом женщина начинала рыдать, и Вэнь Фу брал ботинок и швырял его в стену. Но этого хватало лишь на пять минут тишины, и они снова принимались за свое.

Спустя три ночи мой муж высказал свое недовольство этой женщине. А Хулань стала жаловаться на стук ботинка:

— Прямо как бомба какая-то! Чуть нас до смерти не напугал!

Слово за слово, и все принялись предъявлять друг другу претензии. Все так разругались, что перестали друг с другом разговаривать. Совсем! По вечерам, когда заканчивались радиопередачи, мы не собирались в общих комнатах. Мы расходились по спальням, и в доме воцарялась такая тишина, что было слышно, как летают мухи над крышей.

Но так мы провели всего несколько дней. Инспектор отправился оценивать ремонт Бирманской дороги. Позже нам рассказали, что тамошние комары опаснее японцев. Малярия сожгла его мозг всего за четыре дня, он умер страшной смертью, и нам пришлось долго слушать рыдания его жены.

Конечно, теперь мы ей ничего не говорили, и Вэнь Фу не швырялся ботинками. Мы все обращались с ней бережно, и к тому времени, как ей пришла пора уезжать, даже думали, что подружились с ней на всю жизнь. Хотя сейчас я даже имени ее не вспомню, Лу или Лоу, что-то в этом роде.

В общем, когда она уехала, я заняла их комнаты. Разумеется, мне пришлось заплатить за это дополнительно, из приданого. Пинат прислала мне денег с моего счета, и тогда я узнала, что она в тот раз успела отправить мне деньги в Нанкин. Тех денег я больше не видела.

Мне за многое приходилось платить. Вооруженные силы больше не могли предоставлять нам слуг. Даже у Хулань, жены капитана, их не было. Поэтому я сама наняла кухарку, старую вдову, и горничную, молодую девушку. И еще платила за маленькую комнатку рядом с кухней, где они жили.

Ты бы видела лицо Хулань, когда моя горничная стирала наше белье или мыла наши ночные вазы. К тому времени она очень изменилась и перестала быть простой деревенской девушкой, благодарной судьбе за то, что вышла замуж за армейского капитана. Знаешь, что я думаю? Когда Цзяго получил повышение, Хулань решила, что и она преуспела в жизни. То есть она считала себя куда важнее, чем я, и очень злилась, что я могу позволить себе прислугу, а она — нет.

Разумеется, мои помощницы делали много и для Хулань тоже. Они убирали общие комнаты, носили для всех воду от колонки, для чая и мытья.

Но Хулань не проявляла благодарности. Наоборот, она ходила и искала грязные пятна, чтобы сказать:

— Эй! Посмотри сюда!

А когда я приглашала ее с Цзяго на ужин, она очень много ела, а потом роняла:

— Очень хорошо, только, кажется, мясо передержано.

А в следующий раз говорила:

— Да, хорошо, только мясо недожарили.

Так что как бы я ни старалась, что бы для нее ни делала, она все время была недовольна, пока я не стала такой же несчастной, как она.

К девятому месяцу в моем животе хватило бы места на двоих детей. Но ребенок пока не желал рождаться. Я не особенно беспокоилась, потому что чувствовала, как он двигается, разворачивается и пинает меня. Ребенок шевелился, когда мне снились сны, и мне казалось, что я гуляю. Он откликался, когда я пела или видела на рынке овощ, который мне хотелось бы съесть. У нас с ним были одни и те же мысли.

Каждый день я шила детские одеяла или вязала свитера с крошечными рукавчиками. Помню, однажды, когда я шила, ребенок принялся рьяно пинаться. И я представила, как этот сильный малыш будет бегать по этой лестнице с той же резвостью, с которой перебирает сейчас ногами внутри меня.

— Выходи, мое маленькое сокровище! — позвала я. — Мама тебя зовет.

И в этот самый момент ребенок дернул ножкой особенно сильно, и я выронила ножницы. Они упали остриями вниз и так и воткнулись в пол, будто маленький солдат, ожидающий приказов. Сначала я рассмеялась, но потом почувствовала что-то странное. Как только ножницы упали, ребенок замер.

Я попыталась вытащить их из пола, но из-за живота не сумела наклониться. И тогда я вспомнила, что Старая тетушка говорила, что нельзя ронять ножницы, что это приносит несчастье. Я уже не помнила, как она это объясняла, только связанные с той приметой истории: одна женщина утратила остроту ума, вторая — волосы с головы за одну ночь, у третьей сын выколол себе глаз веткой, и мать от горя выколола собственные глаза той же веткой.

Что же я наделала, уронив эти ножницы! Я позвала служанку и велела выбросить их в озеро. Но в тот вечер ребенок больше не двигался. Я пела, гуляла по дому, но он не реагировал. На следующий день я отправилась в госпиталь, и доктор сказал, что необходимо устроить срочные роды. Но было уже поздно. Хулань находилась там со мной. После того как доктор ушел, она сообщила, что ребенок оказался очень крупным, может, больше десяти фунтов. Но зачем мне было знать, сколько весил мой ребенок? Хулань словно рассказывала, сколько рыбы выловили из моря! Я родила девочку, которая не сделала ни единого вдоха, не пролила ни одной слезинки.

— Ну, это хотя бы был не мальчик, — сказал Вэнь Фу и похлопал меня по руке.

Не знаю почему, но тогда я попросила медсестру принести мне ребенка. Хулань и Вэнь Фу уставились на меня во все глаза.

— Я хочу увидеть ее, чтобы дать ей имя, — твердо сказала я.

Они переглянулись. Я вздохнула.

— Я просто стараюсь поступить разумно. Надо отправить малышку на небо, дав ей имя. Она там вырастет, и когда мы сами окажемся на небесах, то сумеем ее позвать и, может, попросить позаботиться, о нас в следующей жизни.

— Да, это разумно, — согласилась Хулань.

Потом они с Вэнь Фу вышли. Наверняка они думали, что я стану оплакивать ребенка, и просто не хотели стыдиться за меня, наблюдая за этим.

Когда медсестра ее принесла, я даже не встала, чтобы посмотреть. Я лежала в кровати, не повернув головы. Мне хотелось запомнить ее живой, и я стала думать о том, как мы вместе с ней танцевали, как она реагировала, когда я с ней говорила. И только потом я смогла заставить себя на нее посмотреть.

Она действительно была большой. И так много волос… Уши, прямо как у меня. Крохотный ротик. Но кожа — цвета камня. Маленькие ручки были сжаты в два тугих кулачка. И только попытавшись расправить пальчики, я начала плакать. Если бы моя девочка родилась в Шанхае! Если бы не было войны! Если бы только я не уронила эти ножницы!..

Но мне удалось быстро отогнать от себя грустные мысли и снова стать сильной. Люди в деревнях голодали и погибали в боях. Люди вообще часто умирают, просто так. Поэтому когда умирал младенец, его родители могли утешаться мыслью, что это хотя бы позволило ему избежать страданий.

На следующий день мы поехали к подножию Западных холмов, которые называли Спящими Красавицами. Холмы действительно походили на девушек, спящих на боку. Там мы ее и похоронили. Я сказала всего несколько слов:

— Она была хорошим ребенком. Никогда не плакала.

И там я дала ей имя в честь одного из озер Нанкина — Мочу, Беспечальная. Потому что она никогда не печалилась.

Долго я не прикасалась к ножницам, хотя и с трудом отказалась от шитья и вязания. Как я и говорила, в Куньмине было нечем заняться и не на что смотреть, особенно днем. И некому сказать, что тебе скучно, и позвать кого-нибудь в кино. Оставалось только маяться. Поэтому так уж вышло, что спустя много пустых серых дней я купила новые ножницы и опять начала шить.

Хулань как-то сказала мне:

— Я слышала, что в Юньнани делают лучшие ножницы, острые и крепкие. И это действительно так, я нашла такие пару недель назад.

Она сказала, что многие торговцы продают тут ножницы, но самые лучшие можно найти в маленьком магазинчике на одной из улиц, отходящих от рынка, в старой части города. Там ножницы лучшего качества и стоят дешево. Она сказала, что вывески у этого магазина нет, но его несложно найти.

— Иди на север по пешеходному мосту к озеру, — сказала она. — Ищи старика, торгующего супом. Как найдешь, поворачивай от него к прилавку с вяленой рыбой. Продолжай идти, пока не увидишь девушку с корзинами, наполненными старой обувью иностранцев. Оттуда снова поворачивай, там только один поворот, и иди, пока не дойдешь до изгиба дороги. Там дома получше, с побелкой, на некоторых вывески. Так вот, ищи место, где торгуют большими кусками соли. Оттуда иди в противоположную сторону, и через пять минут выйдешь на рынок. Девушка с ножницами будет сидеть прямо на улице, за столом.

Разумеется, я заблудилась. Кто бы не заблудился по такому рассказу? Старой части города более тысячи лет, и, бродя по тем улочкам, я думала, что за это время они ничуть не изменились. Улицы вились, пересекались и заканчивались неожиданными тупиками. Некоторые, странно изломанные, были вымощены грубым камнем, стершимся от времени и множества людских подошв. По обе стороны на них теснились маленькие домишки, отчего улочки казались еще уже. Эти улицы еще ни разу не видели автомобиля.

Заблудившись, я почти час бродила по очень неприятным местам. Хоть на мне и было простое платье, женщины рассматривали меня и показывали пальцем на мои туфли. Маленькие дети бежали следом, крича: «Кушать! Кушать!», и тянули ко мне ладони. Я озиралась в поисках кого-нибудь, к кому можно обратиться за помощью, но на меня смотрели только пустые лица без малейшей искры дружелюбия.

Так я шла, с детьми, следующими за мной по пятам, мимо окон с отвратительными запахами несвежей еды. Я видела в дверях одного из домов нагую по пояс женщину, кормившую ребенка. На скамье сидел старик, который, завидев меня, стал смеяться, а потом зашелся кашлем. Он так им давился, что я подумала, что он умрет прямо там. У меня ныло горло от попыток сдержать слезы.

Наконец я добралась до полной людей улицы пошире. Она привела меня к рынку. Вокруг столпилось столько детей, что я не могла больше сделать ни шагу. Тогда я сунула руку в кошелек, вытащила несколько монет и осыпала ими попрошаек. Они взвизгнули и бросились на землю, борясь за небогатую добычу.

Я решила спросить, как найти велотакси, чтобы добраться домой, и подошла к молодой босоногой женщине с грязным лицом и густыми неаккуратными косинами. Она сидела за бамбуковым столом. Не успев задать вопрос, я увидела, что перед ней лежат ножницы. Правда! Бывает же так, что иногда тебе кажется, что жизнь играет с тобой злую шутку? И что иногда ты с большим трудом добиваешься чего-то, что оказывается тебе совсем не нужным?

Ножницы лежали аккуратными рядами на выцветшем красном лоскуте. Всего двух типов, но самых разных размеров, от крохотных до огромных. Первые были очень простыми: острые лезвия, но никаких украшений на ручках. Вторые — довольно красивыми, в форме журавля. Такие вещи скорее увидишь в дорогом магазине в Шанхае, и я очень удивилась, найдя их здесь. Лезвия были тонкими и изогнутыми, походившими на длинный клюв. В месте пересечения лезвия скреплялись гвоздиком, напоминавшим птичий глаз. А две петли, в которые вставлялись пальцы, напоминали крылья.

И как мастеру удалось их сделать совершенно одинаковыми? Я взяла одни ножницы в руку, открыла и закрыла клюв птицы. Казалось, что журавль говорил и летел одновременно. Как умно и красиво!

— Кто сделал эти ножницы? — спросила я женщину.

— Их делают только члены нашего клана, — ответила она и улыбнулась.

И тогда я увидела, что у нее нет передних зубов. За одно мгновение девушка превратилась в настоящую старуху.

Я взяла ножницы побольше, и продавщица протянула мне кусок какой-то грязной тряпки, предлагая испробовать остроту лезвий.

В дверях позади нее появился маленький мальчик, совершенно голый.

— Мам! — заплакал он.

— Подожди! — шикнула на него мать. — Не видишь, у меня очень важная гостья.

Ребенок вернулся в дом.

— Я не просто хвастаюсь, — заговорила она, шепелявя. — Попробуйте ножницы везде в этом городе и увидите, что они далеко не настолько же остры. Это потому, что наш род занимался изготовлением ножниц многие тысячи лет, десятки тысяч, может быть. Вот, попробуйте эти. Качество превосходное.

И она снова протянула мне кусок тряпки. Ножницы действительно легко разрезали ткань.

— Это мастерство течет в жилах каждого из нашей семьи, — сказала женщина и пошевелила пальцами. — Мы передаем его из поколения в поколение, через кровь и с помощью обучения. Младших сначала учат делать иглы с большими ушками, и только потом ножницы.

— Сколько? — спросила я, держа красивые ножницы.

— А сколько, по-вашему, они стоят? — спросила она, потом закрыла рот, посмотрела прямо мне в глаза и добавила: — Сколько могут стоить такие хорошие ножницы? Из крепкого, лучшего металла, американской стали?

Женщина, наверное, приняла меня за дурочку.

— Как могут они быть сделаны из американской стали? — спросила я. — Здесь же нет американских заводов.

— Мы берем металл к западу от города, на дне обрыва возле Бирманской дороги. Время от времени там переворачиваются американские грузовики. Бабах! Летят целую тысячу футов! Их просто оставляют там, на дне. Мальчики из особых семей спускаются туда на веревках и поднимают тела и грузы, если они не совсем разбились. Остальное разрешают забрать нам. Десять семей делят между собой «улов». Две семьи забирают себе все деревянное, две других — все резиновое. Мы делим металл с остальными. Свою часть мы плавим и делаем из нее ножницы. — Женщина горделиво улыбалась.

Какой ужас! Они делают ножницы из превратившихся в призраки иностранных грузовиков! Я уже собиралась вернуть те, что держала, на подстилку, когда она сказала:

— Как насчет четырех юаней? Это моя последняя цена.

Я покачала головой. Да нет, на американские деньги это было всего два доллара. Но я думала: «Зачем столько платить за такие несчастливые ножницы?»

— Ладно, три юаня, только не говорите мужу. Все, последняя цена.

Я снова покачала головой. Женщина подумала, что я сбиваю цену, и вздохнула:

— Если они вам нравятся, то вам надо лишь сказать, сколько вы за них дадите. Ладно. Пусть будет два пятьдесят, только никому не говорите. Поверить не могу, как задешево отдаю. Два с половиной юаня.

Тогда я подумала: «Ну что страшного может случиться?» Два с половиной юаня — цена действительно хорошая. Где еще я найду такие ножницы? Так что я открыла сумку и вложила в ее руку деньги.

— Придете в следующий раз, не обещаю, что цена будет той же, — сказала женщина и засмеялась.

Я уже наклонилась, чтобы взять свои замечательные ножницы, в душе поздравляя себя с хорошей сделкой и с умением торговаться, как вдруг сумка соскочила у меня с плеча и упала на угол хлипкого столика. Стол подпрыгнул и обрушился на землю, вместе со всеми сорока ножницами!

Я смотрела на их раскрытые клювы и думала, что сейчас из них изливаются все накопленные ими несчастья.

— Ай, как плохо! — воскликнула я. — Как же я так могла?

— Никаких проблем! Никакого убытка! — воскликнула женщина.

Она присела и стала собирать упавшие ножницы, но я уже бежала домой.

— Подождите! Подождите! — слышала я ее голос. — Ваши ножницы! Вы их забыли!

Я шла очень быстро и, не задумываясь, нырнула в страшные изогнутые улочки. Они были точно такими же, как на пути к рынку, но не выглядели знакомыми. Мне казалось, что я иду как в ночном кошмаре, не понимая, где нахожусь и куда направляюсь. И что если я остановлюсь, то меня догонит что-то страшное.

Как видишь, я заключила плохую сделку — будто с самим дьяволом. И ради чего? Как оказалось, такие ножницы-птицы можно было купить у кого угодно, и даже дешевле. Их делали самые разные люди, и не только в Китае. Вот совсем недавно я видела их в «Стандарт Файв энд Тен»[14]. Да, можешь себе представить? Конечно, я их не купила.

Если ты думаешь, что все это предрассудки, то скажи: почему я обронила все ножницы в тот день?

И почему сразу после этого произошло нечто ужасное?

Об этом мне рассказала Хулань. Она ждала меня дома. Увидев меня, она вскочила, прижала руки ко рту и сказала, чтобы я скорее ехала в госпиталь.

— Произошел несчастный случай! — закричала она. — Вэнь Фу серьезно ранен. Может, даже умирает.

Я вскрикнула от страха.

— Что случилось?

В следующую минуту мы обе выбежали из дверей и бросились в машину вооруженных сил, ожидавшую нас у входа. Она повезла нас в госпиталь.

По дороге Хулань говорила:

Он вел армейский джип, ехал в сторону холмов Спящие Красавицы. Но у джипа отлетело колесо, он перевернулся и выбросил водителя на землю.

— Ай-ай! — заплакала я. — Это я виновата!

— Не смей так говорить! отругала меня она. — Как ты можешь быть в этом виновата?

Потом Хулань сказала, что Цзяго распорядился отправить Вэнь Фу во Французский христианский госпиталь, которым управляли китайские и иностранные монахини. Захудалый местный госпиталь был полон людей, страдающих от заразных болезней, которыми мой муж еще не болел. Какой все-таки хороший человек Цзяго!

Еще в больничном коридоре я слышала стоны и крики Вэнь Фу. Такие звуки мог издавать под пытками человек, который уже расстался с рассудком. А потом я увидела его. Забинтованная макушка, опухшее фиолетовое лицо. Стыдно признаться, но я бы не узнала его, если бы мне не сказали, что это он. Я всматривалась в его лицо, стараясь угадать знакомые глаза, нос и подбородок. Потом я подумала, что это, наверное, ошибка. Может, это не мой муж?

— Вэнь Фу? — позвала я.

— Он вас не слышит, — ответил доктор. — У него серьезная травма головы. Когда его сюда привезли, он уже был мертв, умер от шока. Но я сделал ему укол адреналина, и его сердце снова забилось.

Конечно, я поблагодарила доктора за спасение жизни мужа.

Потом снова повернулась к Вэнь Фу, продолжая тихо звать его по имени. И вдруг у него открылся один глаз! Я вскрикнула от страха. Глаз был большим, темным в середине, и желтым с кровью вокруг. Мой муж походил на монстра.

Спустя несколько дней, когда стало точно известно, что Вэнь Фу будет жить, Цзяго приехал в госпиталь и сказал:

— Уэй-Уэй, дорогая, я принес плохое известие.

Я выслушала его, не меняясь в лице и не заплакав. Цзяго пояснил, что ему, возможно, придется уволить Вэнь Фу из вооруженных сил и даже посадить его в тюрьму. Он сказал, что мой муж взял джип без разрешения, подкупив армейского водителя, который уже наказан. И авария произошла не потому, что у машины отвалилось колесо. Вэнь Фу несся на слишком большой скорости и почти врезался в грузовик, двигавшийся по встречной полосе, резко выкрутил руль и перевернулся. А потом я услышала, как Цзяго говорит о девушке. Кто знает, что за девушка оказалась с ним в джипе? Она погибла, раздавленная упавшим сверху автомобилем.

Тогда я впервые узнала, что мой муж встречался с другими женщинами, хотя потом оказалось, что эта не была первой. Но в тот день мне не хотелось в это верить. Может, Вэнь Фу ехал к Спящим Красавицам, чтобы навестить могилу дочери. Может, та девушка села к нему в джип, чтобы показать дорогу. Может, мой муж подвозил ее из жалости. Может, между ними вообще ничего не было. Может, она просто стояла на холме, когда произошла эта авария, и потому попала под отлетевшую машину.

Разумеется, ни одно из этих оправданий не выдерживало никакой критики. И я хорошо представляла себе, как Вэнь Фу едет по извилистой дороге и целует девушку, похожую на Пинат. Как поет ей ариетту, и они смеются, и как он поднимается на холм и спускается, словно ныряя в облака.

Эти мысли не шли у меня из головы и когда я пришла к мужу на следующий день. Отек на его лице уже спал. Он дремал, и мне хотелось растормошить его, чтобы спросить:

— Зачем ты это сделал? Теперь ты сядешь в тюрьму, и всех нас ожидают несчастья!

Но стоило мне об этом подумать, как он застонал, издав ужасающий звук, растерзавший мое сердце. Поэтому я утерла пот с его лба и простила его еще до того, как у него появился шанс попросить прощения.

Проснувшись наконец, Вэнь Фу был слабым, капризным и недовольным всем на свете. Его мучила боль, у него затек кровью глаз, доктора, по его мнению, вечно опаздывали, медсестры обращались с ним дурно, ему не нравились еда и слишком жесткая кровать. Вэнь Фу все пытались утешить. В то время я еще не думала, что эта авария могла как-то его изменить. Он страдал, оттого и капризничал.

Но потом к нему начали возвращаться силы, и он стал злым и безудержным. Он швырялся едой в медсестер и называл их шлюхами дьявола. Он обвинял докторов в тупости и говорил, что их нельзя подпускать даже к дохлым собакам. Он метнул судно во врача, который спас его жизнь. Он не желал принимать лекарство, и когда четверо медсестер пытались его удержать, высвободил руку и ударил одну из них так, что она чуть не лишилась зубов.

Однажды Вэнь Фу схватил медсестру за грудь, и на следующий день к нему приставили пожилую сестру. Он цапнул за грудь и ее тоже — ему было все равно!

Вскоре никто не хотел за ним присматривать. Это был и мой позор тоже. С одной стороны, он поправлялся, с другой, ему становилось хуже. Доктора говорили, что мой муж слишком слаб, чтобы его выписывать, и все еще не видит одним глазом. Тогда было решено привязать его за руки и за ноги к кровати, а мне велели убедить его взяться за ум.

Каждый день мне приходилось слушать, как он умоляет развязать его, забраться к нему в постель или раздеться. И когда я не подчинялась, он кричал на меня в полный голос, ругая и обвиняя в том, что я спала с другими пилотами. Он орал так громко, что слышали все, кто был в коридоре.

Я изо всех сил старалась удержать в сердце сочувствие к Вэнь Фу, но в глубине души не забывала, что вскоре он отправится в тюрьму. Я уже представляла себе спокойную жизнь, которая начнется у меня, когда мне не придется больше о нем заботиться.

Но в тюрьму он не сел. Цзяго не стал выдвигать против него обвинений. Оказалось, это Хулань его убедила не делать этого. Потом она объяснила, что сделала это ради меня:

— Я только сказала, что, наказывая мужа, он накажет и жену. Больше ничего.

Я долго ее благодарила: мне, дескать, очень стыдно, что ей пришлось приложить столько усилий, чтобы спасти меня и мужа от такой беды.

— Да я ничего не сделала, и Цзяго не сделал ничего, — сказала она. — А тебе надо забыть, что вообще что-то было.

Когда она так сказала, я поняла, что уж она-то ни о чем не забудет и что теперь я перед ней в долгу, который в свое время мне придется возвращать.

Конечно же, Хулань не знала, что натворила своим вмешательством и как я сожалею об этой ее услуге. И, несмотря на боль, я должна была проявлять благодарность. Это напомнило мне, как однажды в детстве Старая тетушка спросила, какая курица в нашем дворе нравится мне больше всего. Я выбрала ту, что ела у меня с руки, и тетушка приготовила ее в тот же вечер.

В общем, я раз за разом демонстрировала свою благодарность Хулань. Я заказывала кухарке ее любимые блюда и просила приготовить их так, как нравилось ей. Например, овощи держались на пару до тех пор, пока не теряли форму и вкус. Хулань ничего не говорила, и правильно: ни к чему было привлекать внимание к тому, что между нами происходило. Я велела горничной хорошенько убрать в комнатах Хулань и Цзяго, и опять она ничего не сказала. А несколько дней спустя я отдала Хулань большой отрез очень хорошей ткани, сказав, что мне не подходит ее цвет.

Конечно же, я слукавила. Эту ткань, бешено дорогую, замечательного персикового цвета, я выбрала за то, что она удачно оттеняла мою кожу. Отыскать нечто такое во время войны было почти невозможно.

— Мне этот цвет идет не больше твоего. — Хулань хмурилась, но ее рука уже поглаживала отрез.

— Бери, бери, — говорила я. — У меня теперь нет времени шить, раз мне придется ухаживать за мужем.

И Хулань приняла подарок без дальнейших протестов. Она знала, как ужасен мой брак, и позволила прикрыть этот факт несколькими ярдами прекрасной ткани.

Когда мой муж вернулся домой, я приготовила для него спальню. Он еще не окреп настолько, чтобы вставать с постели, поэтому я наняла медсестру, которая ухаживала бы за ним, делала ему перевязки, носила еду и выслушивала его жалобы. Эта медсестра проработала только один день. Следующая — не больше двух. В итоге мне пришлось ухаживать за ним самой.

Цзяго и Хулань навещали его каждый день, что было нетрудно, раз мы жили в одном доме. Однажды к нам пришли три пилота. Я отвела их к мужу, и они обращались с ним как с героем, говорили, что как только Вэнь Фу вернется в строй, Китай сможет быть уверен в скорой победе.

Все знали, что он никогда больше не станет летать. Какой из него летчик с одним глазом? Но все равно со стороны пилотов было очень любезно говорить моему мужу такие вещи, а Вэнь Фу очень радовался, слушая их.

Они были так вежливы, что я пригласила их поужинать с нами, думая, что Вэнь Фу этого бы хотел. Ему всегда нравилось проявлять свою щедрость таким образом. И он действительно сказал:

— Останьтесь, пожалуйста, останьтесь. Моя жена прекрасно готовит.

По-моему, он вспомнил те прекрасные ужины, которые мы устраивали в Янчжоу, когда я лепила по тысяче пельменей. Пилоты согласились, а я пошла вниз, чтобы велеть кухарке принести свежезабитую курицу.

После ужина пилоты, Хулань, Цзяго и я остались за столом, продолжая разговаривать, пока служанки убирали. Сначала мы старались говорить тихо, чтобы не разбудить Вэнь Фу. Я помню, что сначала мы торжественно обсудили близкую победу, — да, никто из нас не сомневался, что Китай скоро выиграет войну и что сейчас дело только в нехватке припасов.

Один из пилотов рассказал, что правительство заключило контракт на покупку американских самолетов, которые привезут из Индии, и что этих самолетов очень много, может, тысяча. Достаточно, чтобы сравнять количество боевых машин с Японией. Другой говорил, что в разных частях Китая возводят авиастроительные заводы — возможно, один появится даже в Кунмине. И мы все согласились, что так лучше всего. Самолеты надо строить самим, чтобы быть уверенными, что они надежно сделаны, а не принесут уйму проблем, как старые русские или новые итальянские машины. Китайские бомбардировщики и истребители были самыми лучшими, очень быстрыми, способными летать по ночам.

Но в то же время мы понимали, что всё это слова, уже не раз сказанные и повторенные. Поэтому спустя какое-то время мы стали вспоминать родные деревеньки и разные истории, связанные с ними. Беседа стала непринужденной. А потом мы запели.

По очереди мы вспоминали бесхитростные песни, которые наши односельчане затягивали на праздниках, уже подвыпив. Один из пилотов умел петь очень высоким, как у женщины, голосом, и мы все вместе спели глупенькую любовную песенку. Потом рассмеялись и повторили: «Десять тысяч облаков, тысяча птиц и сотня слез, мои два глаза смотрят на небо, но видят только тебя, мои два глаза…»

Внезапно мы услышали тяжелые шаги: кто-то спускался по лестнице. Затем раздался грохот: что-то упало на пол. Я вскочила с кресла и увидела Вэнь Фу. Его голова все еще была перебинтована. Он опирался о палку, его бледное лицо покрывал пот, и он напоминал привидение. Поверх пижамы он надел форменную летную куртку.

— Ты еще слишком слаб, чтобы вставать! — закричала я и бросилась к нему, чтобы уложить в кровать. Цзяго и пилоты тоже собрались подняться в нашу спальню.

Но Вэнь Фу взмахнул палкой.

— Как ты можешь петь такое? — прорычал он. — Я — больной мужчина, а ты — здоровая женщина. Я — герой, а ты — шлюха! Твои два глаза смотрят на других мужчин!

Я не понимала, о чем он говорит.

— Это просто дурной сон, — попыталась я его успокоить. — И ты еще болтаешь спросонья. Вернись в постель.

— Лгунья! — орал он. Добравшись до нас, он палкой скинул всю оставшуюся на столе еду на пол. — Ты провинилась! На колени! Склони голову и моли меня о прощении. На колени! — И он со всего маху ударил палкой по столу.

Зрячий глаз был вытаращен, как у пьяного. Я вглядывалась в его лицо, искаженное уродливой гримасой, и недоумевала: как я могла выйти замуж за такого человека? Как я могла это допустить?

Должно быть, Вэнь Фу увидел мои мысли своим слепым глазом, потому что именно в этот миг протянул руку и ударил меня. С размаху влепил мне пощечину на глазах у гостей. Я вскрикнула, хотя боли и не чувствовала. Казалось, щеку жжет от стыда. Все молча смотрели на нас, никто не двигался с места.

— На колени! — заорал он и стал заносить надо мной свою палку.

И вот тогда Хулань толкнула меня в плечо.

— Встань на колени, встань! — закричала она, и я, сама не замечая, послушалась. — Послушай его, попроси прощения. Трудно тебе, что ли?

Я хорошо помню этот момент: ни все эти мужчины, ни Хулань, никто не попытался остановить Вэнь Фу. Они молча смотрели, как я лежу, прижавшись к полу головой. Они не вымолвили ни слова, когда муж велел мне произнести: «Прости, я не права, ты прав. Пожалуйста, прости меня». Никто не запротестовал и не сказал: «Хватит!», когда он заставлял меня молить о прощении снова и снова.

И пока я кланялась и умоляла, плакала и билась головой о пол, я думала: «Почему мне никто не поможет? Почему они стоят тут так, словно я действительно провинилась?»

Сегодня я не виню Хелен в тогдашнем молчании. Она была напугана, как и остальные. Но я никак не могу этого забыть. Их поведение было неправильным, даже опасным, — оно дало Вэнь Фу власть, позволило ему чувствовать себя сильным.

Если бы я напомнила сегодня об этом случае Хелен, она не поняла бы, о чем я говорю. Как с тем отрезом персиковой ткани. Недавно мы были в Доме тканей, и я сказала:

— Ой, смотри, вот эта похожа на ту, что я подарила тебе в Китае!

— Какую? — спросила она.

— Отрез! Персиковый, с красными цветами. Я тебе дала его за то, что ты попросила Цзяго не сажать Вэнь Фу в тюрьму. Ну, помнишь, за то, что он сделал, убил девушку в том джипе? Ты взяла ткань и сшила летнее платье. И в день, когда кончилась война, была и счастлива, и сердита, потому что порвала то самое платье, прыгая от радости. Помнишь? — Ах, та ткань! — вспомнила она наконец. — Только ты мне ее не дарила. Я купила ее сама, когда пошла в старую часть города, до того как ее разрушили. Выторговала ее у девушки, стоявшей за столом. Да, правильно. Помню. Она дорого за нее просила, но я сбила цену.

Вот как мне спорить с памятью Хелен? Ее правда живет в крошечном мозгу, и там она хранит только хорошее, которое хочет помнить.

Иногда я ей завидую. А еще — жалею, что отдала ей тот отрез.

15. БЛОХА НА ГОЛОВЕ ТИГРА

Однажды твой отец читал проповедь, которая называлась «Если Иисус прощает, почему не можете вы?». Мне она очень понравилась, потому что позволила ощутить мир в душе, отпустить гнев.

Помнится, в тот же день на меня накричал итальянец, владелец магазина хозтоваров. Я хотела вернуть деньги за лампочку, которую он продал мне уже сгоревшей. Он делал вид, что не понимает. Мол, у меня слишком плохой английский, а значит, и денег мне отдавать не надо.

Я разозлилась, но потом сказала себе: надо прощать. Я думала о словах твоего отца и призывала слезы Иисуса, пролитые им на кресте, омыть мой гнев.

И ведь сработало! Я перестала злиться.

И попыталась объяснить этому продавцу, как вкручивала лампочку в патрон, но он сразу меня перебил:

— Ты ее купила, ты и испортила.

Я снова разозлилась. И снова сказала себе: надо прощать. И снова помогло, я избавилась от злости.

Но потом этот человек сказал:

— «Леди, мне тут бизнесом надо заниматься.

Ну, тогда я возразила:

— У тебя вообще никакого бизнеса быть не должно!

И позволила себе разозлиться. Я прощала раз за разом, но этот человек так ничему и не научился! Да кто он такой, чтобы меня критиковать? Он тоже плохо говорит по-английски, уж очень у него сильный итальянский акцент.

Вот такая я, вспыльчивая, прощаю с трудом. Я думаю, что стала такой из-за Вэнь Фу. Я никогда не смогу его простить. Не смогу оправдать его поведение тем несчастным случаем. И никак не могу объяснить того, что происходило дальше. Зачем?

Боюсь, твой отец счел бы, что я скупа сердцем.

Но Иисус сразу родился Сыном Божьим. Я же — дочь беглянки, покрывшей себя и свою семью позором. Когда Иисус страдал, Ему поклонялись. Мне никто не поклонялся за то, что я жила с Вэнь Фу. Я была как жена Кухонного бога. Ей никто не поклонялся. Его оправдали и наградили, а о ней все забыли. Спустя примерно год после аварии, в начале 1939-го, я вернулась в тот же госпиталь, чтобы родить второго ребенка. Хулань проводила меня. Она увидела, как я плачу сто юаней из своих денег за первоклассную отдельную палату. Тогда это была большая сумма, как сегодня одна или две тысячи американских долларов.

Вэнь Фу пришел только через два дня, когда я уже родила, снова девочку. Поэтому, когда я впервые ее увидела, я была одна. Когда она открыла ротик и заплакала, я заплакала тоже. Когда она открыла глаза, я надеялась, что ей понравится то, что она видит: свою улыбающуюся мать. Когда она зевнула, я сказала:

— Какая же ты умница, как быстро учишься!

Когда муж явился, я заметила, что от чересчур рьяного празднования у него покраснели глаза. На нем была летная форма, и он распространял запах виски. Ребенок спал. Он вглядывался в ее лицо и смеялся, приговаривая:

— Моя крошка! Моя крошка!

Он говорил это снова и снова, потом попытался раскрыть сжатые пальчики.

— Ой, какая она уродливая! — шутил он. — Лысая как монах, толстая как обжора. Как у меня мог родиться такой страшный ребенок? Да еще и ленивый. Проснись, маленький Будда!

Глядя на то, как танцуют его брови, я понимала, что он счастлив. Он пытался очаровать собственную дочь!

Он взял девочку в пьяные руки, и она раскинула свои ручки и заплакала. Он стал качать ее снизу вверх, но ребенок только плакал сильнее.

— Что такое? — спросил он. — В чем дело?

— Тише, будь понежнее, — предложила я, но он меня не слушал.

Он стал раскачивать ее в воздухе, словно маленький самолет, спел ей громкую пьяную песню, но малышка продолжала плакать.

Я протянула руки, и он передал дочку мне. Спустя пару мгновений она затихла. И тут я увидела лицо Вэнь Фу. Он не сиял облегчением или радостью, нет. Он был зол, словно эта кроха его оскорбила, в возрасте двух дней выбрав из родителей любимца. Какой мужчина будет в чем-то винить младенца? Какой мужчина будет во всем ставить на первое место себя, даже перед собственным ребенком?

В этот момент в палату вошла медсестра, чтобы дать мне лекарство. Тут же Вэнь Фу объявил ей, что хочет есть, желает горячего супа с лапшой и бычьими жилами. Он заказал его так, словно пришел в ресторан, и еще добавил, чтобы она не скупилась на мясо. И еще велел ей принести хорошего рисового вина, да не дешевого местного пойла, а самого лучшего.

Он хотел еще что-то добавить, но медсестра его перебила:

— Простите, но мы посетителей не кормим. Только пациентов.

Вэнь Фу мгновение смотрел на нее, потом врезал кулаком о стену.

— У тебя оба глаза видят! — заорал он на женщину. — Ты что, не видишь? Перед тобой герой войны! — И он указал на веко, которое так и осталось опущенным.

Мне хотелось сказать медсестре, что вовсе он не герой и повредил глаз, отнюдь не совершая подвиг, но она уже выскользнула из комнаты.

После этого я допустила большую ошибку. Я сказала Вэнь Фу, чтобы он не делал глупостей. Вернее, я не произнесла слова «глупость». Я бы никогда не посмела говорить подобное мужу. Так что я, скорее всего, сказала что-то вроде: «Они очень заняты».

Я оправдывала их, и это еще больше разозлило Вэнь Фу. Он проклинал госпиталь на чем свет стоит, крича изо всех сил. Я умоляла его успокоиться.

— Ради ребенка! Она только что пришла в этот мир. Дети не должны слышать такого.

Но девочка уже расплакалась. Вэнь Фу замолчал и гневно уставился на собственную дочь, еще больше распаляясь из-за ее реакции. Потом он встал и ушел.

Сначала я обрадовалась этому. Но не прошло и пяти минут, как медсестра снова вбежала в мою палату, трясясь с головы до ног.

— Этот мужчина, ваш муж… Он безумен?

Оказалось, что Вэнь Фу спустился вниз, на больничную кухню. Он вытолкал поваров вон, взял громадный мясницкий топор, которым разрубают крупные кости, и стал крушить столы, стены, стулья. Он понюхал каждую кастрюлю, опрокинул всю приготовленную еду. Наконец, когда лезвие топора лопнуло, он начал угрожать поварам и их помощникам, наблюдавшим за ним из дверей:

— Если вы скажете, что это сделал я, то я вернусь и перерублю ваши кости!

Услышав об этом, я ощутила такой острый стыд, что ничего не могла сказать в свое оправдание. Я попросила медсестру простить нас за причиненное госпиталю беспокойство и пообещала заплатить еще сто юаней, а позже принести извинения всем работникам кухни.

После ухода медсестры я задумалась над вопросом, который она мне задала: что же за человек мой муж? На этот раз я больше не винила себя в том, что вышла за него. Я винила его мать за то, что она родила его и исполняла все его капризы, будто служанка. За то, что всегда кормила мужа и сына в первую очередь и позволяла мне есть только после того, как я выберу крошки из бороды свекра. За то, что позволила сыну вырастить в себе аппетит к жестокости, из-за которого он постоянно стремился ощутить власть над другими.

Может, мне не стоило винить в своих бедах другую женщину, но так я была воспитана. Нам не позволялось критиковать мужчин, общество и Конфуция, этого ужасного мужчину, создавшего это общество. Я могла обвинять только других женщин, у которых смелости было еще меньше, чем у меня.

Я расплакалась, и моя малышка плакала со мной. Я приложила ее к груди, но она не стала есть. Я покачала ее, но это не помогло. Я спела ей колыбельную, но она не слушала. Она плакала так долго, что у нее закончились силы, и теперь плач доносился у нее не из горла, а из живота. И я поняла, что она испугалась. Мать всегда знает о таких вещах инстинктивно: когда ребенок голоден, устал, болеет или испачкал подгузник. Тогда я сделала то, что считала правильным: я солгала.

— Тебя ждет такая хорошая жизнь, — промурлыкала я. — А тот, кто здесь кричал, — совершенно чужой человек. Нет, это не твой отец. Твой папа добрый человек, и он скоро придет тебя навестить. Так что хватит плакать.

И девочка успокоилась и уснула.

В тот вечер я назвала ее Ику, что значило «радость после горя». Это было сочетание двух не сочетающихся слов, но первое отменяло действие второго. Будто они написаны одно поверх другого. Этим именем я желала своей дочери победы над жизненными невзгодами.

Я любила ее с первой минуты ее жизни. У нее были уши как у Мочу, только Ику открывала глаза и искала меня. Она пила только мое молоко, отказываясь от сау най-най, кормилицы, поэтому я отослала сау най-най. Понимаешь, Ику знала, что я ее мама. Я поднимала ее высоко в воздух, и мы вместе смеялись. Такая умница: ей не было и трех месяцев, а она уже умела складывать ладошки и гладить мои волосы, не дергая их.

Но стоило Вэнь Фу закричать, как она начинала плакать, и могла делать это без остановки всю ночь, пока ее мама не обращалась к ней с очередной ложью:

— Ику, будь хорошей девочкой, и тогда жизнь тоже будет к тебе добра.

Откуда я знала, что именно так матери учат дочерей страху?

Однажды, когда Ику было примерно шесть месяцев, наша четырнадцатилетняя горничная подошла ко мне со словами, что должна уволиться. Несмотря на возраст, она была исполнительной и работящей. Даже Хулань не находила повода для придирок. На мой вопрос о причине такого решения горничная, попросив прощения, ответила, что она недостаточно хороший работник.

Так, представляя себя виноватыми и недостойными, китайцы обычно намекали, что достойны гораздо большего. Я догадывалась, почему ей у нас не нравится. Последние три месяца Хулань стала заваливать ее поручениями — сперва мелкими, а затем и крупными. И вскоре у бедняжки, не умевшей отказывать, прибавилось работы вдвое за те же деньги, что я платила ей с самого начала.

Я не хотела ее терять, поэтому сказала:

— Ты прекрасный работник, не ленивый, и заслуживаешь гораздо большей зарплаты, чем получаешь.

Девочка покачала головой и продолжала настаивать на своем.

Я спросила:

— Я же все время тебя хвалю, разве ты забыла?

Она покачала головой.

Тогда я подумала, что, может, Хулань ругает ее, когда я этого не слышу, и терпение девочки иссякло. Ох, как я разозлилась!

— С тобой плохо обращается кто-то другой? Я права? Не бойся, скажи мне.

И тогда она расплакалась и закивала, по-прежнему не поднимая на меня глаз.

— Кто-то ведет себя так, что тебе здесь трудно работать? Правильно?

Снова кивки и еще больше слез. А потом она заговорила:

— Тай-тай, он не в себе, он очень болен. Я это знаю, поэтому не виню вашего мужа.

— Не винишь? Что ты хочешь сказать?

Стояло жаркое лето, но по коже пробежал холодок. Я велела девочке говорить и слушала ее рассказ словно издалека. Несчастная молила меня о прощении, дважды хлестнула себя по щекам, и призналась, что она во всем виновата сама. Это она проявила слабость, позволив ему прикоснуться к себе. Она плакала и молила меня ничего не передавать мужу.

Я уже не помню, как, слово за словом, вытащила из нее всю историю, но в тот день я узнала, что мой муж стал распускать руки, когда я отправилась в госпиталь. Каждый раз она сопротивлялась, но каждый раз он ее насиловал. Конечно же, она не произносила слова «насиловать». Молоденькие и невинные девочки таких слов не знают, они умеют лишь во всем винить себя.

Мне пришлось задать ей много вопросов. Синяк на ее лице, который, как она сказала, появился из-за ее неуклюжести, был результатом его приставаний?

Иногда она поскальзывалась по утрам после его посягательств?

И каждый раз, когда девочка в чем-то признавалась, она плакала и хлестала себя по лицу. Я приказала ей перестать себя истязать, погладила ее по руке и пообещала, что во всем разберусь.

На ее лице отразился ужас.

— Что вы будете делать, тай-тай?

— Не беспокойся об этом.

Я почувствовала сильную усталость и отправилась наверх, в комнату Ику. Там я опустилась на стул и стала смотреть, как мирно спит моя дочь.

Какой чудовищный человек! Откуда мне было знать, что такие чудовища ходят по этой земле! Прошлогодний несчастный случай его так ничему и не научил!

Но что подумают люди, когда обо всем узнают? Что они подумают обо мне, если я приму чужую сторону против собственного мужа и начну защищать девочку-служанку? Я представила, как меня будет бранить Хулань, говоря, что я всегда и во всем вижу плохое. Как остальные знакомые станут обвинять меня в том, что я неумело веду хозяйство. Перед моими глазами встали насмешливые лица: история о муже, который гоняется за служанкой, потому что у него плохая жена, стара как мир!

И потом я подумала: то, что сделал мой муж, возможно, преступление, но несерьезное. Многие мужчины так себя ведут со служанками. И кто поверит девочке? Мой муж обязательно обвинит ее во лжи. Он объявит, что это она соблазнила его, настоящего героя, и еще добавит, что она уже спала со многими пилотами. Да он может сказать все, что угодно. И чего я добьюсь обвинениями против мужа?

Он устроит мне огромный скандал, а Хулань и Цзяго будут смотреть на меня с жалостью. Сплошное унижение, на фоне которого затеряется мой добрый поступок, моя попытка помочь девочке. Что я получу взамен? Только беды в собственной постели. Что я потеряю? Мне даже не хотелось представлять, что это может быть.

Я вспомнила пословицу, которую часто повторяла Старая тетушка, если я жаловалась на незаслуженные обвинения: «Не пытайся убить блоху на голове у тигра». Не решай одну проблему, создавая взамен еще большую.

Вот я и решила ничего не говорить и ничего не делать. Я добровольно стала слепой и глухой, как Хулань и Цзяго, когда они увидели, как Вэнь Фу меня ‘ бьет.

Я выплатила девочке зарплату за три месяца вперед, дала хорошую рекомендацию, и она ушла. Не знаю куда. Мне кажется, она была благодарна за то, что я не подняла шума. И когда через пару дней Вэнь Фу спросил, где она, я ответила:

— Та девочка? А, ее мать прислала ей предложение выйти замуж за деревенского мальчика. Я отправила ее домой.

Спустя несколько недель я услышала, что маленькая горничная умерла. Об этом мне рассказала Хулань, пока я кормила Ику. Девочка устроилась на работу в другой дом. Однажды, поняв, что беременна, она решила воспользоваться деревенским способом: взяла прут из метелки и ковыряла им в утробе до тех пор, пока не пошла кровь. А потом не сумела ее унять.

— Какая же она глупая! Использовать прутик! — воскликнула Хулань. — А та семья, которая ее наняла, ой! Они сейчас в бешенстве! Она же привела в их дом призрак смерти! Как нам повезло, что она умерла не в нашем доме!

Пока Хулань говорила, у меня возникло странное ощущение. Лицо снова горело, как от пошечин, я снова стояла посреди комнаты, полной людьми, и все в ней говорили, что случившееся произошло по моей вине. Я ясно видела эту девочку, лежавшую на полу в луже собственной крови, окруженную людьми, печалившимися только потому, что она устроила такой беспорядок.

Конечно, Хулань не знала, кто отец нерожденного ребенка. Или, наоборот, знала, но молчала. Но все равно, как она могла! Ругать бедную беспомощную девочку, поздравлять нас с тем, что мы успели от нее избавиться до того, как она превратилась в призрак! Почему она не вспомнила о собственной сестре, которая умерла почти так же? И я ничем не лучше ее. Я испытала облегчение от того, что удалось избежать неприятностей.

Когда Хулань ушла, я сказала Ику:

— ? Не будь такой, как мама. Видишь, какая я беспомощная? Не будь такой.

Когда тем вечером Вэнь Фу вернулся домой, впервые в жизни я показала ему свой гнев. Я подождала, пока закончатся ужин, поздний чай, игры в карты, сплетни и смех.

— Та маленькая девочка, наша бывшая служанка, помнишь ее? — спросила я, когда мы поднимались в комнату. — Сегодня она умерла.

— Где мои тапки? — Вэнь Фу переобувался.

Я слышала, как Хулань и Цзяго разговаривают внизу, на кухне, закрыла дверь и повторила громче:

— Та девочка, служанка, мертва. — Видя, что он продолжает искать свои тапки, я добавила: — Она умерла, пытаясь избавиться от твоего ребенка, дурак!

Он выпрямился.

— Что ты хочешь этим сказать? Каких сплетен ты наслушалась? — Он приблизился и уставился мне в лицо одним широко распахнутым глазом, потому что второй по-прежнему не открывался полностью. Я смотрела на него и чувствовала себя очень сильной. Мне казалось, что у меня появилось новое оружие.

Вдруг он с резким грохотом опрокинул стул, выругался и заорал.

— Ты кто такая, чтобы меня обвинять?

Ику испуганно заплакала в соседней комнате. Я направилась к ее комнате, но Вэнь Фу велел мне остановиться. Я не послушалась, и, войдя в детскую, увидела, что она стоит в кроватке и тянется ко мне, ища утешения. Я взяла ее на руки и стала укачивать. Вэнь Фу с криком ворвался следом за мной, круша все по пути, но мне не было страшно. На этот раз ему не удалось меня напугать. Я посадила Ику обратно в кроватку.

— Я знаю, что случилось! — крикнула я в ответ. — Ты поломал жизнь этой девочке, и кто знает, скольким еще таким, как она. А теперь я тебе вот что скажу: занимайся своим грязным делом, где хочешь. Хоть на улицах, мне плевать. Но только не в моей кровати!

Вэнь Фу замахнулся, но я не отвела взгляда и не прикрылась рукой.

— Бей, если хочешь, это ничего не изменит! — кричала я. — Тоже мне, настоящий герой! Только ребенка и пугаешь!

Казалось, он удивился. Его взгляд упал на Ику, стоявшую позади меня в кроватке, она плакала. Он опустил руку и подскочил к ней. Я подумала, что он сожалеет, что напугал ее, что возьмет ее на руки и успокоит. Но не успела я опомниться, как он со всего размаху ударил ее по лицу. ШЛЕП! Да так сильно, что у нее на щеке осталось красное пятно.

— Тихо! — проорал он.

Она лежала, зажмурившись и широко раскрыв рот, из которого не вырывалось ни звука. Она не дышала, так ей было больно! У меня все еще стоит перед глазами этот образ, и от него мне во сто крат больнее, чем если бы он ударил меня.

Я бросилась к ней, но Вэнь Фу отшвырнул меня в сторону, и я упала. И тут я снова услышала ее плач. Ее дыхание вернулось! И она стала плакать еще громче, тоньше. ШЛЕП! Он ударил ее снова. ШЛЕП! И снова. И снова. К тому времени, как я поднялась на ноги и сумела добраться до кровати, Ику уже свернулась в тугой комок на кровати. Она издавала странные звуки, словно животное. И спустя мгновение уже я стала плакать и умолять Вэнь Фу:

— Прости! Я была не права! Прости!

С того дня всякий раз, когда Ику видела отца, входящего в комнату, она падала и сворачивалась в клубок, как в тот первый раз. Она совала пальцы в рот и начинала их сосать, причмокивая. Да, ей было всего шесть месяцев, когда она научилась не плакать. Ты можешь себе представить ребенка, которому пришлось научиться бояться раньше, чем она научилась от этого страха отползать?

Она стала странной девочкой. Никогда не смотрела людям в лица, выдернула волосы с одной стороны головы, стучала головой о стену, размахивала руками перед своим же лицом и смеялась. Научившись ходить, она стала передвигаться только на цыпочках, как балерина. Так и бегала по полу, словно с каждым шагом надеялась подняться в воздух. И всякий раз, когда видела отца, падала на пол и вела себя как в тот раз, в младенчестве. Она больше не плакала и не говорила. Она могла произносить только похожие на слова звуки, и это походило на речь призрака.

У нее был приятный голос, и она часто подражала мне, когда я звала ее:

— Ику, посмотри на меня!

А еще она умела делать его резким и рычащим, как у ее отца, когда он кричал:

— Ику, тупица! Пошла вон!

И это были единственные звуки, которые она знала и умела воспроизводить.

Она все время вела себя очень странно, и я так за нее беспокоилась! Но Хулань твердила:

— Все изменится, когда она повзрослеет! Она просто нервничает. Сейчас все такие. Когда закончится война, она изменится. Вот увидишь.

Мне хотелось ей верить. Конечно, а как же? Я никогда не растила детей, и мне не хотелось думать, что моя девочка сошла с ума. Вот я и надеялась, что вот-вот закончится война, и моя Ику поправится. Так я и думала: одно произойдет за вторым.

Две семерки обещали счастье, но оказались вместилищем скорби. Я была на шестом или седьмом месяце беременности, а Ику было около полутора лет. Значит, шел 1940 год. Да, то лето выдалось особенно жарким, и из-за этого все ходили на взводе.

В тот день мы узнали, что британцы перекрывают Бирманскую дорогу в угоду японцам. Цзяго пригласил на обед представителя железной дороги, чтобы обсудить с ним другие способы поставок припасов и продовольствия. В тот день Хулань покупала еду на рынке, а потом жаловалась, как все подорожало.

Представитель железной дороги привел с собой жену, которая напомнила мне Старую тетушку. Она сказала:

— Тебе не стоит есть острую еду, а то ребенок родится вспыльчивым.

И после этих слов она положила себе мою порцию острой лапши, которую я так любила.

Все закончили есть, а я еще кормила Ику овощами, оставшимися после обеда. Цзяго, Вэнь Фу и почетный гость пили виски и разговаривали о деньгах. Хулань обмахивалась веером, с трудом борясь с послеобеденной дремой.

— Курс юаня падает все ниже и ниже, — вещал чиновник. — Деньги обесценились вполовину по сравнению с прошлым годом. Вот по этому признаку и можно судить о том, кто побеждает в войне. Надо смотреть на стоимость денег. Враг может захватить страну, просто влияя на стоимость ее валюты.

— Китаю надо напечатать больше юаней, — заявил Вэнь Фу с многозначительным видом, и я поняла, что он пытается подражать манерам высокого гостя. — И раздать их всем, побольше. Тогда люди будут больше тратить, и все станут больше зарабатывать. Или еще лучше — пусть иностранцы дают нам побольше денег.

Цзяго покачал головой:

— Плохая идея. Иностранное вмешательство и толкнуло Китай в войну, раздробило нас. и тем самым ослабило и разобщило.

— Вот потому иностранцы и должны заплатить. Пусть помогут восстановить то, что разрушили. Надо им просто сказать, чтобы дали достаточно денег, чтобы мы выиграли войну.

Чиновник рассмеялся. Он повернулся ко мне и указал большим пальцем на Вэнь Фу:

— Э, ваш муж, кажется, знает, как разрешить все наши проблемы! Так просто: получить помощь от иностранцев. Эй, мистер Рузвельт, мистер Черчилль, вот моя миска для подаяний! Дайте мне сто миллионов долларов!

Мне показалось, что высокий гость ведет себя очень грубо, но я из вежливости рассмеялась шутке. Я уже поняла, что Вэнь Фу почувствовал себя уязвленным, и решила разрядить обстановку:

— Вам понадобится очень большая миска.

И я улыбнулась.

Это оказалось большой ошибкой. Вэнь Фу побагровел.

— Может, я тебя отправлю за милостыней, — зло процедил он. — Как тебе это понравится?

И тут же все вокруг замолчали, всем было неловко.

Я же старалась удержать слезы.

Внезапно Ику стала раскачиваться и петь тоненьким голоском. Потом она потрясла руками перед лицом и стала тоненько напевать. За мелодичными звуками, как обычно, последовали резкие и грубые.

Жена высокого гостя бросилась к Ику и коснулась ее лба.

— Ай, что с вашей дочкой? Она больна?

Все это еще сильнее разозлило Вэнь Фу.

— Ику! — рявкнул он и шлепнул ее по рукам. — Прекрати! Глупая девчонка, тихо!

А дочка стала раскачиваться еще быстрее, пропевая те же кричащие интонации, с которыми ее отец только что сказал: «Прекрати! Глупая девчонка, тихо!»

Я больше не могла это слышать.

Гость с женой вскоре ушли. Цзяго и Хулань поднялись к себе, чтобы вздремнуть. Когда мы остались наедине, Вэнь Фу дал себе волю. Он кричал, что я плохая мать, раз не научила дочь подобающему послушанию. Меня сильно замутило, и тогда мне показалось, что причиной тому Ику. Я впервые увидела ее со стороны, такой, какой видела жена высокого гостя.

На следующее утро мне стало хуже, и тогда я поняла, что дело в том, что мы съели накануне. Я еще подумала: не может быть, чтобы Хулань купила овощи у бирманцев. Эти люди так неопрятны! Например, выливают свои ночные вазы на растения, удобряя почву и распространяя болезни: холеру, дизентерию и тиф. И еще я заметила, что Ику тоже нездоровится. Она не плакала, а все время спала. Но разве я могла сообразить, что с ней случилось что-то серьезное?

В тот же день у девочки начался понос. К вечеру он не закончился. Ику не хотела ни есть, ни пить. После того как Вэнь Фу ушел в гости к другу играть в маджонг, ее глаза приоткрылись, но она, казалось, ничего не видела.

— Какая же я глупая! — сказала я Хулань. — Может, ее надо везти в госпиталь? Как думаешь?

Почему я стала спрашивать у Хулань, что мне делать? Надо было сразу везти Ику к доктору. Но я послушалась совета приятельницы:

— Нельзя вот так взять и заявиться в госпиталь, сначала надо взять у доктора направление.

Тогда я вспомнила, что доктор играет в маджонг вместе с Вэнь Фу, в доме в пятнадцати минутах ходьбы от нашего. И побежала бегом.

— Твоя дочь больна, — прошептала я мужу, когда пришла. — Нам нужен доктор, чтобы отвезти ее в госпиталь.

Мой муж сделал вид, что не слышит, и просто продолжал играть. Доктор, сидевший за столом рядом с ним, поднял на меня взгляд.

— Что случилось? — спросил он.

Я повторила свои слова и описала поведение Ику.

— Она очень ослабла от поноса. Ей тяжело дышать, и ее глаза все время двигаются от высокой температуры. Мне страшно.

Мужчины за столом замолчали. Доктор встал.

— Я посмотрю, — сказал он.

Вэнь Фу вскочил на ноги.

— Играем дальше! Моя жена все преувеличивает, — засмеялся он. — Стоит ей увидеть мышь, ей уже мерещится слон. Подумаешь, ребенок разок чихнул, — а ей уже чудится пневмония. Садитесь, садитесь, будем играть дальше!

Но я не уходила, а доктор продолжал стоять.

— На этот раз я не преувеличиваю, — тихо возразила я. — Она может умереть.

И Вэнь Фу пришел в ярость от того, что я посмела ему перечить.

— Да пусть умирает! — заорал он. — Мне плевать! — Он снова сел и взял в руки игральные кости. — Да ну, она просто пытается загнать меня домой, пока не проиграл все, что выиграл, — с улыбкой добавил он.

Мужчины нервно рассмеялись и вернулись к игре. И доктор тоже.

Так и было, честное слово. Вэнь Фу перед всеми этими людьми сказал: «Да пусть умирает, мне плевать». Мужчины слышали его, но ничего не сделали. А я так и осталась там, с открытым ртом и одним-единственным вопросом: как он добился власти над этими людьми? Что сделал, чтобы запугать и их тоже?

Я бросилась домой.

— Бесполезно, — сказала я Хулань. — Доктор не придет.

Дальше был очень долгий час, в течение которого мы с Хулань бегали по лестнице за водой, чтобы обтирать Ику и силой вливать в ее рот по капле. Но девочка не желала пить, отворачивалась. Где-то еще через час ее крохотное тельце стало трястись, потом вытянулось и замерло, чтобы вскоре задрожать снова. Я схватила ее на руки и понеслась вниз, на темную дорогу. Хулань бежала рядом.

Они все еще играли и смеялись, курили и пили.

— Смотри! Смотри! — закричала я мужу, показывая ему Ику.

На этот раз все бросили игру и встали. В комнате стало тихо. Тело девочки так сильно сотрясалось у меня на руках, будто она хотела выпрыгнуть. Доктор кинулся к нам.

— Глупая женщина! — закричал Вэнь Фу и выругался. — Почему ты мне не сказала, что ей так плохо? Что ты за мать такая?

Он вел себя так, словно забыл, как все происходило на самом деле! И ни один из тех, кто был в комнате, не возразил: «Ты лжешь! Она тебе всё сказала всего час назад»!

— Скорее! Скорее! — воскликнул доктор. — У кого есть машина?

По пути в госпиталь Вэнь Фу бранил меня на все лады, но я не помню, как именно, потому что не слушала. Я прижимала к груди Ику, стараясь унять ее дрожь. Надеясь ее удержать. И уже не надеясь.

— Ты сейчас меня оставишь, — говорила я. — Что мне без тебя делать?

Я сходила с ума от горя.

И вдруг поймала на себе ее взгляд. Наверное, она так посмотрела на меня впервые с тех времен, когда была еще малышкой. Такой ясный взгляд, будто она наконец-то увидела меня по-настоящему.

Сначала я подумала, что мне это показалось от страха. Но потом снова взглянула ей в глаза.

Они были ясными. Она не улыбалась и не плакала. Не отворачиваясь, Ику наблюдала за мной, слушала меня. И я вспомнила, как кто-то рассказывал, что перед самой смертью дети становятся взрослыми, словно прожили целую жизнь. Они переосмысливают ее, какой бы короткой она ни была. И этим взглядом моя девочка будто говорила: «Моя жизнь сложилась не хуже и не лучше, чем если бы оказалась длинной.

Я это принимаю и никого не виню».

Утром Ику умерла.

Вэнь Фу ушел домой сразу после того, как доктор сказал: «Слишком поздно. Надежды нет». Я осталась возле постели дочери.

Сидя рядом с ней, я думала обо всех своих ошибках, о том, что не смогла ее защитить, что лгала ей, обещая хорошую жизнь. Теперь я видела, как она постепенно отходит от этой жизни, на глазах становясь все меньше и меньше. Я попросила у нее прощения.

И тогда она вытянула носочки, как балерина, и отошла. Я не плакала. К тому времени у меня не оставалось ни боли, ни слез.

Я взяла дочь на руки. Мне больше не нужно было ей лгать.

— Вот и хорошо, малышка, — сказала я ей. — Ты спаслась. Вот и хорошо.

А теперь скажи мне, если бы ты видела, что такое происходит с твоим ребенком, смогла бы простить?

16. «ОГРОМНЫЙ МИР»

Если бы я могла помешать еще одному ребенку появиться на свет, я бы обязательно это сделала. Но когда умерла Ику, я была уже на шестом или седьмом месяце беременности, поэтому мне ничего не оставалось, кроме родов. Я решила назвать ребенка — неважно, девочка родится или мальчик, — Данру, что означает «Невозмутимость». Это хорошее буддистское имя, которое позволяет ребенку не привязываться ни к чему и ни к кому в этой жизни, даже к собственной матери.

Так я думала до рождения ребенка. Но как только Данру появился на свет и Хулань взглянула на него и сказала: «О, вылитый отец!», мне тут же захотелось его защитить. Вэнь Фу сиял от гордости, а я готовилась спасать своего сына от проклятия быть похожим на отца.

Когда все ушли, я стала вглядываться в маленькое спящее личико. Его волосы торчали в разные стороны, как молодая трава, и я нежно гладила их ладонью. Вдруг мальчик открыл глаза, но не полностью, а так, словно сомневался, стоит ли ему видеть этот мир: яркий, но полный дурных вещей. Он смотрел на меня и хмурился, только это была не злобная гримаса Вэнь Фу, а тревога и волнение. И этим взглядом ом делился со мной своими опасениями.

Я полюбила Данру сразу, хоть и очень старалась этого не делать. Он подарил мне свое безграничное доверие и вернул часть моей невинности, и мне захотелось его защитить.

Я пробыла в госпитале пять дней, и Вэнь Фу за это время пришел два раза, каждый раз говоря, что очень занят на своей новой работе. Цзяго дал ему должность в штабе вооруженных сил, отправив на обучение по средствам радиосвязи.

Когда доктор сказал, что я могу идти домой, я не стала ждать мужа до вечера. Я позвала кормилицу, попросила ее собрать наши вещи и вызвать такси.

И через два часа мы уже приехали домой. Была только середина дня, и дверь Хулань оказалась закрытой.

Я попросила кормилицу устроить Данру в детской на втором этаже, сама же осталась внизу, чтобы поговорить с кухаркой о припасах и меню ужина.

Я уже собралась подняться, как спустилась кормилица и прошептала:

— Тай-тай, там наверху приведение!

Когда слуги говорят, что увидели приведение, значит, что-то не в порядке, а они не считают себя вправе сказать, что именно. Я отправила кормилицу на кухню, а сама пошла посмотреть, в чем дело.

Открыв дверь, я увидела в своей постели спящую молодую женщину. В моей ночной сорочке. Я быстро закрыла дверь и вышла в корвдор, пытаясь понять, как посмел Вэнь Фу привести эту женщину в наш дом на глазах у всех. Я спустилась и постучала в дверь Хулань.

— Ой, смотри-ка, уже вернулась! — сказала она. — А где маленькое сокровище? Спит? Входи, входи. Ты должна познакомиться с моей родственницей.

Она ни словом не обмолвилась о девице в моей комнате. Войдя, я увидела еще одну женщину, сидящую на диване. Ее лицо и руки были коричневыми и потрескавшимися, как сама земля. Хулань представила меня своей тетушке Ду Чин, которая приехала с севера. Моим молодым глазам она показалась девяностолетней старухой, хотя потом я узнала, что ей тогда не было и пятидесяти.

Понимаешь, о ком я говорю? О тетушке Ду! Так мы с ней и познакомились.

Она приехала тем утром.

— Сколько дней вам пришлось сюда добираться? — вежливо спросила я.

Тетушка Ду громко рассмеялась, будто я пошутила. — Не дни и не месяцы, а больше семи лет, — сказала она. — Из провинции Жэхэ, к северу от Пекина. — Ее лицо смягчилось и стало грустным. Она похлопала Хулань по руке. — Да, тогда умер брат твоего отца. Каким он был хорошим мужем! Я радуюсь, что он не дожил, чтобы увидеть, как изменилась наша деревня.

Хулань кивнула, и тетушка Ду снова повернулась ко мне:

— Он умер еще до того, как из Маньчжурии пришли японцы и стали всем заправлять. Командовать, какие культуры сажать, какие цены на рынке ставить, что печатать в газетах и сколько яиц курицам нести! Не представляешь, как это было скверно. Конечно, мы с дочерью уехали еще до этого, и я узнала о приходе японцев недавно. Как раз в то время, когда услышала, что моя племянница живет в Куньмине! — Тетушка улыбнулась Хулань, а та подлила ей еще чаю.

Когда гостья упомянула свою дочь, я сразу поняла, кто спит в моей кровати. Я почувствовала облегчение и сумела отпустить гнев.

— Как хорошо, что вы уехали, пока имели возможность, — сказала я.

— Да, я тогда потеряла мужа и желание держаться за жизнь, — отозвалась тетушка Ду. — Я продала все, что у нас было. А зачем держаться за землю, если потом японцы возьмут всё задаром? Все деньги я обменяла на маленькие слитки золота и потратила на самые разные виды транспорта: поезд, лодку, грузовик. И теперь вот еще и обувь! Смотри!

На ней были грубые черные ботинки, такие, какие носят учителя-миссионеры.

Видела бы ты эти дороги! Есть места, где их строят очень быстро, причем голыми руками. А в других используют динамит, чтобы ими не смогли воспользоваться японцы. Некоторые дороги похожи на города: многолюдные, забитые. Там и бедные, и богатые торопятся уйти из одного места, чтобы обосноваться в другом.

И я снова подумала о молодой женщине, спящей наверху. Видимо, она очень устала от долгой дороги. Почему только она спит в моей постели, а не у Хулань? Но спросить об этом я не могла, потому что это было бы невежливо.

Поговорив еще несколько минут, я с извинениями собралась было пойти взглянуть на ребенка.

— Новорожденный! — сказала Хулань, внезапно вспомнив о нем. Она повернулась к тетушке Ду. — Копия отца!

— Не совсем, — сказала я.

— Те же глаза и нос, та же форма головы, — не унималась Хулань.

Я пригласила тетушку Ду посмотреть на малыша своими глазами. Пока мы поднимались, я рассказала ей, как его зовут, сколько он весит, как хорошо уже держит голову. И еще как он описал доктора сразу, едва родился, как рассказали мне потом медсестры. Так получилось, что, когда мы поравнялись с моей комнатой, мы обе смеялись, и этим, похоже, разбудили гостью. Девушка открыла дверь и выглянула, ее сонное лицо быстро зарделось от смущения. Она тут же ее снова закрыла. Еще мгновение я надеялась, что тетушка Ду скажет: «Ох, это моя дочь!»

Но вместо нее заговорила Хулань:

— Это кто?

И тетушка Ду добавила:

— Она что, больна, раз так подолгу спит? Честное слово, в тот момент я чуть не свалилась с лестницы! Тетушка Ду и Хулань продолжали смотреть на меня, ожидая ответа.

— Это гостья, — только и сказала я.

Больше мне ничего не приходило в голову.

Позже я узнала, что дочь тетушки Ду присоединилась к коммунистам в Яньане. Тетушка не принимала, но и не оспаривала ее выбор.

— Могу за себя сказать, — заметила она. — Я слишком привыкла к своей одежде, чтобы переодеваться. Не говоря уже о том, чтобы примерять чужие идеи.

Как только муж пришел домой, я сразу спросила его о девушке в спальне. Голос у меня был спокойный, и я не обвиняла его в том, что, пока я рожала ребенка, он привел в дом чужую женщину. Но, расспрашивая мужа, я опустила голову к Данру, чтобы скрыть выражение своего лица.

Не задумавшись ни на секунду, Вэнь Фу спокойно произнес:

— А, та? Это сестра одного из пилотов из моего выпуска. Не нашла места в общежитии, поэтому он попросил, чтобы я приютил ее на несколько дней. Ну не мог же я отказать!

— Что она делает в нашей кровати?

— Не знаю. Устала, наверное.

И я сразу поняла, что Вэнь Фу мне врет. Если бы она была действительно гостьей, он бы вскочил на ноги и зарычал: «Что? В моей кровати? Пошла вон!»

Сначала я разозлилась на то, что он устраивает свои грязные делишки у меня под носом. Он обращался со мной как с глупой деревенщиной! Отдал этой женщине мою рубашку!

Но потом я подумала: зачем показывать ему свой гнев, будто мне хочется за него бороться? Какая мне разница, спит он с ней или нет? Мне же лучше! Может, теперь он оставит меня в покое.

Поэтому, когда я заговорила снова, мой голос звучал дружелюбно:

— Скажи нашей гостье, что она может спать на диване в соседней комнате.

Я даже не подняла глаза, чтобы увидеть удивление на его лице. В ту ночь я поднялась в спальню рано и закрыла за собой дверь. Когда Вэнь Фу пришел в постель, я сделала вид, что уже сплю. Утром я не открывала глаз, изображая, что все еще сплю и не вижу, как он выбирается из постели и крадется в другую комнату.

Так я делала каждый вечер и каждое утро. И как же мне хорошо спалось! Не нужно было с беспокойством ждать, когда его рука снова потянется ко мне, чтобы раздвинуть мне ноги.

Вот так я пустила любовницу под свою крышу. Разумеется, я не так представила ее Хулань и Цзяго. Я повторила ложь Вэнь Фу: это, мол, наша гостья, сестра пилота. И эта девушка, Минь, действительно вела себя так, словно была почетным гостем! Спала допоздна, потом спускалась и очень много ела, всегда сама накладывая добавку, не дожидаясь, когда ей предложат взять еще. Она была необразованна, не могла прочитать газету, даже имя свое написать. Она громко разговаривала и вела себя слишком развязно.

Вскоре Вэнь Фу стал обращаться с ней так же плохо, как и со мной. Он игнорировал ее слова, строил ей ужасные мины, когда она вела себя не так, как надо. Поэтому я, совсем не собираясь ей сочувствовать, в конце концов стала испытывать к ней жалость.

Я все думала: какая женщина может находиться в таком отчаянном положении, что захочет стать любовницей моего мужа? Он не был ни мил, ни нежен, и с этим опущенным веком больше не был красив. Он постоянно демонстрировал свой ужасный характер. И не достиг никакого положения. Так, бывший пилот из второго набора, не последний человек, но даже и не летчик больше. Что он мог ей дать? Ей не светил даже такой плохой брак, как мой.

Я решила, что она живет с ним не из-за любви, нет. Возможно, это способ обменять свою жизнь на какие-то блага не всю целиком, а постепенно. Здесь она получила ночлег и еду, а все остальное значения не имело. Война многих так поломала: люди отчаянно хотели жить, и им было все равно, зачем.

Мы с Минь оказались во многом похожи: красивые тела, глупые сердца, сильная воля и привычные к страху спины. Конечно, мы происходили из разных семей, но я и в самом деле была не лучше ее.

Мы обе мечтали о счастливом будущем, которое настанет если не завтра, то послезавтра обязательно. А когда это произойдет, мы обязательно придумаем себе счастливое прошлое, которого у нас не было.

Честно скажу: неприязни к ней я не питала. Мне даже нравилось ее общество. Пусть Минь и была неотесанной, зато простодушной и искренней. Она накладывала в свою тарелку кучу еды, прославляя ее вкус до небес. Восхищалась моими кольцом и цепочкой и спрашивала, из настоящего ли золота они сделаны. Говорила, что у меня красивая одежда, и спрашивала, что сколько стоит. И было ясно, что она задает эти вопросы не в надежде, что ей предложат то, чем она так восхищается.

И еще Минь ни на что не жаловалась и не командовала слугами, в отличие от Хулань. Она благодарила их за каждый пустяк, предлагала подержать на руках Данру, когда он плакал, и разговаривала с ним на родном северном диалекте. А когда Вэнь Фу не было дома, Минь рассказывала истории, каких не услышишь ни от одной приличной девушки: о бывших бойфрендах, танцевальных вечеринках, шанхайских ночных клубах, в которых она развлекалась или работала. Признаюсь, мне нравились ее рассказы. Нравилось наблюдать, как драматично она закатывает глаза и взмахивает руками.

— Я певица и танцовщица, — сказала Минь, пробыв у нас около двух недель. — Но придет день, и я стану киноактрисой.

«Так вот о чем она мечтает», — подумалось мне.

— Какое ты возьмешь себе имя? — спросила я вежливости ради.

Я знала, что многие актрисы берут псевдонимы, как Бабочка Ху или Певчая Птичка Лиянь, которые мне очень нравились.

— Пока не знаю, — ответила Минь и рассмеялась. — Но точно не то, которое мне дали в Шанхае. Когда я работала в «Огромном мире», меня там все называли Резиновой Феей. Вы знаете «Огромный мир»?

Я кивнула. Мы с Пинат однажды слышали, как на террасе дядюшка рассказывал об этом заведении — парке развлечений, расположенном во Французском квартале и рассчитанном на вкусы иностранцев. Дядюшка говорил, что там очень гадко, там опасно для женщин, там можно встретить множество всяческих странных вещей. Уродцы заигрывают с красавицами, животные и акробаты подбрасывают друг друга в воздух. Устроители шоу извлекали пользу из старинных суеверий. «Огромный мир», куда не заглядывал ни один уважающий себя китаец, дядюшка винил в том, что он дает иностранцам неверное представление о Китае. Не все китайские мужчины курят опиум и разговаривают с духами, и не все девушки бегают полураздетыми или поют и танцуют, подавая чай. А теперь я познакомилась с девушкой, которая там работала! Минь встала и прошла в дальний конец комнаты. — Мое шоу было очень популярно. Я выходила в тяжелом головном уборе и длинном плаще, закрывающем руки и ноги. Классика, как у королевы фей. — Она снова пересекла комнату. — Следом выходил француз, мой босс, — тоже в плаще, а еще в круглой шапочке, словно ученый. У него были прикрыты клейкой лентой веки, на манер иностранцев, изображающих китайцев, вот так, очень страшно. И он приклеивал к лицу два тонких, как крысиные хвосты, уса, свисавших до колен.

Минь прогулялась в другом направлении, очень медленно, поглаживая воображаемые усы.

— А, сестрица! — сейчас она имитировала голос старика. — Где тайный эликсир бессмертия? Ну же, говори, рассказывай. Не хочешь? Тогда придется тебя пытать.

Минь медленно высвобождалась из воображаемого плаща — сначала одна рука, потом другая.

— Под плащом оказывались короткая рубашка и короткие штаны, отрезанные здесь, над коленями. И больше ничего, кроме ярко-красных мягких туфелек и перчаток. Руки и ноги я пудрила, чтобы выглядеть бледной как мел. — Она покрутила руками.

Мне было трудно себе это представить. Какая девушка станет стоять перед иностранцами в одном белье?

— И тогда француз подводил меня к пыточному ящику, такому деревянному приспособлению, похожему на тюремную клетку, с колодками. Огромному, как эта комната. Все наблюдали, как он вставляет мою голову в отверстие, а руки и ноги — в щели, которые тянулись до самых углов.

Она указала на углы комнаты, а потом села на стул, чтобы изобразить то, что происходило дальше.

— На виду оставались только моя голова, руки и торчащие ноги. Я крутила головой и трясла руками и ногами, крича жалобным голосом: «Пожалуйста! Пощадите! Не мучайте меня!» А потом смотрела на публику и звала: «Помогите! Помогите!» Я была очень хороша. Я умела говорить это на французском, немецком, английском и японском языках. Иногда посетители волновались и кричали французу, чтобы он меня отпустил. Но чаще мужчины кричали: «Давай уже, скорее, заставь ее кричать!».

Тогда скрипач начинал играть нервную музыку, а француз — тянуть веревку, прикрепленную возле пыточной клетки. И мои руки и ноги расходились все дальше вдоль щелей.

И вот Минь, сидя на стуле, начала разводить руки и ноги в стороны, до тех пор пока на стуле ее не удерживал только зад. Ее глаза стали большими и испуганными. Мне тоже было страшно.

— Я кричала все громче и громче, — прошептала она. — Скрипка издавала все более высокие трели, пока мои руки и ноги не оказывались по углам пыточной клетки, в двенадцати футах от головы, с лицом, кривящимся от боли! И я хрипло кричала: «Я скажу! Скажу!» Тогда француз поглаживал бороду и произносил: «Так что это? В чем секрет бессмертия?» И, наконец, я в последнем усилии выкрикивала: «Это доброта! То, чего у тебя никогда не будет!» И после этого я обвисала и умирала.

Минь зажмуривала глаза и открывала рот, изображая покойника, а я смотрела на нее.

— Ай-ай! Какой ужас! И ты должна была делать это каждый вечер?

Вдруг она открыла глаза и вскочила со стола, громко смеясь.

— Но это же просто трюк! Трюк! Разве вы не понимаете? Из клетки были видны не мои ноги в красных туфельках и руки в красных перчатках! В этой клетке сидели еще четыре девушки, которая высовывали кто руку, кто ногу, и двигали ими в такт моим крикам. Понимаете? Я была только актрисой, лицом, голосом.

Я кивнула, пытаясь сложить все в одну картинку.

— Ну да, я была очень хорошей актрисой. Каждую неделю кто-нибудь в зале терял сознание. Но потом мне стало скучно. К тому же слишком много народу хлопало и радовалось, когда я умирала. — Она вздохнула. — Я ушла оттуда, когда нашла работу получше.

Я пела в Синсиа, ну, знаете, торговый комплекс на Нанкинской улице. Я была одной из девушек, развлекавших пением клиентов в ресторанах под открытым небом. Но эта работа закончилась очень скоро, через два месяца, потому что началась война. Бомбы упали прямо на торговый центр, я ходила посмотреть, что там случилось.

Я поняла, что Минь говорила о тех самых бомбах, сброшенных по ошибке.

— Вы бы это видели! Я стояла на другой стороне улицы, прямо перед торговым центром, среди огромной толпы. И оттуда мне казалось, что убито больше сотни человек. Ужасное зрелище! А потом всем велели разойтись. «Всё под контролем! — кричали они нам. — Никто не пострадал. Какие тела? Это не тела, а мужская и женская одежда».

Вот что они говорили: только тряпье, растерзанное взрывом.

Минь повернулась ко мне:

— Вот так и получилось, что я видела одно, а слышала другое. И задумалась: чему же мне тогда верить? Глазам или ушам? В итоге я положилась на сердце. Мне не хотелось думать, что я видела тела погибших. Лучше уж считать это иллюзией, вроде той, которую я создавала в «Огромном мире».

Я тогда подумала, что эта Минь очень похожа на меня. Видели одно, слышали другое, и обе положились на глупое сердце.

— Подождите, — вдруг сказала она. — Я знаю кое-что, чему вы ни за что не поверите!

Минь быстро побежала вверх по ступеням, вернулась с пластинкой в руках и так резко повернула ручку граммофона, что, когда она опустила иголку, музыка заиграла слишком быстро. Девушка тут же начала вращать бедрами и щелкать пальцами.

— Я пела эту песню в Синсиа, пока его не разбомбили. И танцевала под нее.

И она начала петь и танцевать, словно я — сотня ее зрителей. Это была американская песня о любви, где говорилось о сердце, разбитом много раз. Я сразу поняла, что у Минь очень приятный голос. Китайцам такие нравятся. Ее руки извивались, как ветви, постепенно замедляясь, когда песня подходила к концу. Нет, правда, Минь была хороша.

— Вставайте, лентяйка! — вдруг сказала она. Заведя граммофон заново, она еще раз поставила ту же песню и стащила меня со стула. — Сейчас я покажу вам, как танцевать танго.

— У меня не получится! — запротестовала я, но на самом деле мне очень хотелось научиться. Я видела фильмы с Джинджер Роджерс и Фредом Астером, и мне нравилось, как Джинджер утанцовывает от проблем. Ее ноги в чечетке порхали над сценой, как птицы.

Но мы танцевали не так. Минь шла вперед, я назад, быстро, потом медленно. Она склонила мою голову сначала одним образом, потом иначе, и я вскрикивала и смеялась. В тот вечер мы ставили эту песню много-много раз. В другие дни она учила меня основным шагам вальса, фокстрота и линди-хопа. Кухарка и горничная смотрели на нас и хлопали.

Я тоже кое-чему научила Минь. Как писать собственное имя, как заштопать дырку, чтобы ее не было видно, как правильно говорить. Вообще-то она сама попросила меня научить ее хорошим манерам. После того, как поругалась с Хулань.

Та спросила ее, где Минь собирается жить, когда от нас уедет. И девица ляпнула:

— Не ваше дело!

Весь вечер Хулань не смотрела на девушку, делая вид, что ее стул пуст, и все время шумно принюхивалась. В конце концов я спросила:

— Ты унюхала что-то испортившееся?

Потом я объяснила Минь:

— Когда тебе задают вопрос, нельзя отвечать «не твое дело». Это плохие манеры.

— А почему я должна отвечать ей? Это у нее плохие манеры, раз она задает такие вопросы.

— Даже если так, в следующий раз, когда она спросит, скажи: «Пусть эта проблема вас больше не беспокоит». То же самое, что «не ваше дело», даже сильнее.

Минь несколько раз повторила эту фразу.

— Ух ты, здорово! — рассмеялась она. — Я говорю прямо как леди.

— И когда смеешься, — добавила я, — прикрывай рот ладонью, чтобы не показывать зубы. Смеяться как обезьяна некрасиво. Это показывает весь твой рот изнутри.

Она снова рассмеялась, на этот раз прикрыв рот.

— И еще: когда ты станешь актрисой, тебе стоит взять имя мисс Золотое Горлышко. Это хорошее имя, очень культурное.

Она кивнула, а я показала, как писать ее новое имя.

Однажды, когда Минь прожила с нами уже три или четыре недели, тетушка Ду, проходя по коридору, надолго задержалась возле моей комнаты. Она спросила о моем здоровье, о здоровье мужа и Данру, и, наконец, мне пришлось пригласить ее выпить со мной чаю. Мы долго сидели за столом. После вежливых бесед о здоровье тетушки Ду, Хулань и Цзяго гостья замолчала, хотя чай прихлебывала очень шумно.

— Я должна тебе кое-что сказать, — вдруг объявила тетушка Ду. Потом вздохнула и снова замолкла.

— Ты — хороший человек, — снова начала она, потом опять задумалась. — На самом деле ты очень доверчива. — И тетушка снова остановилась. Потом застонала: — Ай-ай-ай! — Она погрозила мне пальцем. — Посмотри на себя! Ты наивна до глупости. Ты знаешь, что твой муж делает с этой Минь?

Разве я могла признать, что все знаю? Поэтому сделала вид, что слышу об этом впервые.

Тетушка Ду снова вздохнула:

— Видимо, придется мне сказать об этом прямо. Ты такая наивная. Так слушай, сяо нин[15]. Они тут крутят шашни, и давно. Ты за дверь, он — в ее постель. Ты спать — он в ее постель. Стоит тебе закрыть глаза, как она раскрывает руки и раздвигает ноги. Теперь эта девица беременна, а ты даже не знаешь! Она думает, что он сделает ее наложницей. Сказала, что он ей уже это пообещал. Она объявила об этом всем, кроме тебя. И что ты будешь делать? Примешь, потому что окажется слишком поздно что-то менять? Станешь растить ребенка наложницы мужа вместе со своим? Не будь такой глупой, сяо нин, открой глаза.

— Это вы мне скажите: что я могу сделать? Мне не остановить мужа, вы сами видите, какой он.

— Если не можешь остановить мужа, останови девицу. — Она поставила чашку на стол и встала, чтобы уйти. — Очень жаль, что именно мне пришлось тебе об этом говорить. Но я старая женщина и не люблю оставлять дела надолго. Их надо делать, пока я жива.

Когда тетушка Ду ушла, я задумалась о ее словах. Оказывается, все обо всем знали. И ждали, что я что-нибудь скажу или сделаю. Например, накричу на Минь:

«Это неприемлемо! Забирай свой позор, и вон из моего дома!»

Но потом мне пришло в голову, что, может, и хорошо, что она беременна. Теперь у меня есть повод сказать Вэнь Фу, что я от него ухожу. Если он хочет сделать Минь наложницей, то я скажу ему, что он волен взять ее в жены! И все будут счастливы!

В тот день я обдумала, как именно поступлю. Не буду ни спорить, ни обвинять. Попрошу у Вэнь Фу развода, чтобы он подписал бумагу перед двумя свидетелями, которые подтвердят, что мы больше не муж и жена. Потом заберу Данру, остаток своих денег, и мы с сыном сядем на поезд, идущий на юг. Там пересядем на судно до Хайфона и оттуда, как только станет безопасно, доберемся до Шанхая. Может быть, меня и не сочтут опозоренной. Война изменила людские представления о морали. И никто не станет особенно задаваться вопросом, почему женщина уехала с мужем, а вернулась домой без него. Как же повезло, что Минь дала мне предлог для обретения свободы!

Едва Вэнь Фу переступил порог, я сообщила ему: — Я должна тебе кое-что показать на другом берегу озера. — Это был наш код, которым мы пользовались, когда вокруг было слишком много ушей.

Мы сели на скамью возле озера, и я показала ему документ, который составила сама. Там говорилось, что он со мной разводится. А потом, сразу и без объяснений, я сказала:

— Я ухожу. Ты можешь жениться на ней. Хулань и Цзяго подпишут бумаги, будут нашими свидетелями.

Вот и все. Никаких криков, никаких ссор.

Я думала, что Вэнь Фу будет благодарен. Я давала ему разрешение жениться на Минь! И знаешь, что он сделал? Посмотрел на документ и тихо сказал:

— Я этого не писал. Я не прошу развода.

Он разорвал бумагу в клочья и бросил в озеро. И я знала, что он сделал это не для того, чтобы показать мне, как он меня любит и сожалеет о том, что сделал, нет. Вэнь Фу сделал это, чтобы показать, кто тут хозяин. Потому что, уничтожив мой шанс на свободу, он наставил на меня палец и прошипел:

— Я сам скажу, когда захочу с тобой развестись. А ты не указывай мне, что делать.

На следующее утро тетушка Ду пришла меня поздравить. Она сказала, что Минь больше нет. Она слышала, как девушка уходила из дома рано утром.

Как мне было жаль это слышать! Я не требовала ее ухода, я вовсе не ненавидела ее. Так я и сидела в своей комнате, и мне было так одиноко и грустно от того, что ее больше нет рядом. И еще грустно потому, что я упустила свой шанс.

Днем Хулань болтала о фасоне платья, которое шила, а тетушка Ду заговорила об эпидемии холеры, и о том, как беженцы боятся обязательных прививок, и как один мужчина умер, сделав двадцать прививок за других людей, которые ему за это заплатили. Я сидела в кресле, вязала и делала вид, что слушаю их. Но мне было совершенно не интересно. Я посмотрела на граммофон, потом на пластинку и наконец сказала:

— Эта девушка, Минь, оставила кое-что из своих вещей. Жаль, я не знаю, куда она отправилась.

Хулань в ту же секунду показала, как быстро распространяются сплетни:

— Жена Чзаня на рынке сказала, что она пошла в то место, рядом с железнодорожной станцией, гостевой дом «Девять драконов».

Там я и нашла ее на следующий день — в захудалом заведении, меблированном узкими кроватями с веревочными матрасами и скамьями вместо столов. Минь была очень тихой. Возможно, смутилась, увидев меня. Она попросила прощения за причиненные неудобства и поблагодарила за то, что я принесла ей пластинку. А потом пожала плечами:

— Иногда надеешься на одно, а получается совсем другое.

Я спросила ее, на каком она месяце, и Минь смутилась еще сильнее.

— Пусть эта проблема вас больше не беспокоит, — произнесла она.

— Тебя научила этой фразе я. Поэтому мне так отвечать не нужно.

Я протянула ей немного денег, и она сказала:

— Проблема уже решена. Я все сделала этим утром. Прошло хорошо, никакой крови, все чисто.

Я все еще протягивала ей деньги. Она улыбнулась и приняла их. Потом поблагодарила и спрятала деньги в коробочку. Перед тем как уйти, я призналась, что мне всегда нравилось, как она поет и танцует.

Неделю спустя Хулань сказала:

— Помнишь эту Минь? Так вот, она уже уехала с очередным мужчиной, назвавшись его сестрой. Так быстро! Да что она за девушка такая! И сколько же у нее родни?

Я вовсе не осуждала Минь. Ну да, ее представления о приличиях отличались от моих, но я думала о другом. Хорошо, что мне больше не надо о ней беспокоиться. Ее сердце быстро исцелилось.

Так что на самом деле ей повезло. Ей удалось вырваться, а я осталась с Вэнь Фу. Иногда мне снилось, что все сложилось иначе. Я была Минь, и я вернулась в Шанхай на работу в «Огромном мире», жила ее прежней жизнью, и пытка раздирала меня на части до тех пор, пока я не переставала себя узнавать.

17. ЧЕТВЕРО ВОРОТ

В следующем году Вэнь Фу ничуть не изменился. Но я менялась, шаг за шагом. Для Хулань и других, наверное, я оставалось прежней, но только потому, что тщательно скрывала свои чувства. Я делала вид, что все время занята ребенком и что мне некогда беспокоиться о чем-то другом.

Летом 1941-го мне нравилось сидеть в саду с Данру на руках, дожидаясь грозы и молний. Я говорила ему:

— Слушай, сейчас будет «бум»! А теперь, смотри, вон там! Ах, как красиво!

Ему было десять месяцев, и он умел хлопать в ладоши.

Тем летом было тепло по утрам, но перед тем, как разгоралась полуденная жара, приходили грозы. Потом шел дождь, всегда днем, и земля начинала благоухать. А девочки бежали во дворы, торопясь снять белье с веревок.

Могло показаться, что моя жизнь стала спокойной и ленивой и что мне было нечем заняться. Сплошной летний отдых. Но на самом деле единственными приятными моментами для меня были минуты, когда я играла с сыном. Я собирала в сердце эти теплые мгновения, чтобы пережить все остальное.

Данру был такой умница! Наверное, каждая мать так говорит про свое дитя. Но ты представь сама: когда ему не было и года, я спрашивала:

— Где мама?

А он показывал на меня и улыбался.

— Где Данру? — Он показывал на свой животик и улыбался.

— Где папа? — И он показывал на Вэнь Фу, только без улыбки.

Данру верил мне, каждому моему слову. Если он просыпался голодным и начинал плакать, я входила в детскую и говорила:

— Не плачь, не плачь. Я сейчас пойду вниз и принесу тебе что-нибудь вкусное.

И когда я возвращалась к нему, он так и стоял в кроватке, но без слез.

Так что я знала, что Данру вырастет хорошим человеком, доверчивым и заботливым. Он совершенно не был похож на отца.

Выгнав Минь, Вэнь Фу вернулся в мою постель. А еще он спал с самыми разными женщинами: местными девушками, проститутками, даже со школьной учительницей. Думается, мы все для него были на одно лицо, как стулья, на которые он садился, или палочки для еды. Если бы я хоть слово сказала против или вообще рискнула как-либо перечить ему, он устроил бы огромный скандал, и обязательно за ужином. Ради покоя в доме я старалась держать рот на замке, но внутри у меня все бушевало. И промолчать удавалось не всегда.

Однажды причиной для скандала действительно стало одно-единственное мое слово. Вэнь Фу попросил кухарку приготовить свое любимое блюдо: свинину со сладкой капустой. Я тоже любила это, но тем летом капуста уродилась невкусной, видимо, пила плохую воду. И когда Вэнь Фу спросил, понравилась ли мне еда, я решила ответить честно:

— Горько.

На следующий вечер он заказал мне то же самое блюдо, и больше ничего.

И с улыбкой спросил снова:

— А сегодня как оно тебе?

Я ответила так же, как прежде. И так вечер за вечером. Одно и то же блюдо, один и тот же вопрос, один и тот же ответ. Мне приходилось есть горькую капусту или оставаться голодной. Но я не сдавалась. Я дождалась, пока Вэнь Фу не устал от этой капустной игры. И за две недели выяснилось, что мой желудок крепче его дурного нрава.

Это может показаться глупостью: такое противостояние из-за невкусной капусты. Я могла солгать: «Сегодня еда просто восхитительна», но мне казалось, что уступка равносильна признанию, что моей жизни настал конец.

Итак, наши отношения становились все хуже. Кстати, хорошо помню, что в то время все вокруг приходило в упадок, по всей стране. Многие — например, пилоты, приходившие к нам на ужин и маджонг, — говорили о войне, словно о какой-то эпидемии, распространявшейся по земле и заставлявшей людей лгать, мошенничать и ненавидеть друг друга.

Мне казалось, это началось год назад, когда внезапно закрыли Бирманскую дорогу и сюда перестали доходить грузовики с боеприпасами. Люди кричали:

— Какие могут быть самолеты-истребители без керосина? Как армия защитит нас без оружия?

Все злились, оттого что чувствовали себя беспомощными. Эту дорогу закрыли не японцы, а англичане. Они ею управляли и решили прикрыть, когда не смогли выбрать, какое правительство поддержать: японское или китайское. На принятие решения у них ушло целых три месяца. И когда они наконец сказали, что поддерживают Китай, кто им поверил? Нет, все, конечно, сделали вид, что рады их возвращению. А что еще оставалось?

Американцы были ничем не лучше. Они провозглашали китайцев своими лучшими друзьями. Летом даже приезжал Шеннолт с обещаниями привезти самолеты, чтобы нас защищать. Но на следующий день мы услышали, что американские компании заключают крупные сделки с японцами, продавая им топливо и металл на самолеты, те же, которые сбрасывали бомбы на Китай. Что бы ты почувствовала, услышав это? Как много пилотов, и в том числе наших друзей, погибло! Уже не было в живых половины третьего выпуска и почти всех, кого зачислили на последующие курсы, шестой и седьмой. Все совсем еще мальчишки. Вечерами пилоты рассказывали о новых смертях, новых павших героях. Сколько же горьких и злых слез мы пролили!

Но худшее ждало нас впереди, когда китайские лидеры поклонились японцам. Второй по рангу лидер Гоминьдана заявил, что Китаю надо сдаться и поддержать японское правительство. Это было равносильно приказу разрыть могилы наших предков и бросить кости псам. Кто мог до такого додуматься? Но нашлись те, кто додумался, и с каждым новым разом мы все больше теряли надежду. Иногда нам даже казалось, что мы терпели и боролись лишь ради этого унижения.

На рыночной площади часто проводились собрания, где ругали предателей и выкрикивали лозунги, чтобы поддержать боевой дух людей. Однажды я сама оказалась на таком собрании. Армейский капитан кричал в громкоговоритель, что китайский народ не должен сдаваться.

— Мы должны стремиться к сопротивлению японцам, — говорил он. — Даже если ради победы нам придется пожертвовать всей кровью хань[16] до последней капли.

Мы с Хулань удивлялись этим речам, потому что, кроме нас, в толпе не было ни единого носителя крови хань. Толпа состояла из представителей различных племен: мяо, бай, ии, хуэй, бирманцы и другие бедные горные народы и беженцы. Их вынудили спуститься с гор, чтобы послужить войне и отдать своих сыновей в солдаты и рабочие. С ними обращались как с ничтожествами, как со скотом, которому доверено только переносить грузы. Но они стояли тут, слушая патриотические речи о китайцах хань на языке, который не был им родным, хлопали в ладоши и громко приветствовали оратора. Я тогда подумала, что в горах эти люди, видимо, вели очень тяжелую жизнь. Мне вспомнилась одно мудрое высказывание, известное здесь каждому: если не можешь изменить свою участь, измени к ней отношение. Наверное, эти люди так и сделали, перестали винить во всем судьбу и поверили, что тоже стали Хань. И теперь у них появилось то, ради чего стоило сражаться. И я решила, что у этих людей есть чему поучиться.

После того дня на площади я стала понемногу менять свое отношение к жизни. Я не чувствовала, что готова умереть, нет, еще нет. Но думала так: если мне суждено скоро умереть, то я больше не буду страдать в этом браке. А если не умру, то найду способ из него выбраться.

Примерно в то же время начала меняться и Хулань. Но в ней поменялось не отношение к жизни. У нее вырос аппетит. Она с каждым днем ела все больше и больше.

Сначала я подумала, что Хулань беременна, но почему-то молчит об этом. Я знала, что ей безумно хочется иметь детей, она никогда этого не скрывала. Когда бы я ни жаловалась ей на Вэнь Фу, или на войну, или на то, как я скучаю по дому, она отвечала:

— Будь у меня такой сын, как у тебя, я бы все перенесла с благодарностью.

Но сына у нее по-прежнему не было, а она продолжала тянуть в рот все, до чего могла добраться. Она всегда ощущала голод. И я не говорю о тяге к нежнейшему тофу или ароматной жирной свинине, словом, к чему-то конкретному. Нет, она видела нищих, сотнями и тысячами входящих в город каждый день, замечала, как они истощены, как открывают рты, будто надеясь поймать что-нибудь съедобное, как кожа свисает с их костей, и ей становилось страшно.

Кажется, что она представляла, что станет такой же, если ей будет нечего есть.

Мне запомнилась молодая нищенка, прислонившаяся к стене, ведущей в старую часть города. Хулань смотрела на нее, а девушка — на Хулань, и во взгляде ее было что-то жестокое и неистовое.

— Почему она так на меня смотрит? — спросила Хулань. — Как изголодавшееся животное, готовое сожрать меня, чтобы спасти свою жизнь.

Каждый раз, когда мы проходили мимо, Хулань утверждала, что девушка становится все тоньше и тоньше. По-моему, в этой нищенке она ввдела себя в прошлом, оставшейся в далекой деревне. Как-то Хулань рассказала, что ее семья чуть не умерла от голода.

— Каждый год наша река выходила из берегов. Иногда понемногу, а иногда сильнее. В один год воды было столько, что казалось, будто перевернулся огромный чайник. Когда вся эта грязная вода залила поля, весь урожай погиб, и есть стало нечего. Остались только сухие лепешки из сорго. У нас не хватало чистой воды, чтобы распарить их, поэтому мы так и ели их сухими и твердыми, смачивая только своей слюной. Мама делила всю еду на части, сначала мальчикам, а потом, вдвое меньше, — девочкам. Однажды я так проголодалась, что съела всю лепешку сама. Когда мама об этом узнала, она побила меня с криками: «Какой эгоизм! Съесть всю лепешку!» И потом она не кормила меня целых три дня. Я так плакала, у меня так болел живот! И все эти мучения мне пришлось перенести за одну сухую лепешку сорго, о которую зубы можно было поломать!

Ты бы подумала, что раз Хулань помнит эти жесткие лепешки, то не станет жалеть монет или даже еды для миски нищего. Нет, я не говорю, что сама подава — ла им все время. Просто Хулань не сделала этого ни разу. Она старалась съесть как можно больше сама. Копила жир на теле так, как некоторые копят деньги на счету, чтобы потом воспользоваться ими в крайнем случае. Вот что я имела в виду под тем, что Хулань изменилась. Когда-то она была очень щедрой, но теперь, увидев бедственное положение других людей, вспомнила, что не так давно была такой же, как они. И, возможно, все еще может такой стать.

Этим летом Вэнь Фу и Цзяго уехали в Чунцин. Цзяго сказал, что там они будут обучать людей, прибывших защищать новую столицу. Он точно не знал, когда они вернутся, но приблизительно через два или три месяца.

Перед отъездом мой муж хвалился важностью своей работы: обеспечение воздушных и наземных сил радиосвязью, чтобы можно было вовремя предупредить о приближении японцев. И когда он это говорил, я задумалась: как ему доверили такое важное дело? Ему, известному лжецу? Я радовалась его отъезду.

После того как мужчины уехали, Хулань стала внимать каждому слуху.

— Говорят, японцы собираются снова бомбить Чунцин, причем скоро! А может быть, и Куньмин! — как-то сказала она и принялась за приготовление большого обеда для себя.

Услышав раскаты грома, Хулань выбежала во двор и посмотрела на небо, ожидая увидеть бомбардировщики, спрятавшиеся за дождевыми тучами.

— Положись на уши, пока не видят глаза, — посоветовала я. — Гром всегда раздается со стороны больших Бирманских гор, на западе. А бомбардировщики прилетят с севера или с востока.

— С японцами никогда не знаешь наверняка, — с умным видом изрекла Хулань. — Они думают не так, как китайцы.

А потом она снова выбежала во двор, чтобы уличить меня в ошибке.

Так было несколько раз. Однажды я купала на кухне Данру, и вдруг до меня донесся ее вопль:

— Летят! Все, кончились наши дни!

Я подхватила на руки Данру, замочив платье, и выбежала на улицу, чтобы посмотреть, куда она показывала. Там, в небе, виднелась стая птиц. Их строй напоминал строй японских истребителей.

Я с облегчением рассмеялась:

— Это птицы! Единственное, что они могут на нас сбросить, лишь испачкает нам головы.

Хулань казалась оскорбленной в лучших чувствах.

— Почему ты надо мной смеешься?

— Не над тобой.

— Я видела, как ты смеялась.

— Ну конечно, я смеялась. Ты же сказала мне, что мои дни кончены, я выбегаю и вижу, что еще жива. На небе только птицы. Вот я над этим и смеюсь.

— Они выглядят прямо как самолеты, даже сейчас. Сама посмотри. Любой мог бы ошибиться.

По мне, эти птицы выглядели как птицы. И в тот момент я подумала, что у Хулань, наверное, портится зрение. Она начала обвинять меня в том, что я что-то не так вижу, а раньше просто подтрунивала надо мной.

Однажды Хулань отложила спицы для вязания и вмиг потеряла их. Когда я их нашла, она долго смеялась и сказала, что, должно быть, их проглотило привидение, а потом выплюнуло обратно. Но в следующий раз она потеряла иголки, нахмурилась и заявила:

— Наверное, это твой сын их куда-нибудь затащил.

Я задумалась, каково это — прожить жизнь, ничего не видя в ясном свете и не замечая собственных ошибок. Но с другой стороны, с какой стати она взялась винить моего сына в собственной невнимательности? И почему я должна терпеть ее придирки, когда это она перепутала птиц с бомбардировщиками?

В следующий раз, когда мы с Данру и Хулань отправились на рынок, я отвела ее к торговцу, продававшему очки.

Крохотный магазинчик в новой части рынка появился после начала войны. У продавца на столе лежало несколько пар очков, а остальные размещались в нескольких корзинках. Те очки, что на столе, как объяснил продавец, нужны были только для того, чтобы определить остроту зрения.

Хулань надела первые, посмотрела на нас с Данру и рассмеялась:

— Ой, я сейчас как будто снова оказалась на той горной дороге. От этих очков у меня голова кружится.

Данру в полном молчании и с беспокойством наблюдал за ней.

— Что, думаешь, куда спряталась тетушка Хулань? — спросила она малыша. Он улыбнулся и стянул очки с ее лица.

Мы обе рассмеялись, и Хулань примерила еще три разные пары. Но, надев на нос четвертую, затихла и не дала Данру стянуть и эту тоже. Она посмотрела вверх и вниз, сняла очки, потом надела снова, подошла к дверям и посмотрела на лавочки через дорогу.

— Я вижу чудесный шарф, — сказала она. — И бобы, которые надо купить.

Продавец был очень доволен. Он показал Хулань корзинку, в которой были нужные ей очки, и предложил ей выбрать. На некоторых красовалась золотистая оправа, а некоторые казались сделанными из дешевой жести. Потом я заметила, что у каких-то недоставало дужки или из-под стертой позолоты виднелся сероватый металл.

— Это же старые очки, — сказала я продавцу.

— Конечно, старые, — согласился он. — А где сейчас взять новые? Весь металл идет на военные нужды, а не на такие вещи.

Он повернулся к Хулань:

— Вот, мисс, эти особенно хороши, британские. А те, что сейчас на вас, подешевле. Признаюсь, они из Японии.

Это известие не обеспокоило Хулань и Данру, увлеченно перебиравших оправы. Но меня очень смущало, что в корзинках, возможно, лежат очки мертвецов.

Хулань выбрала очки с круглыми стеклами, без оправы, лишь с небольшим островком металла, удерживающим их на переносице, и золотистыми дужками. Я сказала, что в них она похожа на ученого, и ей это очень понравилось.

По пути домой она все время то снимала очки, то надевала снова.

— Ты это видишь? — спрашивала она меня.

— Корзина с красными перцами.

— А это? — Она указывала вниз по дороге.

— Мужчина продает каменный уголь.

— А за ним?

Она будто устраивала мне проверку зрения!

Так Хулань и рассматривала все на рынке, с очками и без. По дороге нам попался военный грузовик, возле него которого стояли солдаты. Данру смотрел на них во все глаза, и я задумалась о том, что он сейчас видит. Солдаты были совсем молодыми, еще мальчиками, только что призванными на службу, судя по тому, как на них висела форма. Многие из них выглядели гордыми и восторженными. Кто-то любовался своими новыми ботинками. Скоро этот грузовик отвезет их в места, о существовании которых они раньше не подозревали. Но сейчас в их лицах я видела детскую доверчивость, как у Данру.

Мужчина постарше прокричал приказ, и солдатики выпрямились и полезли в грузовик, чтобы встать там, в кузове, опираясь на деревянные поручни. Только тогда я увидела матерей, бабушек и сестер, плачущих и машущих им с другой стороны дороги. На них были тюрбаны и яркие юбки, самая нарядная одежда. Они спустились с гор, чтобы попрощаться. Кто-то из молодых солдат улыбался и радостно махал в ответ, но кто-то был напуган. У одного дрожали губы, которые он по-детски прикусил, пытаясь сдержать слезы.

Я смотрела на этого юношу, по сути, еще ребенка, и думала о том, куда он едет и что будет с ним дальше. Наверное, он и сам думал о том же.

— А это видишь? — снова спросила Хулань, указывая на корзину грибов, моих любимых. И вскоре я забыла о молодых солдатах.

В то утро Хулань стала большим экспертом по грибам. Теперь, когда она хорошо видела, она быстро обнаруживала все недостатки товара: примятые, перестоявшие или поломанные. К счастью, выбор был богатый, и все свежее. В Куньмине грибы круглый год росли в тенистых складках почвы возле холмов, окружающих город. Я выбрала несколько штук на длинных ножках и с крупными шляпками. Не помню, как они называются, но до сих пор помню их вкус. Если их посолить и обжарить в горячем масле, то они становятся такими нежными, такими легкими, что их можно есть целиком, и шляпку, и ножку, ничего не надо выбрасывать. В тот день на рынке мне их очень хотелось. Я собиралась приготовить их с острым перцем, который долго вымачивается в масле, пока не потемнеет. Я как раз думала об этом блюде и уже тянулась к банке с перцами, как раздался вой сирен и заговорили репродукторы:

— Пип! Пип! Пип! Внимание! Внимание!

Эти звуки повторялись снова и снова. Люди отреагировали на них так же, как в Нанкине, когда японцы сбросили листовки. Я схватила Данру и выронила все остальное: и грибы, и перцы. Люди вокруг нас тоже бросали пожитки на землю и с криками разбегались в разные стороны, к городским воротам. Именно это советовали делать голоса из репродукторов:

— Бегите к ближайшим городским воротам, и прочь от города!

— Ближайшие! А где ближайшие? — кричали люди.

Хулань поправила очки.

— Сюда! — крикнула она, указывая на юг.

— Нет, сюда ближе, — прокричала я в ответ, показывая на север.

— Некогда спорить!

— Поэтому я и говорю, что надо бежать на север. Если поторопимся, то успеем.

И я бросилась к северным воротам, больше не тратя времени. Через пару минут я увидела, что Хулань бежит рядом со мной. Когда появились японские самолеты, мы все еще бежали. В небе появились и бомбардировщики, и истребители, мы видели, как они подлетают, и знали, что они оттуда, с неба, тоже видят нас. Видят даже, как нам страшно. Они могли решать, какой город бомбить, каких людей расстреливать.

Я видела, как они приближаются. И если бы не берегла дыхание для бега, то непременно сказала бы Хулань:

— Видишь, они прилетели с востока, как я и говорила!

А потом мы обе увидели, как самолеты разворачиваются, все сразу. Они полетели в другом направлении, а мы остановились. Спустя несколько секунд мы услышали взрыв бомбы, потом еще одной, и еще. Земля под ногами вздрогнула. А потом все кончилось. Мы не умерли. Над юго-восточной частью города поднимался дым. Данру хлопал в ладоши.

Как только сирены замолчали, мы отправились обратно. Люди, ликуя, поздравляли друг друга:

— Какая удача! Удача!

Вскоре мы уже снова были на рынке, многолюдном как никогда раньше. Люди, выжившие во время налета, решили не откладывать покупок. Кусок мяса или пара обуви перестали быть для них лишней тратой или роскошью. Ведь жизнь могла оборваться в любую минуту, под вой следующей сирены.

Мы с Хулань вернулись к торговцу, чтобы купить грибы, которые нам так понравились. Торговец сказал, что во время бомбежки ничего не потерял, что весь его товар цел и невредим. Мы поздравили его, и он предложил нам хорошую иену. Все ощущали прилив щедрости.

— Ее сын такой умница, — сказала Хулань, показывая на Данру. — Ему нет еще и года, но когда завыли сирены, он не плакал. А когда стали падать бомбы, он решил, что это гром от молнии. Он повернулся, подождал молнии, а когда все закричали, стал хлопать в ладоши.

Я была очень горда тем, как Хулань рассказывает о моем сыне, и подбросила его в воздух, чтобы он рассмеялся.

— О, да ты у нас настоящий пилот!

— Какой хороший мальчик! — сказала Хулань.

— И такой умница!

— И такой умница!

Всю дорогу домой мы с Хулань во всем соглашались друг с другом. Как хорош Данру, как повезло, что мы живы, как дешево мы сделали покупки на рынке!

В тот вечер мы отпраздновали удачный исход первой бомбежки роскошным ужином и большим количеством ароматного чая. Тетушка Ду и служанки хохотали, в который раз рассказывая, где они сидели или стояли, когда завыли сирены. На десятом круге истории стали глупыми и смешными, и мы все продолжали хохотать, пока слезы не потекли из глаз.

Я несла вниз ночную вазу, — говорила горничная. — И вдруг — бабах! А потом — бубух! И на пол упала бомба! Пахучая катастрофа!

— Ты думаешь, это ты испугалась? — вторила тетушка Ду. — Я гналась за курицей с топориком в руках, и вдруг оказалось, что это курица гонится за мной!

— Так мы и стояли, Уэй-Уэй и я, спорили о том, в какую сторону бежать, — дождалась своей очереди Хулань. — Вот точно вам говорю, когда бомба уже над твоей головой, не время спорить, куда бежать ногам!

Спустя два дня бомбардировщики прилетели снова. И мы снова побежали к городским воротам, и снова вернулись домой невредимыми, чувствуя себя настоящими счастливчиками. В тот вечер мы тоже праздновали, но уже не так шумно. Мы опять делились друг с другом забавными историями, только до слез больше не смеялись.

Через два дня они снова прилетели, и на этот раз нам стало не до шуток и смеха. Мы тихо разговаривали. Тетушка Ду слышала, что чью-то жену сильно ранило. Хулань удивлялась, почему наши самолеты не наносят ответного удара, и надеялась, что наши мужья скоро вернутся из Чунцина. Я упомянула, что японские самолеты всегда прилетают с востока, и тетушка Ду согласилась:

— Да, всегда с востока.

Вот так всё и было. Самолеты продолжали летать, примерно по три раза в неделю, всегда утром. Уж не знаю, почему им так нравилось утром, может, и не было никакой особой причины. Просто такая работа: бомбить Куньмин по утрам, а Чунцин — после полудня. И эти бомбежки стали частью нашей жизни.

Мы продолжали пугаться, когда слышали сирены, но уже не бросали вещи, которые держали в руках, а аккуратно ставили их на место. Тетушка Ду следила, чтобы мы не оставляли на печи кастрюль и сковородок.

— Какой смысл спасать жизнь, чтобы потом возвращаться к пепелищу? — говорила она.

Хулань приготовила сумку с едой и держала ее у выхода, чтобы прихватить с собой. Данру тянул ко мне ручки, готовый к побегу. И мы шли, очень быстро и серьезно, будто на похороны, надеясь, что в конечном итоге покойниками окажемся не мы.

Иногда мы ходили к северным воротам, иногда к восточным. На пути нам попадались дома, разрушенные предыдущими бомбежками. У построек вокруг них стены были невредимы, но отсутствовали соломенные крыши — словно ветром посрывало шляпы с голов.

Добравшись до ворот, мы либо спрыгивали в ямы, либо прятались за деревьями. Там мы беседовали с одними и теми же людьми, которых встречали там день за днем, обмениваясь рекомендациями насчет лавок, торгующих лучшей лапшой, лучшей пряжей или микстурой от кашля.

Я всегда выбирала нужные ворота, это правда. Трижды в неделю нашим жизням грозила опасность, но ни разу мы сами не попадали под бомбежку. Я уже начала думать, что у меня есть врожденная способность избегать бомб, потому что, кроме ворот, я верно выбирала еще и маршрут, и укрытие.

И так расслабилась, что перестала бояться.

Однажды, поспав после обеда, Хулань сказала, что нам надо сходить на рынок. Данру еще спал, поэтому я оставила его с тетушкой Ду. Сначала мы пошли в овощные ряды, чтобы купить свежий маодо, сладкую на вкус зелень, дефицитную и очень дорогую. Но я все равно ее купила.

Конечно, мне повезло, что у меня были деньги на такие покупки. Большинству не хватало даже на самую простую пищу. Но, если во время войны у тебя оказывались деньги, тебе и в голову не приходило откладывать их на потом. Для нас шанс попробовать что-то новое значил то же самое, что для вас, американцев, призыв: «Ешь, пей, обзаводись семьей». Это придавало смысл жизни, даже если ей суждено было оборваться через минуту.

Так что мое приданое таяло очень быстро. Иногда я даже не особо старалась сбить цену. А торговцы всегда были рады меня видеть.

— Мисс! Мисс! — кричали они. — Посмотрите сюда, здесь самые свежие проростки фасоли! Самые вкусные утиные яйца!

Когда мы шли к рыбным рядам, Хулань сообщила, что наконец получила письмо от Цзяго, и показала мне конверт.

Хотя муж и учил ее читать и писать, она прилежностью не отличалась. Так и вышло, что спустя четыре года брака и уроков чтения она могла различить только цены на рынке и названия своих любимых продуктов: «рыба», «свинина», «лапша».

Разумеется, она тщательно скрывала это от Цзяго, делая вид, что способна прочесть что угодно! Если я читала объявление, прикрепленное на стене возле рынка, она спрашивала меня, о чем там пишут. А потом вечером я слышала, как она говорит Цзяго:

— А что там с этими беспорядками на железной дороге? Я читала об этом сегодня на рынке.

Вот Цзяго и думал, что сумел преодолеть нерадивость своей ученицы. И вот теперь написал жене длинное письмо, уверенный, что она прочтет его сама. Хулань протянула мне лист, сказав, что ее очки сегодня что-то плохо работают и ей не разглядеть такой мелкий почерк. Глупая отговорка: Цзяго выводил крупные аккуратные знаки, словно обращался к школьнику. Так, как показывал Хулань, когда ее учил.

— Дорогая жена, — прочла я вслух. — Как долго я собирался тебе написать, и только сейчас это сделал. Сегодня я думал о нашем разговоре на Зеленом Озере и о мучительных словах, сказанных там.

— Ах! — Хулань выдернула письмо из моей руки. — Он ничего такого не говорил!

И она засмеялась, будто услышала шутку. Хулань всматривалась в строки, надеясь, что очки помогут ей распознать смысл написанного.

— Так читать или нет? — спросила я.

Она не сразу вернула мне письмо.

Я быстро просмотрела его перед тем, как начать читать снова, теперь уже медленнее.

— Надеюсь, что слезы твои уже высохли. Сердце мое и печень горят от страданий, хотя они не идут ни в какое сравнение с той болью, какую причинил тебе я, будучи таким никчемным мужем.

— Хватит! Хватит! — закричала Хулань, прикрыв одной рукой рот, а второй потянувшись за письмом.

Я медленно протянула ей его, и она убрала письмо в сумочку, повернувшись ко мне спиной. Когда она развернулась обратно, ее лицо было жестким.

Несколько минут мы шли в молчании, и я не могла придумать ничего, чем уместно было бы его нарушить. Мне было неловко, потому что я уже знала то, что она хотела от меня скрыть. Передавая ей письмо, я успела быстро прочитать оставшиеся несколько строк. Цзяго сожалел, что так и не исполнил супружеского долга, и теперь клялся стать Хулань настоящим мужем. Если выживет. И надеялся, что к следующему году она станет матерью его ребенка.

Я была потрясена этой новостью. Неужели их брак походил на союз брата и сестры? Или монаха и монахини? Что еще это могло значить? Почему у Хулань до сих пор не было детей? Цзяго не желал ее? Хранил верность призраку ее сестры? Или, как Вэнь Фу, встречался с другими женщинами?

В тот момент я стала лучше понимать ее саму и те слова, которые она бросила, когда я жаловалась на сексуальный аппетит своего мужа. Я вспомнила, с какой завистью Хулань смотрела на меня, качающую на руках Данру, и простила ее, сожалея о собственных недобрых мыслях о ней.

А еще я почувствовала зависть к этому лишенному сексу браку, сравнивая его со своим, лишенным любви. Теперь я только удивлялась тому, как эта женщина могла хранить столько секретов.

— Только не думай, что Цзяго в чем-то провинился, — сухо заговорила Хулань. — Мы всего лишь немного поссорились, из-за совершенно обыкновенной вещи, настолько незначительной, что я уже и забыла, о чем шла речь.

— Я ни о чем подобном не думала, — начала отвечать я. — Мне всегда Цзяго казался очень добрым, очень хорошим…

И в этот момент взвыли сирены.

— Как такое может быть? — нахмурилась Хулань. — Сейчас же не утро, а середина дня.

И она повернула в сторону дома.

— Не глупи! — крикнула ей я. — Дома все равно никого не будет. Они уже выбегают из дверей, чтобы спрятаться у ворот.

Я придумала, что нам надо делать. Пусть Хулань отправляется к северным воротам, а я пойду к восточным. А потом мы направимся домой, ища друг друга и всех остальных. И еще я, практичная женщина, добавила, что тогда мы еще успеем зайти на рынок за рыбой на ужин. Мы расстались с улыбками.

Я торопилась к воротам, по пути принимая правильные решения: свернула в аллею, потому что так было быстрее. На всякий случай я продолжала искать тетушку Ду и Данру и обдумывала, что купить на рынке. Тофу с овощами будет очень кстати.

Пока я планировала меню ужина, вой самолетов становился все ближе, и думать становилось все труднее. Я пришла в смятение, вышла на середину улицы и ужасно разозлилась, увидев самолеты прямо над головой. Я подумала, что эти летчики — настоящие тупицы: они потерялись!

Внезапно автоматная очередь стегнула по выбеленной стене передо мной, оставив длинную полоску круглых отверстий, как на полотне, из которого резко выдернули нить. Участок стены под этой линией обвалился, и верхняя часть стены осела вниз, как мука в мешке, лишившаяся опоры. И в этот момент мою голову покинули все умные мысли сразу. Я закричала, и рот тут же забился пылью.

Я стала задыхаться, кашлять и тереть глаза, горевшие от пыли. Сирены продолжали выть. Когда мне наконец удалось снова открыть глаза, первым делом я увидела перед собой женщину. Она держала в руках куцую соломенную метлу и безумным взглядом смотрела в небо. Ее открытый рот становился все шире и шире, придавая лицу выражение воплощенного кошмара. Женщина силилась сделать вдох.

Я тоже подняла взгляд вверх. Оттуда к земле летели два темных предмета, напоминавших формой рыбу. Они кувыркались и быстро увеличивались в размерах. И не успела я произнести слово «бомба», как упала. Земля под моими ногами вздрогнула, и раздались оглушительные рев и грохот. Сквозь шум я расслышала звон бьющегося стекла.

Придя в себя, я поняла, что лежу лицом в грязи. Я не помнила, упала ли я сама, или меня сбило ударной волной, и сколько прошло времени, мгновение или день. Подняв глаза, я поняла, что мир изменился. С неба падал песок. Мне показалось, что я сплю, потому что люди вокруг меня двигались очень медленно, будто тоже спали. Но потом я закашлялась и почувствовала, как у меня саднит горло.

Сирены смолкли, и я отправилась домой. Слева от меня от крыш поднимался дым. Может быть, на соседних улицах произошел пожар? На самих крышах лежали предметы, которые взрывами вынесло из окон: лохмотья покрывал и обломки стульев, колесо от велосипеда, плитка и кастрюля, клочья одежды. Нет, не только одежды — рукав с согнутой в нем рукой, ботинок со стопой в нем. И еще кое-что, что мне не захотелось узнавать.

Я медленно шла мимо всего этого, не в силах отвести глаза. А потом увидела ту самую женщину, которая кричала перед падением бомбы. Она сидела на земле, воздевая руки к небу, и рыдала:

— Где ты? Я же велела тебе не выходить на улицу! Почему ты никогда не слушаешься?!

Меня ударила мысль: «Где Данру?» И я бросилась домой. Я видела хромающих взрослых и плачущих детей, улыбающегося мужчину, из уха которого текла кровь. Подбегая ближе к дому, я стала замечать все больше улыбающихся людей, болтающих и ведущих себя как обычно после отключения сирен.

Когда я вошла, Хулань пила чай. Поправляя очки на носу, она внимательно осматривала вяленую рыбу, которая отмокала в большой миске с водой.

— Ой-ой, нас не было всего полчаса, а в нашем ужине уже копошится десяток жуков!

— Где они? — спросила я.

— В миске, вместе с рыбой.

— Ай! Где Данру и тетушка Ду?

— А! Ха-ха! — засмеялась она. — Еще не вернулись. Наверное, сейчас придут.

Дверь открылась, и я бросилась к ней, но там оказались кухарка и ее помощница. Обе посмеивались. Я выскочила и уставилась на дорогу.

— Не волнуйся, — сказала Хулань. — Они скоро вернутся, вот-вот. Попей чаю. Твоя тревога их не поторопит.

— Как мне не волноваться? — крикнула я. — Я видела, как упала бомба. Почти мне на голову. Я видела, что погибло много людей, много ранено. Ужасное зрелище! Обувь без ног, ноги без стоп!

— О чем ты говоришь? — перебила меня Хулань. — Ты это все видела? Где?

И мы вдвоем выбежали на дорогу. Началась гроза. К тому времени, как мы добрались до места, куда упали бомбы, пошел дождь. Хулань приходилось все время вытирать очки.

На улицах скопилось много народу. Полиция в гражданском, военные, американские служащие — все были уже на месте. Пожарные машины и кареты «скорой помощи» перегородили дорогу. Мы набрели на невысокий холм, где собралась толпа. Люди вымокли до нитки, и я не понимала, грязью или кровью испачкана их одежда.

— Что там? — спрашивала Хулань, вытирая очки. — Что ты видишь?

Мы подошли поближе. Я увидела, что множество людей стоят на коленях на вершине небольшой возвышенности, которая раньше была зданием. Они все усердно трудились и быстро копали. Кто лопатой, кто кастрюлями, кто обломками досок.

И вдруг я увидела ту же самую женщину с метлой. Она обернулась и тоже меня узнала. На ее лице отразилось удивление, и она отвернулась.

— Не так! Вы слишком грубо это делаете! — кричала она на других. Но на нее никто не обращал внимания.

— Осторожно! Осторожно! — умоляла она. — Вот так!

И женщина упала на колени и окровавленными пальцами стала выбирать из земли то камень, то осколок кирпича. И когда очередной предмет был извлечен, она с огромной нежностью заглядывала в освободившееся пространство.

Я часто думаю, что случилось потом с этой женщиной, которая разобрала целую гору обвалившейся земли, кирпичей и изломанной человеческой плоти. Кого она потеряла, мальчика или девочку, я не знаю, потому что когда нашли тело, я не смогла смотреть.

Раздались душераздирающие крики:

— Это моя вина! Моя вина!

Я не могла взглянуть на растерзанное тело ребенка, в гибели которого себя винила его мать. Мы все еще искали Данру.

Но в том обвале мы не нашли сына и тетушку Ду, как не нашли их ни в одном обрушенном доме на той улице. Мы с Хулань провели в этом районе несколько часов, слыша, как другие матери зовут своих потерянных детей, видя, как уходит надежда, вздрагивая от пронзительных криков, плача и стонов, переходящих в шепот неверия.

Каждый раз, когда кто-то из этих людей терял надежду, я давала себе обещание, одно за другим. Я произносила их вслух, я клялась именами всех известных мне богов и богинь. Я обещала стать более внимательной матерью для Данру, искренним и верным другом для Хулань, доброй и любящей женой для Вэнь Фу, уважать старшую подругу, тетушку Ду, и слушать ее советы. А еще — принимать свою жизнь без жалоб.

Произнеся последнее обещание, я увидела служанку, бегущую нам навстречу. Она плакала и кричала:

— Наконец-то я вас нашла!

Будто это мы потерялись и нас не могли найти.

О, как я рыдала, когда она мне рассказала! Громко и уже не сдерживаясь, как тогда, когда думала, что потеряла своего ребенка! Служанка сказала, что тетушка Ду и Данру дома, что они пришли меньше чем через две минуты после нашего ухода. И все очень беспокоились, что мы сойдем с ума от страха и тревоги, пока будем их искать. Значит, Данру в безопасности, а мне предстоит выполнить все эти обещания. Хулань слышала, как я их давала, — особенно то, где я обещала быть хорошим другом. Конечно, я и не думала брать свои слова обратно. Если бы я дала хотя бы на одно обещание меньше, кто знает, вдруг Данру бы погиб? Или его нашли бы, но без ноги или без глаза? Кому вообще известно, как это работает?

Конечно же, только потом, гораздо позже, я вспомнила, что давала обещания уже тогда, когда сын был дома.

18. АМЕРИКАНСКИЕ ТАНЦЫ

Я не нарушила своих обещаний. Отказалась только от одного из них — от намерения стать Вэнь Фу хорошей женой. А это не нарушение обещания. Это как сделать покупку у «Мэйси», а потом ее вернуть. Я так сделала на прошлой неделе: купила туфли для свадьбы Бао-Бао, а через два дня увидела такие же, но с двадцатипроцентной скидкой. Вот я и сдала те, что купила, получила деньги и снова купила туфли, но дешевле.

Я никому не навредила таким обменом. Видишь, вон там стоят эти туфли, в коробке. Похожи на те, что я носила во время войны. Те тоже были на каблуке, правда, пониже, и цвет ближе к красно-коричневому.

Но тоже с вырезанным носком.

Вот только качеством эти, современные, туфли лучше, чем те, которые я надела на первые в своей жизни американские танцы и в которых танцевала, когда впервые влюбилась.

Это произошло, когда в Куньмин прибыли «Летающие тигры»[17]. Правда, тогда их называли ГАВ, сокращенно от «Группы американских волонтеров».

А кое-кто именовал их «Летающими акулами», потому что на носах своих самолетов пилоты рисовали острые акульи зубы. Позже кто-то решил, что это не акульи, а тигриные зубы, так и пошло. Теперь ты знаешь, как они получили название «Летающие тигры». По ошибке.

В общем, нас пригласили на американские танцы, посвященные победе. В тот день Хулань рассказывала мне о китайской учительнице, которая сошла с ума, бросила своего мужа и теперь хотела переспать со всеми американскими летчиками, женатыми, холостыми, старыми или молодыми. Ей было все равно, с кем.

— И она прямо так и заявляет! — недоумевала Хулань. — И это китайская женщина! Честное слово! Все говорят, что после победы американцев она заболела и публично отреклась от мужа. Кто знает, что это за болезнь? Но теперь она сходит с ума по сексу, не может перестать о нем болтать. Она очень старая, ей лет тридцать. И совсем даже не хорошенькая!

Хулань сказала, что сумасшедшая учительница тоже будет на танцах, которые проводит Американский клуб. На эту свою вечеринку американцы пригласили китайских пилотов вместе с женами и подружками. Конечно же, нам захотелось пойти! На этих танцах должны были быть музыка, граммофон с пластинками, много еды и пунш с виски — на вкус он не отличался от лимонада, но от него все плясали как безумные.

Прекрасно помню ту танцевальную вечеринку. Ее устроили в рождественскую пору 1941-го, через три дня после того, как японцы снова направили бомбардировщики на Куньмин. Но на этот раз самолеты американских добровольцев прогнали их прочь. Это была большая победа! Первая за долгие годы! Все выбежали на улицы, кричали и приветствовали американские истребители с острыми акульими зубами на носах. Вокруг взрывались праздничные петарды, били барабаны и гудели рожки, словно уже наступил Новый год. Так что, возможно, мы все слегка помешались из-за американцев, не только та несчастная учительница.

Стоило нам подойти к Американскому клубу, как до нас донеслась громкая музыка. Это была та самая песня, которой меня когда-то учила Минь, — «Воздушная почта», — очень живая и с быстрым темпом. Вэнь Фу защелкал пальцами, улыбаясь тому, что видел перед собой. Там уже танцевали: девушки цокали высокими каблучками, американцы мягко шаркали по полу тяжелыми ботинками. Очень приятные звуки!

Я бы не догадалась, кто тут та самая учительница, потому что на вечеринке было много сумасшедших китайских девушек: студенток, учителей, медсестер и других. Они слетелись со всех концов страны — так сильно хотели потанцевать с американцами! Кто знает, как они прознали про эту вечеринку? И кто знает, откуда они взяли все эти платья в западном стиле: розовые, зеленые, желтые? Некоторые украшали вышитые цветы, у многих были широкие юбки, и ничего сверху! Плечи и руки ничто не прикрывало!

И вот эти девушки танцевали с высокими иностранцами, примеряли пилотки на только что завитые кудри и вообще вели себя крайне несдержанно.

На самом деле Американский клуб никаким клубом не был. Вечеринку устроили на большом складе, который днем американские добровольцы использовали для собраний. Цементный пол сиял, как полированный мрамор, потому что перед танцами его несколько раз покрыли воском. Скамейки были передвинуты к стенам, а на длинных столах мерцали свечи, которые мы зажигаем летом на улице, чтобы отогнать насекомых. В то время было трудно найти какие-то другие.

А на балках и вдоль всех стен американцы развесили бумажные украшения: деревья, леденцы, свечи и что-то еще, самых ярких цветов. Меня они не слишком заинтересовали, но Цзяго сказал, что это рождественские талисманы, сделанные миссионерами из Красного Креста и девочками из Янгона. Их специально переправили сюда самолетом через Бирманские горы. Мы знали, что это очень опасный маршрут, и его редко используют даже для доставки боеприпасов, поэтому взглянули на эти украшения новыми глазами и с уважением. Красный Крест прислал еще и рождественскую ель. Вэнь Фу сказал, что она самая настоящая, американская, и что он видел такую в журнале. Мне же дерево показалось таким же, как наши местные, только подстриженным в форме ели. Оно было украшено открытками, красными лентами, белыми шариками из хлопка и чем-то, походившим на отвердевшие семена белого лотоса, связанные между собой в длинную цепочку.

Поддеревом лежали сотни больших красных носков, шерстяных, которые можно носить, и в каждом из них был кусочек шоколада или длинная конфета, завернутая в блестящую бумагу и перевязанная лентой. Я знаю, что находилось внутри только потому, что Хулань прихватила с собой четыре носка, уверяя, что каждый раз американцы уговаривали ее взять еще один.

Вэнь Фу хвастался, что научился танцевать в ночных клубах Шанхая, еще много лет тому назад. Я видела, что он горит желанием блеснуть мастерством. Но вскоре я поняла, что он ничего не умеет! У него не было ни чувства ритма, ни техники, ни знания основных шагов. Его танец ничем не походил на движения Минь, ноги и руки которой извивались, как ветви на тихом ветру. Вэнь Фу раскручивал меня так резко, что я думала, что у меня оторвутся руки. И, наконец, дернул так сильно, что у меня сломался каблук, и я начала хромать, как раненая, у которой одна нога длиннее другой. Вэнь Фу спокойно дал мне ухромать в сторону.

Сидя на стуле, я смотрела, как муж подходит к группе девушек в красивых платьях и указывает на свою форму. Одна девушка начала хихикать. Я отвернулась. Мне не было никакого дела до его флирта.

А потом я увидела, как танцуют Цзяго и Хулань. Их плечи были прижаты друг к другу, но ноги Хулань развела широко в стороны. Цзяго прижимал к себе ее необъятную талию, иногда слегка встряхивая, будто надеясь заставить ее ноги двигаться в нужном направлении. Казалось, что он ее бранит, но она смеялась. Наблюдая за ними, я пыталась понять, исполнилось ли желание Хулань, стал ли Цзяго для нее настоящим мужем.

— Если бы мне пришлось танцевать, чтобы спасти мир, — сказала Хулань, упав на стул рядом со мной и обмахиваясь бумажным деревом, — то нас ждала бы катастрофа. Ты ее видела?

— Кого? — спросила я, пытаясь насадить каблук обратно на гвоздь, а затем стуча пяткой о пол, чтобы укрепить соединение.

— Школьную учительницу, — Хулань наклонилась ко мне ближе. — Вань она, в голубом платье. Выдернула все брови и нарисовала их заново.

— Где? — спросила я, оглядываясь.

— Крутилась вон у того стола с угощениями, набрасывалась на очередного американца. Пошли, посмотрим.

Но ту сумасшедшую за столом мы не нашли. Зато нашли то, чего очень хотелось Хулань: американские деликатесы, тоже присланные далекими миссионерами. Должна признаться, мне тоже было любопытно, раз уж их прислали таким далеким и опасным путем. Вот я их и попробовала, все три вида. Первый деликатес, испеченный из мягкого теста, назывался в соответствии с его цветом — брауни — и оказался таким сладким, что у меня заныли зубы. Второй был теми самыми «семенами лотоса», из которых собрали цепочки, украшавшие елку: попкорном. Очень сухой, он царапал язык. Мой рот наполнился слюной, но я так и не смогла определить вкус этого лакомства. А потом я надкусила крекер, у которого сверху лежало что-то отвратительное. Хулань тоже съела один, думая, что мой случайно оказался испорченным. Нет, случайностей тут не было. Так мы впервые в жизни попробовали сыр.

Вот тогда мы с Хулань заметили кое-кого необычного. Вокруг столов ходил китаец, разговаривая и с другими китайцами, и с американцами, и пожимая всем руки на западный манер. Он был почти так же высок, как американцы, двигался очень энергично и держался очень дружелюбно. И, что еще более странно, он носил военную форму США. Когда он подошел к нам, Хулань спросила у него со свойственной ей бесцеремонностью:

— Эй, где ты взял американскую форму? Можно подумать, что она подозревает незнакомца в краже!

Но мужчина по-прежнему улыбался.

— А я и есть американец, — сказал он на китайском. — Я родился в Америке.

А потом очень быстро сказал по-английски что-то про своих родителей и о том, где именно родился. Хулань потрясенно засмеялась, потом заметила, что его английский звучит как настоящий, словно у ковбоя. Разумеется, она сказала это по-китайски.

Но мне тоже удалось его удивить. А заодно с ним — и Хулань.

— Раньше, в Шанхае, я ходила на уроки английского, — по-английски произнесла я.

Он засыпал меня вопросами на английском.

— Нет, нет, — я вернулась к китайскому.

«Учила» не значит, что я его освоила. Я была очень непослушной и плохой ученицей. Монахиням приходилось обо мне много молиться.

Он рассмеялся.

— И как, Господь ответил на их молитвы? — спросил он на китайском.

Я улыбнулась и покачала головой.

— Но все же я помню пару-другую слов. Мои глаза свидетельствуют, что вы китаец, но уши слышат иностранный выговор.

Мужчина снова рассмеялся.

— Боже ты мой! — воскликнул он на английском. Затем перешел на мандаринский и поблагодарил меня. А потом — раз! — и перескочил на кантонский, затем на какой-то племенной диалект и наконец — на японский.

— Ты меняешь языки, как граммофон пластинки! — сказала я.

— Ой! Так ты, наверное, шпион, — пошутила Хулань. — Правда, на кого шпионишь, непонятно.

Мужчина достал портмоне, вынул оттуда удостоверение и объяснил, что работает на Информационную службу США, помогая американским добровольцам и китайским военно-воздушным силам с переводом.

— Работа не очень сложная, — скромно заметил он. — Например, один из ваших пилотов хотел сказать «спасибо» американцам. И я посоветовал ему написать эти слова. — Он кивнул на плакат, растянутый на стене напротив нас.

— А что там написано? — спросила Хулань.

— «Ура, янки!»

— И что это значит? — поинтересовалась я.

И тогда этот мужчина, который был одновременно и китайцем, и американцем, посмотрел на меня и несколько секунд молчал, будто тщательно обдумывая ответ. Наконец он сказал:

— Это означает, что ты захвачен врасплох своим счастьем, настолько, что не можешь описать свои чувства простыми словами.

Когда он это произнес, я почувствовала, что он выразил самую суть моих желаний. Мне очень хотелось тоже когда-нибудь быть застигнутой врасплох своим счастьем.

Вдруг я осознала, что стою к нему слишком близко. Вокруг было чревычайно людно, и, попытавшись сделать шаг назад, к стене, я опять сломала злосчастный каблук, и новому знакомому пришлось поймать меня в объятия, чтобы я не упала на пол.

Так я познакомилась с Джимми Лю, да, с твоим отцом! Можешь себе представить? Я пошла искать школьную учительницу, сошедшую с ума от любви к американцам, и нашла американца, который полюбил меня.

Потом, много лет спустя, твой отец рассказывал своим американским друзьям:

— Я потерял голову от любви к этой женщине с самого начала. А Уинни потеряла только каблук. Но самое главное, что я успел ее подхватить.

Да, он был остроумен и весел, помнишь? С самого начала. И ведь он говорил чистую правду. Я не могу сказать, что полюбила его с самого начала. У меня даже в мыслях не было никакой романтики. Замужняя женщина, я старалась держаться подальше от неприятностей, а вовсе не искала приключений.

Хотя должна признаться, что с интересом наблюдала за Джимми Лю и за тем, как легко он общается с американцами. Когда эти огромные мужчины подошли к столу с угощениями, мы с Хулань подвинулись, освобождая им место. Но Джимми Лю без колебаний хлопал их по спинам и обращался к ним по именам:

— Привет, Смитти! Привет, Джонни! Привет, Хэнк!

Должна признаться и в том, что все больше и больше стыдилась своего наряда. Я надела простое коричневое платье с длинными рукавами, а потом еще и сняла туфли и стояла босиком, как деревенщина. Что американцы могли обо мне подумать! А вокруг меня было столько девушек в нарядных платьях с завитыми волосами и без следов несчастливого брака на лицах.

В тот вечер мне казалось, что все девушки подбегают к Джимми Лю, по пять или шесть сразу. Конечно, он был очень хорош собой, но не поощрял их так, как Вэнь Фу. Джимми привлекал их еще и тем, что мог им дать, — американское имя, чтобы представляться новым друзьям.

Джимми Лю всматривался в смеющееся лицо каждой девушки, словно пытаясь определить ее характер, и давал имя, которое лучше всего ей подходило. Большинству из них он давал легкопроизносимые имена: Донна, Дотти, Пэтти, Пегги, Салли, Сюзи, Мэгги, Мэтти, Джини, Джуди. Но если девушка вела себя нахально или капризно и требовала имя красивее или лучше, чем у подруг, он награждал ее именем, которое не сумел бы выговорить ни один китаец: Гретхен, Вера, Теодора.

— Это самое утонченное американское имя! — заверял он девицу, а потом оборачивался к нам и подмигивал.

— Ну а вы что? — спросил он нас наконец. — Вам тоже надо придумать американские имена.

Он спросил, как нас зовут на китайском, потом сощурил один глаз, ухмыльнулся и сделал вид, что смотрит в воображаемый фотоаппарат, чтобы запечатлеть то, что видит в одном слове.

Так Хулань стала Хелен. Джимми Лю сказал, что Хелен — очень элегантное имя, но я подумала, что он выбрал его из-за сходства с ее собственным, настоящим. А я стала Уинни, и Джимми Лю сказал, что это счастливое имя, ведь оно так похоже на английский глагол win — «выиграть». Оба имени он записал для нас на листке бумаге.

И тут нас нашли мужья. Джимми Лю пожал Вэнь Фу и Цзяго руки, приветствовав их на американский лад. Если он и разочаровался, узнав, что я замужем, то тогда этого не показал, хотя довольно быстро нашел способ дать мне понять, какого мнения о моем муже.

Цзяго его жена показала свое американское имя. Но, водя пальцем по бумаге, будто читая, медленно, по слогам произносила прежнее, китайское: «Хулань, Ху-лань».

— А твое как? — спросил меня Вэнь Фу.

— Уинни, — ответила я.

— Неплохо, неплохо, — произнес муж и повернулся к Джимми: — Раз уж ты так щедр сегодня, то как насчет имен для меня и моего друга?

Джимми и им придумал имена. Цзяго он назвал Джеком, пояснив:

— Как Джек Лондон. Американец, известный своими приключениями и непростой судьбой.

— Джок! Джок! — несколько раз повторил Цзяго. — Мне очень нравится это имя!

Не став поправлять его, Джимми Лю записал Цзяго новое имя как «Джок». Джимми всегда был очень вежлив и никого не ставил в неловкое положение.

Для Вэнь Фу Джимми предложил имя Виктор:

— Это счастливое имя для пилота, и оно созвучно новому имени вашей жены.

Но мой муж потребовал, чтобы его имя было выдающимся, необычнее и значительнее, чем у всех остальных.

— Может, имя кого-нибудь из современных героев? — предложил Джимми Лю.

— Еще более выдающееся, — ответил Вэнь Фу.

— Имя человека, навсегда изменившего историю?

— Именно! — воскликнул муж. — Это мне подойдет.

— Тогда отныне ты — Иуда. И я не знаком ни с кем, кого звали бы так же.

— И-ю-у-дэ, И-ю-у-дэ! — повторил Вэнь Фу, пробуя слово на вкус. — Хорошее имя! И на слух приятное.

Цзяго и Хулань с ним согласились.

Я прикусила губу, вспомнив, кому принадлежало это имя: уроки монахинь не прошли даром. Джимми, заметив, что я старательно сдерживаю смех, довольно ухмыльнулся, как мальчишка.

Он записал новое имя Вэнь Фу и сказал:

— Эта песня, которую сейчас поставили, называется «Лунная серенада», ее очень любят в Америке. Не будешь ли ты так добр и не разрешишь ли мне потанцевать с твоей женой?

И, не дав моему мужу возможности возразить, а мне — запротестовать, ведь я была босиком, он увлек меня за собой. Я сама не заметила, как закружилась в руках Джимми Лю, вдали от нахмурившегося Вэнь Фу, среди счастливых танцующих. Джимми был хорошим танцором, почти таким же, как Минь.

— Зачем ты дал ему такое имя? Это очень нехорошо! — шутливо пожурила я его. — Теперь он рассердится на меня.

Джимми засмеялся:

— У него что, нет чувства юмора?

— Только если шутит он сам.

— Ох, я поступил плохо! — стал сокрушаться Джимми.

— Просто ужасно, — согласилась я.

И тут он мне подмигнул. Я хлопнула его по плечу. Тогда он в танце откинул меня назад и засмеялся, и я засмеялась тоже. Это еще была не любовь, но уже опасно близко к ней. Потом Джимми аккуратно раскрутил меня в сторону, и передо мной предстало зрелище такое ужасное, что я лишилась слов.

Я увидела сумасшедшую учительницу в голубом платье — половина брови размазана по лицу, глаза полуприкрыты. Она, будто сомнамбула, двигалась в объятиях американского пилота, который, раскрутив, передал ее другому, и оба летчика рассмеялись. Новый партнер в свою очередь раскрутил учительницу и передал ее кому-то еще. Я не могла отвести от нее взгляд. История, рассказанная Хулань, внезапно обрела реальность. И страшнее всего, что в этой несчастной я увидела себя. Вот она, женщина, отрекшаяся от мужа и унизившая его, а теперь сама унизившаяся гораздо больше. И я ничем не лучше ее. Я позволила американцу насмехаться над моим мужем и теперь, босая, танцевала с этим шутником, позволяя вертеть собой как ему заблагорассудится!

Я прервала танец, заявив Джимми Лю, что я усталая замужняя женщина, и ушла, оставив его посреди танцпола. Я не думала, что когда-либо увижу его еще.

К тому времени, как я нашла Вэнь Фу, было уже поздно.

Как только мы вернулись домой, муж излил на меня свою злость. Нет, не за то, что Джимми Лю нарек его Иудой, — прошло немало лет, прежде чем он узнал, как над ним подшутили. Тем вечером Вэнь Фу был зол потому, что я танцевала с американцем. Кто-то из пилотов пошутил при моем муже, что американские добровольцы не только победили японцев, но и завоевали наших женщин.

Я не удивилась его гневу, я была готова к нему. В нашей комнате на втором этаже Вэнь Фу проклинал меня и поносил словами, которые и так не сходили у него с языка все время нашего брака: «Шлюха! Демоница! Предательница!» Из его рта разило виски. Я не протестовала, но и не показывала испуга. Просто не обращала внимания на оскорбления.

Вдруг он схватил меня за волосы и бросил на пол.

— Хочешь быть шлюхой? проорал он.

Я дам тебе такую возможность.

Вэнь Фу подошел к столу и вынул что-то из ящика. Потом бросил мне лист бумаги, ручку и чернильницу.

— Вот теперь я с тобой развожусь, — сказал он. — Запиши это: «Мой муж со мной разводится».

Когда я подняла на него взгляд, то увидела, что он целится мне в голову из пистолета, безумно улыба-ясь.

— Бесполезно! Нашему браку конец, — сказал Вэнь Фу. — И если ты не напишешь что велено, я тебя убью.

Неужели он считал меня такой глупой? Он думал, что мне страшно, но я не боялась. Думал, что принуждает меня к разводу, но здесь ему не надо было применять силу. Наоборот, я сочла, что мне удивительно повезло. Я быстро писала. Еще бы мне не писать! Кровь стучала в жилах, и мысли скакали одна быстрее другой в предчувствии, что я скоро обрету свободу. Я написала дату и свое имя. Под бумагой я оставила три места для подписей: для него и двух свидетелей. Я дважды проверила весь документ и передала ему, стараясь сдержать гнев и рвущееся наружу счастье.

— Распишись здесь, — сказала я, указывая на низ страницы.

Вэнь Фу прочитал и перевел на меня взгляд, полный ненависти. Когда он расписывался, его перо чуть не порвало бумагу. Он сбросил все на пол, а я подняла драгоценный листок.

— Видишь? Все, ты теперь в разводе, — сказал Вэнь Фу странным голосом. — Теперь ты ломаной монеты не стоишь. У тебя нет мужа, нет дома и нет сына.

В ужасе я подняла на него глаза. Такое мне и в голову не приходило. Какая же я дура! Я считала, что мое тело принадлежит мне и что вправе им распоряжаться. Но не могла бросить Данру, поступить с ним так, как моя мать поступила со мной.

Он помахал пистолетом у меня перед лицом.

— А теперь умоляй меня не разводиться с тобой. Умоляй разорвать эту бумагу, которую ты держишь в руках. — Вэнь Фу придвинул пистолет еще ближе к моей голове. Его губы искривились в уродливом оскале, он был похож на сумасшедшего, но глаза смотрели ясно. — Ну! Давай! — рявкнул он. — На колени! Умоляй!

И тогда я поняла, что Вэнь Фу хочет видеть мои страдания. Он все время придумывал способы лишить меня сил и способности думать. И не унимался, пока не доказывал в сотый раз, что растоптал меня полностью.

Мысли мои спутались. Воли не осталось. Голос оказался способен лишь на слабый вскрик.

А потом я, упав лицом в пол, стала умолять Вэнь Фу.

— Громче! — потребовал он. — Скажи, как раскаиваешься в том, что ты никчемная шлюха!

Я повторила.

— Кланяйся и обещай быть послушной женой!

Я поклонилась и сделала, что он велел.

Он радостно засмеялся.

— Скажи, что жить без меня не можешь.

Я произнесла и эти ненавистные слова.

Вэнь Фу засмеялся еще громче:

— О. как мне это нравится! Очень нравится!

Вдруг он замолчал. Затем подошел ко мне и взял документ из моих рук. Я подумала, что на этом пытка закончилась. Вэнь Фу подождал, пока я не подниму на него взгляд. Он выглядел грустным и, покачивая головой, смотрел то на бумагу, то на меня.

— Слишком поздно. Я не пойду на попятную. Ты по-прежнему в разводе. — И он бросил бумагу мне на голову. — А ну вставай! И иди в постель.

— Лучше убей! — взмолилась я.

— Конечно, убью, — сказал он. — Тебя и всех остальных в этом доме, если ты не подчинишься. Марш в кровать!

Той ночью, приставив пистолет к моей голове, он насиловал меня, приговаривая, что я утратила все привилегии жены, но не обязанности шлюхи. Он заставлял меня делать одну отвратительную вещь за другой. Он заставил меня благодарить его и молить о продолжении наказания. Я выполняла все его требования, пока не впала в бесчувствие, смеясь, плача, не чувствуя тела.

На следующее утро, когда Вэнь Фу ушел на работу, я подобрала подписанный документ с пола, нашла чемодан и торопливо побросала в него какие-то вещи. Я забрала деньги, которые сумела найти, — двести китайских долларов, — и пошла за Данру. Хулань и тетушка Ду встретили нас внизу. По их лицам я поняла, что они слышали звуки, доносившиеся вечером из моей спальни.

— У всех мужей иногда портится характер, — попыталась урезонить меня Хулань. — И у вас дела ничуть не хуже, чем у других.

Я показала ей бумагу о разводе.

— Что это? — спросила она.

— Мой развод. Прошлой ночью мой муж со мной развелся. Так что, как видите, теперь я должна уйти.

— Ай! — воскликнула тетушка Ду. — Беда! Беда!

— Кто был твоими свидетелями? — спросила Хулань, глядя на бумагу и поправляя очки. — Я не вижу именных печатей.

— Обошлось без свидетелей, — ответила я. — Нам было не до них.

Хулань радостно захлопала в ладоши:

— Тогда ты не разведена! Он не может тебя прогнать. Так что сядь и позавтракай. Не о чем переживать, вы просто не поняли друг друга. Сегодня Вэнь Фу со слезами попросит прощения, вот увидишь.

— Ты ничего не понимаешь! — закричала я. — Это я хочу развода. Зачем мне этот брак? — Меня затрясло. — Дело не в характере Вэнь Фу. Он — настоящее чудовище. Он намного страшнее, чем вы в силах себе представить.

И тут меня осенило.

— Будьте моими свидетелями! — выпалила я. — Где ваши именные печати? Если вы это сделаете, я навеки ваша должница!

— Ну как я на такое пойду?! — воскликнула Хулань, отстраняясь.

— Она права, сяо нин, — сказала тетушка Ду. — Не проси подругу стать свидетелем своей трагедии! Одумайся! Вспомни о сыне.

— Конечно, я помню о сыне. Именно поэтому и ухожу. Признают развод действительным или нет, я уйду.

— Ай-ай-ай! Куда же ты пойдешь? Где будешь жить? Подумай же, сяо нин, подумай головой. И Бирманская дорога, и железная снова перекрыты. На каждом углу поджидает опасность, одна хуже другой: бандиты, комары, японцы!

— Лучше столкнуться с этими опасностями, чем еще раз с моим мужем!

— Бесполезно! — всплеснула руками тетушка Ду. — Нам ее не убедить. В ее голове гуляет злой ветер, и она никого не слышит. Она хочет уйти, несмотря ни на что.

И в этот момент Хулань тихо сказала:

— Тогда мы должны ей помочь. Ничего другого нам не остается.

Она повернулась ко мне:

— Я не буду свидетелем твоего развода, Цзяго это не понравится. Но я помогу тебе бежать, и мы обе сохраним твой секрет.

Я обняла Хулань, как дитя обнимает мать, и заплакала от благодарности, чем очень ее смутила.

— На нежности нет времени, — сказала она. — Надо подумать, что ты будешь делать и куда поедешь.

Пошарив в своей корзинке для рукоделия, Хулань вытащила немного денег и положила их мне в сумку. Тетушка Ду вздохнула, пошла на кухню и стала заворачивать в чистую бумагу вяленую рыбу, грибы, лапшу и чай.

Тем утром они помогли мне найти прибежище на другой стороне озера, близко к рынку. Я еще никогда не видела жилья хуже этой убогой каморки в хижине из соломы. Но я не жаловалась, ни единым словом, вот как счастлива я была там оказаться.

Хулань сказала, что теперь я и мой сын в безопасности, и пообещала вернуться за нами, когда найдет место в грузовике.

После полудня мы играли на полу. С помощью палочек для еды я собрала с матраса насекомых, а Данру гонялся за ними и давил дном миски. Мы занимались этим до тех пор, пока насекомых не осталось и наш мир не очистился. И когда мы закончили, я поздравила сына с победой. Мы немного поели и вместе уснули. Он свернулся калачиком и прижался ко мне.

Проснулись мы от голоса Вэнь Фу:

— Где она?

Он ревел как бык, готовый разнести ворота загона. Я села и спряталась в тень в углу.

— Сиди тихо, не издавай ни звука, — прошептала я Данру.

И он был таким молодцом! Он все понял. Он доверился мне и не издал ни единого звука. Только обхватил меня ручками и замер.

— Где она? — снова раздался крик, и Данру сильнее прижался ко мне лицом.

И тогда я услышала тихий голос Хулань:

— Но ты же обещал быть с ней добрым.

Так что, как видишь, Хулань помогла Вэнь Фу меня найти. Конечно, потом она очень об этом сожалела. Она увидела, что его обещания ничего не значат. Он не был добрым. И я не стану тебе рассказывать, что было дальше.

Прошло столько лет, а злость никуда не делась. Ты, наверное, слышишь это по моему голосу. Рассказываю тебе сейчас об этом, и меня переполняет гнев. И если ты подумаешь, что это и есть худшая часть моей жизни, то ошибешься. Каждое следующее событие оказывалось хуже предыдущего, и так далее, и так далее. И самое худшее — то, что я не знала, когда этому придет конец.

Через месяц я поняла, что беременна. Я пошла к доктору, и ребенок родился раньше срока. Через два месяца — та же история. И еще через два. Тогда у нас не имелось контрацепции, а Вэнь Фу было наплевать на такие вещи.

Может, ты подумаешь, что раз уж я убила стольких детей, то мне было наплевать? Нет, это не так. Я не хотела их убивать. Этот скверный человек использовал мое тело каждую ночь, будто машину!

Сегодня вы учите своих дочерей говорить незнакомцам: «Мое тело принадлежит мне. Не трогай меня». Сейчас это может сказать и ребенок. А я, взрослая женщина, не могла. Я могла лишь не дать этим детям родиться.

Я уверяла себя, что выпускать ребенка в такую плохую жизнь — великий грех! Бедный Данру! Он мне доверял. Вот я и позволяла этим детям умереть и глубоко в сердце знала, что так проявляю к ним доброту.

Вглядись в мое лицо. Когда-то я была молодой женщиной, которую лишили надежды, доверия и чистоты. Как часто я собиралась покончить с собой, а потом ненавидела себя за то, что опять не сумела этого сделать!

Вот я и спрашиваю тебя: что ты сейчас видишь? Что от меня осталось? Почему я тогда так хотела жить?

19. СЛАБОСТЬ И СИЛА

Я рассказала тебе, как складывалась у меня семейная жизнь в первом браке, чтобы ты поняла, отчего я стала слабой и сильной одновременно. Хотя твоя американская логика может подсказывать, что такого не бывает, что одно противоречит другому. Но мне нужны были и сила, и слабость, иначе бы я не уцелела.

Весь остаток войны я прожила без надежды. Без нее я больше не впадала в отчаяние и не пыталась освободиться, хотя и не смирилась. Так и текла моя жизнь — между надеждой и отчаянием, без того и без другого, без сопротивления, но и без принятия. И я была слабой и сильной.

Нет, я не хочу, чтобы ты мной восхищалась. Я жила не в гармонии с миром, нет. Я рассказываю это, чтобы ты поняла, что такое жить, словно курица в клетке, — лишенной способности думать и мечтать о свободе, но и не боящейся дня, когда тебе отрубят голову.

Но даже самая глупая курица выскочит на волю, когда сломается клетка. И сейчас я тебе расскажу, как это произошло.

Мне пришлось ждать до середины лета 1945 года. Я до сих пор помню этот день в деталях: что я ела, что сказала тетушка Ду, что было надето на Хулань. Интересно, почему человек запоминает до мелочей момент, предшествующий кардинальным переменам?

Все мы теснились вокруг маленького квадратного стола — Хулань и Цзяго, Вэнь Фу и тетушка Ду, и Данру на стульчике рядом со мной, — и завтракали самым скромным образом: кашей из мелкозернистого риса, маринованными овощами, походившими на маленьких улиток, кочерыжками салата, оставшегося с ужина, вонючим соевым творогом[18] и сладкой отварной фасолью, крошечной, как детские зубки. Пища была такой заурядной, что мы даже не тратили времени на похвалу и критику. А вот когда кушанья бывали интересными, мы всегда обсуждали, что хорошо приготовлено, а что —: нет.

Сейчас я бы хвалила все эти блюда. Такого разнообразия вкусов в Америке нет, какая жалость!

Вот, например, салатные кочерыжки — толстые, как репа, хрустящие, но сладкие, их легко готовить.

Соевый творог мы покупали у человека, который каждое утро катил вдоль домов свою тележку, объявляя: «Чоу тофу! Чоу тофу!» Мы обжаривали творог, а когда разламывали, показывалась густая кремовая начинка и вырывался крепкий аромат, бодрящий ноздри.

Но, как я и сказала, тогда все это изобилие вкусов было повседневным — вроде сухих завтраков, которые вы покупаете в магазинах. К тому же августовский зной отбивал нам аппетит.

В том завтраке мне запомнилась еще одна деталь: Хулань ела красную фасоль, очень медленно, беря с тарелки по зерну и зигзагом пронося по воздуху, будто поймала муху. К тому времени она очень растолстела, и платье, сшитое из персиковой ткани, которую я ей подарила, уже было тесно в груди.

— В юности только я из всех девушек в нашей деревне могла собрать сотню таких фасолин, одну за другой, и не уронить ни единой штучки. — И она бросила в рот еще одну.

Я понимала, о чем она говорит. В деревнях еще жила глупая старинная традиция демонстрировать будущим свекровям утонченные манеры девушек. Они должны были подбирать крохотные кусочки еды с тарелки самыми скользкими палочками, причем очень аккуратно.

— Неужели в твоей деревне у женщин не было другой работы, кроме как считать, сколько фасолин они положили в рот? — пошутила я.

— Ты что, мне не веришь? — спросила Хулань и съела еще одну фасолину.

— Я не говорю, что не верю. Просто вряд ли у вас находилось время считать, сколько именно фасолин вы съели. Может, всего пятьдесят.

— Говорю тебе — сотню! — И она съела еще одну фасолину, и еще, словно намереваясь доказать свою правоту.

— Что за чепуху вы несете, да еще и спорите? — отчитала нас обеих тетушка Ду. — Да хоть две сотни! Зачем вообще измерять достоинство девушки тем, сколько фасолин она сможет удержать между палочками?

Тут раздался быстрый стук в дверь. Мы не успели положить палочки на стол, как стук повторился снова, на этот раз громче и быстрее. В дом ворвался пилот с третьего выпуска. Он улыбался во весь рот и кричал:

— Закончилось! Закончилось!

Но нам слишком часто повторяли, что не стоит ждать такого финала еще как минимум год. И когда этот парень сказал, что Китай победил и навсегда изгнал японских империалистов, мы не поверили своим ушам!

Все плакали от радости: Хулань, тетушка Ду, кухарка, даже наши мужья. Видела бы ты эти счастливые слезы и слышала бы эти крики! Мы не могли сидеть и не могли стоять. Хулань воздела руки к небу и благодарила богов, и, конечно, порвала платье подмышками, хотя тогда еще этого не поняла.

Через несколько минут к нам пришел еще один пилот, потом еще и еще. Каждый раз, когда кто-то новый подбегал к нашему порогу, мы просили первого пилота рассказать, как он услышал это известие и как поверил, что оно правдиво.

Все что-то говорили, кроме меня. Я тоже плакала и смеялась, делая вид, что прислушиваюсь к разговорам о чудесной новости. Но на самом деле мое сердце билось с бешеной скоростью, мысли путались, и ноги были готовы бежать потому, что я вспомнила о своей мечте. Теперь у меня появился выбор. Я могла вернуться в Шанхай, написать письмо отцу, обратиться к дядюшке или Пинат. Я не сомневалась, что кто-нибудь мне обязательно поможет и скоро я сумею начать новую жизнь.

К полудню все было решено: мы выезжаем из Куньмина на следующее утро. Нам не хотелось провести ни единого лишнего дня в этом месте, даже чтобы продать мебель. Мы предпочитали все выбросить.

Представляешь, как мы были взбудоражены? Все мы застряли в Куньмине на семь лет, а я в ненавистном браке — на восемь.

В этот день мы стали пересматривать и упаковывать вещи, решая, что взять с собой, очень быстро, не дольше, чем произносили: «Это, а не то». Данру было уже пять лет. Ох, как же он плакал, когда узнал, что с нами не поедет его любимая кроватка, сплетенная из пеньки!

— Хватит реветь! — прикрикнул Вэнь Фу.

И Данру, который боялся отца, замолчал. Но на этот раз Вэнь Фу пребывал в хорошем настроении и больше не стал бранить сына.

— В Шанхае я куплю тебе кровать еще лучше, — сказал он. — Даже не просто кровать, а маленькую деревянную машинку с матрасом. Все, теперь улыбнись.

И бедняжка Данру растянул губы как можно шире.

На следующее утро мы покинули Куньмин. Но в этот раз нам не пришлось ехать в кузове грузовика. Вместе с Хулань, Цзяго и другими пилотами мы уселись в автобус. Тут осталось не так много военных, поэтому в автобусе было достаточно места. В нашем с Вэнь Фу и Данру распоряжении оказалась вся скамья, и я с ребенком на руках села у окна. В этой поездке у нас было много багажа, а не только один чемодан, — даже матрасы с клеенками на случай ночлега без удобств.

Когда автобус тронулся, все, кроме меня, обернулись, чтобы бросить последний взгляд на наш дом. А зачем мне было смотреть на место, в котором я утратила все надежды? В свои двадцать семь я уже хотела забыть все, что случилось со мной в жизни. Мне хотелось смотреть только вперед.

Я обратила внимание на то, что улицы очень многолюдны. По дорогам ездили автобусы и грузовики, шли люди с пожитками, привязанными к палкам. Мы выбрались из города, за городскую стену, и поехали мимо деревень к вершине горы. Я не находила себе места от волнения. Мне все время хотелось всех торопить — так же, как когда я думала, что нас догоняют японцы. Только на этот раз я боялась, что если мы сейчас не уедем, то кто-нибудь нас догонит и скажет: «Произошла ошибка. Война не закончилась. Мы должны вернуться».

И вдруг один из пилотов действительно крикнул: «Стоп!» и побежал по проходу, давая водителю какие-то инструкции и указывая на обочину дороги. Автобус зарычал и остановился. Мне пришлось прикусить себе руку, чтобы не разрыдаться в голос. Три пилота торопливо вышли. Я подумала, что на нас напали, и решилась встать и выглянуть в окно. Но тут же от всей души расхохоталась. Летчики фотографировались!

Один замер в смешной позе, многозначительно указывая в небо, словно там было что-то необычное. Я тоже посмотрела вверх. Знаешь такое странное ощущение, когда просыпаешься после долгого и очень запутанного сна? Мне показалось, что я никогда до этого не видела Куньмин. Потому что сейчас взору предстали не просто обычное небо и обычные облака. Небо было такого оттенка, что разум отказывался поверить глазам: ярко-синего, сапфирового. А три облака походили на огромные подушки, разложенные в ряд в ожидании, пока на них опустятся боги. Я увидела большую птицу, чьи крылья снизу переливались радужными красками, и склоны холмов, покрытые зеленью, и деревья, касающиеся ветвями земли. Вдоль дороги росли самые разные цветы, а вдали виднелся старый город с мирно вьющимися улочками и выбеленными стенами, с этого расстояния казавшимися белоснежными.

Но меня не радовала вся эта красота. Наоборот, сердце мое наполнилось горечью от того, что я не замечала ее, пока не стало поздно.

По дороге в Учан я увидела, что сотворила здесь война. Почти в каждой деревеньке у низких глиняных хижин провалились или слетели крыши, рухнули стены.

Кое-где их пытались подлатать, вставив в пролом старую столешницу, либо соломенный матрас, либо дверь от машины. Однажды я заглянула в зеленую долину и заметила среди высокой травы дюжину странных черных пеньков. Издалека они выглядели глыбами угля, беспечно выброшенными на улицу. И лишь потом я поняла, что мы проезжаем место, где когда-то стояла деревенька, а эти глыбы — дома, сгоревшие несколько лет назад. Никого не осталось, чтобы отстроить жилища заново.

Но чаще всего на дороге я видела изможденные голодные лица. Так много лиц, и старых, и молодых, все с одинаковой печатью горя. Эти люди рылись в мусоре, собирая объедки в тощие сумы. Заслышав наш автобус, они бросали свои пожитки и складывали руки просительной лодочкой.

— Маленькая мисс, взгляните на нашу нищету! Проявите сострадание! Сжальтесь! — рыдали голоса, и лица постепенно исчезали из виду, потому что автобус ехал дальше, оставляя голодающих на обочине.

У меня все внутри сжималось от этого зрелища.

Каждого из пассажиров автобуса терзали собственные тревоги. Мы слышали, что обнищавшие люди становились разбойниками, сбивались в банды и грабили по всей стране, особенно свирепствуя в горных районах. Когда нам надо было нанять лодку, чтобы переплыть озеро Дунтинху, нас предупредили, что пираты уже успели захватить много таких лодок и не колеблясь перерезали пассажирам горло. Гоминьдан утверждал, что за преступлениями стоят коммунисты, но тетушка Ду по секрету сказала нам, что это неправда. Дочь втайне написала, что сейчас коммунистов винят во всех бедах Китая. Так что конец войны с японцами не принес долгожданного мира.

Только добравшись до Учана, где мы должны были переночевать в отеле, мы с Хулань поняли, что больше не увидимся. Отсюда они вместе с тетушкой Ду направлялись далеко на север, в Харбин, куда получил назначение Цзяго, чтобы проследить за капитуляцией японских войск. Важно было, чтобы капитуляцию принимал именно Гоминьдан, а не коммунисты. А Вэнь Фу, Данру и мне предстояло путешествие на поезде на восток, в Нанкин и оттуда лодкой — до Шанхая.

Эти восемь лет мы с Хулань часто спорили и ссорились, но расставаться нам было очень грустно. В тот вечер в отеле мы проговорили много часов, пока у нас не стали слипаться глаза. На следующее утро мы медленно позавтракали, все теми же простыми блюдами: рисовой кашей и мелкой красной фасолью. Поев, мы обменялись адресами. Я дала Хулань адреса отца в Шанхае и дядюшки на острове. Она переписала для меня харбинский адрес, который дал ей Цзяго. А потом мы обе отправились в свои комнаты: поискать в чемоданах что-нибудь, чтобы подарить друг другу на прощание.

Хулань подарила мне две пары хороших спиц для вязания: тонкие и потолще. Я подарила ей мой лучший свитер, связанный собственноручно. Голубой, с красивым рисунком, который я тоже придумала сама. Мы посмеялись над тем, что оба наших подарка объединены одной и той же мыслью: инструменты для вязания и результаты этого труда. Цзяго подарил Вэнь Фу перьевую ручку, а Вэнь Фу ему — бутылку американского виски.

Вдруг я обратила внимание на тетушку Ду, игравшую с Данру. Она стала моему сыну как бабушка. Я вернулась к своему чемодану, чтобы найти что-нибудь и для нее. Я вспомнила, как ей нравилась голубая бутылочка из-под духов, которой я иногда давала поиграть Данру. Я вынула ее, немного подержала на свету, а потом вернулась в общую комнату и подарила ее тетушке Ду. Та очень громко протестовала:

— Да зачем она мне нужна?

Когда я просто вложила ей бутылочку в руку, она расплакалась и сказала, что ей стыдно это у меня забирать.

— Мне нечего дать тебе взамен, — сказала она.

— То, что я вам даю, тоже не имеет ценности, — сказала я ей тогда. — Это просто кусочек цветного стекла, чтобы вы, посмотрев на него, вспоминали одну глупую женщину и ее сына.

Перед расставанием мы с Хулань держались за руки. Мне хотелось попросить у нее прощения за все ссоры, но я не знала, как. Поэтому просто сказала:

— Мне кажется, красных фасолин было именно сто.

Она сразу поняла, что я имею в виду нашу последнюю размолвку в Куньмине, и покачала головой, плача и смеясь одновременно:

— Нет, ты, скорее всего, была права. Всего лишь пятьдесят, не больше.

— Нет, сто, — настаивала я.

— Нет, пятьдесят, а то и меньше, — твердо объявила она. А потом застенчиво добавила: — Наша семья тогда была так бедна, что мне каждое утро приходилось пересчитывать горку фасоли, чтобы разделить ее между сестрой и мной. Одну ей, одну мне, одну ей, одну мне. Так что, как видишь, о сотне я могла только мечтать.

Добравшись до порта в Шанхае, мы не отправились прямиком к родителям Вэнь Фу, что нам полагалось сделать. Когда японцы захватили Шанхай, его родители переехали в глубь страны, и чтобы добраться до них, нам надо было еще день ехать на поезде. Вот Вэнь Фу и настоял, чтобы мы сначала поехали к моему отцу. Наверное, он мечтал, что мы поселимся в роскошном доме. К тому же муж вынашивал разные идеи о ведении бизнеса в Шанхае, где дела пойдут лучше, чем на острове с его крошечными деревушками. Он не говорил, чем именно намерен заняться, да я и не спрашивала.

— Твой отец, конечно, захочет, чтобы ты жила с ним, ты же его дочь, — сказал Вэнь Фу.

Он все еще носил форму летчика, явно считая, что все должны встречать его, одного из великих победоносных воинов, с восторгом.

Я не стала спорить. Мне тоже хотелось сначала увидеться с отцом. И я думала не только о его помощи. Я надеялась, что отец обрадуется мне.

Из порта мы наняли машину, чтобы отвезла нас прямо к дому. По дороге Вэнь Фу вполголоса напевал какую-то песенку, а Данру увлеченно смотрел в окно, то и дело вертя головой, чтобы не упустить ничего в этом большом незнакомом городе.

— Мама, смотри! — воскликнул он.

Он показывал на индуса в красном тюрбанерегулирующего движение.

Маленькой я плакала, стоило мне увидеть индусов-регулировщиков. Это потому, что одна из жен отца сказала, что, если я не буду слушаться, она отдаст меня «красным тюрбанам» и они заколют меня своими острыми бородами.

— Не бойся, — сказала я сыну. — Видишь этот тюрбан у него на голове? Он всего лишь выстирал белье и так вывесил его сушиться.

Мальчик попытался привстать на сиденье машины и рассмотреть индуса получше.

— Не учи его всякой чуши! — сказал Вэнь Фу, и Данру тут же сел.

Сейчас меня восхищали и многолюдность, и городской шум. Казалось, ничего не было разрушено или повреждено, ничего не изменилось. Во всяком случае, на центральных улицах. Гудели машины и такси, между ними сновали велосипеды, а на тротуарах процветала жизнь во всевозможных формах: богатые торговцы в дорогих костюмах, крестьяне, толкающие перед собой тележки с овощами, школьницы, держащиеся за руки, современные женщины в самых модных шляпках и туфлях на высоченном каблуке, которые знали, что на них все смотрят с завистью.

На улицах встречались и иностранцы, но не часто, это я хорошо помню. И шли они не такой уж уверенной походкой и с куда меньшей гордостью, чем раньше. Переходя дорогу, иностранцы внимательно оглядывались по сторонам, уже не думая, что ради них готов замереть весь мир.

Когда мы подъезжали к дому, я думала, как рассказать отцу о своем браке и объяснить, почему хочу развода.

Я заставила себя вспомнить о том, что произошло с Ику. Я скажу: «Отец…» И заплачу. Я скажу:

«Он кричал: пусть она умирает, мне нет до нее дела.

Это он дал ей умереть!» Я вспомнила, что Вэнь Фу проиграл почти все мои деньги. «И когда у меня больше нечего было красть, он стал использовать мое тело как разменную фишку. Он смеялся и говорил другим мужчинам, что они могут со мной переспать, если он проиграет». Я вспомнила множество ночей, когда он использовал мое тело после того, как уже побывал с другими женщинами. «Он даже привел женщину в нашу постель и заставил меня смотреть!» Конечно же, я не стала смотреть, но не смогла заткнуть уши.

Чем больше я обо всем вспоминала, тем сильнее учащалось мое дыхание, наполняя меня ненавистью.

Как отец откажет мне в помощи? Он обязательно мне поможет! Какая семья захочет такого ужасного зятя? У него нет ни чувств, ни морали, ни стыда. Вот о чем я думала, когда мы подъезжали к дому отца на Джулу-роуд. Но не учла одного: если моя жизнь могла настолько измениться за эти восемь лет, то та же участь могла постигнуть и отца.

Проходя через арку ворот, я сразу заметила непривычную, странную тишину. На всех окнах были закрыты ставни, словно дом готовился к зиме. Вот только на дворе стоял теплый сентябрь.

— Какой большой дом! — сказал Данру. — Кто здесь живет?

— Тихо! — цыкнул Вэнь Фу.

Я плохо знала отцовский дом, поэтому не заметила других перемен, на которые мое внимание обратили позже. Ворота были сломаны и грубо починены, статуи в саду сброшены и утащены в неизвестном направлении, стены на первом этаже наспех перекрасили в цвет, не гармонировавший со всем остальным домом. А оконные ставни скрывали разбитые стекла, которые так и не удосужились вставить.

Служанка долго не открывала, а когда приоткрыла дверь, внимательно нас рассматривала, пока я рассказывала ей, кто мы такие: дочь Цзян Сяо-йена, зять и внук.

— Айи, — обратилась я к ней, используя слово «тетушка», поскольку не знала ее положения в семье, — я пришла навестить отца.

Эта немолодая женщина в простой рабочей одежде, низенькая и пухлая, совершенно не походила на прислугу состоятельных людей, всегда открывающую дверь. Скорее, на уборщицу, которая работает, когда дома никого нет.

— Ах! Входите, входите!

Но она не позвала старшую служанку, чтобы та приветствовала нас надлежащим образом, а сама повела меня к отцу. Он сидел в темном кабинете, глядя в никуда прямо перед собой.

Отец развернулся в кресле и посмотрел мимо меня, мимо Данру, прямо на Вэнь Фу. И тут же его бровь выгнулась дугой, но не от радости, а от страха. Он выглядел как человек, которого поймали с поличным. Отец быстро встал, и я увидела, что он сгорблен. Как же он постарел за эти восемь лет! Я ждала, что он с нами поздоровается, но отец не произнес ни слова. Он просто смотрел на Вэнь Фу.

— Отец, — наконец сказала я и тихонько подтолкнула Данру.

Тот сделал шаг вперед и прошептал:

— Дедушка, здравствуйте.

Отец быстро глянул на Данру, потом на меня, потом снова на Вэнь Фу. Его бровь вернулась на место, и на лице отразилось облегчение. Он снова сел, вернее, его тело обрушилось на кресло.

— Ты получил письма, которые я тебе писала? Это твой внук, ему уже пять лет.

Отец прикрыл рукой лицо и продолжал молчать. Я боялась сказать что-нибудь еще. В моей голове билась мысль: кто-то умер? Где все остальные?

Послышался голос служанки:

— Пойдем, пойдем. Вашему отцу нужен отдых.

Как только мы вышли из кабинета, она заговорила громким дружелюбным тоном, и меня это сразу успокоило.

— Должно быть, вы и сами ужасно устали. Идемте сюда, выпьем чаю. — Она повернулась к Данру: — А как насчет тебя, малыш? Твой животик еще не проголодался?

Мы вошли в большую гостиную, ту самую, где Старая и Новая тетушки спрашивали у отца разрешения на мой брак с Вэнь Фу. Только сейчас диванные подушки и занавески выглядели старыми и истертыми. Везде валялись бумаги и клочья пыли. Должно быть, служанка увидела, как я изумлена и как нахмурился Вэнь Фу. Она бросилась вперед и стала взбивать подушку, поднимая вокруг клубы пыли.

— Столько дел! — сказала она со смешком.

И краем рукава смахнула грязь со стола.

— Не беспокойтесь, не надо, — остановила ее я. — В конце концов, все мы пострадали от общей беды. Война все изменила, это понятно.

Служанка посмотрела на меня с благодарно-стью:

— Да-да, так и есть, правда?

И мы все снова оглядели беспорядок в комнате.

— Где все остальные? — наконец спросил Вэнь Фу.

— Как они? — добавила я. — Сань Ма, У Ма? Они здоровы?

— Да, здоровы, — широко улыбнулась служанка. — Вполне. Только их сейчас нет, они гостят у друзей.

Тут она взглянула на Вэнь Фу и нервно затараторила:

— Правда, куда именно они поехали, я не скажу. То есть я этого не знаю. То есть я глупая старая женщина, и моя голова больше ничего не помнит.

И она засмеялась в надежде, что мы к ней присоединимся.

Как видишь, возвращение домой оказалось очень странным. В тот первый день я подумала, что война сломала моего отца так же, как разрушила его дом. Только на следующее утро, когда Вэнь Фу ушел навестить друзей, я узнала о переменах в жизни семьи и о том, почему отец так испугался, увидев моего мужа в униформе Гоминьдана.

Служанка сказала правду: дом действительно пострадал во время войны. Только разрушили его не бомбы и снаряды. Самый страшный вред ему нанесла слабая воля отца. Я никогда не знала его с этой стороны. Он всегда повелевал чужими судьбами. Даже говоря об этом сегодня, я не могу поверить, что в его характере сочетались такие серьезные противоречия. Но, наверное, такие вещи и выходят наружу во время войны. Именно так считала Сань Ма, которая вернулась домой на следующее утро и рассказала мне, что произошло. Она все еще очень сердилась.

— Понимаешь, с началом войны на фабриках твоего отца дела стали идти из рук вон плохо. Так было у всех бизнесменов, одно тянуло за собой другое, и все-выходило из-под контроля. Падало что-то одно, по пути толкая другое. Семьи теряли доход и больше не могли покупать товары. Магазины, торговавшие нарядными платьями и покупавшие у нас ткани, закрылись. Суда перестали ходить за границу, и иностранцы больше не заходили в Шанхай. Так что отец больше не мог продавать свой товар за рубеж.

Но денег еще было достаточно, поэтому никто из нас не беспокоился. Однако война тянулась год за годом, и репоголовые захватывали один бизнес за другим.

— Репоголовые? — переспросила я.

— Репоголовые! — повторила Сань Ма. — Мы так прозвали японцев, потому что они везде едят эту свою маринованную репу! Фу-у-у! Какой от нее остается жуткий запах! В общем, они ходили по предприятиям, делая вид, что проводят проверки безопасности. Ну да! Все прекрасно знали, что они осматривались, чтобы решить, есть ли там чем поживиться.

И если хозяин предприятия не шел на уступки и хоть как-то им возражал, японцы находили способ отобрать у него вообще все, включая жизнь! Конечно же, очень осторожно, чтобы не будоражить людей. Но время от времени появлялись слухи о человеке, неожиданно примкнувшем к японцам, чтобы взамен они позволили ему сохранить свое дело. Так китайские предприниматели предавали свой народ. Они клялись в верности этим репоголовым, и из-за этого становилось только хуже, потому что японцы раз от раза набирались силы. Таких предателей не любили, люди плевали, когда слышали их имена, а по ночам оскверняли могилы их предков.

Однажды — кажется, летом 1941 года — в наш дом пришел японский офицер с несколькими помощниками. Когда служанка открыла им дверь, она сначала закричала, потом потеряла сознание. Японские солдаты хотели поговорить с Цзян Сяо-йеном. Они прошли в его кабинет. Слуги боялись выходить из кухни, чтобы подать чай, поэтому мне самой пришлось это сделать. Своими руками напоить японских офицеров чаем! Чуть теплым и жидким, разумеется.

Старший офицер восторгался мебелью, хваля разные предметы, их красоту и ценность. А потом он перевел взгляд на твоего отца, словно смотрел на вещь, которую хотел купить. Он сказал: «Цзян Сяо-йен, мне нравятся ваши манеры и ваш здравый смысл. Вы знаете, как управляться с новой обстановкой в Шанхае и как помочь городу вернуться к нормальной жизни».

Твой отец ничего не ответил на это. Он продолжал сидеть в своем кресле, такой внушительный, не сдвинувшись с места ни на дюйм. Японский офицер прохаживался по комнате, поглаживал письменный стол отца, корешки великих книг, свитки и картины на стенах. Он намекал, что с удовольствием украсил бы подобными сокровищами свой собственный дом.

«Цзян Сяо-йен, — наконец сказал японец. — Нам нужно, чтобы вы подали пример благоразумного поведения своим соотечественникам. Правильно мыслящие люди вроде вас способны приблизить окончание войны. Это пойдет на пользу Китаю, это патриотично. Благодаря этому меньше людей пострадают и лишатся своих предприятий. Все останется в целости и сохранности, — и офицер рукой обвел картины на четырех свитках, висевшие на стенах. — Как они», — добавил он.

И тут твой отец встал и бросил чашку в одну из этих картин! Клянусь тебе! Им было по две сотни лет, и он уничтожил одну из них броском чашки! Я им так гордилась!

В общем, что именно случилось в этой комнате, я не знаю. Знаю только, что когда я ушла, твой отец швырнул чашку в картину, словно отвечая японцу, что он предпочтет уничтожить все своими руками, чем отдать им.

На следующий день он выглядел очень обеспокоенным. Но я думала, из-за того, что мы скоро потеряем дом. До замужества я жила в очень бедной семье, поэтому была готова вернуться к прежнему образу жизни. Я смирилась с этой мыслью.

А через два дня на передней стене дома, выходящей на улицу, и на воротах появились большие плакаты. На них было написано, что Цзян Сяо-йен, владелец этого дома и текстильно-торговых компаний «Пять фениксов», поддерживает новое правительство Китая, то есть императора Хирохито. То же самое объявили в местных газетах. В одной статье писали, что Цзян Сяо-йен призвал земляков принять и построить новый Китай, объединенный с Японией в борьбе против иностранного империалистического влияния.

От нас ушли почти все слуги, вместе с моими сыновьями и их семьями. Сыновья У Ма и их жены остались, но они всегда напоминали куриц, копошащихся в земле. Они не поднимают глаз, чтобы посмотреть, кто бросает им зерно. В общем, я спросила твоего отца, зачем он это сделал, но он не ответил. Тогда я накричала на него, впервые в жизни! После этого никто ни с кем не разговаривал.

За считаные недели фабрики снова заработали в полную мощность, ткани пошли на экспорт, и об успехах этого обновленного предприятия тоже сообщалось в газетах.

Я снова накричала на твоего отца: «Так вот почему ты стал предателем! Вот ради чего все могилы предков перевернуты вверх дном! Вот за что мы будем вечно вариться в котле с маслом!» Твой отец закричал в ответ. Он даже попытался замахнуться, но его рука повисла, как свернутая шея утки. А потом он упал на кресло. У него случился удар, и он не в силах был вымолвить ни слова.

Лишь спустя несколько месяцев твой отец снова сумел двигать руками и ногами, почти так же, как раньше. В этом смысле он не сильно пострадал. Но дар речи к нему не вернулся. Хотя, подозреваю, твой отец и не желал говорить о том, что натворил. И двигалась теперь у него только одна сторона рта. Его лицо оказалось разделенным на две половины — каждая с собственным выражением. Одну половину он всегда показывал миру, а второй было лицо, которое он потерял и больше не мог это скрывать.

Ты догадываешься, что произошло, когда закончилась война. Солдаты Гоминьдана в первую очередь пришли в дома и на фабрики тех, кто поддерживал японское правительство. Наши фабрики закрыли — до принятия решения, что же делать с предателями Китая. А потом злые люди принесли целые мешки камней, расписали лозунгами и замазали нечистотами забор и стены дома. «Тот, кто гладит лошадиный зад, заслуживает ослиного члена».

Вскоре после этого Гоминьдан явился в наш дом. Конечно, твой отец ничего не смог сказать, поэтому объясняться пришлось мне. Я сказала, что твой отец ненавидел японцев всем сердцем. Но к тому времени, когда японцы отобрали его бизнес, он перенес удар и был не в состоянии сопротивляться, как обязательно сделал бы в ином случае. Он был беспомощен, не способен разговаривать, как и сейчас. И, показав картину с чайным пятном, я добавила, что Цзян Сяо-йен сделал все, что было в его силах, чтобы отречься от японцев.

Гоминьданцы сказали, что это не оправдание, потому что народ все равно верит в то, что он — предатель. Но пока они оставят его в покое, не расстреляют, как остальных. А какого наказания он заслуживает, решат позже.

— Какой ты хороший человек! — сказала я Сань Ма.

В своей старой комнате я размышляла об услышанном. Что заставило отца передумать? Неужели страх? Или любовь к деньгам? Или ошибочная надежда обрести спокойствие?

Но причины его поступка не имели значения. В глазах других людей его ничто не могло оправдать. Лично я считала, что он совершил худшее из возможного: спасся ценой собственной чести и стал предателем. Но, с другой стороны, как можно винить человека в том, что в испуге он проявил слабость, если сам ты не оказался в схожей ситуации и не поступил иначе? Как можно ожидать от человека превращения в героя, который предпочтет смерть бесчестью, если стремление сохранить свою жизнь заложено в нашей природе?

Я говорю тебе это не для того, чтобы его оправдать. Я прощаю его всем сердцем, ощущая боль, которую чувствует лишенный выбора человек. Потому что если бы я решила обвинить отца, то мне пришлось бы винить и мать за то, как она со мной поступила, бросив, чтобы устроить собственную жизнь. А потом и себя за решения, которые я принимала с теми же целями.

Узнав, что сделал мой отец, Вэнь Фу сначала воспылал гневом. Сотрудничество с японцами! Предательство народа хань! Можно подумать, что сам Вэнь Фу был многим лучше. Разве он не разворачивал самолет, боясь угодить под пули японских истребителей? Разве не спасал свою шкуру, когда вокруг него гибли люди?

Слышала бы ты, как Вэнь Фу орал на отца, молча сидевшего в кресле.

— Да я сам должен сдать тебя в Гоминьдан!

Правый глаз отца расширился от страха. Левый продолжал смотреть вперед без всякого выражения.

Тогда Вэнь Фу сказал:

— Тебе повезло, что твоя дочь вышла замуж за такого доброго человека.

Я взглянула на него с подозрением.

— Теперь твой отец нуждается в моей помощи, — заявил Вэнь Фу мне, — потому что у него проблемы с Гоминьданом. А я — герой Гоминьдана. Я смогу его защитить.

Мне хотелось закричать:

«Отец, нет! Не слушай его! Он все время лжет!»

Но тот уже смотрел на моего мужа с благодарной улыбкой.

К тому времени отец настолько ослаб рассудком, что поверил Вэнь Фу: все его проблемы, дескать, исчезнут, если он поручит зятю управлять своими финансами. Вот что действительно исчезло, так это деньги отца!

Мой муж вмиг поселил в доме отца всю свою семью. Некоторые наши старые слуги вернулись, но тай-тай Вэнь наняла еще и новых. Сань Ма и У Ма не обрадовались этим переменам. Теперь домом управляла мать Вэнь Фу, и она перевернула в нем все вверх дном.

Она заставила садовника выбивать ковры, кухарку — стирать белье, а девушку, выносившую ночные вазы, — нарезать овощи на кухне. Она давала одно распоряжение, затем вторым противоречила первому.

А когда слуги терялись и не знали, что делать, она впадала в такую ярость, что грозилась отрезать нм головы и скормить тела мухам! Так что, похоже, дурной характер мой муж унаследовал от матери. И очень скоро большинство слуг уволились.

По-моему, просаживать деньги Вэнь Фу тоже научился у матери, хотя я никогда не встречала второго настолько же жадного человека, как она. Моя свекровь любила покупать меха и украшения, но ее кулак был сжат так крепко, что ни монеты из него не падало в чужой карман. Однажды она дала сто юаней служанке, отправляя ее на рынок за продуктами. В то время сто юаней были не такой уж большой суммой, всего несколько долларов на современные деньги. Когда служанка вернулась, тай-тай Вэнь заставила ее перечислить все, что она купила:

— Сколько ты заплатила за это? Точно? А за это? Точно?

Она заставляла служанку пересчитывать снова и снова, сколько она потратила, сколько должна вернуть сдачи. И так она мучила ее десять минут из-за того, что ей показалось, что недостает десять фыней[19]. Это даже меньше, чем пенни! Через час служанка, которая прожила в семье отца почти сорок лет, ушла из этого дома навсегда.

Как думаешь, откуда у Вэней взялось столько денег на траты? Из нашего дома! У всей этой семьи была нездоровая тяга к воровству, и чем больше их удавалось украсть, тем лучше. Наш дом превратился в аукцион: через парадный вход к нам приходили люди, которые выносили ковры, мебель, драгоценные вазы и часы. Родне мужа было безразлично, что значили эти вещи для моей семьи. Я увидела, как уносят шкаф моей матери, тот самый, на котором она прятала от меня английское печенье. На следующий день пропал ее стул, на котором она сидела, расчесывая волосы.

А однажды мы с отцом вдвоем смотрели, как из его кабинета выносят письменный стол, длинный и широкий, с резными ножками. Он принадлежал нашей семье несколько поколений, лет двести точно. Стол не хотел уходить, он не пролезал в дверной проем. Носильщики пытались развернуть его то так, то этак. Наконец, человек, купивший его у Вэнь Фу, сказал, что хочет получить деньги назад. На лице отца появилась полуулыбка облегчения. Но потом разгорелся спор. Когда Вэнь Фу отказался возвращать деньги, покупатель сказал:

— Ты же сам видишь, стол не выходит.

— Это твоя проблема, — отрезал мой муж.

— Но ее не решить! — закричал покупатель.

Это продолжалось несколько минут, до тех пор, пока Вэнь Фу не взял стул и не обломал резные ножки стола. Никто не успел попытаться остановить его.

— Все, проблема решена! — заявил он.

Видела бы ты боль на лице отца!

Вэнь Фу вообще никогда не удавалось остановить. Никому — ни отцовским женам, ни моим единокровным сестрам, ни их мужьям. Он продавал и тратил. Перед ним все оказывались беспомощны. Если кто-то пробовал с ним спорить, Вэнь Фу кричал:

— Может, мне вас всех отправить в тюрьму вместе с этим предателем? Вот чего вы добиваетесь?

И после этого никто не решался сказать и слова.

А теперь я раскрою тебе один секрет. Хоть я и не спорила, но у меня были свои способы сопротивляться. Однажды я украла кость маджонга из набора.

В следующий раз, когда Вэнь Фу с матерью и друзьями сели играть, они обнаружили, что им не завершить партию, пока эту кость не найдут. Я слышала, как мать Вэнь Фу кричит:

— Это точно? Ну-ка, сложите их еще раз! Пересчитайте снова!

Мне пришлось втянуть живот, чтобы не рассмеяться.

Как-то я рассердилась на мужа за то, что он не собирался вставлять новые стекла взамен разбитых.

— Сквозь окна в дом попадают насекомые и болезни, — говорила я.

Но ему до этого не было никакого дела. Тогда я взяла маленькую коробочку и поставила ее в саду под камни, а потом пошла в комнату, которую Вэнь Фу отобрал у отца, и насыпала жуков ему в шкаф и под простыню. Тогда у меня была собственная комната напротив этой, и ночью я слышала, как мой муж с воплями гоняется за этими жуками и бьет их тапками. Но стекла он тем не менее не вставил.

Позже я даже придумала, как вернуться в комнату, некогда принадлежавшую моей матери. Туда въехала мать Вэнь Фу, она сама выбрала эту комнату для себя, и я всегда очень злилась, видя ее там. У меня появился шанс, когда я услышала, как она жалуется:

— Прошлой ночью было так холодно, как будто ветер дул прямо от стен!

Я тут же откликнулась:

— Ах, я слышала, что в той комнате умерла женщина.

Потом я повернулась к Сань Ма.

— Правда?

Сань Ма с радостью мне помогла.

— Да, убийство или самоубийство, — подтвердила она. — Никто не знает, уж больно дело было запутанное. Правда, это произошло давно, значит и беспокоиться не о чем.

В тот день свекровь заставила меня поменяться с ней комнатами.

Но даже призрак моей матери не помешал Вэнь Фу приходить ко мне по ночам. От него пахло сигаретами, виски и духами. Он переворачивал меня, разгибал мне руки и ноги, словно я была складным стулом. Закончив удовлетворять себя, он вставал и шел в свою комнату, не произнеся ни единого слова.

Когда он уходил, я тоже вставала. Специально для этого я хранила в комнате таз с водой. Я мочила грубую тряпицу и мылась, усердно отскребая кожу там, где ее касался муж, снова и снова. Закончив, я выливала грязную воду в окно. Плюх!

20. ЧЕТЫРЕ ДОЧЕРИ НА ВЫДАНЬЕ

Помнишь Эдау Фон? Она ходат в нашу церковь, у нее три дочери и два сына, одан из которых стал доктором. На помолвку Бао-Бао она пришла в красном платье.

Так вот, по словам Хелен, у одного из ее сыновей — проблемы с психикой. У сына Эдны проблемы, не у сына Хелен. Хотя Хелен говорит, что всегда беспокоилась о Фрэнке — у него, мол, нет надежного будущего. Но, услышав о сыне Эдны, стала благодарить судьбу. За Фрэнка благодарить, не за сына Эдны. Она сказала:

— Я должна быть благодарна судьбе за то, что у меня нет таких проблем в семье.

А я тогда подумала: это не благодарность, это оправдание! Точно так же думают люди в Китае. Они уделяют слишком много внимания чужим страданиям, чтобы забыть о своих.

Зачем сравнивать свои жизни с чужими? От этого человек только всего пугается, потому что начинает вспоминать, чего еще может лишиться. Почему люди не хотят просто надеяться на лучшее?

Если бы в Китае я думала как все, то все еще была бы там. Потому что я видела, что очень многие живут хуже, чем я.

После войны Шанхай наполнился нищими. Женщины, словно что-то рекламируя, сидели прямо на мостовой с плакатами, на которых была изложена их история. Эту бросил муж. У другой вся семья погибла во время войны. У третьей муж стал опиумным наркоманом и продал все, включая детей.

Мне было страшно. Если бы я знала, что сумею сбежать к лучшей жизни… Но тогда ни о какой лучшей жизни не шло и речи.

Я очень долго все обдумывала. И знаешь, что я решила? Я решила, что я все равно хочу уйти от мужа! Честное слово! Как-то ночью я лежала в кровати и поклялась себе это сделать, взяв в свидетели полную луну. Не знаю, наверное, можно сказать, что виной всему — мое упрямство, но я точно знала, что с Вэнь Фу я не выживу. Так что это решение я приняла задолго до того, как обрела надежду.

Перед уходом я собиралась навестить Старую и Новую тетушек. Мне казалось, что так будет правильно.

Но Данру слег с высокой температурой, потом пожелтел. А потом и у меня появились те же симто-мы. Думаю, мы заразились в пути, еще когда с нами были Хулань с мужем. Цзяго прислал нам письмо, в котором рассказывал об их новой квартире и своих успехах в работе. Внизу Хулань приписала несколько строк своим детским почерком: родители Цзяго оказались очень приятными людьми, а она купила новый стол, неописуемой красоты. В самом конце она обмолвилась, что ее здоровье в порядке, правда, недавно она болела. Цзяго добавил, что она стала желтой, как пшеничное поле, и худой, как лезвие серпа.

Так что, вероятно, во всем виноваты маленькие речные крабы, которых захотелось попробовать Хулань в Чанша. Из-за них мы и заболели. Зараза попала в наши тела и объявилась не сразу.

Когда заболел Данру, мне пришлось отправить посыльного на остров, чтобы сказать Старой тетушке, что мы не приедем. Телефонная связь между Шанхаем и островом все еще не была восстановлена.

Спустя неделю я получила письмо от Старой тетушки, написанное на характерном для нее ломаном языке. Она, как и Хулань, не ходила в школу и научилась писать уже будучи взрослой. И стиль ее посланий не походил на тот, что принято использовать в переписке, правильный и официальный. Она не знала, с помощью каких выражений можно продемонстрировать хорошие манеры. Она просто писала все, что приходило ей на ум.

«Я чуть не порвала твое письмо на части. Так разволновалась, когда увидела посыльного у дверей! Как можешь ты говорить, что у ребенка легкое недомогание, ничего серьезного? Здоровье — это самое важное, что у нас есть. У нас все здоровы, не то что у тай-тай Мяо. Помнишь, это она устроила твой брак с семейством Вэнь? Так вот, дело было на прошлой неделе. В одну минуту она стояла и ругалась на муху, которая не давала ей покоя, в другую — уже лежала на полу. Какое несчастье! Тогда ее муж побежал по улице, чтобы позвонить местному доктору. Звонил, звонил, звонил и не дозвонился! Все линии были заняты! Тогда он продолжил звонить. И звонил, звонил, звонил. И все без толку! Тогда он выбежал на улицу и крикнул мальчишке: “Эй, беги к доктору, торопись, я дам тебе денег!” И мальчишка побежал быстро, как скаковая лошадь, так соседка говорила. Кто знает, почему доктора так долго не было? Кто знает, кем он там занимался, не мной точно. Когда через два или три часа доктор попал в дом Мяо, как думаешь, что он там нашел? Жена Мяо рыдала над мужем Мяо, холодным, как пол, на котором он лежал. Мертвый. Подумай об этом. Он до смерти испугался, думая, что она умерла. Она-то не умерла как раз, а он умер. И ради чего? Я и сказала твоему дядюшке: “Вот теперь-то ты видишь, что нам надо починить телефон?” Он перестал работать во время войны. Я звонила дядюшке на фабрику, но не могла пробиться. А теперь твой дядюшка говорит: “Кому нужен этот телефон?”

У меня здоровье неважное, и он об этом знает. Что будет, если я упаду на пол? Уэй-Уэй, не нужно обо мне беспокоиться, но, когда приедешь, ты должна будешь сказать дядюшке: “Тетушка права, почините телефон”. Тебе надо его спросить: “Как вам будет хуже: без телефона или без жены?"

Повторю тебе: здоровье очень важно. Поправляйтесь скорее. Пейте побольше горячего, если болезнь вызывает озноб, и холодного, если у вас жар. Пиши и скажи, когда вы сможете приехать. Мне пора заканчивать письмо и идти на похороны мужа Мяо. Передавай всем привет».

Мы с Данру попали на остров Чунминдао только после наступления нового, 1946 года.

Я уже рассказывала, как тетушки обращались со мной, когда я была ребенком. Мне всегда казалось, что они меня не любят, что видят во мне недоразумение и обузу. Я к ним тоже никаких особых чувств не испытывала, как мне казалось. Да и с чего бы?

Представь себе мое удивление, когда я почувствовала жжение в глазах, глядя с лодки на приближающийся остров. Конечно, я старалась убедить себя, что прослезилась из-за сильного холодного ветра. Но потом я увидела их: дядюшку, Старую тетушку и Новую тетушку, машущих мне руками с пристани и кричащих:

— Вот и она!

И тогда я поняла, что дело вовсе не в ветре.

Они все состарились и осунулись, особенно Старая тетушка. Ее черты и характер утратили резкость. Даже глаза, некогда жгуче-черные, утратили свою глубину. У Новой тетушки добавилось седых волос, и, когда она улыбалась, по каждой щеке разбегалась паутинка тонких морщин. А дядюшка передвигался словно во сне, просыпаясь, только когда кто-нибудь ему кричал:

— Осторожно! Иди сюда!

Я бы даже сказала, что, увидев дядюшку, поняла, насколько они с отцом похожи. Те же рассеянный ум и слабая воля. Их глаза двигались от человека к человеку в поисках поддержки или чужого мнения, потому что собственным они не обладали. Ведь они всегда лишь изображали силу и властность, кричали, когда не знали, что сказать, и пугали людей, когда им становилось страшно самим.

Старая тетушка все время касалась моей щеки и приговаривала:

— Ай-ай! Посмотри на себя! Такая худая и бледная! А этот маленький мальчик? Неужели твой сын? Уже такой большой!

Данру сделал шаг вперед и протянул ей подарок, который я купила: несколько унций драгоценного корня женьшеня.

— Это вам, — сказал он. Потом нахмурился, вспоминая, что еще должен сказать. — Чтобы вы жили вечно. — И снова нахмурился. — И всегда были в добром здравии, — добавил он и посмотрел на меня: — Это все?

Я кивнула.

Старая и Новая тетушки погладили его по голове и рассмеялись.

Старшая продолжила:

— В прошлом письме ты, кажется, говорила, что в этом новом году ему только исполнится шесть. Как же так? Он ведь такой умный! Только посмотрите в эти глаза, прямо как у Гуна!

Я не знала, то ли годы смягчили тетушку, добавили ей доброты, то ли я впервые увидела в ней эту доброту, потому что сама прошла через трудные времена.

— А где Маленький Гун и Маленький Гао? — спросила я. — Им, должно быть, уже шестнадцать, семнадцать лет?

— Девятнадцать и двадцать!

— Какие взрослые! Чем они занимаются? Учатся в хорошем университете?

Старая и Новая тетушки переглянулись, словно размышляя, что мне можно рассказать.

— Они сейчас работают на судовой верфи, здесь, дальше по дороге, — решилась Новая тетушка.

— Чинят корабли, — добавила Старая. — Но скоро вернутся к учебе в колледже.

— На самом деле они не чинят корабли, — пояснила Новая. — Просто подвозят металл другим рабочим. Один грузит, а второй толкает тележку, ужасная работа.

Я попыталась себе представить, как эти двое избалованных мальчиков трудятся так тяжело и горько.

— Ах, Уэй-Уэй, ты сама все видишь, — вздохнула Новая тетушка. — Бизнес твоего дядюшки развалился во время войны. Станки проржавели, а денег, чтобы их починить и заново запустить фабрику, не было. То же самое произошло и с нашей семьей. Когда умирает дерево, трава под его кроной тоже жухнет.

— Ай-ай, — посочувствовала я. — Какая грустная новость.

— Даже грустнее, чем ты себе представляешь, — сказала Старая тетушка.

Они обошли вместе со мной и Данру свое жилище, от Старого Востока к Новому Западу, чтобы показать, что имеют в виду.

Большой дом обветшал. Потрескалась и стала шелушиться краска, полопалась и разошлась плитка на полу, пропуская наверх землю. Даже кровати провисли посередине, потому что у хозяев не хватало денег, чтобы перетянуть веревочные матрасы. Но больше всего пострадала оранжерея.

Стекла во всех окнах полопались или выпали, а краска с рам слезала топорщащимися лохмотьями. После стольких смен жары на ливни все внутри оранжереи сгнило и покрылось черной плесенью. Какие разительные перемены!

Видя и слыша все это, как я могла обвинить тетушек в том, что они устроили мне чудовищный брак? Как могла просить о помощи, чтобы выбраться из своего горестного положения?

Мы стояли возле оранжереи, когда я спросила у них о Пинат.

— Как дела у вашей дочери? — обратилась я к Новой тетушке. — Она все еще живет в доме на Хе-Де-роуд? Она просила у меня прощения, что редко пишет, но последнюю весточку от нее я получила около двух лет назад. И больше ни строчки. Ох уж эта Пинат!

Услышав это имя, дядюшка встрепенулся. Он запыхтел, состроил брезгливую мину и пошел назад к дому.

— Пинат мертва! — бросил он.

Мы с Данру даже вздрогнули.

— Что? Это правда? — вскрикнула я. — Пинат мертва?

— Дядюшка очень сердит на нее, — пояснила Новая тетушка.

— Данру, — сказала Старая тетушка, — пойди и попроси кухарку дать тебе миску лапши.

Сын посмотрел на меня.

— Слушайся старших, — велела я.

Когда мальчик ушел, Новая тетушка произнесла:

— Пинат сбежала от мужа. Она присоединилась к нехорошим людям, которые говорят, что помогают женщинам освобождаться от феодальных браков.

— к. Пф! У нее был не феодальный брак! — отмахнулась Старая тетушка. — Она же согласилась! Она хотела замуж! А те, кто ей помогал, не сказали ей всей правды. Во всяком случае, в самом начале. Надо было чаще пороть ее в детстве.

— Они ее обманули, — вступилась за дочь Новая тетушка, — И не сказали ей всей правды до тех пор, пока не стало слишком поздно. На самом деле они коммунисты, вот что я думаю. Да, представляешь?

— Ну конечно, ее муж с ней развелся. Пф! — снова фыркнула Старая тетушка. — А зачем ему принимать ее назад? Потом дал объявление во все большие и маленькие газеты Шанхая. Так и написал: «Я развожусь с Цзян Хуачжэн, женой-беглянкой». Твой бедный дядюшка, когда прочитал об этом, — дело было во время обеда, — чуть не подавился редиской!

— А теперь дядюшка считает, что она поступила так, чтобы убить нас всех, — сказала Новая тетушка. — Но это неправда, она хорошая девушка с добрым сердцем. Это только с головой у нее не все в порядке. Тем не менее нам всем угрожает опасность. Ты же видишь, что сейчас творится. Все эти разговоры о равенстве и единстве между партиями — чушь. Если Гоминьдан узнает, что наша дочь — коммунистка… Тс-с-с! Наши головы покатятся с плеч!

— Что за глупая девчонка! — воскликнула Старая тетушка. — Что с ней случилось? Я же совсем не тому ее учила! Ничего не осталось в голове. Надо было пороть ее больше.

— Так ее брак распался? — спросила я. — Мне очень жаль.

А знаешь, что я думала на самом деле? Ну конечно! Я думала, как Пинат удалось этого добиться. И надеялась, что мне удастся это у нее разузнать и последовать ее примеру.

Как положено вежливым гостям, мы с Данру провели в доме дядюшки две недели. Если бы мы уехали раньше, родственники решили бы, что мало значат для меня. Перед поездкой на остров я сходила в банк и сняла последние деньги со счета. Да, я говорила, что китайские деньги после войны потеряли в цене. Если я не ошибаюсь, у меня оставалось около двух тысяч, не больше двухсот американских долларов сейчас. Часть этих денег я истратила там, чтобы побаловать родню.

Каждый день я ходила с тетушками на рынок, выбирала овощи и мясо, что было для них дорого и чего, как я знала, они не ели уже довольно давно. Каждый день я громко спорила с тетушками, кому из нас платить. И каждый день платила сама.

Во время одного из таких походов на рынок я наконец сказала тетушкам, что хочу увидеться с Пинат.

— Ни в коем случае! — сразу отрезала Новая тетушка. — Это слишком опасно.

— Я тебе не разрешаю, — вторила Старая тетушка. — Эта девица не заслуживает встреч с родней.

В утро нашего отъезда Новая тетушка пришла в нашу комнату раньше обычного. Она велела Данру сходить к дедушке и попрощаться. Когда мы остались наедине, тетушка принялась читать мне длинную лекцию о Пинат, словно я все еще настаивала, что хочу увидеться с кузиной, и словно была воплощением ее недостатков.

— Может, никто и не знает, что она коммунистка, — сказала Новая тетушка. — Но Пинат все равно плохо влияет на других, может заразить их, как хворью. Нельзя ей этого позволять. Вот почему тебе не стоит с ней встречаться.

Я слушала молча.

В конце своей речи тетушка вздохнула:

— Вижу, с тобой бесполезно спорить. Ну что же, помешать я тебе не могу, но в таком случае я ни в чем перед тобой не буду виновата.

Она бросила на кровать листок бумаги и вышла.

Там оказался адрес и подробные указания: как добраться, на какой автобус сесть и какие ориентиры искать.

Внезапно Новая тетушка вернулась к дверям.

— Не говори Старой тетушке, — прошептала она и исчезла.

Так я поняла, что она сама втайне навещает Пинат. Спустя несколько минут ко мне зашла Старая тетушка.

— Я должна попросить тебя о любезности, — сказала она и положила на кровать небольшой сверток. — Здесь кое-что, что я одолжила у подруги, давным-давно. Мне очень стыдно, что я до сих пор не вернула эту вещь. Если у тебя найдется время, не могла бы ты ей это отнести?

На свертке красовался тот же адрес, который мне только что дала Новая тетушка, но еще на нем было написано имя: «миссис Лу».

— Мне так стыдно, — говорила Старая тетушка, и слезы струились по ее лицу. — Только никому не говори.

Вернувшись в Шанхай, я подождала неделю и пошла к кузине. О своих намерениях я никому не рассказывала. Я вышла в повседневной одежде, в которой обычно ходила на рынок или на прогулку в парк. Отойдя от дома на два квартала, я села на автобус.

Я уже рассказывала тебе о Пинат. Эта девушка обожала комфорт. Ее не интересовало ничего, кроме нарядов и косметики. Она всегда подчинялась моде и не имела собственных идей. Так что можешь себе представить, о чем я думала, пока автобус вез меня в неспокойную часть города.

Я вышла на Сань-Инь-роуд и оттуда пошла по улицам, слишком узким для автомобилей, но заполненным велосипедами и велотакси. Пинат жила в японском районе, где у домов не было углов, потому что они изгибались, как длинные тела драконов. Здания походили одно на другое: все двухэтажные, с крутыми скатами черепичных крыш. На улицах не было тротуаров, только неровная дорога, покрытая угольной пылью и плевками.

Странно, что японцы, так долго прожившие в захваченном ими Шанхае, не селились в лучших частях города. Конечно, в этом районе были и приятные места, но в основном его построили задолго до войны, и эти кварталы казались мне грязными, отвратительно пахнущими и чрезмерно многолюдными. Если бы кто-нибудь спросил моего мнения, я бы сказала, что этот район почти не отличается от китайских.

Я не понимала, почему студентам, писателям и художникам здесь так нравится. Наверное, жить впроголодь, питаясь одними идеями, казалось им романтичным. А еще здесь было очень много проституток, только не тех, высококлассных, которые жили на Нанкин-роуд, где располагались ночные клубы. Нет, этих девушек называли «придорожными женами», и я встречала их на каждом третьем шагу. Они стояли возле крохотных, на три стола, ресторанчиков или винных магазинов, расположенных в узких, не шире собственных дверей, домишках, или у крутых лестниц, ведущих в чайные, устроившиеся на втором этаже.

Потом я вышла на улицу, сплошь занятую книжными развалами. Там везде торговали старыми книгами, картами и журналами. Можно было найти все, от истории и любовных романов до поэзии и политики.

— Запретные истории! — обратился ко мне один из продавцов и показал из-под стола журнал.

На обложке была изображена кричащая и плачущая женщина в объятиях мужского силуэта. Я остановилась, чтобы взглянуть. В журнале оказались рассказы, вроде тех, что мы с Пинат когда-то читали в оранжерее. Стоя там, на улице, я вспомнила эти истории о девушках, которые не послушались родителей и вышли замуж по любви. Печальный конец всегда сопровождался моралью: «Поддашься чувствам — сломаешь себе жизнь», или «Влюбишься и утратишь достоинство», «Не теряй уважения к семейным ценностям, а не то потеряешь лицо». Я даже вспомнила те истории, из-за которых сильнее всего плакала. Мне казалось, что в них описывается трагическая судьба моей мамы.

Только там, у этого книжного развала мне пришло в голову, что все эти истории надуманы, что в них нет ни слова правды. Я, как Пинат и все остальные, представляла себе, что жизнь мамы закончилась трагично. Я сама позволила этим грустным историям себя напугать. И к чему это привело? Страх не уберег меня от несчастий, напротив, сделал беспомощной перед ними. Тогда мне пришла в голову другая мысль. Что, если мамина жизнь сейчас наполнена радостью и любовью? Что, если и я сумею обрести счастье? Мне оставалось на это только надеяться.

Честное слово, в тот момент я думала именно так. И потому не считаю дальнейшие события простым совпадением. Они произошли, потому что я наконец осознала нечто важное.

И вот что случилось.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моего плеча. Развернулась, но не узнала улыбающегося мне мужчину.

— Уинни? — спросил он. — Помнишь?

Имя показалось мне знакомым. Понимаешь, я подумала, что он напоминает мне, как его зовут, и силилась сообразить, кто же это такой.

И тогда он сказал:

— Я не забыл, что навлек на тебя неприятности.

Что? О чем этот человек говорит?

И тут я узнала его голос. Это был тот самый военный, китаец и американец одновременно, Джимми Лю, который нарек меня Уинни.

Да-да! Твой отец. Вот так наше прошлое и будущее спустя пять лет после знакомства столкнулись на одной из улочек Шанхая. Можешь себе представить? Если бы я не отправилась повидать Пинат, если бы не отвела взгляд от дурацкого журнала, а Джимми Лю не вышел бы купить газет, если бы что-то произошло минутой раньше или позже — мы бы разминулись. Вот и скажи мне теперь, разве это не предначертание?

Так я и сказала твоему отцу много лет спустя, уже после того, как мы поженились. Как нам повезло, что предначертание нас соединило! Но твой отец не верил в предначертание, во всяком случае не в том смысле, который вкладывают в это понятие в Китае.

— Предначертание, — говорил он, — это линия твоей жизни, определенная кем-то другим. Но наша любовь выше всего этого.

Он предпочитал слово «судьба», то есть нечто неотвратимое.

Ну, для меня это было тем же самым, что и предначертание. Он же утверждал, что это разные вещи, и разница между ними очень важна. Поэтому я ему сказала:

— Может быть, у тебя американский взгляд на это, а я вижу то же самое, но по-китайски. Ты говоришь «красивая рыба в аквариуме», а я — «красивый аквариум с рыбой». Но слова не имеют значения, потому что красивый аквариум и красивая рыба — одни и те же.

Но твой отец настаивал:

— Мы полюбили друг друга с первого мгновения, поэтому наша воля объединилась, и мы друг друга нашли.

После этого я уже с ним не спорила. Как бы я сказала твоему отцу, что полюбила его не сразу? Нет, тогда, на танцах в Куньмине, я еще ничего не знала о чувстве, которое вспыхивает в один момент. А если я о нем не знала, то как могла его ощутить? Но когда мы столкнулись с ним во второй раз, моя любовь разгорелась очень быстро.

Возможно, правы мы оба, и наша встреча была моим предначертанием и его судьбой. Потом твой отец решил посвятить себя служению Богу и решил, что нас свела Его рука. А я не нахожу больше никаких объяснений тому, что мы все-таки встретились. Могу сказать одно: я шла по незнакомой улице Шанхая, и он оказался там же.

Столкнувшись, мы несколько минут вежливо беседовали, и Джимми Лю… Я до сих пор называю его по-китайски, по имени и фамилии. Так вот, Джимми Лю пригласил меня выпить чашечку чая в кафе через дорогу, присесть и немного передохнуть. Я согласилась, но только из вежливости. Нет, у меня действительно не было намерения развивать это знакомство.

Мы сели за стол на втором этаже маленькой чайной, которая показалась мне очень грязной. Я видела, как официантка собрала со стола чашки, ополоснула их холодной мутной водой и налила нам в них чаю. Мне пришлось дважды омыть свою чашку горячим чаем, прежде чем сделать хоть глоток. Чашку Джимми Лю я тоже вымыла. Да, уже тогда я беспокоилась за его желудок.

Несколько минут мы в молчании пили чай, а потом он спросил меня о Вэнь Фу:

— Он все еще называет себя Иудой?

Я рассмеялась, но потом шутливо отчитала его:

— Ты совершил дурной поступок. Мой муж на меня очень разозлился.

— Но это же я дал ему то имя, не ты.

Мне было слишком стыдно напоминать ему, как мы с ним танцевали и как друзья подшучивали над Вэнь Фу: этот американец, дескать, уже завоевал его жену. Не могла я рассказать ему и о кошмарной сцене, которая последовала за этим танцем, хотя щеки горели от гнева, стоило мне только о ней вспомнить. Должно быть, Джимми Лю понял это по моему лицу, потому что сказал:

— Это было ужасно. Мне очень жаль, что я это сделал.

— Нет, нет, — сказала я. — Не в этом дело. Я думала о том, сколько прошло лет и насколько все изменилось с того вечера. И ни одной перемены к лучшему.

Джимми Лю догадался, что трогать эту тему больше не стоит, и заговорил о других людях. Я рассказала о Цзяго и его новой работе в Харбине, и о том, что у Хулань все еще нет ребенка. Он — о своих друзьях из американских военно-воздушных сил, которых отправили в Пекин, следить за капитуляцией японцев. Он все еще работал в Информационной службе США, занимался связями с прессой генерального консульства Америки.

— Какая ответственная работа, — сказала я.

— Просто громкое название, — ответил он. — Каждый день я читаю по нескольку газет и слежу за тем, о чем там пишут. — А потом добавил: — Понимаешь, я же шпион!

Ну конечно, он шутил! Ему всегда нравилось поддразнивать людей, ты же помнишь своего отца. Не знаю, почему Хелен до сих пор считает, что он действительно был шпионом? Не был! Не слушай ее. Будь это правдой, стал бы он об этом так шутить?

Мы выпили еще чаю, потом еще, а потом еще. Неожиданно для себя я начала рассказывать ему об отцовских фабриках, о том, как обеднела вся моя семья, как тяжело трудятся теперь мои кузены. Джимми Лю не выказал ни пренебрежения, ни жалости — только сочувствие. Он сравнил войну с тяжелой болезнью: когда она уходит, мир не сразу возвращается к полному здоровью.

Рассказывая о Пинат, я не говорила, что она коммунистка. Просто упомянула, что она в разводе. Джимми не назвал ее «негодной женщиной». Он сказал, что многие браки не пережили войны.

Наконец я поведала ему историю отца, накликавшего на себя беду, сотрудничая с японцами. Джимми ответил, что это величайшая трагедия, что война толкает людей на ошибки, которые в мирной жизни они бы ни за что не совершили.

Видишь, каким он был? Я чувствовала, что могу рассказать ему почти все и получить в ответ только слова утешения, что он необычайно отзывчив для американца. Вот только о своем браке я молчала. Пока молчала.

— А как дела у тебя? — спросила я. — Как твоя семья за морями? Твоя жена и дети, наверное, очень скучают.

— Нет ни жены, ни детей, — сказал он. — Такого счастья у меня нет.

А потом он выложил на стол маленькую фотографию. На ней сидели в ряд, по старшинству, четыре молодые женщины, все в модных платьях и с модными прическами. Это были дочери миссис Лян, школьной подруги его тетушки. И эта миссис Лян предложила ему выбрать любую из ее дочерей себе в жены.

— Каждая из девушек получила образование, — сказал Джимми Лю. — Каждая играет на фортепьяно и умеет читать Библию на английском.

— К тому же они чрезвычайно привлекательны и стильно одеваются, — добавила я. — Такой богатый выбор, что решить очень сложно. И на которой бы ты хотел жениться?

Он рассмеялся. А потом серьезно произнес:

— На тебе. Только вот ты уже замужем.

Честное слово! Так он и сказал. Он мог выбрать любую из этих красивых девушек, молодых и невинных. Но выбрал меня. Как думаешь, почему?

В общем, тогда я не поняла, шутит он или нет. И, покраснев, опустила взгляд на часы.

— Ой! — воскликнула я. — Если я сейчас пойду к Пинат, то мне придется уйти сразу же, как только мы поздороваемся.

— Тогда стоит прийти к ней завтра, — посоветовал Джимми Лю.

— Да, иначе никак, — согласилась я.

— Тогда завтра я встречу тебя возле книжного магазина, через дорогу, и провожу, чтобы с тобой ничего не случилось, — сказал он.

— Нет, нет, не стоит беспокоиться, — возразила я.

— Никакого беспокойства. Я хожу сюда каждый день за газетами.

— Каждый день?

— Такова моя работа.

— Я собиралась прийти где-то в половине одиннадцатого. Скорее всего, для тебя это слишком рано.

— Я приду пораньше, на тот случай, если и тебе удастся выйти раньше.

Когда мы вместе встали и вышли из-за стола, я увидела, что он сделал. Он оставил фотографию четырех красавиц на столе.

На следующее утро я проснулась очень рано, счастливая и взволнованная. Я думала о своей жизни и о том, что она скоро изменится. Я не сомневалась, что так и будет, хотя и не знала, как именно это произойдет.

Но все мысли разом выветрились из моей головы, когда до меня донеслись крики Данру, эхом прозвучавшие по дому. Мальчика принес слуга, рассказав, что тот упал с лестничного пролета и ударился головой. Пока я успокаивала сына, ко мне, вся в слезах, пришла Сань Ма: отец проснулся в горячке и в спутанном сознании.

Я бросилась в комнату отца. Через пару минут туда вбежала кухарка, говоря, что она уходит от нас, потому что больше не может терпеть, как тай-тай Вэнь поносит ее стряпню.

А с того места, где я стояла, мне были слышны истошные вопли Вэнь Фу, за которыми последовали грохот и звон бьющейся посуды. Я спустилась и увидела, что по всей столовой разбросаны блюда, приготовленные на завтрак, а на стульях висит лапша.

Мне захотелось плакать от мысли, что моя жизнь не изменится никогда. Я навеки обречена беспокоиться о чужих проблемах, и на свои у меня просто не хватит времени. Все эти происшествия казались мне верным знаком того, что я не смогу сегодня выйти из дома.

Однако жизнь — странная штука. Она часто заставляет вас поверить в одно, но на самом деле преподносит совсем другое. Стоило мне отказаться от своих планов, как у меня снова появились шансы на их выполнение. Когда я поднялась к отцу, он читал газету и был только раздражен тем, что его побеспокоили.

— Должно быть, ему приснился кошмар, — предположила Сань Ма.

Я спустилась в столовую и обнаружила, что Вэнь Фу уже уехал на скачки, а разобиженная кухарка, успев навести порядок, ушла на рынок за продуктами для ужина. Маленький Данру кричал из кроватки, что хочет встать. Он забыл о своей шишке на голове, зато помнил, что мать Вэнь Фу пообещала взять его с собой в гости к друзьям, у которых был внук его возраста.

Я все-таки могла выйти из дома! Но в то же время мне стало понятно, что поздно что-то менять в жизни: было уже почти одиннадцать часов. Я старалась думать только о встрече с Пинат, и о том, как здорово будет снова ее увидеть. Взяв сверток, который просила передать Старая тетушка, я добавила к нему пять пар импортных чулок. Как же обрадуется им Пинат!

Конечно же, мои мысли все время возвращались к книжному магазину напротив чайной.

Я представляла себе, как Джимми Лю просматривает книги и нетерпеливо поглядывает на часы. Сначала мне хотелось взять такси, но потом я представила, как Джимми Лю бросает последний взгляд на часы и уходит из магазина. Какой смысл торопиться, если в конце меня ждет разочарование? Поэтому я смирила свои надежды и дождалась автобуса.

Когда я добралась до Сань-Ин-роуд, был почти полдень.

Мне пришлось заставлять себя идти не торопясь, спокойно, а дойдя до книжного магазина ж не поворачивать в его сторону головы. Надо идти дальше, идти дальше. Мне было трудно дышать. Я все время говорила себе: не обманывайся, его там нет. Просто иди дальше.

Я так и не позволила себе обернуться, глядя строго прямо перед собой, на центр дороги. Не оборачиваться. Идти вперед.

Я прошла мимо книжного магазина, так и не взглянув на него. Я шла, шла и шла, пока не оказалась в квартале от него и только там. остановилась с тяжелым вздохом. Ощутив боль в сердце, я поняла, что все-таки позволила закрасться туда надежде. И вздохнула снова, только теперь очень грустно. А следом за моим вздохом послышался еще один. Вздох облегчения. Только на этот раз вздыхала не я. И наконец я обернулась.

И увидела его лицо! И такую радость на этом лице!

Мы не произнесли ни слова. Он взял меня за руки и крепко их сжал. Так мы и стояли, с влажными от счастья глазами, зная без слов, что оба чувствуем одно и то же.

Сейчас я прервусь, потому что каждый раз, когда я вспоминаю эти минуты, мне надо немного поплакать. Не знаю, отчего сейчас так грущу из-за события, которое подарило столько счастья. Наверное, так всегда происходит с лучшими из воспоминаний.

21. МАТЬ КРОШКИ Ю

Пинат жила совсем близко, поэтому за всю дорогу нам хватило времени лишь на пару фраз.

— Почему ты ждал? — спросила я. — Я так опоздала!

— Я подумал, что, должно быть, тебя опять подвели туфли, — ответил он. — Что, наверное, ты сломала каблуки, как на танцах в Куньмине.

Я рассмеялась, Джимми тоже. Но он быстро стал серьезным.

— Я полюбил тебя с того самого дня, как увидел. Полюбил то, что ты на все способна. Например, танцевать на сломанных каблуках и босиком. И то, какая ты хрупкая, но в то же время сильная и храбрая. Такую, как ты, ничто не остановит.

Честное слово, твой отец именно так и сказал! Он думал, что я сильная, но я сама никогда о себе так не думала. Не знаю, почему он так решил. И за всю последующую жизнь не изменил мнения. Правда странно?

Я рассказала Джимми Лю, как настрадалась в браке и как пыталась уйти от Вэнь Фу, но не смогла из-за Данру.

— А сейчас я собираюсь спросить кузину, как она это сделала. И тоже добьюсь развода.

Тогда Джимми Лю сказал:

— Вот видишь, какая ты сильная?

— Это не сила, — ответила я. — У меня больше нет сил бороться с ним. Иногда я не знаю, как прожить хотя бы еще один день.

— Это и есть твоя сила.

Когда мы дошли до меблированных комнат, в которых жила Пинат, Джимми Лю сказал, что подождет меня в книжном магазине.

— Я могу сильно задержаться, — предупредила я.

— Два, три или четыре часа — это неважно, — отозвался он. — Я подожду. Я ждал тебя почти пять лет.

Видишь, какой романтик? Мне было так тяжело расстаться с ним, едва я его нашла.

Я вошла в маленькую общую кухню. На полу возились два малыша. Я спросила женщину, жарившую что-то на обед, здесь ли живет Цзян Хуачжэн.

— А? — прокричала в ответ она. — Кто тебе нужен?

Я подошла к ней ближе и тоже стала кричать, чтобы перекрыть шипение масла на сковороде. Расслышав меня, она улыбнулась, вытерла руку, поставив очередное пятно на свое платье, взяла меня за локоть и повернула в сторону лестницы.

— Там, наверху, сестренка. Третий этаж, комната номер два. Только постучи сначала, у нее гость.

И она вернулась к готовке, посмеиваясь себе под нос:

— Как много гостей!

С каждой темной ступенькой я волновалась все больше. Что, если Пинат стала одной из «придорожных жен»? Разве не эта судьба ожидает женщин, лишившихся мужей и семьи? Как еще ей заработать на пропитание, если у нее нет мужа?

И вот я остановилась перед дверью комнаты номер два. До меня доносился голос — мужской, как мне показалось. Ему отвечал женский, и он походил на голос Пинат. Знакомый нетерпеливый говор, знакомые жалобно-требовательные интонации в конце каждой фразы.

Я постучала, и голоса смолкли.

— Кто там? — резко спросила Пинат.

— Цзян Уэйли! — крикнула я в ответ. — Твоя кузина.

Не успела я еще что-либо добавить, как дверь распахнулась, Пинат втянула меня в комнату и с грохотом закрыла ее у меня за спиной. Она дергала меня за волосы, щипала за щеки и кричала:

— Это ты! Наконец-то пришла! Что так долго собиралась?

Она ничуть не изменилась! Такова была моя первая мысль. Та же чуть обиженная улыбка, те же шаловливые глаза. Я почувствовала облегчение.

Но первую мысль сменила вторая: Пинат совершенно на себя не похожа. Если бы мы встретились на улице, я бы прошла мимо, не узнав ее. Волосы коротко острижены и разделены на пробор. Простая куртка на пуговицах, сшитая кое-как, настолько мешковатая, что полностью скрывает фигуру. На лице ни капли косметики.

Моя кузина всегда гордилась своей изысканной бледностью, но сейчас была смугла, как уроженка Кантона!

— Эй, познакомься с моим другом By, — сказала она и развернула меня.

Я увидела молодого мужчину в круглых очках и с очень густой черной шевелюрой, зачесанной назад. Он держал в руках кисть. По всей комнате были разложены большие листы бумаги. Они лежали на полу и на узкой кровати, свисали со стульев. На всех было написано одно и то же: что-то о студенческом собрании и протестах против новой земельной реформы. Так, выходит, Пинат и правда стала коммунисткой!

— Эти уже высохли, — сказала она, указывая на некоторые из плакатов. — Забирай. Остальные закончим вечером.

Она проговорила это так, словно отдала распоряжение, но мужчина, кажется, не обратил на ее тон внимания. Он быстро свернул несколько листов, сказал мне, что рад знакомству, и вышел.

Слова не шли мне на язык, поэтому я просто отдала Пинат красиво обернутые подарки. На ее лице появилось раздраженное выражение, но она вздохнула и приняла их. Я думала, она отложит свертки, чтобы открыть потом, наедине. Так принято, китайцы всегда так делают, чтобы, если подарок придется тебе не по вкусу, никто не увидел твоего разочарования. Но она ждать не стала.

Сначала она открыла то, что передала Старая тетушка. В свертке оказалось старинное зеркальце, серебряное, с тиснением на обратной стороне и на ручке.

— Ай-ай, только посмотри на это, — сказала Пинат, нахмурившись. — В последний раз, когда мы виделись, она спросила: «Скажи, та красивая девушка, которую я когда-то знала, еще жива?» Я ответила, что у меня нет зеркала, чтобы собой любоваться. Но я жива, красивая или нет. И посмотри, что она мне теперь подарила! Пф! Она думает, что эта безделица заставит меня вернуться к прежней жизни.

Пинат взглянула в зеркало. Мне показалось, что кузина не утратила прежнего тщеславия: она похлопала себя по щекам, раскрыла глаза пошире и улыбнулась тому, что увидела. Она на самом деле была очень хорошенькой. На свой лад. Гладкая кожа, большие глаза, хотя черты лица и грубоваты. Но этот недостаток никак не зависел от ее превращения в коммунистку. Он присутствовал и тогда, когда Пинат была избалованной девчонкой без капли сочувствия к бедной родственнице.

Она отложила зеркало и взялась за следующий сверток.

— Боюсь, мой подарок тебе тоже не подойдет, — сказала я.

Пинат разорвала упаковку, как нетерпеливый ребенок. Взяв в руки чулки, она принялась смеяться, долго и громко.

— Я могу их забрать, — пристыженно промямлила я. — Давай.

— Нет, нет! — воскликнула она, прижав их к себе. — Они очень ценные. Я дорого продам их на рынке. Это хороший подарок.

Посмотрев на меня, Пинат очень искренне и без намека на извинения произнесла:

— Мне нечего тебе подарить. Сейчас у меня нет времени на соблюдение всех этих правил вежливо-сти.

— Ну конечно, — ответила я. — Ты же не знала, что я к тебе приду. Как ты могла…

— Нет, — решительно перебила она. — Я говорю тебе, что даже если бы у меня были деньги, я бы не стала беспокоиться о соблюдении этих правил. Слишком хлопотно, и зачем?

Я испугалась, что Пинат озлобилась. Она убрала чулки на полку, но, когда снова повернулась, протянула мне руку и сказала:

— Тан цзе, сладкая сестра.

Так мы иногда обращались друг к другу, когда были маленькими.

— Тан цзе, — повторила она, крепко сжимая мою руку. — Я так рада, что ты пришла. И теперь ты знаешь, что это не просто вежливые слова.

В тот день мы очень хорошо поговорили. Сидя на кровати, мы делились друг с другом секретами, как в детстве, только на этот раз не шептались. Мы говорили обо всем в открытую. Девять лет назад мы бы спорили, у кого из нас лучший брак. Сегодня мы спорили, у кого брак получился худшим.

— Только подумай, когда-то ты злилась на меня за то, что Вэнь Фу женился на мне, а не на тебе. Теперь ты знаешь, какой беды избежала, — сказала я.

— Даже если так, у тебя все равно брак сложился лучше, — не согласилась Пинат. — У меня было хуже!

— Ты многого не знаешь. Ты и представить не можешь такого злого, эгоистичного и жестокого…

И она снова перебила меня:

— Мой муж был цзыбуюн.

Сначала я ей не поверила. Не знаю, как вы называете это по-английски, но на шанхайском цзыбуюн значит что-то вроде «петухи, курицы и цыплята»: и мужское, и женское начало, необходимые для того, чтобы превратить яйцо в цыпленка. Как-то раз мы слышали от Старой тетушки историю о дальней родственнице, которая родила цзыбуюн, ребенка с двумя наборами органов, мужским и женским. Тетушка говорила, что мать так и не поняла, кого растит, сына или дочь. Но ей не пришлось долго мучиться этим вопросом, потому что ребенок умер. Тетушка думала, что мать его убила, потому что даже если бы она растила цзыбуюн как сына, детей бы у него уже не было.

— Как твой муж мог быть цзыбуюн? — спросила я. — Я помню, как ты мне писала, что у него пятеро сыновей от первой, умершей жены.

— Его семья ездила по маленьким деревушкам и каждый год покупала по сыну. Видела бы ты их — ничего общего! Один — темнокожий, другой — бледный, третий — крепыш, четвертый — тощий тихоня. Все, у кого были головы на плечах, понимали, что этих мальчишек купили.

— Но как могла Мяу-Мяу выдать тебя за такого человека?

— Она ничего не знала. Его мать растила его как сына. И несколько месяцев после свадьбы я сама об этом не знала. Он ко мне не прикасался. Я думала, что не нравлюсь ему.

— А потом ты увидела оба его органа?

— Нет, я увидела его в постели с другим мужчиной! Его женская сторона возжелала мужчину. Я побежала к его матери и рассказала обо всем. И знаешь, что она сделала? Ударила меня и велела больше не лгать.

— Если ты не видела оба его органа, как ты можешь быть уверена, что он цзыбуюн?

Пинат вздохнула:

— Потому что я сказала свекрови, что ее сын — цзыбуюн. А она била меня снова и снова, словно могла изменить этот факт, заставив меня поверить в другое.

Я рассказываю тебе об этом так, как рассказывала моя кузина. Так что я не знаю, действительно ли ее муж был тем, кем она его считала. Может, она использовала это слово потому, что в те времена у нас еще не было слова «гомосексуал». Если мужчина не обзаводился семьей, вокруг все начинали шептаться, что он цзыбуюн. О женщине, которая не выходила замуж, так не говорили. Для женщин было другое слово, только я уже забыла, какое.

Так что Пинат стала женой-ширмой.

— Через год его мать заставила меня уехать и спрятаться на пять месяцев, — сказала она.

Мне нельзя было ни с кем видеться. А в конце этого срока свекровь представила всем новорожденного мальчика. Мне пришлось притворяться, что это мой сын. Но, признаюсь, мне никакого дела до него не было. У меня вообще пропал интерес ко всему, даже к красивой одежде, потому что она ничего не значит.

Я тут недавно прочла, что мы живем в мире, где нас окружает одна фальшь. Так вот, это точно про мою прошлую жизнь. А общество любит замазывать яркими красками гнилую суть бытия.

Ой! Когда она это сказала, мне показалось, что прозвучал революционный лозунг. Но со мной говорила прежняя Пинат, которую я знала с детства: гордая, упрямая, всегда стоящая на своем, но пользующаяся чужими словами и идеями.

— Как же тебе удалось освободиться? — спросила я.

— Помнишь девочку, Крошку Ю, которая училась с нами в одной школе?

Я кивнула. Конечно, я ее помнила, эту шаловливую девчонку, которая меняла местами нашу обувь, пока мы спали. Какой переполох воцарялся наутро!

У каждой девочки вместо пары была одна большая туфля, другая маленькая, или две левых, или две правых. Пока мы их разбирали, обязательно опаздывали на занятия. Ох уж эта девчонка!

— Это она помогла мне уйти от мужа, — сказала Пинат.

— Крошка Ю?

— Можно и так сказать, — уклончиво ответила кузина. — Прошло четыре года со дня моей свадьбы с этим пету-куром, и все это время его мать клевала меня не переставая. Я думала, как, оказывается, легко разрушить свою жизнь без всякой надежды ее восстановить.

— Я чувствовала то же самое, — сказала я. — Точно то же самое.

— Я вспоминала о молодости, — продолжала она. — О своих мечтах.

— О надеждах и невинности, — подхватила я.

— Дай мне закончить, — осадила она. — В общем, с этим чувством в душе я решила съездить в школу и навестить наших учителей. Поехала — и встретила там сестру Момо. Помнишь ее? У нее еще были разные ноздри, большая и маленькая?

Я кивнула:

— Она всегда была очень строгой.

— Сестра Момо стала директрисой. Она захотела показать, сколько денег жертвуют школе, и повела меня в новую библиотеку и в новую часовню, где был витраж с изображением младенца Иисуса. А потом она привела меня на небольшое кладбище. Помнишь, как сестра Момо отправляла нас на кладбище, когда мы не слушались? Она думала, что мысли о загробной жизни нас напугают и мы будем вести себя лучше. На кладбище оказался новый фонтан: вода лилась изо рта ребенка. Любуясь им, я заметила маленькую плиту с именем Крошки Ю. Я была так потрясена, будто увидела саму Крошку Ю, обратившуюся в камень.

«Что произошло? Что случилось?» — стала я спрашивать сестру Момо.

И она рассказала: «О, это очень грустная история. В первый же год замужества она внезапно умерла, от несчастного случая».

Сестра Момо не сказала, о каком несчастном случае идет речь, но я стала подозревать неладное. Почему ее похоронили здесь, на школьном кладбище? Ведь муж должен был похоронить ее на своем семейном кладбище. Когда я сказала об этом сестре Момо, она ответила: «Она много лет была счастлива здесь. Поэтому ее мать и подумала, что ей бы понравилось в окружении других счастливых девочек». Такое объяснение меня не убедило. Задумавшись об этом, я будто услышала голос, который шептал мне: «Разберись в этом!» Я тут же попросила у сестры Момо адрес родителей Крошки Ю, чтобы выразить им соболезнования. Не знаю, зачем я это сделала, я была сама не своя. Меня словно что-то подталкивало.

Сразу же после школы я отправилась в дом Крошки Ю. Там меня ожидало второе потрясение. Оказывается, она была родом из бедной семьи, в отличие от большинства наших девочек. А семейное гнездо оказалось двухкомнатной квартирой на втором этаже старого здания. На этаж выше нищеты. Вообще-то вся семья состояла из овдовевшей матери. Оказывается, она получила небольшое наследство от дядюшки и потратила его на обучение Крошки Ю и приданое для нее. Так что все ее надежды были вложены в ее дочь и теперь сгинули после одного-единственного года замужней жизни.

— Ай-ай-ай! — воскликнула я. — Какая грустная история!

— Ты еще не всю ее услышала, — сказала Пинат. — Мать Крошки Ю была так рада меня видеть! Ей казалось, что все забыли имя ее дочери. А никто не говорил о ней потому, что она погибла вовсе не от несчастного случая. Она наложила на себя руки.

— Самоубийство!

— Мать Крошки Ю сказала, что семья ее мужа довела ее до этого шага. Я вся дрожала, когда об этом услышала, потому что в то утро сама думала о том, чтобы покончить с собой, если не найду способа расстаться с мужем в ближайшее время.

— У меня тоже бывают такие мысли, — прошептала я.

— Мать винила и себя тоже, — продолжала Пинат. — Потому что это она договорилась о браке. Жених был племянником подруги их родственницы. Его семья жила в деревне неподалеку от Сучжоу. Матери невесты сообщили, что молодой человек занимает крупную должность в отцовском бизнесе по изготовлению лапши.

Впервые она увидела будущего зятя только на свадьбе, и он показался ей каким-то нервным. Ему надо было все время напоминать, куда идти, что говорить. Он то хихикал, то хохотал невпопад, и мать Крошки Ю думала, что он просто пьян. Оказалось, он не был пьяным. У него был разум ребенка! Он все еще мочился в постель и плакал, когда поднимался сильный ветер. Он считал Крошку Ю своей старшей сестрой.

Когда Крошка Ю приехала к матери и стала просить помочь ей разорвать брак, мать сказала, что ее жизнь могла сложиться куда хуже. Семья мужа хорошо относилась к ней, она ела досыта. К тому же муж, хотя и дурачок, мог иметь детей. Он уже сделал ребенка одной деревенской девушке.

Вот мать и велела Крошке Ю: «Будь хорошей женой и старайся угодить получше». И дочь вернулась в дом мужа, забралась на дерево в саду, привязала веревку к ветке и своей шее и спрыгнула.

«Целый год я не могла думать ни о чем другом, кроме как сделать то же самое», — сказала мне ее мать.

Я плакала вместе с ней. Я чувствовала эту веревку на своей шее. Мне казалось, что все это сон. «Так вот как девушка может покончить со своим браком!» — вырвалось у меня. Услышав это, мать Крошки Ю снова заплакала. «Нет, это неправильно! — сказала она. — Неправильно, что она не сумела найти другого способа и что ей тогда никто не помог».

В тот день у меня наконец появилось сочувствующее сердце, которому я могла излить свои слезы. Сейчас мне кажется, что это Крошка Ю привела меня к своей матери. Потому что в том же году именно она помогла мне бежать от мужа.

— Как она это сделала? — спросила я.

Мне казалось, что всего несколько слов отделяют меня от спасения.

Пинат встала.

— Почему бы тебе самой у нее не спросить?

— Что?

— Иди и спроси ее сама, — повторила она. — Мать Крошки Ю на первом этаже готовит обед женщинам, которые прячутся здесь от мужей.

Вот так я и узнала, что весь этот дом — тайное укрытие для женщин и детей, сбежавших из семьи. Представляешь? Мне было страшно и радостно в одно и то же время. Я не говорю, что захотела стать коммунисткой, нет! Я радовалась, что нахожусь в доме с девятью женщинами, у которых тоже были страшные мужья, но теперь они покончили с повиновением им и их матерям.

Когда мы спустились, мать Крошки Ю все еще стряпала. Ее все так и звали: «Мать Крошки Ю». Глядя на нее, никто бы не подумал, что эта маленькая женщина, жарящая рыбу с горькой тыквой, — подпольщица. Но в то время коммунисты не носили униформы. Если бы тогда ты кому-нибудь сказал, что ты — революционер, тебя либо сочли бы сумасшедшим, либо казнили.

В это время женщины возвращались домой на обед. Они все работали в разных местах. Одна учила студентов французскому, другая устроилась на обувную фабрику, третья плела соломенные веники и продавала их на улице. Они все были очень разными, из разных семей, но все, казалось, ничем не отличались от других жительниц Шанхая.

Так что никто не подходил ко мне со словами:

«Я — коммунист. Не хочешь ли вступить в нашу партию?» Но потом, когда они начинали говорить, становилось ясно, что все-таки они непохожи на остальных.

Например, когда мы садились за стол, мать Крошки Ю сказала мне:

— Надеюсь, вы с горькой тыквой поладите. Я сама ее не часто ем, но когда это случается, не забываю благодарить судьбу за то, что мне достается и другая пища.

Она засмеялась, и другие девушки засмеялись с ней тоже. Похоже, им всем нравилась горькая тыква, если не за вкус, то за тему для разговоров.

— О, ты не знал настоящей горечи, если не прожил целую зиму с единственным брикетом угля для обогрева и стряпни, — сказала одна из них.

— Эта тыква — лакомство по сравнению с тем, что мне приходилось проглатывать, пока я была рабыней в богатом семействе, — вторила другая.

Вот что я тебе скажу, горькую тыкву я не любила ни до, ни после этого разговора. Сейчас тоже не люблю. И в моем представлении я никогда не была революционеркой. Но я присоединились бы к ним, если бы они сказали, что я должна это сделать, и ела бы эту горькую тыкву хоть каждый день и в каждом блюде, если бы это помогло мне выбраться из моего брака. Если для того, чтобы изменить собственную жизнь, мне пришлось бы изменить весь мир, я бы на это пошла. Мне кажется, большинство женщин в том доме думали так же.

После этого скромного обеда они принялись расспрашивать меня. И хотя мы совсем не знали друг друга, я рассказала им обо всем: о семье Вэнь Фу, о своей семье, о том, как Вэнь Фу все прибрал к рукам.

— Тогда он так просто не согласится на развод, — сказала одна из женщин за столом. — Я тоже из богатой семьи, и мой муж не хотел со мной расходиться, потому что это означало расстаться и с достатком моей родни.

— Что насчет сына? Ты хочешь забрать его с собой? — спросила мать Крошки Ю.

— Конечно. Мужу дела нет до сына, он использует его как оружие против меня, чтобы запугать и не дать развода.

— А деньги? — задала вопрос еще одна женщина. — У тебя свои деньги есть?

— От приданого осталось совсем немного. Есть только мелочь на повседневные расходы.

— Не забудь о своих украшениях, — сказала Пинат. — Те два золотых браслета, которые ты получила в подарок на свадьбу, все еще у тебя?

Я кивнула:

— И две цепочки, две пары серег и одно кольцо.

— У твоего мужа есть любовницы? — спросила мать Крошки Ю.

— Множество! — ответила я. — Он, как пес, все время принюхивается то к одному заду, то к другому.

— А какая-нибудь особенная женщина, с которой он встречается чаще, чем с остальными, есть? — вступила в разговор новая собеседница. — Иногда любовница, если мужчина достаточно сильно ее хочет, может вынудить мужчину развестись с женой. — И она усмехнулась.

— Нет, он ни к кому так не привязан, — сказала я. — Раньше он знакомился с женщиной, пользовался ею несколько недель и избавлялся от нее. Теперь мы живем в доме моего отца, вместе с его родителями. Слишком много глаз за ним наблюдает, поэтому свои грязные делишки он больше домой не таскает. Я не знаю, с кем он сейчас встречается.

— А ты? У тебя есть любовник? — поинтересовалась женщина, у которой не было переднего зуба.

— Конечно нет! — сердито ответила я. — Это у моего мужа нет понятий о морали, не у меня! Да как вы могли… — И я смутилась, а потом и вовсе устыдилась своего смущения. Потому что, разумеется, вспомнила о Джимми Лю. Мы не были любовниками, но я впервые в жизни ощутила то чувство, которое должны ощущать тайные влюбленные: стыд и необходимость этот стыд скрывать.

Мать Крошки Ю успокаивающе похлопала меня по руке:

— Этот вопрос был задан не для того, чтобы тебя оскорбить. Просто иногда женщине полезно сделать вид, что у нее есть любовник.

— Особенно если муж дорожит своей репутацией и не хочет ею рисковать, — добавила Пинат.

— Именно так мы выручили твою кузину, — пояснила мать Крошки Ю. — Придумали любовника. И после этого она сразу же получила развод.

— Но почему я должна на себя наговаривать?

— Ну и ладно, — проронила женщина с недостающим зубом. — Сохраняй свое лицо вместе с опостылевшим браком! Такая хорошенькая и гордая! Женщины вроде тебя не могут отказаться от старых традиций. Но, раз так, вини во всем только саму себя!

— Тише, не ссорьтесь! — сказала мать Крошки Ю. — Мы просто пытаемся узнать как можно больше, чтобы обдумать ситуацию. — Потом она повернулась ко мне: — Ты пока собирай свои украшения, всё, что найдешь. И когда будешь готова, вы с сыном должны бежать из дома, но так, чтобы за вами никто не следил, и прийти сюда. Придешь, и мы поймем, что делать дальше. Ты справишься с первой частью самостоятельно, или тебе нужна помощь?

— Справлюсь, — ответила я.

Но поняла, как именно это сделаю, уже позднее.

22. ОСТАЛСЯ ОДИН СЕЗОН

Когда я ушла от Пинат, давно перевалило за полдень. Мне пришлось почти бежать до книжного магазина, чтобы встретиться с твоим отцом. И всю дорогу я так широко улыбалась, не в силах сдерживаться, что встречавшиеся мне люди замечали мое счастье и улыбались в ответ.

Как только я увидела твоего отца, то сразу выпалила:

— Через неделю или две я уйду от мужа!

Я вся дрожала от волнения и гордости.

— Это правда? — спросил он, тоже дрожа.

— Правда, — подтвердила я.

Джимми Лю сжимал мои руки, и мы смеялись со слезами на глазах.

Если бы твой отец был еще жив, он бы согласился со мной. Уже тогда мы знали, что всегда будем вместе. Я не понимаю, как два незнакомца осознали это, откуда взялась такая уверенность. Но, может, все случилось таким образом: когда он выложил на стол фотографию четырех дочерей своей знакомой, он просил моей руки. А когда я прибежала к нему и сказала, что ухожу от мужа, я согласилась. И с того момента мы были вместе, два человека с одним сердцем.

— А дальше? — спрашивал он меня. — Что нам делать дальше?

— Надо немного подождать. Дождаться подходящего времени, чтобы я могла уйти.

Мы составили план. Подготовившись к бегству, я позвоню Джимми по телефону ночью, когда все уснут, и скажу ему что-нибудь простое и короткое. Например: «Буду завтра».

Но твой отец, такой романтик, предложил другую фразу, которая стала для нас тайным знаком: «Открой дверь, и ты увидишь горы». Это классическое высказывание означает, что человек готов воспользоваться возможностями, которые открываются перед ним.

Джимми Лю должен был ответить: «Давай перейдем через эти горы». А на следующий день он встретит нас с Данру в порту, возле будки, торгующей билетами до острова Чунминдао. Там мы сядем на машину, которая довезет нас до жилища Пинат.

В тот день, вернувшись домой, я уже видела свою жизнь как историю со счастливым концом. Я смотрела на дом и думала, что скоро не буду заключенной в этих стенах, среди всех горестей, запертых здесь.

Я слышала, как мать Вэнь Фу кричит на кухарку, и представляла свою простую и спокойную трапезу без подкатывающего к горлу комка. Увидев, как мой муж выходит из дома, я подумала, что скоро перестану сдирать с себя кожу, чтобы вместе с ней смыть его прикосновения. Видя, как Данру краешком глаза наблюдает за отцом, я думала, что скоро мой сын сможет играть и смеяться, не вздрагивая и не оглядываясь.

А потом я увидела собственного отца, сгорбленного, тихо идущего в кабинет. Мне показалось, что еще никогда я не видела его таким слабым. И тогда я вспомнила. Отец! Если я уйду, Вэнь Фу отдаст его на казнь как предателя!

Я быстро поднялась в свою комнату и принялась спорить с собой. То я думала, что должна позволить отцу отправиться в тюрьму. В конце концов, он сам выбрал свою судьбу, так пусть сам и страдает.

В голову одно за другим приходили оправдания. Это он плохо обращался с мамой! Это он отказывался встречаться со мной, когда я была маленькой. Это он отдал меня замуж за плохого человека, и ему было плевать, что меня ожидает в этом браке. Почему я должна жертвовать своим счастьем ради него? Мы никогда не любили друг друга.

Однако, размышляя в этом духе, я чувствовала себя похожей на Вэнь Фу. И оттого освободила сердце от подобных мыслей и тихо простила себя за них.

Отец стар, разум покинул его. Как я могу отвечать за то, что вытворяет с ним Вэнь Фу?

В итоге я отбросила все оправдания.

Осталась только одна причина для бегства: Джимми Лю.

Я больше не отрицала, что предаю отца, и больше не пыталась обелить себя в собственных глазах. Я знала, что задуманное мной одновременно и правильно, и нет. Я не могла принять одно-единственное решение, когда оно включало в себя сразу два: если я выживу, отец умрет.

Правда ведь, все серьезные решения тяжелы? Ты не просто выбираешь между одним и другим. Решаясь на то, чего хочешь ты, ты всегда делаешь что-то, чего не хочет кто-то другой, и надо быть готовой к последствиям. Ты можешь потом говорить себе, что это не твоя проблема, но это все равно не изменит результата. Возможно, в твоей жизни этой проблемы больше не будет, но она навсегда поселится в твоем сердце. В день, когда я узнала, чего хочу, я плакала как ребенок, который не может объяснить, что случилось.

Всю следующую неделю я провела в мучениях. Мне казалось, что я уже потеряла отца вместе с частичкой собственного сердца. Мне хотелось, чтобы меня утешили, но не хотелось расставаться со своими терзаниями. Однажды, даже не задумываясь над тем, что делаю, я пошла следом за отцом в его кабинет. Не знаю зачем. Возможно, мне хотелось попросить у него прощения.

— Отец, — позвала я его.

Он поднял на меня взгляд, не меняя выражения лица.

Я села напротив него в кресло.

— Отец, — снова сказала я. — Ты знаешь, кто я? На этот раз он на меня не смотрел. Он не сводил взгляда со стены, с той самой древней картины на свитке, которую испортил чашкой с чаем, когда к нему пришли японцы.

На картине была изображена весна, на ветвях распускались розовые цветы, и за озером, тронутым туманом, поднималась горная вершина. Нижнюю часть свитка удерживала в развернутом состоянии черная лаковая трость. Было понятно, что это полотно — часть серии картин, каждая из которых изображала одно из времен года. Но трех уже не было, их продал Вэнь Фу, и о них теперь напоминали только три пятна — словно призраки свитков. А огромное пятно в центре оставшейся картины объясняло, почему она все еще висит на месте. Из-за него казалось, что на озере случилось наводнение.

— Правда странно, — сказала я отцу, — что кому-то могли понадобиться только три времени года? Это как жизнь, которая никогда не найдет своего завершения.

Разумеется, отец не ответил. Я не думала, что он меня понимает, поэтому продолжала говорить:

— Вся моя жизнь — будто картина, которая никому не нужна. У меня всегда одно время года, каждый день полон одних и тех же страданий, и нет никакой надежды на перемены. — Я заплакала. — Вот поэтому я должна найти способ уйти от мужа. Я не жду, что ты меня простишь.

Отец выпрямился. Он смотрел на меня одним грустным глазом и одним сердитым. Я испугалась, заметив это: значит, он все понимал. Он встал, его губы зашевелились, но не было слышно ни единого слова, он всего лишь жевал воздух со звуками «Ах! Ах!». На его лице появилось и застыло ужасное выражение. Он помахал руками перед лицом, как будто слова, застрявшие в его горле, душили его.

Потом отец потянулся вперед дрожащей рукой. Он схватил меня за руку, и я поразилась тому, насколько он силен. Он тянул меня прочь со стула, к картине.

— Я должна уйти, — шептала я ему. — Ты не знаешь, как я настрадалась.

Отец лишь отмахнулся. А потом разжал хватку. Теперь его дрожащие руки сражались с лаковой тростью. Я думала, что он хочет ее вынуть, чтобы ударить меня по голове. Но вместо этого он неожиданно вынул заглушку из трости, и в его раскрытую ладонь скользнули три небольших слитка золота.

Он вложил их в мою руку, прижал сверху своей и посмотрел на меня. Я изо всех сил старалась понять, чего он хочет. До сих пор помню это лицо с двумя выражениями сразу. Одна половинка лица изображала агонию, вторая — облегчение, словно он хотел сказать мне: «Глупая, глупая девочка, наконец-то ты приняла верное решение».

— Я не могу взять слитки сейчас, — тихо произнесла я. — Вэнь Фу их найдет. Я заберу твое золото позже, перед тем как уйти.

Отец коротко кивнул и быстро спрятал слитки обратно.

Я так часто думала о его поступке! Вряд ли он таким образом говорил, что любит меня. Скорее, хотел сказать, что если я оставлю этого ужасного человека, то этот ужасный человек оставит его дом. И тогда ни ему, ни его женам больше не придется страдать. Мой уход был его единственным шансом. Но, возможно, в его жесте все-таки заключалась и крупица любви.

Следующее утро было очень странным для меня. Все спустились к завтраку: Вэнь Фу, Данру, свекр и свекровь, Сань Ма и У Ма. Служанка подала миску супа, испускавшего пар.

Со стороны могло показаться, что ничего не изменилось. Отец по-прежнему меня не узнавал, и его разум снова был затуманен, как большая дымящаяся супница, на которую он смотрел. Мать Вэнь Фу, разумеется, придиралась: суп, дескать, недостаточно горяч и пересолен. Сам Вэнь Фу ел в полном молчании. Я начала думать, не приснилось ли мне все, что произошло накануне, не померещились ли золотые слитки. Я нервничала, но поклялась себе не отступать от плана, который составила накануне вечером.

Налив свекрови еще супа, я сказала:

— Мама, скушайте еще, берегите здоровье.

И, пока она ела, продолжила разговор:

— Бедная Старая тетушка! Она неважно себя чувствует. Вчера я получила от нее письмо.

Это было правдой. Я действительно получила письмо, и как обычно, в нем Старая тетушка жаловалась на здоровье. В этом на нее можно было рассчитывать.

— Что с ней случилось? — спросила У Ма, которая очень беспокоилась о собственном здоровье.

— Холод в костях, нехватка сил и тяжесть дыхания. Она боится, что может умереть в любой день.

— Эта старуха никогда не бывает здорова, — недобро бросила мать Вэнь Фу. — У нее есть притирки из всех трав, что растут на этой земле.

Вэнь Фу довольно захохотал.

— На этот раз я думаю, что она действительно больна, — сказала я и тихо добавила: — Она и правда неважно выглядела, когда я последний раз ее видела. Сил совсем мало. А теперь она говорит, что стало еще хуже.

— Тогда тебе стоит ее навестить, — сказала Сань Ма.

— Хм-м-м… — протянула я, словно эта мысль не приходила мне в голову. — Возможно, вы правы.

— Но она только что вернулась! — воскликнула мать Вэнь Фу.

— Может, мне стоит съездить туда ненадолго. Если она не всерьез разболелась, то я вернусь через день или два.

Свекровь только фыркнула:

— Пф!

— Конечно, если она совсем плоха, то мне придется там задержаться.

В этот момент кухарка принесла приготовленные на пару пельмени, и мать Вэнь Фу занялась тем, что стала пробовать и бранить это блюдо. Ей было не до меня.

Так и вышло, что она не одобрила, но и не запретила мою поездку. Я знала, что если выйду из дома, держа чемодан в одной руке и руку Данру в другой, никто ничего не заподозрит. И если я не вернусь домой спустя трое или четверо суток, никто не бросится меня искать. Скажут лишь: «Бедная Старая тетушка, видать, совсем разболелась».

В тот день я быстро вошла в отцовский кабинет и заперла за собой дверь. Подойдя к картине, изображавшей весну, я открыла и потрясла трость: ее увесистое содержимое скользнуло из стороны в сторону, а потом яркие брусочки выпали мне в ладонь. Вот тогда я убедилась, что все, что произошло между мной и моим отцом, было реальностью, а не игрой воображения.

23. ИСКРЕННЕ И С УВАЖЕНИЕМ

У меня нет моих фотографий времен брака с Вэнь Фу. Я их выбросила. Но твой отец, фотографировавший меня очень часто, сохранил вот этот альбом. Чувствуешь, какой он тяжелый?

На снимках — начало нашей жизни. Видишь этих американских пилотов? А эти женщины — не подружки Джимми Лю. Наверное, просто знакомые. Не знаю, зачем твой отец поместил их фотографии сюда, никогда не спрашивала. Может, он дал этим девушкам американские имена, а они подарили ему свои портреты. Вот как эта, например: «Искренне и с уважением, ваша Педди». Что это за имя такое — Педди? Она даже написать правильно его не сумела. И, хотя у меня самой английский не идеален, мне известно, что можно писать только «искренне ваша» или «с уважением», а не и то и другое сразу. К тому же ее даже хорошенькой не назовешь.

Переверни страницу. Вот тут начинаюсь я. Иногда мне кажется, что тут начинается вся моя жизнь.

Посмотри на эти фотографии, эту и эту. Что, не думала, что и твоя мать когда-то была молодой? А твой отец всегда видел меня такой: молодой и прекрасной, он сам так говорил. Даже когда у меня стали появляться седые волосы, он уверял, что я ничуть не изменилась. Я даже снюсь себе такой, как на этих снимках. Снилась, до недавнего времени.

В ночь на мой последний день рождения мне приснилось, что твой отец на самом деле не умер. Он живет недалеко от меня, за углом, он просто забыл мне об этом сказать. Сначала я ужасно рассердилась. Как он мог заставить меня так горевать напрасно? Но потом я забыла о гневе и очень обрадовалась. Перед тем как встретиться с ним, я подошла к зеркалу. «Ай-ай-ай! — сказала я зеркалу. — Что случилось? Когда ты успела так состариться?» А отражение взглянуло на меня и сказало: «Ты сама во всем виновата. Ты забыла, сколько тебе лет». И внезапно я ощутила себя очень старой. Я поняла, что все видят меня старухой, гораздо старше, чем я думала, — семидесятипятилетней. Но в 1946 году я была молодой. И хорошенькой.

Видишь, здесь я улыбаюсь, но у меня припухшие глаза. Это не очень хорошая, но особенная фотография. Твой отец сделал ее примерно через месяц после того, как я сбежала от Вэнь Фу. В тот день мы гуляли в парке и спорили. А спорили потому, что мать Крошки Ю хотела отправить меня и Данру подальше от Шанхая. У нее были знакомые в Тяньцзине, хорошие люди, которые могли дать нам убежище, пока я не получу развод.

А твой отец просил:

— Не уезжай! Не уезжай!

— Но куда же нам деться, если мы не уедем?

— Живите у меня.

Я очень надеялась, что он это предложит. Жить в том доме вместе с Пинат и всеми этими женщинами оказалось непросто. Думаешь, раз они все были коммунистками, то никогда не ссорились? Ничего подобного! Однако я не говорила об этом Джимми.

И все же в ответ на приглашение переехать к нему я спросила:

— Разве это возможно?

Часа два я позволяла ему уговаривать меня. Если кто-то предлагает взять на себя часть твоего бремени, ты должен точно знать, что это нечто большее, чем проявление доброты или вежливости. Потому что ни того, ни другого надолго не хватает.

После того как я убедилась в серьезности намерений твоего отца, он сделал этот снимок.

А следующее фото… Ой, не знаю, зачем Джимми вложил ее в альбом. Я много раз просила ее выбросить. Ну зачем было фотографировать меня растрепанной и в ночной рубашке? Это же некрасиво! Но твой отец говорил, что это его любимая фотография. «Уинни и солнце просыпаются в один час», — любил говорить он. Каждое утро, когда я открывала глаза, он уже не спал, смотрел на меня и повторял мне эти слова. Он еще пел мне такую песню: «Ты мое солнце».

Да, он часто пел ее по утрам.

Может, мне и не стоит рассказывать тебе такое, но я хочу, чтобы ты кое-что знала о своем отце. Он… как бы это сказать… любил меня чистым сердцем. Знаешь, отчего я в этом уверена? Он никогда меня ни к чему не принуждал, ничего не требовал и был нежен. И в ту пору, когда мы только-только стали жить вместе, понимал, что я боюсь секса.

В первые ночи Джимми просто целовал мой лоб, гладил волосы и шептал, что любит меня, до тех пор, пока мне не начинало казаться, что я парю на облаке счастья. Через неделю я сказала ему, что готова. Я хотела принести эту жертву, чтобы и он тоже был счастлив. Конечно, я ему так об этом не говорила, но думала именно так. И вот я закрыла глаза и стала ждать постыдного действа. Но он не запрыгнул на меня. Нет, он стал делать то, что делал обычно: целовал мои руки, щеки, лоб. И он не переставал меня целовать и гладить мне спину, пока я не забыла о страхах и снова не оказалась на счастливом облаке. Внезапно я осознала, что он перешел к главному, но испытала совершенно новые ощущения. Тогда я отважилась открыть глаза и заплакала от радости, увидев его лицо над своим. Он тоже плакал, от той же радости. А после обнял меня, боясь отпустить.

Так вот почему твой отец любил эту фотографию.

Потому, что утро застало нас вместе. Я была его солнцем.

А эта фотография сделана через три месяца после того, как мы с Данру поселились у твоего отца. Это фасад дома, где мы жили, и дверь. А женщина рядом со мной — хозяйка, сдававшая нам две комнаты наверху. Мы называли ее Лау Тай По, «старая леди». В Китае, называя кого-то «старая леди», ты проявляешь уважение и вежливость. Не то что в этой стране, где слова: «Эй, старая леди! Смотрите, куда идете!» звучат совсем неуважительно. Я же вижу это по лицам.

А вот на этом снимке я счастлива, как никогда. Видишь, как прищурены мои глаза? Словно я безудержно улыбаюсь. И твой отец тоже все время смеялся.

Мы чувствовали себя счастливыми каждый день. Каждый день, вернувшись с работы, он поднимал меня высоко в воздух, как в кино. И Данру подбегал к нему: «Подними и меня тоже! И меня!» Твой отец, притворяясь, что изнемогает от усилий, говорил: «О, какой ты тяжелый! И как это ты умудрился стать таким тяжелым!» А потом просил Данру сделать глубокий вдох, наполнить себя воздухом, будто шарик, и тогда уже поднимал его высоко-высоко.

В то время я не особенно беспокоилась о Вэнь Фу. Пинат уже сказала Новой и Старой тетушкам, что я живу с другим мужчиной, они передали это дядюшке, а дядюшка сообщил Вэнь Фу. Тот уже успел привести в дом женщину, и она ждала ребенка. Так что я была уверена, что Вэнь Фу скоро со мной разведется. Это советовали ему даже его родители. Что касалось богатств моего отца, их осталось не так уж много, чтобы затевать борьбу. Вэнь Фу последовал указаниям правительства и обменял все золото и облигации на бумажные деньги, а они каждую неделю становились вдвое дешевле, чем раньше.

Нам повезло, что твоему отцу платили американскими долларами. Но даже без этих денег мы все равно были бы счастливы. Такое уж счастье нам выпало!

Вот еще одна фотография, сделанная в тот же день. Я заказала копию, поменьше, и послала ее Хулань. Они с Цзяго все еще жили в Харбине. Я написала ей: «Догадайся, кого мы встретили? Догадайся, с кем мы живем? Кое с кем, кто говорит на английском и зовет меня Уинни! Попробуй угадать, и в следующем письме я скажу, получилось у тебя или нет».

А на этой фотографии Данру играет с хозяйской собакой. Правда, она похожа на овцу? Кудрявый хвост, маленькие уши. Потом эта собака съела мой тапок. Ох, как я злилась! И хозяйка отдала мне свои тапки. Я не хотела их надевать даже из вежливости, потому что ее ноги отвратительно пахли из-за какой-то болезни.

Но она все равно была очень милой. Помню, как-то мы с ней остались наедине, и она рассказала о своей жизни. Так я узнала, что она замужем за китайцем из США. Муж ее бросил, оставив и собаку тоже. Он вернулся в Америку и там женился на ком-то другом, даже не разведясь с нашей хозяйкой. Впрочем, та могла не беспокоиться хотя бы из-за денег, потому что он продолжал ей их присылать.

— Такова судьба, — сказала хозяйка.

Я думала, что она смирилась, просто приняла жизнь такой, какая она есть, как и было принято в старину. Но потом она добавила:

— Смотри, будь осторожна, чтобы не оказаться на моем месте.

Так что суди сама.

На этом снимке — похоже, весна. Видишь, на деревьях цветы? И волосы у меня короче, очень модная прическа. О, я помню: я выгляжу счастливой только потому, что твой отец сказал: «Улыбнись». А вообще-то тот день был тревожным.

Тогда я уже использовала два золотых слитка, чтобы нанять хорошего адвоката с Нанкин-роуд, славящегося умом и изворотливостью. Он разместил в газете объявление о том, что я уже в разводе с Вэнь Фу — с того самого момента, как в Куньмине он приставил к моей голове пистолет и потребовал, чтобы я написала: «Мой муж разводится со мной». На следующий день после публикации к адвокату вломились двое мужчин, разгромили его офис и порвали документ о разводе. Адвокат испугался и разозлился.

— Ваш муж кто, гангстер? — спросил он и отказался иметь со мной дело.

Тогда я задумалась: может, Вэнь Фу действительно гангстер? Во всяком случае, тетушка Ду считала именно так — не знаю почему, а сейчас уже не спросишь.

А вот это смешная фотография. Смотри, какой на мне фартук. Это я в нашем новом жилище, в двухкомнатной квартире на Чиао-Чоу-роуд. Мы с твоим отцом зарегистрировались там как муж с женой. Да, подписались как мистер и миссис Джеймс Лю. Но я все равно пользовалась своей именной печатью, на которой значилось: «Цзян Уэйли».

Этот снимок Джимми сделал утром, перед тем как пойти на работу. А я потом, скорее всего, пошла в кино с Данру. Мы ходили туда почти каждый день, потому что мне не хотелось целыми днями сидеть в квартире. Если Вэнь Фу нас навдет, думала я, то пусть уж лучше заявится, когда никого не будет дома.

А на этой фотографии я делаю вид, что занята стряпней. Хотя твой отец предпочитал естественные снимки тем, для которых приходилось позировать.

— Бэби, дорогая! — говорил Джимми. Да, он всегда называл меня этим американским словечком. — Бэби, улыбнись, но не смотри в объектив.

А вот еще одна фотография со мной и Данру.

И еще, и вот. Видишь, как их много? И каким счастливым выглядит мальчик? Его лицо тут немного размыто, потому что он начал вертеться, когда твой отец снимал нас. Невозможно заставить шестилетнего вьюна замереть неподвижно, если он хочет бросать камни в пруд.

На этом снимке мы сидим в храмовом саду. А здесь мы в парке, возле маленькой карусели со зверушками из мультфильмов. А тут прислонились к дереву на берегу озера. Самого озера не видно, но я помню, что оно там есть.

Я помню, что эти снимки сделаны перед тем, как мы отправили Данру на север. Цзяго, Хулань и тетушка Ду пригласили его погостить в Харбин. Я тоже хотела с ним поехать, и Джимми поехал бы тоже. Но я решила остаться дома еще на несколько недель, потому что мне удалось найти нового адвоката, который забрал мой последний слиток. Он сказал, что я очень близка к получению развода, но во время оформления документов должна находиться в Шанхае. Поэтому я пообещала Данру, что скоро к нему приеду. Конечно же, он мне поверил. А я верила, что поступаю правильно. Я его спасала.

Поздно вечером мы с хозяйкой отвезли спящего малыша на железнодорожную станцию. Она отправлялась на север, погостить у кузины, и согласилась взять Данру с собой. Но прямо перед посадкой на поезд мальчик проснулся.

Он громко и жалобно закричал:

— Где моя мама? Я передумал! Не хочу туда ехать! Я бросилась к нему:

— Как ты можешь? Позоришь мать перед чужими людьми!

Но он не унимался, и его сердечко разрывалось на части, заставляя ныть и мое.

— Не надо плакать, не надо, — просила я.

Я приеду за тобой сразу, как освобожусь.

Конечно, я разговаривала с ним мягко, но я все равно вспоминаю наше прощание с горькими сожалениями. Надо было обнять сына. Надо было поблагодарить его за то, что он не хочет расставаться со мной. Надо было никуда его не отпускать.

Но, посмотри, на этих фотографиях он счастлив. На этой, и на той, нечеткой. Чаще всего рядом со мной он бывал счастлив.

А здесь я с тетушкой Ду. Мы сфотографировались через пару недель после того, как она приехала меня навестить. Когда я смотрю на нее, мне становится очень грустно. Прямо с поезда она отправилась к нам и терпеливо ждала под дверью, пока мы не вернулись домой.

Я увидела, как навстречу мне поднимается пожилая женщина. — Сяо нин, малышка, — сказала она.

Я была так удивлена, так счастлива. Тетушка Ду приехала из Харбина! Я подбежала, чтобы приветствовать ее и попенять на то, что она не написала заранее, чтобы мы встретили ее на вокзале. А потом я увидела ее лицо, эти плотно сжатые губы, эти слезы, стоящие в глазах. Когда видишь такое лицо, все понимаешь без слов.

Я попыталась вытолкать ее. Я кричала:

— Уходи! Уходи!

Джимми пришлось встать между нами и развести руки в стороны, чтобы я до нее не добралась.

Когда тетушка Ду подтвердила мои ужасные опасения, я закричала:

— Как ты можешь говорить мне такое? Ты что, думаешь, это шутка? Как ты можешь говорить матери, что ее маленький сын умер? Он не умер! Я же спасла его! Я отправила его в Харбин!

Но она не обиделась на меня. Она проделала весь этот долгий путь, зная, что я возненавижу ее. Оказалось, что японцы вырастили тысячи крыс и заразили их страшной болезнью. Когда война закончилась, они не убили крыс, а отпустили, и спустя год разразилась катастрофа. Люди заболевали, бежать им было некуда, эпидемия быстро разрасталась, потому что, кроме крыс, заразу разносили блохи и клопы. Бедный малыш Данру сгорел за один день.

Но и это было не все. Цзяго умер тоже.

Мне хотелось броситься в Харбин, чтобы напоследок прижать сына к груди. Хотя бы раз. Хотя бы затем, чтобы убедиться, что это не ошибка. Он же почти никогда не плакал и спал так крепко, что его непросто было разбудить. Ведь никто не знал Данру так, как я, и никому другому он не доверял так, как мне.

Тетушка Ду сказала, что моего сына и Цзяго похоронили в тот же день, как они умерли. Так скоро, что никто не успел осознать случившееся. Пришлось сжечь все, что было в доме, чтобы уничтожить всю заразу на тот случай, если в вещах остались насекомые. Одежда Данру и его игрушки тоже сгорели, и у меня ничего не осталось на память о нем. Он ушел совсем.

Только на следующий день я спросила тетушку о Хулань:

— Где она? Почему не приехала с тобой?

И тетушка ответила, что Хулань осталась в Харби не ухаживать за могилами. Каждый день она приносила Цзяго и Данру еду, говоря, что надеется, что там, в другой жизни, они уже растолстели.

— Ей бы этого так хотелось, — сказала тетушка. — Она собирается немного погодя переехать в Шанхай. Больше ее в Харбине ничего не держит. Сейчас она хотя бы пришла в себя, а сразу после их смерти была невменяемой. Два дня она даже не плакала. В ее голове все перепуталось. «Как они могли умереть? Война ведь уже закончилась!» Хулань повторяла это снова и снова, а потом принялась мыть все в доме скипидаром. Затем она села писать тебе письмо, чтобы как можно мягче рассказать о том, что случилось с Данру.

Но она не знала, как написать «твой любимый сын», и пошла искать Цзяго, чтобы спросить его об этом. Хулань ходила и громко звала его. А потом я нашла ее в спальне. По щекам у нее текли злые слезы. Она кричала: «Цзяго! Цзяго! Не умирай! Что я буду без тебя делать? Как я теперь напишу “твой любимый сын”»?

А видишь, какая я худая вот на этой фотографии? Свитер провисает на плечах. Тут не различишь, но он темно-красный. А узор на груди и кармане вышит нитками, в которые вплетено настоящее золото. Твой отец попросил, чтобы я надела этот свитер для съемки. Он сам купил его, когда мне исполнилось двадцать девять, значит, это было начало весны 1947 года. Я никогда раньше не получала подарков на день рождения. Американцы дарят подарки на день рождения, а китайцы — нет. Я должна была бы радоваться, но все еще горевала по Данру. Все еще винила во всем себя. Поэтому Джимми не просил меня улыбаться. Я и не улыбалась. Поэтому здесь я именно такая, какой была в то время.

Как видишь, больше моих фотографий нет. Вскоре после этого кто-то увидел, как я вхожу в салон красоты, и на выходе меня поджидали два полицейских. Они отвезли меня в тюрьму.

Никто мне не объяснял, за что меня арестовали. Я попала в женскую тюрьму с толстой деревянной дверью и высокими стенами. Как только я вошла, меня затошнило. Пахло ужасно, будто я сунула голову в туалет! Охранница провела меня вдоль длинного темного коридора, мимо длинных деревянных столов и скамей. На одну сторону выходили камеры, одна за другой. В каждой сидело по пять женщин, из тех, на которых на улице побоишься глаза поднять: в каждом лице своя трагедия. Вот туда меня и посадили, в одну из этих вонючих камер, с четырьмя другими женщинами.

Мне кажется, они поняли, что я оказалась там по ошибке, но смотрели на меня не с жалостью, а с любопытством. Четыре пары глаз тихо рассматривали мое ципао, обычный летний наряд для леди, и блестящие кудри, только что завитые в салоне.

Почти все эти женщины носили грязные штаны и рубахи. Их кожа покраснела и огрубела, волосы засалились.

Вдруг одна из них хрипло сказала:

— Эй, сестренка, садись, не стесняйся. Побудь с нами!

Остальные засмеялись, хоть и не злобно. Наверное, они подумали, что шутка поможет мне успокоиться. Потом другая женщина, помоложе, вскочила с деревянного стула:

— Садись сюда.

Все снова засмеялись, а она быстро натянула штаны. Только тогда я увидела, что она сидела не на стуле, а на деревянном туалете, стоявшем в углу камеры. Этот туалет использовался для всего, и никакого уединения! Смыть было нельзя, даже накрыть крышкой, ничего подобного! И все, что там оставляли, так и плавало в мерзком супе.

В другом углу на полу лежал тонкий матрас, достаточно широкий, чтобы на нем в тесноте уместились три арестантки. Трем другим оставалось сидеть на голом цементе.

Всю ночь я простояла, волнуясь не за себя, а за Джимми. Я представляла, как он ищет меня, бегает по парку, заглядывает в кинотеатры. Он был хорошим человеком, заботливым и добрым, но не сильным. Ему никогда не доводилось преодолевать трудности. Я лишь надеялась, что тетушка Ду поможет ему меня разыскать.

К утру, когда у меня уже дрожали ноги, за мной пришла охранница. Она прокричала мое имя:

— Цзян Уэйли!

— Здесь, я здесь! — крикнула я в ответ.

Я думала, меня отпускают, но охранница надела на меня наручники, словно на опасную преступницу. А потом меня посадили в грузовик вместе с другими женщинами в наручниках. Мои соседки выглядели закоренелыми воровками. Никто не знал, куда нас везут, — может быть, за город, чтобы расстрелять? Нас связали, как животных, и бросили в грузовик, будто везли на рынок. И мы толкались боками на каждом повороте.

Но грузовик остановился возле здания областного суда. Когда я вошла в зал, то первым, кто попался мне на глаза, был Вэнь Фу. Он победоносно улыбался, видя мои унижения. Мои волосы растрепались, платье помялось, а кожа источала запах того места, где я провела ночь.

Тут до меня донесся громкий шепот:

— Вот она!

Я увидела тетушку Ду, Пинат и Джимми — его счастливое, но искаженное болью лицо. Позже я узнала, что все произошло именно так, как я думала. Именно тетушка Ду пошла в дом моего отца и потребовала сказать, где я. Так она выяснила, что сделал Вэнь Фу.

Судья предъявил обвинение. Меня судили за то, что я украла у своего мужа сына, которому позволила умереть, а вдобавок и фамильные ценности. За то, что бросила законного китайского супруга, чтобы сойтись с американским солдатом, с которым познакомилась во время войны.

Меня так трясло от гнева, что я едва могла говорить.

— Это все ложь, — тихо сказала я судье. — Мой муж развелся со мной уже давно, во время войны, когда приставил к моей голове пистолет и приказал написать заявление о разводе.

Я сказала, что ничего не крала из дома отца, а лишь забрала то, что принадлежало мне. И как меня можно обвинять в том, что я оставила мужа, если он сам со мной развелся и живет с другой женщиной?

А я теперь жена другого мужчины, и мы уже зарегистрировали наш брак.

Я видела, как Джимми кивнул, и кто-то его сфотографировал. Потом по залу разнесся шепот. Я видела, что там сидели зрители, точно в театре. Они пришли в суд из любопытства и от скуки. Эти люди указывали на нас с Джимми пальцами и шептались. Потом тетушка Ду пересказала мне, что они говорили.

«Смотрите, какая она красивая, будто кинозвезда!» «Послушайте, как она говорит, ясно же, что она приличная девушка».

«Да какой же из ее нового парня иностранец? Видно, что он китаец!»

Но тут улыбающийся Вэнь Фу обратился к судье: — Развода не было. Моя жена все перепутала.

Может быть, мы когда-то и ссорились, и я сказал ей, что если она не будет вести себя как следует, я с ней разведусь.

Он выставлял меня дурехой, которая не в силах вспомнить, разведена она или нет.

— Если мы действительно в разводе, то где же заявление? — продолжал Вэнь Фу. — И где свидетели?

Тут же вскочила тетушка Ду:

— Здесь! Я свидетельница. А моя племянница, которая сейчас живет на севере, — второй свидетель.

Какой замечательной была эта тетушка Ду! И какой умной! Нельзя сказать, что она солгала. Ведь она действительно слышала скандал и видела бумагу.

Зрители, придя в восторг от ее слов, радостно загомонили.

Вэнь Фу состроил тетушке Ду страшную мину и снова повернулся к судье:

— Эта женщина лжет. Как она могла быть свидетелем и подписать документ? Я ее знаю, она неграмотная!

И по несчастному лицу тетушки Ду судья понял, что мой муж прав.

— У вас сохранилось это заявление? — спросил меня судья.

— В прошлом году я отдала его адвокату, — ответила я. — Но после того как мы опубликовали в газете объявление, этот человек, Вэнь Фу, разгромил офис адвоката и уничтожил все бумаги, в том числе и мои.

— Это ложь! — взревел мой бывший муж.

Все заговорили одновременно. Я утверждала, что Вэнь Фу заставил меня подписать заявление о разводе. Тетушка Ду уверяла, что знала содержание документа, хотя и не умеет читать, и что поставила на него свою именную печать.

Но судья велел всем замолчать.

— В подобных вопросах, — сказал он, — когда все показания противоречат друг другу, я опираюсь на доказательства. Никто не может предъявить документов о разводе, значит, развода не было. А без развода муж имеет право подать на жену в суд за то, что она украла его собственность и сына. Жена не отрицает, что взяла ценности и забрала мальчика. Итак, я приговариваю Цзян Уэйли к двум годам заключения.

Судья стал записывать приговор, люди закричали. Вэнь Фу улыбался, тетушка Ду рыдала. А мы с Джимми смотрели друг на друга, потеряв дар речи. У меня кружилась голова и путались мысли. Мне и в голову не приходило, что из-за лжи Вэнь Фу я могу вернуться в тюрьму. Я думала, он просто хотел меня унизить, посадить на ночь, чтобы напугать. Мне стало казаться, что все это лишь сон: и охранники, снова надевающие на меня наручники, и подбегающие ко мне люди с фотоаппаратами, и судья, ставящий красную печать на приговор.

Вдруг Вэнь Фу подошел к судье и объявил громким голосом:

— Может быть, жена уже усвоила свой урок. Если она попросит прощения, я прошу ее, и мы с ней вернемся домой. — И он снисходительно улыбнулся.

Все глаза устремились на меня. Все ждали моего ответа. Наверное, они надеялись увидеть, как я паду на колени и взмолюсь о прощении. По-моему, даже тетушка Ду и Джимми надеялись на это. Я же не видела никого и ничего, кроме улыбающегося лица Вэнь Фу, который тоже ждал, что я скажу. Я представила себе, как он будет насмехаться надо мной, как будет насиловать и унижать меня ежедневно, пока не сломит мою волю и не сведет с ума.

— Я предпочту спать на цементном полу камеры, — услышала я собственный громкий голос, — чем вернуться в дом к этому человеку!

И зал взревел удивлением и смехом. Так что в итоге унижен был сам Вэнь Фу.

Когда меня уводили, я улыбалась.

Три дня спустя ко мне пришла тетушка Ду. Мы сидели в маленькой комнате для посетителей, и в углу сидела охранница, внимательно слушавшая наш разговор.

Тетушка положила на стол небольшой сверток, обернутый в тряпицу. Там я нашла две пары трусов, накидку на платье, чтобы сохранить его от грязи, расческу, мыло, зубную щетку, палочки для еды и маленький кулон с изображением Богини милосердия.

— Постели тряпицу на койку, — велела она, — чтобы спать в чистоте. И надень на себя кулон, чтобы очистить сердце.

Потом тетушка Ду вынула из рукава газетную вырезку, сложенную маленьким квадратиком.

— Смотри, что они сделали, — прошептала она. — Напечатали во всех крупных газетах. Джимми Лю говорит, что это очень, очень плохо.

Я развернула вырезку и начала читать. Джимми не ошибся: это было ужасно. В статье нашу историю превратили в дешевый скандал. Мое лицо запылало от гнева.

«Роман с американцем принес трагедию и смерть», — гласил заголовок. Там была моя фотография, на которой я выглядела сильной и решительной, будто революционерка. И подпись: «“Я лучше сяду в тюрьму!” — кричит обезумевшая от любви жена». Рядом поместили фото Вэнь Фу, который словно смотрел на меня взглядом триумфатора. «“Ее эгоизм убил моего сына!” — заявляет герой Гоминьдана». В самом низу статьи примостилась маленькая фотография Джимми со склоненной, будто от стыда, головой, словно ему было стыдно. «“Я хочу ее вернуть”, — говорит американский военный».

Я читала, как Вэнь Фу лгал, что я бросила респектабельную жизнь, отвернулась от отца, довела до гибели собственного сына — и все потому, что сходила с ума от американского секса. Он хорошо знал, что хотят услышать журналисты.

Тетушка Ду бросила взгляд на охранницу, у которой закрывались глаза.

— Малышка, — прошептала она. — Я глупая женщина. Я должна была подписать ту бумагу, когда ты меня просила. Прости меня.

Мы обе вздохнули.

— А где Джимми Лю? — спросила я.

В ответ тетушка опустила глаза.

— Ай, малышка, ну почему именно мне приходится приносить тебе дурные известия?

Вот фотография судна, на котором твой отец вернулся в Америку. Видишь, что здесь написано?

«Военно-морское судоходство. “Рысь”». Видишь, в самом низу обведено окошко? Там было его место, в общей каюте.

Смотри, сколько людей подписали ему эту фотографию! «С лучшими пожеланиями, Лу Вин Чинь», «С наилучшими пожеланиями, Райсса Хэмссон», «Всего наилучшего, Джонни О», «С христианской любовью, Максима Аспира».

Вот эта лучше всего: «Дорогой Джимми, когда я с тобой познакомилась, то подумала, что ты тот еще вертихвост. Но позже я изменила мнение. Ты — один из самых чудесных, самых крутых парней на этом корабле. Ты мне очень нравишься, и твоей маленькой Уинни очень повезло с мужем. Прими пожелания удачи от настоящего друга. Мэри Моу».

Твой отец всем, даже незнакомым, рассказывал, что он — мой муж, а я — его жена. Он даже написал, что женат, в анкете для нового паспорта. Об этом мне поведала тетушка Ду. Как и о том, что ему не разрешили больше оставаться в Шанхае.

После того как меня посадили за решетку, Вэнь Фу отправился в американское консульство, чтобы устроить Джимми веселую жизнь. «Видите, что вы, американцы, натворили? Разрушили мою семью!» Потом он обратился к газетчикам с теми же словами. Как раз тогда стало появляться множество историй о том, как американские солдаты насилуют китайских девушек, соблазняют китайских женщин, а потом возвращаются домой к своим американским женам.

В консульстве Джимми запретили видеться со мной, пока все не уляжется. Но ничего не улеглось. Напротив, стало только хуже. Газеты еще долго не унимались. Каждые несколько дней появлялись новые дополнения: что сказал Вэнь Фу сейчас, и что сказал потом, и еще позже. Публиковались новые фотографии: я в тюрьме, сидящая за длинным столом с двадцатью другими женщинами; Вэнь Фу со своей сожительницей, очень гордые, выгуливающие своего пекинеса; военные фото Джимми рядом с американскими пилотами и даже снимки маленького Данру.

Иногда газеты делали меня беспутной прожигательницей жизни, иногда невинной, незаслуженно оболганной жертвой. Тетушка Ду сказала, что я стала знаменитостью у молоденьких девушек Шанхая. Однажды она слышала, как обо мне говорят две девушки в автобусе. Они считали меня очень красивой женщиной с трагичной судьбой.

Работника консульства не было никакого дела до того, насколько я красива и насколько трагична моя жизнь. Вскоре Джимми остался без работы, и ему сказали: езжай домой и держись подальше от неприятностей. Он не мог видеться со мной, не мог остаться. Что ему было делать? Вот он и вернулся в Сан-Франциско.

Конечно, твой отец писал мне и присылал письма через тетушку Ду — вместе с американскими долларами, чтобы она могла жить в Шанхае и заботиться обо мне. Тетушка Ду осталась бы здесь в любом случае, давал бы он ей деньги или нет, но мы радовались его помощи, потому что китайские деньги были ненадежны.

Тетушка приходила ко мне каждый месяц, принося с собой по три-четыре письма от Джимми. Он всегда писал одно и то же: что он приедет за мной через два года, что бы ни случилось. Еще он писал, что любит меня и что ничто не сможет помешать такой любви, как у него, и молится каждый день, каждую минуту, чтобы я поскорее вернулась к нему. Мне кажется, что именно из-за того, что он так много молился, он ударился в религию и пошел в служение. Правда, сомневаюсь, что он кому-нибудь говорил, что его жена сидит в тюрьме и посадил ее туда ее первый муж. Это выглядело бы как-то некрасиво.

В тюрьме со мной обращались хорошо. Думаю, что охранницы и другие заключенные поверили мне, когда я рассказывала, как там оказалась и почему меня там не должно быть. Скорее всего, они относились ко мне с уважением потому, что я тоже уважала их. Хотя я, в отличие от них, и получила образование, но оказалась с ними в одном положении. Одна девушка сказала:

— Мне бы ваш характер, я бы здесь не задержалась.

Другая девушка всегда стирала мне одежду. Я не просила ее об этом, она сама предложила свою помощь. Я тоже им помогала. По моей просьбе тетушка Ду принесла кусок доски, чтобы мы могли прикрыть туалет и сдержать исходящие оттуда запахи. Я нашла способ держать нашу камеру в чистоте, а клопов подальше от матраса. Когда две девушки попросили научить их читать и писать, я попросила тетушку Ду принести старые газеты и кусок угля, чтобы мы могли тренироваться в написании иероглифов. А газеты, после того как становились ненужными, шли на туалетную бумагу.

Еще я учила их хорошим манерам и правильной речи, так же как когда-то в Куньмине — ту танцовщицу и певицу, Минь. Я тебе говорила, что узнала, как сложилась ее судьба? О, это очень грустная история.

Как-то я рвала старую газету для туалета и наткнулась на ее фотографию. Под ней говорилось: «Мисс Золотое Горлышко умерла в возрасте тридцати трех лет». Меня изумили и ее фотография, и ее настоящий возраст, и то, что она взяла себе псевдоним, который я ей посоветовала. И, найдя Минь вновь, я искренне сожалела о том, что ее уже нет в живых.

Она стала звездой ночных клубов Шанхая. Довольно сомнительная слава. Наверное, ее фотографию поместили в газету потому, что она умерла страшной смертью. Это случилось зимой, одним очень холодным вечером.

Минь гуляла вдоль реки в роскошном вечернем платье, с открытыми плечами, без куртки. На нее глазели рыбаки и работники ремонтных доков. А потом она запела. Люди на берегу подумали, что она ведет себя странно, но все же из вежливости поаплодировали ей. Минь поклонилась, помахала им, пятясь назад, как будто собиралась спрятаться под занавес, поулыбалась, говоря: «Спасибо! Спасибо!» А потом спрыгнула через перила прямо в холодную воду.

В газете говорилось, что, по словам кого-то из ее знакомых, перед самоубийством мисс Золотое Горлышко была серьезно расстроена, но не объяснялось почему.

В этих строках я видела саму себя. Когда-то я думала, что Минь очень похожа на меня, только сильнее. Но если так, то что могло бы случиться со мной? Еще много дней я размышляла об этом.

Тогда я вообще много думала. У меня было для этого достаточно времени. Каждый день я сидела за верстаком с другими женщинами. Мы работали по восемь часов, без всяких выходных. До тюрьмы я и представить себе не могла, как кто-то мастерит крохотные коробки, в которые кладут спички, и насколько такое ремесло способно испортить человеку жизнь. Это было нестерпимо скучно!

Вот я и придумывала разные способы их сборки: сначала сложить все верхушки и только потом склеивать их вместе. Или выложить их особым узором. Я изо всех сил пыталась чем-нибудь занять голову. Когда голова ничем не занята, в нее лезут дурные мысли.

Помню, как, получив от Джимми очередное письмо, прервалась, чтобы прочитать его вслух женщинам, работавшим вместе со мной.

Я всегда так поступала. А они всегда приходили в восторг, когда мне доставляли письмо авиапочтой. Ведь им самим никто не слал даже обыкновенных писем. Да и как они сумели бы их прочесть?

— «Дорогая женушка», — прочитала я, и все девушки вздохнули.

Женушка!

Я прочла его слова о том, как он любит меня, — все захихикали.

Как молится обо мне все время — все вздохнули.

Как ему кажется, что у него скоро лопнет голова от учебы, — все рассмеялись.

Как ему понравилось на занятиях фольклорными танцами в Ассоциации молодых христиан… Я остановилась. Уроки танцев?

Женщины молча вернулись к работе. А я смотрела на свои загрубевшие пальцы и представляла себе, как Джимми берет мягкую руку хорошенькой девушки. Как он может любить меня, но танцевать с другими? Как может закрывать глаза в молитве обо мне, если его руки заняты аплодисментами, а ноги — отбиванием ритма? И тогда я начала подозревать, что запись о браке в его паспорте не имеет ко мне никакого отношения, что он женат на ком-то другом. Совсем скоро в моем воображении Джимми танцевал все быстрее и быстрее, по проходу между скамьями в церкви направляясь прямо к алтарю, в объятия другой жены!

Вот какие мысли пробирались ко мне в голову. И я становилась их пленницей, потому что их было никак не изгнать.

Мне ничего не оставалось, кроме как ждать. Только ждать. Иногда казалось, что ждать нечего и незачем, и тогда я спохватывалась и старалась ухватиться за счастливые воспоминания, думать о том, как Джимми крепко обнимал меня по ночам, боясь отпустить.

Помимо тетушки Ду, меня почти никто не навещал. Старая и Новая тетушки не могли приходить часто. Пинат пришла лишь один раз, и вскоре они вместе с матерью Крошки Ю сбежали из дома-убежища и исчезли. Отец, конечно же, не приходил. Возможно, он даже не знал, где я. Я слышала, что разум больше не возвращался к нему. Теперь он просто лежал на кровати, и закрыты или открыты его глаза, не имело никакого значения.

Однажды ко мне пришли Сань Ма и У Ма. Я удивилась, но потом заметила, что они обе в белом, и все поняла.

— Умер? — спросила я.

Сань Ма кивнула, а У Ма отвела взгляд. Они обе заплакали, и я вместе с ними. Я вспомнила день, когда отец дал мне золотые слитки.

— Он ушел в ясной памяти, — сказала У Ма. — В самом конце силы к нему вернулись.

Я кивнула, зная, что так принято говорить в подобных случаях. И поблагодарила их за то, что принесли мне это известие. Но Сань Ма добавила:

— Это действительно так. Перед самой смертью с ним происходило что-то странное. К нему действительно вернулся разум.

— Это было настоящее чудо, — произнесла У Ма.

— Или он просто водил нас вокруг пальца все эти годы, — усомнилась Сань Ма. — Делал вид, что не может говорить. Твой отец бывал очень упрямым.

— Нет. По-моему, случилось чудо, — возразила У Ма.

— Дело было так, — начала Сань Ма. — Пять дней назад, утром, я вошла в его комнату. Все, как всегда. Попыталась накормить его рисовой кашей, тоже как обычно. Ближе к концу он почти ничего не ел, и каждый день мне приходилось биться, чтобы заставить его открыть рот и проглотить хоть немного еды. Нет, правда, с ним хлопот было больше, чем с ребенком: ничего не ел и ходил под себя. В то утро я была настолько уставшей, что воскликнула: «Богиня милосердия, отверзни его уста!» И вдруг он уставился на меня обоими глазами! Я подумала: что? Он может меня слышать? И тогда я ему сказала: «Поешь немного! Ешь, ешь!» А он мне и говорит: «Так принеси мне нормальной еды». Вот так вот взял и сказал! Семь лет от него не было слышно ни слова, и на тебе! «Принеси мне нормальной еды!» Я бросилась вниз так быстро, как могли меня нести мои старые ноги.

У Ма кивнула:

— Сначала я не поверила, сказала ей, что она тоже помутилась рассудком. Вот так и сказала.

— Тогда я пошла с этой новостью к кухарке, — продолжила Сань Ма. — Тай-тай Вэнь тоже услышала и захотела убедиться сама. И все мы поднялись к нему, неся с собой пельмени, булочку и миску лапши — на случай, если он действительно сумеет поесть. Но оказалось, что твой отец уже спит.

— Я повторила, что Сань Ма помутилась рассудком, — сказала У Ма. — Но потом увидела, что окно нараспашку, и оттуда в комнату сильно дует. Я и спрашиваю: мол, почему оно открыто? Подошла уже, чтобы закрыть, а он возьми и проснись! Говорит: «Оставьте окно открытым!»

У нас рты так и распахнулись, — подтвердила Сань Ма. — Тогда я дала ему пельмень, и он его съел. Кухарка дала ему кусочек да бин[20] — он съел и его. Тай-тай Вэнь побежала вниз за мужем и сыном, чтобы они это увидели. И они тоже пришли.

— Мы все это видели, — сказала У Ма. — Твой отец осмотрел комнату и хмуро взглянул на нас всех. «Что стало с этой комнатой? — спросил он. — Почему она такая обветшалая? И где мои картины и ковры?»

— Он стал самим собой, — согласилась Сань Ма. — Очень самоуверенным, таким категоричным.

У Ма кивала.

— Я сказала ему, что больше ничего этого нет. И денег осталось мало, не хватает на то, чтобы все чинить. А он спросил: как вышло, что нет денег? Я говорю, сейчас везде с деньгами плохо, не только у нас. Бумажные деньги ничего не стоят. Рвань, чем матрасы набивают, и то ценнее. А он говорит: «Я не говорю о бумажных деньгах. О золоте, золоте, глупая!»

Сань Ма захлопала в ладоши.

— Знаешь, что было дальше? Вэнь Фу встрепенулся, и говорит: «Золото? Какое золото? Где оно?» А твой отец смотрит на него так, будто у его зятя деревянная голова. Здесь, мол, говорит, золото это, в этом доме, разумеется! Золотые слитки, толстые, как твои пальцы, и весят столько же, сколько ты!

«Да ну! — сказал Вэнь Фу. — Нет никакого золота в этом доме!»

А твой отец этак улыбнулся и говорит: «Это ты потому так думаешь, что не знаешь, куда я его спрятал». А потом почесал щеку и сказал: «Дай-ка подумать, за какой стеной? На каком этаже?»

— Ой! — вмешалась У Ма. — Вот тогда мы догадались, что делает твой отец. Мы уже много раз на такое любовались, очень недобрая шутка. Он находил ниточку. И дергал ее, раз за разом, а Вэнь Фу, как кот, бегал туда-сюда и ловил воздух. Когда Вэнь Фу стал расспрашивать, что да где, твой отец отмахнулся от него. Уходи, мол, я устал, приходи через несколько часов. А потом взял и снова уснул.

И что мог поделать Вэнь Фу? Фыркнул только: мол, сумасшедший старик. Но мы сами видели, как он вместе со своим отцом пошел вниз, и там они стали простукивать стены и полы. Уже начали искать!

— А через три часа, — дрожащим голосом продолжила Сань Ма, — мы снова поднялись к нему, но твой отец был уже мертв. Какая жалость! Я потрясла его немного и сказала: «Что? Ты вернулся лишь на чуть-чуть? Навестил нас и так быстро ушел. А о своей старой жене не подумал?»

— Мы так плакали, — добавила У Ма. — А этот Вэнь Фу, какой злой человек, уму непостижимо! Твой отец еще лежит в кровати, тело еще не остыло, а он ломает стену прямо рядом с его одром! Какой ужас!

— Прошло пять дней, — пожаловалась Сань Ма, — а стены и полы в спальне твоего отца уже разворочены. И этот Вэнь Фу собирается вскрывать следующую комнату.

— Что до нас, — сказала У Ма, — нам все равно, что станет с этим домом. Он может его хоть весь разобрать, нас это уже не касается. Завтра мы уезжаем в Яньтай, поживем у моего брата. Он уже пригласил нас.

На ее лице воцарилось удовлетворенное выражение.

Теперь обе смотрели на меня и ждали, что я скажу. Во мне бушевало так много чувств сразу: я горевала по умершему отцу, злилась на Вэнь Фу, грустила о том, что Сань Ма и У Ма уезжают. Все меняется, а мы остаемся беспомощными и лишенными надежды.

— Ай, какая горькая новость! — вздохнула я. — Так сразу ее не проглотить. Как страшно в таком почтенном возрасте остаться ни с чем, да еще понимая, что твое золото достанется скверному человеку! Это кошмарно!

Сань Ма нахмурилась:

— В доме нет никакого золота! Разве ты нас не слушала? Мы знали твоего отца. С чего бы он стал оставлять золото тому, кого ненавидел? Он очнулся в последний раз, чтобы сыграть с ним злую шутку. Это все равно что проклясть.

— Но ради чего? Ведь Вэнь Фу разрушит весь дом! — воскликнула я.

— Ради чего? Не думаешь ли ты, что ты была единственной, кому твой муж поломал жизнь? А теперь с ним то же самое сделал твой отец. Теперь Вэнь Фу бредит его словами, и этот дом свалится ему на голову. Вот ради чего!

А вот телеграмма, которую я послала Джимми, спрашивая, могу ли я приехать в Америку и стать его женой. Видишь, он до того обрадовался ей, что сохранил. Только его ответа у меня не сохранилось.

И сейчас я расскажу тебе, почему. Об этой части своей жизни я и боялась тебе рассказать. Я всегда хотела о ней забыть.

24. УСЛУГА

Однажды тетушка Ду приготовила для меня сюрприз: привела Хулань. К тому же та ждала ребенка! От счастья я заплакала. Она тоже плакала, но от грусти, что видит меня в тюрьме. Шел февраль 1949-го, и я уже провела в тюрьме больше года.

Мы с ней переписывались все это время. Я ей написала раз пять, она мне — раза три. Она все время просила прощения: дескать, теперь, когда Цзяго больше нет, у нее с грамотностью не очень. Помня, как, по словам тетушки Ду, горевала Хулань, я не жаловалась на то, что письма были нечастыми и путаными. В последнем она говорила, что у нее есть для меня какая-то новость. Какая, она так и не сказала, лишь написала, что она счастлива и надеется, что я тоже за нее порадуюсь. Так вот, значит, что это была за новость: она опять вышла замуж. Ее второго мужа звали Куан Ань. Да, именно такое имя носил дядюшка Генри до того, как стать Генри Квоном. О, тогда он выглядел совсем иначе: худой, с копной густых волос. И очки носил с линзами потоньше, чем сейчас. Я бы не назвала его красавчиком, но он был мил и умел поддерживать беседу. Хелен может сама тебе рассказать, как они познакомились. Всего через полгода после смерти Цзяго. И, наверное, она скажет тебе, что это была любовь с первого взгляда. Ну, может, что касается него, это и правда. Она же всегда была практичной. Увидела шанс и воспользовалась им. И в этом нет ничего плохого.

Я так говорю потому, что знаю, как сильно Хулань любила Цзяго. Она смотрела на него с тем же восторгом, что мы с твоим отцом — друг на друга. И, думаю, жалела только о том, что Цзяго любил ее не так, как она его. Ее любовь к нему была обожанием, а его к ней — привязанностью.

А вот Куан Ань сходил по ней с ума! Он был готов для нее на все что угодно. И вот она попросила его помочь мне выбраться из тюрьмы. Он служил в военном ведомстве на севере, но когда коммунисты захватили север, они изгнали всех прежних военных управленцев. Поэтому они с Хулань сначала переехали в Тяньцзинь, а когда и этот город захватили, в Шанхай. Бывший одноклассник Аня стал какой-то важной шишкой, руководил учебными учреждениями всей провинции и тоже имел связи с юристами, судьями и полицией. Хулань говорила, что Аню достаточно сказать одно слово этому другу, и оно будет передано по цепочке, пока не дойдет до тех, кто может выпустить меня из тюрьмы.

Я ей поверила, но не стала спрашивать, действительно ли Куан Ань имеет такой вес. Послушает ли его этот друг? Когда сидишь в тюрьме, и тебе предлагают призрачную, но все же надежду, ты хватаешься за нее без лишних вопросов. И тебе уже не важно, кто тебе ее дает.

Я провела в тюрьме еще около пары месяцев, и однажды ко мне пришел человек и сказал:

— Цзян Уэйли, можешь идти.

И все. Я не задавала вопросов, и никто не стал мне ничего объяснять. Я подержалась за руки со своими соседками по камере и пожелала им лучшей жизни. Когда я хотела сказать им что-то еще, они просто выгнали меня, сказав, что стоит поторопиться, пока мне не изменила удача.

Перед тем как выпустить меня через главные ворота, начальник тюрьмы дал мне подписать документ, подтверждающий мое освобождение. В графе для объяснений причины стояло: «судебная ошибка». Ты можешь себе представить, что я чувствовала? Я провела в тюрьме больше года из-за судебной ошибки! Я была счастлива и в то же время заливалась слезами. А еще меня переполняла злость.

Тетушка Ду ждала меня у здания тюрьмы. Мы сели на автобус, чтобы ехать домой, в квартиру, в которой я некогда жила с Джимми. По дороге я заметила, как сильно изменился город. Закрылись банки, магазины, школы и рестораны. На улицах было много машин, забитых людьми и их пожитками так плотно, что они торчали из окон.

Я слышала, что по Нанкин-роуд каждый день проходят сто тысяч человек. В день, когда я вышла из тюрьмы, все эти люди обзавелись тележками и нагрузили их всякой всячиной, причудливо сочетающейся между собой: например, мешками с рисом и норковыми шубами. Тетушка Ду сказала, что они направляются на железнодорожный вокзал и в порт, чтобы успеть убраться из Кантона и Гонконга до того, как туда придут коммунисты.

Когда я пришла домой, Хулань готовила. Она подбежала ко мне, ущипнула за худую щеку и сказала:

— Может, моя стряпня никогда и не сравнится с твоей, но сегодня ты будешь ей рада больше, чем тому, что ела до этого.

Ее новый муж проводил меня до дивана и предложил прилечь, чтобы дать отдых ногам и голове. А я стала благодарить его от всего сердца:

— Куан Ань, без твоей помощи.

— Не стоит! — отмахнулся он.

— Честное слово. Я могла и не протянуть еще пол года в этом месте.

— Ты сейчас здесь, — сказал он. — И это — самое главное. Все остальное — в прошлом.

Нет, правда, он был слишком вежлив. Тогда и я решила не отставать в этом нелепом конкурсе вежливости.

— Я знаю, что это было непросто, — сказала я. — Может быть, тебе даже пришлось заплатить большую сумму. В любом случае я перед тобой в неоплатном долгу. Если тебе когда-нибудь понадобится услуга от твоего друга Цзян Уэйли, ты только скажи.

Я буду счастлива тебе помочь.

Он покраснел. А я подумала, что он удивительно скромен.

Хулань чирикала, как счастливая птичка:

— Ну что я тебе говорила? Куан Аню потребовалось сказать всего одно слово! Он всех знает, очень влиятельных людей. Ну, конечно, я все время ему напоминала. Зачем тянуть, говорю. Вызволяй ее оттуда поскорее.

— Хватит разговоров, — вмешалась тетушка Ду. — Эта бедная малышка так исхудала, ее того и гляди ветром унесет.

И это правда. Я стала фунтов на десять легче, чем в прошлом году, хотя и тогда была довольно худощавой. Праздничный ужин по поводу моего освобождения оказался очень простым: шпинат с одним черным грибом, мелко нарубленным ради вкуса, сладкая подливка со свининой, жареные ломтики желтой рыбы и суп из рыбьих голов. Вот и все, три блюда и суп, на четверых человек. И порции были очень маленькими. Наверное, тетушка Ду заметила, как я рассматриваю последнее блюдо и молча удивляюсь тому, что больше на столе ничего нет.

— Сегодня у нас особенный ужин, — сказала она.

— О, мне он все равно кажется сказочным, — заверила я ее.

— Да, но ты должна знать. Мы так не ели уже несколько месяцев.

— Новые бумажные деньги теперь ничего не стоят, — пояснила Хулань. — Теперь, если хочешь купить мешок риса, будь готов выложить за него шесть миллионов юаней. Немыслимо! Да эти деньги весят больше риса!

— Тогда как же вы заплатили за эту еду? — спросила я.

— Я продала нефритовый браслет, — сказала тетушка Ду, а увидев изумление и испуг на моем лице, добавила: — Иначе никак. Другого способа выжить у нас нет. Если тебя поймают с золотом или американскими долларами на улице, то могут убить. Гоминьдан просто стреляет в голову. Когда придут коммунисты, они, скорее всего, будут делать то же самое.

— У нас нет денег? — спросила я тетушку Ду.

— Я этого не говорила. Я сказала, что тебя не должны увидеть на улице с золотом или долларами. У нас остался один золотой слиток с того раза, когда ты сняла деньги со своего счета. А еще у нас почти два сотни долларов США, которые дал Джимми Лю. И твои золотые браслеты, кольцо и другие мелочи, вроде сережек. Так что на самом деле мы счастливчики.

И тут я кое-что вспомнила.

Может быть, мы даже счастливее, чем мы думаем, — сказала я. — Где мой чемодан?

Мы пошли в спальню. Я открыла чемодан и вынула подкладку. Я спрятала их так хорошо, что почти забыла об их существовании, но они никуда не делись: десять пар серебряных палочек для еды, соединенных цепочками.

Хулань и Куан Ань теперь жили с нами, в квартире, где мы когда-то жили с Джимми. Они спали в гостиной, а мы с тетушкой Ду — в кровати. В ту первую ночь я думала, что не усну. Я вспоминала счастливую жизнь в этой квартире всего два года назад, с Джимми Лю и Данру. Но, казалось, едва я только подумала об этом — и вот тетушка Ду уже трясет меня за плечо, чтобы я проснулась. Было уже утро, и она смеялась, показывая, что я почти втиснулась в стену, как привыкла спать в тюрьме.

После завтрака я сделала Хулань подарок — пару сережек. Я положила их рядом с ее тарелкой. Ее муж попытался отказаться от них:

— Нет! Нет! Не надо больше благодарностей. Забери сережки, и хватит об этом спорить.

Я сделала вид, что его не слышу.

— Примерь, — сказала я Хулань. — Я всего лишь хочу посмотреть, как они будут смотреться в твоих ушах.

Она поколебалась секунд пять, не больше, потом надела одну серьгу, а за ней и другую.

Знаешь, о каких сережках я говорю? О тех, что тетушка Хелен носит по самым торжественным случаям. Они очень красивой формы: два толстых полукруга с золотыми полосками на краях. Мы называем такой камень императорским зеленым нефритом. Нефрит подобного оттенка теперь найти непросто, он редок и очень дорог. Я подарила ей эти серьги за помощь в освобождении из тюрьмы. А знаешь, что выяснилось потом? Когда мы в тот день с тетушкой Ду шли на рынок, она сказала:

— Не надо больше делать Хулань подарков. Куан Ань вообще не хочет, чтобы ему напоминали об этом случае.

— Значит, он хороший, скромный человек. Вот только я думаю, что он гордится тем, что у его жены теперь есть такие сережки.

— Хватит подарков, — отрезала тетушка Ду.

— Тетушка, ну они же просто из вежливости отказываются.

— Хулань — может быть, но не Куан Ань.

Тогда она мне и рассказала о том, как месяц назад к ней пришел Куан Ань. Я тогда все еще сидела за решеткой. Он был потрясен и пристыжен. Одноклассник отказался с ним даже разговаривать, не вышел из кабинета, чтобы его приветствовать. Ань боялся признаться Хулань, что не сумеет вызволить ее подругу, поскольку приятель не счел его достаточно важной персоной.

— Мне так стыдно говорить об этом жене, — сказал он тетушке Ду.

— Значит, больше об этом не думай, — посоветовала она ему.

— Так он мне не помог? — спросила я.

Тетушка покачала головой:

— Он очень этого хотел, но в конечном итоге я сама пошла к властям. Это оказалось несложно. Пришлось только поразмыслить несколько дней. Ты же видишь, как сейчас обстоят дела в Шанхае и кто скоро здесь всем будет управлять. Я сказала работникам тюрьмы, что ты — родственница одного из высоких коммунистических лидеров, но его имя — большой секрет. И посоветовала прикинуть, что произойдет, когда в следующем месяце сюда придут коммунисты и обнаружат, что Цзян Уэйли все еще за решеткой.

— Ты так и сказала?

Тетушка Ду рассмеялась:

— Понимаешь, власть над людьми — это умение показать им то, чего они боятся. К тому же вдруг это правда? Вдруг Пинат и мать Крошки Ю теперь коммунистки? Кто знает?

Она взяла с меня обещание ничего не говорить Хулань. Видишь, какая она была хорошая, эта тетушка Ду? Она хотела, чтобы Хулань гордилась Куан Днем. Она сказала, что главное его желание помочь, а остальное — неважно. Ну а сама тетушка Ду вовсе не стремилась прослыть героиней. Я все знала, и ей этого было достаточно.

Правда, мне до сих пор часто, очень часто приходится прикусывать язык. Особенно когда Хелен говорит: «Прошу тебя об одолжении в счет той, той самой услуги…» И я всегда понимаю, что она имеет в виду, и Генри понимает, только уже с другим смыслом. Для каждого из нас эта история наполнена своим, отдельным смыслом. Иногда ее просьбы оказывалось сложно исполнить, как в тот раз, когда в 1953 году она захотела, чтобы я помогла ей и дядюшке Генри приехать в США. Им пришлось бежать в Тайвань, и она попросила нас с твоим отцом выложить круглую сумму. А что я могла ей сказать? «Я ошиблась, подарив тебе те серьги, верни их обратно»?

Вообще-то меня радует то, что она здесь, и Генри тоже. У них добрые сердца. Я злюсь, только когда Хелен ведет себя так, будто знает все на свете. Теперь ты знаешь, что это не так.

На следующий день после освобождения я написала Джимми, что жду от него известий, чтобы понять, как поступить дальше. Ехать ли мне к нему? Или остаться тут, и он приедет за мной сам? Я поделилась с ним своими предчувствиями: через два месяца, не более, коммунисты возьмут в Китае власть. А потом перечитала письмо и порвала его в клочки.

Я вспомнила, как изменились его письма за последние полгода. Он все еще называл меня своей маленькой женушкой, но рассказы на три страницы о его огромной любви ко мне закончились. Сначала я стала получать по две страницы о любви ко мне и по одной — о любви к Богу. А пару месяцев спустя это были две страницы о Боге и одна обо мне.

Поэтому я начала заново: меня выпустили из тюрьмы, в Шанхае все теперь по-другому, он, Джимми, просто не узнал бы этот город. Близится появление коммунистов, Гоминьдан уже покидает Шанхай. Кто знает, чем это обернется?

Отправив это лаконичное письмо, я приготовилась ждать. Но тетушка Ду, услышав о моем решении, тут же спросила:

— Что? Ты собираешься сидеть и ждать? Да что с тобой случилось в этой тюрьме? Тебя там научили ходить по цементному полу? Сейчас все, у кого есть хоть малейший шанс уехать из страны, бьются за него на смерть.

Она стащила меня со стула:

— Сейчас мы пойдем, и ты отошлешь Джимми Лю телеграмму. Твое письмо дойдет до него в лучшем случае через полгода. А тогда будет неважно, что он ответит, потому что ты упустишь свой шанс.

На телеграфной станции нам с тетушкой Ду пришлось сражаться за место в очереди. Всем срочно понадобилось отправить какие-то важные сообщения. После трех или четырех часов ожидания мы подошли к операционистке. Я заранее написала на бумаге адрес Джимми и несколько слов: «Освобождена. Готова приехать. Пожалуйста, скажи, что делать дальше. Твоя жена, Цзян Уэйли».

Я передала операционистке листок. Она прочитала и сказала.

— Нет, так не пойдет. Недостаточно убедительно. Надо написать: «Поторопись, мы скоро таонань».

Я удивилась: с чего это операционистка вздумала решать за меня, каков будет текст моей телеграммы?

А потом, внимательнее всмотревшись в улыбающееся лицо, я ее узнала. Как думаешь, кто это был? Бетти! Красотка Бетти!

Она не погибла в Нанкине. Мои четыреста долларов пришли на следующий день после нашего отъезда. Она не могла отправить их обратно, поэтому использовала их, чтобы бежать в Шанхай. Сын ее подрос, умный и красивый. Ему уже исполнилось одиннадцать.

Нам нельзя было долго разговаривать в этой шумном и многолюдном месте. Бетти сказала, что отправит мою телеграмму, добавив предложенные ею слова, чтобы убедить Джимми поторопиться.

— Как только придет ответ, я принесу его тебе домой, — пообещала она.

И через два дня ответ пришел. Я взяла конверт с собой в спальню и закрыла за собой дверь. Меня трясло от волнения, но потом тело как-то само собой успокоилось. Что-то подсказывало, что мне не обязательно открывать конверт, чтобы узнать свою судьбу. Я знала свое предназначение, свою судьбу, Божью волю.

Твой отец ответил мне так: «Слава Богу. Заполнено заявление на получение американского гражданства для Цзян Уэйли Уинни Лю, жены Джеймса Лю. Документы и семьсот долларов отправлены. Выезжай немедленно».

На следующий день мы обналичили золото и продали некоторые мои украшения на черном рынке. Мы с тетушкой Ду пошли получать визу. О, здесь было еще хуже, чем на телеграфной станции! Собралось столько людей, что образовалась давка. Все кричали, размахивали руками с зажатыми в них деньгами, бросались вперед, чтобы обменяться слухами, которые возникали и лопались, как мыльные пузыри. Правила въезда постоянно менялись. В тот момент требовалось подтверждение из трех разных стран, что они примут тебя, если ты не сможешь вернуться в Китай. У меня имелось подтверждение из США, но нужно было еще найти две страны. В тот день кто-то сказал, что можно подать документы на выезд, кажется, во Францию. Я заплатила двести долларов за разрешение от второй страны, думая, что осталось найти только одну. Когда назавтра я пришла за своими документами, мужчина, взявший у меня деньги, сказал:

— Прости, но такой возможности больше нет.

Вместе с этой возможностью исчезли и мои деньги. Уже не помню, сколько пришлось ждать, пока мне удалось получить разрешение от второй страны, а потом от третьей. Наверное, недели две. Я так нервничала, что у меня пошла сыпь по всему телу, потом начались судороги в ноге, да такие, будто под кожей завелись пауки, которые пытались вырваться наружу. Красотка Бетти посылала телеграмму за телеграммой — я пыталась объяснить твоему отцу, отчего задерживаюсь. Наконец все бумаги были собраны. Но оставалось еще найти способ выбраться из Китая.

Я купила три билета, причем первый, на самолет, на черном рынке. Я должна была вылететь в Сан-Франциско через десять дней, 15 мая. Второй и третий билеты были легальными. Один до Гонконга на 27 мая, другой до Сингапура, на 2 июня. Итак, я имела три возможности выехать.

Я сказала тетушке Ду, чтобы она продала или использовала как-то иначе по своему усмотрению те билеты, что мне не пригодятся. Тетушка ответила, что разберется с этим позже. Хулань объявила, что никуда не поедет. Она хотела, чтобы ее ребенок родился в Китае. Может, ты сочтешь это глупостью, но я знаю многих, для кого важно то, что они родились в Китае, и кто там же желал бы и умереть. В общем, Хулань думала, что может родить ребенка, а потом решать, уезжать или нет, что времени для этого достаточно. Она, разумеется, ошибалась. У нее возникла масса проблем. Иначе отчего бы ей потом понадобилась моя помощь?

Когда все уже было готово, напоследок я совершила глупость. Мы с Вэнь Фу до сих пор не развелись официально, и я просто не знала, как перестать об этом думать. Наверное, все дело в моей гордости. Почему мне было просто не поехать в Америку и не забыть о прошлом? Но к тому времени я убедила себя, что не успокоюсь, пока не поставлю точку.

Я не считала свои действия безрассудными. У меня было решение суда, говорившее, что я попала в тюрьму по ошибке, виза, телеграмма, подтверждающая, что я — жена Джеймса Лю. А еще — очень тщательно продуманный план. Вот в чем он заключался.

Красотка Бетти отправила моему бывшему мужу телеграмму: «Для мистера и миссис Вэнь Фу пришла ценная посылка, требуются подписи обоих получателей. Пожалуйста, заберите десятого мая в два часа дня. Иметь с собой телеграмму и именные печати, подойти в отдел получения отделения почты на Гуаньши-роуд».

Думаешь, такой жадный человек, как он, смог бы не попасться на удочку? Что ты! В два часа он был там вместе со своей новой женщиной. Они проталкивались сквозь очередь к окошку. Мы с Хулань и тетушкой Ду наблюдали за ними из дальней кабинки.

Красотка Бетти взяла листок бумаги и пошла к полкам, чтобы взять коробку, подмигнув мне по дороге. Потом она поставила коробку на стол и попросила Вэнь Фу и его жену поставить свои именные печати на квитанции о получении, но в самый последний момент убрала квитанцию и посмотрела на имя.

— Вэнь Фу? — спросила она озадаченно. — Мы с вами не встречались в Нанкине много лет назад? Разве вы не женаты на Цзян Уэйли?

Не отводя глаз от коробки, он ответил:

— Больше нет.

— Так это ваша новая жена? — снова спросила Бетти, глядя на крупную, властную на вид женщину, стоявшую рядом с ним. — Я не могу отдать эту посылку никому, кроме Вэнь Фу и его законной жены.

— Это и есть моя жена, — нетерпеливо сказал он. — С той я уже развелся.

Ну конечно, я его жена, — заявила женщина. — А ты кто такая, чтобы об этом спрашивать?

Вот тогда я и появилась. Тетушка Ду и Хулань шли следом за мной.

Так ты это признал! — крикнула я. — Теперь у нас достаточно свидетелей.

Все, кто был в это время на почте, смотрели на нас во все глаза. А Вэнь Фу уставился на меня, как на призрак.

Я вручила ему заявление о разводе, чтобы он его подписал. Мы все подготовили заранее. В документе было написано, что я развелась с Вэнь Фу в 1941 году в Куньмине, что он больше не имеет притязаний на меня как на жену, а я на него — как на мужа. Внизу страницы уже стояли три подписи и три оттиска именных печатей: моей, Хулань и тетушки Ду.

— Распишись, сказала я.

Властная женщина явно была не рада меня видеть.

— Что это ты тут нам устроила? — спросила она.

— Ничего, — ответила я. — Даже если он не подпишет, у меня есть бумага, подтверждающая, что меня бросили в тюрьму по ошибке. А через неделю я уеду в Америку как жена другого человека. Но вот ты без этого документа не будешь иметь никакого положения здесь, в Китае. Ты навсегда останешься дешевой содержанкой.

Люди на почте стали смеяться. А как разозлилась та женщина!

— Подписывай и заканчивай уже с ней! — велела она Вэнь Фу.

Он не шелохнулся. За все это время он не сказал мне ни слова, только смотрел на меня с ненавистью. Но потом он улыбнулся, и его улыбка становилась все шире и уродливее. Засмеявшись, он расписался, поставил свою печать и вскинул руки:

— Все! Сделано!

Вэнь Фу передал мне бумагу, снова рассмеялся и развернулся, чтобы уйти. Женщина с громким фырканьем схватила посылку. Ну надо же быть такой глупой! Эту коробку я утром наполнила высохшим ослиным пометом!

Так я получила развод. Станешь ли ты осуждать меня за это? Станешь ли осуждать за то, что случилось после?

Должно быть, он следил за нашей квартирой несколько часов, а может, даже несколько дней. Во всяком случае, дождался, пока я не осталась одна. Я услышала стук в дверь и, не подумав об осторожности, открыла ее. Он распахнул дверь, отшвырнул меня на пол и направил в голову пистолет.

Вэнь Фу сыпал проклятиями и оскорблениями, говоря, что я никогда от него не избавлюсь, даже если сбегу на Луну. Увидев чемодан, который я собирала, он пнул его через всю комнату, раскидав вещи.

Вместе с одеждой на пол вылетели документы, деньги и билеты. Подняв с пола лист, скрученный в узкую трубочку и скрепленный сверху резинкой, он развернул его. И сообразив, что держит в руках свидетельство о разводе, из-за которого подвергся публичному унижению, разорвал со словами:

— Теперь ты снова та же шлюха, которой была всегда.

Потом он поднял следующую бумагу, которой оказалась телеграмма твоего отца, и прочитал ее издевательским тоном. Телеграмму он порвал тоже, заявив, что обещания Джимми так же пусты, как и воздух, в котором они сейчас витают.

А потом Вэнь Фу нашел визу и билеты, по одному из которых я должна была улететь завтра. И тогда я закричала. Я умоляла его не рвать билеты. Он качал их на ладони так, словно взвешивал и оценивал золото.

— С чего бы мне их рвать? Я продам их и выручу целое состояние.

Я рыдала и просила его отпустить меня. Он положил визу и билеты на стол, а потом дернул меня за волосы и сказал:

— Давай, умоляй меня, чтобы я позволил тебе снова стать моей женой, — он взмахнул пистолетом.

Рядом со мной на столе лежали мои шансы на будущее, на жизнь, мои билеты. А передо мной был пистолет — шанс вскоре с этой жизнью расстаться. Я понимала, что Вэнь Фу может обмануть меня, ограбить, уничтожить, даже если я подчинюсь.

Что мне оставалось делать? Я была слаба. Я была сильна. И у меня была надежда. Надежда, от которой я не могла отказаться. И я стала его умолять.

В итоге оказалось, что я не ошиблась на его счет. Он солгал. Сказал, что забирает билеты, и положил их в карман брюк. Потом ушел в ванную, оставив меня на полу плакать. Но тут я увидела на столе брошенный пистолет. Я схватила оружие, сжала его обеими руками и громко позвала Вэнь Фу.

Когда мой бывший муж увидел меня с пистолетом, его глаза расширились, и он нахмурился. А затем оскалился:

— Ты не умеешь стрелять.

— Научусь, пока буду тебя убивать, — ответа — ла я.

— Я блефовал, — заговорил он. — Пистолет не заряжен. Я хотел только напугать тебя.

— Да? А что же ты тогда сам напуган? — спросила я, наставляя на него пистолет.

От жуткого приступа ярости я стала задыхаться. Я правда хотела его убить, не думая ни об алиби, ни о тюрьме, ни о способах бегства. Мне хотелось одного: убить этого человека. И, наверное, я бы это сделала, если бы в дверь вдруг не вошла Хулань.

— Ай-ай! — закричала она. — Что происходит?

— Он украл мои билеты!

Я ни слова не сказала об изнасиловании, хотя догадаться мог бы любой человек с головой на плечах: у меня были всклокочены волосы и порвано платье, а Вэнь Фу застегивал штаны.

— Где они? — спросила Хулань.

— В кармане его брюк, — ответила я, и тут мне в голову пришла идея. Я взмахнула пистолетом в сторону Вэнь Фу: — Снимай штаны и отдай их Хулань.

Тот уставился на меня, и тогда я нажала на курок, собираясь выстрелить в пол рядом с ним, чтобы напугать. Но пистолет выстрелил раньше, чем я думала, сильно дернув мне руку назад, и пуля пролетела чуть выше его головы и впилась в стену.

— Ты сошла с ума? — закричали они одновременно.

— Да! — крикнула я в ответ. — Снимай штаны!

И я снова нажала на курок, на этот раз попав в пол. Вэнь Фу выбрался из штанов и бросил их Хулань. Та нашла билеты и с победным видом протянула их мне.

— А теперь выкинь штаны в окно, — сказала я Хулань.

Она замерла лишь на секунду, затем, подумав, что я могу пристрелить и ее, быстро подошла к окну позади меня, открыла его и выбросила штаны на улицу.

— А теперь иди лови свои грязные портки! — сказала я бывшему мужу.

И он выбежал в дверь, ругаясь на чем свет стоит и угрожая. Как только дверь за ним закрылась, Хулань разразилась хохотом.

Хелен часто говорила со мной об этом дне, пока я не попросила ее не напоминать мне о нем. Зачем мне его помнить? Зачем слушать, как она рассказывает об этом кошмаре, как о чем-то смешном и веселом?

— Ой! — начинала она. — А помнишь, как Вэнь Фу попытался украсть у тебя билеты на самолет? И как ты наставила на него пистолет и заставила их вернуть? Но пистолет случайно выстрелил. Как это его напугало! О, я до сих пор вижу его лицо! Он чуть не выпрыгнул в окно вместе со своими штанами! А на следующее утро ты уже улетела. Как удачно!

И это правда. Для меня все сложилось удачно. Через шесть дней я была в Америке, с твоим отцом.

А еще через пять дней над Шанхаем взметнулись коммунистические флаги, и больше ни одно судно не могло выйти из его портов. Так что, как понимаешь, остававшиеся два билета были бы бесполезны. Я уехала в самый последний момент.

В Америке я поняла, что и твой отец, и я изменились, но в то же время остались прежними. Наша любовь друг к другу была той же, но он теперь любил еще и Бога. Он всегда мог говорить на английском, а я все еще не могла.

По ночам он обнимал меня так же, как в Шанхае, благодарный за то, что теперь мы вместе навсегда. Но я все равно часто заливалась по ночам слезами: «Он нашел меня! Он поймал меня!»

И твой отец говорил:

— Бэби, дорогая, тише, тише, забудь об этом. Ты теперь в Америке.

Я так ему ничего и не рассказала. Я вообще никому ничего не говорила. И девять месяцев спустя, может, даже немного меньше, я родила ребенка. Родилась ты.

25. СВАДЬБА БАО-БАО

Я чуть не упала с кресла. Она так спокойно сказала, словно о чем-то обыденном: «Я родила ребенка. Родилась ты».

— И? — замерла я, с ужасом готовясь услышать, что мой настоящий отец — Вэнь Фу.

— И, — продолжила мама, подбирая слова, — сейчас этот человек мертв. — Она кивнула, явно удовлетворенная этим фактом. — Теперь мне нечего бояться. Столько лет я ждала, что он выскочит из шкафа или вылезет из-под моей кровати.

По тому, как взлетели ее руки и подобрались ноги, я поняла, что инстинкты и реакции все еще никуда не делись.

— Но Красотка Бетти написала мне письмо. Видишь? Она сказала, чтобы я не волновалась. Он умер. Умер на Рождество. Можешь себе представить? На Рождество! Даже мертвый, он способен меня разозлить.

— Я не это имела в виду… — начала было я.

Но отчего-то — возможно, оттого, что и сама не знала, что имею в виду, — рассмеялась. Хотя была на грани слез.

А потом неожиданно для себя сказала:

— Какая страшная была у тебя жизнь! И ты думала, что должна держать это в секрете? — Она кивнула. — Даже от меня? — прошептала я.

Она кивнула снова. И вот тогда я больше не смогла сдерживать слезы.

— Теперь ты знаешь почему, — сказала она со вздохом.

И я подумала — значит, это правда. На самом деле мой отец — Вэнь Фу. Этот ужасный человек, которого ненавидела мама. Вздрогнув от этой мысли, я обхватила свои колени.

€ — Холодно? Можно включить обогреватель.

Я покачала головой. Сейчас я пыталась прислушаться к себе. Мне всегда казалось, что я похожа на мать: глазами, носом, подбородком, скулами, мелкими зубами, седой прядью, появившейся у меня на макушке в тридцать лет. И что рост, длину рук и ног я унаследовала от отца. Или того, кого считала отцом.

— Пожалуйста, повтори, почему ты должна была хранить это в тайне, — наконец произнесла я.

Она отвела взгляд, обдумывая вопрос.

— Потому что не хотела, чтобы ты знала, какой слабой я была, — наконец заговорила она. — Не хотела, чтобы посчитала меня плохой матерью.

— Я бы такого не подумала, — не согласилась я.

— Нет, подумала, — настаивала она. — Я не рассказывала тебе о своем прошлом, но ты все равно считала меня плохой матерью. А если бы я тебе все рассказала, было бы еще хуже!

— Я никогда не считала тебя плохой матерью.

— Считала.

— Не считала.

— Считала.

Тогда я подумала: о чем мы спорим? О чем она говорит? И тут я поняла: может, она молчала не потому, что Вэнь Фу был моим отцом, а только для того, чтобы я плохо о ней не думала?

— Подожди минуту. Так кто, говоришь, был моим отцом?

— Твоим отцом? — переспросила она, моргая, словно ей никогда и в голову не приходила подобная мысль. — Папа был твоим отцом.

Я глубоко вздохнула с облегчением.

— Ну конечно, — быстро добавила мама. — Я бы никогда не позволила этому человеку предъявить на тебя права как на дочь. Этого бы он от меня никогда не добился. — И ее губы решительно сжались в тонкую нить.

Теперь я запуталась еще сильнее. Я стала обдумывать, какой вопрос следует ей задать, чтобы стало абсолютно ясно, о чем я хочу узнать: о кровных связях, биологическом наследии, генетике, группе крови, тестах на отцовство. И о прошлом, которого не изменить.

Мама погладила меня по руке.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — тихо сказала она. — Каждый ребенок рождается с инь и ян. Инь ребенок получает от женщины, а ян — от мужчины. Когда ты родилась, я пыталась понять, чей же у тебя ян, и очень хотела увидеть в тебе твоего отца. Я говорила: смотрите, у нее улыбка Джимми Лю! И мечтала забыть обо всем остальном. Но все же я видела и кое-что другое.

Она коснулась моей щеки и заправила прядь волос мне за ухо:

— Ты была похожа на Мочу, и на Ику, и на Данру. Особенно на Данру. И на всех них одновременно.

На всех тех детей, которых я не сберегла и не смогу забыть.

Мама была на кухне, ставила чайник. Я щелкала зубами семечки арбуза. Всегда думала, что все удовольствие от арбузных семечек заключается в том, чтобы достать, не повредив, тонкие ядра, а не в том, чтобы ощутить их вкус.

‘ Так ты никогда не думала, что я похожа на Вэнь Фу? — размышляла я вслух.

Мама вернулась с дымящимся чайником.

— Ну, если быть честной, то один раз, наверное, думала.

Я раскусила семечку пополам.

— Что?

— Ну, может быть, пару раз за все это время, — добавила она, подумав.

Я затаила дыхание. Она спокойно налила нам чаю.

— Это было после смерти твоего отца, — сказала она. — У тебя стал совершенно невыносимый характер.

Ох! Какой ужас! У меня характер как у Вэнь Фу!

Мам нахмурилась, глядя так, словно мне снова было четырнадцать.

— На похоронах ты не плакала, не могла плакать.

Ты сказала, что папа тебе не отец. Ай-ай, слышать это было нестерпимо! — Она говорила так, словно это не просто воспоминание, а боль, переживаемая снова и снова. — Вот почему я тебя ударила, — сказала она. — Не сумела сдержаться. И объяснить, почему сделала это, тоже не сумела.

— Но я-то имела в вицу совсем другое…

— Я знаю, — мягко произнесла она. — Теперь я знаю, что ты имела в виду не то, что я подумала. — Потом она снова нахмурилась. — Но тот, другой раз! Никаких оправданий! Помнишь, как ты хотела пойти на берег океана?

Я покачала головой, искренне не понимая, о чем она говорит.

— Ты прямо как взбеленилась. Топала ногами, кричала на меня: «Пляж! Пляж!» И я тогда задумалась, откуда бы мог взяться этот взрывной характер? А потом вспомнила: ай-ай-ай! Вэнь Фу! — И на ее лице появилось страдальческое выражение. — Но я никогда и ни в чем не винила тебя. Я винила его. Во всех твоих недостатках я винила этого ужасного человека. Поэтому я тебя не наказывала. Я отпустила тебя на пляж. Но вскоре твой брат стал вести себя точно так же. Дико, необузданно! И он кричал те же самые слова, только на этот раз я знала, что он говорит не о пляже. Вот так я и выяснила, что Сэмюэль и ты, вы оба называли меня «сука, сука».

— Нет! — Я была потрясена тем. — Я такого не говорила!

— Да, — сказала мама. — Говорила, и он тоже.

Но она улыбалась — потому, что сумела доказать, что все эти годы была права.

— Я так радовалась, что не надо больше связывать в мыслях тебя и Вэнь Фу. Эта ярость была твоей собственной! Ты думала, я не узнаю? Я знала и другое плохое слово, которое ты использовала. Его произносят, когда поднимают кулак с оттопыренным средним пальцем. В китайском языке тоже есть такое же выражение, и оно даже хуже, чем в английском.

Ты думаешь, твоя тетушка Ду была благонравной старой леди? Если кто-то плохо с ней обходился, ой-ой! Такие слова сыпались из нее без остановки! Иди туда! Иди сделай то-то! Я думаю, именно это она и говорила на похоронах, когда этот плакат упал прямо на нее.

И вот уже мы вместе смеемся.

— Тетушка Ду была очень сильной, — сказала мама. — И такой хорошей! Как же нам было с ней весело!

И мама улыбнулась, как школьница. Наверное, именно так она и выглядела, когда они с Пинат делились секретами в оранжерее.

— Может быть, тебе стоит попросить прощения.

— У тетушки Ду?! За что?

— У меня. За то, что говорила это слово.

Она все еще улыбалась.

— Но это же было двадцать пять лет назад!

— Никаких оправданий!

— Может, давай продолжим валить все на Вэнь Фу?

— И в этом походе на пляж тоже Вэнь Фу виноват, да? И вообще он — причина всех неприятностей?

И мы снова расхохотались. Я чувствовала себя окрыленной и легкомысленной. Мама только что рассказала мне, как трагична была ее жизнь. А я только что узнала, что, возможно, унаследовала от Вэнь Фу часть своих генов.

Но мы смеялись.

И я поняла, что подходящий момент настал.

Я сделала глубокий вдох и произнесла как можно обыденнее:

— Ну, тогда у нас есть еще кое-что, в чем мы можем обвинить этого ужасного человека.

И я рассказала ей о своей болезни.

Все эти годы я представляла себе, что будет с матерью, когда она обо всем узнает. Представляла, как она расстроится. И как рассердится из-за того, что раньше я молчала. Как примется искать причины, по которым эта болезнь выбрала именно меня, и способы исцеления.

Но я ошиблась. На самом деле все было гораздо хуже. Мама превратилась в бушующую стихию.

— Почему ты пошла к Дугу? Он не настоящий врач, а спортивный! Откуда ты знаешь, что его друг — лучший доктор? Почему ты веришь тому, что тебе говорят эти люди? Почему ты веришь, что это неизлечимо? И что у тебя «легкое течение»? Если ты так легко устаешь, это не «легкое»! Это серьезно! Почему твой муж так спокойно к этому относится?

Ее голос взвивался все выше и выше. Я наблюдала, как она грозит кулаками врагу, которого еще не видит, но полна решимости отыскать. Я слышала, как она скандирует все, что я пыталась скрыть. И я была беспомощна.

— Да, я знаю. Я знаю, — только и могла сказать я.

— Ай-ай! Это Вэнь Фу наградил тебя этой болезнью! — воскликнула она. — Это все из-за него!

И из-за микроволновки. Я говорила тебе, чтобы ты проверила, не пропускает ли она волны. Ты проверила?

— Мам, ну перестань, — просила я. — Это не генетическое заболевание. И микроволновка тут ни при чем. Просто так вышло. В этом никто не виноват. И с этим ничего нельзя поделать.

Но ее было невозможно остановить. Она прожигала меня взглядом.

— Как ты можешь это говорить! Как это «ничего нельзя поделать»? Это кто тебе такое сказал? Как ты можешь так думать? Как-как называется эта болезнь? Напиши, завтра я пойду к травнику тетушки Ду. А потом что-нибудь придумаю. — Она копалась в ящике для мелочей в поиске ручки и листа бумаги.

Я собиралась запротестовать, сказать, что она напрасно себя распаляет. Но тут я внезапно поняла, что не хочу, чтобы она останавливалась. Я ощущала странное облегчение. Нет, «облегчение» — не совсем точное слово, потому что боль никуда не делась. Но мама разрывала ее на части вместе с моей защитной скорлупой, в которую я себя заперла, вместе со злостью, вместе с моими глубочайшими страхами и отчаянием. Мама вбирала все это в свое сердце, чтобы я наконец-то увидела, что останется в итоге. А осталась надежда.

По дороге на свадьбу моего кузена Клео пыталась ухватиться за один край подарка, а Тесса настаивала, что вполне может справиться с ним самостоятельно. И теперь то, что раньше было набором бокалов для мартини, по звуку пугающе напоминало стеклянную головоломку из множества мелких кусочков. Обе девочки были настолько потрясены, что даже не находили слов, чтобы обвинить во всем друг друга.

И вот Фил вздыхает, указывает на стол и просит девочек сесть. Затем снова встряхивает коробку, широко улыбается и быстро прячет ее на дальнем конце стола для подарков.

— Пусть Бао-Бао и Мими обменяют его на то, что им нравится больше, — шепчет он.

Я смеюсь и шлепаю его по руке:

— Так нельзя!

А потом я вижу маму. Она подходит к нам, встает на цыпочки и водружает свой подарок молодым поверх чужого, чтобы он возвышался над всеми на этом столе. Предательские складки блестящей красной фольги показывают, что эта обертка прежде красовалась на рождественском гостинце, преподнесенном кем-то самой маме.

— Мам, — говорю я и грожу ей пальцем.

— Красный — хороший цвет для китайских свадебных подарков, — отзывается она, будто я намекаю именно на это. — Да и вообще, главное то, что внутри. Что вы им подарили?

— Набор для мартини, — отвечает Фил. i А что это? — спрашивает она.

— Шесть бокалов, шейкер и палочка для помешивания. Подарок из восьми предметов. Если уронить, их станет восемь сотен.

Кажется, маму удовлетворил ответ Фила.

— Я чуть не купила набор для приготовления пищи из шести предметов. Видела его в буклете от универмагов «Капвел». Еще подумала, что такое хорошее предложение, всего сорок девять долларов. Потом пошла посмотреть на него. И знаешь, что это оказалось? Три предмета и три крышки! Они считают крышки отдельными предметами! А помимо них, там были сковорода и две маленькие кастрюли. Так что я купила солонку и перечницу из настоящего хрусталя.

И вот мы уже в очереди, медленно продвигаемся к банкетному залу ресторана.

Мама смотрит на меня и хмурится.

— Ай-ай! Это платье слишком тонкое для тебя. — Она щупает ткань. — Тебе нельзя мерзнуть, я уже говорила. Ты должна меня послушать!

Она тянет Фила за рукав:

— А ты снимай пиджак! И отдай ей. Ты должен быть ей лучшим мужем. Если ты не обращаешь на нее внимания, то как ты поможешь ей сосредоточить свое?

Я подталкиваю его локтем:

— Да, Фил.

И он вздыхает, словно снимая с себя полномочия. Но все же, как мне кажется, ему приятно, что теперь ему все время будут напоминать о его долге по отношению ко мне.

Мама снова трогает его за руку:

— Тебе надо купить ей вот такую вещь. — И она кивает на стоящую к нам спиной женщину в длинной норковой шубе.

— Это политически неверно, — с широкой улыбкой заявляет Фил.

— Зато ей будет тепло.

— Зато у нее будут проблемы.

— Зато ей будет тепло! — настаивает мама.

Во время торжественного ужина нам приходится кричать, чтобы перекрыть гул ресторана. В четвертый раз один из пяти «лучших дружков» Бао-Бао, как он называет своих помощников, стучит по микрофону и зычно вопрошает:

— Леди и джентльмены, позвольте минутку вашего внимания?

Микрофон тут же выключается со скрипом, все издают стон и продолжают разговаривать дальше. Потом мы слышим голос еще одного «лучшего дружка», который гнусавит в микрофон:

— А этот работает? Леди и джентльмены, как вы уже знаете, меня зовут Гарри. Когда я познакомился в Роджером в колледже, я был просто парнем из Бруклина. И мы с ним оказались в одной комнате, не по нашему выбору, а по воле случая. Я познакомил Роджера с нашей едой и товарами, с копченой лососиной и бубликами-бейглами. А знаете, с чем познакомил меня Роджер? С наггетсами и публичными домами!

Пока «лучший дружок» продолжал делиться наблюдениями об этнических различиях, Бао-Бао буквально сиял от удовольствия от сыплющихся на него оскорблений. Это напомнило мне, как совсем маленьким он радовался, когда мы с Мэри позволяли ему поиграть с нами в доктора, и не понимал, что ему отведена роль пациента, умирающего в первые пять минут приема.

Фил закатывает глаза и бормочет немного громче, чем следовало бы:

— Замолкни!

Я замечаю, что мама смеется, возможно потому, что все вежливо посмеиваются. А может, это вовсе не вежливость и гостям действительно нравятся шутки Гарри.

— Подыграй, — прошу я Фила. — Твоя сегодняшняя задача — быть милым.

— Что? Разве я недостаточно мил? — И он смотрит на меня, моргая, словно незаслуженно обиженный муж.

— Это же свадьба, — пытаюсь уговорить его я, хоть и ловлю себя на странном порыве защитить Бао-Бао.

— А потом я познакомил Роджера с восклицанием «Ой вэй!», — доносится голос Гарри, — а он меня с «Ай-ай!». И вот что я вам скажу, ребята, Роджер должен мне по жизни, потому что это я познакомил его с чудесной леди, которая стала его счастливой невестой. Леди и джентльмены, позвольте представить вам Мими Вань Квон.

Мими встает, слегка покачиваясь, ее щеки уже порозовели от пары лишних бокалов шампанского. Ее подвенечное платье напоминает костюм из постановки по «Отверженным» Гюго — оно сшито из лоскутков и лохмотьев искусственно состаренного тонкого шелка молочного цвета. Бао-Бао не сводит с нее восторженных глаз.

Я слышу, как Тесса зовет мою мать:

Ха-бу? А что случилось вон с той леди? — моя дочь показывает на Мими.

— Она вышла замуж, — кричит ей мама в ответ.

— Нет, я не об этом, — говорит Тесса. — Я спрашиваю, почему у нее кольцо в носу? Странная какая-то…

Мама смотрит на невесту критическим взглядом.

— Ах, это… — Она ненадолго задумывается, а потом выдает свою версию: — Леди странная, потому что не слушалась маму.

— Это точно, — включается Фил. — Посмотри на свою маму. Она слушалась ха-бу и теперь не такая странная.

Тесса смотрит на меня с уважением.

Один из лучших дружков снова вернулся к микрофону:

— А теперь позвольте представить вам ближайших родственников. Со стороны Мими у нас тут отец невесты, мистер Томас Си Уай Вань из туристического агентства «Приятные приключения», и его чудесная жена Мэгги.

Гости хлопают.

— Как молодо выглядят! — замечает мама.

Мы слушаем, как ведущий произносит бесконечную череду имен, и вежливо аплодируем каждому из бесчисленных дядюшек и тетушек Мими, большинство которых прибыли из Аризоны, земли кактусов. Трудно представить место, более удаленное от Китая, чем Аризона. Потом Гарри переходит к родственникам Роджера, на манер конферансье похлопывая по спине дядюшку Генри.

Дядюшка, явно чувствующий себя скованно во взятом напрокат фраке, кланяется, машет всем и снова садится на место. Тетушка Хелен широко улыбается, слегка приседает в поклоне и раздает воздушные поцелуи направо, а потом налево. Она радостно кружится в бледно-зеленом шифоновом платье с причудливым узором, вышитым мелкими жемчужинами по корсету. Я замечаю у нее в ушах те самые серьги из императорского нефрита.

А теперь Фрэнк и Мэри, Дуг и их дети вскакивают, улыбаются и машут руками. Я продолжаю хлопать, размышляя, когда же закончится это мучение, и готовясь к тому, что будет дальше.

Вдруг ведущий говорит:

— Пусть встанет Уинни Лю, тетушка жениха! Я слышал, что все эти чудесные цветочные композиции, которые украшают столы, — ее заслуга!

Мама встает и стеснительно кланяется. Утром она довольно громко жаловалась на лишнюю работу, которая ей досталась. «Хелен хотела розы! Розовые, желтые и белые, — возмущалась она. — Я спросила у нее: почему не просто белые? Почему не гвоздики?»

— Спасибо, тетушка! — кричит Бао-Бао.

Мама машет ему в ответ. И даже, похоже, гордится собой.

— Сегодня с нами любимая кузина Роджера…

Мы начинаем вставать. Я думаю о том, что вечер уже достиг апогея банальности, как вдруг мой левый каблук цепляется за ковер, и Фил успевает меня подхватить в самый последний момент. Толпа гостей так громко выражает свой испуг, что, будь эта свадьба — шоу, где участников оценивают по реакции на них публики, — я оказалась бы бесспорным победителем.

Я пристыженно сажусь на место.

— С тобой все в порядке? — подскакивает ко мне запыхавшаяся Мэри, и я понимаю, что забыла о своей болезни.

— Все хорошо, — говорю я. Она продолжает смотреть на меня с невысказанной тревогой. — Честное слово, это не склероз, я зацепилась каблуком. Видишь? — И я показываю ей туфлю.

Кузина выдавливает улыбку:

— А, понятно.

— Мэри, — объясняю я со всем терпением, на которое способна, — то, что у меня склероз, не значит, что я не могу быть просто неуклюжей.

Она смеется:

— Ну да, я знаю. Я просто… ну… интересуюсь…

И продолжает улыбаться. — Если вспомнить, так я чуть не свернула себе шею недавно, свалившись с лестницы в торговом центре.

Я поднимаю руку и останавливаю ее:

— Мэри, все нормально. Хватит так стараться.

— В каком смысле?

Тут я замечаю, что на меня смотрит мама, и уже не могу остановиться.

— Пусть эта проблема вас больше не беспокоит, — произношу я демонстративно официальным тоном.

Мама грозит мне пальцем, а Мэри все еще улыбается, не понимая, почему я смеюсь. Но мне уже становится неловко за свою резкость, поэтому я говорю:

—; Прости. Может, поговорим об этом позже?

И тут я слышу позади себя шелест шифона. Тетушка Хелен похлопывает меня по спине.

— Еды достаточно? спрашивает она, осматривая катастрофу на нашем столе.

Горы еды по-прежнему лежат на сервировочных тарелках, а поверх головы утки накинута салфетка.

Это мама сделала по настоянию Клео.

— Слишком много еды, — объявляет мама. — Придется выбросить.

И тетушка расцветает улыбкой, принимая это как комплимент:

— Это все родители Мими, их вина. Они настояли на двенадцати переменах. Да еще суп! Да еще торт!

Я говорю им: мол, много, слишком много. Мы будем делать по-американски, платит сторона невесты.

И что мне оставалось делать? Ай! Это кто не съел последний гребешок? Слишком вкусный, чтобы его оставлять. Уинни, дорогая, возьми его ты.

— Я уже наелась, — отвечает мама, переделывая бантик в волосах Клео.

— Хватит этой вежливости! — Тетушка Хелен берет неиспользованные палочки Клео, берет гребешок и подносит его к маминой тарелке.

— Я его не хочу.

— Возьми! — снова настаивает она.

Мама корчит мину, глядя на гребешок:

N — Он несвежий!

Тетушка Хелен хмурится и кладет раскритикованный гребешок себе в рот.

— Видишь? — говорит мама, наблюдая за ней. — Никакого вкуса. Я права?

Тетушка Хелен продолжает вдумчиво жевать.

— Вдобавок слишком жесткий! — добавляет мама.

Тетушка Хелен поворачивается ко мне и шепчет:

— Твоя мать хорошо готовит. И поэтому ей трудно порадоваться вкусным блюдам, которые готовят другие. Я уже сказала ей, что, когда мы поедем в Китай, еда может оказаться там не такой, как она ее помнит. Все изменилось.

— Вы едете в Китай? Мам, ты мне ничего об этом не говорила.

— Ах, ну мы просто разговаривали, — отмахивается мама. — Я сказала, что, может быть, поедем, а может, нет.

Тетушка продолжает:

— Это я попросила твою мать поехать со мной, оказать мне последнюю любезность, ну ты понимаешь… — Она смотрит на меня взглядом стоика, потом вздыхает. — В общем, у родителей Мими свое туристическое агентство. Так что, наверное, еще получим скидку.

Она берет палочками масляную горошину и перекатывает ее между их кончиками.

— Я увижу место, где родилась, и устрою в своей деревне настоящий банкет. Я слышала, что там можно накормить пятьдесят человек двенадцатью переменами самых лучших блюд и потратить на это всего пятьдесят долларов! Так задешево пустить пыль в глаза! — смеется тетушка Хелен.

— Пф! Триста! — поправляет ее мама. — С тех времен цены выросли.

— Ну, значит, триста! — раздраженно отвечает тетушка. — Все равно дешево. — И она поворачивается ко мне: — К тому же это не единственная причина, по которой мы туда едем.

Она замолкает, дожидаясь моей реплики.

— И зачем вы туда едете?

— За китайской медициной. Редких лекарств тут не купишь.

— Каких лекарств? От чего?

— Тетушка Хелен просто собирается поискать что-нибудь для своих мозгов, — с каменным лицом поясняет мама.

— Ах, ну да.

— Китайская медицина может исцелить все, — заявляет тетушка. — Знала я одну женщину, так у нее был какой-то женский рак. Она ходила к врачам здесь, и те сказали, что ничего нельзя поделать. Пошла в церковь, помолилась — тот же результат. Поехала в Китай, попила микстуру — и рак ушел. В следующий раз у нее был рак легких — и она снова вылечилась.

— Что она принимала?

— Ну, этого я не знаю. Только сказала, что на вкус отвратительно. А у нее теперь не спросишь, она умерла от инсульта.

Тетушка Хелен резко встает.

— Перл, — строго говорит она. — Пойдем со мной, поможешь мне разрезать торт.

Не успеваю я запротестовать, как ее рука подхватывает меня под локоть. Так я и оказываюсь напротив пластмассового жениха и невесты, стоящих на подушке из взбитого крема.

Она произносит неизбежное:

— Перл, я должна открыть тебе тайну.

— Нет, тетушка, хватит тайн! — со смехом возражаю я. — Я пообещала себе на Новый год: больше никаких тайн.

Тетушка Хелен хмурится.

— Мы ничего не обещаем на китайский Новый год, — говорит она. — Это американская традиция. — А потом кокетливо улыбается: — В любом случае это хорошая тайна. Об опухоли в моем мозгу.

Ну и как мне сказать ей, что я не хочу об этом слушать?

— Я только хотела сообщить тебе, что мы с твоей матерью не едем в Китай из-за моей опухоли.

— Так вы не едете?

— Нет, нет. Я хотела сказать, что мы едем туда не ради меня. Мы едем ради тебя.

Она видит озадаченное выражение на моем лице.

— Тут вот как. Твоя мать хочет поехать в Китай, чтобы там найти для тебя лекарство. Считает, что это она наградила тебя этой болезнью, что эта болезнь произошла из-за нарушения равновесия в ней.

А нарушение началось в Китае. Только она не хотела ехать одна. Вот я и сказала, что мне надо поехать туда из-за моей опухоли. И она сказала: «Да, да, у тебя же опухоль». А я сказала, что она должна туда поехать ради меня, чтобы исполнить мою последнюю волю и помочь мне обрести покой. Как она могла мне отказать? Но знаешь что?

— Что?

— Опухоли-то у меня нет, — тетушка Хелен поднимает руки ладонями вверх.

— Что?!

— Ну да. Я ее придумала! Ох, ну как-то я действительно заволновалась, увидела снимки, там было сказано, что все «доброкачественно». В то время я действительно думала, что умру. Только и думала: что, если я умру? А вдруг умру? Что я забыла или не успела сделать в жизни? И знаешь что? Я забыла поблагодарить твою мать за все эти годы. За то, какой она хороший друг.

— Не понимаю. При чем тут моя мама?

— Ну, смотри: у тебя был секрет, и у твоей матери был секрет. Вот я и наврала, что умираю, чтобы вы обе поделились друг с другом своими секретами. Правда же? Вы же мне поверили, да? — И она захихикала, как озорная девчонка.

Я кивнула, все еще не понимая, к чему весь этот разговор.

— А теперь вы стали ближе как мать и дочь, я вижу. Вот так я отблагодарила твою мать. Ты же знаешь, какая она, ее тяжело благодарить и тяжело что-то ей советовать.

И только сейчас ко мне стало приходить понимание.

— А мама знает, что у вас никогда и не было опухоли?

Тетушка Хелен улыбается и качает головой, радуясь, что ее так и не уличили во лжи.

— Конечно, когда мы поедем в Китай, притворись, что ты поверила, будто меня исцелил волшебный источник. Тот самый, который может исцелить тебя. Иначе она очень разозлится за то, что я заставила ее поехать.

— Что вы хотите сказать? Как это я должна притворяться?

— Ну ты же едешь с нами! А зачем твоей матери ехать без тебя? Она же ради тебя едет, а не ради меня! Я же тебе уже сказала. Я только делаю вид, что я основная причина всей поездки. А ты должна сделать вид, что тоже едешь ради меня. Но на самом деле тебе надо туда поехать ради нее. Ты должна это сделать для нее, за все волнения, которые она из-за тебя перенесла. Только не говори ей об этом. Это будет наш с тобой секрет.

Я смеюсь, запутавшись в нескончаемом хитросплетении лжи.

А может, это нельзя назвать ложью.

Это их собственная форма верности друг другу, преданности и привязанности, которые нельзя выразить словами и которые мне никогда не понять.

— Это же хороший секрет, да? — спрашивает тетушка Хелен. — Как думаешь?

Я грожу ей пальцем. А потом наконец отвечаю:

— Согласна.

Не знаю, на что именно в данный момент я соглашаюсь, но чувствую, что поступаю правильно.

Фил уже отвез девочек в мамин дом, а тетушка Хелен подвезет туда меня и маму. Мы складываем еду, оставшуюся после банкета, в коробки, чтобы забрать с собой.

— Рыбу не бери, — советует мама. — Приготовленная на пару рыба на следующий день невкусная.

— Бери, бери! — перечит ей тетушка. — Завтра решишь, вкусная она или нет.

— Но она же на пару! — протестует мама.

— А снаружи обжарена, — говорит тетушка, совершенно не обращая внимания на подругу.

Я не даю втянуть себя в их перепалку и занимаюсь курицей и свининой. Между делом наливаю себе оставшегося чая с хризантемой, пока официанты не унесли его со стола.

— Действительно, очень вкусный чай, — замечаю я, пытаясь перенаправить разговор тетушки и мамы в нейтральное русло.

— Подожди, ты еще не была в Ханчжоу, — говорит мама. — Там лучший чай во всем мире.

— О! — отзывается тетушка, и ее глаза вспыхивают энтузиазмом. — Надо сходить к тому волшебному источнику, у которого мы когда-то были. — Она поворачивается ко мне: — В нем вода тяжелая, как золото. Твоя мать тоже ее пробовала.

— Слишком сладко, — критикует мама. — Они кладут слишком много сахара.

— И вовсе не сахар! — вскидывается тетушка. — Это какие-то семена цветов, очень редких. Они цветут раз в девять лет. Семена надо раздавить и положить в воду.

— А еще очень дорого, — продолжает мама. — Дают вот столько, — она сближает большой и указательный пальцы. — А платишь очень много.

— Достаточно и щепотки, — возражает тетушка Хелен. — Делаешь этот глоток, он спускается внутрь и меняет все на своем пути: твой желудок, сердце и разум. И все становится сладким.

— Спокойным, — поправляет мама. — Все внутри тебя наполняется покоем, и больше не остается ни боли, ни волнений.

— Твоя мать купит тебе такой напиток.

— Если мы поедем, — напоминает мама.

Тетушка смеется:

— Если сможем поехать, и если его найдем. Может, я уже и не вспомню, где он.

— Я помню, — говорит мама.

— Помнишь? — хмурится тетушка.

— Ну конечно. Я помню все в точности.

— Как такое может быть? Это же я тебя туда отвела!

— Зато я могу найти это место.

Я наблюдаю за их непрекращающимся спором, хотя, возможно, это вовсе не спор. Они так вспоминают и мечтают. Вместе. Они уже видят все это перед собой: гору, на которую можно подняться пешком, и время, когда они были такими молодыми и верили, что перед ними лежит жизнь, в которой их ждет много хорошего. И вода в источнике именно такая: тяжелая, как золото, и сладкая, как семена редкого цветка.

Я тоже ощущаю этот вкус и тоже чувствую это: один небольшой глоток, чтобы вспомнить все, что ты считал забытым, и заново обрести все оставленные надежды.

26. БЕСПЕЧАЛЬНАЯ

Сегодня в мой магазин пришла новая клиентка. Она накупила много дорогих товаров: больших букетов и мандариновых деревьев для торжественного открытия ресторана. А еще сегодня позвонил муж Перл и спросил, могу ли я посидеть с детьми на следующих выходных, пока они с женой уедут на второй медовый месяц. Мы с Хелен ели остатки с банкета Бао-Бао, и она сказала:

— Ты была права. Эта рыба совсем невкусная на второй день.

И я подумала: сегодня у меня счастливый день.

А потом Хелен сказала вот что:

— Я должна признаться кое в чем. В том, что говорила много нехорошего.

И мне показалось, что день становится еще лучше. Она продолжила:

— Я всегда уверяла тебя, что Вэнь Фу был неплохим человеком, не таким ужасным, как ты описывала. Но все это время я знала, что он был плохим. Он был ужасным! — И она помахала рукой перед лицом, словно отгоняя неприятный запах.

Так значит, Хелен решила исповедаться. Она думает, что скоро умрет, и теперь наконец-то говорит мне всю правду!

— Я пыталась заставить тебя думать о нем как о хорошем человеке, — сказала она. — И убеждала, что он стал таким из-за той аварии. А знаешь почему?

— Ты просто многого не понимала! — ответила я. — Ни того, как я страдаю, ни того, как мучаюсь из-за воспоминаний. Но теперь-то понимаешь!

— Я поступала так, чтобы ты ни в чем не винила Перл.

— Что это ты говоришь! — воскликнула я, внезапно испугавшись. — В чем это я могла винить Перл?

— Если бы ты думала, что Вэнь Фу таким уродился, то могла бы подумать, что и Перл родилась плохой. Но сейчас я вижу, что ты никогда бы так о ней не подумала. Ты всегда ненавидела его, но всегда любила ее. И она совершенно на него не похожа. Значит, я больше могу не беспокоиться. Теперь я могу быть искренней. Он был злым и очень плохим человеком.

— Так ты знала? — спросила я. — Что Вэнь Фу, возможно…

— Ну конечно же, знала! — Хелен нахмурилась. — А как мне было не знать? Я же не глупая. Ведь я все видела, когда вошла в квартиру: и его, и пистолет у тебя в руках, и твое безумное лицо. А потом, все эти годы, видела, как ты боролась, чтобы завоевать Перл. С Сэмюэлем ты никогда так не делала. С дочерями, конечно, все иначе, да и дочери бывают разные. Но да, я знала.

— А тетушка Ду знала?

Хелен кивнула.

— Ай! Как же так, вы обе знали, но ни одна не сказала ни слова?

Хелен похлопала меня по руке:

— Эх… Малышка, кто мы такие, чтобы задавать подобные вопросы?

После обеда я сказала Хелен, что собираюсь в магазин.

Куда? — спросила она. — Может, я пойду с тобой.

— Я еще пока не знаю, — сказала я.

— Ну и хорошо, именно так я и хочу пойти, — сказала она.

Так что мы пошли в соседний магазин, в «Торговую компанию Сэма Фука». Миссис Хон тут же открыла кассу, думая, что мы зашли разменять двадцатидолларовые купюры.

— Нет, нет, — сказала я. — На этот раз мы пришли за покупками. Я хочу купить кое-что для дочери.

Миссис Хун заулыбалась, и Хелен тоже. Я стояла перед фарфоровыми статуями: Будды, Богини милосердия, Денежного бога, Бога войны, всяких разных божеств, приносящих разную удачу.

— Вы хотите что-то для украшения или для поклонения? — спросила миссис Хон. — Если для поклонения, я дам вам тридцатипроцентную скидку. А если для украшения, мне придется оставить полную цену.

— Для поклонения, — сразу ответила Хелен.

— Во всяком случае, не просто для украшения, — уточнила я и повернулась к Хелен; — Да, ты права.

Я хочу найти что-нибудь для Перл, чтобы она могла поставить на алтарь. Я обещала тетушке Ду, уже давно. Я думала об этом еще до того, как Перл сказала о своей болезни. Ох, как я разозлилась! И как мне было грустно! Я винила себя, винила Вэнь Фу. Когда Перл уехала, я плакала. А потом увидела изображение Кухонного бога, который наблюдал за мной и улыбался, радовался моему несчастью. Тогда я вынула его из рамки и положила на плиту. «Ступай-ка посмотри на Вэнь Фу! Отправляйся в ад!» — крикнула я и смотрела, как чернеет его улыбающееся лицо от огня.

И тут сработал мой датчик дыма! Столько шуму было! О, как я напугалась! Подумала, что это Вэнь Фу пришел за мной! Так и подумала! Но потом я прислушалась, и поняла. Это был не призрак Вэнь Фу. Это было все равно что выиграть в бинго. Как сорвать джекпот. Это была жена Кухонного бога, которая кричала: «Да! Да! Да!»

— Чем занимается ваша дочь? — спросила меня миссис Хун.

— О, у нее очень серьезная работа в школе, — сказала я.

И очень высокое положение, — добавила Хелен. — Она очень умная.

— Тогда ей подойдет вот это, Вэнь Чан, Бог литературы. Очень популярен в школах.

Я покачала головой. Зачем мне выбирать божество с именем Вэнь?

— Мне хочется купить то, что подойдет ей не только для работы, — объяснила я.

— Тогда Богиня милосердия. — Миссис Хун похлопала статуэтки по головам. — Приносит удачу, здоровых детей. У нас их много, разных размеров. Вот эта хорошая, стоит тридцать долларов. А эта — очень хорошая, она будет стоить двести шестьдесят пять долларов. Выбирайте сами.

— Нет, не Богиню милосердия. Я ищу кое-что другое.

— Что-то, что принесет удачу в деньгах? — предположила хозяйка магазина.

— Нет, не только это. Не только в деньгах, и не только удачу, — сказала Хелен.

Мы обмениваемся взглядами. Она не может подобрать слов, а я не могу их произнести.

— Может, одного из Восьми Бессмертных[21]? — посоветовала миссис Хун. — Или все восемь, и тогда у нее будет всё.

— Нет, — снова отказалась я. — Я ищу богиню, о которой не знает никто. Может, ее еще и не существует.

Миссис Хун вздохнула:

— Мне очень жаль, но такого у нас нет.

Она была разочарована, как и Хелен, и я сама.

Внезапно хозяйка хлопнула в ладоши:

— Где сегодня моя голова?

Она пошла в самый дальний угол, позвав меня с собой:

— Это здесь. Одна фабрика допустила ошибку. Конечно, это очень хорошая статуя, никаких сколов и трещин. Но они забыли написать ее имя на стульчике. Мой муж так сердился! Говорил: «Что мы теперь будем с ней делать? Кто захочет купить ошибку?»

Я купила ошибку и исправила ее. Взяла золотую краску и написала имя. А Хелен купила благовония.

Не дешевку, а самые лучшие. Я представляла эту статую в ее новом доме, на красном алтаре с двумя свечами, освещающими ее лицо с обеих сторон. Она будет там жить, но никто не станет называть ее «миссис Кухонный бог». С чего бы ей носить это имя, раз они с мужем в разводе?

Когда Перл в тот вечер привезла детей, я сказала ее мужу:

— Иди, посмотри телевизор с детьми. Я хочу отдать дочери лекарство, которое нашла.

Я отвела ее на второй этаж, в спальню.

Перл, доченька, сказала я. Вот тебе китайские лекарства. Прикладывай эти мешочки к рукам и ногам, и травы впитаются в твою кожу. И каждый день ты должна пить горячую воду, три или четыре раза в день, потому что твоя энергия остыла. Просто горячую воду, а не чай или кофе. Ты меня слушаешь?

На что ты смотришь? А, на статую. Ты никогда не видела ее раньше. Да, очень красивая, тонкий фарфор. И выполнена со вкусом. Смотри, как она красиво сидит в кресле, ей явно удобно. Смотри, какие у нее черные волосы, она не тревожится. Хотя, может быть, раньше и тревожилась. Я слышала, что в жизни ей довелось вынести многое. Так что не удивлюсь, если черная краска скрывает седину. Зато улыбка настоящая, мудрая и невинная одновременно. А рука! Смотри, как она ее подняла! Это значит, что она собирается заговорить, или хочет, чтобы заговорила ты. Она готова слушать. Она понимает английский.

Рассказывай ей обо всем.

Ну да, конечно, она для тебя! Зачем бы я для себя такое покупала? Ну, не плачь, не плачь. Я недорого заплатила.

Если тебе будет страшно, поговори с ней. Она тебя выслушает и омоет все страхи своими слезами.

А своей палкой прогонит все дурное из твоей жизни. Видишь, как ее зовут? Леди Беспечальная. Та, что превращает горе в счастье и не оставляет сожале-ний. А теперь помоги мне зажечь эти три палочки благовоний. Их дым вознесет наши желания на небо. Ну конечно же, это предрассудки, это мы так, развлекаемся. Но посмотри, как быстро поднимается дым!

И вместе с нашим смехом он летит еще быстрее, все выше вознося наши надежды.

Примечания

1

«Надо было» (китайск.).

2

Круглый, вращающийся вокруг своей оси поднос, который обычно ставят в центре стола. По одной версии, был изобретен в 1700-х годах, по другой -я его изобрел в XVIII веке американский президент Томас Эдисон, чья дочь жаловалась, что за столом ее обслуживают в последнюю очередь и она всегда остается голодной.

3

Блюдо китайской кухни, из теста с начинкой из мяса и овощей, реже только из мяса.

4

23-е или 24-е число двенадцатого месяца по лунному календарю называют Малым Новым годом (Сяонянь), или Днем жертвоприношений Богу очага.

5

Скорее всего, имеется в виду роман Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

6

Крепкий алкогольный напиток, названный в честь городка Маотай в провинции Гуйчжоу, где он производится. Маотай изготавливают из сорго. Крепость варьируется от 35 до 53 градусов.

7

Генерал-лейтенант ВВС США, во время Второй мировой войны командовал в Китае авиаэскадрильей «Летающие тигры», в которой воевали американские добровольцы.

8

«Колодец дракона» — разновидность зеленого чая из Ханчжоу, провинция Чжэцзян, Китай. Изготовляется, как правило, вручную, поэтому стоит дороже большинства других сортов.

9

Военный и политический деятель, возглавивший партию Гоминьдан в 1925 году после смерти Сунь Ятсена; президент Китайской Республики, маршал и генералиссимус.

10

Китайский поэт эпохи Тан.

11

Традиционная единица массы в Китае и странах Юго-Восточной Азии. В зависимости от местности ее размер составляет от 600 до 632,5 грамма.

12

Название китайской единицы измерения расстояния. В древности ли составляла 300 или 360 шагов, стандартизированное метрическое значение — 500 метров.

13

Китайская единица измерения площади, вошедшая в обиход после 1930 года. Равна 666,7 кв. м.

14

«Standard Five and Теп», сеть магазинов хозяйственных товаров в США.

15

Девочка (кит.).

16

Китайская империя, в которой правила династия Лю, и период истории Китая после империи Цинь перед эпохой Троецарствия. Свидетельством успеха ханьской внутренней политики стало то, что она просуществовала дольше любой другой империи в китайской истории. Ее правление и институты послужили образцом для всех последующих. Более того, основная этническая группа китайцев по имени государства стала называться хань.

17

Обиходное название добровольческого военно-воздушного подразделения «American Volunteer Group» (AVG), воевавшего на стороне Республики Китай в 1941–1942 годах.

18

Одна из форм ферментированного тофу (соевого творога). Обладает сильным запахом.

19

Один юань делится на десять цзяо, которые, в свою очередь, делятся на десять фыней.

20

Кунжутный блинчик.

21

Восемь святых даосского пантеона. Восемь Бессмертных часто изображаются пересекающими море на лодке.

Content

Тан Эми Кухонный бог и его жена

Кухонный бог и его жена: Эми Тан

ОТ АВТОРА

1. ЛАВКА БОГОВ

2. ПОХОРОНЫ ТЕТУШКИ ДУ

3. РЫБА НЕ ПЕРВОЙ СВЕЖЕСТИ

4. ДАЛЕКО ДАЛЁКО

5. ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ МЕЛОЧЕЙ

6. СЧАСТЬЕ ПИНАТ

7. ПОДСЧЕТ ПРИДАНОГО

8. СЛИШКОМ МНОГО ИНЬ

9. ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ ГОДА

10. УДАЧА ПО-ЛОЯНСКИ

11. ЧЕТЫРЕ РАЗРЫВА И ПЯТЬ ТРЕЩИН

12. ДЕНЬГИ ДЛЯ ТАОНАНЬ

13. ДЫХАНИЕ НЕБЕС

14. ДУРНОЙ ГЛАЗ

15. БЛОХА НА ГОЛОВЕ ТИГРА

16. «ОГРОМНЫЙ МИР»

17. ЧЕТВЕРО ВОРОТ

18. АМЕРИКАНСКИЕ ТАНЦЫ

19. СЛАБОСТЬ И СИЛА

20. ЧЕТЫРЕ ДОЧЕРИ НА ВЫДАНЬЕ

21. МАТЬ КРОШКИ Ю

22. ОСТАЛСЯ ОДИН СЕЗОН

23. ИСКРЕННЕ И С УВАЖЕНИЕМ

24. УСЛУГА

25. СВАДЬБА БАО-БАО

26. БЕСПЕЧАЛЬНАЯ

Примечания