Лана Земницкая

Пациент #666

Тайре. Веронике.

Спасибо.

Глава 1

Хлоя Харрис за свои двадцать восемь – с хвостиком, – лет успела многое пережить. Гибель отца, встречу матери с её новым мужем, который стал самой Хлое неплохим другом и наставником. Учёбу в колледже и институте, работу в экстренной службе, службу в горячей точке…

Поначалу её всегда не воспринимали всерьёз – хрупкая девушка, напичканная книжками по психологии, что с такой взять? – но позже Хлоя сумела показать окружающим её людям, на что способна. Её начали уважать, ей даже стали предлагать работу – Харрис сперва отказывалась возвращаться в Штаты, она чувствовала, что должна находиться там, где её помощь гораздо нужнее, но в конце концов, ей пришлось согласиться. Заболела мать, девушка приехала, чтобы поухаживать за ней, и застряла на несколько месяцев. Дженнифер стало лучше, но она старалась помешать дочери вернуться на службу – да и Хлое, так быстро снова привыкшей к горячему душу и домашней еде, уже и самой не хотелось возвращаться в палатки и слушать автоматные очереди вдалеке. Так что девушка решила остаться в Штатах – несколько друзей, что тоже вернулись вместе с ней домой, помогли с работой. С рекомендациями и собеседованием проблем не возникло, Харрис давно пытались уговорить устроиться в одну из клиник. Можно было сказать, что жизнь вдруг наладилась впервые после приезда домой.

Это был первый рабочий день. Хлоя пришла чуть раньше, чем должна была – ей хотелось поскорее разобраться со всеми трудностями «кабинетной» работы, хоть немного освоиться, прежде чем начинать день. Так что целый час с утра она провела в своём новом кабинете, перебирая бумаги своего предшественника и систематизируя медкарты больных.

Когда до начала рабочего времени оставалось ещё минут пятнадцать, Хлоя подумала, что ей не стоит ждать – эти минуты вполне можно было компенсировать обедом. Так что она обратилась к медсестре, что сидела на посту недалеко от её кабинета, и сообщила, что готова принимать посетителей, если таковые имеются. Девушка окинула её оценивающим взглядом и прищурилась:

– Я вас раньше не видела. Доктор Харрис, верно?

– Да. Первый рабочий день, – чуть улыбаясь, похвасталась Хлоя. – Сегодня плановый осмотр некоторых больных, которых наблюдал мой предшественник, я думаю, стоит начать с них.

– А вас уже инструктировали?

– Что? – Харрис чуть приподняла брови. – Нет…

– Вы не беседовали с начальством? Некоторые больные у нас… особенные, – девушка выделила голосом последнее слово.

– Я многое повидала, – мягко улыбнулась ей Хлоя. – Не думаю, что меня можно чем-то удивить или напугать. Прошу, передайте санитарам, что я готова принимать пациентов, ладно?

– Ладно, – нехотя согласилась медсестра. – Хорошо, – с этими её словами Харрис развернулась и отправилась обратно, к себе в кабинет.

Долго ждать не пришлось. Через несколько минут в коридоре раздались шаги, и дверь открылась. Хлоя подняла голову, собираясь поприветствовать санитара и больного, но не подобрала слов. Вошедшие не были похожи на санитаров, нет, – это были двое самых крепких охранников, которых она видела в этом крыле. Утром они с ней здоровались, когда Хлоя проходила мимо. Они молча впихнули в кабинет пациента – так грубо, что Харрис даже возмутилась:

– Прекратите! – один из охранников бросил на неё удивлённый взгляд, но от больного отошёл. То был высокий темноволосый парень – худой, с заведёнными за спину руками. Он шагнул вперёд, и раздался звон – Хлоя поняла, что пациент был в наручниках.

Его толкнули в спину, и парень, чуть не споткнувшись, приблизился к диванчику, что стоял напротив её стола. Второй охранник надавил ему на плечи, и он сел. Харрис показалось, что больной и сам бы справился, если бы с ним разговаривали, а не молча пихали – по крайней мере, координация его движений не была нарушена.

– Я сказала, достаточно, – в голосе у неё зазвенела сталь. – Вы можете подождать в коридоре.

– Осторожно, мэм, – снисходительно ухмыляясь, сказал тот охранник, что втолкнул пациента в кабинет, – он дикий. Если что, кричите, мы будем рядом, – и он, чуть толкнув своего напарника, вышел вместе с ним, прикрывая за собой дверь. Хлоя осталась наедине с этим парнем. Он сидел на самом краешке дивана, молча глядя в пол и не поднимая головы. Так, что же – ладно. Харрис была новым лицом для него, а психически больные люди редко любили какие-то изменения в своей жизни. Ничего, ей просто нужно с ним познакомиться.

– Здравствуй, – начала она как можно дружелюбнее. Парень не поднял головы, лишь чуть перебрал ногами, стараясь перенести на них вес, и тихо ответил:

– Здравствуйте.

– Я – доктор Хлоя Харрис, твой новый врач. Как тебя зовут? – ей показалось, что пациент вздрогнул после этого вопроса. Чуть подняв голову, но всё ещё не глядя на девушку, он ответил:

– Пациент номер… шестьсот шестьдесят шесть, – Харрис припомнила, что видела сегодня медкарту, помеченную таким номером, и даже куда-то её отложила – верно, она была в стопке сегодняшних пациентов. Девушка быстро скользнула по ней пальцем, и нашла нужную карточку. Положила её перед собой, открыла, начала пролистывать. Удивительно, но имени и в ней не было указано – только инициалы «С.Э».

– Но это не имя, – мягко сказала Хлоя, скользя взглядом по строчкам. Парень чуть наклонился, будто пытаясь сжаться. Харрис оторвала взгляд от медкарты и посмотрела на пациента. Хоть он и опустил голову, было похоже, что у него дрожат губы, как будто он нервничал, не зная, как должен ответить. – Ты помнишь своё имя? – осторожно спросила Хлоя. Парень закрыл глаза, глубоко вздыхая, стараясь взять себя в руки. Эти признаки Харрис хорошо знала – пациент боялся отвечать. Как будто мог ответить неправильно. Но как можно на этот вопрос неправильно ответить?

Хлоя ещё раз перечитала записи в медкарте. Парень и правда считался буйным, опасным – целый букет психических расстройств, включая тяжёлую степень шизофрении, на его счету было две попытки побега, целых четыре попытки суицида, нападение на санитаров, после чего к нему приставили охрану. Но всё это как-то не вязалось с тем, что она видела. Ладно, ещё было рано судить – они только что встретились.

Её внимание привлёк тихий стон. Девушка взглянула на своего пациента, и тот снова немедленно сжался, ещё ниже опуская голову.

– П-простите, – пробормотал он.

– Что случилось? Тебе плохо?

– Н-нет… нет, доктор, простите, я буду молчать, – парень резко умолк, как будто сам себя затыкая. Хлоя прищурилась, оглядывая его. Он слегка ёрзал на месте, кусал губы, у него всё сильнее дрожали плечи, когда он пытался ими пошевелить, чтобы размять. До Харрис дошло – ему просто было больно. Наручники затянули слишком жёстко, беспощадно вывернув суставы. Наверное, это было неразумно, но Хлое стало его жаль – окинув свой кабинет взглядом и решив, что успеет позвать на помощь, если больной вдруг на неё набросится, девушка нажала на кнопку возле монитора компьютера, вызывая охранников, что стояли за дверью. Они немедленно отреагировали – один из них приоткрыл дверь, заглядывая в кабинет.

– Мэм?

– Снимите с него наручники, – попросила Харрис. Охранник приподнял брови. Хлоя почувствовала на себе взгляд – и увидела, как парень впервые поднимает голову и смотрит на неё. Она не стала смотреть на него в ответ, боясь спугнуть, но поняла, что он был поражён её словами.

– Мэм, я не могу этого сделать. Это распоряжение врача, и…

– Теперь я – его врач. Снимайте.

Мужчина пожал плечами. Подошёл к диванчику, вынудил парня нагнуться, и расстегнул наручники. Звякнул ими, заставив его вздрогнуть, и убрал в карман. Потом отошёл, встал у двери.

– Выйдите, – распорядилась Харрис. Охранник снова усмехнулся:

– Вы хоть читали его медкарту? Вы понимаете, какой опасности себя подвергаете, мэм?

– Я отлично понимаю, что делаю. Не вам сомневаться в моей компетентности. Останьтесь за дверью, если будете нужны – я вас позову, – она перевела взгляд на парня. Охранник, пожав плечами, вышел и закрыл за собой дверь. – Так лучше? – спросила Хлоя, улыбаясь, будто только что принесла старому другу кофе, а не сняла с буйного пациента наручники. Парень едва заметно кивнул. – Так… думаю, ты видишь, что я тебе доверяю. Можешь ли ты довериться мне в ответ? Хотя бы немного? Можешь назвать своё имя, если помнишь его? – парень поджал губы, и Харрис вздохнула. – Хорошо, если ты не помнишь, я могу спросить у медсестры, – сказала Хлоя, поднимаясь со стула. Она поравнялась с диванчиком, направляясь к двери, когда парень разомкнул губы и тихо, будто через силу, сказал:

– Сэм… Эллис, – он поморщился, будто от боли. Девушка остановилась.

– Очень хорошо, Сэм, – подбодрила она его. Заметила, что парень так и остался сидеть, оставив руки за спиной. Прищурилась. – Тебе удобно? – спросила Хлоя. – Может быть, хочешь устроиться как-то по-другому? Наверняка у тебя затекли руки. Можешь сесть так, как тебе удобно, я подожду.

Парень чуть передвинулся назад, перенося вес с ног на диванчик. Потом, закусив губу, медленно попытался выпрямить руки. Харрис услышала, как он задерживает дыхание, чтобы не издать ни звука. Осознала, что Сэм, скорее всего, проводил в оковах бо́льшую часть времени. Наверняка его плечи сейчас просто горели болью, но парень молчал. Старался молчать, по крайней мере.

Он опустил руки на колени, осторожно, дрожащими пальцами начал растирать запястья. Хлоя села обратно, за свой стол.

– Ты знаешь, почему находишься здесь, Сэм? – спросила она. Парень кивнул. – И почему же?

– Я опасен, – безжизненным голосом ответил он.

– А конкретнее? – попросила Хлоя. Сэм снова на секунду замялся, и будто бы через силу, начал говорить – Харрис оставалось лишь следить за речью пациента буквально по карте, что лежала перед ней на столе. Он повторял всё, вплоть до терминов, слово в слово, безупречно, будто его специально для этого натаскали. Это становилось всё более и более странным. Мимолётно Хлоя вставляла маленькие простые вопросы, и Сэм на них отвечал – в основном, на те, которые не касались его личности. Странно – внешне он казался абсолютно нормальным человеком. Но его ответы были идеальными образцами, словно выписанными из учебников по психиатрии. Хлою это смущало, как смущали и паузы перед его словами, как будто он пытался понять, какой ответ от него ждут.

Наконец, Харрис прекратила задавать вопросы, делая вид, что что-то записывает. Она закрыла волосами лицо, и теперь могла искоса поглядывать на своего подопечного – уже стало ясно, что его заставили выучить ответы на все стандартные вопросы, и добиться от парня правды было невозможно.

После всего лишь минуты тишины, Хлоя увидела, как он начинает дрожать. Парень не знал, куда девать руки, и потому неловко прятал их, и тут же опускал обратно на колени, словно боясь, что это посчитают странным. Он зажмурился на секунду, и тут же резко открыл глаза. Набрал в грудь воздух. Харрис прекратила «писать», ожидая, что он скажет.

– Я всё правильно сказал, доктор? – почти шёпотом спросил Сэм. Хлоя чуть нахмурилась, поднимая на него взгляд. Парень, избегая на неё смотреть, опустил голову. – П-простите… мне нельзя говорить первым… я забыл… – Харрис поднялась с места и приблизилась к нему. Развернула одно из кресел, и села совсем рядом. Не настолько, чтобы псих мог бы кинуться на неё и придушить прежде, чем она что-то вякнет, но всё же, намного ближе, чем раньше.

– Почему ты так говоришь? – спросила она. Сэм снова зажмурился, закрывая лицо руками. В этом жесте было почти столько же отчаяния, сколько и у матерей, чьи дома были взорваны – по коже Хлои прошёл холодок, когда она почувствовала это.

– П-простите… – каждое доброе действие по отношению к себе этот парень воспринимал очень странно. Доброта, обращённая к нему, заставляла его нервничать ещё больше. Он осмелился задать ей один вопрос, и сейчас, казалось, старался сжаться, не зная, куда себя деть, чтобы не получить наказание за это. Странный у него был доктор, если Эллис считал это нормой.

– Сэм, это был не тест. По крайней мере, не такого рода, какого ты думаешь. Здесь нет правильных и неправильных ответов, – серьёзно сказала Хлоя. Парень, дрожа, сцепил руки в замок. – Здесь тебе хотят помочь. Никто не станет тебя наказывать за твои слова. Тебе не нужно меня бояться, ясно? – девушка наклонилась вперёд, протягивая руку и осторожно касаясь плеча пациента. Тот вздрогнул всем телом, будто ждал удара, а не короткого поглаживания.

Харрис мягко, будто шагая по минному полю, готовая в любую секунду отскочить в сторону, погладила его по плечу. Потом медленно перевела прикосновения на шею, заставляя чуть опустить плечи, что заодно позволило бы незаметно заставить его поднять наконец голову. Удивительно, но Сэм на это не реагировал – он лишь жмурился, ожидая, пока поглаживания прекратятся, но поднимать на неё глаза явно не собирался.

– Тебе неприятно? – спросила девушка, наткнувшись кончиками пальцев на длинный шрам. Эллис судорожно сглотнул, можно было практически услышать, как колотится его сердце.

– Доктор?..

– Откуда это? – задала вопрос Хлоя, вынуждая-таки его поднять голову и показать ей шрам полностью. Парень, не открывая глаз, ответил:

– Пытался повеситься… доктор.

– Ты не боишься повеситься, но боишься меня? – ступила она на опасную территорию. Сэм быстро втянул в себя воздух.

– Есть вещи страшнее смерти, – еле слышно сказал он. И крепче зажмурился, будто поняв, что сказал лишнее.

– Можешь снять верхнюю одежду? Я хотела бы понять, что ещё ты пытался с собой сделать, – парень отчаянно замотал головой, сжимаясь. – Почему ты боишься меня, Сэм? – осторожно спросила Хлоя. – Ты можешь со мной разговаривать. Посмотри на меня, пожалуйста, – она притронулась к его щеке и тут же убрала руки, отстранилась, одёрнув себя. По-хорошему, Харрис и так уже нарушила кучу правил, ей не стоило так доверять человеку, у которого в карточке было написано столько жутких диагнозов. Психи могли быть опасными, и хоть девушка уже сомневалась в том, что Эллис действительно болен, ей не стоило рисковать.

В ответ на её просьбу парень лишь помотал головой, снова её опуская.

– Прошу, посмотри, – повторила Хлоя. – Знаешь, – она откинулась назад в кресле, отодвигаясь, давая Сэму личное пространство, – у меня в кабинете нет зеркала. А с тех пор, как я вернулась со службы в горячей точке, мне очень нравится следить за собой. Если бы ты сказал, как я выгляжу, ты бы мне очень помог, – вместо давления девушка выбрала обычную уловку. Эллис помедлил, а потом всё же взглянул на неё – исподлобья, с опаской. Хлоя улыбнулась ему, поправляя свои волосы. Парень молча оглядел её. – Ну, что скажешь?

– Всё в порядке, – ответил он. – Вы… отлично выглядите, доктор, – теперь Сэм стал казаться каким-то безучастным, словно уже отчаялся понять, что происходит, и как ему нужно себя вести. Он как будто понял, что уже не сможет исправить всего того, что натворил за последние полчаса – так что смирился и решил просто ждать своей кары. Так выглядели военнопленные, с которыми Хлое довелось работать. Но в «мирной» больнице это выглядело ненормально.

Парень закрыл глаза и начал постукивать пальцем по колену. Он казался странно расслабленным, как будто наслаждался последними секундами свободы.

– У тебя красивые руки, – заметила Хлоя. Эллис опустил веки и качнул головой. – Ты музыкант? – он опять непонятно мотнул головой, отказываясь отвечать, и продолжил сосредоточенно постукивать. – Ладно, Сэм, – сдалась Харрис. – На сегодня мы закончили. Я вижу, тебе нужно отдохнуть, верно? – она поднялась и вернулась за свой стол.

Однако что-то не позволило ей нажать на кнопку сразу. Она сделала вид, что перекладывает медкарту, что-то печатает на компьютере. Это было странно, но Хлое показалось, что постукивания Сэма имеют какую-то систему. Она думала, что это была мелодия, но паузы были слишком странными, ритм – слишком сбитым. Что…

Хлоя быстро начала чертить палочки и точки на стикере, что был у неё под рукой, стараясь поспеть за движениями Эллиса. В какой-то момент поняла, что повторяется, зачеркнула, нахмурилась, сама не понимая, что на неё нашло.

Так. Харрис быстро нажала на кнопку вызова охраны, и в кабинет вернулись двое громил, что привели Сэма. Один из них сразу же вытащил наручники, другой – заставив Эллиса встать, грубо заломил ему руки за спину. Парень глотнул воздух, стараясь не издать ни звука – Хлоя взглянула на него, и заметила, как по его подбородку медленно стекает капля крови – Сэм так старался сдержать крик боли, что прокусил себе губу.

– Я не считаю это необходимым, – твёрдо сказала она, прежде чем охранник защёлкнул на запястье её пациента браслет. Охранники остановились. Сэм, будто не веря своим ушам, поднял на неё глаза – сам, и Хлоя впервые смогла разглядеть его лицо целиком. В карих глазах застыли немой вопрос и недоверие, но в то же время – бесконечная благодарность. Странно, но он показался ей даже смутно знакомым.

Охрана молча вытолкала парня за дверь. Хлоя устало опустила веки, чуть сползая по креслу. Ей нужна была небольшая пауза – слишком уж тяжёлой была эта встреча. На неё давила мысль о странных ответах и поведении Сэма, мучили сомнения. И эта странная мелодия, которую он выстукивал, привязалась – да уж, Харрис, совсем потеряла хватку за те пару месяцев, что не работала. Что бы было, вернись она на службу?

Стоп… на службу. Точно.

Хлоя схватила ручку, чистый стикер и начала быстро чёркать на нём всё те же точки и палочки, перерисовывая их с другого листочка. Это было чистым безумием, но почему бы не попробовать?

Уже через пару строк девушка поняла, что ей не показалось. Это была азбука Морзе – Сэм выстукивал не песню, а буквы. И когда у Хлои они сложились в слова, ей стало не по себе.

«л у к а с э о с ф о р»

В её памяти что-то смутно шевельнулось. Лукас Эосфор… Она точно когда-то слышала это имя. И фамилию, кстати тоже – только вот где? Когда? То, что парень показался ей смутно знакомым, когда она разглядела его лицо – связано ли это с данным фактом?

Харрис вынула из кармана мобильник и быстро набрала сообщение своей подруге. Та работала в полиции – когда-то они вместе учились, но курсе на втором Эмма поняла, что её призвание в другом, и перевелась. Девочки продолжали общаться, а потом Кастро стала женой будущего сослуживца Хлои, и это лишь укрепило их отношения. Просьба, конечно, была странной, но Харрис хотелось проверить свою теорию. Уж не тронулась ли она сама, пока ухаживала дома за матерью? Или, может, и правда просто потеряла хватку? Или так скучала по службе, что решила, будто пациент психбольницы попытается передать ей информацию посредством азбуки Морзе?

Телефон чирикнул ответом от Эммы. Сейчас у неё не было времени, но она пообещала всё сделать сразу после завершения всех экспертиз, что от неё сейчас требовались. Хлоя послала в ответ благодарный смайлик и отложила мобильник. Смяла стикеры, сунула их себе в карман.

Спустя буквально пару минут в дверь постучали. Потом она приоткрылась, и Харрис увидела ту самую медсестру, с которой беседовала до приёма пациента.

– Доктор, – позвала девушка, – инструктаж. Начальство хочет вас видеть.

* * *

Хлоя молча выслушала начальницу – главврача по фамилии Леонард. Высокая, властная блондинка, с такой вряд ли бы кто-то осмелился спорить. Харрис повезло – Карен была наслышана о ней, и не собиралась устраивать испытательный срок, или жёстко контролировать. Её лишь попросили послушать некоторые наставления, которые мягко называли «советами».

В принципе, они ничем особо не отличались от обычных правил в психиатрической больнице. Харрис подумала, что на том всё и кончится – и даже встала, собираясь уйти, когда Карен в какой-то момент замолчала, но женщина придержала её руку, заставляя остаться на месте.

– Ещё кое-что, доктор Харрис, – понизив голос, сказала Леонард.

– Мэм?

– В нашей больнице имеются пациенты, которые не могут подавать надежды на выздоровление. Надеюсь, вы это понимаете. Всем помочь невозможно, но мы очень стараемся.

– Конечно, мэм. Я понимаю, что некоторые психические заболевания требуют особого контроля с нашей стороны, и постараюсь сделать всё, чтобы…

– Доктор, – перебила её Карен, вынуждая сесть обратно. – Прошу понять меня правильно. У нас серьёзное медицинское заведение. Мы оказываем помощь некоторым известным людям. Влиятельным людям. Вы это осознаёте?

– Осознаю.

– Потому о тех, кто, повторяю, не может подавать надежды на излечение, я предупреждаю всех новых специалистов. О вас отзывались, как о компетентной и умной женщине, доктор. Так что я надеюсь, что вы не станете пытаться нарушить порядок, заведённый в данной больнице. Например, принимать пациентов до начала рабочего дня, – тут Леонард выдавила чуть жутковатую, чересчур вежливую улыбку. – Это нарушает режим больных, не так ли? И может плохо отразиться на вашей собственной психике, – тон стал угрожающим, – нам всем нужен правильно организованный график.

– Мне сообщат о пациентах, к которым я должна быть особенно внимательна? – наконец, поняв, о чём идёт речь, спросила Хлоя, стараясь выглядеть абсолютно спокойной. Улыбка Карен стала менее хищной.

– Разумеется, доктор. Все данные уже у вас на столе.

– Я свободна?

– Да. Можете идти, – женщина отпустила руку Хлои и склонилась над своими записями. Харрис, коротко попрощавшись, покинула её кабинет и вернулась в свой.

Там она прислонилась спиной к двери и тихо выдохнула. Сердце у неё колотилось где-то в горле, не от страха – от прилива адреналина, из-за которого хотелось прямо сейчас побежать обратно и прижать новую начальницу к стенке, заставить рассказать всё. Не понять, что тут происходит, было теперь невозможно. Всё стало ясно – Карен говорила о тех, кого насильно держали в психбольнице за деньги. Хлоя слышала о таком, но не думала, что столкнётся с этим сама. Тем не менее, сейчас всё становилось на свои места – то, что ответы Сэма показались ей заученными, его страх перед чем-то ей неизвестным, его поведение и та пауза перед тем, как он назвал наконец своё имя – вряд ли настоящее. Все попытки побега и нападения на санитаров тоже обрели смысл.

Харрис скользила взглядом по помещению. Когда он остановился на столе, она вздрогнула, увидев, что на клавиатуру кто-то приклеил маленький листок. Вспомнились слова начальницы – «все данные уже у вас на столе». Очевидно, это были список «особых пациентов» – тех, кто никогда не должен был покинуть стены этой клиники. Хлоя, взяв себя в руки, подошла к рабочему месту и села за стол. На бумажке было выведено несколько цифр, составляющих всего одно число – шестьсот шестьдесят шесть.

Харрис опустила веки, глубоко вздыхая. Сжала в кармане помятые стикеры – повезло, что ей не пришло в голову выкинуть их в урну, ведь её кабинет наверняка обыскали. Так – ей нужно взять себя в руки и что-то придумать. Если этот Сэм действительно нормальный, адекватный человек, она просто обязана ему помочь – только пока неизвестно, как.

Так что Хлоя пока что взялась за работу. Её ждали другие пациенты – действительно потерявшие рассудок, в отличие от Эллиса – или как там его на самом деле звали…

Ближе к вечеру звякнул телефон. Отправив последнего пациента обратно в палату, Хлоя на автомате взяла мобильник в руки и взглянула на экран – пришло сообщение от Эммы. Харрис уже и забыла о собственной просьбе – а вот её подруга, похоже, зря времени не теряла.

Хлоя открыла присланный файл. Всё внутри мучительно сжалось, когда она начала читать.

Стало понятно, откуда она знала эту странную фамилию. Годфри Эосфор – известный политик и бизнесмен, которому так или иначе принадлежала добрая треть, если не почти половина предприятий в Лос-Анджелесе. Эмма постаралась на славу, откопав и газетные статьи, и вырезки из Википедии. Местами куски текста были украшены её собственными комментариями. Из них Харрис стало известно, например, что информацию о наличии одного своего сына многодетный отец Годфри потребовал удалить почти со всех доступных источников. Остались лишь очень старые независимые сайты и электронные архивы печатных изданий.

Сэмюэль Лукас Эосфор был одним из старших детей. Хлоя полистала найденные Эммой фотографии, и почти сразу узнала на них своего пациента. Правда, сейчас парень выглядел практически истощённым, очень бледным, и явно потерявшим надежду. На фотографиях же он был жизнерадостным, загорелым, светился изнутри улыбкой. Он и правда был музыкантом – талантливым пианистом и гитаристом. У него даже был собственный клуб – пару раз, ещё до отправления на службу, Харрис туда приходила со знакомыми. Смутно мелькнуло что-то в памяти – может, она и с Лукасом когда-то встречалась? Если он являлся хозяином клуба, то наверняка часто там бывал во время вечеринок. Теперь же клуб был отдан одной из его бывших подружек со странным именем – Мойра Доу. Эмма писала, что она могла быть его телохранителем, но Хлоя в это особо не верила – на фотографии смуглая девушка казалась совсем невысокой, едва ли достающей до плеча своему «боссу». Вероятнее всего, они встречались, а может, и жили вместе – собственно, потому их и часто видели вдвоём.

В середине 2017 года кристально чистая история жизни Лукаса приобрела мутный оттенок. Эмма смогла найти информацию о том, что парень, по словам семьи и явно проплаченных журналистов, начал вести себя странно, попытался украсть у отца какие-то бумаги, начал срывать ему интервью, выкрикивая что-то. Харрис сверилась с его медкартой – верно, парня поместили сюда ещё через полгода, когда семья «вовремя заметила тревожные признаки расстройства личности». Сначала он просто приезжал на ежемесячные осмотры, но в декабре, год назад, его полностью сбагрили в больницу. Хлоя точно не знала, но могла бы поклясться, что именно тогда Карен Леонард и заступила на пост главного врача.

Поведение Лукаса теперь казалось даже более нормальным, чем её собственное. Парень просто боялся – видимо, ему ничего не говорили после смены врача. Он думал, что девушку проинструктировали до того, как она с ним встретилась, и не мог понять, почему новый доктор так добра к нему. Он ждал прежнего отношения, и не понимал очевидно неуместных вопросов, на которые не мог ответить честно. Харрис прищурилась, вспоминая его речь – после каждой лжи парень морщился, словно она причиняла ему боль.

Наверняка Лукас подумал, что этот разговор был тестом. Решил, что его проверяют – попытается ли он бежать, или попросить помощи у нового доктора, который будет к нему хорошо относиться. Хлою даже передёрнуло от отвращения – насколько же измучен и запуган был парень, если он четырежды попытался покончить с собой?..

Она взглянула на часы. До конца рабочего дня ещё официально оставалось время, но все пациенты уже были осмотрены. Решив, что так она не нарушит приказа главврача, девушка вышла из кабинета, погасила свет и направилась в другое крыло – туда, где находились палаты. Она хотела ещё раз увидеть Лукаса и поговорить с ним. Желательно – без лишних ушей. Харрис знала, что за ним круглосуточно наблюдают, но вполне могла потребовать, чтобы охрана отключила камеры на время их беседы. Это противоречило правилам, но, если врач был уверен в необходимости личного разговора, ему могли пойти навстречу.

Именно так Хлоя и поступила.

Она тихо вошла в палату. Честно говоря, она видела комнаты в общежитии, что были обставлены куда хуже этой палаты – похоже, богатый отец всё-таки не хотел, чтобы его сын находился в тёмной и тесной камере, похожей на тюремную. Последний издевательский подарок жестокого родителя – позолота на клетке.

Охранник прикрыл за ней дверь. Это был уже другой мужчина, не тот широкоплечий увалень, что жестоко выворачивал Лукасу руку. Невысокий, пожилой, больше похожий на мирного ночного сторожа, нежели на охранника в психбольнице. Впечатление не обмануло девушку – он отвечал только за камеры наблюдения и ключи от палат, а двое крепких молодых парней заняли свои места у закрытой за спиной Хлои двери, о чём мужчина шёпотом сообщил ей.

– Не думаю, что это потребуется, – сказала Харрис прежде, чем раздался тихий хлопок двери.

Лукас лежал на кровати, глядя в потолок. Услышав голос девушки, он взглянул на неё – и слабо дёрнулся, будто желая сесть и снова спрятать взгляд, уткнув его в пол. Харрис приблизилась к нему, и поняла, почему у него это не получилось – на руках у Эосфора были ремни. Он был привязан к кровати – естественно, ведь его признали «буйным».

– Привет, – сказала Хлоя, пододвигая стул к изголовью кровати.

– Здравствуйте, доктор, – тихо пробормотал Лукас. Харрис оглянулась, проверяя, горит ли огонёк камеры, висящей в углу палаты. Сигнала не было, как охранник и обещал, так что Хлоя придвинулась ближе и осторожно коснулась руки Эосфора.

– Прошу, посмотри на меня, – повторила она свою утреннюю просьбу. Парень опустил веки, снова нервно сглатывая. Похоже, он ждал жестокого наказания за свою утреннюю выходку. – Никто не следит за нами. Камеры не работают, я пришла одна. Чего ты так боишься? – Харрис склонилась к его уху и тихо позвала: – Лукас.

Он вздрогнул. Распахнул глаза и быстро посмотрел на неё. Не веря в то, что это и правда происходит, нервно усмехнулся.

– Вы поняли?.. – прошептал он, разглядывая её. Хлоя осторожно прикоснулась к его плечу, успокаивающе погладила. – Вы…

– Лукас, я знаю твою историю. Не всю, но мне было достаточно, чтобы понять, что тебя здесь держат насильно. Ты абсолютно нормальный человек. Ты… Я на твоей стороне, слышишь? Я помогу тебе отсюда выбраться, но ты должен доверять мне. Я очень хочу тебе помочь, и вместе мы обязательно придумаем, как это сделать, – Харрис увидела, как неверие и радость на лице парня тускнеют и превращаются во что-то другое. Боль, безнадёжность?

Он медленно покачал головой.

– Нет, – голос снова становился безжизненным. – Доктор… я думал, вас прислал кто-то из моих братьев, чтобы помочь мне. Но вы… Если вы правда просто… – он сглотнул, обрывая дрожь в голосе, – прошу, не делайте этого.

– Почему?

– Вы сломаете себе жизнь, – не отрывая от неё взгляда, сказал Лукас. Хлоя поймала себя на мысли, что он на самом деле был не таким уж и молодым парнем, каким показался ей сначала – судя по медкарте, они были одного года рождения. Просто худой, забитый, Эосфор был похож не на взрослого человека, а скорее, на нескладного подростка. Но если накормить его, дать ему нормального отдыха, вылечить… Этот Лукас мог бы быть довольно красивым мужчиной. Особенно притягивали его тёмные глаза. Сейчас в них было только смирение и отчаяние, но Харрис видела фотографии, на которых они светились радостью. Почему бы не попытаться вернуть это чувство?

– Мне так говорили много раз, – ответила она, заставляя себя улыбнуться.

– Вы не понимаете, – бессильно дёргая руками, сказал Лукас. – Все трудности, что вы пережили, не сравнятся с тем, что вас ждёт, если вы попытаетесь меня спасти. Прошу, доктор, не делайте этого. Мой отец уничтожит вас. И всех, кто вам дорог. Он запер собственного сына в психбольнице, чтобы из него сделали овощ. Я жив только потому, что, к сожалению, он не может полностью стереть из чужой памяти тот факт, что у него вообще был сын. Я буду вечно гнить тут. Если бы было иначе, меня бы уже убили. И вы думаете, что он не убьёт вас, или ваших детей, вашего мужа? Вы для него – никто, доктор!.. – он понял, что повысил голос, и замер, прислушиваясь, будто боясь, что сейчас за это последует наказание. – И он убьёт вас, не задумываясь, если я сделаю хотя бы шаг в сторону выхода.

– Лукас…

– Нет, – он покачал головой, – прошу, доктор. Не называйте меня так. В этих стенах я должен отзываться только на свой номер. Никто не должен знать, что вы узнали правду, иначе у вас могут быть проблемы… и у меня тоже. Зовите меня по номеру, или хотя бы тем именем, что я назвал сегодня.

– Но Сэм Эллис – не твоё имя, – возразила Хлоя. – И я вижу, как тебе не нравится лгать. Ты ломаешь себя этим. Даже если ты пока не можешь отсюда выбраться, ты можешь сохранить свою личность – это твоя главная задача. Зачем мучить себя ложью?

– Моё старое имя причиняет мне боль, – глухо сказал он. Харрис закусила губу, пытаясь что-нибудь придумать. – Его дал мне отец. И он… отказался от меня. Он отнял у меня жизнь.

– Но любое имя означает любовь родителей к тебе, – попыталась сказать Хлоя. Лукас опять покачал головой. – Послушай, он… Он всё же сохранил твою жизнь, он попытался…

– Хотите оправдать монстра, доктор? Он отправил меня в этот ад, запер тут навечно, лишил нормального существования, – Эосфор нервно, почти злобно дёрнул связанными руками, заставив Харрис вздрогнуть от неожиданности, – и не позволяет мне самому сделать то, что ему делать нельзя! – губы у него задрожали, порыв бессильной злости сошёл на нет. – Что подумают люди, если сын Годфри Эосфора покончит с собой в психбольнице? Что будет, если кто-то станет копать, как вы? Я здесь на привязи, как собака. У меня нет свободы воли. Есть личная ванная комната, – он дёрнул головой, указывая на маленькую серую дверцу, ведущую, видимо, как раз в ванную, – но я не хожу туда один. Даже туда, доктор! Это уже давно не похоже на жизнь, понимаете? – больше всего Хлою пугали даже не слова Лукаса, а то, как он продолжал говорить вполголоса, стараясь не изменять интонаций. В глазах у него блестели капли слёз, но он не проливал их. Он всё ещё был достаточно сильным, чтобы бороться. И Харрис была просто обязана помочь ему. Но как?..

– Хорошо, – согласилась Хлоя, стараясь выиграть время и заодно – наладить отношения со своим подопечным. – Хорошо. Я понимаю. Значит, у тебя есть другое имя, которое тебе нравится? Ты ведь не можешь быть безымянным, – губы парня впервые скривились в каком-то подобии усмешки, но совсем не весёлой. Харрис же ободряюще улыбнулась. – Какое оно? Скажи мне.

– Вы посчитаете меня сумасшедшим, – он сделал паузу, дёрнув плечом, – впрочем, я и так сумасшедший, верно?

– Ты не сумасшедший, – успокоила его Хлоя. – Так как мне тебя называть?

Эосфор помедлил. Помолчал, облизнул губы, а потом сказал:

– Самаэль, – и неуверенно посмотрел на девушку. Харрис чуть прищурилась, обдумывая его ответ. – Что? Типичный случай шизы, да? – невесело хмыкнул он. Хлоя покачала головой, снова приподнимая уголки губ. Самаэль, помимо прочих вариантов – одно из имён Дьявола. Когда-то давно, когда отчим по настоянию своей матери водил её в воскресную школу, Харрис интересовалась этой темой. Не Библией в целом, а историей падения красивейшего ангела, любимого сына Бога. Прошло много лет, но она хорошо её помнила – недаром потратила столько времени, изучая разные источники. Ей вспомнился и перевод этого имени – «яд Бога». Лукас действительно отравлял отцу существование, пусть тот был далеко не небожителем. Сравнение было точным, и на самом деле, это слово не так уж сильно отличалось по звучанию от его второго имени – Сэмюэль.

– Нет, – наконец, ответила Хлоя. Мне нравится твоя метафора. Ты и правда похож на Самаэля, – она осторожно прикоснулась к его волосам, медленно погладила его по голове. – Не ты сам, а твоя история. Это даже… поэтично.

Эосфор недоверчиво прищурился.

– Вы и правда будете так меня называть?

– А что? – пожала плечами Харрис. – Что тебе терять? Сегодня я беседовала с Александром Македонским и Чарли Чаплином. У тебя самый тяжёлый случай изо всех описанных, – Хлоя заметила, как губы его неуверенно дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но пока не смог, – почему бы тебе не назвать себя Дьяволом? К тому же, через эти метафоры мы сможем говорить о твоих настоящих проблемах. И сумеем сохранить твой рассудок, пока я не придумаю, как тебе помочь. Тебе ведь не с кем было разговаривать весь этот год, верно?

– Да…

– Только не привыкай ко всемогуществу, – усмехнулась Харрис. – Помни, это просто имя. С ним у тебя будут связаны более хорошие воспоминания, договорились?

– Хорошо…

Дверь в палату открылась.

– Мы ещё не закончили! – сказала Хлоя, бросая взгляд на наручные часы. Ещё оставалось несколько минут, да и ей не хотелось бы, чтобы кто-то, кроме сторожа знал, где она была – но вошедший на её слова не отреагировал. Харрис рывком обернулась, собираясь снова отдать распоряжение наглым охранникам, видимо, как-то пронюхавшим, где она находится. Но встретилась взглядом с обычной санитаркой – улыбчивой полноватой женщиной с бэйджиком на груди.

– Добрый вечер, доктор, – бодро поздоровалась она. Потом перевела взгляд на Лукаса. – Время пить лекарства!

– Извините, я ещё не написала заключение после нового осмотра, – услышав тихий вздох Эосфора у себя за спиной, попыталась заступиться за него Хлоя. – Разве возможно давать пациенту лекарства без заключения лечащего врача?

– О, доктор, я понимаю, – сочувственно закивала женщина, – у вас первый рабочий день. Я обязательно последую всем вашим последующим указаниям, когда вы напишете заключение. Но сегодня мы пока следуем старому рецепту предыдущего лечащего врача.

Харрис закрыла рот, понимая, что ей нечего возразить.

– Прости, – одними губами шепнула она, поднимаясь со стула и позволяя санитарке подойти ближе. Женщина привычным движением освободила одну руку Лукаса, позволяя ему приподняться и сесть, и вручила ему стаканчик с таблетками. Он покорно высыпал в рот все пилюли, и тогда ему дали стакан с водой. Придерживая его руку, санитарка помогла ему запить, а потом забрала ёмкость и выжидающе посмотрела на Эосфора. Тот открыл рот, доказывая, что проглотил всё, что ему дали.

– Умница, – похвалила его женщина. Лукас медленно, стараясь не делать резких движений, вытер губы. – А теперь – давай сюда ручку, – ласково сказала она, вынимая из кармана халата заранее заготовленный шприц. Движением фокусника сняла с него защитный колпачок, и потянулась за рукой Эосфора. Хлоя увидела, как его глаза наполняются ужасом.

– Не надо… – прошептал он, – пожалуйста…

– Зайка, ты же у нас не боишься уколов, я ведь знаю, – начала уговаривать его санитарка, ловко перехватывая руку, которую Лукас пытался спрятать, и насильно вытягивая её вперёд.

– Умоляю, не надо!.. Прошу!.. Нет!.. – будь он один, то наверняка бы просто начал вырываться, но сейчас Эосфор в отчаянии поднял взгляд на Хлою, боясь попросить её вслух. Харрис сообразила – вероятно, в шприце находился мощный психотропный препарат, который ему кололи раз в неделю – конечно, если верить медкарте. Успокаивая буйных сумасшедших, этот препарат превращал здорового человека в растение – постепенно, не сразу. После него можно было прийти в себя, но с каждым разом на это требовалось всё больше и больше времени, и в конце концов личность должна была полностью стереться.

– Зайка, потерпи, – сочувственно уговаривала Лукаса санитарка, приближая шприц к его руке. Эосфор в ужасе зажмурился, отвернулся, ожидая укола, но Хлоя в последний момент окликнула женщину:

– Подождите.

– Мэм?

– Это слишком мощный препарат. После укола я не смогу начать новый курс медикаментозного лечения, пока он не оправится. Я категорически против того, чтобы вы делали ему эту инъекцию, – твёрдо сказала девушка. Санитарка, помедлив, убрала шприц.

– Вы уверены, что ему не требуется этот укол? – уточнила она. Харрис взглянула на Эосфора – тот смотрел на неё, дрожа, и едва ли не глотая слёзы, всем своим видом умоляя её помочь.

– Да, я уверена, – подтвердила девушка. Санитарка радушно улыбнулась.

– Ладно, – легко согласилась она. – Доктору виднее.

– Да, конечно. Доброго вечера, – кивнула Хлоя, пряча вздох облегчения.

– Погодите пока прощаться, – улыбнулась женщина и потянулась к ремням, чтобы снова закрепить их на руках Лукаса. Тот опустился на кровать, тоже тихо выдыхая. Эосфор и не думал сопротивляться – Харрис уже сделала шаг вперёд, чтобы сесть на место, когда вдруг заметила, как санитарка осторожно протирает ремни. Прищурившись, Хлоя поняла, что женщина убирала кровь – запястья Лукаса были стёрты оковами, это она видела ещё сегодня утром. Сама того от себя не ожидая, Хлоя сказала:

– Не нужно.

– Что? – удивилась санитарка. Зря, Харрис, очень зря – но отступать было уже поздно. Ладно.

– Не нужно. Судя по записям предыдущего врача, он давно не проявлял признаков агрессии. Я считаю, что сегодня ему можно провести ночь без… этих мер предосторожности.

– Вы уверены?..

– Более чем, – перебила женщину Хлоя. – Я проведу последний тест. Если он проявит малейшую агрессию, я сама надену на него ремни.

Санитарка, пожав плечами, удалилась.

– Вас точно послали мне откуда-то сверху, доктор, – всё ещё чуть дрожа и не открывая глаз, сказал Эосфор. Наконец, поднял веки, когда она прикоснулась к его руке. – Я не знаю, как вас благодарить…

– Ты не должен меня благодарить за это. Ты заслуживаешь того, чтобы к тебе относились по-человечески. Если не в моих силах вытащить тебя, то я хотя бы не дам сделать из тебя вещь. Хотя, – Хлоя чуть запнулась, останавливаясь на ремне, что ещё крепко стягивал вторую руку Лукаса, – ты мог бы кое-что для меня сделать.

– Чего вы желаете, доктор? – поторопил он её, окрылённый возможностью провести целую ночь без оков.

– Я хочу, – медленно сказала Хлоя, – чтобы ты позволил мне осмотреть тебя. Хотя бы верхнюю часть тела.

Эосфор слегка помрачнел.

– Почему бы вам не сделать это, пока я связан? Вы можете осмотреть меня насильно, при помощи охраны или санитаров, – тут у него чуть надломился голос.

Девушка качнула головой:

– Конечно, я могу это сделать. Но я хочу, чтобы ты разрешил мне тебя осмотреть. Ты можешь распоряжаться своим телом, никто не имеет права вынуждать тебя показывать его, если ты не хочешь, – Харрис медлила освобождать его, несмотря на свои слова. Побоявшись, что доктор передумает снимать ремни, Лукас заставил себя кивнуть.

– Хорошо. Всё, что хотите.

Хлоя сняла ремни с его второй руки и помогла сесть. Эосфор глубоко вздохнул, и потянул края серой футболки наверх. Его одежда отличалась от одежды других пациентов, она скорее была похожа на простую пижаму, без каких-либо карманов, пуговиц или петель. Руки плохо слушались хозяина, и Харрис осторожно помогла ему, потянув ткань наверх. Медленно, чтобы не напугать своей настойчивостью. Лукас затих, позволяя ей окинуть взглядом его тело.

Зрелище было не из приятных. На шее у Эосфора были шрамы – не только от импровизированной петли, но и другие, тонкие, явно от чего-то острого. Хлоя читала, что до попытки повешения Лукас пытался вскрыть себе вены и горло, и дважды – наглотаться таблеток, которые каким-то образом исхитрялся достать в больнице. Во второй раз он их не успел даже выпить, но… но всё остальное…

– Боже мой, – выдохнула она, проводя кончиками пальцев по рубцам на чужой коже. Эосфор вздрогнул от прикосновений, но не стал отстраняться, позволяя Хлое делать всё, что она захочет. – Больно? Прости… – девушка чуть отодвинулась. Окинула взглядом его грудь, заметила слева под ключицей тёмное родимое пятно, смутно похожее на расплывшееся сердечко. Эта деталь почему-то задела её – милое пятнышко делало его будто бы ещё более уязвимым.

Хлоя осторожно притронулась к плечам, безмолвно прося его повернуться – Эосфор подчинился. Харрис с трудом сдержала возглас, когда увидела его спину – и это на ней ему приходилось лежать всю ночь?

Она была вся иссечена чем-то. Старые и новые шрамы сливались в длинные и широкие рубцы, проходящие через всю спину. Сделать это самостоятельно Лукас вряд ли мог, так что это явно не было связано с его попытками самоубийства.

– Кто это с тобой сделал? – не в силах говорить громче, чем шёпотом, спросила Хлоя.

– Это мой отец, – едва ли громче ответил Эосфор. – И сестра, – он медленно потянул к себе футболку, желая прикрыться, но Харрис удержала его руки, смаргивая горячие слёзы. Осторожно притронулась к повреждённой коже – и Лукас тихо застонал от боли, закрывая глаза.

– Он истязал тебя?

– Да. Я… первое время провёл дома, он запирал меня в подвале и… Доктор, я не хочу это вспоминать, – он покачал головой. – Пожалуйста…

– Конечно, – Хлоя отодвинулась, и сама помогла Лукасу надеть футболку обратно. Осторожно опустила руку ему на плечо. – Послушай, – сказала она. – Эти шрамы не делают тебя… Я… – она с трудом сглотнула, прикасаясь к слегка заросшей щеке Эосфора, – я восхищаюсь тобой, Самаэль. Я много чего видела в своей жизни, но это… Я клянусь, – глядя прямо в тёмные глаза напротив, прибавила Харрис, – что постараюсь сделать всё, чтобы облегчить тебе жизнь. Чтобы… это стало хотя бы похоже на жизнь, – Лукас попытался отвести взгляд. Хлоя настойчиво сжала его руку. – И я хочу, чтобы ты пообещал мне, что больше ничего с собой не сделаешь. Я сняла с тебя ремни, и хочу завтра увидеть тебя живым. Ты не должен убивать себя, слышишь? Твоя жизнь гораздо ценнее, чем ты думаешь. И в мире есть место справедливости и закону. Я постараюсь… Но ты тоже должен мне помочь, – Эосфор молчал, изучая её лицо. Губы у него снова чуть дрогнули, но так и не сложились даже в слабое подобие улыбки.

– Вы не сможете совершить чудо, доктор, – сказал он.

– Это не чудо. Прошу, Самаэль, пообещай мне, что не станешь убивать себя, пока мы хотя бы не попытаемся.

– Ладно.

– Дай слово, – чуть надавила Харрис. На лице её подопечного появилось уже знакомое выражение болезненной лжи.

– Даю, – преодолев его, сказал он. Хлоя, глубоко вздохнув, собралась с силами и решила довериться ему.

– Хорошо. Увидимся завтра, – заставив себя улыбнуться, сказала она, отстраняясь. – Доброй ночи, Самаэль, – и девушка направилась к выходу. Уже у самой двери она услышала:

– Вам не место в этой больнице, Хлоя, – Харрис не пожалела, что обернулась – увидеть улыбку Лукаса, наверное, первую за полтора года, было просто бесценно. – Вы – хороший человек, – прибавил он.

– Спасибо, – ответила она, даря ему улыбку в ответ – Эосфор тоже вряд ли видел много чужой радости за последнее время.

– Доброй вам ночи, – запоздалым эхом сказал Лукас. Хлоя покинула палату, закрывая за собой дверь, и Эосфор уже в пустоту и мрак помещения договорил, прежде чем включились камеры: – Прощайте, доктор.

Этого она уже не услышала.

Харрис было сложно выкинуть из головы произошедшее даже когда она покинула стены больницы и отправилась домой. Может, кто-то другой сказал бы ей, что она уж слишком смягчилась за последние пару месяцев, что провела дома. Ведь правда, Хлоя успела повидать за время службы всякое: измождённых заложников, которым не позволяли даже спать, изуродованные после взрывов тела людей, которых не удавалось спасти – такие всегда были. Ей приходилось утешать собственных сослуживцев с оторванными конечностями. Лукас не был у неё первым замученным пленником, но именно его история не давала ей сейчас покоя.

На войне видеть ужасы было чем-то привычным, почти нормальным. Да, порой человеческая жестокость поражала воображение, но это, как бы страшно ни звучало, было почти уместно. Никто из сослуживцев Харрис не был повергнут в шок, когда ему говорили, что где-то неподалёку захватили и заминировали здание начальной школы. Все понимали, что это ужасно, и что они должны сделать всё необходимое, чтобы помочь детям и учителям, но никто картинно не замирал с открытым ртом и не бросал вещи на пол. Нет, всё было очевидно: это – горячая точка. Терроризм и теракты здесь – обычное явление. С этим нужно бороться, это нужно победить и искоренить, и, если уж так хочется – можно рухнуть на колени перед безжизненным телом невинного ребёнка, пострадавшего по вине бездушного боевика. Но всё это имело оттенок очевидности – война, как причина всего кошмарного вокруг, была веским поводом для того, чтобы не расслабляться морально.

И вот – снова пленник. Хлоя общалась с такими людьми во время службы, в этом, в общем-то, и заключалась её основная работа. Но опять же – она видела, как этих людей вырывали из рук убийц, как выкапывали из-под очередной груды обломков, что некогда была жилым домом или больницей. А у Лукаса не было такой предыстории, не было такой масштабной причины страданий – как, например, война, что была общим горем, – и от этого становилось лишь страшнее то, что ему пришлось пережить.

Его собственный отец лишил его свободы. Судя по всему, он пытал его на протяжении шести месяцев, желая узнать, где сын спрятал собранный на него компромат. Лукас, похоже, не сломался – иначе его бы не травили в больнице столь мощными препаратами. А может быть, Годфри просто не знал, что теперь с ним делать – он не верил, что сын не пойдёт против него снова, даже если нашёл и уничтожил всё, что было на него собрано. Убивать Лукаса было для него как-то слишком, дать ему самому убить себя – тем более. В любом случае оставался лишь один вариант – запереть сына в психбольнице и никогда не позволить ему оттуда выбраться.

Может, у Эосфора-младшего все конечности были на месте, но жестокость его отца поразила Хлою именно тем, что она была проявлена не на войне. В мирное время, «добрым» политиком, который взирал на неё, шагающую в сторону своего дома, с рекламного баннера.

В ту минуту, когда девушку посетила эта мысль, вдруг сильнее подул ветер. Харрис остановилась, глубоко вздохнула, чуть опуская веки. Она могла наслаждаться этим почти каждую минуту, в любой момент была вольна выйти на улицу из дома или открыть окно… а сколько Лукас не видел солнца и не чувствовал дуновения ветра на своей коже? Если его постоянно держали на привязи – едва ли он часто покидал здание психбольницы, вряд ли даже выходил во внутренний дворик на прогулку. Может, это случалось раз в несколько дней – если вообще случалось. Наверное, два огромных охранника выводили Эосфора во дворик тогда, когда там никого больше не было. Его выгуливали несколько минут, как собаку – на привязи, позволяли вспомнить, каково это – дышать свежим воздухом, и… снова всё это отнимали.

А может, отняли давным-давно – настолько он был бледным.

Ледяными иголочками, несмотря на типичную для Лос-Анджелеса жару, по позвоночнику Хлои прошла волна страха. Быть обездвиженным, получать наказания за лишнее слово, сутками лежать на ноющей искалеченной спине – и всё это продолжается вот уже полтора года. Харрис не сомневалась, что допросы Годфри проводил с пристрастием – раз уж Лукас даже побоялся рассказать ей, что с ним делали.

И вот эта иррациональность, с её довольно чёрно-белой точки зрения, как раз и выводила Хлою из равновесия. Она думала, что идёт в новый мир, совершенно другой – может, встретит пару человек, которые не справились именно с ужасами войны. Но даже для таких были отдельные центры психологической помощи. И Харрис туда не пошла; она отправилась именно в обычную гражданскую больницу, чтобы сознательно наполнить свою жизнь в ближайшее время историями о неверных жёнах и глубоких депрессиях. Что в итоге? Получила подпольные игры и настрадавшегося человека, который боялся лишний раз не так вдохнуть и отчаянно желал закончить свои мучения любым доступным образом – будь то побег или даже смерть. Это было ненормально для «гражданки», такое должно было остаться где-то там, в Сирии, Йемене, Афганистане – или ещё где-то, где Хлоя никогда не была.

Харрис моргнула. Поняла, что сама не заметила, как добралась до дома, и что на неё странно поглядывает из окна пожилая соседка – Хлоя вот уже пару минут стояла на крыльце, пытаясь воткнуть ключ в замочную скважину. Когда, наконец, она отвлеклась от бесконечных размышлений об Эосфоре и своей неожиданной реакции на его историю, то помахала соседке, как можно приветливее улыбаясь. Потом, когда женщина успокоилась и отвела от неё взгляд, Харрис быстро открыла дверь и поспешила скрыться за ней.

Ей было нужно ещё многое обдумать.

Ещё несколько часов до отбоя Лукас просто лежал в постели, переворачиваясь с бока на бок. Было приятно дать отдых измученной спине, на которой время от времени появлялись новые шрамы и синяки от санитаров и охранников. Наконец, раздался знакомый шум – проходила смена охраны. Быстро, не обращая внимания на боль во всём теле, Эосфор подорвался с постели и проскочил в ванную комнату. В последние месяцы он всё время проводил либо под присмотром, либо связанным, так что для удобства санитаров, которые время от времени соглашались побрить его, в ванной оставили бритву. Хлоя, разумеется, об этом не знала, как и другой персонал – парень-санитар обычно прятал лезвия, чтобы Лукас не видел, где они хранятся, но однажды он умудрился подсмотреть в зеркало.

Так что найти лезвие не оказалось сложной задачей. Эосфор прислушался – у него было ещё несколько минут, пока охранники сменяли друг друга.

Знакомый страх овладел его телом. Он пытался сделать это уже в пятый раз – и ему всё равно было страшно. Если психбольница чему его и научила, так это бояться боли – даже не смерти. Лукас не хотел больше боли, даже если бы она вела к освобождению из унизительного плена.

И к тому же, его начинало грызть чувство вины. Руки, наконец-то беспрепятственно «дышащие», дрожали, плохо слушались – и они бы скоро вообще прекратили ему подчиняться, если бы не доброта этой нового доктора. Именно она освободила его, дала ему возможность отдохнуть. Она хочет помочь ему сделать главное – защитить его собственную личность. Даже если у неё не получится его вытащить, он сумеет сохранить рассудок, и может быть, когда отец умрёт… Может, кто-то из братьев постарается его забрать. Отец давно боролся со своими болячками – возможно, свобода была не таким уж и недостижимым чудом.

Хлоя… единственный человек, что не побоялся вступиться за Лукаса. Он мог бы сейчас лежать, капая слюной на подушку, обдолбанный этим проклятым лекарством – и вот, стоит сейчас в ванной, свободный от оков и способный позаботиться о себе без лишних глаз. Она вернула ему достоинство, какое-то право на личную жизнь, которым пренебрегали вот уже почти год.

И в конце концов, ему просто не хотелось умирать. Лукас всё ещё помнил жизнь до психиатрической больницы. Она и раньше казалась ему прекрасной, а теперь, недосягаемая, была просто мечтой. Он скучал по музыке, скучал по своим друзьям, даже по дому, в котором провёл детство. По своим братьям и сёстрам, по нормальной еде, солнцу, свежему воздуху, своему клубу…

Эосфор зажмурился изо всех сил, стараясь отогнать видения. Новый доктор подарила ему, помимо условной свободы, ещё и надежду. Было гораздо проще сунуть голову в петлю, когда он не видел шанса вернуться к нормальной жизни. А теперь… Ну нет, что может сделать бывший военный врач против его отца? Он практически всемогущ. Не убьёт Харрис и всю её семью – так превратит её жизнь в ад. Саму запрёт в палату рядом с ним, и тоже посадит на цепь. Лукас вздрогнул, представив такие же жуткие шрамы, какие были у него, на нежной коже девушки, и распахнул глаза. Такого он допустить не может.

Следующая мысль заставила его опустить лезвие. А что будет с ней, если он умрёт сейчас? Разве Годфри демонстративно не посадит в тюрьму доктора, который отвечал за его сына? Как будет лучше для Хлои? Жить ему или нет? Подвести её или нет? От какого его решения у неё будет меньше проблем? Живым он вынуждает её помогать, мёртвым – вероятно, сажает в тюрьму.

А ещё… Он ей, вроде бы, даже понравился… кажется. Может, Лукасу просто отчаянно хотелось кому-то нравиться настолько, что о нём начали бы заботиться, пока он столь беспомощен. Но, наверное, Хлоя просто была таким человеком – всем хотела помочь. Справедливо, иначе она бы не стала хорошим врачом, верно?

В чувство его привели шаги возле двери. Пересменка заканчивалась, вот-вот должны были проверить все видеокамеры и палаты.

Эосфор, сдавленно всхлипнув, сжал в руке лезвие. Он решился.

Тёмные капли крови закапали на серое дно ванны, в которую медленно начала набираться тёплая вода.

Глава 2

Однажды я захочу проснуться выше облаков

Шаги неумолимо приближались. Лукас стиснул зубы, чтобы не проронить ни звука, хотел крепче прижать лезвие к шее, но дрожь в руках лишь усилилась. Мелкие, но довольно глубокие порезы сочились кровью, боль заставляла потерять контроль, оставляя только желание поскорее от неё избавиться. Мелькнула даже мысль, что было бы лучше, если бы ему сделали этот укол – он бы лежал сейчас в блаженном забытье и ничего бы не помнил, не чувствовал бы даже дико ноющей искалеченной спины, чем плохо?..

Раздался звон ключей. Эосфор резко открыл глаза, дёргая ручку крана. Вода смыла капли крови, попавшие на дно ванны. Он не успевал, даже если собраться прямо сейчас и дёрнуть рукой, резанув по горлу. Кто сказал, что у него хватит сил нанести такой порез, чтобы моментально оборвать жизнь?..

Ярко перед внутренним взором вспыхнула картинка – Хлоя, такая же отчаявшаяся и измученная, пробравшаяся в эту же ванную и сжимающая похожее лезвие или сыплющая в рот таблетки. Сердце ёкнуло. Нет, такого допустить нельзя, эта девушка не заслуживала подобного, она не должна была попасть на его место. Значит… он не может её подвести.

Лукас опустил руку с лезвием. Дрожь чуть утихла, когда его сердце почувствовало, что сегодня оно не остановится. Прежде, чем дверь в палату открылась, он заставил себя выключить воду и подняться на ноги. Толкнул дверцу ванной комнаты, и вышел – спустя мгновение встретился взглядом с санитаром, что зашёл его проверить.

– Пожалуйста, – почти шёпотом сказал Эосфор, насильно давя из себя звуки, – помоги…

Темнокожий парень, на секунду зависший, увидев психа с опасной бритвой в руках, моргнул, стараясь придать лицу спокойное и сочувствующее выражение.

– Что случилось? – заботливо спросил он, делая вид, что не замечает оружия в руках Лукаса. Эосфор секунду размышлял – он мог бы вести себя нормально, может, этот парень-санитар тоже поверил бы ему. Но сразу же подумалось – а если нет? Или, что хуже – санитар бы поверил ему, и тоже оказался бы в опасности. Нет, такого допустить было нельзя – но нельзя было и позволить, чтобы он вновь нацепил ремни. Лукас ведь обещал Хлое жить, и что же – завтра она придёт и найдёт его в прежнем состоянии, узнает от санитаров и охранников, что он пытался покончить с собой, и… что, если они доложат об этом выше? В лучшем случае её просто выгонят из больницы, а в худшем…

А в худшем – он остановился зря.

Эосфор сделал самый честный и виноватый взгляд, на который только был способен.

– Я… не хотел… – он нарочно выпрямился, зная, что спина отзовётся болью, и использовал это – глаза увлажнились, в них появились слёзы. – Я-я… п-просто… – он начал чуть заикаться, шмыгая носом. Санитар медленно приблизился, протянул руку.

– Отдай-ка мне эту штуку, приятель, – дружелюбно попросил он. Лукас, правдоподобно всхлипнув, протянул ему бритву. Санитар быстро сунул её в карман и слегка расслабился, но ближе подходить не стал, памятуя, видимо, о рассказах старших товарищей.

– Помоги… – поднял на него умоляющий взгляд Эосфор. – Я… мне больно… Я просто хотел…

– Что ты хотел? – почти участливо спросил парень.

– П-побриться… правда… – он поднял голову, показывая кровоточащие ранки. По-детски скривился, когда санитар всё же приблизился, разглядывая их, и, видимо, размышляя, похожи ли они на следы от обычных случайных порезов. Лукас решил, что ему стоит усилить эффект, и прибавил, изображая отчаяние: – просто… новый доктор, она… она такая… – весьма правдоподобный «шмыг», – к-красивая… я хотел… – он опустил голову, решив, что этого будет достаточно. И правда – парень смягчился, поняв, что произошло.

– Ну-ну, приятель, тише, – сказал он, осторожно касаясь подбородка Эосфора и заставляя его снова показать порезы. – Тебе и так хорошо. Тебе идёт. Но вот порезы надо бы обработать. Разве она не расстроится, если их увидит?

– Я… я не знаю… – «слёзы» изматывали, сердце билось, как бешеное. Было страшно верить в то, что у него получилось обмануть этого санитара, и что всё пройдёт по плану – но, похоже, так оно и было.

– Так, – парень сделал шаг назад, перекладывая бритву в другой карман, – давай я помогу тебе, – он бережно, но крепко сжал запястье Лукаса и потянул его в ванную комнату. Эосфор оценил его действия – сейчас ему было невозможно изогнуться, чтобы незаметно вытащить лезвие. Санитар не был дураком, он перестраховался. Ладно – Лукас всё равно уже решил остановиться. Похоже, теперь у него уже и не будет шанса прекратить всё это, но куда уж деваться, раз он решил довериться доктору.

Санитар осторожно промыл его порезы, напрягаясь каждый раз, когда Лукас специально всхлипывал или морщился. Кровь остановилась, чуть влажная щетина прикрывала алые следы – наверное, недостаточно для того, чтобы Хлоя ничего не заметила утром, но всё же. Потом парень вывел своего подопечного из ванной комнатки и усадил на кровать. Эосфора всё ещё слегка трясло, и дрожь была настоящей, в отличие от слёз.

– Сделаем тебе укольчик? – дружелюбно улыбаясь, предложил санитар. Лукас вздрогнул, поднимая на него взгляд.

– Доктор сказала, не надо… – пробормотал он, поджимая ноги и обхватывая колени руками. Парень покачал головой, вынимая из кармана шприц.

– Просто снотворное. Смотрю, она тебя сегодня не стала привязывать к кровати, да? Ты, конечно, хотел сделать, как лучше, но всё-таки себе навредил, – он осторожно прикоснулся к его плечу свободной рукой. – Я должен был бы тебя связать, но…

– Не надо! – опять всхлипнул Эосфор. Санитар кивнул, опускаясь на корточки перед ним.

– Не буду. Зачем нам расстраивать твою красавицу? Давай просто сделаем укольчик, ты поспишь, боль пройдёт, и никто не расстроится. Всем будет хорошо, да? – он мягко, но настойчиво коснулся его запястья, стараясь вытянуть руку Лукаса, чтобы тот позволил поставить укол. Эосфор, шмыгнув носом, протянул её самостоятельно. – Вот и молодец, – улыбнулся парень. Укол был почти неощутимым, но в сон потянуло довольно быстро. Даже странно, почему к нему вдруг зашёл именно этот добродушный санитар – может, Хлоя была права: тёмная полоса в жизни приближалась к концу? И новые люди, что появлялись в ней, не всегда были настроены против него?

Эосфор сквозь окутывающий его мрак различил, как парень настойчиво заставляет его лечь, и даже укрывает одеялом. Он отчаянно напрягался, желая удостовериться, что санитар уйдёт, не надев на него ремни, но сопротивляться было очень сложно. Наконец, Лукас просто провалился в сон, так и не дождавшись звона ключей у двери палаты.

Ну, что же, по крайней мере, он был жив. Даже если Хлоя застанет его вновь связанным и с порезами на горле, может быть, она его простит. Он же всё-таки остановился.

В ту самую минуту Хлоя, мысли о которой без конца наполняли голову Эосфора, сидела дома. Она была занята написанием тех заключений, из-за отсутствия которых не могла изменить медикаментозное лечение. Помимо Лукаса, за сегодня у неё было ещё человек шесть больных – настоящих, которым тоже нужно было подобрать лечение. С некоторыми из них всё было понятно, и особых изменений в курсе препаратов или других видов терапии делать не приходилось. Но трое пошли на поправку, и, раз уж Карен ничего не имела против их выздоровления, Харрис должна была подобрать им новый курс лечения. Сначала нужно было решить все вопросы с обычными пациентами, а потом уже браться за дело Эосфора. От одного из больных ей даже пришлось отказаться – он едва не впал в буйство, когда увидел своего нового лечащего врача. Выяснилось, что девушка была очень похожа на его бывшую жену, которая изменила ему. Собственно, из-за неё он и попал в психушку – но Хлоя не вдавалась в подробности истории, увлечённая событиями в её собственной жизни.

Как раз, когда она закончила с последним, шестым заключением, снова задрожал телефон, оповещая о новом сообщении. Хлое, честно говоря, жутко не хотелось возвращаться к этой тяжёлой истории, так что она с радостью ухватилась за возможность чуть отложить это занятие.

Сообщение было от Эммы. Она просила срочно позвонить ей, и это Харрис не понравилось – но она всё же выполнила просьбу подруги, заранее напрягаясь. Долго ждать ответа не пришлось – после двух или трёх гудков девушка ответила на звонок.

– Привет, – раздался знакомый голос. Хлоя не сдержала улыбку – Эмма всегда была лучиком солнца, и это чувствовалось даже в телефонном разговоре. Порой хватало пары минут беседы с подругой, чтобы избавиться от тяготящих мыслей и увидеть путь решения проблемы. Но сейчас в голосе у девушки была непонятная тревога – и это чувство даже передавалось через динамики.

– Привет. Что случилось? – спросила Харрис. Эмма помолчала секунду, замявшись, а потом сказала:

– Слушай, это, конечно, не телефонный разговор, но… Приехать я не могу, а писать такое точно не стоит.

– Да? Что такое?

– В общем… тот парень, про которого ты просила меня разузнать. Он же сын…

– Да, Годфри Эосфора, – Хлоя потёрла переносицу, устало закрывая глаза. – Надо быть аккуратнее.

– Нет, ты дослушай! – перебила её подруга. – Он сын Карен Леонард!

– Что? – не поверила своим ушам Харрис. Эмма выдержала театральную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, а потом продолжила:

– Вот именно! Я отправила тебе то, что ты просила, а потом полезла почитать про его отца, и…

– Она его жена?

– Да! Я не знаю, родная ли она мать Лукаса, про неё вообще мало что удалось выяснить – Годфри очень старается скрывать свои семейные дела, но… в общем, скоро выборы губернатора Калифорнии, и у него неплохие шансы на победу. Сейчас кандидаты играют в павлинов, распускают хвосты, у кого ярче – и недавно он засветился на какой-то благотворительной акции вместе с женой.

– С Карен.

– Да. Я проверила кое-что, – по ту сторону динамиков зашелестели бумаги, – и выяснила, что она стала главврачом твоей больницы как раз тогда, когда…

– Когда пропал Лукас, да? Полтора года назад? – Эмма помолчала, видимо, кивая, и прибавила:

– За месяц до того, как Годфри заявил, что Лукас отправился на лечение.

– То есть, она заняла пост главного врача только для того, чтобы держать сына в психушке?

– Ну, может он и не её сын, там непонятно, – уточнила Эмма. – Но даже если он ей только пасынок, это всё равно жесть. То есть, может, парень и тронулся, но зачем так радикально… Так, это ещё не всё, – снова зашуршали бумаги. – Когда я выяснила, что она стала главврачом именно в то время, мне это не понравилось. Я решила аккуратно прощупать её мутные делишки, и выяснила кое-что.

– Что?

– Финансирование больницы и её фактическое состояние не соответствуют друг другу.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Я хакнула финансовые отчёты твоей психушки, – обронила подруга. Хлоя тяжело вздохнула, закатив глаза. – Не в этом дело, Хло! Дело в том, что главным спонсором этой клиники является дочернее предприятие одной из фирм Годфри. Официально, он сам отношения к больнице не имеет, но фактически… В общем, он перечисляет огромные деньги на содержание этой психушки.

– Но я ничего особенного не заметила, – припомнила Харрис. – Оборудование не особо старое, но и суперсовременным его не назовёшь. О каких суммах идёт речь?

– О серьёзных, – чуть понизив голос, сказала Эмма. – Но ты права. Дальше всё путается, они мутят с указанием сумм в отчётах только одной стороны, но я посидела, посчитала, и поняла, что почти половина этих денег просто растворяется. Они уходят на счета других компаний, которые принадлежат…

– Карен? – догадалась Хлоя. Эмма вздохнула.

– Да. Не знаю, что там с этим Лукасом, тебе виднее, но его мамаша точно нечиста на руку. Она отмывает деньги мужа. Благотворительность, как известно, налогам неподвластна.

– А потом пропускает через свои счета и возвращает обратно в семью, – закончила за неё Харрис.

– Именно. Я надеюсь, ты понимаешь, что я не имела права молчать об этом, да?

– «Не имела»?..

– Начальство в курсе, Хло. Тебе лучше вести себя как обычно, типа, ты и не при делах. Я не стала говорить, что это ты навела меня на Карен, но мало ли, что она может подумать. Наши спецы ещё раз всё перепроверят, и, если что – этой дамочке придётся несладко. Муж её, наверное, отмажет, но я бы не рисковала с ней связываться.

– То есть, её могут скоро сместить, верно?

– Я бы сказала, что её уже почти сместили. Ребята прямо сейчас работают над отчётами, как только появятся доказательства, что она мутит с финансированием – место освободится. Годфри это вряд ли заденет, вся вина будет на Карен, но…

– И в больнице будет новый главврач, – продолжая логическую цепочку, сказала Харрис. Да, это действительно могло помочь Лукасу. Другое начальство может как минимум помешать планам его отца. Далеко не каждый согласится на явно незаконную схему, особенно, если его предшественника сместили именно из-за неё. Эосфору-старшему придётся выждать какое-то время, чтобы не засветиться, может, перевезти Лукаса в другую больницу – за время этой суматохи Хлоя успеет что-нибудь придумать, чтобы ему помочь. – Спасибо, Эмма, – от души поблагодарила она подругу.

– Да ладно, – явно довольно улыбаясь, протянула девушка. – Ты там будь осторожнее. И разберись с этим Лукасом, может, он и нормальный. Не знаю, конечно, что там у него в котелке варится, но помню, как мы с тобой в «Хэритэйдже» зажигали после окончания универа. На рояле он круто играл, – Эмма, хмыкнув, сбросила звонок. Харрис тяжело вздохнула, поняв, что теперь должна взяться за отложенное дело – создание минимально вредной медикаментозной терапии для новоиспечённого Самаэля.

Она отложила телефон и придвинула к себе чистый лист бумаги. Назначить ему лекарства не было проблемой, сложнее было назначить их так, чтобы это не вызвало подозрений у Карен – пусть она, может быть, скоро и покинет эту больницу. Хлое нужно было сделать вид, что она ничего не поняла и полностью поверила в то, что Лукас – псих. Возможно, она и так создала ему кучу проблем, освободив от оков – кто знает?

Харрис постучала ручкой по столу. В голову закралась подленькая мысль оставить всё, как есть, только убрать тяжёлый препарат, что сегодня едва ему не вкололи – но девушка тут же отмела её. Карен может задержаться в больнице, позволить ей травить сына и дальше – не вариант.

Собравшись с мыслями, девушка выписала на лист все препараты, что могли бы подойти под список диагнозов Эосфора. Вычеркнула самые тяжёлые, которыми его пичкали сейчас, оставив лишь те, что были полегче. Потом вычеркнула то, что явно не сочеталось с оставленными лекарствами. Взглянула на оставшиеся наименования – и её будто что-то толкнуло.

Они делали это во время военных действий. Не конкретно «они», даже не Хлоя, но многие её знакомые с подобным сталкивались. Люди, что старались избежать возвращения из «плена», предатели, или те, что прикидывались психами, чтобы не получить тюремный срок, даже платили за подобную сборку. Лекарства с наименьшими побочными эффектами, которые в смеси слегка нейтрализовали, смягчали действие друг друга и не оказывали жёсткого подрывающего здоровье влияния. В гражданских клиниках об этой сборке мало кто знал – с первого взгляда никто бы и не понял, что Харрис значительно облегчила медикаментозную нагрузку. Конечно, определённая вероятность нарваться была – мало ли, насколько просвещённой в таких вопросах была Карен. Но рискнуть стоило.

Однако таблетки были лишь половиной дела. Когда дело дошло до плана терапии, девушка снова застряла – в голове вообще не было мыслей.

Она перелистала готовые заключения. Почти для всех остальных больных были подобраны творческие занятия – кого-то было решено отправить на групповую терапию, кого-то – на индивидуальную, но ни с кем не возникало трудностей.

Хлоя опять вздохнула. Наступило время рассмотреть Лукаса уже не как жертву, а как настоящего пациента, потому что ему действительно требовалась её помощь. Она вспомнила фотографии, которые нашла ей Эмма, и которые хранились в архивах сайта его клуба. Эосфор действительно играл на рояле, но не могла же она устроить это в нынешних условиях, верно? Вряд ли представлялось возможным и отвести его на групповую терапию – так резко менять его статус с буйного на обычного пациента явно не стоило. Хлоя освободила его, устроила сцену охране, теперь вот поменяла лечение – стоило быть осторожнее. Но Лукасу просто жизненно необходима была сейчас музыка. Он почти разучился улыбаться за этот долгий год, и ей нужно было помочь ему зажечь в глазах хотя бы маленький огонёк жизни.

В памяти у неё вдруг всплыла одна из фотографий. Кажется, такая и правда имелась – Харрис даже потянулась к телефону и снова перелистала всё, чтобы найти её. Да, редкий кадр – Лукас держал в руках гитару. С гитарой было бы намного проще, хоть Хлоя и не представляла, как протащить её в больницу, и тем более – в палату. Вот была бы она поменьше, и тогда…

Секунду.

Харрис отложила бумаги и поднялась из-за стола. Открыла свой шкаф. У неё было немного вещей, несмотря на то, что она уже несколько месяцев жила дома. Старая привычка иметь всё под рукой. Мать жаловалась на неё, почти требуя, чтобы Хлоя прошлась вместе с ней или хотя бы с подругами по магазинам и прикупила себе нарядов, раз решила остаться. Девушка собиралась сделать это после первой зарплаты на новой работе, но теперь сомневалась, что у неё будет на это время.

Харрис наклонилась и расстегнула сумку. Она давно была разобрана, в ней хранилось лишь то, что явно, по мнению Хлои, не могло пригодиться дома. Например, подарок от Эммы с мужем – подруга настояла, чтобы Харрис взяла его с собой, и девушка так и поступила, хоть и не понимала, для чего. Потом, медленно сходя с ума от жутких звуков бомбёжки, Хлоя вспомнила о подарке и впервые вытащила его на свет божий. Это, а заодно, давняя поездка с отчимом на Гавайи, помогли ей справиться с происходящим. С тех пор девушка не расставалась с этой укулеле – брала её всюду, куда бы их ни отправляли. Места инструмент занимал немного, но чудесным образом успокаивал и хозяйку, и окружающих людей. Харрис знала всего с десяток аккордов и три или четыре рисунка боя – обычно девушка не заморачивалась, интуитивно находя подходящий под песню ритм. Играть было несложно. Может быть, Лукасу именно это и было нужно?

Бросив в плотный чехол упаковку запасных струн и ещё пару примочек, Хлоя застегнула его и поставила возле своей кровати. А потом вернулась к столу – дописать, наконец, заключение.

* * *

Лукас почти проспал завтрак. Утром ему принесли лекарства и еду – ничего особенного, он уже давно не ходил на общие завтраки. Его решили изолировать почти сразу же, как он начал пытаться доказать своему первому врачу, что не является психом. Врача быстро уволили, условия ужесточили – вскоре стало ясно, что сопротивляться и пытаться спастись бесполезно.

Эосфор ел без особого аппетита. Над душой опять стояли санитары – парня, что пожалел его прошлой ночью, среди них не было. Пришлось быстро жевать и глотать то, что дали. Иначе он мог бы остаться и без обеда – чувство насыщения всё равно быстро исчезало, если вообще появлялось, но оно было едва ли не последней радостью в этой бесконечно серой жизни.

Наконец, санитары забрали посуду, проконтролировали приём таблеток, и ушли. Лукас, едва уверившись, что они не вернутся, поднялся с кровати и направился в ванную комнатку. Бритвы уже не было, похоже, тот парень её забрал от греха подальше. Было чисто – наверное, он полностью замыл кровь, когда Лукас уснул. Вспомнив о порезах, Эосфор подошёл к маленькому зеркалу, намертво привинченному к стене, и придирчиво себя осмотрел. Если не присматриваться, их можно было и не различить. А если ещё не вертеть головой, не привлекать внимания к шее, так вообще хорошо.

Настало время гигиенических процедур, и один из санитаров вернулся. Видимо, Хлоя передала им какие-то свои распоряжения, так что парень не стал заходить в ванную комнату, лишь оставил дверь чуть приоткрытой, чтобы контролировать действия Лукаса. Но теперь у него хотя бы была возможность не подвергаться постоянному контролю и ежедневному принудительному осмотру тела. Если он хотел что-то скрыть, то мог это сделать. Это было настолько приятно, что Эосфор даже улыбнулся своим мыслям – уже второй раз за два дня. Эта Хлоя делала с ним что-то невероятное.

Скоро его оставили одного. Лукас ещё немного полежал на боку, наслаждаясь возможностью не опираться на больную спину, потом встал и начал бродить по палате. Ему подумалось, что можно было бы заняться чем-то вроде простой физкультуры – но отжиматься было сейчас довольно сложно, а приседать после этих слегка дурманящих таблеток – наверняка довольно рискованно. Он ослабел за время, проведённое «на привязи», однако, теперь мог это исправить. Вот чуть пройдёт эффект от лекарств, и можно будет что-нибудь сделать. И руки, руки тоже должны зажить и начать его слушаться…

Эосфор как раз начал пытаться отжиматься от стены, когда кто-то опять завозился у двери. Лукас так увлёкся, что понял это слишком поздно – когда дверь уже открылась. Заметив справа от себя движение краем глаза, он резко выпрямился, боясь, что за это тоже могут наказать. Эосфор уже собирался оправдываться и клясться, что больше не посмеет ничем таким заниматься, но слова застряли в горле, когда он увидел перед собой Хлою.

– Доброе утро, – улыбнулась она, глядя на него. – Хотя уже почти обед, – девушка поправила что-то на плече. – Извини, надо было заполнить кое-какие бумаги, так что тебе принесли старые таблетки после завтрака.

– Доброе… утро, – конечно, Лукас её ждал. Он надеялся, что девушка вернётся, может, даже хотел своеобразно похвастаться тем фактом, что до сих пор жив. Может, поблагодарить за всё, что она сделала. Но в голове это выглядело совершенно иначе.

– Рада, что ты сдержал обещание. Вижу, тебе лучше, – прикрыв за собой дверь, Хлоя приблизилась к его кровати, подвинула стул. Эосфор опустился на свою койку, опять сложив руки на коленях. Чуть опустил подбородок, скрывая подживающие порезы на шее.

– Благодаря вам, доктор, – играть в психа и умолять санитара ничего никому не говорить почему-то было проще. Может, потому, что страх и слёзы были наполовину настоящими. Может, потому, что он и правда уже слегка тронулся? А вот быть самим собой, нормальным, вести разговор с Хлоей… почему-то это вгоняло его в некоторый ступор. Это было непривычно. – Что это? – не найдя, что ещё сказать, поинтересовался Лукас, когда девушка опустила что-то чёрное на пол рядом с собой.

– Это то, о чём я хотела бы с тобой поговорить, – Харрис стала немного более серьёзной. – Я поменяла твои лекарства. Не все, чтобы не привлечь лишнего внимания, но тебе должно стать легче. Они не будут так травить тебя. Ты сможешь немного набрать вес, тебе бы это не помешало. Это должно немного помочь. Я не считаю тебя ненормальным, ты уже знаешь, но ты столько пережил… Всё это оставило след, и я здесь, чтобы помочь тебе с этим справиться. Ты понимаешь?

– Понимаю, – покорно согласился он.

– Поэтому, – Хлоя подняла тёмный предмет и потянула замочек вниз, – я кое-что принесла.

Чехол сполз обратно на пол, и в руках у девушки осталась маленькая гавайская гитара. Эосфор растерянно моргнул, переводя взгляд с инструмента на доктора. Девушка, помедлив, покрутила пару колков, и протянула ему укулеле.

– Что?.. – пробормотал Лукас. – Я не…

– Я знаю, – тихо сказала Харрис. – Тебе очень тяжело. Ты совершил сегодня подвиг, сдержав своё обещание и оставшись в живых. Тебе нечему здесь радоваться, но прошу, Самаэль, – она вложила гитару ему в руки, – ты должен попробовать. Сделай ещё шаг мне навстречу, ладно? Я о многом прошу, это правда. Но если ты хочешь сохранить свою душу, тебе это нужно.

Эосфор сидел, чуть хмурясь и глядя на малышку-гитару в своих руках. Инструмент казался чуть потрёпанным, но оттого – лишь более живым. Где-то в глубине памяти что-то шевельнулось – солнечные дни, его комната, его маленькие руки, обнимающие всё на свете. Всё, что попадалось под руку. Весёлый загорелый мужчина, совсем не похожий на его отца, протягивающий Лукасу похожую маленькую гитару.

– Гавайцы выбирают инструмент, обнимая его, – подсказывает он, и мальчик прижимает подарок к груди. – Нравится?

Ему нравилось. Он даже забыл об уроках музыки, что давала ему пожилая няня, пианистка. Отец лишь посмеивался, а Лукас всё лето пробегал в саду со своим новым инструментом. Потом, когда парень подрос, ему подарили и гитару – но от укулеле он никогда не отказывался. Хлоя просто не могла об этом знать, как она…

– Самаэль? – услышал он голос девушки. Вздрогнул, поняв, что она прикасается к его плечу. Потом осознал, что обнимает её гитару – как в детстве. Часто заморгал, отстраняя инструмент от груди.

– Простите, доктор, – пробормотал он чуть срывающимся голосом. – Это… просто воспоминания.

– Ты умеешь? – полувопросительно сказала она. Эосфор кивнул. – Пожалуйста… можешь что-нибудь сыграть?

– Н-не… не уверен, доктор, – Лукас практически оторвал инструмент от сердца, протягивая его обратно Хлое. Та чуть качнула головой, мягко касаясь его рук, возвращая их вместе с гитарой назад, к его груди.

– Прошу, Самаэль. Тебе это нужно.

Она даже понятия не имела, насколько нужно.

Эосфор закрыл глаза, обхватывая гриф тонкими длинными и чуть дрожащими пальцами. Он столько не прикасался к музыкальным инструментам, но руки всё помнили. Лукас вырос, «обнимая музыку». Он никогда не забыл бы рояль или гитару, или что-то ещё – до сих пор, пытаясь уснуть долгими ночами, Эосфор опускал веки и вспоминал свои выступления в клубе. Свои занятия с той самой няней.

То, что сейчас вырвалось из его груди, не было похоже на то, что ему помнилось. Лукас бы замолчал, сгорая от стыда, но сейчас ему было всё равно. Пальцы прыгали по тонким струнам, старая знакомая мелодия пружинистым ярким мячиком неслась от стены к стене, освещая обычно серое помещение.

Хлоя молчала, за что Эосфор был ей очень благодарен. Он подумал бы, что не стоит так позориться, пытаясь петь, но не мог остановиться – а девушка слушала и не затыкала его, как санитары в первое время, когда он пытался что-то напевать в ванной или даже в собственной палате. Однажды его избили за то, что он мурлыкал под нос эту песню – с тех пор он больше ни разу не пытался петь в этих стенах.

Харрис чувствовала его дрожь. Она ждала, что ей придётся учить Лукаса тем самым десяти аккордам. Думала, что это их сблизит – Эосфору явно нужен был человек, с которым он мог бы даже просто поговорить. Девушка была готова перекидываться с ним несколькими общими фразами в день, стать ему таким подобием друга, которое только могла бы ему дать, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Она была готова выслушивать его во время терапии. Но сейчас он переживал какую-то глубокую личную боль, он пропал в музыке, даже забыв, что рядом кто-то есть.

Хлоя привыкла сопереживать людям, которые испытывают боль. Обычно это помогало им, они словно разделяли её с кем-то и становилось легче нести свой груз. Сейчас, слушая, наверное, самое надрывное исполнение «Somewhere Over the Rainbow»[1], которое ей только доводилось слышать, девушка поняла, что ей придётся собраться с силами, чтобы разделить боль с этим человеком. Лукасу наверняка было, что ей рассказать – и она не будет настаивать на этом так, как настояла на том, чтобы он прикоснулся к струнам укулеле. Теперь уже нужно было попытаться излечить его душу, чтобы он сам потянулся к ней и захотел снять груз со своих плеч. А он не просто этого хотел – он мечтал об этом. Ему и правда хотелось проснуться выше облаков – впервые Харрис напугала эта строчка в песне. Эосфор говорил о вечном покое, а не просто о сказочном мире.

– Очень хорошо, – несмотря на это, тихо сказала Хлоя, когда мелодия стихла и Лукас медленно и тяжело поднял голову, открывая глаза. – Спасибо, Самаэль. Ты молодец. Ты справился, – нервная хватка на грифе инструмента стала более спокойной, мягкой, уверенной. Болезненная дрожь в его руках ослабела. Харрис коснулась его запястья, ненавязчиво – и почувствовала, как Эосфор неосознанно притягивает инструмент к себе. Она поняла – заставлять его сейчас отдать ей гитару будет жестоко. Но ей нужно было идти к другим больным, а в палате должны были включить камеру, как только она уйдёт… Точно ли это не принесёт ему новых проблем? Его ломали, отнимая право на радость, и что будет, если кто-нибудь увидит его таким?

– Вы не можете её оставить, верно? – заговорил Эосфор, заметив её смятение. Девушка виновата приподняла уголки губ. – Нельзя, чтобы кто-то видел, – он будто бы охрип, голос как-то неуловимо изменился.

– Я оставлю её в кабинете. Обещаю. Каждый раз, когда я буду приходить, буду брать её с собой. И каждый раз, когда у нас будут официальные встречи, она будет на месте.

– Хорошо, – Лукас покорно протянул ей инструмент. Хлоя видела его внутреннюю борьбу – и её восхищало, честно говоря, то, как Эосфор слушал голос разума, несмотря на бурю чувств внутри. Дозированная радость в качестве терапии была лучше, чем ударная доза счастья, а потом – наказание за него. Для того, чтобы понять это, человеку требовалась недюжинная сила, выдержка – и у него эта сила имелась.

– Я не хочу отнимать её у тебя, – признала Харрис, заглядывая в глаза своему подопечному. Он опустил голову. – И я рада, что ты понимаешь это.

– Вам пора? – не поднимая головы, спросил Лукас. Хлоя кивнула.

– Я вернусь вечером, – пообещала она. И тут ощутила прогресс, увидела результат своих вчерашних довольно рискованных действий – Эосфор встал и подошёл к двери, чтобы проводить её. Словно она не оставляла пациента в одиночной камере, а покидала квартиру друга. Он начинал осваивать пространство, которого раньше был лишён столько времени, привязанный к кровати. Им стоило бы сейчас поговорить, она должна была распутать клубок чувств у него в груди – но время кончалось, ей не стоило задерживаться в палате у Лукаса надолго. Можно было что-то заподозрить.

Так что Хлоя, осторожно коснувшись плеча Эосфора, покинула палату. Охранники недовольно прищурились, когда она отпустила их, звеня в кармане ключом и собираясь запереть дверь. Лукас опустил глаза, боясь встречаться с ними взглядом.

Где-то рядом раздался знакомый шум. Хлоя на секунду отвлеклась, бросив взгляд на его источник – санитар кивнул ей, здороваясь, и открыл дверь другой палаты. Харрис отвернулась, не обратив на это внимания – почему-то ключ её не слушался, ей никак не удавалось подцепить его в кармане. Эосфор стоял у двери, ожидая, видимо, пока она запрёт его и уйдёт – отойти первому ему казалось дурным тоном.

– Погоди, – Хлоя чуть улыбнулась, поправляя на плече чехол и придерживая ткань халата освободившейся рукой, чтобы достать-таки ключ. Дверь, которую больше никто не придерживал, чуть заскрипела, открываясь шире. Харрис наконец ухватила ключ и потянулась было к ручке двери, но Лукас вдруг изменился в лице. Девушка не успела понять, что было не так – позади неё раздались чьи-то возгласы, потом тяжёлые шаги, почти прыжки, и наконец – дикий вопль, после чего её с силой толкнули – так, что она практически влетела обратно в палату к Эосфору – прямо в его объятия. Однако она не была готова к удару, и не успела сориентироваться, ухватиться за Лукаса.

Так что, пытаясь защитить левый бок, где на плече был чехол с укулеле, Хлоя весьма неловко завалилась вправо, падая на пол. Дело было не только в инструменте – если бы гитара сломалась, после удара такой силы обломки могли бы порвать даже плотный чехол и вонзиться в тело, а вынимать дерево из ран был удовольствие ниже среднего.

Лукас отшатнулся, когда Харрис упала на пол. Тот, кто сделал это, тоже сейчас лежал на полу – но он быстро поднялся, даже раньше, чем Хлоя успела перевернуться на спину или встать.

– Шалава! – взвыл нападающий. До девушки дошло, кто это был – тот самый мужчина, от которого ей пришлось отказаться из-за того, что она была слишком похожа на его бывшую жену. Санитара, видимо, он тоже отпихнул – хоть прошло всего несколько секунд, парень ещё не успел кинуться на помощь. – Порешу-у-у-у! – зарычал псих, готовясь к новому прыжку. Харрис не успевала отползти или встать, она слишком неудобно упала, ей мешала дверь. Она уже сжалась, выставляя вперёд руки, чтобы защититься, может, как-то выиграть время для санитаров и охранников, которые, судя по звукам в коридоре, уже приближались. Мужчина бросился на неё – но никакого удара не последовало. Наперерез ему бросилась другая фигура, прямо из палаты – с отчаянным возгласом кто-то вытолкнул психа из помещения и рухнул на него сверху. Харрис, стянув с себя ремень с чехлом, выдохнула и быстро встала. Выскочила в коридор.

Её пациент изо всех сил стискивал руки мужчины, который бешено извивался под ним. Ему повезло, что больной едва ли доставал ему до груди, иначе его бы тоже уже отшвырнули. Несмотря на разницу в росте, псих всё равно был грозным соперником – он, дико вопя, вырывался, пытаясь пинать и колотить своего соперника. Эосфор вжимал его в пол, как мог – но вот удар ногой достиг цели, заставив Лукаса чуть дёрнуться и ослабить хватку, и псих почти вырвался. Стиснув зубы, Эосфор снова умудрился схватить его руки – всё происходило очень быстро, но Хлоя успела оценить то, что он не бил своего противника, всем своим видом показывая, что просто защищается. И тут мужчина сделал то, чего никто не ожидал – изогнувшись, он впился зубами в левое плечо Лукаса, заставляя его ослабить хватку.

Но было уже поздно – Эосфору удалось выиграть достаточно времени, чтобы охранники и санитары успели прибежать на звуки драки.

Прежде, чем его грубо спихнули бы на пол, Хлоя успела потянуть Лукаса за руку назад, к себе, сообразив – мужчина принял его за любовника своей «жены» и будет биться с ним насмерть. Да и охрана до сего момента с её подопечным мало церемонилась – его могли жестоко ударить, не разобравшись в причине происходящего. Буйного немедленно подняли с пола и скрутили, заставили шагать обратно в палату. Двое санитаров остались рядом с Харрис и Эосфором. Лукас морщился, прижимая руку к пострадавшему плечу. Он сидел, привалившись к стене, и шипел сквозь зубы, стараясь перетерпеть острую боль, мешающую взять себя в руки и подняться с пола.

– Он защищался! – немедленно вступилась за него Хлоя, когда санитары приблизились к ним. – Он защищал меня, – тут же поправилась она. Осторожно прикоснулась к запястью его правой руки, мягко, но настойчиво убирая его ладонь с раны. На футболке появились пятна крови – похоже, укус был довольно сильным.

– Мы видели, мэм, – успокоил её темнокожий парень. – Нужно обработать рану и наложить повязку, если необходимо. Всё в порядке, – после этих слов Эосфор поднял на него взгляд. Это был тот же самый санитар, что помог ему прошлой ночью – поймав на себе взгляд Хлои, Лукас вспомнил о порезах на шее, которые сейчас были открыты для неё. Виновато опустил взгляд. Санитар помог ему подняться и завёл в палату: – Пойдём, приятель, – уже знакомо, ласково сказал он, будто бы закрывая его собой от доктора, помогая скрыть их общую тайну, – мы тебе поможем.

– Я должна удостовериться, что он в порядке, – быстро толкнув ногой в сторону чехол с укулеле, заявила девушка, заходя в палату вслед за санитарами. Спорить было бы бесполезно, и к тому же, это разрушило бы его образ глупого влюблённого психа, так что Эосфор промолчал.

Но Харрис ничего не сказала. Пока санитары обрабатывали ему укус, довольно-таки глубокий, и накладывали повязку, она молчала. На последнем витке бинта девушка даже отвлеклась – у неё в кармане загудел телефон, чудом уцелевший после падения, и она странно улыбнулась в экран, когда прочитала сообщение. Потом доктор лишь погладила его по здоровому плечу и сразу же покинула палату вместе с санитарами – Лукас ещё несколько минут растерянно смотрел на дверь, не понимая, что всё это значит. Неужели, Хлоя настолько разозлилась, всё же увидев его порезы на горле? Она больше в него не верила, он её разочаровал? Или, может, у неё что-то случилось? И сильно ли она пострадала при падении, он ведь даже не успел этого понять?..

Получить ответы на все эти вопросы пока было неоткуда.

Обед ознаменовался очередным приёмом лекарств. Только уже тех, что назначила Хлоя – Эосфору и правда было легче после них. Голова почти не кружилась, и боль в плече чуть притупилась. Его потянуло в сон – впервые за долгое время он просто захотел спать. Без уколов снотворного или нескольких часов бездумного разглядывания потолка. Может, дело было в том, что он наконец-то испытал что-то помимо стыда, боли и ненависти. Всё это никуда ещё не делось, но сквозь боль физическую и душевную он получил первую каплю радости за несколько лет. До сих пор ему вспоминались тонкие струны и маленькие лады, звуки, которые сейчас казались ещё ярче, чем в воспоминаниях из юности. Они ему, кажется, даже снились.

А ещё – он почувствовал себя нужным. Бросаясь на настоящего психа, закрывая собой доктора, Лукас ощутил себя обычным человеком, желающим и способным кому-то помочь. Пусть плечо нещадно щипало от того, чем его обработали и помазали, это того стоило…

– Самаэль! Самаэль! – услышал он сквозь пелену сна. С трудом разлепив веки, Эосфор увидел перед собой доктора. Встревоженную, серьёзную – совершенно не такую, какая ему снилась. Он поморгал, рывком сел – даже прежде, чем полностью проснулся.

– Что… доктор?.. – он скользнул взглядом по девушке, пытаясь понять, что произошло. Та, выпрямилась, придвигая стул ближе к изголовью постели. – Доктор?..

– Карен ушла из больницы, – быстрым шёпотом сообщила ему Харрис. Лукас ещё раз моргнул, пытаясь осознать этот факт. Девушка снова дёрнула замочек на уже знакомом чёрном чехле, доставая гитару. – Её сместили. Полиции стало известно о её махинациях с финансированием, и её сместили.

– То есть…

– Да. Здесь будет новый главврач. И я знаю, кто, – Хлоя быстро усмехнулась, закусила губу, протягивая Эосфору укулеле. – Держи, я же обещала, – она поправила волосы, откидывая их с глаз, и продолжила оборванную фразу: – Доктор Рэйчел Гарднер. Я проходила у неё практику, ещё когда училась в институте. Честнее неё я женщины не знаю. Что бы ни делала твоя семья, с ней это не получится, – видя, что Лукас хочет что-то возразить, Хлоя прибавила: – и к тому же, её муж – Джонатан Уайт. Тот самый, из «L.A. Times». Заткнуть их моментально у твоего отца точно не получится, и к тому же, ему будет выгоднее, если Джонатан будет на его стороне, ведь скоро выборы… – Хлоя выдохнула, коротко улыбаясь. – Что-то должно измениться.

До Эосфора медленно стал доходить смысл сказанного. На губах у него родилась улыбка – одновременно робкая, благодарная, недоверчивая – но он ничего не успел сказать. Да и Харрис тоже – она ведь наверняка имела что-то против его порезов на шее, верно? А ему было нужно узнать, как она чувствует себя после падения, цела ли, и…

Кто-то толкнул дверь в палату, и она распахнулась – Лукас рассеянно перевёл взгляд на вошедших, думая, что это вернулась та санитарка, что приносила еду и таблетки. И онемел. Улыбка медленно выцвела. Хлоя, заметив его состояние, обернулась – и тоже потеряла дар речи. Только услышала, как её пациент с трудом выдавил:

– Аманда?..

На пороге стоял Годфри Эосфор собственной персоной. А рядом с ним – темнокожая девушка, одетая в серое платье и с бритой почти наголо головой.

Видимо, та самая Аманда.

Глава 3

Твои мечты могут стать реальностью

Ничего, кроме имени сестры, Лукас больше не смог выговорить. Хлоя, собравшись, чуть отстранилась от своего пациента и кашлянула, привлекая внимание Годфри, будто бы не замечающего её.

– Добрый день, сэр, – заговорила она, чувствуя себя так, словно прикрывает Эосфора своим телом от невидимой угрозы. Вероятно, так оно и было – он до сих пор молчал, лишь едва заметно дрожали губы.

Его отец чуть прищурился, окидывая её оценивающим взглядом. Харрис выдержала его с достоинством – ей часто приходилось терпеть подобное. Если бы это её настолько задевало, она бы не попала бы в горячую точку – может, даже и институт бы не закончила. Так что её было довольно сложно смутить. Но Лукас об этом не знал – девушка кожей ощутила на себе его виноватый взгляд и почувствовала, как он внутренне сжимается, обнимая укулеле.

– Прошу прощения, доктор, – голубоглазый мужчина изобразил вежливую улыбку. В его голосе Хлоя отчётливо различила старательно скрываемое снисхождение. – Вы ведь доктор, верно? – это слово из его уст звучало как-то не так, как его произносил Эосфор-младший. Он был полон уважения, осмелился назвать её по имени лишь один раз – Годфри же, обращаясь к ней «доктор», будто бы ставил между ними грань. И не такую, какая была между ними с Лукасом – нет, он словно пытался как-то её этим унизить. Приравнять к прислуге.

Ничего. Главное – не подавать виду, что это её задевает. Она глубоко и неслышно вздохнула.

– Хлоя Харрис. Лечащий врач вашего…

– Сына, – закончил за неё Годфри. Снова чуть прищурился. Подул подлый сквознячок угрозы. Аманда за его плечом выпрямилась, грозно взглянула на Лукаса. Эосфор-старший же отреагировал более спокойно: – Вы знали?..

– Вас бы не пустили в палату, если бы вы не были близким родственником, – спокойно ответила Хлоя, пожимая плечами. Собственно, даже близкого родственника не пустили бы в палату, если бы Эосфор действительно имел такой внушительный список психических заболеваний. Теперь она понимала, о чём говорил ей Лукас вчера вечером – от его отца буквально веяло уверенностью и властностью. Он подавлял одним своим присутствием. Любая ошибка или дерзость в его сторону – и, казалось, он может уничтожить обидчика. Стоящая по левую руку от него девушка была скорее похожа не на дочь, а на цепную собаку. По первому же сигналу от хозяина такие псы бросались на обидчика и рвали его в клочья. Она стояла молчаливым истуканом, и это не добавляло ей дружелюбности – лишь усиливало ощущение опасности.

– Ах, да. Верно, – Годфри усмехнулся. Аманда чуть опустила плечи, почувствовав, что атаковать пока никого не придётся. – Вы правы.

– Итак, – Харрис поднялась со стула, невольно делая шаг чуть влево, действительно прикрывая Лукаса от взгляда его отца. – Что вы хотели?

– Навестить своего сына. Мне сообщили, что он идёт на поправку, – мужчина вошёл в палату, по-хозяйски, не обращая внимания на попытки Хлои защитить, оградить от него Лукаса. – И я решил лично удостовериться в этом, – игнорируя стул, он сел прямо на кровать, рядом с сыном. Эосфор-младший опустил голову, скрывая порезы и заодно – собственные чувства. Но девушка их прочитала – Лукас разве что не дрожал. Он боялся своего отца – так отводили взгляд заложники террористов, когда те подходили к ним.

Глубоко вздохнув, Харрис закрыла дверь палаты и подошла к посетителям.

– Верно, – сказала она. Годфри поднял на неё слегка недоумевающий взгляд – наверное, Хлоя должна была солгать, сказав, как и Карен, что Лукас не имеет шанса на выздоровление. Но у девушки появилась идея – она понимала, что Эосфор не оставит своего сына в этой больнице, и осознавала, что последовать за ним в другую клинику не сможет. Зато она могла подтолкнуть мужчину к другому решению, новому варианту развития событий – если у неё получится, у её подопечного будет шанс вернуть хоть какое-то подобие нормальной жизни. По крайней мере, вырваться из психбольницы.

– Вы так считаете? – с нажимом спросил Годфри. Хлоя кивнула, чувствуя на себе почти испуганный взгляд Лукаса.

– Разумеется, сэр. Новые лекарства сделали его намного спокойнее. Он оставил свои навязчивые идеи, прекратил бредить и пошёл на контакт.

– Он называет себя Сатаной, – впервые за всё время заговорила Аманда, неодобрительно качая головой. Хлоя поняла – они видели медкарту Эосфора, которую она заполняла сегодня утром. Этого она не ожидала, конечно, но этот факт особо её не удивил.

– Самаэлем, – поправила Харрис. Аманда удивлённо посмотрела на неё, словно не ожидала такой дерзости. – Это имя принадлежало не только Сатане, но и ангелу смерти. Мы говорим метафорами, – не меняя интонации, продолжила Харрис. – Через призму грехов падшего ангела мы рассматриваем его личность. Это помогает ему исправить собственные неверные идеи, которые при этом не обязательно озвучивать. Если таковые имеются на самом деле, – она чуть улыбнулась. Фраза получилась идеальной – Годфри довольно хмыкнул, решив, что речь идёт о правде, которую Хлоя, даже если и слышала от его сына, приняла за бред. И Лукас вздохнул чуть глубже обычного – он понял, что девушка всё ещё на его стороне.

А Аманда умолкла, видимо, почувствовав в Харрис соперницу.

– То есть, ему всё ещё необходимо лечение? – уточнил мужчина, прикасаясь к плечу сына и демонстративно его поглаживая. Хлоя почти физически почувствовала эту смесь страха и отвращения, которую Лукас старательно затолкал глубоко в душу, чтобы не показать внешне. Поразительно, как Годфри и Аманда этого не ощущали. – Вы считаете… он болен? – это был прямой вопрос – Эосфор пытался понять, знает ли Хлоя правду на самом деле, или считает Лукаса «настоящим» пациентом. Харрис слегка растерялась – она не знала, какую позицию выбрать. И потому решила ответить двусмысленно – в любой момент ей можно было бы начать играть «за другую команду».

– Он нуждается в постоянном наблюдении, – сказала она. – Одиночество в изоляции не шло ему на пользу. Я заметила признаки некоторых психических расстройств, не указанных в его медкарте, и имею основания полагать, что мой предшественник не уделял своему пациенту достаточно внимания. Если бы он провёл более глубокую диагностику, думаю, он бы понял, что требуется вашему сыну, – и, честно, это была правда. Лукас был запуган, наверняка страдал от приступов тревожности, всего боялся – он не мог остаться полностью психически здоровым человеком. Ему нужна была помощь, и она собиралась её предоставить.

Улыбка Годфри стала шире, и Хлоя поняла, что у неё получилось – теперь Эосфор считал, что достиг своей цели. Он уловил главный посыл в её фразе – его сын действительно тронулся в этих условиях, что были ему созданы. Врачи ему не верили, и что самое главное – теперь он не мог «выздороветь», поскольку, даже если бы пошёл на поправку, то снова бы начал говорить о своей прежней жизни. Это посчитали бы бредом, и он бы снова сошёл с ума – идеальный удобный замкнутый круг.

– Мне… – Годфри удивительным образом придал ухмылке сочувствующий оттенок, – невероятно тяжело это слышать, доктор.

– Понимаю.

– Вероятно, я должен перевезти сына в другую больницу, чтобы провести более тщательное обследование… – тут он умолк на секунду, будто задумавшись. – Хотя не уверен, что такая смена обстановки пойдёт ему на пользу, верно?

– Я с вами полностью согласна. И к тому же, мы уже приступили к терапии, – Годфри скользнул взглядом по укулеле, которую сын будто бы пытался спрятать, обняв и укрыв от чужого взора. – Уверяю, я в состоянии позаботиться о том, чтобы он получал необходимое лечение и уход.

– А как вы считаете, доктор, – мужчина посмотрел на неё, и Хлоя с трудом подавила желание поёжиться под этим мертвенно-холодным взглядом, – поддержка семьи могла бы… помочь ему? Вы говорили, что ему не хватает общения, верно? Может быть, мы могли бы забрать его домой, и продолжить лечение там?

Харрис старательно-ровно выдохнула. Она словно шла по канату над пропастью – и пока что ветер, заставляющий верёвку дрожать, ей не мешал. Годфри предложил то, о чём она сама подумала, когда поняла, что он попытается увезти Лукаса. Это наверняка было безрассудно и глупо – но именно так Хлоя и поступала, когда покинула дом и уехала с рюкзаком и укулеле туда, где звучали взрывы. И так ей удалось спасти многие жизни – если от неё требовалось пойти в волчье логово, то она согласна. Больше никто не мог бы помочь этому парню – ведь теперь мало кто вообще знал о его существовании. Первая её мысль о том, что она может попытаться договориться с доктором Гарднер, уговорить её помочь Лукасу, была бы лучшим вариантом развития событий – но Годфри уже здесь. Годфри вряд ли позволит им остаться в этой больнице. Это было бы слишком просто.

– Полагаю, – заговорила она, – что это хорошая идея. Возвращение к прежнему образу жизни и общение с семьёй должно помочь. Однако, ему требуется постоянное наблюдение. Если вы собираетесь забрать сына домой, вам нужен врач, который согласится работать в подобных условиях.

– Сиделка с вышкой психолога? – фыркнула Аманда. Её отец чуть нахмурился, и девушка осеклась. Замолчала.

– Не сиделка, а профессионал, который будет в курсе состояния вашего сына и сможет проводить с ним почти весь день.

– Постоянный контроль? – уточнил Эосфор так, словно ждал обещания. Харрис кивнула.

– Я могла бы порекомендовать вам специалиста, – почти безразлично сказала она, – который мог бы согласиться на подобные условия… – девушка потянулась к карману, будто желая найти ручку и листок из блокнота. Но Годфри, как она и ожидала, её остановил:

– А вы? – Хлоя едва сдержала победную улыбку. Главное, чтобы эта улыбка никому здесь не показалась нервной – ведь она понятия не имела, кого собиралась порекомендовать. Саму Гарднер? Нет, семейство наверняка было в курсе, что её не обмануть. Эмму? Без предупреждения? Может, её мужа?

Она была на грани провала, но Эосфор сам её от этого провала уберёг.

– Я? – прикинулась она дурочкой. Невероятно контрастно с тем моментом, когда ей удалось поставить на место Аманду – видимо, приближенную к Годфри. Но это сработало: Эосфора-старшего впечатлила, видимо, её компетентность, как специалиста – и лёгкая человеческая наивность тоже. Честный и наивный медик, который уже нашёл общий язык с Лукасом, и совершенно точно не воспринимает его истории всерьёз – идеальный вариант.

– Да, доктор, – мужчина встал, подошёл к ней, чуть коснулся локтя. – Вы нашли подход к моему сыну. Мне не хотелось бы искать кого-то другого. У Лукаса, – впервые за весь разговор назвал он его по имени, – было много врачей, доктор. Я имею в виду… Ему будет тяжело пережить переезд домой, если вы не составите ему компанию. К тому же, вы провели блестящую работу, и мне будет жаль портить ваш труд вмешательством человека со стороны.

– Я понимаю, что вы хотите сделать как лучше для сына, но… Не уверена, что могу подвести клинику, оставив это место, – она слегка улыбнулась, будто смущённо. – К тому же, я только нашла работу, сэр, и…

– Я утрою оплату вашего труда, – не меняя выражения лица, но понизив голос, сказал Годфри. Хлоя изобразила изумление. – У вас будет личная комната, питание, страховка, охрана… Любая необходимая помощь в любое время суток. Мы примем вас, как члена семьи, доктор, – он чуть сжал её запястье, поднял его и прикоснулся губами. Харрис едва не передёрнуло – губы были влажными и холодными, как нос собаки. Но от собаки обычно исходят флюиды радости и дружелюбия, а этого человека почти видимой аурой окружало чувство опасности. – Вы ни в чём не будете нуждаться. И если у вас есть семья, – тут он сделал паузу, демонстрируя, что совершенно данного факта не одобрит, но попытается смириться, – мы позаботимся и о них, если им потребуется помощь, – Эосфор-старший опустил взгляд, разглядывая, будто сканируя руки Хлои.

– Я не замужем, – тут же подтвердила его наблюдения Харрис. – Но родственники у меня есть.

– Близкие?

– Я согласна на ваши условия, – чуть ли не перебивая его, сказала девушка. Годфри умолк, не настаивая на ответе. Обернулся к дочери, коротко кивнул ей, указывая на дверь, и та вышла, не задавая никаких вопросов. Потом он снова повернулся к Хлое и изобразил улыбку.

– Отлично, доктор. Мы очень вам благодарны.

– Вы хотите уехать прямо сейчас? – прищурилась Харрис.

– Как можно скорее, – продолжая кривить губы в довольно мерзкой улыбке, сказал Годфри. Хлоя приподняла брови.

– Я думала, мы поедем вместе. Я должна следить за состоянием вашего сына.

– Разумеется, доктор.

– Но мне нужно собрать вещи и предупредить семью…

– Не переживайте. Аманда подберёт вам всё необходимое на первое время, а позже, когда всё утрясётся, кто-нибудь из моих детей отвезёт вас домой и поможет перевезти всё, что вам нужно. А ваша семья…

– Я позвоню им, – сориентировалась Харрис.

– Вот и славно. Аманда позовёт вас, когда всё будет готово. Прошу, подготовьте Лукаса к поездке, – он направился к двери, собираясь уходить. Харрис бесшумно вздохнула, позволяя, наконец, дрожи пройти по телу. Потом, собравшись с силами, вновь окликнула Эосфора:

– Сэр, – мужчина обернулся, – вы должны понимать, что вашему сыну требуются лекарства, которые невозможно приобрести даже по рецепту в обычных аптеках.

– Мы видели список, – точно, они ведь копались в его медкарте, – Аманда с этим разберётся. Всё будет в порядке, доктор, обещаю. И даже законно, – он хохотнул, обозначая таким образом шутку. Хлоя тоже рассмеялась, делая вид, что полностью ему доверяет. Честно говоря, она сильно сомневалась, что они смогут сделать нечто подобное законным путём так скоро, как это требуется.

Впрочем, большие деньги обычно неплохо ускоряли процесс получения необходимого.

Но это её уже не должно было волновать. Когда Эосфор ушёл, Харрис выглянула в коридор, проверяя, не стоит ли кто за дверью, а потом прикрыла её и вернулась к Лукасу. Сердце бешено колотилось, ей не верилось, что всё получилось – она даже забыла на минуту о том, на что подписалась. Это наверняка будет опасно, и теперь придётся контролировать себя и свои слова почти круглосуточно, ведь за ними, скорее всего, будут присматривать – но это казалось не таким важным. Хлоя давно не чувствовала этого прилива адреналина и радости – с тех пор, как вернулась домой, если подумать. Она любила службу, любила трудности – и счастье от того, что у неё получалось помочь людям. Там было намного проще, чем здесь – сейчас она впуталась в опасную политическую паутину, и могла там застрять навечно. Или вообще – погибнуть, если её план раскроют.

Впрочем, у неё сейчас не было никакого конкретного плана. По крайней мере, пока что. Она просто собиралась помочь Лукасу. Потихоньку вернуть уже его не просто домой, а в реальный мир. Может быть, убедить его отца, что Эосфор-младший больше не представляет опасности. Хлоя не была «таким» врачом, но всё равно заметила, что мужчина был нездоров. Может быть, после его смерти что-то наладится в жизни у Лукаса?

А может, случится чудо, и ей удастся уговорить своего подопечного временно оставить борьбу с отцом и подыграть ей. Если бы он притворился, что считает свои прежние идеи бредом, и Годфри поверил ему – что же, может, им бы повезло вернуть нормальную жизнь даже раньше, чем оба могли того ожидать. Лукас мог бы получить обратно свой клуб и помалкивать. Конечно, это было против его убеждений, но ради спасения собственной жизни…

Хлоя была бы рада увидеть его прежним – счастливым, выступающим перед посетителями «Хэритэйджа».

– Доктор, – услышала девушка его голос. Вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей, и посмотрела на Эосфора. Он чуть дрожал, продолжая обнимать гитару. – Доктор, что вы наделали?.. – речь сорвалась на шёпот, голос прервался. Харрис вспомнила – сейчас ей нельзя поддаваться собственным чувствам. Он только что столкнулся со своим главным страхом, со своими мучителями, и она, Хлоя, уговорила его снова стать надзирателем. Ей срочно нужно было успокоить Лукаса, пока у него не случился нервный срыв, или того хуже – не началась истерика. Он был близок к чему-то подобному, так что девушка, быстро переключившись, присела рядом с ним. Коснулась здорового плеча одной рукой, и другой – подбородка, мягко заставляя смотреть на неё.

– Всё в порядке, – твёрдо сказала Харрис. – Всё будет хорошо.

– Нет… почему вы… – у него дрожали губы, но глаза были сухими. – Вы ведь… вы понимаете, куда попадёте?.. Он раздавит вас, если поймёт… Он вас уничтожит… Вы понимаете, что он может вынудить меня убить вас?.. – дрожь нарастала во всём теле. – Вы понимаете, что я не смогу отказаться?.. Он… – Эосфор зажмурился. – Он убьёт нас обоих, рано или поздно…

– Этого не будет, – успокоила его Хлоя. – Послушай меня, Самаэль. Я сделала то, что считаю необходимым. Я не могла позволить ему запереть тебя в какой-то другой клинике. Да, дома ты будешь, возможно, ещё в большей опасности, чем обычно, но всё-таки, ты будешь дома. Тебе страшно, и это нормально. Но мы справимся.

– Вы… Вы даже не представляете…

– Я осознаю все последствия. Но не имею права бросить тебя. Тебе нужна помощь, и никто, кроме меня, не сможет её оказать. Просто доверься мне, ладно? У меня… есть план, – чуть соврала девушка. – Всегда есть.

– Почему вы думаете, что это хороший план? – нервно выдыхая, спросил Лукас. Харрис усмехнулась.

– До сегодняшнего дня он меня не подводил, – ответила она. Эосфор опустил веки, когда Хлоя осторожно забрала у него из рук укулеле, чтобы положить её в чехол. И так остался сидеть до тех пор, пока дверь не открылась вновь, на этот раз – впуская пару санитаров и его сестру.

Пришлось подчиниться и сползти с кровати, которую сейчас совершенно не хотелось покидать. Даже удивительно, но теперь палата казалась самым безопасным местом, его личным уголком, пусть в него и вторгался персонал больницы минимум раза четыре в день. Лукаса страшила мысль вернуться домой – но он взял себя в руки, решив довериться Харрис. Они были знакомы двое суток, но она ещё ни разу не навредила ему, лишь старалась сделать как лучше. Отводила от него чужие удары своей тонкой рукой. Может быть, и сейчас у неё получится что-то изменить.

И если от него что-то потребуется – он постарается сделать всё, чтобы помочь доктору.

* * *

Хлою изумила скорость, с которой поменялась её жизнь. Ещё утром она покинула дом, размышляя, стоит ли после работы зайти купить спагетти, или же лучше заказать что-нибудь, и не заморачиваться с готовкой. А теперь, всего лишь десять часов спустя, она находилась где-то далеко за городом, в шикарном огромном особняке. И разглядывала свою новую комнату – та находилась рядом с комнатой Лукаса, которого Харрис ещё не видела. Её подопечного, когда они приехали, куда-то увела его сестра – та самая, что приезжала с отцом в больницу. Хлоя попыталась узнать, где он, но ей не позволили – улыбчивый парень, видимо, тоже один из сыновей Годфри, немедленно взял её под руку и тоже куда-то повёл.

– Где Лукас? – всё же спросила она, когда её спутник жестом фокусника открыл дверь в её новую комнату. Парень ещё шире улыбнулся, чуть пожимая плечами:

– Аманда о нём позаботится, доктор Харрис. Не переживайте.

– Я должна видеть его реакцию на смену обстановки, – как можно серьёзнее сказала Хлоя. Это в какой-то мере было правдой – ей нужно было знать, что Лукас в порядке. От этой Аманды у неё шли мурашки по коже – мало ли, что она могла сделать с братом. Он испугался сестры даже больше, чем отца. Харрис только-только удалось успокоить его и пообещать, что всё будет в порядке – и что, если прямо сейчас его запугивают, или издеваются? Он был таким тихим всю дорогу до дома – а путь был неблизким. Когда издалека стало видно огромные кованые ворота, Эосфор слегка побледнел и чуть разомкнул губы, будто хотел что-то сказать, или чему-то удивился. Вероятно, на него снова нахлынули воспоминания, и помимо хороших, всплыли и плохие. Когда он взглядом наткнулся на сестру, что была за рулём, то быстро опустил взгляд – и, как показалось Хлое, по его телу прошла лёгкая дрожь. Хорошие воспоминания не пересилили события последних полутора лет, и Харрис могла бы поклясться – в этом была львиная доля вины Аманды.

– О, не волнуйтесь, – отвлекая от мыслей, ответил сопровождающий Хлою парень. – Вы скоро встретитесь на праздничном ужине.

– Праздничном?..

– Да, конечно, ведь наш любимый брат вернулся домой, – он немного приторно улыбнулся. Хлое почему-то показалось, что он не притворяется – по крайней мере, не во всём. Может, и правда любил брата – и может, был не таким уж и гадом, если подумать. Просто боялся отца и выполнял все его приказы.

– Боюсь, я неподобающе одета для праздничного ужина, – попыталась отшутиться Хлоя. Парень покачал головой:

– Ну что вы! – улыбка стала слегка заискивающей, Харрис почувствовала – он явно не был любимчиком в семье, если таковые у Годфри вообще имелись. Видимо, он постоянно искал одобрения и пытался угодить старшим, и это состояние перешло и на отношения с другими людьми. – Если пожелаете, можете примерить вот это, – парень указал на бумажный свёрток, что лежал на кровати, – но уверяю вас, что вы прекрасно выглядите.

– О, спасибо, – Хлоя притворилась смущённой – ей нужно было угодить этому парню, чтобы втереться в доверие. Лучшего способа, кроме как оценить его старания, она пока что не видела. – Спасибо, эм…

– Зак, – немедленно представился он, протягивая ей руку. – Захария.

– Библейское имя, – заметила Хлоя, пожимая её в ответ. Зак замялся, будто сомневаясь, должен ли поцеловать её, или рукопожатия достаточно. – Очень красивое, – подбодрила его Харрис, опуская руку.

– Спасибо, доктор, – парень чуть зарделся. – В общем… я приду за вами через полчаса, провожу в столовую. Вы пока освойтесь, – он шагнул назад, не отрывая от Хлои взгляда, а потом, видимо, подумав, что это довольно странно, быстро опустил глаза, отвернулся и вышел, только пообещав постучаться, когда придёт.

Хлоя решила потратить выделенное ей время с умом. Она разобрала немногочисленные вещи, которые успела прихватить с работы в сумке: минимум косметики, зеркальце, которое теперь вряд ли могло пригодиться, несколько упаковок с лекарствами – на всякий случай, и прочие мелочи. Обошла комнату в поисках розетки, поблагодарила саму себя за новоприобретённую привычку везде таскать за собой зарядку для телефона. Осмотрела полупустые шкафы, что будто бы прикрывали кровать и рабочий стол от глаз вошедших – это ей понравилось, места было даже больше, чем было нужно.

Неловко было от того, что почти все вещи, что имелись в ящиках – пижама, пара футболок, бельё, – подходили ей по размеру. От этого становилось не по себе, хоть Хлоя и понимала, что ей могли предложить одежду одной из сестёр Лукаса. Но эти вещи казались почти новыми, будто купленными именно для неё, как если бы их здесь ждали. Странным было и то, что они не останавливались хоть у какого-нибудь магазина по пути сюда – впрочем, ей было нужно не так уж и много. Скорее всего, лишняя чашка и новая зубная щётка в этом доме всегда были, так что удивляться было нечему. О решении нанять доктора Годфри наверняка сообщил кому-нибудь по телефону. Отцом он был многодетным, так что наверняка догадка о гардеробе какой-то девушки, что живёт или жила здесь, была верна.

Немного успокоив себя этими мыслями, на новое рабочее место Хлоя отправила все документы, которые прихватила с собой из больницы – всё, что удалось найти по истории болезни Лукаса. Бумаг было немало, их отдельной стопкой вынесла к машине Аманда, и потом Харрис как-то упустила их из вида, сосредоточенная на контроле состояния своего подопечного, который – ростом метр девяносто, если не больше, – даже в машине пытался занять как можно меньше места, чтобы никого не задеть. Ничего, эту его привычку Хлоя заметила ещё во время первой их встречи – типичное поведение для человека, который боялся всего, что его окружает. Это она сможет исправить – главное суметь вычитать между строк как можно больше информации о том, что пришлось пережить Лукасу за год в психбольнице. Может, он и сам расскажет ей что-нибудь, если они найдут укромное место для настоящих бесед.

Выделенные ей полчаса подходили к концу. Хлоя всё-таки рискнула притронуться к свёртку, о котором ей сказал Захария, и проверить, что в нём. Это было яркое красное платье – Харрис замялась, не зная, стоит ли его надевать. Несмотря на цвет, платье было довольно приличным, а её уютный слегка растянутый свитер и джинсы действительно вряд ли внушали какое-то уважение. Так что девушка, решившись, всё-таки примерила подарок.

Платье подошло идеально. Хлоя даже распустила волосы и причесалась, разглядывая себя в зеркале. Вышло неплохо. Потом она взяла в руки телефон, что потихоньку накапливал заряд, тихо лёжа на тумбочке у изголовья кровати, и настрочила матери сообщение. Сказала, что её пригласили на работу за городом – технически, это была правда. Девушка подумала было попросить привезти вещи, но потом решила, что это не лучшая идея. Уж лучше она позже действительно пустит к себе домой Аманду, чем подвергнет мать такой опасности – Годфри явно не стоило встречаться с ней. Конечно, он знал об её существовании, но чем дальше Харрис будет держать своих близких от этого семейства, тем ей будет спокойнее.

Вдруг что-то привлекло её внимание. Девушка вздрогнула, отрывая взгляд от телефона, даже не понимая, сначала, что случилось. Мелькнула мысль, что ей стоит слегка успокоиться, чтобы такие сбои в матрице больше не повторялись, но движение вновь повторилось – и теперь уже Хлоя была уверена, что ей не показалось.

Дверь в её комнату была чуть приоткрыта. Харрис отложила телефон и расчёску, которую забыла убрать. Выждала секунду, а потом позвала:

– Эй, кто здесь? Захария, это ты?

В коридоре снова кто-то пошевелился. Хлоя уже хотела подойти и выглянуть, но тут дверь ещё чуть приоткрылась, и на пороге оказалась худенькая девочка с большими глазами.

– Привет, – поздоровалась она. Тихо, едва слышно, будто боялась говорить громче, но любопытство пересилило. – Я Ребекка.

– Привет, – для пущей доброжелательности Харрис улыбнулась, хоть и не была уверена, что девочка оказалась здесь случайно, а не провалила задание Годфри по слежке за ней. – Я Хлоя. Заходи, – она чуть отступила назад, жестом приглашая сестрёнку Лукаса войти. Она помолчала, постояла у двери, а потом всё-таки вошла и прикрыла её за собой. – Что-то случилось? – спросила Харрис. – Кто-то попросил меня позвать? – девочка помотала головой. От сердца у девушки немного отлегло.

– Ты очень красивая в этом платье, – будто собравшись с силами, сказала Ребекка. – И не в платье… – спустя пару секунд она указала пальчиком на свитер и джинсы, – тоже была красивая, – девочка снова замолчала, чуть опустила голову, до жути напоминая этим движением своего брата.

– Ты тоже, – продолжая улыбаться, кивнула Хлоя. – У тебя тоже красивое платье. И тебе очень идут твои бантики, – Харрис сказала всего пару слов, но уже почувствовала их результат – Ребекка неуверенно взглянула на неё и смущённо улыбнулась. Еле заметно, но всё-таки.

– А ты будешь… лечить Лукаса, да? – осторожно спросила девочка. Хлоя качнула головой.

– Я постараюсь ему помочь, – сформулировала она. – У каждого из нас бывают времена, когда нужна помощь. В этом нет ничего плохого.

– Я знаю, куда он уезжал, – улыбка Ребекки погасла, она враз стала очень печальной.

Сердце у Харрис снова кольнуло – она поняла, почему девочка к ней зашла. Для её восьми или девяти лет те полтора года, что Лукас провёл в психбольнице, были огромным сроком. Возможно, она думала, что брат её не помнит; или же хотела выяснить, насколько он болен, смогут ли они общаться. И наконец, её интересовала, скорее всего, сама Хлоя – то, какие отношения у них могли сложиться в будущем. Ребекка не была похожа на самого счастливого в мире ребёнка, вероятно, её в этом доме тоже успели запугать – может, она хотела найти защитника в лице нового человека.

Она почти сразу подтвердила мысли Харрис, задав вопрос:

– А он… сильно болеет?

Хлоя постаралась удержать дружелюбную улыбку на лице. Она понятия не имела, что именно сказать Ребекке: если её вдруг подослал Годфри, сказать правду, чтобы обнадёжить милое маленькое существо, будет довольно глупо. Если же она пришла сама – не дать девочке совсем никакой надежды будет уже жестоко.

– Ему было очень тяжело в последнее время, – уклончиво ответила Харрис. – Но я верю, что смогу помочь ему справиться со всеми сложностями… лечения, – по лицу Ребекки было сложно понять, о чём она думает, но девочка кивнула, показывая, что приняла такой ответ.

– У него должен быть распорядок дня? – вдруг спросила она. Хлоя чуть приподняла брови. Ребекка пояснила: – Просто… наверное, вам нужно ложиться спать раньше, чем всем нам, да? И нельзя сразу много кушать или пить, – девочка умолкла. Хлоя, честно говоря, не понимала, что она имеет в виду – чувствовала какую-то недосказанность, но всё равно никак не могла уловить суть. – Просто я не хочу, чтобы Лукасу потом было плохо, – Ребекка опустила голову, будто сдалась, бросила попытки объяснить что-то, о чём думала на самом деле.

– Я буду следить за его питанием и режимом сна, – пообещала девушка. – Обещаю, что вы скоро сможете поговорить. Сразу же, как только он отдохнёт и придёт в себя после переезда, – Харрис замолчала, увидев, как у девочки дрожат губы, будто она готова заплакать или закричать. Но тут раздался звук шагов, и ещё спустя несколько секунд – стук в дверь. Хлоя глубоко вздохнула, на мгновение прикрывая глаза и выдерживая паузу – она была нужна. Очень нескоро ей удастся ещё так же расслабиться, потому что сейчас нужно быть начеку. Весь вечер следить не только за собой, но и за Лукасом, который мог пострадать от пресловутого переезда больше, чем она могла представить.

Прежде, чем она ответила, дверь комнаты чуть приоткрылась. На пороге ждал Зак. Харрис поняла, что не прогадала, надев то, что ей принесли – парень тоже приоделся, сменив футболку на рубашку и жилет.

– Выглядите чудесно, доктор, – сказал он, едва её увидев. Хлоя вежливо улыбнулась, одарила его ответным комплиментом. Взгляд Зака скользнул правее, и парень чуть нахмурился, увидев Ребекку.

– А ты что тут делаешь? – чуть напряжённо улыбаясь, спросил он. Харрис уже сделал вдох, чтобы прикрыть девочку, как-то объяснить её присутствие в своей комнате – но не успела. В коридоре снова послышались шаги – и в поле зрения почти сразу возникла девочка постарше, почти девушка.

– А я везде тебя ищу, – глядя мимо Хлои и Зака, громко сказала она. Харрис проследила за её взглядом и поняла, к кому были обращены эти слова – Ребекка, явно испугавшаяся, когда её застукал Захария, быстро проскочила между ним и Хлоей. Старшая девочка протянула ей руку, и крепко сжала маленькую ладошку, протянутую сестрёнкой в ответ. Только потом подняла взгляд на Харрис, чуть прищурилась, оглядывая её с ног до головы. – Здравствуйте, доктор. Отпадный наряд, – Ребекка что-то хотела сказать, но сестра ей не позволила, крепко сжав руку – это Хлоя заметила, их выдали нервные движения. Похоже, этого Зака в доме побаивались, несмотря на его статус прислуги для отца. И тем не менее, девочка постарше пришла на помощь младшей сестре, почти выдернув её из рук у брата.

– Спасибо, – Харрис решила не портить девочкам вечер и вежливо улыбнулась, сглаживая момент. Старшая кивнула, тоже улыбнулась и зашагала по коридору, утягивая за собой Ребекку и оставляя Зака с Хлоей наедине.

Захария с заметным недовольством проводил взглядом сестёр. Потом, одёрнув самого себя, быстро посмотрел на Харрис и мгновенно преобразился, вспомнив, видимо, о своей приторной маске гостеприимства.

– Прошу прощения за наше юное поколение. Вы готовы, доктор? – Хлоя чуть качнула головой, продолжая улыбаться:

– Всё в порядке. В конце концов мы всё равно должны были познакомиться, – она позволила Заку взять себя под руку. – Ребекка – очень милая девочка. Не беспокойся, я была рада с ней поговорить, – на всякий случай прибавила Харрис.

Захария молча проводил её вниз.

Когда они приближались к просторной столовой, мимо них с Заком пробежали какие-то парни – девушка едва успела заметить на них фартуки. Похоже, слишком много прислуги Годфри не держал, и у этих ребят было несколько обязанностей помимо непосредственно готовки – в руках у одного из них блеснули столовые приборы, значит, они ещё и готовили на стол. Впрочем, молодым ребятам вряд ли это было в тягость, а платил хозяин дома немало, так что удивляться тут было особо нечему.

Они вошли в большой зал. Там уже собралась почти вся семья. Харрис немного переживала по поводу встречи с Карен, из-за которой план мог бы пойти наперекосяк, но её не было. Видимо, муж собирался где-то виновницу спрятать – либо полиция всё-таки успела её задержать. Ничего, к тому времени, как Карен вернётся, Хлоя уже успеет создать тот образ, который собирается использовать в этом доме. Если она вообще вернётся – вдруг Годфри поступил с женой так же, как и с сыном? Просто избавился, засунув куда подальше, чтобы никто даже не вспомнил о ней? Или решил не отмазывать в полиции, просто бросив на произвол судьбы?

Эосфор-старший, сидящий во главе длинного стола, приветливо улыбнулся. От этой улыбки, вкупе с её собственными мыслями, у Харрис пробежал по коже холодок. Она заставила себя улыбнуться в ответ, окинуть помещение восхищённым взглядом – ей было нужно, чтобы Годфри поверил в то, что она полностью купилась на внешнюю красоту его жизни.

Лукаса она заметила не сразу – даже странно, потому что Эосфор, будто в качестве издёвки, усадил сына рядом с собой. Его, похоже, заставили принять душ – по крайней мере, вымыть голову. Волосы были чуть влажными, кто-то даже его причесал. А ещё Лукасу его одежда была заметно велика – он действительно сильно похудел в больнице. У девушки болезненно сжалось сердце, когда она увидела, как Лукас прячет явно дрожащие руки под столом и опускает взгляд в тарелку, избегая смотреть на кого-то из семьи. Но, по крайней мере, не было похоже, чтобы его обижали. По крайней мере, ничего такого, чего он не выносил бы каждый день в психушке.

– Добрый вечер, – как можно бодрее и убедительнее поздоровалась Харрис со всеми присутствующими. Заметила девочек, которые сидели рядом где-то у края стола. Услышав знакомый голос, Эосфор-младший вздрогнул, поднял глаза и посмотрел на неё. Хлоя задержала взгляд на его лице – он и правда пока держался. Хорошо.

Зак подвёл Хлою прямо к Лукасу. Девушка быстро сглотнула, увидев рядом с ним свободное место – ей «выпала честь» сидеть возле Годфри, и это не утешало. Она даже не могла спросить у своего подопечного, как он себя чувствует. Его брат отодвинул стул, приглашая гостью сесть, и Харрис, одарив его ещё одной благодарной улыбкой, села.

Вечер начался.

Первым делом Хлоя отметила, что у Лукаса и правда было бесчисленное количество братьев и сестёр. Уже было ясно, что всех их родить одна Карен точно не могла – значит, у Годфри было несколько жён. Может даже одновременно. Или, что тоже вероятно, некоторые дети были усыновлены – например, Аманда, старшая из всех. Она, как оказалось, была не такой уж юной – ей, если верить словам Годфри, было тридцать шесть лет. Может, он её и удочерил – впрочем, связи с разными женщинами казались более правдоподобной теорией. Это могли быть выгодные связи, похлеще, чем у королевских династий. А может, целью Эосфора было создание собственной империи, и он целенаправленно занимался увеличением численности своего потомства.

Годфри выделил почти час на то, чтобы Хлоя со всеми познакомилась. Кукольно-радостная компания лишь посмеивалась, когда Харрис старалась запомнить имена новых знакомых. Её сразу успокоили, пообещав, что никто не станет обижаться, если она что-то забудет, и это девушку слегка утешило. Хлое нужно было быть милой со всеми этими людьми, и похоже, такой шанс эта семья собиралась ей предоставить.

Девочку постарше, ту, что забрала Ребекку, как выяснилось, звали Джорджина. Ей было шестнадцать лет, самой же Ребекке – девять, как Харрис и предполагала. Впрочем, на младших детях, коих она насчитала четверо, Годфри особо внимания не задерживал. Он стремился похвалиться достижениями старших своих отпрысков – к примеру, яркой Моникой, которая определённо могла бы преуспевать со своей внешностью в модельной карьере. И пусть Хлоя особо миром моды не интересовалась, но лицо этой сестры Лукаса показалось ей знакомым – вполне возможно, она мелькала на обложках журналов. Эта девушка ей не понравилась – она была ещё более приторно-заботливой, чем уже знакомый Зак. Когда Харрис впервые заговорила с ним, у неё возникла мысль, что он может иметь хоть какие-то тёплые чувства к своему брату – Монике же Хлоя не верила вовсе.

В серую массу сливались одинаково-выглаженные «успешные бизнесмены». Таких у Годфри было всего трое, два парня, которых выдавали их костюмы, и девушка с туго стянутым безупречным хвостиком волос, без конца что-то печатающая в телефоне, даже когда отец представлял её Харрис. Их Хлоя сразу отнесла в группу более-менее безопасных личностей – им явно было не до того, чтобы следить за ней и свихнувшимся братом. Они делали деньги, без конца работали, возможно, могли даже уехать на несколько дней. Когда же они были дома, то вряд ли желали тратить драгоценные редкие минуты отдыха на слежку для отца – к тому же, этим явно было, кому заняться. Видимо, Годфри и не собирался их излишне нагружать – у этих ребят была своя функция.

Наибольшую опасность, по мнению Хлои, представляла Аманда. Скорее всего, она была не одна, у неё были ещё и другие помощники – к примеру, тот же Зак. Вполне возможно, что вон тот дуболом по имени Макс, которому Годфри побоялся дать больше двух слов, тоже находился в «группе» у старшей сестры.

Впрочем, разделять всех этих людей по группам было ещё рано. Почти видимые вопросительные знаки висели над головами у младших детей и над некоторыми другими – было сложно определить по паре реплик, кто как к кому относится. Слегка разобравшись с главными действующими лицами – теми, кто был уже знаком, или проявлял неподдельный интерес, Харрис решила немного расслабиться. Запоминать всех сразу не имело никакого смысла, её задача сейчас была не в этом, главное – самочувствие Лукаса, ради которого она вообще оказалась здесь. Возможно, ей даже не придётся общаться с доброй половиной всех присутствующих – ведь её наняли не только как доктора, но, по сути, и как сиделку. Они будут проводить вместе почти весь день, а остальное время будет считаться её личным, свободным, так что…

Тем не менее, несколько раз за столом всё-таки прозвучали слащавые слова об обретении новой семьи. После окончания знакомства даже начались тосты. Хлоя старалась отказаться от вина, но её практически заставили выпить – видимо, это должно было послужить очередной проверкой. Тем не менее, Харрис виртуозно растянула пару бокалов почти на весь вечер, умудрившись совершенно не опьянеть.

Глядя на этот милый и уютный семейный праздник и припоминая свою мысленную сортировку детей Годфри по группам, Хлоя поймала себя на мысли, что не поверила бы сейчас словам Эммы. Вот честно – прямо сейчас она бы ни за что не подумала, что эти люди, вроде бы, так искренне радующиеся возвращению брата домой, могут быть выдрессированными покорными слугами собственного отца. Может, она уловила бы что-то странное во взглядах, или в беспрекословном повиновении каждому слову главы семейства – но эти люди так ловко скрывали свою внутреннюю «кухню», что, может, девушка списала бы это на разыгравшееся воображение.

Но она была в курсе происходящего, и потому старалась помнить о том, что зрение её определённо подводит. Нужно было довериться чувствам. Может быть, Лукас, как жертва несправедливого заключения, слегка преувеличивал злодеяния отца – но этот мужчина явно не был таким добрым, каким хотел ей казаться. Так что нужно держать себя в руках.

Начались весёлые истории и обычные застольные разговоры. Вечер близился к завершению. Хлоя всё чаще поглядывала на Лукаса – сначала она опасалась, что он не выдержит, или что на него плохо подействуют напитки. Но Эосфор держался на удивление хорошо. И вина ему, разумеется, не давали – только какой-то фруктовый сок. Предусмотрительно. Похоже, кстати, абсолютно безопасно – слова Ребекки о соблюдении больничного режима питания наверняка подразумевали алкоголь, который могли им подсунуть.

Лукас же был рад уже этому. Он отвык от нормальной еды, и всё великолепие, что в этом доме считалось нормальным ужином, казалось ему чем-то невозможным. Стол не был заставлен с шикарным бессмысленным излишком, но всё же – больше двух блюд разом Эосфор не видел уже целый год. Пару раз он даже ущипнул себя за руку – нет, всё было правдой. Он и правда забыл о том, что подобное возможно? Похоже, так и было, раз уж даже его любимый кислый яблочно-лимонный сок казался ему слегка горьковатым. Когда-то он ему нравился, похоже, кто-то в семье даже помнил об этом, раз уж кувшин стоял совсем рядом – для него одного.

От слегка отстранённого созерцания своего семейства и размышления о соке его отвлекла Хлоя. Она легонько толкнула Лукаса ногой под столом, заставляя посмотреть на себя. Одним взглядом спросила, как он себя чувствует – Эосфор казался слегка бледноватым. Но, вероятно, так и должно было быть – в конце концов, он столько времени не видел солнца, и вдруг оказался на фоне своих загорелых родственников. Разумеется, он и должен был казаться бледным и болезненным.

– Доктор Харрис, – вдруг обратился к ней Годфри. Хлоя вздрогнула, поднимая взгляд на своего нового, можно сказать, босса. Мужчина снисходительно усмехнулся, поглаживая седоватые ухоженные усы. – О, не пугайтесь, прошу, – по столу пронеслась волна смеха. Девушка тоже заулыбалась, стараясь упростить ситуацию. – Доктор Харрис, – снова повторил Годфри, и Хлоя поняла, что он не обращался к ней, а просто начинал что-то рассказывать, – использует необычный вид терапии. Это верно, доктор?

– Сэр, в нашем деле сложно найти что-то обычное, – отшутилась она, делая вид, что отпивает из бокала. Снова смех. – Вам стоит пояснить, что вы имеете в виду, – улыбаясь, Харрис посмотрела ему прямо в глаза. Эосфор это оценил – похоже, он до сих пор проверял её.

– Верно. Я говорю о музыке, – он постукивал пальцами по столу, будто бы стараясь отвлечь или запутать собеседника. Но Хлоя знала об этом приёме, так что сразу поняла, в чём фишка, и сконцентрировала взгляд между бровей Годфри, создавая иллюзию прямого и честного взгляда в глаза. – Когда я пришёл, у Лукаса в руках была укулеле. Это вы её принесли? – старшие братья переглянулись, усмехаясь. Харрис, чувствующая себя человеком-сканером, считывающим эмоции всех присутствующих, кивнула.

– Да, это я её принесла. Нам нужен был толчок для того, чтобы он смог пойти мне навстречу в начале терапии.

– И это помогло? – поинтересовался Эосфор-старший.

– Разумеется, сэр. Ваш сын очень музыкальный человек, язык нот даётся ему проще, чем язык собственных чувств, – ей было неприятно обсуждать Лукаса так, будто он не сидел рядом с ней и вообще отсутствовал в комнате, но деваться было некуда. Желая вовлечь его в разговор, девушка коснулась его локтя, привлекая к нему внимание. – Я считаю, что музыка – необходимая часть лечения, – её взгляд скользнул за плечо мужчине, и снова что-то кольнуло сердце. Хлоя увидела рояль – наверное, за ним Эосфор проводил немало времени, когда жил в этом доме. Годфри помолчал, размышляя над её словами.

– Сынок, – заговорил он. Лукас вздрогнул, поднимая на него глаза. Девушка почувствовала, как он затаил дыхание, будто ожидая удара. – Может быть, ты подтвердишь слова доктора? – вкрадчиво спросил мужчина. Харрис чуть закусила губу, глядя на своего подопечного.

– Что? – вместо него переспросила она, делая вид, что не понимает, о чём речь.

– Сыграй нам, – Годфри отодвинулся так, чтобы Лукас, смотрящий на него, увидел рояль. – Помню, ты любил делать это раньше.

Эосфор-младший окаменел. Он пока молчал, но Хлоя понимала, что ему хотелось сейчас накричать на отца, может быть, вырваться отсюда, убежать – единственное, что его держало, это обещание, данное ей. Это было жестокой издёвкой – но, лишившийся воли, Лукас должен был бы подчиниться.

Харрис незаметно коснулась его руки под столом и крепко её сжала. Не запястье, не локоть – нашла ладонь и стиснула её, поддерживая. Может, уже не как врач – просто как человек, сочувствующий другому. Лукас едва слышно вздохнул.

– Я давно не играл… папа, – выдавил он из себя. Годфри хищно оскалился.

– Ничего, мы всё понимаем. Никто не станет над тобой смеяться, сынок, если ты где-то допустишь ошибку, – это тоже явно было каким-то болезненным напоминанием, явно не имеющим отношения к музыке. Лукас чуть задрожал, с трудом справляясь с чувствами. Хлоя чуть придвинулась к нему, приходя на выручку, немного загораживая его собой от Годфри:

– Я могла бы помочь, – вызвалась она. Смущённо улыбнулась, поправляя свободной рукой волосы, отвлекая этим движением от другой руки, которую Эосфор сжал в ответ. – Я занималась пару лет, в юности, – пояснила она, когда на неё перевели удивлённые взгляды. – Не думаю, что кто-то сыграет хуже меня, – Харрис заулыбалась, слегка демонстративно, будто бы покровительственно погладила Лукаса по плечу. Эосфор-старший смягчился, поверив в эту уловку.

– О, конечно, доктор. Помогите, – разрешил он. Хлоя взглянула на Лукаса – он казался подавленным и напуганным, но покорно встал из-за стола, пусть и после небольшой паузы.

Они вместе подошли к инструменту. Когда на Эосфора упал свет лампы, девушка чуть нахмурилась – нет, он и правда был слишком бледным. Похоже, ему было нехорошо – он едва держался, и испытывать его сейчас подобным образом было бы жестоко, но она не могла ничего изменить. Им нужно было доказать Годфри всё, что было сказано в течение этого дня.

Хлоя села за рояль. Лукас пристроился рядом – она слегка отодвинулась, позволяя ему почувствовать инструмент, вернуться к нему физически, а не только ментально. После короткой паузы девушка чуть обернулась к присутствующим, слегка виновато улыбаясь, будто извиняясь за то, что сейчас прозвучит. Кто-то поднял вверх бокал, поддерживая её. Где-то раздался тихий вздох – Харрис показалось, что она узнала голос Ребекки.

Не обращая на это внимания, она взяла себя в руки и повернулась обратно. Прикоснулась к клавишам рояля. Только одной рукой – краем глаза заметила, как Лукас удивлённо на неё смотрит, и впервые за вечер искренне и хитро улыбнулась.

Девять нот. Она помнила, честно говоря, только эту мелодию и пару её вариаций. Старая-старая популярная песня, которую знал каждый ребёнок[2].

Одинокие звуки пронеслись по большой столовой. Лукас всё сидел, не двигаясь – Хлоя, не останавливаясь, продолжала. Не сбавляла скорости, хоть сердце замирало – что, если он не сможет взять себя в руки? Если её методы терапии осмеют, подвергнут сомнению – страшило не это, а то, что из-за этого её могли выгнать и лишить возможности помочь Лукасу.

Она уже едва держалась, когда почувствовала рядом с собой движение. Доверилась, и не зря – Эосфор не подвёл. Собравшись с духом, он тоже опустил руки на клавиши – и то, что она пыталась изобразить из «палочек и точек», неожиданно превратилось в объёмную фигуру. В настоящую музыку. Было даже странно осознавать, что наивные попытки Хлои что-то играть приводят к такому результату.

Она повторяла мелодию снова и снова, изменяя несколько нот по памяти. Медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания, девушка подняла взгляд на Лукаса – он был сосредоточен, напряжён. Это напряжение не покидало его тело, он даже чуть склонился над инструментом, будто опираясь на него. Хлое это не нравилось, Эосфору явно было плохо – и похоже, не только морально.

Наблюдая за ним, девушка не заметила, как Аманда, старшая сестра Лукаса, склонилась к отцу и что-то прошептала ему на ухо. И уж тем более не увидела, как Годфри усмехнулся, реагируя на её слова. Не увидела, как Ребекка, кусая губы, крепко сжала под столом руку своей старшей сестры – совсем как они с Лукасом всего лишь пару минут назад.

Наконец, мелодия кончилась. Лукас в конце немного нервно ударил по клавишам, слегка смазав звук. Раздались аплодисменты – может, это и не было очередной издёвкой, но Хлою это задело. И Эосфора наверняка тоже задело бы – но он уже едва мог реагировать на подобные раздражители. Надеясь, что он на самом деле всего лишь устал после сегодняшних событий, Харрис быстро обернулась к его семье и улыбнулась. Встретилась взглядом с Годфри, но не задержалась на нём, оглядывая всех остальных. Лукас попытался выпрямиться, но силы его постепенно оставляли, он невольно опёрся на её плечо.

– Доктор, – услышала она еле различимый шёпот у самого уха, – пожалуйста…

Очень кстати большие часы, висящие над камином, пробили десять вечера. Эта пытка продолжалась уже почти два часа – тут даже у здорового человека сдали бы нервы. Хлоя вскинула на часы удивлённый взгляд и потом печально вздохнула.

– Вот это да! – выдала она. Поняла, что слегка переигрывает, и качнула головой, будто бы стирая эту фразу. – Сэр, простите, думаю, мне придётся оставить вас, – Харрис выдавила виноватую улыбку. – Пришло время мне позаботиться о Лукасе. Он очень устал после сегодняшнего переезда, и к тому же, у нас в больнице отбой был на целый час раньше… – она почувствовала, что Эосфор уже едва сидит, цепляясь за её руку, и поспешила подняться.

– Я помогу, – вызвался чуть полноватый невысокий парень азиатской внешности. Хлоя, прогнав мысль о том, что Годфри будто бы коллекционировал детей разных национальностей, благодарно улыбнулась ему.

Этот парень, кстати говоря, понравился ей больше всех остальных старших детей. Его звали Рэй – часто поправляя очки, он действительно старательно помогал Хлое, придерживая брата, что был на голову его выше, и не позволяя ему свалиться с лестницы. Он довёл его до самой комнаты, даже помог усадить его в постель. Харрис поняла, что не ошиблась, когда он чуть склонился над Лукасом, а тот слабо улыбнулся ему, чуть растрепав дрожащими руками волосы. Хлоя впервые увидела, как Эосфора кто-то искренне обнимает – и, что самое удивительное, как он обнимает человека в ответ.

– Спасибо, малыш, – услышала она тихий хриплый голос Эосфора. Рэй улыбнулся, отстраняясь от брата. Похоже, они и правда ладили – девушка бы возмутилась, спросила бы, почему тот не попытался спасти Лукаса. Но, к сожалению, Хлоя уже была знакома с их отцом, и вопросов у неё больше не возникало.

Эосфор потянулся к стопке одежды, что лежала прямо на его кровати. Он настолько устал, что не стал даже просить девушку выйти или отвернуться – но и не просил помощи, упрямо стараясь разобраться в полутьме с хитро сложенной пижамой.

– Тебе нужна помощь? – осторожно спросила Харрис. Прежде, чем Лукас ответил, Рэй быстро взглянул на неё:

– Я помогу ему, доктор, – сказал он. – Не переживайте, – голос у парня слегка дрогнул, но вряд ли бы Хлоя даже придала этому хоть какое-то значение, если бы не была так напряжена весь день. Рэй забрал у брата футболку, и Харрис внезапно поймала себя на мысли – насколько же тяжело было действительно любить кого-то в этой семье? В любой момент можно было лишиться родного брата на целый год, и не иметь возможности ему помочь. Это должно было быть просто невыносимо, верно? Может, Рэй и притворялся, но Лукас верил в его искренность – значит, на то у него были основания.

Хлоя оставила их вдвоём лишь на минуту, чтобы и самой переодеться. Это платье казалось ей теперь неуместным, оно будто бы сдавливало ей грудь – несмотря на то, что размер был подходящим. Это было что-то психологическое, но сейчас ей было некогда преодолевать отвращение к этой вещи. Так что Харрис сбегала к себе в комнату и переоделась в свой родной свитер. Он и близко не был похож на то, в чём можно было бы спать, но в нём сразу стало уютнее и потянуло отдохнуть – проигнорировав пижаму, кем-то заботливо оставленную на стуле, – этот «кто-то» был в её комнате без её ведома! – Хлоя влезла в джинсы и поспешила обратно. Эосфор к тому времени едва успел сменить одежду на мягкую пижаму – ему было трудно справиться с непослушным, тяжёлым от усталости телом. Рэй всё ещё был рядом с Лукасом – Хлоя заметила, как парень, подтягивая штаны брату, на секунду удержал его в объятиях, будто желая что-то сказать. Но потом передумал – украдкой вытер влажные щёки, издал тихий шмыг носом. Хотел было продолжить, но Харрис остановила его:

– Погоди, – Рэй вздрогнул, будто испугавшись чего-то. Похоже, он был полностью уверен в том, что Хлоя находилась на стороне его отца. Наверное, решил, что доктор сдаст его, рассказав или случайно упомянув о таких нежностях между братьями. Но девушка об этом совершенно не думала – она заметила, что повязка, наложенная ещё санитарами в больнице, немного сползла с плеча Лукаса.

– Что-то не так? – напряжённо спросил Рэй, оборачиваясь к девушке. У него слегка дрожали губы, он будто бы собирался обороняться.

– Всё в порядке. Я просто считаю, что мне стоит поменять повязку, – Харрис изобразила лёгкую улыбку. Рэй ещё секунду напряжённо смотрел на неё, а потом выдохнул и будто бы стал ниже ростом.

– Конечно. Простите, доктор, я не подумал.

– Ничего страшного, – девушка продолжала улыбаться, наблюдая за тем, как Рэй отходит в сторону, уступая ей место. – Доброй ночи, – слегка подтолкнула она его словами к двери. Эосфор кивнул, поняв её правильно, пробормотал ответное пожелание и покинул комнату.

Когда дверь за ним закрылась, Хлоя осторожно размотала повязку на укусе – удивительно, но он выглядел уже гораздо лучше.

– На мне всё быстро заживает, – Лукас нашёл в себе силы усмехнуться. Харрис улыбнулась и ему – мягче, искренне, копаясь в аптечке, которую оставили возле его кровати – там же она нашла и лекарства, о которых напомнила Годфри в больнице. Видимо, об укусе им тоже сообщили – рядом с упаковками таблеток лежала коробочка с мазью. Девушка придирчиво осмотрела Эосфора, пока делала повязку – её тревожили те полчаса после приезда в особняк, что они провели порознь. Но новых следов на спине или груди у Лукаса не было, похоже, его и правда не трогали. Очаровательное пятнышко-сердечко, которое ей так запомнилось и стало неким ориентиром, не было потревожено новыми ранами.

– Как ты? – заботливо спросила Хлоя, когда он, наконец, вздохнул с облегчением и опустился на подушку. Эосфор вяло качнул головой.

– Не понимаю… что со мной, – пробормотал он, устало опуская веки и с трудом поднимая их вновь. – Всё будто… немеет, – выдох был с усилием, вызванным эмоциями. Хлое пришлось немного привстать и помочь Лукасу, когда пришло время надевать футболку – у него не получалось приложить достаточно усилий, чтобы натянуть её.

– Ты очень устал, – сказала девушка, поглаживая его по голове, согревая, давая почувствовать, что находится рядом. – Это всё стресс. Из-за переезда, таких неожиданных изменений… – она сделала небольшую паузу, – и встречи с семьёй.

– Да?.. – Эосфор чуть передвинулся выше на подушке, желая, чтобы голова не запрокидывалась – чтобы Хлоя не видела подживающие порезы, напоминающие о его провале. И заодно – чтобы ему было удобнее на неё смотреть.

– Конечно, – она была удивительна, она наверняка всё видела, но молчала, не обвиняя, лишь поддерживая: – Тебе нужно поспать, и всё пройдёт. Завтра мы начнём лечение, и всё наладится. Ты привыкнешь к нормальной еде, нормальному сну. Да?

– Да… – он слегка нервно дёрнул уголками губ, – мне даже… даже показалось, что сок горчит. Кислый сок, – теперь это казалось смешным. – Наверное… наверное, просто лимон попался неудачный, горчил…

– Вот видишь, – девушка провела ладонью по здоровому плечу, снимая напряжение. Просто психологический приём, таким она пользовалась, чтобы успокаивать бездомных детей, которых должны были передать волонтёрам. – Всё в порядке.

– Доктор, – Лукас смотрел на неё из-под едва приподнятых век, в полутьме комнаты, освещаемой только тусклым ночником, его глаза блестели так живо и ярко, как никогда прежде. – Спасибо вам… – он умолк на минуту. Хлоя тоже молчала, поддерживая визуальный контакт – делая то, за что, похоже, в больнице его наказывали.

Они не услышали, как от закрытой двери тихо отстранился Захария, посланный отцом, чтобы послушать, что именно происходит в комнате Лукаса. Он бесшумно приоткрыл дверь и в комнату Харрис, собираясь, видимо, проверить её телефон – но не нашёл его там, и поторопился уйти, чтобы его не застукали. Похоже, доктор и правда просто заботилась о своём пациенте – по крайней мере, ничего подозрительного он не услышал.

Именно это Зак и доложил отцу.

Лукас и Хлоя не спали ещё минут пятнадцать. Эосфора тянуло в сон, но он сопротивлялся ему, время от времени шире открывая глаза и оглядывая собственную комнату то ли полным недоверия, то ли восторженным взглядом. Ему было холодно, и Харрис старательно укрыла его одеялом. Становилось стыдно от такого внимания со стороны доктора, Лукас попытался уговорить её оставить его, пойти спать – но Хлоя отказалась.

– Как же ваша семья, доктор?.. – тихо спросил он, разглядывая девушку – приходилось чаще моргать, взгляд расплывался.

– Я сказала, что нашла работу за городом, – ответила Харрис. – Это правда, – она чуть усмехнулась, поправляя волосы.

– Вам необязательно тут оставаться, – помедлив, сказал Эосфор. – Вы не должны быть со мной круглыми сутками.

– Может, и не должна. Но я хочу, – Хлоя кивнула, подтверждая свои слова. – Тебе это нужно.

– Но не вам…

– А что мне нужно, по-твоему? – хмыкнула Харрис. Лукас неловко пожал плечами.

– Нормальная жизнь. Когда вы можете следовать за желаниями… делать что-то по собственной воле… – он покачал головой. – Не могу представить, как вы будете жить здесь…

– Меня привело сюда желание помочь тебе, – парировала Хлоя. – Я видела, как ты улыбался, когда вышел на улицу. Ты сто лет не видел солнца, верно? Зелёных деревьев, ярких цветов. Не слышал шума города. Я постараюсь устроить всё так, чтобы ты гулял хотя бы по саду. Для начала. Хорошо? – несколько секунд Эосфор молчал, глядя на неё. Потом ответил:

– Не понимаю, чем заслужил вас, доктор, – улыбка снова коснулась чуть задеревеневших губ.

– Твои мечты могут стать реальностью, – процитировала Хлоя строчку из песни, что Лукас сегодня сам играл ей на укулеле. Его улыбка превратилась в усмешку, слегка кривоватую.

– Сложно сказать, что об этом можно мечтать, – сказал он. Сглотнул, пытаясь избавиться от вновь подступившего к горлу комка. Девушка осторожно коснулась его щеки, привлекая внимание. Эосфор посмотрел на неё, и она увидела в его глазах то, что он старательно скрывал весь день до этого момента – страх.

– Тебе здесь неуютно? – спросила она. Лукас отрицательно качнул головой, пытаясь одновременно и дать ответ, и убрать руку со своей щеки. Может быть, Харрис подумала бы, что ему просто хочется спать, и он не знает, как закончить разговор, но в это мгновение она почувствовала его лёгкую дрожь. Чуть нахмурилась, понимая, что дело, скорее всего, не в ней. – Самаэль, ты можешь рассказать мне, если что-то тебя тревожит. Ты ведь знаешь, что я хочу тебе помочь.

– Я просто… – Эосфор неожиданно глубоко вздохнул, и Хлоя поняла, что он к тому же и затаил дыхание, когда она коснулась его лица. – Я давно не спал здесь по своей воле, – выговорил Лукас, опуская веки. Дрожь это никак не объяснило, и Харрис как можно мягче спросила:

– Что это значит?

Эосфор молчал. Казалось, он борется с самим собой, возможно, не желая вслух произносить то, что ему вспомнилось. Наконец, он разомкнул губы и вновь заговорил:

– Аманда, – голос слегка сорвался, и Лукас приоткрыл глаза, будто извиняясь за момент слабости. – Она колола мне снотворное.

– В больнице тебе тоже иногда кололи снотворное, – напомнила Харрис. Эосфор остановил взгляд на её лице, дёрнул уголком губ, как будто услышал что-то наивное, детское.

– Но в больнице никто после этого не прижимал к моему виску пистолет, доктор.

Хлоя замерла, услышав эти слова.

– Она… что?

– Пока я не усну. Я никогда не знал, проснусь на следующее утро, или нет. И она часто повторяла, что однажды придёт, чтобы всё закончить. Похоже, чтобы убить меня, – глубокий вздох. – Поэтому, когда я увидел её днём… то подумал, что она всё знает. Подумал, что она убьёт и вас тоже… – Лукас с трудом, будто вслепую, нащупал руку девушки, которую она так и не убрала, и осторожно сжал её. Потом выдохнул, опуская веки полностью и медленно проваливаясь в сон. Он уснул, чуть сжимая её руку – и Харрис медлила убирать её, боясь разбудить его. Этот кошмарный образ, что преследовал его, наверняка ждал своей минуты – если бы Хлоя нарушила тихий, мирный сон, он взял бы своё. Возможно, Эосфор не уснул бы до утра, несмотря на жуткую усталость – этого допустить было нельзя.

Она сама закрыла глаза, стараясь успокоиться и проанализировать произошедшее за сегодняшний день. Отчасти Лукас был прав – Харрис поступила довольно импульсивно, совершив прыжок в неизвестность. Но она всегда старалась делать то, что считала правильным. И сейчас разум подсказывал, что правильнее всего – находиться здесь. Защищать его от этих страшных уколов и дула пистолета – чёрт его знает, настоящего или нет. Прикрывать от семьи. Помогать восстановить – собственно, то, о чём они оба сегодня пели без слов, – душу и сердце.

Увлечённая размышлениями, девушка даже не поняла, как сама провалилась в сон, согревшись в мягком кресле возле самой кровати Эосфора.

Её разбудили первые солнечные лучи, падающие прямо на лицо. Хлоя лениво приоткрыла глаза, соображая – ей не пришлось вспоминать события прошлого дня, они и без того были свежи в её памяти. Военная привычка.

Девушка сообразила, что забыла вечером задёрнуть окно. Неудивительно, в комнате уже было темно, когда они с Лукасом пришли, и она была встревожена его состоянием – потому даже не обратила внимания на это.

Она собралась встать и задёрнуть шторы, может быть, уйти досыпать к себе в комнату, но прежде, чем сделала это – скользнула взглядом по своему подопечному и замерла. Эосфор лежал неподвижно, и легко выпустил её руку, которую до сих пор накрывал ладонью. Но он не спал.

Лукас смотрел в потолок, широко открыв глаза. Лицо его не выражало практически никаких эмоций. Харрис испуганно выдохнула, её будто окатили ледяной водой. На секунду ей показалось, что он мёртв – настолько пустыми были его глаза. Но потом Эосфор, видимо, услышав её вздох, перевёл на неё взгляд. Моргнул. По крайней мере, живой – но почему он такой? Что с ним?

– Самаэль? – чуть срывающимся спросонья голосом позвала Хлоя. – Самаэль… Что с тобой? – она прикоснулась к его руке, всё ещё холодной, начала её растирать, пытаясь тем самым скорее не согреть его, а просто растормошить. – Самаэль!

У него на глазах выступили слёзы. Хлоя остановилась, просто крепко сжала его руку. Хоть какая-то реакция, уже хорошо.

– Доктор, – разомкнув губы, тихо позвал Лукас. Девушка придвинулась ближе, чтобы расслышать его речь. Он помолчал ещё секунду, а потом сказал – даже тише, чем до этого: – я… я не чувствую ног.

– Что?.. – Харрис увидела, как он медленно опустил веки, пытаясь сморгнуть слёзы, но у него не получилось – горячие капли скатились по вискам с обеих сторон. Эосфор открыл глаза и посмотрел прямо на девушку.

– Сок, – он сглотнул. – Сок был горьким.

Хлое показалось, что и её тело тоже сковало льдом – только это был не холод, а ужас, лишивший её возможности заговорить.

Глава 4

Я вижу друзей, пожимающих руки

Хлоя могла бы это предвидеть. Не совсем это, но нечто подобное – однако она даже подумать не могла, что Годфри решится на подобный жестокий поступок. Подмешать что-то в еду родному сыну, чтобы парализовать его? Насколько безумным нужно быть, чтобы просто додуматься до такого? А чтобы сделать это?

Лукас молчал, стискивая зубы. Он не мог выразить словами свои чувства, но это было и ни к чему – Харрис и так могла представить, что он испытывал. Потерять контроль над частью тела и без того было страшно. Но осознавать, что тебя отравил собственный отец, желающий таким образом обезопасить себя – ещё страшнее.

В дверь постучали. Эосфор на стук не отреагировал, но этого от него и не стоило ждать – он был в шоке. Ему едва хватало самоконтроля, чтобы просто молчать, не выдав их тайну диким криком ужаса. Девушка сама едва справилась с тем, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с полноватой пожилой женщиной, которая держала в руках швабру.

– Вы не против, если я тут у вас уберу? – спросила незваная гостья. Хлоя покачала головой, чувствуя, как у неё самой задеревенели мышцы.

– Позовите мистера Эосфора, – тихо сказала она. Уборщица, уже открывшая дверь шире, чтобы втащить ведро, остановилась. Бросила взгляд на неподвижного Лукаса, снова посмотрела на девушку. Хотела было что-то возразить, но Харрис не позволила ей даже открыть рта: – Позовите его сейчас же, – повторила она, добавив в голос металла. Женщина немедленно ретировалась, закрыв за собой дверь. Хлоя выдохнула: – Так, – она постаралась взять себя в руки. Доставать сейчас Лукаса ненужными репликами, пытаться утешать его было бессмысленно – он молча перегорал внутри, вмешавшись, Харрис могла лишь навредить, сделать хуже. Отчасти в произошедшем была и её вина – если бы она позволила Годфри просто перевезти сына в другую клинику, возможно, он бы не стал его травить, и всё осталось бы на своих местах. Но говорить об этом было бессмысленно, нужно было действовать.

Хлоя снова взяла в руки аптечку, которую отложила прошлым вечером подальше, чтобы никто из них случайно во сне её не уронил. Покопавшись, девушка нашла шприц – конечно, это было не совсем то, что нужно, но делать было нечего, он ей всё-таки пригодится. Спрятав его в карман халата, Харрис вложила в ладонь Лукасу ампулу – лёгкое успокоительное. Что-то серьёзнее Хлоя давать не рискнула, потому что понятия не имела, чем его отравили. Отравили ли вообще? Ведь руки у него, вроде бы, двигались хорошо; впрочем, она в любом случае могла сделать лишь хуже. Но ей нужно было обосновать пропавший шприц, и к тому же – не допустить нервного срыва у Эосфора.

– Что?.. – Харрис сильно, почти до боли сжав плечи, заставила его вздрогнуть, слегка вынырнуть из этого болезненного транса, в который Лукас медленно погружался, пытаясь осознать и принять случившееся. – Доктор…

– Тише, – Хлоя продолжала крепко держать его за плечи, напоминая, что она всё ещё рядом. – Тише. Выпей это, – девушка кивнула на ампулу. Нужно было успокоить его и заодно – проверить, настолько ли подвижны его руки, как ей показалось. В голове снова созрел план – и хоть Харрис понятия не имела, что ей делать после того, как она совершит задуманное, она была уверена, что поступит правильно. Ей всего лишь нужно было вырваться из этого дома и попросить Эмму проверить, чем отравили Лукаса. Маловероятно, что у него отнялись ноги просто так – но девушка должна была знать наверняка. Каждое доказательство того, в чём был виновен Годфри, могло им помочь.

И в конце концов, может быть, ей удастся найти способ спасти Лукаса. Что, если этот яд, или что там, можно как-то нейтрализовать? Или есть возможность вернуть чувствительность, если провести какое-то лечение, или…

Она сама толком не знала, что «или».

Хлоя понятия не имела, как вынесла первую половину дня. Годфри, узнав о случившемся, изобразил настолько искренний шок, что девушке захотелось врезать ему по лицу прямо так, не дожидаясь каких-то там экспертиз, доказывающих, что он безумец. Очень быстро приехал какой-то врач – Харрис даже не смогла точно установить, на чём именно специализировался мужчина. Она бы даже подумала, что ни на чём – уж слишком странно он вёл себя, пока осматривал Лукаса. Хлоя примерно представляла, что конкретно он должен спрашивать и какие исследования провести, чтобы установить причину проблемы. Но врач едва ли взглянул на Эосфора-младшего, и тем более не стал серьёзно разговаривать с ним. Ощупал ноги, интересуясь, чувствует ли тот его прикосновения, получил отрицательный ответ, и отстранился, с умным видом поправляя очки на носу.

– Полагаю, – сказал он, – нужно комплексное обследование, чтобы установить точную причину состояния молодого человека.

Хлоя едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Разумеется. Сейчас он потребует сделать то, что сделать не представляется возможным – вывезти Лукаса из дома. И как они собираются ей это объяснить?..

– Но ведь он сможет ходить? – почти со слезами в голосе спросил Годфри. Врач пожевал губами, качая головой. Эосфор глубоко вздохнул, траурно опуская глаза.

– Я бы советовал пройти обследование в клинике, – протянул доктор. Ожидаемо. Он окинул взглядом Лукаса, потом Хлою. – Но, вижу, душевное состояние пациента не позволяет вам вывезти его из дома, верно?

– Верно, – печально подтвердил Годфри. Прежде, чем Харрис задала бы справедливый вопрос – откуда ему известно, кто она такая? – Эосфор-старший ухватил доктора за руку, благодарно пожимая её, и увёл мужчину подальше от Хлои. Девушка сочувственно кивнула ему и присела рядом с Лукасом, заканчивая этот извращённый спектакль. Она слышала, как доктор продолжает что-то говорить за дверью про психосоматику и прочие возможные причины столь внезапного отказа конечностей – но его болтовня сейчас была неважной. Годфри в любом случае придумает, что ей сказать. Может, свалит вину на плохое лечение в психбольнице, может, на старые травмы, или на что-то ещё… Главное, что она знала правду – он сделал это со своим сыном собственными руками.

Харрис находилась здесь менее суток и точно не была уверена в том, что Эосфор-старший полностью ей доверяет. Возможно, это – очередной тест. Если она обманывает его – сбежит ли, испугавшись, что он и с ней сделает что-то подобное? А если действительно наивная дурочка – не станет ли копать под него?

В любом случае, это было показателем, причиной постоянно быть настороже.

– Как ты? – шёпотом спросила Хлоя, когда дверь за отцом Лукаса закрылась. Эосфор судорожно вздохнул. – Понимаю… Боже, Самаэль, мне так жаль, если бы я только знала, что он сделает с тобой, я бы…

– В этом нет вашей вины, доктор, – Хлоя заметила, как он неосознанно ощупывает свои бёдра, скользит руками к коленям, не дотягивается, но пытается почёсывать или щипать кожу, думая, видимо, что она этого не видит. Ему отчаянно хотелось почувствовать часть своего собственного тела, ощутить хоть что-то, хоть крошечную надежду на то, что когда-нибудь у него получится вновь встать на ноги. – Я сам… не думал, что он пойдёт на это, – тихая речь прервалась, Харрис заметила, как он широко распахнул глаза, глядя на что-то позади неё. Хлоя обернулась – и у неё в горле застрял комок.

Зак, сочувственно улыбающийся и ей, и своему брату, придерживал дверь, стараясь осторожно вкатить в комнату новенькую инвалидную коляску. Её просто невозможно было достать за такой короткий срок, и тем более – доставить в этот дом. Годфри заранее готовился к тому, что сделает со своим сыном, может быть, он всё решил ещё тогда, когда Хлоя уговорила его забрать Лукаса домой, а не отправлять в другую психушку. Может, даже раньше. Боже, как же это было жестоко!

– Нет, – замотал головой Эосфор, когда брат приблизился, собираясь помочь ему впервые перебраться в кресло. Перевёл взгляд, полный ужаса, на Хлою. – Я не могу…

– Братишка, тебе ведь нужен свежий воздух, – уж слишком заботливо протянул Зак. Коснулся руки Харрис, привлекая её внимание к себе: – Верно, доктор? Мы можем вывезти Лукаса в сад, когда ему станет лучше.

– Верно, – ответила Хлоя, чудом удержавшая ровный тон.

– Вот видишь! – воодушевился Зак, поддерживая Лукаса под лопатками и практически заставляя его сесть и чуть сползти с кровати. Хлоя помогла ему, несмотря на то, что на самом деле была категорически против происходящего. Сразу же указать Лукасу на его беспомощность, на место, которое он должен занимать в этом доме… Это едва ли было лучше, чем постоянно держать его на привязи в психбольнице. Харрис действительно ощущала вину за происходящее. Если бы не она со своими попытками помочь… Впрочем, что было бы тогда? Эосфор бы всё равно скоро погиб: неважно, успел бы он убить себя физически, или же просто стал растением под действием назначенных ему препаратов. Вполне возможно, то, что происходило сейчас, не было худшим вариантом развития событий. Он всё ещё жив.

Лукас хрипло выдохнул, когда коснулся спиной инвалидного кресла. Хлоя видела, как он невольно чуть выгнулся вперёд, словно пытался избавиться от контакта с коляской, стремился встать, вырваться – но у него не получалось. Эосфор тоже это понял, опустил веки, вся его фигура как-то неуловимо ослабла, обмякла, и он позволил брату подтянуть себя, заставить плотно прижаться к спинке кресла. Опустил руки, наткнулся ими на колёса – закусил губу, как будто ему хотелось застонать от боли. Харрис почувствовала – ему нужен перерыв. Зак, видимо, тоже это почувствовал – сразу же после этого он ушёл. Наступила тишина, девушка бросила взгляд на часы – только к концу первой половины дня их оставили в покое. Дальше легче не будет, так что им обоим стоит передохнуть, пока есть время.

Хлое пришлось спрятать лекарства, которые Лукас должен был принять. Она выдала ему только лёгкие поддерживающие препараты. Но Годфри мог проверять аптечку, и наверняка заинтересовался бы тем, что количество таблеток не уменьшалось, так что Харрис решила следить за этим. Эосфор-младший держался на удивление хорошо – ни разу не сорвался на членах семьи, которые то и дело финальными аккордами заходили, чтобы спросить, как он себя чувствует, или поинтересоваться, не нужно ли что-нибудь Хлое.

Но вот бесконечные вопросы прекратились, всё снова более-менее стихло – и они остались наедине. Лукас молчал, глядя на последние вещи, что принесли его братья, затеявшие «оживление» его комнаты – две гитары, с которыми у него, видимо, были связаны какие-то воспоминания. Хлоя не была уверена, но ей казалось, что одну из них она видела на той самой фотографии, из-за которой решила принести ему укулеле в больницу.

– Мы должны заняться терапией, да? – спросил он, наконец. Голос был странным – будто бы что-то сдавливало его горло, мешая говорить.

– Да, должны, – ответила Харрис. Эосфор, неловко толкнув коляску, которой едва научился управлять, подъехал к гитарам. Девушка поспешила остановить разогнавшееся кресло, спасая его от возможной «аварии». – Подожди, – она чуть развернула коляску и присела перед Лукасом на корточки, посмотрела на него снизу-вверх. – Постой. Тебе не нужно заставлять себя заниматься этим.

– Мы должны убедить отца, – Хлоя почти что видела, как он машет воображаемой лопатой, закапывая свои чувства во всё более глубокую яму, – что вы работаете со мной.

– Каким бы монстром он ни был, – шепнула Харрис, подумав, что их могут подслушивать, – он понимает, что это серьёзная психологическая травма. Мы не можем бренчать весёлые песенки через несколько часов после того, как ты лишился ног. Это тоже неправдоподобно.

– Я не буду играть весёлые песенки, – ответил Эосфор, изворачиваясь-таки и всё же хватая одну из гитар. Хлоя перехватила его руки, не давая ему прижать к себе инструмент, попытаться устроиться с ним в кресле. Лукас впервые за весь разговор посмотрел ей в глаза. Девушка ощутила его дрожь, и медленно, осторожно забрала гитару из его рук.

– Терапия – не шоу, Самаэль, – тихо сказала она, отставляя инструмент и возвращая своё тепло Эосфору. – Она не должна быть полностью ложной. Я хочу тебе помочь с этим справиться. Прошу, не пытайся пережить случившееся в одиночку. Не забывай, что я рядом.

– Мне… не нужно это обсуждать, – чуть запнувшись, солгал Лукас. Харрис опять уловила это напряжение, с которым Эосфор пытался говорить неправду. Он снова ломал себя, чтобы не причинить ей вреда. Он тоже понимал, что, если сорвётся сейчас – может начать кричать от разъедающей внутренности боли. А её неспособность помочь ему, остановить взрыв, сделает невозможным дальнейшее присутствие девушки в этом доме. Хорошо ещё, если она уйдёт живой и здоровой… Вот только Лукас останется здесь совсем один.

Возможно, он делал это и для себя тоже.

– В природе людей – избегать беседы тогда, когда они больше всего в ней нуждаются, – сказала Хлоя. – Когда им особенно больно. Самаэль, – она заглянула ему в лицо, – прошу, поговори со мной. Тебе это нужно, – Харрис увидела, как он, с трудом сдерживая слёзы, качает головой. – Ладно. Хорошо, я подожду. Я могу ждать сколько угодно, – девушка отстранилась, поднялась, собралась отойти – и почувствовала, как Эосфор хватает её за руку и удерживает рядом с собой.

– Д-доктор… – услышала она сдавленный шёпот. Вздохнула, быстро склоняясь над Лукасом и крепко его обнимая. Эосфор, зажмурившись, прижался к ней в ответ. Может, он был пока не готов к разговору, и она зря настаивала – но вот терапия по принципу Эммы, едва ли закончившей пару семестров вместе с Харрис, помогла, практически, как и всегда. Хлоя часто недооценивала метод слегка навязчивой подруги, и только сейчас поняла, насколько на самом деле могут быть необходимы простые искренние объятия.

Харрис услышала судорожное дыхание, похожее на всхлипы. Поняла, что Лукас не выдержал – и притихла, давая ему выплеснуть все чувства. Просто осталась рядом, поглаживала по голове, иногда напоминая парой тёплых слов, что слышит его и сочувствует ему. Подумала достать платок, даже потянулась к карману – но Эосфор вздрогнул и отстранился, видимо, подумав, что Хлоя вырывается. Тогда девушка увидела его лицо – он не плакал, а судорожно пытался запихнуть чувства поглубже, чтобы суметь продолжить их общее дело. Его губы слегка дрожали, глаза были сухими, но в них явно читалось отчаяние. Секунду Лукас смотрел на девушку почти умоляюще, даже невольно подался вперёд, остро нуждаясь в чужом тепле – но потом быстро опустил взгляд, закусил губу. Видимо, подумал, что не вправе требовать её настоящей помощи.

– Простите… – снова воображаемая лопата и яма, но теперь он в растерянности стоял у самого её края, не видя дна. – Простите, доктор, я…

– Тебе хочется тепла, Самаэль, – Харрис коснулась его руки. Не стала ни поглаживать, ни сжимать, просто оставила, как есть, продолжая прикосновение. – И ты ни с кем не разговаривал по-настоящему уже целый год. Я помогу тебе, помогу во всём, в чём смогу. Обещаю.

– Нет, вы не должны, – он сглотнул, останавливая, почти физически отталкивая свои мысли. – Нам не стоит…

– Самаэль, ты делаешь то же самое, что сделали с тобой в психбольнице. Ты оставляешь и себя, и меня без общения. Хочешь, чтобы я смотрела на то, как ты тонешь в своей боли? – Хлоя дотронулась и до второй руки, повторила то же, что сделала сегодня утром – медленно начала растирать их, действительно пытаясь дать ему больше тепла. Лукаса снова морозило, ему нужна была поддержка. И он ослабел, как сломанный подтаявший снеговик, вновь потянулся к ней – Харрис обняла его, мягко, стараясь не давить на спину, где любое прикосновение могло отозваться болью.

В дверь коротко постучали. Лукас этого, похоже, не услышал, а если и услышал – не смог справиться с собой и отстраниться от Хлои. Ответа от них не последовало, поэтому кто-то, кто был в коридоре, всё-таки решился и осторожно приоткрыл дверь. Харрис подняла глаза и встретилась взглядом с той самой девочкой, что забрала прошлым вечером у неё Ребекку. Джорджина уже открыла рот, собираясь, видимо, что-то сказать, но вдруг поняла, что именно видит, и неожиданно смутилась.

– Простите, – тут же сказала она. – Мы просто… у нас с мелкими сейчас полдник, и вы ничего ещё не ели. Я подумала, что стоит вас позвать, – она перевела взгляд с Хлои на своего брата. Харрис осторожно коснулась-таки его спины, будто бы закрывая от взора сестры – хоть выглядело это наверняка смешно, Лукас был намного выше, чем она, и даже пока он был настолько худой, полностью спрятать его в своих объятиях она не могла.

– Мы скоро будем, – пообещала Хлоя. Джорджина закусила губу, о чём-то думая.

– Я могла бы принести вам еду. Думаю, вам будет тяжело спускаться в столовую…

– Мы скоро будем, – повторил её слова Лукас. Голос у него дрожал едва заметно – что ж, Харрис гордилась собой, потому что, по сути, уже к обеду Эосфор смог найти в себе силы продолжить их общее дело. Джорджина, услышав голос брата, отступила назад.

– Когда надумаете, позовите меня, я вам помогу, – сказала она напоследок уже из-за двери.

Ещё с полминуты они просидели так, а потом Лукас, видимо, справившись с собой, отстранился от Хлои. Медленно, пряча глаза, будто боясь, что может сорваться, если увидит сочувствующий взгляд девушки.

– Тебе необязательно спускаться, – напомнила Харрис. – Если ты не хочешь… Ты готов к этому? – Эосфор криво усмехнулся, когда услышал эти слова.

– Я готовился к этому целый год, доктор, – ответил он, опуская руки на колёса. – Всё в порядке.

Хоть это была явная ложь, Хлоя была вынуждена помочь своему подопечному справиться с дверью и тормозом на коляске.

Джорджина их не подвела. Харрис, честно говоря, не ожидала получить от кого-то в этом доме настоящую помощь в уходе за Лукасом, но его младшая сестра не нарушила обещания и помогла ей спустить его на первый этаж. По главной, широкой лестнице, где сбоку был незамеченный вчера пандус – очевидно, что для детских колясок, но Хлое он пришёлся как раз кстати. Спускаться в инвалидном кресле можно было, при определённой сноровке, и по ступенькам, а вот затаскивать немаленького Эосфора в нём же наверх – едва ли было под силу хрупкой девушке. Радоваться здесь было, на самом деле, особо нечему, но Харрис это отчего-то воодушевило – с улицей, первым пунктом в возвращении Лукаса к нормальной жизни, их разделяло гораздо меньше препятствий, чем казалось на первый взгляд.

На этот раз в столовой было не так людно. За столом сидели трое – из них всех по имени она смогла вспомнить только младшую девочку, Ребекку. Двое поваров, слегка расслабившихся после вчерашнего, почти синхронно обернулись к ним с Лукасом, когда они вошли в помещение. Секунду подумали, потом один толкнул другого локтем, что-то шепнул на ухо, и оба поспешили в сторону кухни.

– Устраивайтесь, доктор, – сказала Джорджина, чуть подталкивая коляску брата и заставляя Хлою податься вслед за ней. – Так, как вам будет удобно. Еду скоро принесут.

– Спасибо, – поблагодарила Харрис. Взглянула на Эосфора, надеясь понять, хочет ли он приблизиться к своим младшим братьям и сёстрам. Напряжения в его позе вроде бы не было, так что она решилась – подкатила коляску совсем близко и убрала один из стульев, чтобы устроить Лукаса поудобнее рядом с собой.

Однако приём пищи прошёл в полной тишине. Похоже, Эосфор был не так уж и спокоен, как Хлое показалось – а может, просто не знал, как начать разговор. Ребекка, что сидела напротив, смотрела на него во все глаза, иногда забывая жевать то, что было во рту. Похоже, ей тоже хотелось поговорить с братом, но она побаивалась его возможной реакции. Она же первой и закончила есть – огляделась, будто удивляясь этому факту, и осталась сидеть на месте, поглядывая то на Харрис, то на Лукаса. Отвлеклась только тогда, когда за её плечом почти что материализовалась всё та же уже знакомая Хлое женщина, которая заглянула к ним сегодня утром с предложением убраться в комнате. Уборщица – а ещё, видимо, по совместительству и кухарка-посудомойка, – забрала у Ребекки посуду, и прикрываться девочке сразу стало нечем. Растерянная, она встала из-за стола, огляделась и тихонько куда-то ушла. Хлоя за ней, честно говоря, не следила – лишь спустя пару минут, когда услышала робкие тихие звуки рояля, поняла, что младшая сестрёнка Лукаса всё-таки никуда не делась.

Эосфор вздрогнул, когда услышал тихую прерывающуюся мелодию. Харрис не знала, какие отношения были у него с Ребеккой раньше, и не могла судить о том, что вызвало такую его реакцию – напоминание о музыке или что-то иное.

– Приятного аппетита, – бодро раздалось позади в тот же самый момент. Тихая музыка смолкла, Лукас, за которым Хлоя наблюдала, застыл, прекратив не то, что жевать, а даже, кажется, дышать. Но ответить кому-то из них было нужно, так что она собралась, заставила себя натянуть вежливую улыбку и обернуться к говорящему.

– Спасибо, мистер Эосфор, – ответила она. Подтянулся и нестройный хор голосов младших детей. Годфри окинул их взглядом, будто пересчитывая, и чуть нахмурился.

– Почему вы здесь, доктор? – спросил он. Девушка моргнула, на секунду растерявшись, но Эосфор продолжил: – Неужели, никого не нашлось, чтобы принести вам завтрак? – Харрис краем глаза заметила, как Джорджина, что сидела напротив неё, напряглась, готовая защищаться. Что ж, нужно было заслужить уважение этой девочки, хотя бы его – говорить в этом доме о доверии было довольно сложно, и она в свои шестнадцать лет наверняка это понимала.

Так что Хлоя поспешила вступиться за неё:

– Не волнуйтесь, сэр, мы сами хотели спуститься вниз, – Годфри, уже выбравший себе жертву, вздрогнул и перевёл взгляд на девушку. Приподнял брови. – Да, всё в порядке. На лестнице был пандус, никаких проблем не возникло, всё отлично. Мы всё же не изгои, чтобы запираться в комнате, – Эосфор-старший заметно смягчился, услышав эти слова. Хмыкнул, чуть опустил подбородок, показывая, что принял такой ответ. Девушка услышала, как Джорджина тихо выдохнула – и она была уверена, что ей не показалось.

– Мисс Харрис, можно вас на пару слов? – намного мягче сказал он, отводя взгляд от дочери. Хлоя немедленно встала – торопясь, чуть задела коляску, и Лукас сразу же вцепился в колёса, боясь, что куда-нибудь уедет. Впрочем, кресло было на тормозе, и когда он это понял, то выдохнул и чуть виновато взглянул на девушку. Харрис утешающе коснулась его плеча и всё же отошла от стола.

– Рикки, покатай его, – раздался сзади голос Джорджины. – Доктору сейчас некогда, – Хлоя не стала смотреть, кто из двух младших братьев встал из-за стола и подошёл к Лукасу после этих слов, ей сейчас действительно было не до того.

Годфри отступил в коридор, жестом приглашая Харрис последовать за ним. Всё-таки бросив взгляд на своего подопечного, над плечом которого уже склонился какой-то мальчик, девушка всё-таки покинула столовую. Эосфору-старшему это её сомнение понравилось – подтверждением тому была довольная усмешка.

– О чём вы хотели со мной поговорить? – поторопила его Хлоя, усиливая эффект. Годфри склонил голову набок, вновь одобряя её поведение – стремление скорее вернуться к своему подопечному.

– Я хотел пояснить вам происходящее, доктор. Вас могло напугать количество проблем, имеющихся у моего сына… и их внезапное проявление.

– В моей сфере довольно часто проблемы проявляются внезапно, сэр.

– Хм, – Эосфор улыбнулся намного теплее, чем Харрис могла бы представить, – я представляю себе. Но вы не могли не удивиться тому, что произошло с ним сегодня утром… И, думаю, целесообразно будет сообщить вам причину произошедшего.

– Какую причину? – Хлоя приподняла брови. Ей было действительно интересно, что мог выдумать Годфри, и как он собирался это объяснять. Врач, который осматривал Лукаса утром, исчез почти сразу, она даже не видела, как он уезжал. И это, в общем-то, ставила себе в заслугу – вот так должен был работать настоящий медик. Не отвлекаясь на кошелёк отца своего пациента и посвящая больному своё внимание целиком и полностью. Насколько она помнила, никакого внятного диагноза не было названо, по крайней мере, при ней.

– С Лукасом такое уже случалось, – понизив голос, почти доверительно сообщил ей мужчина. Вот тут Харрис слегка растерялась – такого поворота событий она точно не ожидала. Эосфор, приняв её растерянность за удивление, продолжил: – Ему было одиннадцать лет. Тогда Лукас пережил… – лицо его внезапно болезненно потемнело, девушка даже вздрогнула – это была настоящая боль. Неужели, он говорил правду? – Серьёзную психологическую травму, – наконец, нашёлся мужчина. – У него было что-то вроде единичного эпилептического припадка, или… – вздох был таким родительским, полным сожаления, что в это было сложно поверить.

– Сильная истерика? – предположила Хлоя. Годфри кивнул – и настолько серьёзно, что Харрис стало не по себе. Она почувствовала – тут не было ни слова лжи. Может ли быть, что ноги у его сына действительно отнялись после всех тех потрясений, что он пережил за последнее время?

– Он не мог ходить несколько недель. Я не предполагал, что возвращение домой может стать для него настолько серьёзным стрессом, доктор. Тем не менее, надеюсь, вы войдёте в наше положение и не откажетесь от предложенной вам работы, – вот тут голос его стал вкрадчивым, Харрис даже не поняла, какого ответа он ожидал на самом деле. Впрочем, отказываться от своих попыток помочь Лукасу она не собиралась.

– Конечно, нет, сэр. Всё будет в порядке. Я сталкивалась с подобными случаями, – хотя, конечно, ноги у её подопечных не отнимались, но с истерической слепотой Хлоя имела дело во время службы. Могло ли это случиться и с Лукасом? – Я постараюсь сделать всё, чтобы помочь вашему сыну и вашей семье. Процесс восстановления может быть долгим, но я сделаю всё, что будет от меня зависеть.

Годфри чуть прищурился, запоздало приподнял уголки губ. Кивнул.

– Отлично, доктор. Мы на вас надеемся. Если вам потребуется наша помощь, обращайтесь ко мне или к кому-то из старших, кто будет дома. В любое время.

– Спасибо, сэр, – Эосфор чуть пожал на прощание её руку, самые кончики пальцев, одарил ещё одной задумчивой улыбкой.

– Удачи вам, доктор, – прибавил он. Отвернулся и зашагал по коридору в сторону входной двери.

– Хорошего дня, – сказала ему вслед Харрис. Потом, памятуя о том, что за ней могут наблюдать из любого угла, тоже развернулась и направилась обратно в столовую.

Она успела как раз вовремя, чтобы застать настоящую аварию. Тем Рикки, которого Джорджина позвала, чтобы помочь Лукасу с коляской, оказался мальчик, весьма крупный для своих лет – как Хлоя помнила, Годфри говорил, ему было четырнадцать. Рику определённо было не особо интересно следить за братом, который вроде как никуда не собирался убегать, и он увлёкся чем-то в своём телефоне – судя по звукам, которые доносились с его стороны, это был какой-то спортивный матч, или похожая мобильная игра. Лукас же, которому определённо надоело сидеть и ждать, решил, видимо, продолжить осваиваться с коляской – и, разобравшись с тормозом, направился в сторону рояля, где всё ещё находилась малышка Ребекка. Харрис вошла именно в тот момент, когда Эосфор, не рассчитав, затормозил об инструмент.

Рояль недовольно загудел.

– Рик! – возмущённо воскликнула Джорджина. Хлоя не стала оборачиваться на неё, лишь ускорила шаг, торопясь к Лукасу. Оказалась рядом за считанные секунды – присела, потянулась было к тормозу, но Эосфор уже успел им воспользоваться. Получилось так, что она коснулась его руки – потом они встретились взглядом.

– Ты в порядке? – спросила Хлоя. Лукас кивнул. – Точно?

– Почти успел, – тихо сказал он и неожиданно улыбнулся. Левой его руки коснулась Ребекка, которая, что удивительно, не отскочила от рояля, выбрав остаться рядом с братом. Эосфор взглянул на сестру, подумал несколько секунд, а потом осторожно приобнял её. Ребекка была напряжена, и Лукас быстро отпустил девочку. Прокашлялся. Опустил руки на клавиши, сделал едва заметное движение головой, приглашая сестрёнку поиграть с ним.

Ребекка, помедлив, всё-таки решилась и осталась за роялем.

Харрис оставила их в покое. Когда Джорджина сделала невнимательному Рику выговор, девушка попросила её принести документы из комнаты, которые ей нужно было разобрать. Девочка не отказала в помощи и тут – спустя пару минут все бумаги были перед Хлоей на столе. Девушка занялась ими, периодически поглядывая на Лукаса, который вполголоса что-то объяснял сестре. Из того, что она слышала, Харрис пока ничего не напрягло – Эосфор старательно запинался, кое-где делал ошибки, паузы, и ни о чём таком личном они с Ребеккой не беседовали. Только о музыке. Впрочем, похоже, малышке этого было пока достаточно – она была рада уже тому, что брат снова сидит рядом и просто помнит, как её зовут.

Однако долго эта их идиллия не продлилась. Хлоя успела перебрать и рассортировать документы, и уже перебралась поближе к роялю, когда в помещение вошла Аманда – настроенная явно недружелюбно, серьёзная, хмурая. Окинув взглядом всех присутствующих, она нахмурилась ещё больше – что-то явно было ей не по душе. Харрис напряглась, бросила тревожный взгляд на Лукаса, который едва заметно улыбался, объясняя что-то Ребекке. Слить все свои тайны дрессированному псу Годфри Хлое бы не хотелось – этой девушке она не доверяла от слова совсем. Зато верила словам Эосфора-младшего, который вскользь упомянул только об одном виде пыток, которым подвергала его сестра.

Приветствия не последовало:

– Доктор, – приблизившись к ним, Аманда чуть поморщилась, неизвестно от чего, – вам, очевидно, неизвестен наш распорядок?

– Мистер Эосфор не ставил мне жестких рамок, – немедленно отреагировала Хлоя, выпрямляясь. Аманда скользнула по ней взглядом, потом перевела его на Ребекку, которая показалась ещё меньше, чем была на самом деле – девочка сжалась, испугавшись гнева сестры-надзирательницы.

– Отец торопился. Вероятно, он забыл сказать, что у всех в этом доме есть обязанности, – девушка сверкнула глазами, оборачиваясь к Рику, Джорджине и ещё одному парню постарше, который всё это время ни с кем не контактировал, отпуская едва слышные комментарии себе под нос. – И обязанность младших – учиться, – Аманда вновь повернулась к Хлое. – Полагаю, на сегодня уроков музыки достаточно, – игнорируя присутствие Лукаса, объявила она. Ребекка торопливо спрыгнула со стула, который подтащила, чтобы доставать до клавиш, и куда-то побежала. Старшие дети тоже зашевелились – Рик, которому вряд ли учёба была в радость, встал с глубоким вздохом, а Джорджина – даже слишком спокойно, преувеличенно расслаблено.

– У нас с Ноа всё готово, – заявила она, скрестив руки на груди. Хлоя даже затаила дыхание, ожидая реакцию её старшей сестры: противостоять Заку, казалось, было намного проще, чем рискнуть возразить Аманде.

– Значит, найдите себе занятие, и не слоняйтесь тут, – не отступила та. Джорджина бросила взгляд на Лукаса, которого Аманда старательно игнорировала. Эосфор как раз подтягивал рукава слишком свободной ему кофты, и у девочки мигом возникла идея:

– Мы можем помочь доктору перебрать вещи. Лукасу слишком велико то, что мы нашли вчера.

Аманда едва слышно фыркнула. Смерила взглядом Харрис – по её глазам сложно было сказать, что она хотела выразить этим, – а потом пожала плечами.

– Перебирайте. Обеда не будет, найдите, чем перекусить. Ужин в шесть, всем быть вовремя, – Хлоя отлично помнила такую манеру разговора – впрочем, ей показалось, что даже во время службы с ней разговаривали гораздо мягче. По крайней мере, от человека, отдающего приказ, обычно не исходило столько опасности, и ни у кого не появлялось иррационального желания коснуться его кончиком пальца, чтобы проверить, не раскалён ли он. Аманде явно не понравилось то, что девушка продолжила смотреть ей в глаза – она уже собиралась уйти, но поняла, что Харрис не отведёт взгляд первой. И даже притормозила, не желая проигрывать в упрямстве.

– Пойдёмте, доктор, – дёрнув девушку за рукав, позвала Джорджина. Хлоя, не разрывая зрительного контакта с Амандой, подошла к коляске Лукаса и сняла её с тормоза. Стоять и продолжать смотреть друг на друга было бы бесполезно, да к тому же – могло спровоцировать ненужный конфликт, так что девушка просто перевела взгляд на своего подопечного, всем своим видом показывая, что заботится о нём, а не уступает Аманде победу в импровизированной борьбе.

– Пойдём, – согласилась она, отступая назад, чтобы иметь место на манёвр с креслом.

Следующие полтора часа они потратили на перебирание вещей Лукаса. На самом деле, их было не так уж и много, видимо, большую часть он перевёз в свою квартиру над клубом, когда съехал от семьи. Проблема скорее была в том, что Эосфор ослабел и похудел в больнице – ему было тяжело справиться с верхней одеждой, просто надеть её, особенно если та имела длинные рукава. Трудно было и найти что-то, в чём Лукас бы не тонул. Выглядел он довольно жалко, и Хлое это не нравилось – она не хотела, чтобы он даже визуально был похож на лёгкую жертву. Да, немного беспомощности и слабости в образе потерявшего память покорного сына им бы не помешало, но это было уже слишком.

Пару раз Эосфор едва не свалился со своего кресла, стараясь поскорее надеть футболку. Потом они решили пересадить его на кровать, с которой упасть было гораздо труднее – но тогда обнаружилась новая проблема. Больше ничто не скрывало его изуродованную спину – и когда он потянулся за пижамой, его младший брат это заметил. Лукас не дотягивался, и поднял на него глаза, собираясь, видимо, попросить помочь. Они встретились взглядами – Ноа скривился и шагнул назад, потом демонстративно отвернулся. Хлоя почувствовала, что Эосфора это задело – стараясь сгладить момент, она сама быстро заняла место парня и протянула Лукасу одежду. Он, тем не менее, всё ещё смотрел на своего брата – Харрис коснулась его плеча, но Эосфор не отреагировал. Тогда она мягко дотронулась до его щетинистого подбородка, наклонилась, заглядывая в глаза и заставляя его сделать то же самое. Лукас выдохнул, увидев её лицо перед собой. Потом качнул головой, освобождаясь от рук девушки, и забрал у неё пижаму.

Проблему со штанами они решили отложить на потом. Хлоя видела, что Эосфор уже не выдерживает, его руки начинали дрожать, и явно не только от усталости. Его очевидно унижало то, что он вынужден принимать помощь даже в том, чтобы банально одеться – так что, отобрав две-три пары штанов, Харрис быстро свернула эту деятельность. Им ещё нужно было вынести ужин и вечер в обществе семейства, и её подопечному необходимы были хоть какие-то резервы душевных сил. Да и ей тоже – она старалась никогда никому не желать зла, но поведение младшего брата Лукаса её раздражало. Ноа был довольно взрослым для того, чтобы понимать, что происходило в его семье. И тем не менее, никакой жалости к своему брату не проявлял – более того, явно выражал отвращение ко всему, что происходило в этой комнате. Джорджина, однако, была полной его противоположностью – ни разу ещё за всё их короткое знакомство девушка не слышала от неё чего-нибудь унизительного в адрес Лукаса. Это, конечно, не означало, что девочке стоит сразу безоговорочно доверять – но она Хлое нравилась гораздо больше, чем её близнец.

Несмотря на то, что Харрис надеялась на небольшой перерыв, отдохнуть им толком не дали. Заглянул Рэй, попросил разобраться ещё с одной порцией документов – теперь уже касающихся самой Хлои и её перехода на новую работу. Лукаса девушка оставить не могла, и хоть он отказывался от её помощи, будто разогнался на велосипеде и боялся тормозить, чтобы не навернуться, она всё ещё оставалась рядом. Едва решалась одна проблема, тут же находилась другая, и в итоге, всё время до ужина они провели в заботах о том, чтобы устроить свою будущую жизнь в этом доме.

Сам ужин… что же, это было ещё одно испытание на прочность – и Хлоя, честно, порой замирала, ожидая, что их прикрытие будет разрушено.

Но Эосфор справлялся. Он старался не шевелиться лишний раз, внешне был почти расслаблен – но Харрис понимала, каким было его внутреннее напряжение.

К ней пристала с расспросами сестра Лукаса. Та самая Моника, которую Хлоя для ясности сама себе назвала моделью. Сейчас, разговаривая с ней напрямую, без Годфри, Харрис чувствовала переизбыток сахара в голосе девушки. Она старалась казаться уж слишком заботливой сестрой – если Джорджине, с которой сейчас Хлоя невольно сравнивала всех остальных родственников Лукаса, хотелось поверить, то Монике явно кто-то поручил расспрашивать девушку обо всём, что они сделали за день. Харрис осторожно «выруливала» из этой беседы. Её снова раздражало то, что все говорили о Лукасе так, словно его здесь не было – это продолжалось уже второй день, и девушка решила, что это тоже надо исправить. Хотя, тут же мелькнула мысль, это будет означать, что Эосфор целиком включён в семейную жизнь – не станут ли их дёргать ещё чаще необходимого? Может, в первое время стоит сбавить обороты и смириться? Лукас умел понимать то, чего люди в его ситуации никогда не хотели понимать. Она могла бы ему это объяснить.

– Значит, первый день прошёл не так уж плохо, – мило улыбнулась Моника, подводя итог беседе. Хлоя пожала плечами, показывая, что сказать ей больше нечего. – Правда, мы ещё не видели вашей терапии в действии. Вы думаете, ему это поможет? – с сомнением протянула девушка. – Разве музыка может исцелить ото всех болезней?

– Приступать к терапии немедленно после стольких потрясений я считаю нецелесообразным, – отрезала Харрис. Моника на секунду замерла с открытым ртом. Хлоя же продолжила: – Сначала нужно избавиться ото всех мелких раздражающих факторов, – она поняла, что сболтнула лишнего, и добавила, поясняя: – Нельзя, чтобы проблемы, связанные с переездом, отразились на здоровье ещё больше, чем это уже произошло. Люди болеют, когда меняют образ жизни, и прежде, чем направленно лечить их, нужно устранить всё, что может помешать выздоровлению.

– Мы постараемся вам помочь со всеми возникшими проблемами, – по лицу Моники было видно, что ей этот довольно резкий ответ Харрис не понравился, но, видимо, приказ отца нарушать она побоялась – ей было нужно, чтобы доктор поверила в её искренний интерес к судьбе брата.

– Несомненно. Думаю, это в интересах вашей семьи, иначе бы меня тут не было, – Хлоя улыбнулась – довольно ядовито, и только после этого девушка от неё отстала. Харрис бросила взгляд на Лукаса, который молчал, уткнувшись в свою тарелку. Не стала трогать его, сжимать руку, как вчера вечером, или пытаться спросить, что не так – потому что «не так» было практически всё, что сейчас происходило, и Хлоя понимала, что, если лишний раз тронет своего пациента – может последовать неконтролируемый взрыв.

Позже приехал Годфри. Вечер тянулся нескончаемо долго, одно дело перетекало в другое, и Харрис было нечего сказать, чтобы возразить, оттолкнуть семью Лукаса подальше – все заботы были связаны с переездом, в том числе – и её тоже. Девушка пару раз порывалась отвезти Лукаса наверх и оставить его там, в комнате, но оба раза передумала – она понятия не имела, кто к нему может зайти, когда он будет один, и что может произойти, если её не будет рядом. Хлоя боялась оставлять его наедине с семьёй. Мало ли, какие у них были планы – не могли же они просто поверить ей на слово, и никак не попытаться убедиться в том, что она говорит о состоянии Лукаса правду.

Наконец, мучительно долгий и насыщенный событиями день подошёл к концу. Семейство начало расходиться: кто – спать, кто – по своим делам. Девушка была даже рада, когда получилось так, что ей никто не стал предлагать помощь с коляской – хоть, с непривычки, вкатить кресло наверх было и тяжеловато, она прекрасно понимала, что им нужно уединение. Лукас всё-таки справился, вынес целый день совместного времяпрепровождения с семьёй, которая была так приторно ласкова с ним, что Харрис подумала, что сама бы не выдержала подобного отношения. Но Эосфор был гораздо сильнее, чем она думала.

Однако даже у самых сильных людей когда-то наступает предел.

Даже у высокооплачиваемых актёров бывают перерывы во время съёмок.

У Лукаса не было ни перерывов, ни сверхчеловеческих сил, что позволили бы ему бесконечно притворяться. Он блестяще справился с ролью потерявшего память и рассудок – девушка порой даже поражалась тому, как точно Эосфор выстраивал своё поведение. Это было похоже на виртуозно исполняемую мелодию – Харрис, серьёзно задумавшись об этом лишь после окончания спектакля, поняла, как ему удавалось так играть. Его ведь натаскивали в больнице – заставляли врать новым врачам или проверяющим, которые порой могли нагрянуть, чтобы проверить персонал и больных. Это перед ней он не стал притворяться – но в момент их знакомства Лукас просто её боялся, думая, что она на стороне его родственников, и уже в курсе, как должна к нему относиться. А сейчас, выгребая весь свой багаж знаний в области поведения психически больных людей, он поддерживал свой образ.

Хлоя даже подумала, что он заслуживал одновременно «Оскар» и медаль за отвагу.

Эосфор играл до последней минуты их первого совместного «рабочего дня». Выдохнул и расслабился, только когда девушка вывезла его в коридор на втором этаже – в выделенное им двоим, по сути, крыло. Захария за ними на этот раз не следил, поэтому Лукас сам притормозил коляску, когда Харрис хотела затащить её в комнату.

– Мне нужно в ванную, доктор, – шёпотом, на всякий случай, сказал он. Девушка кивнула:

– Хорошо, – она хотела обойти коляску, открыть дверь, помочь ему, но Эосфор ухватил её за руку. Прогресс, пусть и вынужденный.

– Я… сам, – Хлоя почувствовала, что на неё саму Лукаса уже «не хватает». Он притворялся перед семьёй, но перед ней держать себя в руках уже едва ли был способен. Девушка немедленно поняла – она не должна настаивать. Его и так долгое время унижали, контролируя даже в ванной комнате. И сейчас Эосфор, разумеется, понимал, что долго будет мучиться, пытаясь справиться с непослушными ногами, но принимать чужую помощь не хотел. К тому же, ему нужно было успокоиться, отдохнуть, побыть наедине с собой.

– Ладно, – уступила Харрис, чуть помедлив. – Позови, если тебе будет нужна помощь, я обязательно помогу, – сформулировала она. Получилось ненавязчиво – без слов в духе «ты не справишься», «у тебя не получится» и так далее. Лукас кивнул, толкая коляску самостоятельно, тараном открывая лёгкую дверцу ванной комнаты. Хлоя улыбнулась ему, заметив, что Эосфор посмотрел в зеркало, висящее на стене – позволила ему увидеть в отражении, как открывает дверь своей комнаты и отправляется готовиться ко сну.

Когда доктор скрылась в её комнате, Лукас снова толкнул коляску вперёд, позволяя дверце закрыться самостоятельно. Подобрался впритык к ванне – сейчас он ещё не собирался мыться, но хотел проверить, сможет ли сделать это самостоятельно. Вцепился в бортики, потянулся – чуть не упал. Понял, что забыл поставить коляску на тормоз. Исправил это, снова попытался – вроде бы, получалось. Конечно, было неизвестно, сможет ли он оттуда выбраться, когда и руки, и сама ванна будут мокрыми, да и как он это провернёт, если не сумеет нигде толком сесть, чтобы вытереться и не намочить коляску. Получится ли дотянуться, чтобы накрыть кресло полотенцем, или придётся просить Хлою? Но это уже был прогресс – по крайней мере, он не был настолько беспомощным, насколько показался сам себе утром.

Вспомнив об утре, Эосфор зажмурился, опуская голову. В груди, наконец, разгорелось болезненное пламя, которое он весь день старался держать под контролем. Он силился перебороть этот огонь, справиться с чувствами, затолкать их поглубже – занялся делами, ради которых на самом деле сюда явился. С трудом справился с собственными штанами – каждое новое усилие заставляло пламя разгораться всё сильнее. Унизительно было, когда санитары следили за каждым его движением в ванной комнате, но не менее унизительно оказалось пытаться просто перебраться на унитаз. Пусть и вычищенный до блеска, но никогда не вызывающий нездорового желания так за него хвататься, как пришлось хвататься Лукасу. Повезло, что он мог хотя бы контролировать позывы в туалет – когда такое случилось в детстве, он несколько раз испортил собственную одежду. Но сейчас, уже зная, что может случиться, Эосфор был настороже. Он не хотел ещё больше унижения, тем более – перед Хлоей, которая вовсе не думала, что ей придётся возиться с полупарализованным калекой, когда соглашалась приехать в этот дом.

Хоть контролировать собственное тело хоть в чём-то Лукас ещё мог, тем не менее, пользоваться унитазом тоже было неудобно, непривычно. Но ещё хуже стало, когда он попытался перелезть обратно и чуть не упал. Сердце колотилось, как бешеное, Эосфор с трудом сохранил равновесие, восстановил его в последнюю секунду. Ему пришлось руками переставлять бесчувственные ноги, чтобы хитрым образом подтянуть обратно одежду, не завалившись на бок, и буквально вползти на коляску, пугающе поскрипывающую в те моменты, когда он опирался на неё, давя всем своим весом – несмотря на рост, пока ещё небольшим.

Не пришлось прикладывать усилий лишь для того, чтобы вымыть руки и умыться – предусмотрительно рядом с нормальной, высокой, кто-то поставил очень низенькую раковину, будто для ребёнка. Лукас стиснул зубы – конечно, это было вполне логично для дома, где постоянно находились дети, но… Разве было простым совпадением то, что их с Хлоей поселили как раз возле такой ванной комнаты? Сейчас даже пандус на лестнице, который был здесь ещё со времён раннего детства Лукаса, казался заранее продуманной издёвкой.

Вытирая руки, Эосфор окинул взглядом помещение. Оно выглядело вполне обустроенным для использования инвалидом. В душевой кабине имелась ванна с не очень высокими бортиками – как раз, чтобы самостоятельно влез ребёнок или человек с инвалидной коляски. Унитаз было оценить сложно, но он, наверное, тоже был ниже среднего. Вторая раковина была настолько низкой, что Лукасу даже не пришлось тянуться – он мог бы, сидя в коляске, положить на дно руки, просто вытянув их вперёд. Значит ли это, что его отец задумал что-то подобное уже давно? О чём он думал, когда заявился в больницу? Это Хлоя уговорила его забрать сына домой, или он сам так решил, и прихватил наивного в своей честности доктора, как ему показалось, чтобы долго не выискивать кого-то другого?

Чувства закипели в груди. Эосфор выдохнул, стараясь выпустить их – и это не помогло, хотя, судя по ощущениям в груди, воздух с его губ должен был сорваться раскалённый. Боль стиснула медвежьей лапой горло, обида, страх, ненависть, унижение – всё это смешалось в одну эмоцию, которой даже не было названия. Последней вспышкой разумной мысли было то, что доктор могла заглянуть к нему, если бы он сидел тут слишком долго – так что Лукас, собравшись с силами, которые появились лишь из-за злости, намешанной в этом коктейле Молотова, сполз с коляски на пол и оттолкнул её в сторону двери. Кресло стукнулось мягкой спинкой об эту дверь, блокируя её. Никто не зайдёт, пока он сам не решит выйти, пока не справится с разрывающими его сердце чувствами. Или пока не задохнётся от них – чего ему сейчас, на самом деле, хотелось даже больше.

Эосфор задрожал, чувствуя, как стремительно теряет над собой контроль. Над своим дыханием, руками – его трясло, он будто бы задыхался, удавалось только кое-как давить всхлипы, рвущиеся с груди, чтобы не привлечь чьё-нибудь внимание. В сознании всё ещё билась мысль – если он подведёт доктора, если попытается что-то с собой сделать, или если его плач кто-то услышит, то с ней могут поступить ещё хуже, чем с ним. Изуродовать, а может, и убить, заставить смотреть, как мучаются её родные, или… а что, если и на глупую добрую девушку, которой представилась Харрис, у отца были планы? Что, если она и не должна была выжить? Сколько он собирался содержать её, сиделку для своего пленника? Получится ли у них убеждать его в недееспособности Лукаса и дальше? Чем всё для них кончится, и когда?

Эосфор зажмурился, сжимаясь, насколько это позволяли неподвижные ноги. Забиваясь в угол, обхватывая свои плечи руками, тут же – поднимая их, пряча в ладонях лицо. Ещё через секунду – судорожно ощупывая колени, в надежде ощутить эти прикосновения.

Первые минут десять, наверное, Хлоя даже не волновалась. Она понимала, как сложно и непривычно было Лукасу, и не хотела врываться и смущать его, или того хуже – ранить. Его могло задеть её недоверие, и тем более – ложь, ведь она дала ему понять, что отправилась к себе. Если следить за ним, подслушивать у двери, обмануть доверие, то что – он и ей начнёт лгать? А если у него это получится? Уж лучше пусть бесцеремонно вторгнутся родственники – Харрис будет наготове, и обязательно выйдет из комнаты, чтобы перехватить его из их цепких рук.

Следующие десять минут заставили девушку занервничать. Понятно, Эосфор мог примериваться к разным предметам, может, пытался отвлечься, планируя, как будет ими пользоваться сам, а может, даже решил принять ванну – но шума воды не было слышно, как бы Хлоя ни прислушивалась. Для того, чтобы просто отдохнуть, справиться с эмоциями, времени тоже прошло уже многовато – если ему было плохо так долго, ей стоило бы пойти и помочь. Отметка на часах приближалась к двадцати пяти минутам, когда Харрис, не выдержав, всё же покинула свою комнату, подошла к тонкой дверце в конце коридора и легонько постучала. Не требовательно, чтобы не показалось, что она хочет посягнуть на его личное пространство.

– Самаэль? – позвала Хлоя. Пока решила больше ничего не говорить, чтобы случайно не испортить момент. Ответа не последовало – девушка прислушалась, сомневаясь, не зная, как ей лучше поступить. Если Лукасу там стало совсем плохо, его семья могла бы это свалить на неё – или что, его снова отравили? Чем на этот раз? Он там вообще жив?

Выждав с полминуты и не дождавшись никакой реакции, Харрис снова постучала, и почти сразу после этого чуть толкнула дверь – просто чтобы осторожно заглянуть, не смутить, не вызвать никакого срыва или ссоры. Но что-то не позволило ей это сделать – тут уже она почувствовала неладное. Девушка видела, что дверь ей поддаётся, что она не заперта, но понимала – что-то внутри блокировало её. Сердце у Хлои забилось быстрее, она испугалась за Эосфора – что, если он упал и не смог позвать на помощь? Если ударился головой, потерял сознание, или того хуже?

Девушка сильнее толкнула дверь. Наконец, приложенного усилия хватило – коляска не была на тормозе, так что откатилась, позволяя войти в помещение. Харрис окинула комнатку взглядом, ища Лукаса, умудрившегося попасть тут в беду – и не сразу заметила его, забившегося в угол между душевой и низенькой раковиной с краном. Он дрожал, закрывая рот руками, чуть покачивался из стороны в сторону, жмурился, и – Хлоя это видела, – по его лицу катились слёзы. Это зрелище показалось неожиданно иррациональным – Харрис вдруг поняла, что ни разу до сих пор не видела его действительно рыдающим. Он несколько раз был на грани, лишь однажды выпустил пару слезинок – но умудрялся подавлять чувства, так что девушка немедленно поняла, что происходит – Эосфор не справился. Он сумел перебороть себя утром, но сейчас слёзы сдержать не удалось. Боль победила, ей нужно было найти выход, сейчас был её момент. Как бы ни был силён Лукас, ему нужно было выплеснуть все те чувства, что он весь день прятал от своей семьи и даже от самой Хлои.

– Самаэль… – девушка медленно приблизилась, осторожно опустилась на корточки рядом с ним. Эосфор разлепил веки – слёзы мешали это сделать, склеивая ресницы. Увидев Харрис, он тихо всхлипнул, пряча лицо, закрывая его руками. – Прости, что ворвалась, тебя долго не было, я переживала, и ты не отзывался, – Хлоя прикоснулась к его плечу, начала поглаживать, когда поняла, что он не вырывается.

– Я не могу… – выдохнул Лукас, повторил утренние свои слова, заикаясь, даже не пытаясь скрыться, увернуться от чужих рук. – Боже, я… я не м-могу… – он отчаянно, почти истерично помотал головой, всхлипывая громче, наклоняясь вперёд, так сильно дрожа, что Хлоя поняла – это была не просто истерика. У Эосфора началась паническая атака, ему было сейчас безумно страшно. Тело, и так теперь изуродованное, пугало его своим состоянием. Сердце колотилось, как безумное, дыхание прерывалось, а рыдания рвались наружу сами собой, лишая Лукаса возможности контролировать хотя бы это. Он едва мог заставлять себя приглушать звуки.

– Тш-ш-ш, тш, всё в порядке, – зашептала девушка, опускаясь рядом с ним на пол. – Всё будет хорошо, Самаэль. Я понимаю, как тебе страшно, но поверь, всё будет хорошо. Дыши, – Харрис медленно поглаживала его плечо, будто задавая ритм дыханию. – Дыши… Всё пройдёт, всё кончится, слышишь? – он кивнул, дрожа от боли и страха, смаргивая смесь слёз, пота. Рыдания его всё ещё душили, и Хлое даже показалось, что этот кивок был случайным, что Лукас просто дёрнул головой, силясь сдержать отчаянные крики, всхлипы.

– Я… я не знаю, что…

– Всё нормально, – успокаивающе сказала Харрис, – это абсолютно нормально. У тебя паническая атака, Самаэль, это может случиться с каждым. Тебе очень страшно, но послушай, всё будет хорошо. Это состояние пройдёт, всё кончится, тебе нужно постараться выровнять дыхание, и станет лучше, обещаю, – он быстро взглянул на приоткрытую дверь, глотая слёзы, и Хлоя коснулась его щеки, заставляя смотреть на себя. Настойчивее, чем днём, потому что сейчас ему это было нужно, кто-то должен был быть твёрдым. – Никто ничего не услышал, – серьёзно сказала она, – ты ничего не испортил. И не смей так думать. Просто дыши, – коснулась груди, чуть надавливая, будто заставляя выдохнуть. – Я помогу тебе умыться, мы выйдем отсюда, ты ляжешь в постель, согреешься, я дам тебе горячего молока… – она умолкла, понимая, что Лукаса накрыло новой волной рыданий. Покачав головой, он запрокинул её, прижался затылком к стене, украшенной плиткой, и уставился наверх, задержал дыхание. По щекам опять покатились слёзы.

– Нет… нет, я не смогу больше, я не справлюсь… – его плечи дрожали, Эосфор цеплялся за горло, будто старался сорвать с него невидимый ошейник, перекрывающий доступ к кислороду. Рванул футболку так, что там затрещала, но не порвалась – и снова стало видно его забавное пятно-сердечко. Почему-то оно показалось на этот раз смутно знакомым – Харрис отогнала эти мысли. Важнее было то, что настоящее его сердце было сейчас переполнено болью: – Боже, пожалуйста… пожалуйста… – из груди вырвался тихий стон, вой, жалобный, как у раненного зверя, и голос сорвался на шёпот: – пожалуйста, помоги… забери меня… забери, прошу… – речь становилась прерывистой, но быстрой, беспорядочной. Лукас удивительно отчётливо понимал, что именно говорит, и осознавал, что Хлоя это слышит, но в эту секунду ему было всё равно. – Лучше бы я умер в больнице, – воздуха не хватало, и с губ сорвался только хриплый болезненный шёпот. – Я так хочу умереть, просто хочу… – Эосфор до боли зажмурился, кусая губы, изо всех сил стараясь справиться с собой, взять себя в руки, сделать новый вдох, который был ему жизненно необходим – для того, чтобы не подвести Харрис. И замолчать, наконец – он ненавидел себя за слабость, ему было стыдно, что он оказался настолько беспомощен, что не вынес и суток в этом доме.

Но паникующий разум, истерзанная душа умоляли – навсегда отказаться от воздуха, выдохнуть и больше никогда не вдыхать снова, не слушать никого, лечь и сдаться, и плевать, что будет дальше!..

– Нет, – покачала головой Хлоя, крепко сжимая его руку, заставляя почувствовать тело, напоминая, что оно у него всё ещё есть, что оно живое. – Самаэль, нет. Ты не заслуживаешь смерти. И ты не хочешь этого. Поверь, я знаю, чего ты действительно хочешь, – ласковые и терпеливые прикосновения теперь были на щеках, волосах, бережно утирали слёзы с его красных глаз, расправляли плечи, заставляя делать глубокие вдохи. – Ты не хочешь умирать. Никто в этом мире не хочет умереть, – он сам не заметил, как разлепил вновь плотно сомкнутые веки, как посмотрел на девушку, чей образ чуть рябил из-за оставшихся непролитых солёных капель. – Все хотят начать жить, Самаэль. Избавиться от боли или страхов. Ни один человек, даже измученный болезнями и несчастьями, не хочет умирать. Он хочет излечиться, освободиться, получить то, о чём мечтает, чего ему не хватает – людей, время, свободу, деньги, неважно, – шёпот был таким тихим, что ему приходилось невольно прислушиваться, и для того – глубоко вдыхать, задерживать воздух внутри, так же тихо и медленно выдыхать. Харрис всё же добилась, чего хотела – заставила его дышать.

Наверное, во всех смыслах этого слова.

Несколько минут Лукас приходил в себя. Всхлипывания по инерции затихали, дыхание становилось от вынужденного-размеренного нормальным, обычным. Скоро о срыве и истерике напоминали только красные глаза и лицо. Хлоя не прекращала гладить его по плечу, задавая ритм дыханию и даже будто бы биению сердца.

Наконец, Эосфор рискнул заговорить снова. Голос тоже ещё дрожал, ломался, проваливаясь, превращаясь в шёпот:

– Простите, – сказал он. Понял, как это жалко прозвучало, но ему нужно было договорить: – доктор, простите меня… Я не хотел, чтобы… я не хотел говорить это вслух, – в груди больно дёрнуло за нить, которая надрывалась и без того – его сердце, что почти физически болело после всего, что ему пришлось пережить.

– Самаэль, – голос девушки был тёплым, всепрощающим, она будто бы обнимала его, не касаясь, – это была боль, которой ты не заслуживаешь. Это был не ты.

Ещё через пару минут она подкатила коляску и помогла ему взобраться на неё. Лукас умылся тёплой водой, Харрис специально подсунула ему полотенце помягче, а потом – сразу же отвезла в комнату, уложила в постель. Присела рядом, осторожно погладила по волосам. Ей нужно было знать правду – и пусть сейчас был не очень подходящий момент, она хотела задать вопрос именно сегодня, чтобы решить, что ей делать дальше.

– Послушай, – начала Хлоя. Эосфор моргнул, по инерции судорожно вздыхая. – Твой отец кое-что мне рассказал.

– Что?.. – ему было не до этого, после того, как Харрис вообще упомянула его отца, в горле снова будто застрял комок, и сглотнуть его получилось не сразу.

– Он сказал… что такое с тобой уже случалось. В детстве. Из-за какого-то сильного потрясения, – Хлоя не отстранялась, продолжая поглаживать его по голове. – Мне нужно знать, правда ли это. В карточке у тебя нет никаких упоминаний об эпилепсии или каких-то сильных припадках, но эти данные могли просто не перенести после твоего совершеннолетия.

Взгляд у Лукаса на секунду стал отсутствующим. Наконец, он глубоко вздохнул и опустил веки.

– Да, – пришлось ему признать. – Это правда.

– Ощущения тогда были такими же? – Эосфор качнул головой, быстро сглотнул. Харрис понимала, что причиняет ему боль своими расспросами – а ведь только что сама успокаивала, для чего же? – Самаэль, прости, – девушка придвинулась ещё ближе, второй рукой крепко стиснула его ладонь, – но мне нужно знать.

– Я не помню, – обронил он. Посмотрел в потолок, сделал несколько быстрых вдохов и задержал дыхание. – Я тогда пролежал пару недель дома. Приходили врачи. Что-то говорили… Потом всё прошло. Я не знаю, из-за чего это было. Но тогда я, вроде бы, чувствовал ноги, они просто были сильно онемевшими. Я не знаю, – выдох. – Сейчас не чувствую вообще ничего. Совсем калека, – последние два слова полыхнули вдруг яростью, Хлоя заметила, как Лукас сжал в кулаке простынь. Почувствовала, что он злится, и злится почему-то на себя самого. Нахмурилась.

– Эй, – она покачала головой, когда Эосфор взглянул на неё, – ты не калека. Что бы с тобой ни случилось, мы постараемся разобраться. Все твои кости целы. Тебе не могли сильно навредить – значит, шанс на восстановление есть. Шанс всегда есть, – Лукас не отрывал от неё взгляда, и девушка для пущей убедительности закивала. – Поверь мне. Я встречала людей с похожими проблемами. На самом деле, пару лет назад один мой сослуживец потерял обе ноги во время очередного задания. Но выжил и вернулся домой, – она ободряюще улыбнулась. – У тебя ноги целы. Всё может быть не так страшно.

– И что с ним было дальше? – тихо спросил Эосфор. Хлоя задумалась, пытаясь вспомнить историю этого парня целиком – и когда вспомнила, то поняла, что зря вообще привела этот пример. Лучше уж было бы рассказать про мужа Эммы, некогда раненого, но нашедшего в себе силы восстановиться и уйти в полицию. А тут, как назло, Харрис вспомнила самый неподходящий случай – тот её сослуживец долго не прожил после возвращения домой. Он ещё надеялся на то, что сможет накопить на протезы и заняться чем-то на гражданке, но удача от него отвернулась тогда же, когда он подорвался на вражеской гранате и лишился ног. Жена его бросила, никакой награды за свой последний бой мужчина не получил. Пенсия у него была мизерной, и даже дети, на которых он надеялся больше всего после развода с женой, не пожелали продолжить с ним общаться. Возможно, ради них он бы выкарабкался – но то ли они сами не захотели разговаривать с отцом, которого не так уж и часто видели, то ли мать им запретила… История, в общем, кончилась плохо. В день годовщины боя, в котором он потерял ноги, бывший военный достал своё памятное оружие и снёс себе голову.

Ни разу не вдохновляющий сценарий развития событий.

– Он накопил на протезы, – солгала Хлоя, когда Лукас чуть сжал её руку, напоминая о своём вопросе и о том, что она молчит уже с полминуты. – Сейчас ходит. Путешествует. Пишет статьи. Марафон, может, не пробежит, и на Параолимпийские игры не поедет, но живёт, как нормальный человек. У него железные ноги, а у тебя всё ещё есть свои, – по долгу службы Харрис часто умалчивала какие-то события – не говорила раненым мужьям о том, что их жён застрелили вместе с детьми; не рассказывала детям, что родители больше не придут забрать их домой – потому что у них и дома-то теперь нет. Солгать было не так уж и сложно, люди были склонны верить тому, что им говорили, если они слышали то, во что на самом деле хотели верить.

Похоже, этот приём сработал и с Эосфором. Он молча смотрел на неё несколько секунд, а потом приподнял уголки губ.

– Теперь я знаю, что меня ждёт, – наконец, сказал Лукас. Улыбка стала чуть заметнее, но он явно устал, сил поддерживать её у него не хватило. Хлоя, вспомнив, что она обещала сходить за горячим молоком, встала.

– Сейчас принесу молока, – сказала она. Эосфор что-то ответил, попытался возразить, но Харрис шутливо отмахнулась и, не став слушать его попытки отказаться, направилась к выходу. Лукас молча смотрел на закрывшуюся за девушкой дверь пару минут, а потом едва слышно хмыкнул.

– Знаю, что меня ждёт, – совсем тихо пробормотал он, повторяя свои недавние слова. – Точно. У этой дороги один конец, – в глаза будто насыпали песка, и Эосфор опустил веки, желая уменьшить жжение. Честно – он не верил в историю Хлои. Что-то она ему недоговаривала, или вовсе – всё выдумала. Он сам не любил ложь, и потому остро почувствовал, когда девушка ему солгала – может, впервые за всё их знакомство.

Мучительные мысли о будущем не отступали. Лукас уже понимал, что не сможет выбраться отсюда – и знал, что даже если у сказки доктора действительно был хороший финал, для своей собственной истории он может его не ждать. Вечно они притворяться не смогут, и что бы ни задумала Харрис, одна ошибка – и всё кончится. Его жизнь и без того была уже окончена, но что ждало её? Сможет ли вырваться она сама? Как долго ему осталось жить, сколько часов или минут?..

Как раздались шаги девушки, Эосфор уже не услышал. Та, прикрыв за собой дверь, поняла, что молоко не понадобится – когда она вернулась с чашкой тёплого напитка, Лукас уже уснул. Срыв его вымотал – он провалился в сон, не успев даже толком укрыться. Хлоя поставила молоко рядом с аптечкой, подошла, чтобы исправить это – и заметила, что у Эосфора чуть задралась одна штанина. Хотела потянуть ткань вниз, но заметила ещё кое-что – и остановилась.

Чуть ниже колена у него начинал наливаться синяк. Харрис даже не пришлось думать, откуда он взялся – она взглянула на Лукаса, веки которого ещё были красноватыми, и поняла всё в ту же минуту. Он беспощадно, сильно щипал себя за ноги, пытался почувствовать хотя бы боль – может, пока его ещё не накрыло удушающей волной страха.

И скорее всего, это волна настигла его, когда он понял, что ничего не выйдет.

Это натолкнуло девушку на мысль – в конце концов, пустой шприц всё ещё лежал у неё в кармане, скрытый от чужих глаз. Лукас так долго не чувствовал ног из-за какого-то сока? Причём, руки и всё остальное тело чувствительности нисколько не потеряли? Это было подозрительно, несмотря даже на то, что Эосфор подтвердил – ноги у него отнимались и раньше. Да, она просто должна была что-то сделать, чтобы выяснить правду – но для этого нужно было время.

И, к счастью, у Хлои появилась идея, как это провернуть.

Минуя ванную комнату, она направилась прямо к Годфри. Рэй, забавный пухляш, знакомый ей по прошлому вечеру, вызвался проводить её в кабинет, где Эосфор-старший занимался своими делами. Постучавшись, Харрис приоткрыла дверь – ей не хотелось врываться, она побаивалась увидеть то, что не предназначалось для её глаз.

– Да? – чуть раздражённо отозвался мужчина. Девушка заглянула в кабинет, стараясь смотреть поверх головы Годфри. Эосфор расплылся в фальшивой улыбке – на более-менее искреннюю, видимо, сил у него не хватило. – А, это вы, доктор. Заходите. Что вы хотели?

Прикрыв за собой дверь, Хлоя подошла ближе к столу Годфри, но садиться нигде не рискнула – всё ещё побаивалась увидеть что-то лишнее, за что её могли лишить возможности находиться рядом с Лукасом.

– Я хотела попросить у вас выходной, сэр.

– Уже? – усмехнулся Эосфор. – Мой сын вас совсем измучил?

– Нет-нет, дело не в Лукасе, – поспешила заверить его Харрис. Мужчина прищурился, откладывая бумаги и внимательно глядя на неё. – Просто мне нужно навестить семью и успокоить их. Они очень переживают по поводу того, что я так внезапно переехала, – девушка заулыбалась, будто бы посмеиваясь над родственниками. Годфри чуть расслабился.

– Ах да, точно. Простите, на меня столько всего навалилось, что я совершенно забыл о том, что обещал вам. Вы хотите забрать свои вещи, да?

– Да, и это тоже, сэр. Мы живём на разных концах города, и к тому же, до самого города ещё нужно добраться, так что я думаю, что мне придётся потратить на это весь день.

– Аманда может отвезти вас, – предложил Эосфор.

– О, я не хотела бы так нагружать вашу дочь своими проблемами, – смутилась Хлоя. – Я могу взять такси, сэр.

– Хорошо, – помедлив, уступил мужчина. Он старался не казаться назойливым, чтобы не напугать нового человека своим контролем. – Как пожелаете. Значит, вы хотите уехать завтра утром?

– Сразу после завтрака, – поправила его Харрис. – Да. Мне нужно будет провести с Лукасом беседу и дать ему необходимые лекарства. А потом я надеялась поехать домой.

– И когда планируете вернуться?

– Следующим утром. Мне нужно уладить дела, понимаете, на это, наверное, уйдёт остаток дня, и потом…

– Да, ехать обратно ночью не очень вдохновляет, – согласился Годфри. Хлоя видела, как он недоволен её просьбой, но Эосфор старался держать себя в руках. Взгляд его перескакивал с одной вещи на другую, он явно что-то обдумывал – Харрис поняла, что ей нужно будет постоянно оглядываться, и по-прежнему следить за языком. Годфри ничего не стоило послать кого-то проследить за ней, и наверняка сейчас он как раз прикидывал, кто этим мог заняться.

– Я рано лягу спать, сэр, и закажу такси на рассвете. Вернусь уже к завтраку. Лукас даже не успеет проснуться, – пообещала Хлоя, стараясь подтолкнуть его к нужному ей решению.

– Хорошо, – заставил себя кивнуть Эосфор. – Поезжайте, доктор. Только, прошу, вернитесь вовремя, – в голосе послышалась угроза, немедленно сменившаяся притворной заботой, – думаю, Лукасу будет очень тяжело с вами расставаться.

– Постараюсь как можно скорее. Спасибо, – заставив себя улыбнуться, Харрис пожелала Годфри спокойной ночи и вышла из кабинета. Выдохнула, зашагала по коридору в сторону их с Лукасом комнат. Ей надо предупредить его о своей поездке – и лучше всего сделать это так, чтобы никто, может, даже он, не смог понять, что она задумала на самом деле.

Но это – утром. А сейчас ей нужно было, наконец, попасть в душ.

* * *

Следующим утром она, памятуя о том, как ценна каждая минута, до последнего оттягивала момент взятия крови у Эосфора. Наконец, их оставили наедине – быстро проверив, нет ли кого в коридоре, кто мог бы подглядывать в щёлочку, Хлоя вытащила из кармана шприц. Так криминалисты не работали, зато работала она сама – во время службы часто приходилось обходиться минимумом и действовать быстро.

Лукас растерянно взглянул на неё, когда она, разорвав упаковку и мазнув по сгибу его локтя ватным диском, смоченным в перекиси, поднесла пустой шприц.

– Доктор? – почти шёпотом позвал Эосфор. – Что вы делаете?

– Пытаюсь во всём разобраться. Прошу, не дёргайся, я не наврежу тебе, – пообещала Харрис, сосредоточенно глядя на подопечного, примеряясь к вене. Лукас всё же чуть отстранился, и ей пришлось почти что схватить его за запястье, чтобы не дать двинуться с места.

– Доктор… – Хлоя угадала порыв Эосфора встать, но не почувствовала ни единого движения мышц ног. Лукас умолк, его даже не пришлось больше просить замолчать. Он как будто почувствовал, что не может сейчас спорить – это не в его силах, что означало – пропасть между ними была просто огромная. Сейчас Харрис была главной.

Девушка быстро наполнила шприц кровью. Сменила иглу на тот самый ватный диск, заставила согнуть руку, прижать к плечу. Тщательно спрятав шприц в пакете с кусочками льда, будто боясь, что кто-то обыщет её на выходе из дома и найдёт его, Хлоя присела рядом с Эосфором, оказавшись смешно ниже него. Он опустил глаза, когда они встретились взглядом – это напомнило о том, каким был Эосфор, когда они встретились пару дней назад. Кольнула совесть – Лукас ещё ни разу не подвёл её, удивляя снова и снова тем, как слушал голос разума. Разве он не понял бы, если бы она ему рассказала?

– Послушай, – Харрис уже привычно коснулась колючего подбородка Эосфора, – я должна уехать на какое-то время. То, что я хочу сделать, должно нам помочь, – она говорила тихо, и Лукас неуверенно взглянул на неё, так знакомо, чуть искоса. – Но мне нужно, чтобы ты продержался тут один чуть меньше суток. Я приеду следующим утром, сразу, как только смогу. Рано лягу и приеду ещё до того, как ты проснёшься.

Эосфор приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но почти сразу же закусил губу. Хлоя уезжала из этого дома. Ему, безусловно, было страшно оставаться здесь одному, но девушка уверяла его, что так нужно. Возможно, вчерашний спектакль убедил его семью в том, что он действительно тронулся – тогда его никто не потревожит лишний раз, ему позволят тихонько сидеть в своей комнате. Он найдёт, чем заняться: покопается в своих старых вещах, займётся брюками, тихонько поиграет на гитарах, если справится с тяжёлыми инструментами и коляской, посмотрит в окно, почитает, поспит, в конце концов. Намного лучше, чем в психбольнице.

Просто не совершать ошибок в ближайшие двадцать часов, из которых половину он всё равно будет спать. Не так уж и сложно. Вот только…

– Я не заставляю вас возвращаться, доктор, – Лукас заставил себя сказать это. Харрис должна была знать, что она не обязана быть пленницей тут вместе с ним. Если она вдруг передумает ехать обратно, не захочет, или вообще придумала всю эту историю с кровью только для того, чтобы под благовидным предлогом покинуть его – Эосфор не станет проклинать её. В конце концов, это его семья и его крест.

– Я понимаю, о чём ты думаешь, – кивнула Хлоя. Лукас быстро вздохнул, но она не дала ему заговорить: – Я вернусь. Обязательно вернусь, хорошо? Мне нужно узнать, что с тобой сделали, – это она сказала едва слышно, боясь, что слишком долго беседовала с Эосфором и под дверью уже успели притаиться шпионы. – Как только я выясню это, то сразу же приеду.

– Хорошо, – Лукас кивнул, втайне радуясь, что Харрис не заставляет его дать ей какое-нибудь новое обещание – он сам ещё не знал, что его ждёт в этом новом дне. Девушка улыбнулась, поднимаясь, на прощание быстро коснулась его плеча и поспешила выйти из комнаты. Он слышал, как вжикнула молния – она надела куртку, в которой приехала. Ещё через несколько минут Эосфор выкинул ватный диск и выехал в коридор – выглянуть из комнаты, проводить Хлою, показаться на глаза родственникам – чтобы никто ничего не заподозрил.

Харрис кивнула ему, чуть улыбаясь, когда заметила его. Его отец вынудил девушку продиктовать ему свой номер телефона, и Лукас снова закусил губу, искренне сожалея, что у Хлои нет шанса вырваться из его цепких лап. Но он надеялся, что Харрис не лгала по поводу наличия у неё плана – и потому смирился, решив просто попытаться прожить этот день и не навлечь на её голову неприятности.

Эосфор всё равно не до конца понимал, что девушка хочет сделать. То есть, конечно, догадывался: доктор взяла его кровь, положила в холодный пакет, спрятала его, твердила, что хочет во всём разобраться – очевидно, что Хлоя собиралась сделать анализ, чтобы найти вещество, которым его отравили. Его самого смущал тот факт, что он сразу подумал на сок – ведь правда, ноги отнялись совсем, значит, концентрация была сильной. Разве можно растворить какой-то яд в таком количестве в соке настолько, чтобы он едва горчил? И если даже это так, то почему его руки в полном порядке? Нет даже лёгкого онемения, он прекрасно чувствует их, может легко управляться с коляской и вчера смог сыграть что-то на рояле. Вероятно, справился бы и с гитарой.

Впрочем, сейчас явно было бесполезно об этом думать. Доктор ведь пообещала вернуться, и Лукас ей верил. Всего лишь пережить полдня и ночь. Он справится, не может не справиться.

Так что Эосфор, стиснув зубы, толкнул коляску обратно, надеясь не врезаться по пути в шкаф, и скрылся в своей комнате. Прекрасно зная, что спустя несколько минут к нему всё равно заглянут, чтобы в итоге оставить еду и запереть, будто в одиночной камере.

А у Харрис и правда был план. И этот план был довольно прост – она продумала его лишь в общих чертах, когда ложилась спать, и сейчас, сидя в такси, старательно шлифовала. Перестраховывалась, изменяла какие-то детали.

Первым пунктом назначения было кафе, что находилось на полпути к городу. Там должна была состояться встреча с Эммой. Хлоя сначала хотела просто заехать к ней на работу и завезти шприц прямо в участок, но потом передумала. Годфри это должно было насторожить, и доверие к ней определённо бы исчезло. Но невинная встреча с подругой Эосфора точно не могла смутить, ведь Харрис сказала, что собирается уладить личные вопросы – и обычный быстрый перекус со знакомой, с которой у неё могли быть какого угодно рода отношения, наверняка входил в круг подобных вопросов. Плюс к тому – кровь было нужно доставить как можно скорее, и Эмма наверняка должна была принести что-то более подходящее для транспортировки, чем двойной пакет со льдом.

Экспертиза вряд ли должна была занять много времени, даже если бы Эмме пришлось ехать в лабораторию, а не в свой родной участок. Хлоя пару раз просила её о подобных одолжениях, ещё когда пыталась работать в обычной клинике, до отправления на службу. Девушка справлялась с работой меньше, чем за пару часов, и сразу же отправляла результаты. Сейчас ситуация была особенная, так что анализ мог занять гораздо больше времени, но и на эту беду у Харрис было своё решение – следующим пунктом плана был дом матери. По расчётам Хлои, та ещё не должна была вернуться с фестиваля, на который отправилась несколько дней назад.

Честно говоря, девушке не нравилась идея показывать возможным шпионам Годфри место, где жили её близкие, но выбора не было. Эосфору и без того было нетрудно узнать их адрес, а она сказала, что собирается заехать к ним, и уверяла, что ей понадобится много времени на то, чтобы их успокоить – так что нужно было сделать там остановку. Ничего, она могла сделать там уборку, например, чтобы потратить время, оставить матери записку и уехать. И постараться, заодно, держаться подальше от окон – мало ли, может, эта паранойя поможет спасти жизнь её родным. Даже если Эосфор в итоге узнает, что её родителей дома не было – ничего страшного. Уборка и записка – отличный вариант.

Оставшееся же время, что Эмма будет работать, Харрис собиралась потратить на себя любимую – ей нужно было собрать вещи, прибраться и в собственном доме, и в конце концов, просто принять душ в знакомой расслабляющей обстановке. Может, отдохнуть. Может, придумать, что ей делать дальше, чтобы помочь Лукасу.

Так девушка и поступила. И пока что всё складывалось просто идеально – Хлоя даже подумала, что если бы описывала происходящее в личном дневнике, то едва ли смогла бы потратить страничку. Каждую минуту в доме Эосфора она могла бы расписать на несколько листов, описывая и собственное состояние, и ужасы, что приходилось переживать Лукасу, но сейчас, вернувшись к обычной жизни, Харрис почувствовала пустоту. Ей просто необходимо было это напряжение, чувство опасности и нужности. Она усмехнулась, устраиваясь за любимым столиком – похоже, служба оставила отпечаток на её личности. Девушке нужен был адреналин, и простые задачи её совсем не радовали. Она не могла вернуться в армию, и потому нашла себе ещё более изощрённый способ получить необходимое. Умудрилась буквально за сутки-двое впутаться так, что теперь даже не знала, как будет выбираться. Но это её радовало – можно сказать, вызывало нездоровую страсть, совсем как во время службы.

От этих мыслей её отвлекла подруга. Эмма чуть опоздала, но Хлоя этого даже не заметила – настолько она была рада её видеть. Девушка специально села с другой стороны от окна, чтобы возможные «шпионы» не могли бы разглядеть с улицы, что она собралась передать подруге. Но до этого было ещё далеко – сначала было нужно ввести Эмму в курс дела, описать события максимально коротко и информативно, а ещё – так, чтобы никто, кроме неё, не смог понять, о чём идёт речь. Это было сложной задачей, но Харрис справилась.

– То есть, – понизив голос и придвинувшись к ней, даже забыв о чае с пончиком, которым её угостила Хлоя, заговорила Эмма, – ты работаешь на них?

– Я у них живу, – ещё тише ответила Харрис. Подруга приподняла брови, явно не понимая, зачем Хлоя по доброй воле вляпалась в такую ситуацию. Наконец, девушка осторожно вынула из кармана свой хрупкий груз – шприц с кровью Лукаса, спрятанный в ледяных пакетах.

– Что это? – надо отдать Эмме должное – она улыбнулась, будто поняла, что за ними могут следить. Хлоя изобразила улыбку в ответ, передавая подруге под столом шприц. Даже усмехнулась, делая вид, что вспомнила о какой-то их личной шутке.

– Мне нужно, – не меняя выражения лица, сказала Харрис, – чтобы ты проверила, что здесь намешано, – когда-то в подростковом возрасте, когда она интересовалась работой матери, Дженнифер познакомила дочь с одним своим коллегой – чревовещателем. Мужчина был увлечён своим искусством, и то ли сам играл какого-то известного чревовещателя в том же фильме, где снималась и мать Хлои, то ли консультировал какого-то актёра – девушка уже не помнила. Зато помнила, как потратила однажды почти всё лето на съёмочной площадке – и общение с тем актёром оказалось для неё полезным. Харрис научилась основам чревовещания – конечно, позже ничего толкового из этого не вышло, но ради развлечения она иногда вспоминала уроки того мужчины.

Сейчас эти навыки оказались весьма кстати – девушка могла произнести некоторые фразы едва ли изменив положение губ. Со стороны могло казаться, что она просто расслабленно улыбается. Таким же образом она скрыла от возможных наблюдателей на улице и просьбу проверить кровь.

– Это как-то связано с твоей новой работой? – поинтересовалась Эмма, ловко пряча шприц у себя в рюкзачке. Таком миленьком, что по нему и не скажешь, что это практически маленький переносной холодильник. Хлоя едва заметно кивнула, но вслух ответила:

– Ну что ты, – снова смех. – Разве я стала бы тебе рассказывать о состоянии пациента? Это как минимум непрофессионально, – подруга коротко кивнула ей в ответ. Харрис выдохнула.

– Ладно, Хло, – Эмма поднялась из-за стола, продолжая улыбаться, – мне пора на работу. Надеюсь, ты ещё как-нибудь приедешь, не можешь же ты круглыми сутками убиваться, верно? – девушки обнялись. Отстранившись, Эмма прибавила: – Знаешь, я совсем не ожидала, что ты приедешь, так что не взяла с собой подарок на новоселье. Вечером пришлю к тебе гонца, ладно? Передаст сюрприз от нас обоих. Ты ведь ещё будешь в городе, верно? – она чмокнула Харрис в щёку.

Хлоя распознала шифр правильно – подруга не хотела рисковать, второй раз за день встречаясь с ней и передавая ей какие-то подозрительные бумаги. Сфотографировать – конечно, можно, но мало ли, кто мог влезть к ней в мобильник. Они уже рискнули, договорившись о встрече, так что прислать мужа с результатами анализа было лучшим вариантом. Конечно, Харрис не хотелось подставлять Эмму или её близких, но, если бы подруга и правда прислала бы ей сообщение, это было бы ещё хуже. Паранойя, паранойя – может ли Годфри действительно контролировать её переписки? Даже если нет – Хлоя могла где-нибудь случайно забыть мобильник, и её истинные намерения стали бы известны всей семье Лукаса.

Началось мучительное ожидание. Девушка старалась выглядеть абсолютно спокойной и расслабленной, но ей казалось, что у неё не выходит. Так что она поспешила добраться до дома матери и закрыться на все замки. Там она задержалась на полтора часа, добросовестно протирая пыль и перебирая книжный шкаф. Оттуда же, с домашнего телефона, от которого Дженнифер никак не могла отказаться, Харрис позвонила Эмме и сообщила, где будет ждать её мужа. Оставив матери записку, в которой постаралась красочно описать прелести новой работы, девушка отправилась в собственную квартиру – не такую шикарную и огромную, как дом родителей, вряд ли тянущую даже на звание «дома» – но тем не менее, уютную и родную, особенно после двух ночей, проведённых в чужих хоромах.

Первые, наверное, полчаса, она просидела в полной тишине на своей кровати, молча глядя в одну точку. Прислушивалась к себе, старалась унять «лишние», «мусорные» чувства. Неуверенность, сомнения, даже страх – она старалась дойти до сути проблемы, до причины каждой неверной мысли, успокоить себя и отмести её. Это тоже было в некотором роде уборкой, безжалостной чисткой собственного сознания. Этому Хлоя научилась после недели в горячей точке, и это было тем, что помогло ей сохранить разум ясным.

Наконец, когда внутренняя, душевная дрожь утихла, Харрис поднялась и отправилась в путешествие по собственному дому. Настоящая уборка, уже вторая за день, помогла ей окончательно успокоиться и расставить всё на свои места. Девушка рискнула включить музыку, немного отвлечься, даже начала улыбаться. Эта разрядка прошла успешно, как и всегда – Хлоя была рада уже этому факту. Сейчас как никогда прежде нужно было научиться радоваться мелочам. Чёрт его знает, когда она сможет вернуться сюда – Эмма пообещала присмотреть за её домом, но может быть, Харрис придётся искать тех, кому она сможет сдать его.

От мыслей её отвлёк звонок телефона. Девушка чуть нахмурилась, вынимая мобильник из кармана – неужели, Эмма снова не смогла утаить свои дела от начальства? Или мать приехала раньше, и теперь собиралась нагрянуть в гости?

На экране высветилось имя отца Лукаса. Хлоя закусила губу, хмурясь уже сильнее. Ей не хотелось отвечать и разговаривать сейчас с этим человеком, но она должна была это сделать – иначе это посчитали бы странным. Пересилив себя, девушка всё же провела пальцем по зелёному значку и поднесла телефон к уху.

– Доктор?.. – раздался знакомый голос. Харрис удивлённо моргнула, узнав его.

– Самаэль? – уточнила она.

– Д-да…

– Что случилось? Откуда у тебя телефон отца?

– Я… я украл его, – Хлоя напряглась, услышав эти слова. Что же там произошло? – Прошу, доктор… пожалуйста… Я не справлюсь. Вы можете вернуться раньше?.. Пожалуйста, это какой-то ад, я…

– Тише, успокойся, – Харрис села на диванчик и понизила голос, чтобы заставить Лукаса замолчать и прислушаться. – Послушай меня. Уже вечер. Ты справился с самой тяжёлой задачей, теперь тебе нужно просто успокоиться, принять лекарства и лечь спать. Никто не причинит тебе вреда, пока ты спишь, правда? Никто не сможет тебя обидеть. Тебе нечего бояться, Самаэль.

– Доктор, вы не понимаете!..

– Я знаю, как тебе тяжело одному, – Хлоя старалась говорить так, чтобы её слова не показались Годфри, например, подозрительными – кто знает, может, это он заставил Лукаса ей позвонить? Пытался выяснить, что они на самом деле задумали? Эосфор-младший, похоже, и правда был в панике, но он до безумия боялся жестокого родителя, и страх в голосе мог быть настоящим. – Я не бросила тебя, Самаэль, клянусь. Пожалуйста, верни отцу телефон и попроси кого-нибудь отвезти тебя в комнату. Тебе всего лишь нужно уснуть. Ты устал, да?

– Очень… Доктор, вы просто не знаете… это невыносимо, доктор, прошу!..

– И я прошу тебя, Самаэль, – мягко, но настойчиво повторила Харрис. – Ты должен лечь спать. Когда ты проснёшься, я уже буду рядом. Обещаю.

– Нет… – она собиралась что-то ещё сказать, но не успела – услышала странный звук, будто кто-то резко открыл дверь, а потом – чьи-то голоса. Хлоя попыталась разобрать, что говорят, но не поняла ни слова – и прежде, чем она успела что-то сказать сама, связь оборвалась.

Сразу же раздался звонок в дверь. Харрис вздрогнула от неожиданности – ей пришлось убрать мобильник в карман и пойти проверить, кто пришёл. Она раздвинула шторки на верхней части двери и выглянула на крыльцо – с облегчением вздохнула, увидев знакомое лицо. Впустила гостя.

– Привет, – тепло поздоровался Джек Гонзалес, обнимая Хлою, едва успевшую закрыть за ним дверь. Харрис глубоко вздохнула, обнимая бывшего сослуживца в ответ. Это про него она подумала вчера, когда поняла, что пример с потерявшим ноги военным был неудачным. Джеку же повезло гораздо больше того несчастного – пару лет назад он отправился домой из-за серьёзного ранения, потом, благодаря заботе своей жены, сумел встать на ноги и устроиться в полицию – уже даже успел стать детективом. Тем не менее, они поддерживали отношения – насколько это было возможно при помощи писем и редких звонков. После возвращения Хлои в Штаты они с Эммой уже несколько раз приглашали её на ужин, где вспоминали былое под недорогое, но вкусное вино и домашние роллы.

– Привет, – отозвалась Харрис, отпуская, наконец, своего товарища. Джек усмехнулся, заметив выражение её лица – Хлоя была встревожена звонком Лукаса, и он это понял.

– Опять нашла себе приключения, да? – поинтересовался он. Харрис кивнула. – Так и понял. Неугомонный ты заяц, – Гонзалес вздохнул, вынимая из внутреннего кармана куртки открытку. Хлоя вопросительно на него посмотрела, и Джек протянул подарок ей. – Ничего лучше не придумал. Зато приехал сам, – он рассмеялся, и Харрис быстро развернула сложенный цветной кусок картона. Внутри был вклеен стикер, где мелким, но аккуратным почерком Эммы, были выведены результаты анализа. Удивительно.

– Боже мой, – пробормотала Хлоя, когда прочитала выделенное красной ручкой. В крови у Лукаса было обнаружено вещество, основанное на обычной эпидуральной анестезии, которую использовали в каждом нормальном роддоме. В руках врача она действовала лишь на благо: оберегала женщину от боли, просто отключая всё ниже пояса. Роженица находилась в сознании, чувствовала себя лучше и могла выполнять все указания акушерок – разве что не чувствовала ног и не могла ими пошевелить. Но это и на руку – она не мешала медику, принимающему роды.

Но это милое и, можно даже сказать, доброе обезболивающее было использовано во вред. Основываясь на идее «отключения» нижних конечностей, химик сделал нечто более жестокое – оно начинало работать быстрее, почти моментально. Его действие было гораздо дольше – в десятки раз, восстановление – сложнее, и накопительный эффект – серьёзнее. Этим, для сравнения, могли бы не облегчать роды, а травить неугодных пленников, лишая их не только возможности передвигаться или говорить, но и возможности дышать. Не совсем яд, но и далеко не дружелюбная витаминка в яркой упаковке. Жуткий препарат, в умелых руках являющийся грозным оружием.

– Добрые пожелания? – спросил Джек, касаясь её плеч и заставляя чуть отвернуться от окон. Девушка выдавила улыбку, чувствуя, как бледнеет – и снова обняла друга, пряча лицо у него за плечом. Бросила взгляд в окно – ей показалось, что серую машину, припарковавшуюся на другой стороне улицы, она видела сегодня, и уже не раз. Теперь Харрис нисколько не сомневалась в том, что её подозрения имели веские основания.

– Очень добрые, – ответила она, закрывая глаза. Гонзалес сочувственно провёл руками по её плечам. – Мне нужно ехать, – не отстраняясь, сказала Хлоя. Джек, спрятав тревогу за улыбкой, спросил:

– Я тебе уже надоел?

– Вы все меня достали, честно говоря, – усмехнулась Харрис. Приподняла веки – и увидела, как та самая машина медленно выворачивает за угол и покидает улицу.

Но окно водитель поднял довольно поздно – Хлоя могла бы поклясться, что за рулём был Рэй Эосфор. И что он наверняка всё понял – но почему-то не стал продолжать слежку, просто оставив Харрис наедине с Джеком.

Снова раздался сигнал мобильника. На этот раз – сообщение. Девушка взглянула на экран и закусила губу – оно было, судя по всему, от настоящего хозяина телефона, с которого ей недавно звонили.

«Мой сын вам надоедал, доктор?» – интересовался Годфри Эосфор.

«Всё в порядке, сэр. Ему требовалась помощь, и я его успокоила. Это нормально в его состоянии. Прошу, уложите его спать и проконтролируйте приём лекарств», – ответила Хлоя. По её коже прошёл холодок, когда она поняла, что Годфри был в курсе того, что Лукас брал его телефон. Что же он с ним сделает за это? Всё обойдётся?..

Теперь она уже точно решила, что на ночь дома не останется.

Девушка побросала в сумку вещи. Сейчас она была только рада тому, что их было немного – это сэкономило ей время. Гонзалес проводил её, посадил в такси, пообещал водителю, что найдёт его и прикончит, если с таким ценным грузом что-то случится по пути. Харрис вяло улыбалась, слушая голос друга.

– Удачи, заяц, – сказал он напоследок, уже отходя от машины. Харрис опустила веки, желая сохранить в памяти образ Джека, как ниточки, связывающей её с нормальной жизнью. Или хотя бы привычной – вряд ли было хоть что-то «нормальное» во времена их совместной службы.

Такси тронулось с места, и девушка выдохнула, не торопясь открывать глаза. Ей нужно настроиться на грядущие сложности. Конечно, она не рассчитывала возвращаться так рано. Хлое всё-таки хотелось отдохнуть дома, поспать хоть одну ночь, не прислушиваясь к каждому шороху. Но ей не давал покоя этот звонок Лукаса, который, как она знала, был лишён возможности связаться со внешним миром. И ещё ей покоя не давали результаты анализа крови. Если Эосфора отравили, значит, он был в опасности каждую секунду, что находился с семьёй. Харрис поняла, что всё равно не сможет спокойно спать, думая о Лукасе – потому и рванула обратно.

Машина остановилась у особняка Эосфоров около часа ночи. Девушка расплатилась с таксистом, отказалась от помощи, вновь побоявшись впутать человека со стороны в свои новоприобретённые проблемы. Тем более, сумка была совсем лёгкой – подхватив её, девушка попрощалась с водителем и направилась к дому.

Её встретил у ворот ночной сторож. Хлоя понятия не имела, являлся ли он родственником Годфри, но представляться ей не пришлось – едва увидев её, мужчина приветливо улыбнулся и открыл калитку.

– Хозяин не ждал вас так рано, – сказал он. Харрис эти слова почему-то не понравились.

– Тогда, пожалуй, не буду тревожить его. Наверняка он уже спит, – ответила она, натягивая на лицо вежливую усталую улыбку. Сторож хмыкнул, жестом приглашая её войти.

Девушка быстро пересекла сад и вошла в дом. Прислушалась – было тихо, несмотря на то, что с улицы она видела, как в некоторых окнах горит свет. Даже странно. Что же, может быть, Эосфоры решали свои жуткие секретные дела по ночам – и ей не стоило лезть в это, она и так должна была многое скрыть от этой семьи.

Хлоя приблизилась к лестнице и собралась подняться наверх. И вдруг услышала странный глухой звук – будто бы стон донёсся откуда-то из-под пола. Она замерла. Звук повторился, стал громче, превратился в приглушённый крик – девушка быстро оглянулась, ожидая, что кто-то отреагирует, но никого не было видно. Она опустила сумку, толкнула её ногой под лестницу и подошла к неприметной, почти сливающейся со стеной дверце, что была слева от неё. Снова раздался крик, и Харрис поняла, что не ошиблась – звук доносился именно отсюда. Потом послышались шаги, они приближались – и девушка шарахнулась назад, быстро спряталась за колонной. Дверь открылась, Хлоя увидела, как мимо неё проходит Аманда с ещё парой братьев – кажется, из тех, что были младшими, по крайней мере, младше Лукаса. Она небрежно стянула с рук перчатки и бросила их тому, что был пониже – парень поймал их, подавшись вперёд, и Харрис узнала его. Это был Захария. Лицо второго девушка не разглядела – по фигуре, тем не менее, она поняла, что это был тот «дуболом», которому Годфри не позволял много разговаривать. Майк? Нет… Макс, точно.

– Пусть повисит там минут пять, потом доставьте в комнату. Утром приедет док, и она не должна ничего знать, – распорядилась Аманда. – Отец приказал следов не оставлять, так что гадёнышу повезло, – братья поддакнули, закрывая за сестрой дверь, а потом – догоняя и скрываясь вместе с ней в одном из коридоров напротив. Хлоя выждала ещё полминуты, слыша лишь собственное дыхание и громкий стук сердца. Потом высунулась, покидая своё убежище, осторожно и тихо приоткрыла дверь. Вниз вели ступеньки – похоже, это был спуск в подвал. Хлоя ещё раз огляделась, прислушалась – никто не собирался пока возвращаться. Решившись, девушка быстро проскользнула в подвал, прикрывая за собой дверь.

Очень тихо она спустилась вниз. С опаской выглянула из-за угла, боясь встретить кого-то ещё. Но там был только один человек – и, когда Харрис увидела его, она с трудом сдержала возглас, рвущийся из её груди.

С большого крюка, намертво прибитого к высокому потолку, свисали два кожаных ремня. Каждый из них обвивал и без того изуродованные запястья Лукаса. Сам Эосфор покорно висел, немного не доставая до стула, не пытаясь освободиться, голова его поникла на незащищённую даже тканью грудь. Он был без футболки, лишь в домашних штанах, что чудом не падали с его худых бёдер.

Лукас был, похоже, без сознания. Медленно и тяжело дышал – парализованные ноги не позволяли опереться на пол. Повязка с укушенного плеча была сорвана, и… честно говоря, было страшно подумать, что произошло с его спиной – ведь если его избивали, то наверняка старались наносить удары лишь по спине, чтобы иметь возможность свалить вину на санитаров психбольницы. Вот каких следов она не должна была увидеть, вот о чём говорила Аманда…

Хлоя на секунду зажмурилась, боясь верить, что увиденное – реальность, а не ночной кошмар.

* * *

Шесть часов назад.

Особняк Эосфора.

Лукас совершенно не ожидал появления журналистов. Нет, он помнил слова Хлои о том, что его отец баллотировался на пост губернатора штата, и понимал, что общения с папарацци Годфри сейчас не удастся избежать. Но он не думал, что отец решится пригласить их домой – прямо туда, где держал взаперти своего собственноручно парализованного сына. И к тому же, якобы потерявшего рассудок. Ведь как-то он должен был объяснить это общественности? Или он просто закроет его в комнате? Если так, Лукас был даже не против. Пусть ему нельзя будет прикоснуться к инструментам, чтобы не шуметь и не привлекать внимание, он был согласен посидеть в тишине с книжкой, например, или просто посмотреть в окно. Или, может, опять отчаянно попытаться растереть непослушные ноги, которые Хлоя заботливо накрывала пледом.

Однако, никто не приходил, чтобы запретить ему создавать шум. Эосфора это смутило. Он как раз хотел подъехать ближе к стене, чтобы послушать, что происходит в коридоре, когда кто-то вдруг открыл дверь в его комнату – Лукас быстро откатился назад, испуганно глядя на вошедшего. Это был сам Годфри.

Окинув сына оценивающим взглядом, Эосфор-старший чуть нахмурился. Следом за ним вошли Аманда и Зак.

– Что будем делать, отец? – тихо спросила старшая дочь. Лукас напрягся – что случилось? О чём шла речь?

– Кто-то сфотографировал его, когда мы приехали домой из больницы, – начал рассуждать вслух Захария. – Но они уверены, что его парализовало ещё там. Мы не можем отказать им, это испортит…

– Я знаю, что это испортит, – оборвал Годфри. Вздохнул, приблизился к креслу сына. – Послушай, – сказал он, чуть склоняясь и нависая над ним. Эосфор понял, что отец не был уверен в том, что он помнил события почти двухлетней давности – Хлоя хорошо поработала, доказывая ему это. – Сын, к нам пришли журналисты. Мы должны выйти вместе.

– Что?.. Я… я не знаю, что говорить, – часто заморгал Лукас. Годфри прищурился, глядя ему в лицо и пытаясь понять, притворяется он или нет.

– Просто расскажи, как был рад вернуться домой, – сказала Аманда. Их отец коротко кивнул. – И не вздумай болтать глупости.

– Глупости?.. Какие, я не… Я что-то не так сделал?..

– Ты поверишь, что он ничего не помнит? – вполголоса спросила Аманда у отца. Тот поджал губы, кивая. – Серьёзно?

– У меня нет выбора, – процедил он сквозь зубы.

Так начался, наверное, один из худших дней в жизни Лукаса.

Ему пришлось молчать и сидеть рядом с отцом, пока тот давал интервью. Кто-то позаботился о том, чтобы причесать Лукаса, и ему пришлось позволить сделать это. Без возражений, изображая безучастность и спокойствие всё позабывшего двинувшегося дурачка. Но внутри у него всё клокотало – пока Эосфор-старший притворялся, что ему есть дело до пенсий, сирот и приютов для бездомных, Лукас с трудом подавлял желание ещё раз проверить, почувствует ли он прикосновение к собственной ноге. Ему хотелось закричать, рассказать людям правду – но каждый раз, как речь заходила о нём, Годфри старательно выворачивался, не желая давать сыну возможность заговорить.

Один раз у него это не получилось. Настойчивый журналист, мужчина в возрасте – видимо, главный в компании прибывших стервятников, сумел заставить Эосфора-старшего замолчать и заговорил напрямую с Лукасом. Он спросил, каково ему было вернуться домой, и чувствует ли он родительскую заботу.

– Ведь человек, способный заботиться о собственных детях, сможет позаботиться и о жителях Калифорнии, – тут же подмигнул журналист Эосфору. Лукас до боли сжал челюсти, сдерживая порыв выложить всю правду. Но так поступать было нельзя. Он подписал бы себе смертный приговор, но что хуже – подвёл бы доктора, которая могла оказаться в опасности из-за его поступка. Потому, собрав волю в кулак, он глубоко вдохнул и заговорил.

Заговорил, стараясь контролировать свою мимику – Хлоя, мысли о которой помогали ему держаться, прошлым вечером выбрала момент и шепнула ему на ухо: она заметила, что он морщился, когда лгал.

Интервью кончилось. В комнату вошёл Зак и суфлёрским шёпотом сообщил отцу, что прибыли другие журналисты. Лукас хотел было толкнуть свою коляску, поскорее смыться, но ему не позволили это сделать – брат удержал его руки, многозначительно кивая и глядя в глаза. Эосфор понял – эти папарацци тоже знали о его возвращении домой. Боже…

Это повторилось ещё дважды. Третий круг Ада Лукас вынес с трудом – журналисты попались весьма назойливые и беспардонные. У него срывался голос, когда он говорил, и отец, сначала поглядывающий на него с ощутимой тревогой – чего бы сын не сказал лишнего, теперь смотрел даже с некоторой жалостью. Похоже, спектакль его полностью убедил в версии событий Хлои.

Последнее фото стало, помимо всего прочего, ещё и последней каплей в чаше терпения Лукаса. Их заставили обняться для снимка – и он практически почувствовал, как сердце готовится выпрыгнуть из груди. Это было невыносимо – из-за интервью, к тому же, ему пришлось пропустить обед и приём лекарств, которые Хлоя утром, ещё до его пробуждения, заботливо отколола и отложила в специальные пакетики. Нервы сдали, просить было бесполезно – и Эосфор, обняв отца, скользнул дрожащими пальцами в карман его пиджака.

Журналисты ушли, но не все – самые настойчивые ещё приставали с вопросами к Аманде и Заку, которые пытались максимально вежливо их выпроводить. Под шумок Лукас сунул мобильник в складки пледа и, буркнув что-то невнятное про то, что хочет умыться, выехал из гостиной и поспешил скрыться в ванной комнате в конце коридора. Он едва не уронил телефон, пока пытался въехать в помещение и закрыть за собой дверь. Ему нужно было действовать быстро – позвонить, потом стереть запись о звонке в журнале, вернуться и подложить мобильник куда-нибудь под нос отцу. Если бы не это безумное напряжение и страх повторения такой пытки, Лукас бы ни за что на такое не пошёл. По крайней мере, не сейчас – но больше он не мог это терпеть. Журналисты сновали вокруг весь день, казалось, им не будет конца – наверняка кто-то ещё должен был приехать.

Эосфор быстро нашёл в контактах номер Хлои. Ткнул на вызов, прижал мобильник к уху, беззвучно шевеля губами, умоляя доктора ответить. Наконец, она взяла трубку – и Лукас судорожно выдохнул:

– Доктор!.. – Эосфор услышал шаги рядом с ванной комнатой. Стал говорить тише и быстрее – но Хлоя не собиралась возвращаться ночью. Она уверяла, что приедет утром, и Лукас ей верил, конечно, но… Это было уже невыносимо.

Он хотел сказать, что никогда не попросил бы её о таком, если бы был в силах продолжать притворяться. Хотел объяснить, что сам не может вырваться из этого плена, что его не слушают, что только она могла бы настоять на том, что ему нужен покой – и тем самым спасти его от объективов камер и бесконечных вопросов, от которых уже гудела голова. Хотел сказать ещё многое – но дверь неожиданно распахнулась. Эосфор подавился воздухом, у него только вырвалось короткое:

– Нет…

На пороге ванной комнаты стоял Захария. И он смотрел на брата в упор. Лукас окаменел, поняв, что его застукали с мобильником отца в руках.

Младший брат чуть отступил назад.

– Прошу, не надо… – прошептал Эосфор, умоляюще глядя на него. – Не зови их…

Зак секунду молчал, колеблясь. Потом огляделся по сторонам, и снова перевёл взгляд на брата. Сделал вдох.

– Не надо! – взмолился Лукас, сбрасывая звонок.

– Аманда! – пронёсся возглас Зака по всему этажу. – Аманда! Отец!

Эосфор зажмурился, сжимаясь в своей коляске, как только мог. Рядом с Заком появились его отец и старшая сестра. Годфри яростно выдохнул, отнимая у него свой телефон.

– О чём они говорили? – взглянул он на младшего сына. Зак пересказал ему – почти дословно. Лукас ещё крепче зажмурился, дрожа. Боже, что же он натворил? Что теперь будет с ним и с доктором?

Телефон чирикнул новым сообщением. Годфри скривил губы, пряча его в карман.

– Она ничего не знает, – констатировал он. Снова взглянул на сына, морщась при виде того, как он пытался вжаться в кресло, смешивая искренний страх с ненастоящей истерикой душевнобольного. Подошёл ближе, цепко ухватил Лукаса, которого только что обнимал на камеру, за волосы. – Но ты, – прошипел он ему на ухо, заставляя трястись сильнее, – ты не можешь брать такие вещи просто так. Мелкий сучёныш, – он дёрнул волосы, заставляя вскрикнуть. – Ты не можешь позорить меня перед людьми. Я сломал тебя однажды, хоть ты этого и не помнишь, и сломаю снова, если мне будет это нужно. Аманда, – Эосфор отошёл, брезгливо вытирая руку об одежду. – Объясни ему, как себя вести.

– Отец?

– Силой, если потребуется, – и Годфри, развернувшись, ушёл.

Сестра подошла к Лукасу. Он осмелился открыть глаза и посмотреть на неё – снизу-вверх. Эосфор помнил всё, что она делала с ним по приказу их отца. Казалось, такое невозможно забыть. Даже если бы он сошёл с ума в психбольнице, это мучило бы его до конца жизни.

– Мелкий, – сказала девушка, кривовато ухмыляясь, и не отрывая взгляда от лица брата, – приготовь подвал.

Лукас обречённо опустил голову, жалея, что несколько дней назад не смог вскрыть себе горло.

Последнее, что он запомнил – это то, как смотрел на свою сестру в полутьме пресловутого подвала, задыхаясь от боли и тяжести собственного тела, и беспрестанно умолял её остановиться и прекратить его мучить.

И ещё – взгляд отца, отошедшего подальше, кажется, когда он не сдержал слёз боли.

Глава 5

Я вижу голубое небо и белые облака

Хлоя, дрожа, приблизилась к Лукасу. Он был пугающе неподвижен и покорен – даже когда она осмелилась прикоснуться к его шее, пытаясь привести в чувство и привлечь его внимание, Эосфор почти не отреагировал. Ей пришлось осторожно похлопать его по щекам, чтобы добиться хоть какой-то реакции. Но и это не утешало – Лукас, с трудом разлепив веки, скользнул по ней мутным взглядом и задрожал, пытаясь отстраниться.

– Не надо… – просипел Эосфор. – Прошу… не надо… я все понял… понял… прошу… больно…

Он её не узнавал, боялся – наверное, сейчас было справедливо бояться каждого, кто к нему приближался, особенно, если было невозможно разглядеть лицо.

Девушка рискнула обойти его, взглянуть на спину – и не смогла различить в полутьме, есть ли там новые раны. Достала телефон, подсветила экран, боясь включать яркий фонарик. Крови не было, новых синяков, кажется, тоже – но кожа слегка покраснела.

Задержав дыхание, чтобы не потревожить больные места, Харрис чуть потянула вниз штаны Лукаса. Точно – можно было разглядеть крошечный след от укола.

В голове у неё мелькнула картинка – Рэй, обнимающий его и что-то прячущий от неё за спиной. Боже, так это ему пришлось лишить родного брата ног?.. Вот почему он был так подавлен, вот почему почти плакал, вот отчего вздрогнул, когда Хлоя вошла в комнату раньше, чем было задумано.

Харрис закусила губу. Она должна была это прекратить, должна была что-то сделать прямо сейчас – но не знала, как ей быть. Конечно, можно было просто освободить Лукаса, посадить его в коляску и каким-нибудь образом протащить наверх – хоть это вряд ли было легко сделать, ведь пандуса возле лестницы из подвала не было. К тому же, даже если бы её каким-то чудом не застукали в процессе, она всё равно очень рисковала. Каковы были шансы, что каждый из семьи подумает на другого, когда узнает, что кто-то освободил Лукаса и отвёз в комнату?

Нет, самой было действовать нельзя. Но и скрыть тот факт, что она приехала раньше, тоже уже не представлялось возможным – её видел ночной сторож. Значит, оставался только один способ всё это завершить – и Хлоя очень надеялась, что у неё получится сделать всё правильно и не наляпать ошибок.

Осторожно, ласково проведя напоследок кончиками пальцев по напряжённым, вывернутым рукам Лукаса, надеясь, что он это почувствует, девушка отстранилась от него и быстро взбежала по ступенькам наверх. Приоткрыла дверь, огляделась, выскочила, подхватила сумку и медленно, стараясь издавать побольше звуков, стала подниматься по лестнице.

Нарочно шаркая и подтаскивая сумку, Хлоя прошла по коридору второго этажа. Сердце ныло и требовало действовать быстрее, но Харрис старалась изобразить безмятежность. Суетливость могла бы вызвать подозрения.

Девушка прошла к своей комнате, открыла дверь, бросила там сумку. Выждала полминуты, внутренне содрогаясь и представляя, как Эосфор внизу отчаянно пытается лишний раз глотнуть воздуха, пока она медлит. Наконец, Хлоя снова вышла в коридор, приблизилась к двери комнаты Лукаса, открыла её и остановилась на пороге. Пару раз позвала его, будто удивляясь. Проверила ванную комнату, уже почти ненавидя себя за то, что не может броситься вниз и помочь Эосфору сама. Потом направилась к ближайшей комнате, в которой ещё горел свет. Постучалась.

Дверь ей открыл Захария. Подавив желание врезать ему по лицу, Харрис изобразила удивление и усталость.

– Доброй ночи, – поздоровалась она, делано улыбаясь.

– Мисс! Не знал, что вы вернулись, – приподнял брови Зак, вежливо улыбаясь в ответ.

– Да, я не смогла лечь пораньше, как обещала мистеру Эосфору, и поняла, что опоздаю, если лягу спать, – Хлоя усмехнулась. – Послушай, ты не знаешь, где Лукас? Я хотела зайти к нему, проверить, как он, выпил ли лекарства, смог ли уснуть… Но его в комнате нет.

– О, мисс, не переживайте, – Харрис видела, как парень напрягся, и как у него забегали глаза, но сделала вид, что этого не заметила. – Лукас сейчас… с сестрой. Ему было так одиноко без вас, что она не смогла оставить его.

– Так они ещё не спят? – приподняла брови Хлоя. – Я могла бы зайти к ним…

– Не стоит, доктор, Лукас только-только успокоился. Если он увидит вас – точно не уснёт до утра. Я передам Аманде, чтобы она уложила его спать поскорее, ладно? Вы очень устали с дороги, я ведь вижу, – он заискивающе улыбнулся, – вам нужно отдохнуть, доктор. Утром найдёте Лукаса в его комнате, мы его приведём.

– Что бы я без вас делала, – благодарно пожав его руку, кивнула Харрис. – Хорошо, спасибо. Надеюсь на вас.

– Не переживайте, – прибавил Зак, провожая её до комнаты. Попрощавшись с ним, Хлоя прикрыла за собой дверь и демонстративно вжикнула замочком сумки. Достала пижаму, прочие необходимые вещи, стараясь одновременно создавать «рабочий шум», и тут же – прислушиваться к происходящему в коридоре.

Наконец, спустя десять минут, раздались шаги и лёгкое постукивание. Стук Хлоя узнала, так катилась коляска Лукаса – он не прерывался, значит, его кто-то вёз. Разумеется, вряд ли Эосфор был сейчас в состоянии куда-то добраться самостоятельно, даже если на пути не было препятствий.

Дверь рядом с её комнатой открылась. Девушка уже была в постели и старательно притворялась спящей на случай, если к ней кто-то заглянет. Ещё стук – коляска преодолела порожек комнаты Лукаса. Потом пыхтение – наверное, Захария с кем-то укладывал старшего брата в постель. Снова послышались шаги, кто-то сходил в ванную комнату, набрал там во что-то воду, вернулся обратно. Всё это продолжалось с полчаса – но Хлоя была рада уже тому, что Эосфор больше не был подвешен за руки в подвале.

Она слышала его неконтролируемые беспомощные, жалобные стоны, и изо всех сил стискивала ткань одеяла, жмурясь, понимая, что просто не может помочь. Попыткой сделать лучше она могла создать кучу проблем – гораздо серьёзнее тех, что были у них сейчас.

Ей удалось уснуть лишь через час, когда братья покинули комнату Лукаса, оставив его в одиночестве. Он притих – может быть, они что-то ему вкололи, или вынудили выпить, чтобы на время унять боль и заставить уснуть. Харрис буквально приказала себе остаться лежать и отдыхать – ей нужны были силы, чтобы суметь помочь ему утром. А если она начнёт бегать к нему по ночам, это точно ни к чему хорошему не приведёт.

Утро было кошмарным. Хлое пришлось выслушать лживые объяснения Годфри, явившегося к ней в комнату, по поводу вчерашнего звонка его сына. Она даже не придала им значения – просто молча кивала, делая вид, что верит. Позже Эосфор с притворным вздохом сообщил, что иммунитет Лукаса ослаб в больнице, и он слегка приболел – Харрис было страшно представить, что именно скрывалось за этими словами, но и им она «поверила», даже подтвердила каким-то медицинским фактом. Она пообещала, что позаботится о нём и даст ему пару дней отлежаться в постели – Годфри хищно ухмыльнулся, кивая в ответ на эти слова. Того он от неё и хотел – чтобы она не могла проверить, что он сделал с сыном, чтобы не стала осматривать его тело. Впрочем, она уже видела достаточно.

Он был уверен, что правду Лукас ей всё равно не расскажет – и Харрис с трудом удержала на лице сочувственную улыбку, когда мужчина покинул её комнату, позволяя переодеться и приготовиться к работе.

Впервые за несколько дней натянув на себя что-то, кроме свитера и наскоро умывшись, Хлоя поспешила к Лукасу. Секунду помедлила, стоя возле его двери, боясь увидеть, в каком он состоянии, но всё же решилась и вошла в комнату. Замерла, оглядывая Эосфора-младшего.

Он выглядел едва ли хуже обычного. Они знали, что делать, чтобы причинить максимум боли и нанести минимум повреждений, и к тому же – почти не оставить следов. Хлоя бы ни за что не подумала, что вчера этот человек, измученный болью, задыхался в подвале, подвешенный за руки. На нём была кофта с длинными рукавами – и Харрис не нужно было закатывать рукава на ней, чтобы понять, что на запястьях оставались тёмные следы от ремней.

Она присела рядом. Эосфор, кое-как приподняв веки, посмотрел на неё расфокусированным взглядом. Он температурил, и голос у него слегка сел – наверное, он сорвал его, когда кричал вчера в подвале.

– Доктор… – с трудом выговорил Лукас. Хлоя осторожно сжала его руку, кивая. Она видела, что ему было сложно говорить, и заметила, что он едва сумел её узнать – и не собиралась настаивать на том, чтобы Эосфор прямо сейчас рассказывал ей всё, что случилось вчера днём. Харрис понимала, что была виновата в произошедшем – при ней Эосфор такое бы с сыном не совершил.

– Я здесь, – Хлоя заставила себя ободряюще улыбнуться, сжимая его тонкие пальцы. – Я здесь, Самаэль. Прости, что так долго. Прости, что… не была рядом вчера, – слова давались с трудом, но она буквально давила их из себя. Лукасу сейчас нужно было услышать чей-то голос. Пусть даже человека, который отказал ему в помощи, когда он умолял об этом.

Харрис осторожно притронулась к его левому плечу, нащупала под тканью кофты бинты, которых вчера не видела в подвале. Предусмотрительно. Они даже поменяли ему повязку на укусе, изображая заботу. Хлоя глубоко вздохнула, беря себя в руки. Она должна была быть сильной. В конце концов, она сама на это подписалась.

И, открыв глаза, девушка, наконец, приступила к своей работе.

У неё почти не было идей, как помочь Лукасу, кроме того, как дать ему обезболивающее. Эосфор ослабел, совершенно не имел сил, чтобы перебираться в коляску, или даже просто приподняться в постели. Харрис представляла, как у него ломило спину, поэтому не настаивала на том, чтобы он вообще хоть как-то двигался. Всё, что она могла сделать сейчас – слегка унять боль таблетками, которые привезла для самой себя. Обезболивающих в аптечке почти не было, да и её содержимое наверняка подвергалось тщательному контролю. Оно им ещё могло понадобиться попозже.

Лукас отказывался от еды. Хлоя чувствовала, что он был прав – ему в пищу могли насыпать чего-нибудь нехорошего, чтобы притупить чувства во всём теле. И, честно говоря, ей не хотелось это проверять. Кто знает, пользовался ли Годфри услугами профессиональных химиков постоянно – а переборщить с дозой было проще простого. Одно дело – держать сына на привязи, изредка делая новый укол, просто чтобы к ногам не вернулась чувствительность, и совсем другое – парализовать его полностью, сделав процесс восстановления невероятно тяжёлым и едва ли возможным.

Да, по пути домой девушка поискала информацию об том, что Лукасу вкололи, чтобы хоть как-то ориентироваться в том, что ей предстоит. Этот состав долго выводился из организма, если не был нейтрализован некоторого рода противоядием в течение нескольких часов после введения. Но тем не менее, он выводился, и восстановление функций двигательного аппарата было вполне возможно. Харрис подозревала, что Годфри об этом знал – значит, время от времени он собирался пополнять концентрацию вещества в организме сына. Это звучало жестоко, но сейчас было меньшим из зол – Хлое нужно было только следить за тем, чтобы эта концентрация не превышала определённого уровня. С бесчувственными ногами ещё можно было жить, и, если это было необходимо для того, чтобы Эосфор-старший оставил Лукаса в покое и не мучил его, значит, так тому и быть. Уж лучше передвигаться в коляске, но остаться в живых. И у них была возможность заниматься музыкой – у них были гитары, рояль, укулеле. Они могли постоянно тренировать руки, чтобы не позволить лёгкой передозировке полностью парализовать Эосфора.

И к тому же – она всё ещё надеялась, что однажды сможет вытащить его отсюда, и помочь ему снова начать ходить. Если даже не сама лично, то передав другим врачам – они точно знали, как скорее вывести эту гадость.

Лукас пришёл в себя настолько, чтобы суметь внятно заговорить, только ближе к вечеру. Харрис честно пыталась уговорить его помолчать. Эосфор морщился, голоса почти не было, так что ей пришлось отпаивать его горячим чаем. Тогда он умолк, жадно глотая живительную жидкость, прогревая горло. Лукас выпил две чашки и закусил таблеткой с лимонным вкусом – единственным леденцом, что нашёлся у Хлои в кармане. Им удалось это спрятать от заглянувшего к ним Зака, который поинтересовался, не нужна ли доктору помощь. Девушка его отослала, попросив их часто не тревожить, и парень скрылся за дверью, пообещав, что придёт через пару часов, если она не позовёт его раньше.

Когда за братом закрылась дверь, Лукас, собравшись с силами, шёпотом попросил Харрис помочь ему повернуться на бок. У него дико болела спина, он больше не мог на ней лежать – Хлоя засомневалась, что ей стоит делать это. Несмотря на слова Зака, в любой момент могли войти обеспокоенные родственники Эосфора, заметить, что она помогла ему повернуться. Что, если бы они догадались, что девушка в курсе произошедшего? Или если бы, как минимум, решили, что она осматривала своего подопечного? Никто не стал бы отвечать на её вопросы, если бы она их задала. А если бы не задала – это тоже выглядело бы странно.

Но Лукас так просил, так что она, в конце концов, согласилась. Помогла ему управиться с ногами, потянула в сторону. Хоть Харрис и не была обычным полевым медиком, она делала это довольно часто – ничего сложного в этом не было. Ухватить за плечо, в данном случае – чуть ниже, чтобы не задеть укус, и за колено. При таком расположении рук не нужно было прикладывать больших усилий, чтобы перевернуть кого-то со спины на бок.

В какой-то момент Лукас судорожно глотнул воздух, неожиданно сильно схватил её за руку. Девушка секунду соображала, а потом до неё дошло – она случайно прикоснулась к его спине. Эосфор крепко сжал её запястье и замер, напряжённый. Хлоя поняла, что надавила на больное место.

– Прости, – шепотом извинилась она. Лукас не ответил, боль лишила его последних сил – он хотел сказать что-то, но не справился с собой. Только бессильно опустил голову на её руки, которыми она осторожно коснулась его больного плеча, шеи. Харрис начала поглаживать его по волосам, успокаивая. И заодно чутко прислушиваясь, стараясь не расслабляться – если бы кто-то подошёл к двери комнаты, ей нужно было бы вернуть Эосфора в исходное положение.

Они долго молчали. Хлоя налила ещё чашку чая, теперь уже поить Эосфора было легче. Чай был сладким, она специально положила побольше сахара, чтобы помочь Лукасу как можно скорее набраться сил. От боли бы это его не избавило, но помогло бы продолжать бороться.

Наконец, сил хватило у него на то, чтобы вернуться воспоминаниями к событиям того мучительного дня. Эосфор не стал ничего скрывать, сейчас он был не способен на то, чтобы как-то искажать правду – что помнил, то и говорил. Рассказал всё, что произошло тогда: как его мучили на интервью, как он не выдержал и украл телефон отца, как Зак сдал его. Даже о том, как он надеялся, что задохнётся под собственным весом, лишь бы не чувствовать боли, что причиняла ему Аманда. Хотя бы для того, чтобы потерять сознание – но Харрис прекрасно поняла, о чём именно он думал.

– Если бы что-то случилось, отец бы просто позвонил вам, – прошелестел Лукас, не отрывая чуть расфокусированного взгляда от лица Хлои и подтверждая её мысли о его намерениях, – и сказал бы, что возвращаться не нужно. Он что-нибудь придумал бы… – Харрис понимала, что не может отвернуться от него, но этого ей сейчас хотелось больше всего на свете. Она искренне считала, что все кошмары войны были позади – и вот, снова видела глаза человека, переживающего такие боль и страх, каких не должно и не могло было быть в мирное время. На секунду она опустила веки – Лукас вдруг дотронулся до её руки, привлекая внимание. – Мне жаль… – Эосфор слизнул с губы крошку сахара, прилипшего с чашки, – я не хотел звонить вам, чтобы заставить вернуться… Но я больше не справлялся, – он выглядел затравленным, когда вспоминал о журналистах, и девушка сжала его руку в ответ.

– Что Аманда делала с тобой? – спросила Хлоя. Взгляд её подопечного стал на секунду пустым – на две тысячи ярдов, – словно он провалился в те события, в то время, о котором она спрашивала.

– То, что должна была, – помолчав, ответил Лукас. В глазах, затуманенных болью, появились смирение и безнадёжность. – То, что ей приказали.

– Но как можно так мучить того, кого она почти что вырастила? – у Эосфора дрогнули губы, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Он казался безучастным к тому, как Харрис прикасалась к нему, стараясь утешить, унять боль хотя бы душевную. Хлоя попросила его продолжить – Лукас, подчинившись, заговорил снова. Он говорил столько, сколько хватало сил – делал передышки, паузы, отдыхал, и снова начинал говорить. Эосфор помнил все жгучие удары по болевым точкам – лёгкие, будто тычки, но неожиданно болезненные. Помнил, как несколько раз к коже прислоняли что-то – и его колотило, скручивало, пока электрический ток пронзал уязвимые места. То, что он уже не запомнил – запомнило истерзанное тело, и оно всё равно подсказывало, говорило о том, что произошло.

Едва Лукас утих, закончив свою историю, Хлоя услышала то, чего ждала всё это время – кто-то шёл по коридору. Ей пришлось встать, чтобы снова перевернуть Эосфора на спину – он тихо застонал, когда девушка это сделала.

Харрис позаботилась о сокрытии «улик» вовремя. Через секунду после того, как она села обратно, раздался тихий стук, и дверь приоткрылась.

– Мисс, у вас всё в порядке? – раздался голос Зака. – Скоро будет готов обед, и я подумал… – он заглянул в комнату, подозрительно оглядывая помещение, будто ожидал увидеть что-то, о чём мог бы доложить отцу, – что вы могли бы ненадолго оставить Лукаса и отдохнуть, – закончил Захария фразу. Хлоя покачала головой, заставляя себя улыбаться.

– Конечно, отдохну. Было бы здорово. Только погодите минут десять, я дала бы ему жаропонижающее, – это, кстати, была почти правда: укладывая Эосфора на спину, Харрис ощутила, что у него явно была температура, и подумала, что ей стоит сделать всё-таки укол. – Хочу убедиться в том, что он хорошо поспит, – Хлоя кивнула, подкрепляя собственные слова. Зак, уже вошедший в комнату, изобразил печаль. Харрис заметила, что в руках у него была большая глубокая тарелка, наполненная до краёв разными фруктами.

– Надеюсь, ему станет лучше, – сказал он, бросая на Лукаса быстрый взгляд из-за плеча Хлои. Зак будто бы прятался за ней, чтобы не заставить бредящего брата испугаться – видимо, он тоже был причастен к издевательствам над ним. Лукас не рассказал об этом, но Харрис догадалась сама – Захария, судя по всему, не только сдал его отцу со старшей сестрой, но ещё и помогал им в подвале лично.

– Да, конечно, станет, – пообещала Хлоя. «Когда исчезнет стая монстров, издевающихся над ним», – мысленно закончила она фразу, едва удерживая улыбку по-прежнему приветливой. Прекрасно зная, что это Годфри, скорее всего, приказал Заку крутиться вокруг них, словно ничего и не было, она вновь поразилась жестокости отца Лукаса. И заодно невидимой галочкой отметила тот факт, что первое впечатление о семье её не подвело: об Аманде, которая была настоящим цепным псом, да и о Заке, предавшего брата, тоже – он был мелким, мерзким щенком, старающимся заслужить отцовскую похвалу. – Что это? – желая как-то сменить тему, чтобы поскорее выпроводить Захарию, спросила девушка, указывая на тарелку со фруктами. Парень вздрогнул, будто сам забыл о существовании предмета, что находился у него в руках.

– О, это… Это чтобы он скорее поправлялся, – и Зак поставил миску на прикроватный столик. Харрис протянула руку и взяла из тарелки манго. Дежурная улыбка у Захарии как будто выцвела: – Вообще… это было для Лукаса, то есть… для вас мы можем сложить отдельно…

– Вообще, у Лукаса на это аллергия, – хоть так, но она позволила себе кольнуть Зака. Но тут же пришлось немного смягчиться: – Это было указано в его медкарте. Со слов родственников, – и это была чистая правда – туда ей пришлось смотреть особенно внимательно при назначении новых препаратов. Конечно, не то, чтобы в психбольнице каждый день кормили пациентов манго, но в медкарте был указан полный список всех известных аллергических реакций.

– Я… Да, извините. Точно. Я забыл.

– Не страшно. Для этого здесь я, – Хлоя качнула головой. И решительно подвела итог беседе: – Скоро буду.

– Тогда ждём вас внизу, – закивал Захария, быстро покидая комнату. Харрис беззвучно выдохнула, когда за ним закрылась дверь. Эосфор, на которого она немедленно бросила тревожный взгляд – зажмурился, делая такой же медленный выдох, как и она сама. Хлоя поняла – он едва вытерпел всё то время, пока Зак не вышел, оставив их в покое. Похоже, Лукас пытался сморгнуть слёзы – чтобы не мучить его очередными душещипательными беседами, Харрис поднялась и отправилась за обещанным жаропонижающим. Вернулась к постели как раз тогда, когда он посмотрел на неё, комкая простынь, чтобы сдержать чувства, которые рвались наружу болезненными стонами.

– Мне так… хочется… чтобы всё это кончилось… – едва слышно выдохнул Эосфор. Он прекрасно понимал, что боль можно было бы унять, но сейчас это было невыполнимо. Отец мог догадаться, что девушка была в курсе происходящего.

Но это всё было невыносимо. Потому Лукас, едва ли чувствуя, как по щекам катятся бессильные одинокие слёзы боли, повторил то же самое, что сказал тогда в ванной – кажется, пару дней назад, когда пытался спрятать свою паническую атаку, пытался почувствовать собственные ноги и задушено молил то ли Бога, то ли Дьявола, о смерти. Тогда он сказал это прямо при Хлое, да, он помнил это – и в тот вечер поклялся себе, что больше никогда не посмеет говорить о смерти. Ведь девушка, по сути, пожертвовала собственной жизнью, чтобы хоть немного облегчить его муки в этом доме.

Но сейчас Эосфор был не в силах сдерживаться. У него всё так же нет ног – Аманде не пришлось напрягаться и приковывать их, она избивала парализованного брата – и да, сестра никогда никого не щадила. Если ей прикажут убить кого-то, она не ослушается. В ней нет сочувствия и милосердия – если и были, то умерли много лет назад.

Ей не впервой будет отнимать чужую жизнь. Джорджина и Ноа были не единственными близнецами в этой семье – нет, помимо всех прочих, Аманда тоже родилась не одна. У неё был брат-близнец – и Лукас прекрасно знал, куда он однажды пропал. Он не уехал учиться или работать, нет – за какую-то страшную провинность он оказался в том же подвале. Аманда всегда была палачом, и хотела, чтобы её брат стал таким же – но этого не случилось. Зато случилось другое – страшное, что навсегда оставило отпечаток на семье, пусть Годфри и старался скрыть эту историю.

Его старший сын исчез. И с этим исчезновением Эосфор-старший справился гораздо лучше, чем с попыткой скрыть проблему с Лукасом. Тем не менее, методы у него остались прежними.

И Эосфор всё ещё дрожал, вспоминая о том, как его бесполезные, бесчувственные ноги стали страшным довеском, мешающим дышать. Он помнил, как они странно дергались вслед за ним, когда его выгибало от боли. Как они были жутко безжизненны и безвольны – подламывались под странными углами, и он молился о том, чтобы ощутить их, чтобы, если не пнуть своих палачей, то хотя бы опереться на пол, чтобы лишний раз получить глоток воздуха. Но то было только в начале – Лукас сказал Хлое правду, к концу пытки он действительно мечтал о том, чтобы задохнуться под своим весом – это было не так страшно, как в психбольнице, в петле. В этот раз он намеренно прекращал сопротивляться, подтягиваться, чтобы дышать. Надеялся, что потеряет от боли и удушья сознание, а потом и сердце не выдержит такой нагрузки.

Но оно выдержало. И сейчас никто не мог помочь Эосфору унять боль, пока она сама не пройдет. У него нет сил. Нет никого, кто мог бы спасти, вытащить его отсюда. Хлою саму нужно спасать, скоро и она может за одну ошибку попасть в тот подвал, или быть убитой, или…

– Я правда… никогда так не хотел умереть… как сейчас, – на это даже шепота не хватает. Лицо безразлично, но в глазах мука, и самое страшное – Лукас еще видел, что Харрис сумела прочитать по его губам эти слова. Ему ведь так хотелось защитить ее – если не спасти от отца, то хоть не дать увидеть, что её попытки излечить его душу безуспешны. Ей нужен прогресс, иначе… иначе и отец может что-то заподозрить, и она сама, отчаявшись, сдастся. Откажется от него. Это будет для неё безопаснее, может быть, но Эосфор останется один, не зная, как и ради кого жить. Из него сделают овощ новые сиделки, и последним днём, когда он видел солнце, станет тот самый, в который Хлоя вытащила его из психбольницы.

Он не хотел ей лгать. Может, только слегка преувеличивать положительные результаты её помощи. Но прямо сейчас желание умереть было сильнее всех этих других желаний и страхов.

Всплыли в памяти слова доктора с того вечера на полу в ванной: «ты хочешь не умереть, а начать жить». Наверное, это было мудро и справедливо. Лукас потому и не смог убить себя в психушке совсем недавно – когда Харрис дала ему надежду, он вспомнил о том, чего лишился, и что отчаянно хотел вернуть.

Но сейчас любой вздох вызывал у него отвращение. Биение сердца причиняло боль, отдаваясь в измученной спине. И он… он ненавидел жизнь в эту минуту. Ему самому безумно страшно было это осознавать, но он и правда просто ненавидел жизнь.

– Всё хорошо, – услышал Эосфор откуда-то сверху. Смутная тень – глаза у него закрывались от усталости и жара, – наклонилась над ним, поглаживая по чуть влажным волосам, прикасаясь губами ко лбу. Он хотел ей что-то сказать – но не сумел даже открыть глаза, когда тяжёлые веки опустились сами собой. Хлоя не винила его за момент слабости.

С мыслями о том, что ему нужно выспаться и собраться, чтобы больше не подвести эту невероятную девушку, Лукас провалился в сон.

Харрис же, глубоко вздохнув, отстранилась от него и выпрямилась. Эосфор был измучен, он страдал от жуткой боли, отдающейся во всём теле – это она прекрасно понимала. Ему и правда виделось освобождение в смерти, это было естественно, так что Хлоя и не думала обвинять его в слабости. Ей нужно было что-то для него сделать, как-то облегчить его жизнь в этом доме – если это вообще можно было назвать жизнью, а не мучительным существованием.

Харрис понятия не имела, с чего ей начать. Лукасу требовался уход и отдых, но вот конкретно сейчас он спал, и она должна была что-то придумать. Например, прощупать его семью как следует. Копаться в их тёмном прошлом, или даже настоящем, особого смысла не было – нет, сейчас девушка собиралась просто поговорить с ними. Убедиться в своих выводах, сделать новые: очевидно, например, что с Амандой явно были шутки плохи, что Захария просто прислуживал ей и отцу, а вот Рэй… Парень, кажется, прекрасно понял, с кем она встречалась у себя дома. И, может быть, видел даже встречу Хлои с подругой в кафе – вероятнее всего, он единственный догадывался о её настоящих намерениях: спасти Лукаса, вылечить его, помочь, если это возможно, покинуть дом. Однако девушке никто ничего не сказал до сих пор – все вели себя, как обычно. Он ничего не сообщил Годфри? Почему?

И кто ещё мог бы помочь ей, если бы Харрис вдруг надумала перейти к активным действиям? Пока что на её стороне, предположительно, был только Рэй и ещё парочка несовершеннолетних детей – мал мала меньше, надеяться только на них было безумием.

С этими мыслями Хлоя покинула комнату Лукаса и спустилась вниз, как и обещала.

Совсем скоро девушка пришла к ещё одному очевидному выводу – люди в этом доме были вымуштрованы и приучены переключаться между двумя своими личностями: настоящей и напоказ. В общении с ней все использовали вторую – а кто ещё не мог, был слишком мал, или казался запуганным и слабым, тот просто с ней не контактировал. Харрис наблюдала за младшими детьми, которые всюду ходили гуськом, держались вместе, чтобы, видимо, не нарваться на очередное наказание. Им всё ещё было жаль друг друга, они могли сочувствовать – значит, далеко не всё было потеряно. Если бы их забрать из этого дома прямо сейчас, отправить к хорошим психологам, помочь справиться со всеми блоками и запретами, что вбивал им в голову отец… Честно, если бы она не узнала результаты экспертизы и не увидела вчера Лукаса в подвале – может быть, она бы до сих пор сомневалась, что в этом доме что-то настолько не так.

И к тому же – жена Эосфора до сих пор не объявилась дома. Хлоя ждала, что она может приехать – стоило бы объявиться как раз вчера, но похоже, у неё и правда были большие проблемы. Годфри не произносил о ней ни слова, и даже от самой младшей, Ребекки, которая как раз годилась по возрасту в дочки Карен, ничего не было слышно. Младшим детям было естественно хвататься за взрослых женщин, если в доме не всё ладно – если же напротив, отец их балует, им свойственно обратное. То есть, даже если Леонард не была матерью Ребекки, они вполне могли быть близки.

Впрочем, в этом доме довольно опасно было становиться хоть с кем-то близким.

– Доктор? – позвал кто-то. Харрис вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей – она вдруг поняла, что Зак уже дважды у неё что-то спрашивал. Годфри, который тоже снизошёл до очередной трапезы с семьёй, внимательно на неё смотрел, отвлекшись от еды.

– Да? – Хлоя рассеянно улыбнулась, стараясь долго не задерживать взгляд на своём работодателе. – Извини, я…

– Вы устали? – неожиданно сочувственно, не фальшиво спросил Захария. Отец едва слышно кашлянул, и парень внутренне съёжился, поняв, что сказал что-то не то.

– Нет, всё хорошо, – Харрис постаралась исправить ситуацию, поняв, что у Зака могут появиться серьёзные проблемы, если она этого не сделает. – Всё в порядке. Просто задумалась.

– Я… – Эосфор-младший быстро взглянул на отца, потом, собравшись, повторил вопрос, который Хлоя не расслышала: – Я просто спрашивал, как себя чувствует Лукас. Может быть, вы… – Годфри не отрывал от сына взгляда, и тот стушевался, замолчал, потеряв и мысль, и желание говорить.

– Ему нужно отдохнуть. Хорошенько выспаться. Не переживай, всё будет в порядке, – пообещала девушка. – У него высокая температура, это вполне нормально после подобных потрясений – переезда, смены обстановки… Полезли старые болезни, мы ведь полностью сменили его образ жизни. Сейчас вокруг столько людей, – она мягко улыбнулась, несмотря на то, что этот парень ей не очень нравился, – семья, все перемены, шум в доме…

– Ясно, – пробормотал Захария, пряча глаза. Харрис снова вспомнила, как он вышел из подвала вслед за Амандой – может, Лукас не умолчал о его участии. Может, Зак действительно больше ничего ему не сделал. А может, брат почему-то всё ещё любил его, и потому не стал упоминать о том, что Захарии пришлось сделать – простил, спрятал где-то глубоко в сердце. Что могло их связывать в детстве?

– Всё, что с ним сейчас происходит – следствие потрясения после переезда. Он обязательно поправится, – Хлое очень хотелось сказать что-нибудь двусмысленное, колкое, но она сдержалась. Это, в принципе, была правда: всё, что случилось с Лукасом за последние дни, действительно было следствием переезда. И он действительно был потрясён всем, что произошло. Может, это уже звучало достаточно двусмысленно, судя по тому, что Эосфор-старший не отрывал от них с Заком взгляда. Рисковать не стоило.

– Хорошо, – Захария натянуто улыбнулся и уткнулся в свою тарелку.

Кто-то вдруг обратился к Годфри, переводя тему беседы. Хлоя притихла, слушая разговоры и стараясь присмотреться к каждому из присутствующих. Эосфор-старший поддержал игру, но не прекратил поглядывать на девушку. Харрис поняла, что ей стоит вести себя осторожнее, если она хочет остаться в этом доме и помочь Лукасу хоть чем-нибудь.

И она правда надеялась, что у неё это получится.

Когда обед завершился, Хлоя быстро ретировалась к себе в комнату. Посидела там, делая вид, что заполняет какие-то бумаги, потом отправилась в душ. Девушка продолжала внимательно прислушиваться к каждому шороху, что доносился из коридора – она всё ещё боялась, что кто-то может прокрасться к Лукасу и снова как-то ему навредить. Но – обошлось. Когда она заглянула к нему в комнату, он всё ещё мирно спал. Никаких следов от новых уколов, никаких следов насилия, ничего постороннего – его не трогали.

Харрис вздохнула, опускаясь на стул рядом с его кроватью. Осторожно коснулась лба, проверяя температуру и стараясь не разбудить. Лукас уже не был таким горячим, жар спал, сон ему помогал. Хорошо. Во сне, по крайней мере, он не чувствует боли.

Раздался тихий стук в дверь. Хлоя вздрогнула, вскинула взгляд на часы – было около восьми вечера. От ужина она отказалась, пообещав «заботливым» сёстрам Лукаса поужинать позже, после того, как проведёт с ним вечернюю беседу. Эосфор вот-вот должен был проснуться, потому Харрис и вернулась – она обязана была выдать ему лекарства, как-то поддержать, помочь, убедить в том, что всё не так плохо, как казалось ему днём. Если у него будут силы говорить, может быть, попытаться как-то отвлечь, пока его снова не потянет в сон после таблеток.

Девушка тихо поднялась и приоткрыла дверь. На секунду растерялась – перед ней стоял сам Годфри, собственной персоной.

– Можно, доктор? – неприятно-холодно улыбаясь, пытаясь изобразить нечто вроде доброй усмешки, спросил мужчина. Харрис кивнула, отступая на шаг – у неё не было выбора. Она могла бы выйти сама в коридор, но кто знает, что задумал Эосфор? Чего он хотел?

Поэтому девушка впустила его в комнату сына, вежливо улыбаясь и только прижимая к губам палец.

– Он спит, – тихо сказала Хлоя. Годфри кивнул, тихо вошёл, оглядел помещение.

– Я ненадолго. Просто хотел убедиться, что… вас всё устраивает, доктор. Вы могли столкнуться с определёнными, – он скользнул взглядом по спящему сыну, – трудностями. И, возможно, передумать, или разочароваться в своём решении. Может быть, вам что-нибудь нужно? – Харрис пожалела, что закрыла за ним дверь – когда она обернулась, мужчина оказался уж слишком близко к ней. Хлоя с подобным сталкивалась не впервые – она прекрасно понимала, к чему клонит Эосфор. Он начал издалека, но девушка немедленно распознала его дальнейшие намерения.

Это было отвратительно.

– Всё в порядке, – уже в который раз за день повторила Харрис. Годфри прищурился, глядя на неё сверху вниз, остановился. Воспользовавшись моментом, Хлоя отошла от двери, вновь увеличивая расстояние между ними, открыла окно – было душно, она и так хотела проветрить помещение, и заодно – слегка осадила Эосфора. Конечно, Хлоя не прыгнула бы из окна, если бы он начал к ней приставать в открытую, но таким образом она возразила мужчине – показала, что у неё всё ещё есть возможность уйти, что она не собирается ему уступать. Открыла окно – откроет и дверь.

– Значит, вас всё устраивает? – спросил Годфри. Вопрос был с подвохом, но Харрис не могла ответить отрицательно – политик и бизнесмен, Эосфор тоже владел кое-какими психологическими приёмами. Он был довольно серьёзным противником, то, что ей удалось обмануть его однажды, ещё не значило, что ей будет удаваться это и дальше. Нужно было быть настороже.

– Я обязательно сообщу вам, если нам что-то понадобится, – сформулировала Хлоя. Годфри ответом был недоволен, но постарался этого не показать.

– Например? – подтолкнул он её. Девушка чуть пожала плечами, стараясь продолжать вежливо улыбаться.

– Могут потребоваться новые лекарства, или смена питания. Что угодно, вплоть до струн для гитары, – Харрис усмехнулась, Эосфор же чуть поморщился.

– Конечно, без проблем. Но я спрашивал о другом, – мужчина снова подошёл ближе, – я хотел узнать, что нужно именно вам, доктор. Довольны ли вы, – он выделил голосом последнее слово. – Это тяжёлая работа, я могу понять, если вам самой понадобится… поддержка.

«Это так теперь называется?» – хотелось саркастично спросить Хлое, но она вновь заставила себя промолчать. Подумала, кивнула – на этот раз было бы странно, если бы она отстранилась, так что девушка осталась на месте. Годфри не прикасался к ней, хоть и стоял практически вплотную, нависал, доминировал. Выждал несколько секунд, ожидая реакции Харрис, хмыкнул.

– Вполне, – ответила она вслух. Мужчина окинул её оценивающим взглядом – уже не таким, как в больнице, а хищным, плотоядным.

– Это хорошо, – медленно сказал он. Хлоя уловила краем глаза лёгкое движение слева – взглянула на кровать, где лежал Лукас, и заметила, что он уже не спал. Молчал, не шевелился больше, и смотрел на неё и своего отца, широко распахнув глаза. Девушке показалось, Эосфор-младший даже затаил дыхание, чтобы не привлечь внимания – ну или потерял дар речи, что было более правдоподобной версией.

– Привет, – сказала она, включая Лукаса в происходящее, ставя его между собой и Годфри. Эосфор чуть нахмурился, недовольный этим, но девушка уже уловила момент – и направилась к Лукасу, присела рядом, проверила температуру – хоть и делала это до появления Эосфора-старшего. Ей нужно было изобразить активную деятельность, показать Годфри, что он здесь лишний. – Простите, сэр, – Харрис постаралась сказать это с сожалением, некоторой виной – будто она бы хотела продолжить, или хотя бы достойно закончить их разговор, но обстоятельства ей помешали, – нужно работать.

– Да, разумеется, – сквозь зубы процедил Эосфор. Тоже подошёл к кровати, склонился над сыном, изображая заботу, провёл рукой по его волосам, будто любящий отец. – Позаботьтесь о нём, доктор. И помните, – Годфри склонился к самому её уху, – вы всегда можете передумать, – он развернулся и ушёл. Закрыл дверь – одним движением, плотно, с лёгким хлопком.

Хлоя выдохнула.

Лукас вновь опустил веки, услышав этот её вздох. Ему было просто невыносимо противно – он знал это настроение своего отца, Годфри хотел заполучить доктора в свою «коллекцию». Конечно, она не была богатой молодой дурочкой, которая могла бы выносить ребёнка и отказаться от него втайне от родителей в обмен на помощь уже бывшего мужа в своей будущей карьере. Наоборот, Хлоя была умна, наверняка казалась Эосфору-старшему честной и принципиальной – не такой, как почти восемьдесят процентов женщин, с которыми он имел связи. Неужели, ему захотелось разнообразия?

Лукас стиснул зубы, когда его передёрнуло от отвращения. В голове мелькнула справедливая мысль – а почему ему, собственно, это было так неприятно? Понятно, почему противно было Хлое, она вовсе не собиралась ложиться в постель с его мучителем, и даже не думала о возможных приставаниях, когда самоотверженно предложила себя на роль его сиделки в этой золотой клетке. Но почему было так противно ему самому?

Эосфор приоткрыл глаза, посмотрел на девушку. Она хлопотала возле аптечки, собирая ему нужные таблетки, сверялась с собственными записями в блокнотике, что-то бормотала себе под нос. Старалась сделать всё, чтобы и не навредить ему медикаментами, и не заставить Годфри насторожиться после проверки аптечки. Умная, добрая – даже ещё считая его безумным, Харрис не оскорбляла и не унижала его во время их первой встречи. Вскользь она упомянула, что служила в горячей точке – значит, её доброта не была показателем мягкосердечности. У неё был стержень. Лукас определённо уважал её, как женщину. И ему было стыдно за поведение отца – пусть и косвенное, но он имел к нему отношение. Если бы не он, Хлои бы тут вообще не было, и ей бы не пришлось терпеть это ради него. А что, если это отпугнёт её? Что, если заставит уйти?

Лукас вдруг подумал, что никогда не позволил бы себе такого отношения к этой девушке. Не только к этой, конечно, к другим тоже. Он бы никогда так себя не повёл. Не прикоснулся бы к ней, если бы она не хотела – даже если бы был здоров и свободен, не стал бы давить на неё. Не посмел бы так настаивать. То ли из уважения к ней, то ли…

Эосфор вздрогнул, понимая, о чём именно только что подумал. Харрис ему нравилась. Тут же Лукас забыл о боли, тело обдало холодом, сердце забилось. Разум немедленно начал всё отрицать – нет, этого не могло быть. Он не мог, не должен был верить самому себе. Тем более – своим чувствам. Доктор просто была первым человеком, что нормально отнёсся к нему, увидел в нём личность, а не психа. Всё, что могло их связывать в обозримом будущем – партнёрство, может быть, дружба. Всё правильно, всё хорошо – без симпатии друг к другу они бы и не смогли продолжать играть перед отцом. Только симпатия, только забота друг о друге. Никаких других мыслей. Никаких ложных надежд на то, что их может связывать нечто большее.

– Доктор, – перебивая поток собственных мыслей, тихо позвал Эосфор. Хлоя подняла на него тревожный взгляд – она за него переживала. Приятно – девушка делала это искренне. – Доктор, простите… – голос звучал жалко, слабо, но говорить громче ему и не стоило. Харрис отложила стаканчики с таблетками, подошла, села рядом.

– Самаэль? – наверное, она подумала, что он бредит. Лукас сглотнул, поморгал, стараясь придать лицу адекватное выражение, не позволить ему искажаться от боли.

– Простите за то… что вам пришлось пережить, – он почти шептал. – Я не мог и подумать… что он… – горло перехватило, произносить это вслух показалось невероятно мерзким. Хлоя с облегчением вздохнула, поняв, наконец, о чём он говорит. Сжала руку, ободряюще улыбнулась.

– Не беспокойся. Я справлюсь, – девушка слегка покривила душой, её и саму передёргивало от одной мысли о том, к чему пытался её склонить Эосфор-старший. Но Лукас искренне считал себя виноватым в произошедшем, и это точно не могло пойти ему на пользу.

– Мне так жаль…

– Самаэль, – Харрис приподнялась, дотянулась до стакана с водой и пластикового стаканчика с пилюлями, – всё нормально. Мне приятно, что ты переживаешь за меня, но сейчас тебе лучше подумать о своём выздоровлении. Хорошо? – она вручила ему таблетки и помогла приподнять голову, ловко поднесла к губам стакан.

– Если бы я мог вам помочь…

– Ты можешь. Выпей лекарство и постарайся настроиться на лечение, – Хлоя усмехнулась, когда Эосфор послушно высыпал в рот таблетки. Помогла запить, контролировать, как в больнице, не стала – ей было важно, чтобы Лукас знал, что она ему доверяет. Но, вроде бы, он не стал ничего выплёвывать – значит, доверял ей в ответ.

Ей безумно хотелось вновь отправиться в душ, чтобы содрать с себя кожу после того, как Годфри стоял рядом с ней – даже не прикасаясь. Что будет дальше? Что будет, когда он пересечёт черту? Захочется искупаться в хлорке или бензине, лишь бы стереть с кожи возможные прикосновения?

Эосфор, которого девушка осторожно уложила обратно на подушку, легонько коснулся её руки и виновато посмотрел в глаза. Харрис глубоко вздохнула, заставила себя ему улыбнуться. Поняла – она заставит себя справиться с чем угодно, лишь бы помочь человеку, невероятным образом сохранившему чистую душу, выбраться из этого дома.

Или, по крайней мере, хотя бы из этой кровати, к которой он был сейчас почти что прикован.

* * *

Прошло несколько дней, чуть больше недели. Лукас отошёл после того, что с ним сделали в подвале – в конце концов, его били не для того, чтобы покалечить, а лишь для того, чтобы причинить сиюминутную боль. Для этого необязательно было наносить серьёзные повреждения, и Эосфор довольно быстро пошёл на поправку.

Уже через три дня после произошедшего он смог перебраться в коляску, пусть и с помощью Хлои. Через четыре – они снова взялись за музыку, Лукас вспоминал, заново знакомился с гитарами. Харрис перебирала что-то на тонких струнах укулеле, без определённой цели, лишь для того, чтобы издавать хоть какие-то звуки. Эосфор пару раз поправлял её, но они пока что даже толком не играли настоящие песни – только мелодии. Если бы у Хлои спросили об этом, она бы ответила, что это для выражения общего эмоционального состояния, настройки на нужные чувства, мысли. С Лукасом они это особо не обсуждали – просто усаживались рядом и в какой-то момент ловили свою волну, если он не хотел ни о чём говорить.

Когда зазвучали более весёлые мелодии, девушка поняла, что поступила правильно, не нагружая сразу своего пациента тяжелыми беседами. Они оба старались избегать лишнего контакта с хозяином дома, и до сих пор это не обсуждали – Харрис каждое утро оглядывалась, входя в комнату Эосфора, стараясь подметить любое изменение. Если бы Годфри разозлился и поставил камеру, чтобы следить за ними, девушка должна была бы понять это раньше, чем они бы выдали себя, сказав что-то компрометирующее.

Но хоть Лукас и перешёл к музыке быстрее, подвижнее, всё чаще Хлоя замечала, как тоскливо он смотрит в сторону окна. Проветривать комнату было недостаточно, Эосфор, конечно, немного окреп, но ему не хватало солнца и свежего воздуха. Конечно, он и в психбольнице их видел нечасто, но в палате у него не было окна – а в этой комнате оно было. И Лукаса наверняка манила улица, сад. Солнце, ветер – ему было это нужно. Он ничего не говорил ей, чтобы, видимо, не показаться требовательным, или слабым, но Харрис не могла не заметить, как он задерживал взгляд на окне. Ему было тяжело, а она – медлила, не зная, как заставить себя пойти к Годфри и объявить о новом решении. Мимоходом – казалось, неправильно. Пойти лично и серьёзно поговорить – неприятно, ведь воспоминания о том моменте в комнате Лукаса были ещё свежи.

Так что Хлоя продолжала тянуть, заставляя совесть молчать и постоянно находя причину, по которой ещё было рано идти к Эосфору-старшему и высказывать ему свои взгляды на лечение его сына.

Так продолжалось несколько дней. Однажды утром, после завтрака, Харрис отвезла Лукаса обратно в его комнату. Сама – отошла на пару минут к себе в комнату, чтобы принести укулеле и ещё пару вещей. Задержалась, быстро отвечая на сообщение матери, потом – взяла то, что хотела взять, и поспешила обратно. Толкнула дверь, вошла в комнату Лукаса, уже открыла рот, чтобы что-то сказать – и остановилась. Мучительно сдавило где-то в горле, будто чувство вины превратилось в удавку.

Эосфор дотянулся до окна и открыл его. Но это было не так уж необычно – с его ростом он легко мог это сделать. Дело было в другом – они часто приносили с собой какие-то булочки или печенье наверх, чтобы лишний раз не спускаться за перекусом. Хлоя старалась не отходить от своего подопечного ни на шаг, ему самому – тем более сложно было это сделать. Поэтому у них стоял термос с чаем, и был запас чего-нибудь пожевать.

И вот сейчас Лукас этот их запас тратил. Причём, не на себя – подъехав совсем близко к открытому окну, он протягивал в него руку. С этой руки одновременно что-то клевали сразу двое голубей. Видимо, Эосфор накрошил печенья, и сейчас угощал своих незваных гостей. Не замечая, что Харрис уже пришла, он наблюдал за птицами и улыбался. Хлоя вспомнила, как мечтала увидеть его улыбку снова, как хотела вернуть ему прежнюю жизнь – и совесть, вырвавшись из плена разума, дала ей оплеуху. Девушка закусила губу. Она, наконец, решилась – больше просто невозможно было смотреть на мучения Лукаса, лишённого возможности не то, что вернуться к старой жизни, а даже выходить на улицу.

Харрис подошла поближе и негромко покашляла. Эосфор вздрогнул, обернулся к ней. Птицы оказались наглыми, их появление Хлои как раз не напугало. Лукас высыпал оставшиеся крошки на карниз под окном, где сидели голуби, и отодвинулся от окна. Отряхнул руки, потянулся было к гитаре, но Харрис остановила его – коснулась плеча, быстро улыбнулась.

– Я скоро вернусь, – пообещала она. Эосфор чуть приподнял брови, искренне удивляясь, что доктор нарушила их распорядок дня. – Не волнуйся, – сказала девушка, – я быстро, – и покинула комнату.

Лукас хотел было последовать за ней, хотя бы выглянуть в коридор, но Хлоя быстро комнату заперла – это было странно. Не то, чтобы девушка делала это впервые – на ночь его всегда закрывали, отец объяснял это тем, что не хотел, чтобы его сын, выбравшись из комнаты, как-то себе навредил. В детстве он был подвержен лунатизму, и, хоть лунатить в инвалидной коляске было бы сложно, Хлоя не стала с ним спорить и просто соблюдала все эти внешне нехитрые правила. Эосфор нисколько на это не обращал внимания – в конце концов, верно, он был в плену, и запертая дверь была, наверное, меньшим из неудобств. Ему, честно говоря, и не хотелось покидать свою комнату – когда он сделал это не так давно, пусть и не по своей воле, в итоге, всё кончилось издевательствами в подвале. Воспоминания были свежи.

Но вот то, что девушка заперла его днём, настораживало. Когда она отлучалась, то никогда не запирала дверь, чтобы позволить Лукасу выехать хотя бы в ванную комнату. Днём дома всегда кто-то был, и если Харрис куда-то отходила, то ненадолго, и Эосфор просто не успел бы ничего натворить. Его это вполне устраивало, он был благодарен девушке за эти маленькие лёгкие нарушения приказа его отца. И сейчас она вдруг «ненадолго ушла», закрыв его на замок. Что это могло значить?

Лукас растерянно посмотрел на гитары, что по-прежнему покоились на двух удобных стойках. Взял каждую в руки, покрутил колки, настраивая их на слух. Хлоя приносила ему тюнер, но, видимо, забыла отдать – обычно она доставала его из кармана кофты.

Ладно. Возможно, Харрис посчитала, что он может как-то ей помешать в том, что она собиралась сделать. Может быть, девушка вообще решила уйти из этого дома – если так, он не станет умолять её остаться. Хлоя больше других заслуживала лучшей жизни, заслуживала того, чтобы навсегда покинуть эти стены и никогда больше не вспоминать о том, что здесь происходило. Он справится, если что.

Харрис и правда отправилась в кабинет Годфри. Она не ждала от него особого понимания, и прекрасно осознавала, что должна будет пережить, пока не добьётся своего, но её пациент мучился без возможности выйти хотя бы в сад, и Хлоя больше не могла на это смотреть. Она и так слишком долго оттягивала этот момент – не хотела сталкиваться с Эосфором-старшим, не хотела разговаривать с ним наедине, где не было бы Лукаса, которым можно было бы прикрыться, оборвав разговор практически на любом месте.

Но, в конце концов, она – врач. И она должна сделать всё для своего пациента.

Так что девушка, заперев дверь комнаты, чтобы Эосфор не попытался остановить её или помешать, уверенно развернулась и направилась в сторону кабинета Годфри. Без перерыва, едва подошла к двери, постучалась и тут же заглянула – теперь уже тормозить было нечего.

– Мистер Эосфор? – позвала она. Где-то за книжным шкафом, что закрывал проход во вторую часть кабинета, раздался какой-то звук, потом появилось движение, и Годфри вышел из-за угла.

– Доктор? – Хлоя вошла и сразу прикрыла за собой дверь, не до конца, чтобы не отрезать себе путь к отступлению, если ситуация совсем выйдет из-под контроля, но достаточно, чтобы дать понять, что она пришла одна. Эосфор прищурился, губ коснулась хищная улыбка. – Что-то случилось?

– Вы просили обращаться, если нам что-то понадобится, – сказала Харрис. Во взгляде у мужчины что-то мелькнуло, она не успела понять, что именно, но улыбка стала почти снисходительной.

– Прошу, присядьте, – Годфри указал на кресло, что стояло напротив его стола. Хлоя, беззвучно выдохнув, подошла к столу – Эосфор оказался рядом, учтиво отодвинул мягкий стул, предлагая девушке помощь. От его рук, которыми он будто бы ненавязчиво коснулся её лопаток, когда отпускал спинку кресла, исходил холод – Харрис с трудом сдержала невольную дрожь. Показалось, будто на неё посадили лягушку, которая решила постучать по её спине лапками.

Годфри поставил на высокую полку несколько папок, что держал в руках, а потом подошёл к столу и сел на своё место. Молча кивнул, показывая, что слушает, и будто бы незаметно придвинулся ближе к столу, чуть наклоняясь вперёд.

– Я хотела попросить у вас разрешения вывозить Лукаса в сад, – ровно, без лишних эмоций, заявила Хлоя. Эосфор приподнял брови, будто удивлённый подобной просьбой.

– Я ожидал немного другого, – признался он, откидываясь в своём кресле назад. Ухмылка превратилась в усмешку, почти весёлую. – В этом доме нет пленников, доктор. Неужели, для этого нужно моё разрешение? – вопрос снова был с подвохом. Харрис даже показалось, будто Годфри специально задал его так, чтобы она это поняла.

– Думаю, будет довольно странно выглядеть, если я вдруг просто потащу вашего сына на улицу, ничего не объясняя, – Хлоя тоже приподняла брови, делая вид, что удивляется тому, как Эосфор мог этого не понять. – Может быть, я неверно сформулировала вопрос, но мне нужно предупредить вас, и знать ваше мнение по поводу моего решения, – Харрис пошла напролом, – осуществлять тот вид прогулок, который доступен Лукасу ввиду его… состояния, – она имела в виду и физические, и мифические душевные недуги, и Годфри эта формулировка явно понравилась.

– Вы считаете, это необходимо? – пряча то, что он на самом деле отступил перед её напором, Эосфор снова подался вперёд, даже сдвинул кресло.

– Я настаиваю, сэр. Лукасу нужен свежий воздух, ему нужно поправить здоровье. Если его иммунитет был настолько ослаблен, что полетел, как сломанный компьютер, он серьёзно заболел после переезда, – Хлоя одновременно задела Годфри, прекрасно знающего настоящие причины болезни сына, и доказала, что она действительно работает с ним, – я должна помочь ему восстановиться. Если потребуется, сопроводить на курортное лечение. Это проблема?

– Я не подумал, – как можно мягче, вкрадчивее сказал мужчина. Опустил взгляд на стол, заметил, что девушка положила на него руки. – Ведь вам тоже наверняка не хватает отдыха, верно? – Харрис смотрела на Годфри в упор, и потому, ощутив, как он касается её рук, невольно вздрогнула. Внутри всё сжалось, но девушка не подала вида. Не он первый. Это всегда было тяжело, наверное, это было худшим, что с ней случалось за всю службу, но она всегда справлялась – справится и сейчас.

– Дело не во мне, – Хлоя покачала головой. – Дело в том, доверяете ли вы мне лечение вашего сына. Вы платите за то, чтобы я помогла ему, и я полагаю, что имею право принимать решения по поводу его лечения. Но ещё я считаю, что вы заинтересованы в этом, что вы переживаете за здоровье Лукаса, иначе меня бы тут, – она быстро скользнула взглядом по их переплетённым рукам, чувствуя, что увязает в чужих холодных прикосновениях, как муха в паутине, – иначе меня бы тут не было.

– Хорошо, – помедлив, сказал Эосфор. Освободил одну её руку, взял в обе ладони другую, чуть сжимая. – Поступайте, как считаете нужным, доктор Харрис.

Хлоя немедленно поднялась с места. Не выдавая спешки, но так скоро, как только смогла. Рука её выскользнула с чужих ледяных пут, девушка кивнула, стараясь не допустить зрительного контакта.

– Спасибо, сэр, – поблагодарила Харрис, глядя в точку куда-то над его бровями. – Я ценю то, что вы… – мужчина встал, вновь взял её за руку, и Хлоя едва не запнулась: – прислушиваетесь к моему мнению, – всё же закончила она. Годфри помедлил, глядя ей в глаза, потом всё же приподнял руку, коснулся губами – без поцелуя, лишь для вида.

– Вы торопитесь, доктор? – голос можно было бы назвать завораживающим, но в плохом смысле – как свою жертву гипнотизировала взглядом змея, так Эосфор делал это при помощи голоса. Харрис больше всего на свете сейчас хотелось врезать ему по лицу, вырваться, убежать, но она практически насильно выдохнула и взяла себя в руки. Так же холодно, как и сам Годфри, улыбнулась.

– Сегодня прекрасный солнечный день, – сказала Хлоя, тратя последние свои душевные силы на то, чтобы не дать голосу задрожать, чтобы не дать себе забыть всё, что привело её в этот кабинет, к этому человеку, – и я уже давно должна была приступить к выполнению своих прямых обязанностей, – Эосфор выпустил её руку, позволяя отстраниться, развернуться, уйти. – Доброго вам дня, сэр, – выдавила Харрис уже у двери, и наконец, покинула это помещение.

Понимая, что где-то в коридоре наверняка есть камеры, она не стала останавливаться и выдыхать, делать паузу, не стала даже заходить в ванную комнату, чтобы помыть с мылом руки, чего ей действительно сейчас хотелось. Хлоя просто собралась с силами и заставила себя по-прежнему спокойным и уверенным шагом пройти по коридору обратно в сторону комнаты Лукаса.

Годфри, оставшийся за закрытой дверью, ухмыльнулся. Ему нравилась непокорность этой девушки, столь наивной в своём честном стремлении вылечить своего подопечного. Он планировал сломить эту непокорность, как сломил недавно малейшую непокорность потерявшего рассудок сына. Мог бы сделать это быстрее, но не хотел – гораздо приятнее было растянуть процесс, ломать принципы медленно, заставлять идти на уступки. Разумеется, для этого приходилось и самому в чём-то уступать, но – ничего страшного. Если она так хочет чинить сломанную куклу, пусть чинит. Даже если у неё и получится, она этого не сможет понять.

Эосфор тихо засмеялся, наливая себе в гранёный стакан немного дорогого виски, позволяющего хоть на некоторое время разогреть вечно холодную кровь, которая будто бы постепенно застывала в жилах неподвижными льдинками.

Лукас понял, что что-то произошло сразу же, едва увидел лицо девушки. Харрис улыбнулась ему, явно пришла с победой, чего бы ни пыталась добиться – он даже не успел задать ей никакого вопроса. Хлоя немедленно, с порога, объявила:

– Хватай гитару, ковбой, мы едем гулять, – может, Эосфор надумывал, но и в её голосе ему послышалось что-то странное. Девушка продолжала улыбаться, поискала чехлы в шкафу, что стоял неподалёку, взяла одну из гитар, начала её укладывать в чехол. Лукас уже хотел что-то сказать ей, остановить, поговорить, выслушать, как она слушала его, когда ему было плохо. Но Харрис не дала ему улучить для этого подходящий момент – начала весело подгонять, заставила прицепить гитару в чехле к креслу.

– Вы можете взять вторую, – вырвалось у него прежде, чем он смог себя остановить. Хлоя остановилась, удивлённо на него глядя. Эосфор понял, что отступать уже поздно – вырвавшуюся мысль нужно было закончить. – Если хотите… я мог бы научить вас паре песен, доктор, – Харрис секунду думала, а потом хмыкнула и потянулась ко второй гитаре. Она согласилась без слов – и Лукас подумал, что у него ещё есть шанс помочь этой удивительной девушке, решившей остаться с ним, что бы у неё ни случилось.

Ему музыка помогала, и это было тем единственным, чем он мог поделиться с Хлоей, чтобы попытаться помочь и ей.

Они вышли в сад. Вернее, вышла Харрис, а Эосфор выехал – девушка привыкла спускать его по лестнице в коляске каждое утро, это было нетрудно. Нетрудно было и добраться до уютного места среди благоухающих клумб и кустов. Тяжеловато было только с гитарами – Лукас едва не угробил свою, спускаясь подобным небезопасным образом, а Хлоя еле успела предотвратить трагедию, отягощённая чехлом с другим инструментом.

Она ещё из окна своей комнаты приметила это местечко. Здесь были скамейки-качели, спрятанные в тени кустарников, и ещё – уютные плетёные кресла, в которых лежали мягкие подушечки. Харрис уже давно хотелось выбраться сюда, она представляла, как они спрячутся в зарослях, не скрываясь полностью от глаз родственников её пациента, но смогут в какой-то мере уединиться, поговорить о том, что их действительно тревожило.

Но то, что предложил Эосфор, было ещё лучше. Сейчас они оба сидели в тени высокого куста, держа в руках по гитаре, и Хлоя, пристроившаяся рядом в низеньком кресле, честно говоря, едва ли представляла, как будут проходить эти их уроки музыки – но была рада уже тому, что Лукас выбрался из своего мирка, решил пригласить в этот мир её, а значит – как минимум, расширить его. Пусть Харрис и в жизни не играла на чём-то струнном, что было бы «серьёзнее» укулеле. Но в конце концов, не заразиться музыкой от Эосфора было невозможно – да им всё равно больше почти не оставалось занятий, кроме этого. Хоть руки ныли даже после пары часов их посиделок в комнате, и сейчас уже заранее отказывались воспринимать решение хозяйки, Хлоя не решила не отступать.

Вообще, когда Лукас пошёл на поправку, она стала припоминать свои любимые песни – на всякий случай, если бы Эосфор вот так внезапно пошёл на контакт. И даже напрягла не так давно Эмму, пытаясь выяснить у неё, что именно чаще всего сам Лукас играл в своём клубе. Ей хотелось внезапно угадать, удивить его, чтобы он окунулся воспоминаниями в то время, когда у него ещё всё было хорошо. Составив список очередным вечером, она сохранила его в заметках в своём телефоне – что же, настал его момент.

Эосфор потянулся к её гитаре. Хлоя спокойно её отдала, позволяя настроить, и сделала вид, что что-то ищет в мобильнике. Пока Лукас возился, она как раз пролистала заметки в поисках списка песен. Наконец, нашла – ненавязчиво поставив первой в списке одну из тех композиций, что он так любил играть в клубе, подсунула Эосфору, который как раз закончил настраивать обе гитары.

– Ты знаешь эту песню? – спросила она. – Мы могли бы начать с неё.

– Это довольно сложная песня, – после короткой заминки сказал он. Харрис заметила, что он стиснул гриф своей гитары чуть крепче, чем нужно. – Может быть, стоит пока отложить её?

– Давай хотя бы попробуем, – подбодрила его Хлоя. – Отложить всегда успеем.

Лукас глубоко вздохнул, молча соглашаясь с напором девушки. На этот раз Харрис не хотела, чтобы он тонул в своих воспоминаниях один, ей было нужно лишь вытащить их наружу, поднять на поверхность, обманув сознание, заставить почувствовать прежнюю радость. Так что она придвинулась ближе, когда Эосфор начал перебирать струны, пытаясь вспомнить ноты, наложить на них аккорды и бой.

Он вздрогнул, когда Хлоя оказалась уж слишком близко и случайно стукнулась корпусом своей гитары о гриф той, которую он держал в руках. Странно, но Лукас едва не выронил инструмент – несмотря на то, что, вроде бы, немного окреп. Видимо, сил всё ещё не хватало, или девушка уже опоздала – чувства захлестнули его. Харрис постаралась помочь ему с ними совладать, мягко коснулась предплечья, провела рукой вниз, будто смахивая паутину, убирая тяжесть. С детьми этот жест работал хорошо, но Эосфор уже ребёнком не был, и лишь больше напрягся. Мгновение на неё смотрел, а потом чуть качнул головой, сам запрещая себе о чём-то думать, и вновь занялся инструментом. Хлоя не возражала.

Лукас стиснул зубы, снова немного нервно хватая гитару за гриф, и прижимая к себе. В голове у него быстро пронеслось сразу несколько мыслей – от той, что он просто опозорился, едва не выронив инструмент, до яркой, почти болезненной, когда девушка к нему прикоснулась. Он бросил на неё ещё один быстрый взгляд, опустил глаза, сосредотачиваясь на мелодии. Но мысли всё равно стучали где-то глубоко, запертые, и тем не менее, всё ещё настолько громкие, что было даже жутко.

Играя эту песню в клубе, Эосфор каждый раз чувствовал себя одиноким. Вокруг обычно покачивались в танце поддатые, но внезапно спокойные парочки, где-то обнимались друзья, где-то прятались те, кого не пригласили потанцевать. А Лукас оставался наедине с роялем или гитарой и чувствовал себя… потерянным, что ли. Был только он и музыкальный инструмент. И вот – снова эта мелодия… и теплое прикосновение доктора. Только лишь «доктора»? Боже, нет, он слишком уж размечтался. Надо собраться. Надо…

Эосфор буквально заставил себя прекратить мучительно размышлять, и начал медленно, раз за разом показывать, как именно нужно играть очередной отрывок. Со вступлением Харрис разобралась быстро, это радовало – но самое сложное было ещё впереди. Вот, она попыталась повторить за Лукасом особенно сложную мелодию – и он, уже оттолкнувший ненужные мысли, с улыбкой наблюдал за ней, приглушив струны собственного инструмента ладонью. Девушка ошибалась, путалась, ей не хватало силы просто зажать какие-то аккорды, и потому звуки получались «косыми», глухими, неуверенными. Эосфор заметил, как дрожат её пальцы, и попытался остановить, но Хлоя заупрямилась, и ударила по струнам снова, желая доказать, что способна справиться с заданием – раздался дребезжащий вой, совершенно не похожий на музыку.

Тогда она поняла, что неожиданно добилась успеха – когда впервые услышала смех Лукаса. Он рассмеялся, откинувшись назад в кресле и запрокинув голову. Так естественно и расслабленно, словно они просто были друзьями, отдыхающими вместе где-то в парке. Девушка даже на секунду в это поверила, и тоже засмеялась, признавая собственное упрямство бессмысленным. Её будто отпустило – одной тревогой стало меньше, первая же прогулка принесла свои плоды.

Эосфор отложил свою гитару и толкнул коляску, подъезжая ближе. Харрис, всё ещё улыбаясь, попыталась снова зажать аккорд, но у неё не получалось. Лукас подъехал совсем близко, Хлоя этого не заметила – ей в голову теперь лезли совсем другие мысли. Ими она всё ещё была в кабинете Годфри. Пыталась издать звук на гитаре, не замечая, что та съехала слишком низко, и все силы уходили только на то, чтобы её держать, и кусала губы, анализировала и пересматривала своё поведение, мучительно раздумывала, правильно ли поступила, когда столь резко ответила Эосфору-старшему – не заподозрил ли он что-нибудь? Не смотрел ли за ними из окна? Конечно, у него были сотни других дел, кроме как следить за больным сыном и его доктором, он всё ещё был тем политиком, которого почти каждый день замечали на всё новых и новых мероприятиях, но тем не менее… Его машина всё ещё была на месте, ворота не открывались и не закрывались, значит, он был дома. Может, решал какие-то свои проблемы, но Харрис всё ещё было неуютно. Вдруг ему придёт мысль бросить взгляд на улицу в самый неподходящий момент?

– Расслабьтесь, – вдруг услышала девушка над своим ухом. Вздрогнула, когда поняла, что крепко стискивала в руках гитару, и что Лукас сейчас сидел рядом, осторожно прикасался к её локтям. Он высунулся с коляски, скользнул ладонями к запястьям девушки, бережно отцепил её левую руку от грифа и переставил её выше, как было нужно. – Вот так, – Эосфор был увлечён, и эти прикосновения были совсем невинными, но Хлоя замерла, когда ощутила их. Они были совершенно не такими, как у его отца – не настойчивыми, хоть и довольно уверенными, и, самое главное, тёплыми.

Лукас тихо вздохнул, увидев, как девушка, почти что находящаяся у него в случайных объятиях, быстро подняла взгляд на окна кабинета его отца. Он отпустил её руки, но подвигаться обратно, поглубже в кресло, не спешил. Теперь всё стало ясно – её странное поведение после того, как она вернулась к нему в комнату. Почему она его заперла – тоже. Каким же идиотом надо быть – не понять сразу, что случилось?

Чтобы не привлечь подозрений внезапным выходом на улицу, Харрис пошла с вопросом о прогулке к его отцу, и он снова к ней приставал. Не нужно было даже спрашивать об этом – её почти испуганный взгляд на окна Годфри и лёгкая дрожь рук говорили сами за себя. Хлоя отдала этой семье всё, что могла, и то, что сейчас происходило, было уже слишком. Её честь была последним, что девушка ещё держала при себе, она не обязана была идти на такие жертвы.

– Вам неприятно? – тихо и абсолютно серьёзно спросил Эосфор. Хлоя заморгала, услышав эти слова, оторвала взгляд от окон, перевела на него.

– Что?

– Он пристаёт к вам, – не вопросительно, уверенно. Харрис поджала губы, поняв, что не сумела скрыть произошедшего между ней и Годфри. – Вам неприятны его прикосновения, а я… я – его сын. Я понимаю, – Лукас, наконец, отодвинулся назад – сел поудобнее, понадёжнее в кресле, уцепившись за подлокотники, но не оторвал взгляда от её лица, чтобы она не решила, что ему нужно сделать из этого личную трагедию. – Вам не нужно это скрывать, доктор, – Эосфор был даже слишком серьёзен, по его изменившемуся лицу, подумала Харрис, сторонний наблюдатель мог бы что-то понять.

– Нет, – Хлоя, прикрывшись гитарой, ухватила одну его руку. Лукас быстро скользнул взглядом по её лицу, всему её телу, будто пытаясь уловить тень отвращения. – Нет, слушай, Самаэль, это не так. Ты прав, Годфри… ведёт себя неподобающе со мной. Но ты мне не противен. Ты совершенно другой. Всё хорошо. Ты не должен избегать со мной контакта, чтобы пытаться меня защитить, – Харрис отпустила его руку, улыбнулась, теперь уже мягче, светлее, искреннее. Лукас в свою очередь осторожно, будто бы на пробу чуть пожал её пальцы, едва заметно кивнул, показывая, что понимает её, что хочет поддержать. – Делай так, как считаешь нужным. Я не буду тебя отталкивать, – когда Эосфор её отпустил, она наклонилась, поднимая гитару обратно. – Как, говоришь, нужно её держать? – Хлоя перевела тему, стараясь отвлечь его от этого разговора, но Лукас вздрогнул и чуть прищурился, совсем как его отец, когда услышал её последнюю фразу.

«Я не буду тебя отталкивать». Эосфор отлично понимал, что «не буду» и «не хочу» – разные вещи. Может, Харрис просто так сформулировала фразу, а может, не сумела удержать правды? Лукас искренне хотел ей помочь, и нисколько бы не обиделся, если бы она честно сказала ему, что ей тяжело переносить и его прикосновения тоже. Но что за слова у неё вырвались? Это была оговорка или несдержанные чувства? Как ему стоит себя вести?

Как бы то ни было, видимо, он был прав тогда – ему явно не стоило даже пытаться открыть ей сердце, которое за последние дни всё громче стучало, когда девушка была рядом. Это разрушило бы всё, что у него сейчас было, а имел он на данный момент не так уж много – и всё это было связано только с Хлоей. Нужно было тихо радоваться.

Эосфор молча приблизился и снова показал девушке, не увидевшей его заминки, как нужно было зажимать аккорд. Гитара у рук из девушки чуть соскользнула, Лукас дёрнулся вперёд, желая удержать инструмент, и – так получилось, – крепко обнял Харрис. Она замерла, чтобы не нарушить баланса и не заставить его вывалиться из коляски. И она была так близко…

Эосфор вдруг почувствовал острое желание защитить эту девушку от всего, что её мучило. Не только в этом доме – ему просто хотелось оградить её ото всех бед, что могли бы настигнуть. Она сделала так много для него – перевернула всю жизнь за несколько дней. Подумать только: совсем недавно он проводил всё время в своей кровати и думал только о том, как бы ему умудриться оборвать свою жизнь – скорее и безболезненнее. А сейчас – сидел в саду, мог заниматься музыкой, общаться с теми, кто не причинял, или почти не причинял ему боли – младшими братьями и сёстрами. Нет, тот час, проведённый в подвале, Лукас не забыл – но в самом деле, это было каплей в море. Он переживал вещи и похуже. На какой срок ему подарено это счастье? Как долго они смогут обманывать семью, сидя в саду и бренча какие-то песни?

Опасность была всегда. В любой момент Годфри могло всё надоесть, Зак или Аманда могли всё узнать. В любую секунду их с Хлоей жизни могли отнять. Эосфор боялся привыкать к хорошему, его уже дважды осадили с этим: сначала он лишился ног, едва успев поверить, что сможет спокойно жить дома, а потом, когда решил, что хуже ничего уже не случится – оказался в подвале.

Разум кричал, надрывался, пытаясь напомнить о своих рассуждениях. Доктору могло быть противно просто сидеть с ним рядом – но нет, разве она не освободилась бы уже из его объятий? Разве обняла бы его сама тем утром, когда он оказался парализован? Что, если просто прекратить раздумывать, окунуться с головой в то чувство, из-за которого всё ещё билось его сердце? Ведь сейчас было гораздо проще убить себя – найти таблетки, острые предметы, даже оружие. Харрис не контролировала его во всём, он мог бы уехать в ванную и выстрелить себе в висок. Но Лукас жил. Наверное, жил только ради этого тепла, что сейчас окутывало всё тело, несмотря на то, что это он обнимал девушку, а не она его. Так может быть – стоит бросить мучить себя? Зачем делать грязную работу за тех людей, что и без того старались усложнить его жизнь?

Эосфор выдохнул, когда Хлоя подняла голову и посмотрела ему в глаза. Она наверняка не понимала, почему он так долго не может найти баланс, отодвинуться от неё – или, может, наоборот, слишком хорошо понимала.

Взгляд Лукаса скользнул чуть ниже её ярких глаз, к губам. Это было что-то, чего он ещё не чувствовал в полной мере, но всегда мечтал ощутить. Ему хотелось любить и быть любимым. Хотелось, как он это называл сам для себя, «настоящего».

Вот только… было ли это всё настоящим?

Эосфор замер, не отрывая взгляда от лица девушки. Она всё ещё молчала, и он до сих пор никак не продемонстрировал стремления сделать что-то, что ещё больше нарушило бы рамки её личного пространства. Просто держал в объятиях. Он любил её? Мог ли он её добиться? Мог ли заставлять, привязывать к себе своими чувствами, о реальности которых вряд ли способен трезво судить?

Мысли отозвались почти физической болью в груди. Искать в глазах Хлои ответ было бесполезно, сейчас всё было только в его руках.

Впервые сердце победило разум. Лукас сдался, бросил сопротивляться, и медленно наклонился чуть ниже. Обе гитары соскользнули и упали на траву, загудели. Эосфор собрался с духом и уже был готов коснуться губ девушки своими, чуть подался вперёд…

И внезапно ощутил довольно сильный удар по лицу.

Глава 6

Почему, о, почему не смог я?

Лукас чудом удержался в коляске. Его качнуло, он выпустил из своих объятий Харрис и вцепился в подлокотники кресла, чтобы не упасть на девушку и обе гитары. На секунду в глазах у него потемнело, он даже не понял, откуда пришёл удар. Потом, наконец, болью полыхнула правая щека и висок. Эосфор часто заморгал, подтягиваясь в коляске, и первым делом, когда туман перед глазами рассеялся, он взглянул на девушку – хоть логика уже и подсказывала, что она так ударить его просто физически не могла, её руки были опущены.

– Ой! – раздался где-то рядом возглас. Послышались быстрые шаги, кто-то бежал к ним, перепрыгивая через любимые отцовские клумбы. Лукас заторможено огляделся, и наконец, установил причину произошедшего: пляжный мяч, из тех больших и лёгких, которыми можно было играть как на суше, так и в воде. Именно этим мячом ему прилетело откуда-то справа, откуда сейчас как раз кто-то бежал.

Прежде, чем Эосфор хоть как-то отреагировал, его горящей щеки коснулась Хлоя. Осторожно ощупала пострадавшее место, в глазах у неё была тревога.

– Ты в порядке? – спросила она. Лукас кивнул – когда лёгкий шок от неожиданного удара прошёл, почти прошла и боль. Травмировать этим мячом было довольно сложно, трудно было даже поставить синяк – так что почти все неприятные ощущения были обусловлены внезапностью развития событий.

– Извините! – из-за кустов, наконец, выскочил виновник произошедшего – Рик. Быстро оглядел брата, доктора, состряпал очень жалобную рожицу. – Я кого-то ударил, да?

– Ничего страшного, – быстро сориентировалась Хлоя. Наклонилась, подобрала мяч, бросила его мальчику – легко и точно. Эосфор вдруг ощутил что-то странное – будто его осадили, не позволив больше думать о том, что эта девушка – беспомощна и нуждается в его защите. Это был всего лишь мяч, но Лукас внезапно понял, что точно так же она могла бы справиться с нападающим на неё человеком – ведь служба в горячей точке вряд ли ограничивалась этими душещипательными беседами, какие были у них сейчас, и перебором струн укулеле. Харрис вполне была способна обойтись без его защиты – по крайней мере, сейчас.

Может ли что-то измениться в будущем?

– Я тренировался, – начал оправдываться Рик, опустив взгляд. Хлоя что-то ему ответила, притронулась к руке Лукаса, легонько погладила – видимо, показывая, кому на самом деле достался удар. Эосфор от этого прикосновения вздрогнул, быстро посмотрел на девушку – она была расслаблена. То ли ничего не поняла, и заминка его была совсем короткой, хоть ему так и не показалось, то ли она хорошо держала себя в руках и не считала нужным демонстрировать свои мысли и чувства каждому члену его семьи.

Внимание его привлекло движение за кустами. Не слушая, о чём говорит доктор с его братом, Лукас прищурился, пытаясь разглядеть, кто там был в зарослях. Если бы это вдруг оказался Зак, ситуация могла бы выйти из-под контроля, и Эосфора это беспокоило. Вдруг Захария углядел бы что-то подозрительное в их действиях? Сколько вообще он там просидел?

Кусты вновь пошевелились, и из них вынырнула Джорджина. Лукаса немного отпустило – он не знал, конечно, могла ли их сдать младшая сестра, если бы она увидела что-то странное, но, по крайней мере, она бы не стала выискивать нарушения нарочно.

– Я же говорила, что стоит пойти на площадку, – скрестив на груди руки, заявила она. Эосфор секунду соображал, а потом понял – она-то как раз слышала, о чём говорили Рик и Хлоя. Сделав усилие, он заставил свой внутренний голос замолчать и прислушался, наконец, к их разговору.

– Я подумал, что в саду будет больше препятствий, – возразил младший брат. Джорджина покачала головой, и он глубоко вздохнул. – Я не хотел. Просто кинул ей его, – имея в виду, скорее всего, сестру, сказал парень, – а она не поймала. Я слишком высоко кинул, – услышав деликатное покашливание, тут же исправился он.

– Всё в порядке, – успокоила его Харрис. Вопросительно взглянула на Лукаса, и тот, чуть пожав плечами, едва заметно кивнул. Всё и правда было в порядке – боль уже прошла, следов остаться было не должно. Разве что был испорчен момент истины, но это, может быть, и к лучшему. Возможно, это Вселенная подавала знак, советуя Эосфору молчать, прекратить свои жалкие попытки изменить своё положение. Пока что это было правильное решение – не здесь, не в саду. В любой момент могли появиться садовник со своей женой, которая была тут уборщицей – и встречалась им по три-четыре раза на дню. Даже если бы ему по голове не попали мячом – он мог бы пролететь мимо, и сюда бы всё равно выскочили младшие дети. Следить за ними могли из любого окна огромного дома, вытянувшегося, насколько хватало глаз. Скорее всего, его только что спасли от самого быстрого и позорного шпионского провала в истории.

– Мы сейчас пойдём на площадку, – пообещала Джорджина. Лукасу показалось, что она смотрела на него, хоть и говорила с Хлоей – может быть, ему просто было не по себе из-за чувства чудом миновавшей их опасности. Эосфор собрался, вздохнул, и поднял, наконец, гитару, что так и лежала на траве струнами вниз. Пощипал их, понял, что инструмент после падения расстроился – вытащил из кармана у доктора тюнер. Она не сопротивлялась, когда Лукас вопросительно посмотрел на неё, чуть оттопырив карман свободной кофты, лишь кивнула, чуть подвигаясь, чтобы ему было удобнее искать. Младший брат что-то начал рассказывать про грядущие состязания, Эосфор теперь уже слушал, но вполуха – наверное, так бы он сделал, если бы память и психика действительно пострадали. Не стоило лишний раз улыбаться, радуясь за свою семью – те, кто хотел им навредить, могли что-нибудь заподозрить.

– Мы будем осторожнее, – заверил Хлою Рик, заканчивая свой рассказ.

– Хорошо. Удачи с соревнованиями, – Харрис тепло улыбнулась, когда он благодарно закивал и шагнул назад.

Правда, эта улыбка её тут же погасла, когда она поняла, почему мальчик вдруг остановился – он наткнулся спиной на кого-то, обернулся, и тут же как-то весь поник. Хлоя напряглась, когда скользнула взглядом выше и увидела, с кем столкнулся Рик.

– Снова здравствуйте, доктор, – опуская руки на плечи младшего сына, сказал Годфри. Лукас немедленно опустил глаза, почти что, прячась за инструментом. Он боялся, что, если встретится взглядом с отцом – воспоминания о недавнем его визите в подвал дома окажутся слишком яркими. Ему не хотелось подвести доктора, забившись в очередной истерике, получив паническую атаку, или ещё что. Эосфор мог не справиться с собой, выкрикнуть что-то не то, и им пришёл бы конец.

Интересно, сколько раз за последние несколько минут он думал о том, что их могут убить? Лучше не считать.

– Что-то случилось, сэр? – голос у Харрис даже не дрожал. Он вообще не выражал никаких особых чувств, кроме лёгкого недоумения. Лукас мысленно восхитился её выдержкой – порой вечерами она хвалила его за всё то, что он сумел «проглотить». Признавалась, что ей иногда хочется встать и ударить мучителя по лицу, высказаться – это относилось, в основном, к Аманде, которая как ни в чём ни бывало садилась напротив них за столом. К Заку, которому она уже пару раз разве что по лбу дверью не дала. К Максу и Монике, что пытались дружелюбно улыбаться, и ко всем прочим старшим братьям и сёстрам, что заглядывали к ним раз в пару часов, если не чаще. Эосфор молчал и терпел, в основном – ради самой Хлои, у которой могли бы быть проблемы, если бы он вдруг стал агрессивным. Но он привык к постоянному контролю, и в больнице его унижали гораздо больше – терпеть все эти моменты ему было почти привычно. Харрис же возмущалась, кипела, когда они оставались наедине – но вот сейчас, снова встретившись с главным своим противником, была холодна и спокойна. Ему казалось, он сам бы так не смог – глаза до сих пор приходилось прятать, Лукас не находил в себе сил посмотреть на отца.

– Ничего особенного, – Эосфор-старший говорил непринуждённо, спокойно, почти весело – будто не было тех минут в его кабинете, от которых по коже у девушки до сих пор пробегали мурашки. – Просто хотел попросить вас об одной услуге.

– Какой? – вместо «конечно, сэр», которое было бы выигрышнее, вырвалось у Хлои. Годфри, впрочем, это не смутило – похоже, настроение у него было хорошее.

– Через час здесь должны быть репортёры. Понимаете, предвыборная гонка, интерес избирателей, – он беззлобно улыбнулся, но Харрис почувствовала, как напрягся позади неё Лукас, и немедленно вспомнила, что произошло с ним в прошлый визит журналистов. – Я хотел попросить вас присутствовать во время интервью, – продолжил Эосфор. Хлоя моргнула. Она ожидала, что Годфри отправит её вместе с сыном наверх, попросит не высовываться, или вообще – уложить его спать, чтобы не было ни единого шанса испортить ему общение с репортёрами. Просьба ошарашила девушку, она растерялась, и это ей не удалось скрыть ни от кого из присутствующих при разговоре.

Наконец, она нашлась – посмотрела на своего работодателя и пожала плечами:

– Я не думаю, что должна освещать в прессе болезни вашего сына, сэр. К тому же, – Харрис позволила себе усмешку, – могу сказать что-нибудь не то, я ведь совсем не светская львица, – Годфри снисходительно хмыкнул, услышав это. – Не хотела бы опозорить вас, мистер Эосфор.

– О, ну что вы, – мужчина издал смешок. – Не переживайте. Мне хотелось бы, чтобы мой сын присутствовал во время интервью, и позвать вас – целиком и полностью моя идея, за которую я сам несу ответственность. В прошлый раз Лукас приболел после того, как репортёры его перенапрягли. Я корю себя за то, что не смог вовремя их остановить. Думаю, вы лучше сможете контролировать его состояние верно? Слова доктора – лучший аргумент, – до Хлои быстро дошло – Годфри хотел использовать её, чтобы успеть вовремя «слить» своего сына с интервью. Она понимала, что отказаться не может – если заявит, что хочет передохнуть, её подопечного заберут просто так, без неё. Если скажет, что ему самому нужен отдых – на неё посмотрят, как на сумасшедшую, ведь он совсем недавно проснулся, и они только что начали свою музыкальную терапию в саду, где ничто не могло его серьёзно напрячь.

Видимо, Эосфор-старший не совсем правильно истолковал её молчание и задумчивый вид:

– Если вас всё ещё тревожит что-то, доктор, – Годфри приблизился и чуть наклонился, почти приседая на корточки перед ней, сидящей в кресле. – Я мог бы вам помочь, – дыхание его, попавшее ей на кожу, было пугающим – ненормально-холодным. Харрис с трудом сдержала порыв передёрнуть плечами. – Я мог бы подсказать вам, – Эосфор не переходил грань, потому что рядом всё ещё были дети, но Хлоя чувствовала себя, как в ловушке. Встань она – и он мог бы поймать её в якобы случайные объятия. Нет, Лукас был совсем не таким – словно он забрал всё тепло, что предназначалось для его отца. От него Харрис так не потряхивало. Он не был таким мерзко-настойчивым. – Мне не сложно вас… так сказать, натаскать, – Годфри хмыкнул, и Харрис вдруг показалось, что он действительно говорит про интервью – будто все эти его стремления и намёки были плодом её воображения.

Эосфор ненавязчиво коснулся её плеча, тут же разрушая иллюзию, и Хлоя вдруг услышала странный звук – именно его она представляла, когда понимала, что чаша терпения переполнялась. Чуть запоздало она вздрогнула, больше для вида, и обернулась, когда поняла, что звук был настоящим.

Лукас сидел, низко опустив голову и, судя по всему, стиснув зубы. Харрис не сразу увидела источник звука, но спустя ещё секунду до неё дошло – похоже, Эосфор-младший с силой дёрнул струну, или слишком яростно провернул колок на грифе гитары. Струна лопнула и ударила его по руке – повезло, что не по лицу. Его спасло лишь то, что с неподвижных чуть опущенных ног инструмент соскальзывал, и потому Лукасу приходилось держать его, как контрабас – опирая задней декой себе на колени. Однако он почему-то на произошедшее не реагировал, крепко цепляясь за гитару обеими руками. До Харрис вдруг дошло – Эосфор едва сдерживался. Он был готов поднять инструмент и размозжить им голову собственного отца; его останавливали лишь неработающие ноги. И, может быть, последние крупицы силы воли.

Хлоя уже пыталась вообразить, как выйти из ситуации, когда вдруг услышала слегка театральный возглас:

– Ой, он порезался! – девушка быстро посмотрела на Джорджину, которая, отпихнув младшего брата, поспешила броситься к ним. Девочка сжала руку Лукаса, вытянула её вперёд – и правда, по запястью проходила длинная царапина. Не серьёзная, просто неприятная – но Джо суетилась, делая из этого большую трагедию. До Харрис дошло – она пыталась ей помочь. Похоже, не один Лукас понимал, чего хочет добиться его отец. Девочка старалась отвлечь внимание на себя, заставить саму Хлою сдвинуться с места, принести аптечку, что-то ещё – и Годфри, будто пошатнувшись, уступил им. Момент был потерян, Джорджина своего добилась, ему больше здесь не было места – так поступила и Харрис в тот день, когда к ней впервые проявили очевидный интерес. Она включила в происходящее Лукаса, едва проснувшегося, и то же самое сейчас, вольно или невольно, пыталась сделать и его сестра.

Боже, ей обязательно нужно было крепко обнять эту девочку, когда подвернётся подходящий момент.

– Извините, – Хлоя воспользовалась тем, что Эосфор-старший выпрямился, отстраняясь от неё, и тут же вскочила. Аптечку она оставила в комнате, и на секунду замялась – бежать туда казалось нецелесообразным. Сможет ли Джорджина отвлечь отца от Лукаса? Хватит ли ей сил, а Харрис – времени, чтобы сбегать туда и обратно?

Тут она заметила, как девочка кивает своему младшему брату, указывая куда-то. Тот, растерявшийся, явно не прочувствовавший всей напряжённости момента, несколько секунд соображал, а потом наконец, додумался.

– Тут рядом садовник живёт, – сказал он. Джорджина бросила на него ещё один взгляд, снова кивнула, теперь уже одобряюще. Парень, осмелев, поймал Хлою за руку. – Пойдёмте, я покажу, у него всегда есть пластыри, – мальчик зашагал по аллее. Харрис, быстро оглянувшись на Лукаса и его отца, сделала виноватое лицо. Мужчина, вздохнув, кивнул ей. Хлою будто бы отпустило – и она ускорила шаг, торопясь за вторым своим спасителем.

Они добежали до небольшого летнего домика, и Харрис засомневалась, стоит ли ей идти внутрь – Рик, особо не смущаясь, зашёл сам. Вынес пластырь, что-то ещё в маленьком бумажном пакете, протянул девушке. Хлоя оглянулась назад, понимая, что парень возвращаться вместе с ней не очень хочет, и протянула руку, чтобы забрать у него этот пакет, намекая, что справится и сама. Но долго Рик сомневаться не стал – вздохнув, удержал мини-аптечку и первым зашагал по аллее в обратном направлении. Харрис выдохнула, радуясь, на самом деле, его выбору. В тёплый солнечный день ей было прохладно от липких прикосновений и пронизывающего жадного взгляда Эосфора-старшего – может, прикрываться четырнадцатилетним мальчиком было довольно подло, но этот перерыв был бы сейчас кстати.

Когда они вернулись, Годфри всё ещё был там – но чувство опасности схлынуло, исчезло, будто на него надели невидимые наручники, которые не позволяли никому навредить. Вместе с Джорджиной они устроили шоу для него – обработали царапину, налепили пластырь, потом почти синхронно делано испугались, когда где-то позади ворота распахнулись, впуская гостей – определённо репортёров, судя по количеству машин. Царапину и пластырь было видно, так что Хлоя немедленно сориентировалась – пообещала Эосфору-старшему приодеть и расчесать Лукаса, привести его в порядок, скрыть некрасивые смущающие следы – прозвучало двусмысленно, но это был довольно серьёзный выпад в сторону Годфри – его эго не потерпело бы никаких сплетен в прессе. Парадокс – он отправил своего сына в подвал, чтобы его помучили – но не оставил после пыток на его теле ни единой новой царапины. Всё синяки и шрамы остались у Лукаса ещё с больницы.

Торопясь в дом со своей поцарапанной ношей, Харрис вдруг поняла, как мудро поступила, когда сыграла на желании Эосфора-старшего быть идеальным отцом. Хоть она уже и не помнила, кто именно бросил фразу о сокрытии неудачной раны от журналистов – сама Хлоя или же Джорджина, которая имела, без преувеличения, золотое сердце.

И как только у таких монстров, как Годфри, получаются такие прекрасные люди, вроде этой девочки, Рика или Лукаса?..

Харрис уж слишком быстро вкатила коляску на крыльцо и скрылась из поля зрения своего работодателя и его младших детей.

Джорджина закусила губу, пряча улыбку, когда доктор вместе с её братом исчезли за дверью. Отец что-то сказал им – кажется, велел Рику убрать в чехлы гитары, привести себя в порядок и быть в гостиной через двадцать минут. Джо не слушала, но с серьёзным видом кивнула, когда отец посмотрел и на неё. Отвела глаза, чтобы никто не заметил её торжествующего взгляда. Годфри ушёл, и младший брат, выполнив поручение, последовал за отцом. Джорджина неторопливо переставила гитары, которые Рик почти бросил, торопясь в свою комнату. Сложила мини-аптечку заново, поднялась, направилась в сторону дома садовника.

И когда она уже почти достигла своей цели, её вдруг схватили за руку и потащили куда-то в кусты. Толкнули к стене, кто-то навис сверху – в кино, наверное, главная героиня уже бы успела испугаться, но Джо и тут почувствовала неправильность, кукольность своей жизни. Она не испугалась, прекрасно зная, кто это сделал. Это было, вероятно, ненормально, но в этом доме Джорджина уже ко всякому привыкла – странное поведение членов семьи было нормой.

– Чего тебе нужно? – она скрестила руки на груди, поднимая взгляд на человека, который над ней возвышался. Может, учитывая ситуацию со старшим братом, Джо стоило быть менее самоуверенной, даром что она не ходила в любимчиках у отца, как некогда – Лукас. Но осторожничать надоедало, хотелось просто побыть самой собой, может, почувствовать себя в кои-то веки наравне с тем, кто пытался продемонстрировать свою силу.

Впрочем, это было нормальным поведением для её брата-близнеца.

– Ты не заметила? – Ноа, которого она слегка осадила своей реакцией, отпустил её руку и чуть нахмурился. – Тебя вообще ничего не смутило? – Джорджина покачала головой. Парень глубоко вздохнул.

– Что не так? – спросила она, щурясь и глядя на своего брата. Ноа фыркнул, но выглядеть стал уже гораздо менее самоуверенно.

– Эта Хлоя, – сказал он, продолжая хмуриться. – Тебя не смущает её поведение?

– Прекрати говорить загадками и скажи уже внятно, – потребовала Джо, – что не так?

– Она мне не нравится, – помедлив, обронил парень. Поднял взгляд на окна комнаты Лукаса, под которыми они как раз сейчас стояли – вряд ли он что-то там увидел, но поморщился. – Она странно себя ведёт. Что с нами, что с нашим отцом.

– Как по мне, она ведёт себя нормально. Не всем, знаешь ли, хочется быть вещью, даже если тебе платят, – Джорджина пожала плечами. – Я её понимаю. Тебе понять сложно, а мне – нет.

– Да не в этом дело, – качнул головой Ноа. – Все они ломаются, когда папа к ним подходит. Она пока что ничем не выделяется.

– Что тогда тебе не нравится?

– Лукас, – парень был уж слишком серьёзен, на него это было не похоже. – Я их видел сегодня в саду. Шушукались, потом эти их противные обнимашки… Явно собирались целоваться, и поцеловались бы, если бы Рик не швырнул в них мяч.

– Что с того? – Джо усмехнулась. – Я почти уверена, что тебе показалось, но даже если и так – что такого, если у Лукаса с доктором что-то есть?

Ноа посмотрел на неё, как на полную дуру.

– Ты не понимаешь?

– Не вижу ничего плохого. У неё и так нет никакой личной жизни из-за этой работы, за всё время был только один выходной, и кто его знает, когда будет ещё хоть один. Её терапия Лукасу, вроде как, помогает – может быть, она поставит его на ноги. У него никогда не было ничего серьёзнее пары недель свиданий, а доктор, вроде бы, не из тех, кто согласится на такое. Если у них чувства…

– Какие «чувства»? – Ноа нервно хмыкнул. – Если только она что-то чувствует к нашим деньгам – это точно, к ним сложно не проявить интереса.

– Да ей просто негде особо тратить свою зарплату! Она всё время тут, дома, если не с нашим братом, то в ванной или у себя в комнате. Её всё устраивает, а если бы было иначе – она бы уже отказалась от работы.

– Это пока ей негде тратиться, – выделяя голосом второе слово, сказал Ноа. – А что будет потом?

– Ну и что будет «потом»?

– А я тебе скажу: она захапает нашего Лукаса, женит его на себе и свалит отсюда. Если ты не забыла, у него есть клуб, – теперь и Ноа скрестил на груди руки. – Который приносит неплохой доход. Отец оставил всё этой его девчонке с улицы, но, если Хлоя заявит, что Лукас выздоровел… Ей ведь необязательно говорить правду. Ты сама знаешь, что папа просто хочет избавиться от проблем, которые он устраивал. Что, если он решит согласиться, отдать ей Лукаса, клуб, и забыть о них? – Джорджина чуть нахмурилась.

– Ты думаешь, она мошенница? – об этом девочка с такой точки зрения не думала – но она и сама видела этот довольно интимный момент между братом и его доктором. Потому, собственно, и пропустила мяч. Хотя можно было подумать, что Лукас просто задумался, он часто вот так «зависал» после возвращения из больницы. Стал спокойнее, печальнее, быстрее уставал – но, вроде как, шёл на поправку. Или ей так казалось?

Джо вспомнила, как заглянула в комнату к брату в тот день, когда у него отнялись ноги. Это был второй или третий день их знакомства с Хлоей, насколько она знала, и первое утро доктора в этом доме. И они обнимались – тогда Джорджина не придала этому большого значения, потому что понимала, как себя чувствовал Лукас. Это могли быть невинные объятия, попытка утешить, но… а что, если Ноа был прав? Если их брат, как больно бы это ни было признавать, и правда серьёзно болен, а у Хлои не такие уж и чистые намерения?

Джорджина моргнула. Странно, что об этом заговорили не Аманда или Зак – она хорошо знала своего близнеца, и ей вдруг показалось подозрительным, что он обратил внимание на такие детали.

– А тебе что с того? – спросила она. Ноа приподнял брови. – То есть, почему тебя это вообще волнует? Ты что-то уж слишком заботливый, – Джо смотрела ему в глаза, и он быстро смутился – опустил взгляд. – С каких пор тебя тревожит, что случится с нашим братом?

– Ну… Ты сама ответила на вопрос, – парень поправил волосы, скользнул рукой по своей шее, будто пытаясь что-то вытереть, или отвлечь сестру от своих слов. – Он же наш брат.

– А мне кажется, дело в другом, – заметив, как у Ноа забегали глаза, сказала Джорджина. Брат быстро посмотрел на неё. – С тех пор, как Лукас что-то затеял, отец от него отдалился. Ты подсуетился и стал его любимчиком. Или ты так думаешь, – кольнула она брата. Ноа стиснул зубы. – У тебя есть теперь своя комната, ты занимаешься, чем хочешь, хотя я уверена, что тебя собирались отправить учиться чему-то полезному, вместо того, чтобы тратиться на краски и прочую ерунду. Неужели, ты думаешь, – вдруг дошло до неё, – что после совершеннолетия ты получишь его клуб? Но ведь до этого ещё куча времени!

– Осталось полтора года, – процедил сквозь зубы Ноа. – То есть… если бы это вообще имело отношение ко мне, – Джо хмыкнула.

– Ну да, ну да, я тебе ве-е-ерю, – саркастично протянула она. – Нет, мне всё понятно. Ты боишься, что если Лукас поправится, он вернёт себе клуб и всё то, на что ты претендуешь. Но с чего ты взял, что отец отдаст его тебе?

– Замолчи, – посоветовал ей брат. Джо покачала головой.

– И не подумаю. А вот тебе – стоит. Хватит притворяться, просто признай, что хочешь получить наследство при живом брате!

– А даже если и так, – Ноа повысил голос, – ты считаешь, что будет лучше, если твой драгоценный Лукас будет жить овощем с какой-то мошенницей, которая будет рулить его бизнесом и пичкать его таблетками?! Замечательно, не правда ли?! – парень рыкнул, ударил стену позади сестры. Джорджина упрямо вздёрнула подбородок. Брат ещё несколько секунд молча смотрел на неё, пылая гневом, а потом – выдохнул, будто раскалённый пар, отвернулся и ушёл.

Девочка закусила губу, комкая в руках бумажную упаковку мини-аптечки. В словах Ноа была доля истины, пусть и извращённой его желанием получить имущество брата. Хлоя ей нравилась, но что, если она была не совсем той, за кого себя выдавала? Если и правда хотела добиться каких-то своих корыстных целей?

Ну а если она хотела что-то поменять – то стоило заняться этим как можно скорее.

Джо глубоко вздохнула. Ей нужно было во всём разобраться – но для начала, стоило отнести всё-таки аптечку на место.

* * *

Хлоя тем временем вот уже минут двадцать сидела на одном месте и растерянно смотрела в одну точку. Вернее, на одного человека в компании журналистов, которым Годфри сейчас давал интервью. Они с Лукасом обернулись очень быстро – привели себя в порядок, умылись, переоделись, даже прихватили с собой слегка медлительного Рика, который явно не хотел идти к отцу и репортёрам. Честно, Харрис этого тоже не хотела – но когда она увидела в толпе знакомое лицо, то немедленно забыла, о чём думала.

Джек Гонзалес был среди журналистов. Хлоя заметила его не сразу, увлечённая тем, чтобы дать пару советов своему подопечному – она прекрасно понимала, как тяжело Эосфору вновь представать перед прессой. Это пробуждало страшные воспоминания о подвале, и видимо, не только у Лукаса, поскольку к ней за помощью обратился сам Годфри – похоже, он больше не хотел отправлять сына на пытки в подземелье, как бы это пафосно ни звучало. И Харрис старалась просто выполнить свою работу – на самом деле помочь Лукасу, договориться с ним о каком-нибудь тайном знаке, которым он сможет незаметно попросить помощи. Они разговаривали едва слышно, пока журналисты вносили аппаратуру и устраивались поудобнее в мягких креслах напротив них.

Щёлкнула вспышка фотоаппарата. Хлоя подняла голову, собираясь что-то сказать – она уже вдохнула и приоткрыла рот, когда подумала о том, что ей лучше свести всё к шутке. Но вот она наткнулась взглядом на того, кто держал в руках камеру – и на пару секунд потеряла дар речи.

Её бывший сослуживец стоял напротив неё, чуть отступив назад для лучшего ракурса. Харрис поморгала, пытаясь найти в лице мужчины отличия, убедить себя, что это не Джек, но вот Гонзалес убрал фотоаппарат – и у Хлои в груди застрял вдох. Это был он. И её жутко этот факт тревожил – она не могла оторвать взгляда несколько секунд. Потом заставила себя, виновато улыбнулась, поправила Лукасу плед на коляске, желая просто найти повод отвернуться от друга. Годфри, вроде бы, ничего не заметил, но Харрис вдруг почувствовала, как к щекам и ушам приливает кровь.

Хлое вдруг показалось, что они снова сидят вместе где-то в окопе, или на очередной временной базе. Джек был образом из прошлого, тесно связанным с чувством опасности, напряжения. У него было, если можно так выразиться, лицо войны – когда она увидела его у себя дома, это было не совсем «то». Но когда встретила сейчас – вспомнила и то, что их когда-то связывало. Они вместе служили, пусть и занимались совершенно разными вещами, и вот сегодня – снова встретились на поле боя. Этот дом никогда не был домом – он был местом кровопролитной войны.

Девушка время от времени поглядывала на Гонзалеса. Он был абсолютно невозмутим – слушал Годфри, задавал вопросы, как настоящий репортёр, время от времени делал фотографии. Незаметно осматривал комнату, бросал оценивающие взгляды на Аманду, что неизменно маячила где-то позади, на Лукаса, что прятал взгляд, пока его не просили разговаривать. На саму Хлою – но осторожно, будто он тоже боялся, что его раскроют. Только эти короткие взгляды позволяли Харрис понять, что это на самом деле Джек, а не его внезапно появившийся из ниоткуда двойник. Судя по всему, он чувствовал то же самое, что и она – но умело скрывал это.

Хлоя искренне надеялась, что они с Гонзалесом переглядываются не слишком часто, и что никто ничего не заподозрит.

Но Лукас определённо что-то чувствовал.

Он не сразу понял, что происходит. Ему казалось, Харрис была напряжена из-за того, что произошло в кабинете у его отца и потом – в саду, но похоже, это было не всё. Девушка всегда была способна взять себя в руки, по крайней мере – отстраниться от происходящего на несколько секунд, как сама учила его. И она вела себя не совсем так, как можно было бы ожидать от потенциальной жертвы – ей бы отводить взгляд от отца, прятать ото всех других, быть тихой, но – нет. Она смотрела на репортёров, отвечала на вопросы, и даже когда Годфри приобнял их обоих для фото – не пошевелилась, почти никак не отреагировала, рассеянно куда-то глядя. Похоже, что в камеру, но…

Эосфор проследил за её взглядом. Он понятия не имел, что не так, что именно его напрягает, но ответ определённо крылся в этих журналистах. Хлоя не была демонстративно заботливой, что странно – этого его отец наверняка от неё ждал. Она смотрела куда-то мимо камер, куда-то…

Или на кого-то.

Лукас прищурился, разглядывая одного из фотографов. Этот парень пришёл, похоже, с тем журналистом, которого Эосфору удалось узнать – это он в прошлый раз спросил, чувствует ли Лукас заботу отца. Похоже, Харрис тревожил именно этот парень – он умело скрывал лицо за камерой, а когда не делал этого – старался быть абсолютно обыкновенным папарацци, сливаясь с толпой.

Вот только Эосфор имел дело с папарацци – и чувствовал, что этот фотограф здесь был лишним. Можно было бы подумать, что он новичок, стажёр мастистого журналиста, которым, наверное, и собирался прикинуться – но Лукас чувствовал, что что-то было не так. Уж слишком странно на него смотрела Хлоя, уж слишком часто он озирался, делая вид, что восхищается особняком. Может, отец и поверил ему – по крайней мере, ни Зак, ни Аманда не подошли, чтобы выставить подозрительного типа. Вполне возможно, что конкретно за ним они и не следили – но Лукас чувствовал, что вся проблема была именно в этом фотографе.

Его смущало то, как они с доктором смотрели друг на друга. Осторожно Эосфор толкнул коляску, чтобы сидеть чуть ближе, чем доктор, и украдкой взглянул на её лицо. Такой смеси эмоций он ещё на лице девушки не видел. Неужели, между ней и этим репортёром что-то было?

Сердце вдруг застучало почти болезненно. Лукас закусил губу. Он понимал, что это была лёгкая ревность – и ему снова было не по себе из-за того, что он чувствовал. Что, если Харрис и правда знает этого фотографа? Если они – друзья, или – кто-то больше? Что он может сделать, чтобы она перестала думать об этом парне? Может ли он вообще что-то сделать?

Эосфор ещё раз посмотрел на журналиста. Тот стоял сейчас в невообразимой позе, стараясь сделать удачный снимок. Но он стоял. Лукас же не может даже этого – он просто пленник в доме, где из него сделали калеку, неспособного позаботиться о себе самостоятельно. Хлоя всего несколько дней назад выносила за ним утки, пока он валялся, неспособный просто сесть или хотя бы приподняться. Она ухаживала за ним больше, чем за ребёнком – ведь младенцу нужен, на самом деле, минимум реального общения. Ласковая речь, пока он проснулся и пьёт молоко или смесь, объятия матери, плеск тёплой воды, – и снова сон, пробуждение – и так по кругу. Но ему не нужно изливать душу, он не будет рассказывать об ужасах, с которыми сам не может справиться – ну, поплачет, если что-то болит.

Честно говоря, пусть новорожденный ребёнок гораздо менее терпелив, чем Лукас, он наверняка не изматывает психологически, по крайней мере, настолько – уж ему ли не знать, столько лет прожившему с младшими братьями и сёстрами.

Может, он для неё и есть ребёнок? Кто-то беспомощный, слабый, кто нуждается в постоянном присмотре и защите. Харрис вышла к репортёрам, чтобы не позволить Годфри снова затолкать его в подвал. Она ухаживала за ним, пока он восстанавливался, буквально кормила с ложечки. А он, помнится, хотел её от чего-то защищать – смешно ведь. От чего Эосфор вообще был способен защитить девушку? Даже от приставаний отца не сумел, ситуацию исправили Рик и Джорджина.

Что он творит, чего хочет добиться? Хлоя вряд ли когда-нибудь посмотрит на него так, как она смотрит на этого фотографа.

Лукас упустил момент, когда кончилось интервью. Журналисты зашевелились, каждый подозвал своего оператора или фотографа, а то и обоих – они о чём-то говорили вполголоса, кто-то спорил, пока Годфри позволял кому-то себя причёсывать – кажется, Монике. Эосфор чувствовал, что вот в этот момент, в передышку, доктор должна была к нему склониться и спросить, как он себя чувствует – не то, чтобы его не смущало это каждый раз, но это стало уже привычным ритуалом. Когда они проводили время с его семьёй, это довольно часто становилось стрессом для них обоих, и Харрис, похоже, действительно за него беспокоилась – может, просто боялась, как бы он их обоих не выдал. Хотела предотвратить взрыв, сгладить ситуацию, если что-то вдруг идёт не по плану.

Но никакого вопроса со стороны девушки не последовало – она задумчиво смотрела куда-то в сторону суетящихся журналистов. Лукас отказывался признавать, что его это задело – оправдавшись в собственных глазах, что он просто хочет знать, как себя чувствует девушка, он сам потянулся к ней и тихо шепнул на ухо:

– Всё в порядке, доктор? – Хлоя вздрогнула, услышав его. Быстро отвела взгляд, будто очнулась от своих мыслей, посмотрела на Эосфора. Секунду пыталась уложить всё в голове, будто была далеко, и только сейчас вернулась. Потом чуть запоздало улыбнулась.

– Конечно, – подтверждая свои слова, она опустила руку и осторожно коснулась его локтя. – Всё хорошо. А ты как? – в глазах появилась тревога, и Лукас почувствовал, как по коже бежит тепло от этого взгляда. Ей всё же было не всё равно. Может, конечно, она хорошо притворялась, но её, похоже, и правда тревожило его состояние. Что такого было в том, что она немного отвлеклась?

Эосфор едва заметно кивнул. Хлоя не отвела от него взгляд сразу – уже это успокоило его. Правда, тут же снова укусила совесть – неужели, ему всего лишь было нужно её внимание? Что, если бы он не смог её отпустить, если бы она захотела уйти и имела такую возможность? Впрочем – вряд ли ему удалось бы её остановить. Скорее всего, неспособность отпустить выразилась бы в том, что он бы надломился. Он бы снова потерял веру в себя и в хороший конец собственной истории. Не то, чтобы ему и сейчас в него особо верилось…

– Что такое? – заметив его состояние, спросила Харрис. Эосфор сделал честные глаза, замотал головой – уж слишком активно, и это заметил Годфри. Видимо, что-то его напрягло – может, то, как начала хмуриться Хлоя, почуявшая неладное. Поманив к себе Зака, он что-то ему шепнул – Харрис заметила это краем глаза и напряглась, готовая защищаться. Но это не понадобилось: Эосфор решил удалить не их, а репортёров, которые уж слишком освоились и собирались продолжать съёмки.

– У меня совсем скоро назначен ещё один визит прессы, – довольно громко объявил Годфри. Журналисты притихли, посмотрели на него. Зак скользнул к одному, другому – пока отец объяснял что-то, Захария, видимо, договаривался с каждым репортёром по отдельности о будущем визите. Нельзя было не восхититься, как слаженно они с Моникой работали – не нужно было никаких менеджеров и агентов, если у тебя есть настолько выдрессированные дети.

Стайка папарацци засуетилась, собирая оборудование. Некоторые, у кого камер было поменьше, ушли сразу, другие задержались – Хлоя, которая собиралась потихоньку слинять вслед за ними, вдруг поняла, что это была плохая идея. Лукаса оставить она не могла, и он был в коляске – акцентировать на этом внимание, влезая в толпу стервятников, ей не хотелось. Это унизило бы и его, и Годфри – Харрис, уже поднявшаяся, в растерянности остановилась у инвалидного кресла.

– Мисс, вам помочь? – раздался рядом знакомый голос. Хлоя, стараясь реагировать как можно спокойнее, взглянула на Джека, что стоял возле неё. У него тяжёлого оборудования с собой не было – один штатив, что влез в чехол, перекинутый через плечо, и сумка, где была камера и ещё несколько примочек. Харрис невольно огляделась, стараясь найти журналиста, с которым он пришёл, но ей это не удалось. Зато она наткнулась на взгляд Годфри, который на секунду замер и заметно напрягся, наблюдая за ней.

– Если… если вам не трудно, – сказала она, всё ещё глядя в сторону Эосфора-старшего. – Просто здесь очень душно. Мы хотели передохнуть в саду, прежде чем продолжить, – она не уточняла, что именно они хотели «продолжить» – терапию или встречи с журналистами. Но Годфри расслабился, кивая ей. Видимо, был уверен в её профессионализме, в том, что она ничего лишнего незнакомцу не скажет. Дойти до двери, спустить инвалидное кресло с крыльца, пусть и по пандусу… Слишком много за те две-три минуты, что это всё займёт, рассказать невозможно.

Так что Джек занял место за спиной у Лукаса и толкнул его коляску в сторону выхода из огромной шикарной гостиной, где и проходило интервью.

Они остановились на крыльце. Журналисты проходили мимо, те, кто задержался, особо на них не смотрели, торопясь за своими коллегами. Гонзалес будто бы прикрывал их с Лукасом от особо любопытных взглядов.

Наконец, толпа схлынула. Хлоя подумала, наблюдая за тем, как папарацци покидают особняк, что их на самом деле было не так уж и много – в основном, место занимала их техника. Кто-то тащил по четыре штатива, камер, естественно, было не меньше – эти люди ползли по аллее осторожно, медленно, но стараясь не отставать друг от друга.

– Ну вот, – Джек, спустив Лукаса по извилистому пандусу, остановился, поднял сумку с камерой, закинул на плечо. – Принимай работу, хозяйка, – мимо прошёл ещё кто-то, они оба мило улыбнулись, провожая взглядом последнего гостя. Харрис, продолжая улыбаться, подошла ближе, быстро подняла на бывшего сослуживца взгляд.

– Какого чёрта ты тут делаешь? – губы её абсолютно не пошевелились, пока она говорила – Лукас поморгал, пытаясь понять, как девушка это сделала. Смотрела она не на него, а на этого репортёра, что вызвался помочь ей – и принять эту помощь Хлоя была не против. Значит, Эосфор не ошибся – они знали друг друга.

– Стараюсь выполнять свою работу, – так же тихо ответил Джек. Они одновременно огляделись, шагнули чуть назад, увлекая за собой коляску. Лукас напрягся.

– Я думала, вы закончили в этом копаться, – Харрис приподняла брови. Эосфор взглядом метался от Хлои к безымянному, пока что, журналисту.

– Ты думаешь после того коктейля мы остановимся, заяц? – Гонзалес хмыкнул, хлопая её по плечу. Хлоя качнула головой, мол – «справедливо». Да, звучали их слова странно, но девушка понимала, о чём идёт речь – Эмма не стала молчать, когда установила, что было в крови у её пациента. «Коктейль» – довольно невинное название для того, что использовал Годфри, чтобы лишить сына ног.

– И что? – напряжённо спросила она. – Как идут дела?

– Пока что… – Джек покосился на Лукаса, явно не желая при нём говорить. Эосфор, чуть выпятив подбородок, поднял голову и посмотрел на него в ответ – довольно вызывающе. – Потихоньку, – выкрутился Гонзалес. Лукас поджал губы. Он уже понял, что этот парень вряд ли был настоящим фотографом – манера их разговора, то, как он хлопнул Хлою по плечу, полунамёки на расследование, после которого Карен пропала. Очевидные симптомы – это был полицейский. Или, может, военный, с которым Харрис когда-то вместе служила.

Они сказали что-то ещё, но Эосфор почти не слушал. Он наблюдал за ними – и то, что он видел, ему не нравилось.

Харрис была этому лже-фотографу боевой подругой. Соответственно он с ней и обращался – разговаривал на равных, чуть толкал, как старого приятеля, кажется, даже подтрунивал. Не лучше с ней обращался и его отец, видя лишь игрушку, которую ему хотелось сломать, как он когда-то сломал десятки других женщин. Годфри был жесток, друг Хлои – беспечен, но эта девушка… Эта девушка заслуживала нежности и заботы.

Лукас чуть опустил веки. Интересно, если бы он встретились при других обстоятельствах – получилось бы у них что-нибудь?

Эосфор представил себя в своём клубе. Здоровый, ухоженный, способный позаботиться не только о себе, но и о других. Вот он очаровывает её, играя на рояле, или подходит, чтобы угостить напитком – они начинают разговаривать. Беседуют долго, почти до самого закрытия клуба, танцуют, обмениваются номерами. Ходят на свидания, как обычные люди. Лукас дарил бы ей цветы – обязательно бы дарил цветы, выяснил бы через её друзей, какие ей больше всего нравятся. Он бы готовил ей завтраки и приносил их в постель, он бы делал всё, чтобы она чувствовала себя любимой, защищённой, и чтобы она могла расслабиться – позволить себе просто быть женщиной. Мягкой и нежной, тонущей в его тепле и ласке.

Ему хотелось быть с ней ласковым. Казалось, именно этого ей не хватало в отношениях с другими людьми, которые видели в ней, как это называется, бой-бабу вместо хрупкого существа.

Чуть подул ветер. Эосфор моргнул, все эти мечты рассеялись, вернув его к реальности, в которой он сидел в коляске, чувствуя себя третьим лишним. Лукас сглотнул, стараясь убрать комок в горле. Заметив, что доктор на него не смотрит, он осторожно коснулся колёс кресла и слегка толкнул их. Харрис вздрогнула, когда коляска, которую она по привычке придерживала, тронулась с места.

– Что случилось? – вырвалось у неё. Эосфор заставил себя чуть улыбнуться, покачал головой. – Ох, Самаэль, прости, мы с Джеком просто…

Самаэль. Дурацкое имя, за которым он прятался от самого себя. Оно помогло обдурить семью, и девушка уважительно относилась к его выбору – но как же глупо оно сейчас звучало.

– Всё в порядке, доктор, – улыбка погасла, когда Лукас посмотрел на собеседника Хлои. Едва слышно хмыкнул, окидывая оценивающим взглядом. Остановился на глазах. Харрис почувствовала, как нарастает напряжение. – Я найду дорогу, – прибавил он. Джек тоже чуть сдвинул брови, глядя на Эосфора. Они смотрели друг на друга молча, но наблюдать за этим было довольно неуютно. Наконец, Гонзалес чуть усмехнулся и первым отвёл взгляд. Хлое некстати пришла в голову мысль, что это очень похоже на типичную «битву самцов» по Фрейду – видимо, она не смогла скрыть своего интереса к появлению Джека, и это Лукаса серьёзно задело. Конечно, это было нормально: долгое время в этом доме они были только вдвоём, держались вместе, и тут Харрис вдруг так резко изменилась, перестала, в какой-то мере, обращать на него внимание.

– Самаэль… – она хотела попросить его остаться, объяснить, что Джек пришёл помочь им, но Эосфор не позволил ей договорить:

– Вам нужно поговорить. А я пока натяну струну, – и, вновь толкнув колёса, Лукас поехал в сторону кустов, за которыми находились кресла и брошенные гитары.

Может, лично принести ей завтрак в постель он пока не мог, зато вполне был способен сделать хоть что-то из своего романтического списка.

– Кажется, я влез в ваши особые отношения, – хмыкнул Джек, чуть толкая локоть Хлои. Девушка нахмурилась. – Да не волнуйся, – он тепло улыбнулся, – всё нормально. Ты единственная, кто его слушает, естественно, я ему не нравлюсь. Вдруг ещё заберу такое счастье, – Харрис укоризненно качнула головой. – Знаю, ты его не оставишь.

– Поэтому приехал? – продолжая хмуриться, спросила девушка.

– Ну почти. Начальство…

– …заинтересовалось, – закончила за него Хлоя. Глубоко вздохнула. Ущипнула себя за переносицу, пытаясь снять почти физическое напряжение во лбу и висках. – Но, слушай, мне ваши попытки что-то откопать только помешают. Я хочу помочь Лукасу. Правда хочу. А если вы влезете сюда, разворошите что-то, мне будет очень сложно работать. И вообще жить тут, понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – кивнул Гонзалес. – Но мы не можем всё бросить.

– Почему? У вас ведь явно ничего нет. Если бы было…

– То я бы оказался тут с тобой? – Хлоя умолкла. Джек в один момент стал серьёзным. – У меня была причина, чтобы приехать, – понизив голос, он почти зашептал. – Помнишь Карен?

– Главврача?

– Её отпустили под залог, а вчера вечером нашли мёртвой в отеле. Не особо шикарном, между прочим. Странно, что она сняла номер подальше от дома, вместо того, чтобы ехать к мужу и детям, правда? – Гонзалес невесело усмехнулся.

– Ты считаешь, что это сделал Годфри?..

– Или кто-то из его питомцев. Детьми отдельных личностей здесь довольно сложно назвать, он скорее выращивает породистых щенков и находит им дело. Кто-то держит бизнес в Нью-Йорке, Вашингтоне, девочек отправляют туда же – в политику. Жёнами сенаторов и прочих стратегически важных личностей. Думаю, парочка киллеров в его питомнике найдётся, – Харрис закусила губу, когда услышала эти слова. Новость о смерти Карен Леонард была кошмарной, но всё остальное звучало так… знакомо.

Здесь и правда не было «детей». Раньше она пыталась подобрать для себя сравнение, но вот то, что сказал Джек, было в точку. Питомцы, домашние животные, любимцы и проказники, которым вечно доставалось – вот кем были для Годфри все живущие в этом доме. Неразумные существа, которым нужна дрессировка. Он даже её пытался дрессировать – она уже была приучена слушать его, пытаться предугадать его желания, действия, даже бояться. Если он и не подозревал об её истинных намерениях, результат всё равно уже был налицо. Такого поведения он от неё ожидал.

Это было довольно мерзко.

– И вы расследуете её убийство? – медленно сказала Хлоя. Джек кивнул.

– Поэтому я должен был приехать сюда. Проверить дом не получилось, но по крайней мере, мы установили алиби Годфри на момент её смерти, – точно, кто-то спросил Эосфора-старшего о том, почему он отсутствовал на вчерашнем фестивале чего-то там. Он сказал, что остался дома из-за какого-то важного делового звонка по Скайпу. А Харрис даже не придала этому значения. Поразительно.

– Доказательств у вас маловато, – пробормотала она.

– Это уж точно, – мрачно согласился Джек. – И тебя я не хотел бы в это втягивать. Но ты уже здесь, – он заметил какое-то движение в окне недалеко от них и быстро, шумно, расстегнул сумку, будто проверяя, всё ли у него на месте. Продолжая копаться, добавил: – Поэтому есть для тебя поручение.

– Шпионаж? – предположила Хлоя, «помогая» ему с сумкой – так они могли стоять очень близко и скрывать движение своих губ от любого наблюдателя.

– Лучше. Присмотри за этим парнем, – Гонзалес едва заметно качнул головой в ту сторону, куда уехал Лукас. – Вот он – чёртов шпион. Мы до сих пор не можем найти то, что он собрал на своего отца, – он чуть нервно дёрнул молнию на сумке, и еле успел поймать камеру. – Честно, такой, как он, точно пригодился бы нам в штате. Мы перерыли всё в его клубе, его подружка, Мойра, позволила нам осмотреть его квартиру наверху, разрешила проверить имеющиеся аккаунты в облачных хранилищах, но мы ничего не нашли. Ни записей, ни электронных носителей. Никаких суперсекретных запароленных папок.

– Зачем вам искать данные, если я могу просто спросить у него? – непонимающе приподняла брови Харрис.

– Пока рано. Компромат помог бы нам, но этой информации уже года два, если не больше, и всё могло устареть. Мы не знаем, что именно у него есть. Старые связи Годфри мог порвать, если имел хоть какое-то представление о том, что именно было на него собрано. Самое главное для нас сейчас – найти убийцу Карен, и, если они будут связаны напрямую – тогда уже можно будет его прижать. И уже потом – допинать всем тем, что собрал Лукас.

Хлоя задумчиво кивнула. Это было логично – действительно, никто не знал, что именно удалось найти её подопечному. Годфри и правда мог избавиться от всего, что было известно сыну – придумать другие схемы, найти других посредников. Связать старые преступления с убийством Карен было довольно сложно, сейчас полиции было нужно найти связь – и уже потом добивать свою жертву доказательствами других преступлений. Не было смысла шантажировать Эосфора устаревшими, вероятно, данными. Он мог бы понять, что всё это было собрано его сыном, что они с ним – не те, за кого себя выдают.

То есть – тьфу, прозвучало, как в плохом шпионском фильме. Естественно, Эосфор-старший знал, кто они такие – Лукас был его сыном, и наверняка Аманда навела справки о Харрис и её семье. Может, и о ближайшем окружении тоже – тогда задерживаться, стоя тут с Джеком, не стоило. Наглость – второе счастье, конечно, но что, если их всё же раскроют? Её пока что могут просто выгнать, а вот её пациента, скорее всего, ждёт страшное будущее.

– Ладно, – наконец, сказала она. – Буду просто заниматься своим делом. Как обычно.

– Мы будем держать тебя в курсе, – пообещал Гонзалес, притягивая её к себе через сумку, что висела у него на плече. Где-то вдалеке раздался протяжный автомобильный гудок. Джек улыбнулся. – Ну, всё. Меня зовут. Удачи тебе, заяц, – он всё-таки застегнул молнию, подхватил штатив и зашагал по аллее к воротам, где всё ещё стояли машины. Снова кто-то загудел, и Гонзалес помахал рукой, ускоряя шаг.

Хлоя выдохнула, опуская веки. Подняла лицо, позволяя ветру обдувать его, будто надеялась, что он сможет вытолкнуть из её головы все тревожные мысли. Но долго так стоять было нельзя, её ждал Лукас, её ждали обычные обязанности врача, ещё одно интервью – а может, Годфри просто отмазался, увидев, что больной сын что-то говорит своему доктору? – ещё ужин, вечерние процедуры, бумажная работа, душ…

– Всё в порядке? – раздалось позади неё. Харрис вздрогнула, резко открыла глаза, обернулась. Сзади стояла Аманда – и по коже у девушки прошёл холодок, когда она поняла, что не знает, сколько сестра Лукаса так простояла. Она была на крыльце, вполне могла приоткрыть дверь и подслушивать их разговор из коридора. Эосфор-старшая всегда выглядела недружелюбно – словно ещё одна секунда, и она достанет пистолет, чтобы пристрелить всех, кого увидит.

– Ох, – Хлоя почувствовала, что в горле у неё пересохло. Дверь позади Аманды открылась, из дома выскочила Джорджина с графином воды и двумя стаканами – Харрис смутно вспомнила, как девочка забегала домой пару минут назад, когда они с Джеком только начали обсуждать убийство её мачехи. – Да, да, всё хорошо, – солгала она, с трудом отводя взгляд от воды. – Всё отлично.

– Этот журналист надоедал вам? – Эосфор очень знакомо приподняла бровь и прищурилась. Хлоя едва не поморщилась, увидев это.

– Нет, просто пытался… – ну же, Хлоя, давай, придумай что-нибудь! – Пригласить пообедать, – выкрутилась она. Может, конечно, это была не очень удачная ложь, но Аманда заметно расслабилась. В конце концов, полицейских в штате много – даже если Джека сюда больше не пустят, вполне может поехать его жена, или кто-то ещё из их общих знакомых. Всё было под контролем. Она ещё ничего не испортила. – Хвалил мои навыки модели, – прибавила девушка, как можно искреннее и веселее улыбаясь. Лоб Аманды разгладился, она даже едва заметно дёрнула уголком губ.

– Ах, да. Что же, такое бывает на каждом шагу в этом доме, – почти тепло, снисходительно заметила Эосфор. – Насчёт этого – отец просил передать вам его благодарность, – еле уловимое движение челюстью – Хлоя знала этот симптом, Аманде не хотелось хвалить её, но нарушить приказ Годфри она не осмеливалась.

– О, не стоит, я… – начала было она, но Эосфор не дала ей договорить:

– Он очень рад, что вы справились. И он хотел вас попросить и дальше принимать участие в беседах с прессой.

– Дальше?..

– Скоро Рождество, доктор Харрис, – по лицу Аманды не казалось, будто она этому уж очень рада – и даже печали или отвращения не было заметно. Как будто Рождество было для неё политическим событием, рекламным, а не поводом порадоваться. – Почти на каждый день в течение следующих недель до праздника у нас назначены интервью, здесь пройдут съёмки нескольких передач, обязательно будет фотосессия на календари и для благотворительных фондов. Мы искренне надеемся на вашу помощь, – она не отрывала от Хлои мертвенно-неподвижного, холодного взгляда – от этого было физически неуютно. Аманда была темнокожей, и по опыту общения Харрис знала – от таких людей веяло каким-то особым теплом. Никакого расизма, чистая психология: тёмная кожа в сознании человека всегда ассоциировалась с ярким солнцем, а значит, её обладатель будто был от природы «теплее». Но эта дочь Годфри была другой: чёрные глаза казались замёрзшими угольками, а от особенно тёмных рук и губ веяло холодом. Хлоя на автомате кивнула, соглашаясь заранее со всем, что ей могли сказать – отказываться было бы странно и глупо, да к тому же – опасно. Если она откажется, её могут отослать на праздники к семье, и Лукас останется совсем один в этом Аду – такого Харрис допустить не могла.

– Хорошо, я понимаю. Конечно, – девушка старалась говорить в обычном темпе, чтобы не выдать свою напряжённость. Аманда скользнула по ней взглядом и наконец отвела его. Улыбнулась шире – странно, но улыбка ей не шла. Это будто был другой человек – как лицо могли менять очки и причёска, так же меняла её образ и улыбка. Она была отрепетированной, но, похоже, приоткрывала завесу прошлого Аманды. Такой она была до того, как превратилась в цепную собаку для собственного отца. Её даже становилось немного жалко – конечно, если забыть о том, что она сделала с родным братом в подвале этого дома.

– Мы вам признательны, доктор, – сказала Эосфор. Хлоя заставила себя улыбнуться в ответ и шагнула назад, показывая, что собирается идти к Лукасу, но не хочет грубо обрывать разговор. Аманда кивнула ей, сама отвернулась и открыла дверь дома. Харрис поняла – беседа была окончена.

Она развернулась и пошла вглубь сада, откуда почему-то так и не донеслись до неё звуки вновь настроенной гитары. Прошла мимо не радующих сейчас взгляд клумб, мимо декоративных узорчатых решёток, обвитых плющом, и так далее – уже торопилась, волнуясь, не потратила ли слишком много времени с Джеком – кто его знает, что могло случиться с Лукасом?

– Самаэль? – позвала Хлоя, собираясь вынырнуть из тех же кустов, откуда вынырнули сегодня Джорджина и Рик. – Самаэль, ты тут? – напряжённая, она ждала, может быть, его крика, или стона, отчаянной мольбы помочь, как тогда, в подвале – но в этом доме всегда случалось то, чего она не ждёт, и в этот раз, видимо, для разнообразия, правило сработало и в её пользу.

Джорджина подняла на Харрис глаза, когда та вышла из зарослей, и сразу легонько толкнула Лукаса. Графин и один из стаканов, что несла девочка, стояли на маленьком столике, который она – или, может, её брат, – подтащили ближе к креслам. Гитары были аккуратно пристроены к одному из этих кресел, чехлы были расстёгнуты – на каждом грифе поблёскивало по шесть металлических струн, занимающих свои законные места. Хлоя уже успела подумать о том, что Лукасу было так больно во время встречи с отцом, что он даже не запомнил, на какой гитаре порвал струну – она была готова подойти к нему, прогнать Джо, заговорить, попытаться утешить… Однако очень вовремя Эосфор оглянулся на неё и выпрямился, позволяя увидеть то, чем они с сестрой занимались.

Второй высокий стакан был заполнен водой только наполовину. Всё остальное пространство занимали стебельки цветов – самых разных, растущих на разных клумбах, что были далеко друг от друга. Сам Лукас вряд ли бы успел объездить все эти клумбы, чтобы успеть собрать ей этот букетик, значит, ему помогла Джорджина.

Но его улыбка, когда он увидел её удивлённое лицо, явно стоила того, чтобы сделать вид, что Хлоя поверила, будто он собрал все эти цветы сам. Его сестра, это маленькое чудо, скорее всего, того и добивалась.

* * *

Остаток дня прошёл более-менее спокойно. Прилетала ещё одна стайка репортёров – но их с Лукасом никто не тронул. Годфри на ужине не было, как и большей части его детей – Харрис даже понравилось, несмотря на то, что пришлось прятаться от камер, когда они вернулись в дом, и ужинать не в столовой, а наверху. Но уж лучше таскать подносы туда-сюда, чем сидеть, как на иголках, боясь сболтнуть лишнего или не заметить срыва у Лукаса.

После ужина они на полтора часа, как всегда, расстались. Хлоя в это время обычно заполняла бумаги, в которых родственники её подопечного могли покопаться. Если бы она не вела никаких записей, это было бы странно, так что каждый вечер Харрис старалась как-то оформить свои наблюдения, результаты терапии. Местами она откровенно врала, местами – лишь едва приукрашивала правду. Например, в те дни после подвала, что Эосфор провёл в постели, она обозначила как «тяжёлый восстановительный период» – это была правда, конечно, но девушка не стала писать, что прекрасно знает, из-за чего её пациенту было так плохо.

Этим вечером она тоже занялась бумагами. Это её расслабляло, несмотря на очевидную нудность занятия. Так она могла разложить всё по полочкам, заодно – продумать, как может выкрутиться из очередного неловкого разговора с семьёй Лукаса, если вдруг они к ним пристанут. Честно, Хлоя вообще не знала, что бы она делала без этой полуторачасовой передышки: у неё было время снять стресс, набраться сил перед вечерними беседами – перед сном они обычно разговаривали о чём-нибудь. Харрис рассказывала вполголоса истории со службы. Лукас, тоже стараясь говорить потише, вспоминал свой клуб и поездки в далёкие страны – в детстве он часто сопровождал отца в, как он их называл, деловых путешествиях. Девушка просто радовалась тому, что у неё получается сделать то, ради чего она всё это и затеяла – сохранить его личность, помочь ему найти силы, чтобы приспособиться к новой жизни.

Последние тридцать минут из этих полутора часов, они оба тратили на водные процедуры. Эосфору требовалось больше времени, однако, разница у них была незначительна – он мылся так быстро, как мог, видимо, чтобы можно было подольше поболтать перед сном. Хлоя с самого возвращения со службы, опять же, по требованию матери, старалась приучить себя к чему-то большему, чем просто быстрое обливание водой в душе. Но она тоже не хотела отнимать у самой себя и у Лукаса драгоценные минуты покоя, когда они оба отдыхали от всего случившегося за сутки. Завтра будет ещё день, потом ещё и ещё – им обоим хотелось просто поговорить с кем-то, от кого можно было не ждать ножа в спину.

Распорядок был негласным, но чётко установленным, так что Харрис удивилась, когда услышала стук в дверь спустя сорок минут после того, как она уединилась с бумагами у себя. Секунду девушка размышляла, стоит ли ей впускать гостя – Эосфор вряд ли бы позвал её так рано, значит, это был кто-то из его семьи. Видеть она никого не хотела, даже просто, честно говоря, боялась того, что это мог быть сам Годфри. Ей вовсе не хотелось оставаться с ним один на один, в пустой комнате, где не было ни Лукаса, чтобы им прикрыться, ни младших детей, что помогли ей сегодня днём.

Стук повторился. Хлоя глубоко вздохнула, оставляя бумаги на столе. Быстро вытащила из шкафа чистое полотенце, надеясь, что сможет обмануть Эосфора-старшего, проскользнув в душ – если, конечно, это был он. Бросила полотенце на кровать, и лишь потом громко сказала:

– Входите.

Дверь приоткрылась. Харрис напряжённо посмотрела в ту сторону – моргнула, когда не увидела своего работодателя. Опустила взгляд ниже – и с облегчением вздохнула, узнав Джорджину.

– Доктор, можно? – спросила девочка, всё ещё не осмеливаясь войти в комнату. Хлоя как можно приветливее улыбнулась, качнула головой. Джо скользнула в помещение, закрыла за собой дверь, на секунду остановилась, будто не зная, куда себя деть. Харрис ей подсказала – сама пересела к себе на кровать, уступая девочке место за столом. Джорджина приглашение приняла – направилась к креслу, подтащила его поближе к кровати.

– Что случилось? – спросила девушка. Джо выглядела уж слишком серьёзной, хоть и явно старалась не показывать этого. Девочка молчала – это Хлою смутило, она почувствовала, что Джорджина пришла не просто так. – Ты что-то хотела? – подтолкнула она её.

– Я хотела задать вам вопрос, – наконец, заговорила Джо.

– Да?

– Вы… – девочка на секунду замялась, будто не была уверена в том, что может спросить о том, что её тревожило. Но она всё-таки решилась: – Вы хотите помочь моему брату, доктор? – Харрис чуть приподняла брови. Джорджина всё ещё выглядела убийственно серьёзно, так что девушка поняла – вопрос был задан не в шутку.

– Я этим и занимаюсь, – осторожно сказала она. Джо посмотрела на неё, прищурилась. – Тебе кажется, я делаю что-то не так? – извернулась Хлоя, отправив вопрос обратно.

– Я этого не говорила, – парировала Джорджина. Но серьёзности и уверенности у неё поубавилось. Она глубоко вздохнула. – Мне просто нужно знать. Хотите ли вы ему помочь на самом деле, или это… всего лишь работа.

– Нет, – Харрис покачала головой. – Я правда стараюсь помочь Лукасу. Сделать всё, чтобы ему стало лучше. В этом и правда заключается моя работа, но её нельзя выполнить, не вложив в это душу и собственное искреннее желание.

– Если подумать, довольно затратное занятие, – прокомментировала Джо. Хлоя умолкла. Девочка осеклась. – Ладно, простите, – напряжение у неё совсем ушло, она будто бы чуть сползла по креслу. – Я веду себя странно, да? Но я… мне хотелось бы знать, как далеко вы собираетесь зайти. В смысле, Лукас такой счастливый, когда вы рядом, – она тоже помолчала, позволяя Харрис понять намёк. Та не изменилась в лице, и Джорджина продолжила: – Просто понимаете… Вы могли бы перестать работать на моего отца, если у вас не просто дружба, – Хлоя моргнула, выпрямилась, и девочка замолчала.

– Ты думаешь, у нас с ним что-то есть? – уточнила Харрис. Мысли Джорджины и без того были понятны, но ей хотелось знать наверняка. Милый букетик, который собрал ей сегодня Лукас, всё ещё стоял на тумбочке у изголовья кровати, и Хлоя была рада тому, что Эосфор открылся, попытался принести кому-то радость – пусть и ей самой. Но Джо была права, со стороны это выглядело довольно странно.

Впрочем, у них в жизни сейчас всё было довольно странно.

– Ну, меня на эту мысль натолкнули, – уклончиво ответила Джорджина. – Но я хотела знать точно. Про ваши планы, – тут у неё вырвался короткий вздох, – про будущие… намерения. Вы просто уйдёте, когда Лукас поправится? Вы… – она закусила губу, – не думали о том, чтобы… уйти отсюда вместе с ним?

Харрис прекрасно понимала, куда клонит девочка. Она подумала, у них с её братом роман, и сейчас пыталась выяснить дальнейшие намерения Хлои. Может, её даже подослал Годфри, желая как-то вытянуть настоящие мысли Харрис по поводу всего происходящего. Они не были подружками, но Джорджина ей не раз помогала, и ей Хлоя могла бы сказать правду. Конечно, если бы ей было, что говорить.

Неужели, Эосфор-старший и правда решил, что его сын в неё влюбился? Может, он уже даже был не против того, чтобы «прикарманить» и Харрис, пусть и таким изощрённым способом. Женить больного сына на докторе, выслать их отсюда в его клуб, посадить на цепь – содержать их не придётся, зато отлично получится контролировать: ведь кто не пустит родных братьев и сестёр навестить Лукаса? Кто разберётся, кому из них в очередной раз выпадет честь ввести новую дозу препарата?

Если сын был Годфри когда-то хоть каплю симпатичен, он, в принципе, не мог придумать для него лучшего освобождения.

Разумеется, для этого ему нужно было верить, что тот почти превратился в овощ.

– Доктор, вы мне нравитесь, – вновь услышала Хлоя голос Джорджины. Взглянула на неё, поняв, что слишком увлеклась своими мыслям. Девочка смотрела ей в глаза, и на этих словах подалась вперёд, коснулась руки. Голос у неё чуть надломился. – В смысле, вы хороший человек. Я верю, что вы хотите лучшего. Я верю, что мой отец вам неприятен, – она волновалась, видимо, впервые открывая кому-то свои настоящие чувства – Джо отлично понимала, что дома никому нельзя довериться, и сейчас – совершала героический поступок, бросаясь в неизвестность, пытаясь поговорить с Харрис, которая на самом деле могла быть совсем не такой, какой ей казалась. – Я хочу… чтобы Лукас выбрался отсюда. Чтобы ему было хорошо. Если вы с ним… если вам не всё равно, что с ним будет, я надеюсь, вы…

– Погоди, – перебила её девушка. В голосе у девочки уже слышались слёзы, но не от переизбытка родственных чувств – она боялась. Боялась Хлою, которая могла её обмануть и предать, боялась отца, который мог узнать об этом разговоре, боялась самой себя – решиться открыться таким образом наверняка было непросто. Джорджина умолкла, сглотнула, не отрывая от девушки взгляда. – Погоди, – повторила Харрис. – Я понимаю тебя. И я тоже тебе верю, – девочка кивнула, наконец, пряча глаза.

– Я ценю это, – пробормотала она. Хлоя ободряюще улыбнулась.

– Хорошо. Так – я понимаю, что ты чувствуешь. Даже, может быть, больше, чем хотела бы. Когда я служила в горячей точке, мне тоже часто казалось, что все вокруг настроены против меня. Что я одна хочу что-то изменить. Даже очень близкие люди становились чужими, и наоборот. Это нормально для тех, кто постоянно живёт в напряжении. Я забывала о ценности минимальной помощи, когда мои товарищи уходили куда-то смеясь, и потом возвращались с оторванными руками. Я помогала разговорами, таблетками, и это казалось совершенно бесполезным на фоне общей трагедии. Но в конце концов всегда оказывалось, что то, что вот здесь, – она коснулась виска пальцем, – всегда побеждает любые раны. Поэтому я рада, что ты пришла поговорить со мной, – Харрис осторожно сжала руку девочки, – как рада и за Лукаса, поскольку у него есть такая замечательная сестра.

– Но я…

– Но ты считаешь, что тебя недостаточно. И я понимаю, – Хлоя успокаивающе кивнула, – и ты даже права. Мы должны объединить усилия, чтобы помочь твоему брату. Ты уже знаешь, что я тоже этого хочу.

– Тогда…

– Нет, – Харрис качнула головой. – Я не об этом. То, что ты пришла ко мне – это действительно героический поступок. Ты молодец. Но ты ошиблась, когда пыталась определить род наших отношений. Между нами и правда ничего нет. Мы, скорее, просто… напарники. Мы стараемся помогать, мы слушаем друг друга – но это не значит, что у нас есть романтические чувства. Мы просто друзья, Джорджина. Это максимум. Я всё-таки его врач, – она улыбнулась, заметив, что Джо уже слегка успокоилась и вновь смотрит на неё. – Я должна лечить его душу, а не терзать.

– Но он выглядел и правда очень счастливым, – полувопросительно сказала Джорджина. Хлоя пожала плечами.

– Конечно. Теперь мы можем гулять, дышать свежим воздухом. Это многое значит для человека, не стоит недооценивать эту возможность, – девочка замолчала. Подумала.

– То есть, он просто вам благодарен? – выразила она общую мысль.

– Очевидно, да. И это нормально, – Харрис тепло улыбнулась.

Если бы чувства имели отдельные звуки, как в компьютерных играх, Хлоя наверняка услышала бы за дверью своей комнаты грохот. Увлекшись серьёзным разговором с Джорджиной, она забыла о времени – не смотрела на часы, тоже делая серьёзный выбор: довериться одному из бесправных жителей этого дома или нет?

Именно потому Лукас, не дождавшись Харрис в своей комнате, решил выехать самостоятельно. Он выглянул из-за двери, проверил коридор. Сложил себе на колени все свои душевые принадлежности, толкнул коляску, выезжая из комнаты. Огляделся ещё раз, прислушался – в ванной было тихо, но вот из комнаты Хлои доносились голоса. И дверь была чуть приоткрыта – обычно девушка следила за тем, чтобы никто не мог к ней заглянуть, пока она была занята своими делами. Так что этот факт Эосфора напряг – он подъехал поближе, чувствуя, что сердце замирает – мало ли, кто мог зайти к доктору. Она не кричала и не спорила, но что, если?..

Он уже протянул руку, чтобы постучать, когда услышал слова, которые заставили его забыть обо всём, что он собирался сделать.

«Между нами ничего нет». «Напарники». «Друзья». «Благодарность».

Грудь болезненно сдавило. Вместе с этим – всё будто бы встало на свои места. Эти его метания, этот голос совести, который напоминал об её заботе в дни после подвала. Её жертвенность, когда она пошла к его отцу, хоть не хотела этого больше всего на свете. Харрис была его доктором, и только это имело для неё значение. Его наивная попытка привлечь внимание букетом наверняка была расценена не так, как ему бы хотелось – что она тогда могла подумать? Что он был благодарен за первый выход в сад? За то, что не попал в застенок после интервью? За то, что она вообще присутствовала в его жизни?

Лукас вдруг почувствовал жуткий холод – как будто это согревающее ощущение вдруг исчезло, оставив его одного. Он был просто её пациентом. Он кормил себя иллюзиями, надеясь, что его чувства взаимны, что перед тем, как сгинуть в плену у отца, ему удастся каким-то чудом найти это, как говорят, большое и светлое. И всё это было ошибкой: внимание Хлои было обусловлено лишь сочувствием доктора, ничего более она к нему не чувствовала. Он – обуза не её шее, камень, что ежеминутно в этом доме тянет её и всю её семью ко дну. Потому она так обрадовалась встрече со своим старым знакомым – он был как глоток свежего воздуха в этом бесконечном потоке страха, тревоги и чувства опасности.

Хуже всего этого было только осознание того, что даже сам Эосфор не любил её по-настоящему. Доктор ясно дала понять, что он испытывает – благодарность. Лукас думал, что сможет хотя бы полюбить здесь, раз уж все остальные возможности у него отобрали, но – нет. Даже его сердце было изуродовано всем произошедшим. Оно не было способно любить просто так.

Эосфор видел в ней свою спасительницу, он понимал, что вряд ли прожил бы здесь хоть пару дней, будь он один. Лукас всего лишь человек – а люди пугающе сильно любят свою жизнь и боятся смерти. Ему действительно глубоко в душе на самом деле не хотелось умирать, и он любил в Хлое не саму Хлою, а тот факт, что она дарит ему каждый новый день, который мог отсрочить страшный конец. Он использовал её и хотел попытаться заставить связать себя с ним ещё больше этой простой привязанностью к единственной, кто знал его, и кто мог дать лишние часы жизни. Это была болезненная эгоистичная зависимость, а не любовь.

Эосфор почувствовал, как в груди поднимается огромная тёмная волна. Это было отвращение к самому себе – он наконец увидел ситуацию со стороны и неожиданно прозрел, поняв, что происходит с ним. Что он делает с той, кого, как думал ещё утром, он любит. Ему хотелось её защитить? Придётся защищать от самого себя, потому что это Лукас не справится один – а она без него жить сможет.

Больно было даже не от того, что Харрис его не любила, и не от чувства собственной незначительности – больнее и страшнее всего было то, что он едва не совершил ошибку, приняв благодарность за то, о чём ему теперь нельзя было даже мечтать.

– Я не знаю, – услышал Эосфор будто сквозь туман. Моргнул, понимая, что мир у него перед глазами будто бы пульсирует – настолько жестоким и ярким было это откровение. Но это был голос Хлои, так что он заставил себя сконцентрироваться, даже не стал пытаться избавиться от мучительного камня где-то в горле, что мешал ему сейчас нормально дышать. – Не знаю, что ещё может произойти в этом доме. Что ваш отец может попросить меня сделать. Не знаю, что могу сделать не по своей воле, если вдруг кто-то без моего ведома поменяет медикаменты в нашей аптечке, – Лукас всё же сглотнул, поняв, о чём идёт речь. Харрис тоже думала о том, что из союз будет не вечен. Что от неё в конце концов избавятся, вопрос в другом – каким именно образом. Просто однажды уволят и отправят домой с миром, пока его в последний раз затащат в подвал или принесут последний обед, после которого он уже не проснётся? Или Хлою заставят убить его, подставят, чтобы потом посадить в тюрьму? Может быть, она сама тоже уже не выберется отсюда живой?

Харрис могли однажды просто со скорбным видом сообщить что в последней воле её подопечного было ясно сказано: безумию, которое она оказалась неспособна вылечить, он предпочитал смерть.

Эосфор тихо выдохнул. Никогда ещё мысли о том, что в этом доме он расстанется с жизнью, не были столь жестокими. Никогда он ещё не думал о том, что то, как долго его сердце ещё будет биться, зависит от Хлои – и только от неё. Страх сковал всё его тело – и отвращение вновь напомнило о себе, поднялось к самому горлу, когда Лукас вдруг понял, что думал сейчас только о собственном будущем. Волновало ли его, что Харрис, которая по ошибке введёт ему не тот препарат, может потом всю жизнь корить себя, даже если её не посадят? Тревожило ли то, что она, вообще-то, назвала его своим другом – и ей может быть больно его потерять? Переживал ли он за неё, понимая, что жизнь Хлои тоже могут отнять?

Понимал ли до этих её слов, что всё это происходит из-за него?

Эосфор стиснул зубы и с силой сжал колёса, почти яростно толкая их назад. Едва не врезался в стену, но успел затормозить – вручную, ладони больно дёрнуло из-за резкой остановки. Медленно развернулся, чтобы не привлечь внимания сестры и доктора шумом в коридоре. Направился в ванную комнату сам – чуть громче обычного хлопнул дверью, давая девушке понять, что он отправился мыться, и скоро – её очередь. Конечно, ему будет сложно самостоятельно перебраться в ванну, но ничего – постарается, справится. Сейчас Лукас уже гораздо увереннее управлялся с коляской, с этим не должно было возникнуть лишних проблем.

Ему хотелось вымыть из себя всю горечь, приставшую к языку и коже, чтобы суметь совладать с собой, суметь запретить самому себе мечтать дальше – если он собирался жить с ней в одном доме, это было просто необходимо.

Хотя, конечно, Эосфор догадывался, что у него не получится.

Хлоя услышала знакомый хлопок дверью. Джорджина вопросительно взглянула на неё, но девушка была спокойна.

– Лукас уже ждёт, – прокомментировала Харрис. Джо коротко вздохнула, вставая с кресла.

– Ладно. Если вдруг передумаете, кивните, я вам подсоблю, – она улыбалась, когда говорила это, и Хлоя засмеялась.

– Обязательно, – заверила она. Девочка стала серьёзнее:

– А вообще, доктор, будьте осторожнее со своей дружбой. Мало ли, кто ещё может что подумать. Скоро Рождество, мы все постоянно будем вместе, Лукасу будет тяжело, – Харрис, честно, до сих пор сомневалась, что поступила правильно, когда почти что открыла этой девочке все карты. Разумеется, она старалась не говорить лишнего – например, о том, что догадывается, как её брат лишился ног, или о том, что его психические проблемы преувеличены – ходила по краю, признавшись лишь в одном из своих самых больших страхов: подстроенном убийстве Лукаса. Может, и это было слишком, но Джо пока не подводила – искренне заботилась о них. Что же, эти слова можно было понять по-разному, от невинных детских игр с их аптечкой, до случайной ошибки старших детей, которые могли перепутать ампулы. Конечно, если Джорджина понимала на самом деле, что делает её семья, то она поняла и то, что сказала ей Хлоя.

Но вот этот её совет был искренним, и Харрис даже вспомнила, как хотела обнять эту девочку сегодня днём.

– Спасибо, – вместо этого поблагодарила она. Лезть с объятиями пока не стоило – Джо совершила серьёзный поступок, открывшись ей, но злоупотреблять этим было бы глупо. – Ты права. Но я думаю, что Лукасу немного радости не помешает, – Хлоя заметила, что Джорджина слегка хмурится, и поспешила добавить: – Ну, ведь будут не только съёмки. Сам праздник, музыка, ужин… Ему нужно адаптироваться, как-то разбавить монотонную жизнь, войти в колею. Разве у вас не заведено отмечать праздник всей семьёй?

– В том-то и дело, – Джо задумчиво почесала в затылке, – обычно у нас весь месяц занят поездками, съёмками, работой, а в канун Рождества приезжают всякие журналисты и снимают до самой ночи. Можно, конечно, поужинать, подарки иногда получить, но на камеру это не весело. Отстойно по пять раз с разных ракурсов удивляться замотанным в свёртки тряпкам и коробкам. Это даже меня бесит, что уж тут говорить о Лукасе. Не думаю, что его порадует вся эта беготня перед днём рождения, – обронила она. Харрис, уже собравшая в полотенце всё то, что она собиралась взять с собой в ванную, на секунду замерла.

– Перед чем? – уточнила она. Джорджина дёрнула плечом.

– Ну, у него же день рождения как раз на Рождество. А я даже не знаю, что хуже, если папа надумает его поздравить, или если вообще проигнорирует. Мне было бы обидно. То есть, – она уже стояла у двери, но тут отпустила ручку и развела руками, – может, он и потерял память, но самого себя же – нет, правда? У всех людей есть день рождения. Что он, не человек, что ли?

– Точно, – пробормотала Хлоя. Правда, она и забыла об этом – где-то в бумагах была указана дата рождения Лукаса, и они были почти ровесниками. Она обратила внимание на год, но не посмотрела на день и месяц – оказывается, Харрис была довольно близка к тому, чтобы вообще пропустить один из самых важных праздников в жизни своего подопечного.

Сердце сжалось, когда она представила, как проводит этот день в однообразной рутине, не поздравив Лукаса даже на словах.

– Слушай, – сказала Хлоя. Неожиданно даже для самой себя – Джорджина, уже шагнувшая за порог, остановилась. Харрис подняла на неё взгляд, улыбнулась уголком губ. – А может, мы сделаем ему нормальный праздник?

Девочка секунду смотрела на неё, будто оценивая это предложение, а потом – шагнула обратно и прикрыла за собой дверь.

У них появился план.

Спустя сорок минут Хлоя уложила Эосфора в постель. Обычно она помогала ему в ванной хотя бы минимально, но сегодня он почти справился сам – это её не могло не радовать. Хоть Харрис и понимала, что ему было тяжело, но, видимо, её усилия пошли ему на пользу – прогулка придала сил, и Лукас решил попытаться провернуть этот трюк самостоятельно. Сейчас Хлоя видела результат его трудов – он чуть дрожал от усталости, особенно тряслись руки. Выбраться из ванны самостоятельно Эосфор не сумел, но этим её помощь и ограничилась – Лукас убился бы, пытаясь справиться сам.

Воодушевлённая этим успехом и разговором с Джорджиной, Харрис быстро ополоснулась и поспешила к нему в комнату. Обычно он быстро подсушивал волосы феном, чтобы можно было сразу лечь в постель – сегодня у него получалось плохо, так что Хлоя помогла ему и только потом подкатила коляску поближе к кровати. Эосфор медленнее, чем обычно, подался вперёд, опёрся на руки и перебрался в постель. Подтянулся, из последних сил удерживая себя, и потом плюхнулся, особо не разбираясь, на что приземляется. С трудом, но уже привычно, перевернулся на спину. Харрис, едва успевшая стащить с кровати одеяло, укрыла его. Она чувствовала на себе его взгляд, когда в свою очередь сушила волосы. Он смотрел неотрывно, будто хотел что-то сказать – Хлоя даже пару раз оглядывалась на него, надеясь, что он заговорит. Но Лукас молчал, и девушку это напрягало.

Наконец, отложив фен, она вернулась к его кровати. Откатила коляску, подтянула кресло, в котором всегда проводила вечера у его постели. Лукас за этим молча наблюдал. Не просил книг, не начинал беседу первым.

Харрис вздохнула. Похоже, эта усталость его унижала – они уже проходили это с примеркой одежды в их первый день в этом доме. Он с трудом смог влезть в ванну, а выбраться не сумел – и едва справился с тем, чтобы перелезть на свою кровать. Ему помогала хрупкая, по сравнению с ним, девушка. Очевидно, его это бесило, и он молчал, не зная, как начать разговор или попросить её о помощи – снова.

Ладно, лучшим способом заставить его прекратить об этом думать – это отвлечь. Показать, что он ей искренне интересен. Помнится, вчера Эосфор обещал ей рассказать что-то о своём почти ежегодном паломничестве на Гавайи – Хлоя тоже там была, но прекрасно понимала, что детская поездка с отчимом не сравнится с теми путешествиями, что были у Лукаса. И ей правда было интересно – он умел рассказывать истории, а она умела и хотела их слушать.

Поэтому девушка уступила, заговорив первой:

– Расскажешь про Гавайи? – спросила она, ободряюще улыбаясь. Эосфор несколько секунд молчал, глядя ей в глаза. Харрис успела забеспокоиться, подумала спросить, не болит ли у него что-то – может, перенапрягся, потянул руку, или того хуже? – но Лукас всё-таки разомкнул губы:

– Особо нечего рассказывать, – сказал он. Хлоя чуть склонилась над ним, показывая, что слушает. – Музыкальные фестивали. Поручения от отца. Благотворительность. Ничего особенного. Иногда это даже надоедало. Океан есть и в Лос-Анджелесе, – Эосфор глубоко вздохнул.

– Но ведь все люди – другие, – подсказала Харрис. – Разве нет?

– Редко удавалось пообщаться с кем-то «другим», доктор. Казалось, будто Вселенная состоит только из нашего круга, – губы у него дрогнули и сложились в невесёлую усмешку. – В общем-то, – он перевёл взгляд в потолок, – как сейчас.

– О чём ты? – спросила Хлоя. Лукас облизнул губы, пожал плечами, выдавил виноватую улыбку.

– Мы с вами вышли сегодня из дома, но не из поля зрения семьи. Вся Вселенная – это наши комнаты и сад. В Штатах от них вообще невозможно скрыться, – голос зазвучал действительно виновато, будто Эосфор боялся, что девушка примет это на свой счёт – обидится, что он не оценил её стараний, когда она вывезла его на первую прогулку за долгое время. Мысли Хлои подтвердились – Лукас едва ощутимо коснулся её руки, даже не пытаясь сжать. – Но у меня так редко была компания в этой Вселенной, – сказал он. Девушка улыбнулась, показывая, что поняла его правильно. Эосфор умолк, будто на полуслове – казалось, он хотел что-то ещё сказать, добавить ещё какое-то «но» – и не смог себя заставить.

Харрис понимала его. Было сложно справиться со всем, что на них навалилось. Лукас острее прежнего чувствовал ограниченность этой своей «Вселенной», о которой говорил. И его сейчас всё устраивало – но Хлоя и сама стала радоваться мелочам в этом доме. Например, когда кто-то просто уважает её человеческое достоинство или не пытается копаться в телефоне.

Они молчали с минуту. Девушка легонько коснулась плеча Эосфора и чуть отодвинулась к тумбочке. Достала блокнот-черновик и начала что-то писать – из-за визита Джорджины она не успела закончить ежедневный отчёт. Попутно Харрис поглядывала на своего подопечного, желая заметить любое изменение в его состоянии – если ему от этого факта больнее, чем он готов признать, она была должна ему помочь. Если он уснёт – нужно было тихо, неслышно встать и уйти.

Но он не уснул. Он словно обдумывал ещё что-то, пытался сформулировать вопрос или первую фразу – и Хлоя терпеливо ждала, когда он это сделает, занимаясь попутно своим делом.

Наконец, Лукас тихо позвал:

– Доктор? – он всё ещё смотрел в потолок, будто боясь увидеть реакцию девушки. Харрис оторвала взгляд от блокнота.

– Да?

– Вы говорили, что служили в горячей точке, – полувопросительно сказал Эосфор. Как будто был не уверен – но Хлоя хорошо помнила, как сказала ему об этом во время их первой встречи.

– Было такое, – согласилась она, утвердительно качая головой. Лукас перевёл на неё взгляд.

– А вам приходилось… – он на секунду закусил губу, видимо, думая, насколько странно прозвучит его вопрос, но всё-таки решился: – Приходилось убивать людей?

Девушка выпрямилась. Эосфор молчал, продолжая смотреть на неё – деться от его взгляда было некуда. Вопрос был задан, и она должна была ответить. Действительно, Харрис рассказывала ему о многом – особенно когда он почти не мог говорить после событий в подвале, но не мог и уснуть из-за боли в спине. И она ни разу не затрагивала тему смерти, с которой могла быть непосредственно связана сама. Может, считала, что это его нисколько не вдохновит на выздоровление – довольно справедливое замечание. Но сейчас он спрашивал у неё об этом.

Лучшим выбором, подумала Хлоя, будет правда.

– Да, приходилось, – сказала она. Лукас внимательно смотрел на неё, и Харрис чувствовала его немую поддержку.

– Расскажите, – тёмные глаза напротив были полны участия. Хлоя вдруг подумала, что ему тоже, в какой-то мере, приходилось убивать – он не раз пытался окончить свою собственную жизнь. И они уже говорили об этом – пусть и не так много, как стоило бы. Наступила её очередь рассказывать.

– Что же… – она вздохнула. – Это было после захвата школы в начале года. Местные нашли целое здание, оборудовали для учёбы – кто-то там жил, когда-то это был огромный ресторан. Там была кухня, детей собирали, кормили, пытались чему-то научить. В очередной раз туда вместо родителей первоклашек пришёл целый отряд бойцов. Не наших, – Харрис провела ладонью по лицу, будто убирая паутину. – Они держали заложников двадцать часов. Мы с ними справились, освободили детей, но со взрослыми была путаница. Некоторых дети опознали как своих учителей, кого-то – как родителей. Нам пришлось забрать всех, чтобы разобраться уже на месте. Захватчики были в масках, а людей было много…

– Вы не смогли их найти? – тихо спросил Эосфор. Хлоя кивнула, опуская голову.

– Вычислили почти всех. Но последний оказался хитрее. Откуда-то он узнал о том, что мы готовимся отбить здание, и успел скинуть свою одежду, оружие, прикинуться заложником. Я, как обычно, пришла в наше медицинское крыло, если его можно так назвать, – перед глазами у Харрис вновь появились косые койки, которых они старались напихать как можно больше в очередную пустующую недостройку, или, иной раз, того хуже – палатку. – Просто поговорить с жертвами. Помочь им справиться с тем, что с ними случилось. Когда я вошла, несколько девушек уже были убиты, – Хлоя снова глубоко вздохнула. – Все остальные сбежались в один угол. Мужчина с ножом, чёрт его знает, где он его достал, угрожал нашим медикам и тем бойцам, что пытались его остановить. Знаешь, там были раненые, – Харрис устало опустила веки. – Он требовал, чтобы ему вынесли обезвреженную бомбу с детонатором, которые нашли в том же приюте. Я видела, как за отказ он ударил ножом в живот одного моего друга, – воздуха не хватило, словно она говорила слишком долго, и девушка вдохнула почти болезненно. Стремительно теряющий краски лица Джек, медленно сползающий на пол, пытающийся зажать руками глубокую рану, до сих пор иногда появлялся у неё в кошмарах.

– И что вы сделали? – Лукас говорил всё так же тихо, стараясь не спугнуть образы, что посещали Хлою. Она хмыкнула, пожимая плечами. Оттолкнула страшные мысли одной простой – сейчас всё было хорошо. Она видела Гонзалеса буквально несколько часов назад, и он был жив и здоров.

– Я сняла обувь и подошла к нему сзади, – продолжила Харрис, имея в виду террориста. – Схватила где-то скальпель, подобралась поближе и перерезала ему артерию. Хотя, конечно, должна была только перерезать сухожилие, чтобы он не смог держать оружие, – Хлоя качнула головой, отгоняя и эти воспоминания. – Самое забавное, – вдруг фыркнула она, – я даже не чувствовала вины. Вообще. Обычно люди жутко переживают, если им приходится кого-то убить. Но мне даже не пришлось пытаться это пережить, справиться с этим. Я просто сделала, что сделала. Меня никто ни в чём не винил. И я себя – тоже. Это… не совсем нормально.

– Перерезали артерию? – переспросил Эосфор. Девушка взглянула на него – запоздало подумала, что зря рассказала всё в таких подробностях. Это могло напугать его, оттолкнуть от неё – но ней, взгляд Лукаса почти не изменился. Харрис, помедлив, кивнула.

– Да. В теле человека есть несколько артерий, повреждение которых ведёт к смерти.

– А он… долго умирал?

– Очень быстро. Еле успел дотянуться до своей раны, когда упал на пол. При повреждении важной артерии человек слабеет, спасти его практически невозможно. Вряд ли ему было слишком больно, – она поджала губы. – Это, наверное, единственное, о чём я действительно жалею. И это тоже ненормально.

– И… какую артерию вы ему перерезали? – спросил Эосфор. Тут Хлоя остановилась, почувствовав что-то не то. Лукас не спрашивал о том, что было дальше, не пытался утешить её – хоть она и пресекла любое стремление сделать это своими словами о том, что не чувствовала вины. В его характере было бы не послушать этих слов, настоять, сжать руку – но сейчас он задавал определённые вопросы: что она сделала, как, долго ли мучилась её жертва – это было довольно мрачноватые темы для него, особенно после того, как его сестра пришла к ней, чтобы спросить, почему её брат сегодня был таким счастливым.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом? – прищурилась девушка. Эосфор тут же отвёл взгляд – Харрис почувствовала, что она была на верном пути. – Самаэль? – настойчиво позвала она. – Не потому ведь, что не хочешь вспоминать о Гавайях?

– Я… – Лукас выдохнул, опуская веки. – Я просто подумал. Вдруг вам придётся… В смысле, если мой отец заставит, или… – Хлою будто окатило ледяной водой, когда она поняла, о чём говорит Эосфор. Да, она сама сказала сегодня об этом его сестре, но всё же, имела в виду немного другое – случайное отравление, например. Не целенаправленное убийство. Об этом ей было страшно даже думать.

– Так, – вырвалось у неё прежде, чем она успела как-то «профильтровать» свои интонации. Получилось тревожно, довольно громко, голос едва не подвёл в самом конце такого короткого слова. – Так, даже не думай. Не смей думать об этом, Самаэль. Я никогда не причиню тебе вред, – Харрис не склонилась, а почти нависла над ним, и Лукас был вынужден смотреть ей в глаза, когда поднял веки. Хлоя была так близко, что заметила, как у него чуть дрожат губы.

– Я и не говорю, что это должны сделать вы, – сказал он едва слышно. Девушка нахмурилась, но Эосфор добавил: – Просто… если у меня не будет шанса отсюда выбраться, – Лукас говорил осторожно, но Харрис чувствовала, что скрывается за этими словами, – я хотел бы знать, как сделать это… быстро, – он отвёл взгляд и поднял руку, будто защищаясь. Хлоя чуть отстранилась, чтобы не заставлять его чувствовать опасность, исходящую от неё, и тут же поняла, что Эосфор не пытался защититься – он неосознанно скользил пальцами по своему шраму на шее. Девушка помнила, как заметила его ещё во время их первой беседы, как ему было неприятно, когда она его трогала – очевидно, это было от попытки повешения. Похоже, желание Лукаса знать, как быстро расстаться с жизнью, было обусловлено тем ужасом, что он пережил в петле.

Хлоя дотронулась до запястья его руки, которой он прикасался ко шраму.

– Ты не хочешь мне об этом рассказать? – мягко спросила она. Эосфор сглотнул, мотнул головой. – Хорошо. Но послушай меня, я не стану говорить, как лучше убить себя. Лучше всего – этого вообще не делать. И я думаю, что ты это и сам прекрасно понимаешь, – она погладила его по чуть влажным волосам. Лукас на секунду прикрыл глаза.

– Простите, – выдавил Эосфор, поднимая веки. Его снова обдало обжигающим чувством стыда – он опять говорил о смерти. Лукас поклялся себе этого не делать – и делал снова и снова. Доктор была намного сильнее него – она пережила столько кошмаров, и на её шее не было унизительных «украшений» от верёвки. Она бы никогда не поступила так, как он – и совесть больно укусила, заставив замолчать. – Я не буду спрашивать, – пообещал Эосфор, дыша сквозь невидимую удавку на своей шее.

– Хорошо, – Харрис поглаживала его по голове, по плечам, успокаивая, как маленького ребёнка. Лукас стиснул зубы, чувствуя, как что-то в груди горит и надламывается, когда она так делает – эта близость была единственной доступной ему. Вероятно, единственной доступной до самого конца жизни, что бы там доктор ни пыталась ему внушить. Он просто был благодарен за то, что она вновь отводила от него гибель. Он должен об этом помнить.

Выдохнув горячий воздух, Эосфор опустил веки. Несколько минут Хлоя просидела с ним рядом – а потом, видимо, подумав, что он уснул, тихо встала и пошла к двери. Лукас отлично слышал, как она закрыла его на замок, как прошла по коридору к своей комнате, как вошла, даже как переодевалась и сидела за столом ещё минут пятнадцать. Боль в груди не утихала, была почти физической. Это было так трудно вытерпеть, что он даже рывком подтянулся, чтобы перевернуться на живот и закусил угол подушки. Чувства раздирали такое маленькое и совершенно не вместительное человеческое сердце. От страха оно колотилось, как бешеное, от разочарования и отвращения к себе – ныло, стуча пульсом в висках, в челюсти. От стыда – словно сжималось, а от того, что Эосфор принял за любовь – благодарности, – старалось стать больше, обнять весь мир, выбросить свою радость от того, что оно ещё бьётся.

От беспомощности давило на горло и хотелось кричать. Слёз не было совсем – потому что не было жалости к себе, осталась только ненависть. У них так мало радости в этой серой жизни под присмотром у отца, а он травит Харрис мыслями о том, что с ними может быть дальше. Зачем он это делал? Зачем до сих пор пытается натолкнуть девушку на мысль, что она должна сбежать?

Вдох, полный надежды. Может, это не просто эгоизм?

Обречённый выдох. А может, как раз наоборот – эгоистичное желание получить самоотверженность Хлои в подарок на свои похороны.

Харрис, закрыв за собой дверь комнаты, глубоко вздохнула. Этот вечер был самым коротким из всех, они не поговорили и тридцати минут – но в то же время беседа оказалась одной из самых тяжёлых, что у них были. Девушка и не думала, что Лукас настолько болезненно переживает свой плен. То есть, она понимала, что ему больно, страшно, что порой он цепляется за неё больше, чем обычно. Просит посидеть с ним подольше, виновато опуская глаза, дарит вот эти цветы, приглашает вместе заняться музыкой – но Хлоя и сама была рада дать ему это общение. В больнице они бы смогли разговаривать не дольше получаса утром и вечером, не считая обязательных сеансов терапии три раза в неделю. Здесь же их практически никто не ограничивал: помимо тех моментов, которые приходилось разделять с семьёй Эосфора, они, в общем-то, всегда находились вдвоём. Харрис искренне считала его своим напарником по вынужденной лжи, и он ей нравился – его честность, сильный характер, даже его истории.

Но ему было плохо. Это и понятно – Хлоя была свободна, она могла взять выходной, могла переписываться и общаться со своими друзьями, своей семьёй – ей даже перед семьёй самого Лукаса не нужно было притворяться. Она умалчивала детали лечения, но была самой собой – может быть, чуть более вежливой версией себя. А Эосфор не мог даже откровенно поговорить с братьями и сёстрами.

Он думал только о своём бесконечном одиночестве в этом доме. Осознавал, видимо, что не может прожить вот так до старости, и не понимал, чего добивается Хлоя своим присутствием в доме. Лукас думал о смерти, уже не как об освобождении, а как о логичном окончании их общей игры. Он не верил, что у них получится добиться чего-то большего, кроме выхода в сад. Прогулка обрадовала его, вдохновила, но потом – эмоции достигли своего пика и обрушились на него негативом. К тому же, Эосфор видел, какой ценой досталась ему эта возможности выбраться на улицу – и наверняка винил себя в том, что происходило между Хлоей и его отцом.

Со всем этим было нужно что-то делать. Лукас не мог думать только о хорошем, и в общем-то, положа руку на сердце, Харрис понимала – ничего хорошего его дальше и не ждёт. То есть, она не знала, как долго будет идти расследование в полиции, к чему оно приведёт, да и сможет ли она всё это время пробыть в этом доме – может быть, всё изменится уже завтра, а может быть, им придётся выдержать вместе ещё не один такой праздник «напоказ», который никому никакого удовольствия не принесёт. Очевидно, что постоянные съёмки вымотают даже её, не говоря уже об Эосфоре, который и без того был нестабилен. Но они с Джорджиной договорились устроить ему настоящий день рождения – насколько это будет возможно в этом доме. И Хлоя не собиралась отказываться от своей идеи. Эосфору нужна была целительная радость, это была её изначальная цель: вернуть того улыбчивого красавчика, что гордо оглядывал посетителей своего клуба, сидя с гитарой или за роялем.

Пусть он не видел возможности вырваться из лап отца, в её силах было подарить ему хоть сколько-то счастья.

И теперь, кстати говоря, Хлоя знала, что именно она подарит ему. Лукас не верил, что в мире есть что-то, кроме Вселенной его семьи – Харрис просто должна была напомнить, что Вселенная, на самом деле, гораздо больше, чем он может себе представить. Пусть это было глупо, по-детски, пусть он улыбнётся её наивности – если хотя бы на пару минут ему станет легче от этого, всё будет не зря.

С этими мыслями девушка выключила свет и легла в постель, как в детстве, укрывшись одеялом почти с головой.

Глава 7.1

Они словно говорят: я люблю тебя

Потянулись дни. Они были почти одинаковыми, за исключением постоянно изменяющихся лиц репортёров и фотографов, что не оставляли этот дом в покое, кажется, ни на секунду. Хлоя старалась балансировать между заботой о Лукасе и выстраиванием тёплых отношений с остальными членами его семьи. Она заметила, что, если была занята разговором с кем-то, это будто бы отпугивало Годфри – и хоть Харрис не думала, что ему сейчас есть до неё дело, поддерживать светскую беседу оказалось не лишним. У неё получилось наладить отношения с Моникой, на которую она огрызнулась в первый свой полноценный рабочий день. Было очевидно, что девушка будет докладывать своему отцу обо всём, что покажется ей подозрительным в поведении Хлои, и потому Харрис решила держать врага поближе.

Временами они и с Амандой перекидывались парой фраз. Хлоя не хотела подпускать её близко – это было бы уже глупо. Может, и Моника не была такой дурой, какой старалась ей показаться, но её, по крайней мере, было легче контролировать. Они болтали о её фотографиях на обложке модного журнала, обсуждали показы новых коллекций, наряды ведущих в разных шоу – Харрис не интересовалась, на самом деле, и половиной из того, о чём ей приходилось говорить. Приходилось выделить лишнее время вечером, чтобы найти в Интернете больше информации. С Амандой же вряд ли можно было поговорить о чём-то таком простом и не особо важном.

С другими было попроще. Даже Лукас после той тяжёлой беседы слегка оправился, когда прогулки заняли своё место в их ежедневном расписании. Конечно, он бывал на улице только под присмотром Хлои, да к тому же – в определённые часы, в качестве терапии. Но скоро час превратился в два часа, потом в три – Эосфор оживал, как больной цветок, за которым начали ухаживать. Его кожа быстро темнела, тело набиралось сил, и вот он уже сам бодро толкал окрепшими руками коляску, перелезал в ванну и на кровать в разы быстрее, чем до этого. Харрис это радовало – на семейных фотографиях он не должен был выглядеть жалким заморышем. Возможно, Годфри и сам подумал об этом, когда позволил им гулять в саду.

Сама же она решительно посвятила всё своё время на то, чтобы подготовить достойный праздник для Лукаса. Хлоя сознательно немного сдвинула их режим, чтобы Эосфора не потянуло в сон сразу после ночных съёмок и изматывающего Рождества. Вскользь обронила пару слов об этом при Заке, чтобы ни у кого не возникло вопросов, если вдруг столь длительное бодрствование окажется подозрительным. Вместе с Джорджиной они подготовили почву: никто не должен был знать об их особенном плане, а если уж свидетели находились – их нужно было ввести в заблуждение относительно этой затеи.

Впервые за всё время, что было проведено в этом доме, Хлоя действительно чем-то увлеклась. Вместе с сестрой Лукаса они выбирали, что приготовят для него, как сделают это так, чтобы не попасться тем парням, что варили на всю эту немаленькую семью. Кухня редко была свободна, но Джо потратила целую неделю, наблюдая за ними, и выяснила, когда можно будет проскочить туда. Хоть каждый раз, как Джорджина входила к ней в комнату, Харрис становилось страшновато – вдруг девочка всё-таки не так хороша, как хочет показаться, и собирается предать её, лишь выжидает момента? – ей на самом деле нравилось заниматься всеми этими тайными приготовлениями вместе с ней. У Хлои не было младших братьев или сестёр, ещё не было детей, и отчаянно не хватало друга, которого можно было бы не отделять рамками отношений «доктор-пациент» – и Джо разом справилась со всеми этими ролями.

Они секретничали – девочка просила у неё советы, расспрашивала о службе, и глаза у неё при этом горели. Харрис понимала, что Джорджина хочет узнать об иной жизни – о чём-то кроме того, что мог приготовить для неё отец. Вряд ли эту девочку ждало завидное будущее, карьера, о которой она могла мечтать – скорее всего, через два-три года она отправится к своему безымянному богатому мужу, чтобы вить из него верёвки для своей семьи. Но Джо тоже была увлечена их общей тайной – и они толком не успевали поговорить об этом. Чтобы устроить небольшой секретный праздник для одного человека в этом доме было нужно преодолеть слишком много сложностей и решить поразительное количество проблем.

Будто между делом к середине второй недели к ним присоединилась и Ребекка. Хлоя подумывала о том, чтобы позвать её самой, но, честно говоря, она побаивалась лезть к кому-то, кто мог не оценить её энтузиазма. То есть, можно было просто пойти к Годфри и напомнить ему про день рождения его сына – но Харрис собиралась сделать этот праздник личным, настоящим, и потому выбрала скрываться вместе с двумя девочками.

Малышка Ребекка появилась в их команде почти случайно – Джорджина жила с ней в одной комнате. Старшая сестра всегда укладывала спать младшую, и каждый раз после этого тоже устраивалась в своей постели. Но что-то поменялось – и Ребекка отправилась на её поиски, когда поняла, что Джо не вернётся в кровать ни через пять, ни через десять минут после того, как покинула их общую комнату.

Именно поэтому, с лёгкой руки этой малышки, в их совместных планах появились такие пункты, как рукодельные поздравительные плакаты и ленточки.

Хлоя чувствовала, как эта увлечённость меняет её жизнь. Она легче усваивала уроки Лукаса, повторяя за ним новую мелодию едва ли не с первого раза, реже проверяла свой телефон – отчего-то была уверена, что в эти недели ничего не случится. Эосфор начал чаще улыбаться, видя её искренний интерес к музыке и к нему самому. Больше он не поднимал никаких мрачных тем и уже через пару дней всё же нашёл, что рассказать о Гавайских островах.

Харрис даже могла бы сказать, что была довольна своей жизнью и своей работой.

Никто не пытался затащить её в постель, она работала с удивительным человеком, которому действительно хотела помочь, училась чему-то новому и ежедневно удовлетворяла свою потребность в шпионских играх.

И ещё, к тому же, ей на счёт поступила первая огромная зарплата, обещанная Годфри. Даже не утроенная – во много раз больше, чем была бы в больнице. Не то, чтобы Хлоя была меркантильной, или могла бы её потратить на что-то прямо сейчас – но всё указывало на то, что когда она вытащит Лукаса из этого дома, то сможет и сама не раз смотаться на Гавайи, чтобы освежить детские воспоминания.

Даже если решит что-то оставить на чёрный день.

Близился праздник. И в этот новый день ничто не предвещало беды. Впрочем, как и вчера – когда Годфри уехал, тишь да гладь, почти весь день они провели в саду, даже поесть умудрились там же. Никого не волновало, где они – и Харрис это вполне устраивало. Но вот сегодня был дождь – редкое событие в Лос-Анджелесе, но так погода хоть немного напоминала зимнюю. Конечно, с настоящей зимой не сравнится, но всё же – хоть что-то.

Утро ознаменовалось тем, что один из с Джо новых сообщников порадовал их своей честностью. Девочек редко выпускали из дома, а Хлое отлучаться было довольно проблематично – заказывать доставку и вовсе казалось плохой идеей. Потому, когда она озвучила, какой подарок хочет преподнести Лукасу на день рождения, Джорджина сразу же сгенерировала план – привлечь того, кто уже однажды им обеим помог.

Рик занимался спортом. И вот неожиданность – тренировки были едва ли не единственным занятием, которое Годфри не обеспечивал своему сыну у себя дома. Парень ездил в город, чтобы посещать зал. И разумеется, временами отклонялся от маршрута, чтобы достать своим сёстрам что-то по их заказам: от мелочей, вроде шоколадок, до чего-то более серьёзного. Он никогда им не отказывал – и Эосфор скорее всего знал о небольшой подпольной деятельности его младших детей, но закрывал на это глаза. Может, считал это небольшой тренировкой перед настоящей работой Рика, который вряд ли должен был занять должность выше, чем его очередной цепной пёс. Может, просто делал послабления – понимая, что закручивание гаек лишь усугубит ситуацию, и дети только лучше научатся лгать. Ему вовсе не улыбалось вырастить второго Лукаса, бунтаря, который пошёл бы против него. Вдруг этот новый бунтарь оказался бы более успешен? Один сын уже сумел собрать на Годфри компромат и спрятать его так, что все причастные к поискам не смогли найти носитель, на котором он всё сохранил.

В общем, у Рика была возможность. И, похоже, желание – парень не блистал особым умом, но считал, что ему удаётся обманывать отца. Это наверняка должно было потешить его самолюбие. И в конце концов, пусть он и был довольно простодушен, никакого зла в его сердце не задерживалось. Это Харрис и подкупило, когда Джорджина изложила ей свой план.

Так что сегодня Хлоя с нетерпением дожидалась Рика, который должен был привезти в точности то, что они с Джо ему описали. И она дождалась – ещё до того, как Харрис отправилась будить своего подопечного, его младший брат постучал к ней в комнату. Хлоя подорвалась с места, когда услышала стук – она всё утро была как на иголках, и вовсе не желала, чтобы кто-то видел Рика с подозрительной коробкой в руках. Особенно возле её комнаты – мало ли, кто что мог подумать? Все знали, что мальчик помогает своим сёстрам, и все знали о его наивности – один лишний вопрос мог всё испортить. Если бы за дверью оказался кто-то, кто не был в курсе их плана, Харрис было бы нужно любыми способами избавиться от ненужного свидетеля – звучало, конечно, не очень, но девушка уже навскидку придумала несколько отговорок, чтобы отослать незваного гостя подальше.

Но это был Рик. Уставший после ранней тренировки, но довольный – когда Хлоя приняла из его рук коробку, но с её губ ещё не успели сорваться слова благодарности, парень огляделся и шагнул к ней в комнату, склонился к её уху и с детским интересом спросил:

– А зачем вам этот?.. – Харрис поспешила забрать коробку, закрыть за мальчиком дверь, чтобы шёпотом минимально посвятить его в их план – рассказывать ему всё было бы опасно, Рик мог сболтнуть лишнего. Так что девушка судорожно обдумывала, как бы так осторожнее ему рассказать часть своей идеи…

И в спешке не увидела, как кто-то осторожно выглядывает из-за угла в коридоре.

Ноа не нравилась Хлоя с самого первого её появления – он чувствовал, что с ней было что-то не так. Ещё не понимал, не мог разобраться, хоть и не отрывал от неё взгляда весь вечер, когда она приехала к ним домой. Девушка была излишне мила со всеми, часто улыбалась, использовала какие-то свои приёмчики – порой парень моргал и понимал, что вот уже несколько секунд смотрел в тарелку или на своего отца, а не на нового подозрительного человека в доме. Странно, но Годфри тоже был к ней непривычно добр – и все вокруг казались такими милыми, что Ноа просто начинало мутить, когда он слышал, сколько сахара было в голосах его братьев. Даже Аманда, единственная, кто обычно не притворялся дружелюбным, выдавила из себя улыбку, когда Харрис что-то у неё спросила, включая её в общую беседу.

Парня это всё не устраивало.

Особенно его раздражал старший брат, который свалился на него вместе с этой докторшей, с которой теперь будто бы шёл в комплекте. Он был словно пришибленным, постоянно отводил глаза, как если бы ему было, что скрывать. Прятал руки, говорил так тихо, что приходилось молчать и напрягать слух, чтобы услышать его речь. Постоянно запинался, заикался, теребил одежду, что была ему велика. Аманда упомянула, что Лукас потерял память, забыл последние несколько лет своей жизни – но разве это могло быть правдой? Разве можно было забыть то, что было главной проблемой для их отца, но не забыть имена десятков родственников или то, как играть на рояле?

Поиск информации в Интернете ему ничего не дал. Медицина была на стороне его брата – такое и правда было возможно: забыть несколько лет, но не потерять никаких навыков. Можно было даже лишиться памяти полностью, но вспомнить, при необходимости, язык, который когда-то знал. О рояле нечего было и говорить.

Ладно, тогда Ноа им уступил. Ему всё ещё не нравилась эта перемена, не нравилось то, что отец как-то разом перестал обращать на него внимание – но голос разума убеждал, что всё было в порядке. Годфри, всё-таки, был занят довольно важными делами. Лукас только вернулся домой, и всё должно успокоиться, вернуться, как было. Но как-то вдруг отец совсем перестал выделять его из общей группы детей – не здоровался с ним лично, как раньше, даже прикрикнул, когда увидел эту противную Хлою вместе с ними в столовой. Как будто Ноа должен был нести ей и брату обед – обычно этим занимались другие, прислуживать его никогда не заставляли.

Хотя… нет, вообще-то, такое было. И было это тогда, когда Лукас ещё не уехал на лечение.

В тот момент, когда Джорджина тащила их всех наверх, чтобы перебрать для раздражающе беспомощного брата одежду, до Ноа и дошло, что случилось. Он был заменой – был игрушкой для отца, который привык иметь любимчика. Когда его драгоценный Лукас вернулся, пусть и такой – больной, поломанный, – всё внимание Годфри переключилось на него. Бонусом в одном комплекте с любимым сыном шла симпатичная девушка – отец не мог ею не увлечься. Ноа, который занял место брата, теперь должен был его освободить.

Наблюдая за тем, как жалок был Лукас, не справляющийся с инвалидным креслом, с одеждой, неспособный не то, что надеть штаны – даже просто усидеть, снимая футболку, Ноа понял, что не хочет этого делать. Он не хочет уступать своё место идиоту, которого из жалости вытащили из психушки. Не может позволить, чтобы отец ворковал над шрамами на его теле – прошёл год, и за это время Годфри могла надоесть замена в лице младшего сына. Ему могли надоесть и угрызения совести – да, Ноа подозревал, откуда у брата были эти шрамы. Не только с больницы. Парень до сих пор помнил, как в четырнадцать с половиной лет у него начались проблемы со сном, когда в двух этажах ровно под ним буквально из-под земли донеслись крики – и голос показался очень знакомым.

Лукас провинился, но виноватым чувствовал себя их отец. Он притащил любимчика сюда, взял ему сиделку, видимо, в надежде исправить всё то, что было сделано. И он хотел забыть о нём, о Ноа – это было уже слишком. Может, парень смирился бы с присутствием брата, который и на человека сейчас мало был похож, такой тощий и вечно дрожащий, смирился бы с доктором, которая могла бы завести интрижку с его отцом, но смириться с тем, что он потеряет всё то, что получил за последние полтора года… Это было уже выше его сил. Терпение лопнуло.

Он начал за ними наблюдать. Иногда подменяя Зака, которому Годфри поручил присматривать за Хлоей и Лукасом. Ему редко удавалось услышать что-то ценное – эта доктор и правда была настоящим врачом, копающимся в головах у тех, кого ей поручили. Это было невыносимо нудно, Ноа не трогали слёзы брата, когда он бормотал что-то невнятное, и парень обычно уходил – но вот в саду его что-то остановило. Всё было уже привычно – скучно и мило, доктор и Лукас что-то перебирали на гитарах.

Но вот брат подъехал к девушке ближе, почти обнял её, взял её руками гитару, попытался их переставить. Ноа ожидал, что сейчас прикосновение будет разорвано, но этого не случилось. Они о чём-то пошептались, парень подался вперёд, чтобы лучше слышать – не то, чтобы ему было интересно, но услышать что-то полезное было бы не лишним. Кусты пошевелились, и Ноа пришлось замереть. А вот его брат, похоже, останавливаться не собирался – он тянулся к губам Хлои с явным намерением её поцеловать. Внутренне боролся, сомневался, но правда в глазах смотрящего – Ноа понял мысли Лукаса почти сразу.

Поцелуя тогда не случилось – безмозглый Рик испортил момент. Ноа уже достал телефон, чтобы сфотографировать голубков – и не успел. Запечатлел лишь мяч, который влетел в голову Лукасу. Не то, чтобы удар был сильным, и ему было на самом деле больно – но сам факт произошедшего порадовал Ноа. Это было то, что он хотел сделать всё последнее время. Настолько прекрасное ощущение, что парень даже пожалел, что не сделал этого сам раньше.

Он решился поговорить с сестрой. Ближе Джорджины у него всё равно никого не было, и Ноа логично рассудил, что сестра-близнец должна понять его – но этого тоже не случилось. Джо встала на сторону Хлои – или, по крайней мере, точно не встала на сторону брата. Ей не понравились его слова, её они не убедили – хотя, может быть, он заронил зерно сомнения в её сердце.

Но больше они об этом не говорили. Ноа заметил лишь, что Джорджина в тот же день отправилась поговорить с доктором. О чём-то они секретничали минут двадцать – ему не удалось подслушать, потому что парень прекрасно знал, что в любой момент сестра может выйти из комнаты, или Лукас, не дождавшись свою Хлою, потащится к ней сам. Доктор нарушала правила, не закрывая его днём – но это можно было, на самом деле, хоть как-то оправдать. Действительно, разве было бы приятнее самому Ноа, будь он в положении брата, что ему даже не дают выйти в туалет? Харрис вроде как уважала его личное пространство, это было довольно мило, и, наверное, являлось единственным, что не стоило рассказывать отцу – даже не ради доктора с братом, а ради того, чтобы Годфри не придумал новых проблем. Зак, кстати, тоже так думал – им обоим хорошо был известен этот факт, но Лукас не вытворял глупостей, и они не упоминали об этом. На ночь Хлоя исправно закрывала дверь – всё было под контролем. В конце концов, Джо была права – девушка всё время была рядом со своим пациентом. Он просто не успел бы сделать что-то неугодное отцу.

А вот после того случая началось что-то совсем уж странное. Джорджина начала уходить куда-то каждую ночь – не то, чтобы Ноа волновало, где спит его сестра, но он вот уже несколько раз замечал, что Джо проходит по коридору поздно вечером и потом возвращается лишь через пару часов. Ладно, может, у неё были на то свои причины – мало ли, чем и где она занималась. Может, торчала с Лукасом – именно в ту сторону уходила Джорджина. Может, ходила к Хлое – если доктор решила устроить и ей психологические беседы, Ноа был не против. Отец обещал доктору огромную сумму денег – пусть отрабатывает.

Но всё-таки сомнения были сильнее. Что, если они вместе обмозговывают какой-то коварный план против семьи? Хлоя была раздражающе умной – и что, она правда не видела ничего странного в доме? А если даже и не видела – что ей рассказала Джо?

Последней каплей стало то, что вслед за Джорджиной в сторону комнат доктора и Лукаса отправилась и малышка Ребекка. Она тоже застряла там – и Ноа решил, что ему стоит попробовать выяснить, чем они там занимаются. Руки младшей сестрёнки на следующее утро были заметно испачканы въевшейся краской, а в волосах у неё Ноа заметил блёстки – Джорджина быстро отогнала его от сестры, но парень уже видел достаточно. Может, это была своего рода арт-терапия – но что, если всё не так просто? Ему нужно было это выяснить.

Поэтому, когда Рик вернулся с тренировки раньше обычного, неся в руках какую-то коробку, Ноа этим заинтересовался. О покупках в городе или о передаче вещей друзьям обычно их недалёкого брата просили только девочки. Не так давно тем, что были старше них с Джорджиной, исполнилось восемнадцать, и они отправились в колледж, так что поручений у Рика поубавилось – теперь его могли о чём-то попросить только Джо и Ребекка. Было очевидно, что и Хлоя тоже – они втроём что-то скрывали ото всех остальных, и, если им понадобились какие-то вещи – просить их достать больше было некого. Сама доктор из дома не отлучалась вовсе, Джо и Ребекка покидали его довольно редко. Оставался лишь Рик – довольно очевидный и опрометчивый выбор.

– Привет, – заговорил Ноа с братом, едва тот вошёл в дом. Рик отряхнул дождевик, и парень поморщился, отступая на шаг – было странно, что у их отца родился такой бестолковый увалень. Немного утешало лишь то, что Годфри всегда делал тест ДНК после рождения очередного ребёнка, чтобы исключить возможность подкидыша от очередной девчонки с мечтой и долгами. И Рик действительно был членом их семьи – поразительно, откуда в нём, в таком случае, взялись эти раздражающие привычки.

– О, привет, – брат стянул с себя мокрый дождевик одной рукой. На второй он всё ещё висел и волочился по полу. – Дождина – ух! Бегать нас сегодня не заставляли, я и пораньше ушёл, – то ли пожаловался, то ли похвалился он. Ноа это не особо интересовало, но он сделал как можно более сочувствующее лицо.

– Бывает. А что это у тебя? – спросил парень, указывая на коробку, которую его брат пытался удержать одной рукой, пока снимал верхнюю одежду. Рик пожал плечами.

– Да, ерунда. Доктор попросила привезти, – обронил он, наконец, справляясь с мокрыми рукавами. Ноа даже остановился, растерянно глядя на брата – всё оказалось слишком просто. Его глуповатая честность оказалась на руку – парень думал, ему придётся выискивать способ заставить Рика проболтаться, рассказать ему, кому и что он привёз – но брат и не собирался скрывать имя заказчика.

Ноа моргнул. Понял, что упустил брата – тот уже взбегал по ступенькам лестницы наверх, неся загадочную обёрнутую непрозрачной бумагой коробку Хлое. Парень нахмурился – теперь ему нужно было точно узнать, что именно Харрис попросила привезти. Может, увидев содержимое таинственной упаковки, он поймёт, что ему делать дальше.

Он поспешил вслед за братом. Взлетел по лестнице наверх, не чуя под собой ног, забыв о своих узких джинсах, которые были не предназначены для такого бега по ступенькам. Это его сейчас не волновало – ему хотелось раскрыть тайну, и он был совсем близко к своей цели.

Ноа опоздал. Когда он оказался на лестнице, Рик уже постучался в какую-то дверь и ему открыли – парню пришлось шарахнуться назад, и он не понял, кто и где открыл дверь. Когда он осмелился выглянуть, обе комнаты снова были закрыты.

Отлично, он облажался. Теперь ему было нужно обыскать обе комнаты, может, найти что-то чужеродное в них, или поискать эту коробку – кто его знает, как Хлоя или Лукас будут хранить этот загадочный предмет. Точно, кстати, Лукас – этот хитрый чёрт мог знать о том, что только Рик соглашается привезти сестрёнкам какие-то подарки с города.

Парень привалился к стене. Как ему это сделать? Как обыскать обе комнаты? Сегодня дождь, значит, доктор и его брат на улицу не пойдут – а даже если бы они пошли, это было бы бесполезно, ведь окна обеих комнат выходят в сад. Один случайный взгляд на дом – и они могут заметить его. Ползать на коленях по полу Ноа совершенно не вдохновляет.

Так. Если будут какие-то мероприятия, то позовут всех – и ему не удастся сбежать, чтобы провернуть свои дела. Если нет – в дождь Хлоя и Лукас всё равно будут вместе в одной из комнат. Значит, он может обыскать хотя бы другую, но… скорее всего, они услышат подозрительный шум – их комнаты через стенку. Этот вариант отпадает. Ладно. Тогда…

– Ноа, – раздалось сзади. Парень вздрогнул, оборачиваясь.

– Пап? – он шагнул назад, уступая отцу последнюю ступеньку, хоть места на лестнице хватало, чтобы разошлись четверо. – Доброе… доброе утро?..

Годфри устало стянул с головы промокшую шляпу. Очевидно, он только приехал – внизу открылась дверь, и Аманда с Максом втащили в дом несколько пакетов. Макс вернулся на улицу – похоже, покупок было много. Ноа, быстро моргнув, отвёл взгляд от брата с сестрой и услужливо протянул руку, чтобы забрать головной убор у отца, но тот покачал головой. Где-то слева открылась и закрылась дверь, раздались шаги, хлопнула лёгкая дверца ванной комнаты. Ноа не посмел отвернуться от Годфри, и стиснул зубы – похоже, Рик успешно покинул чью-то спальню, а чью – он так и не понял.

– Доброе, – невнимательно обронил Эосфор-старший. – Слушай, сходи к доктору Лукаса. Попроси, чтобы она заглянула ко мне по поводу сегодняшней фотосессии. Сейчас, – акцента на последнем слове он не делал, но парень сам почувствовал, что тянуть с выполнением поручения отца не стоило. Он тут же кивнул, ещё отступая назад.

– Конечно, сейчас позову, – пообещал Ноа. – К тебе в кабинет, да? – отец молча направился по коридору в сторону упомянутого кабинета. Ноа кивнул сам себе, не нуждаясь больше в ответе, и поторопился в противоположную сторону – к комнатам Хлои и Лукаса.

Он уже поднял руку, чтобы постучать в дверь, но вдруг остановился на полпути. Что же, это была отличная возможность выполнить задуманное. Хлоя отлучалась от Лукаса крайне редко, и их с отцом беседы были довольно продолжительными – вряд ли доктор успела спрятать таинственную коробку так быстро. Сейчас она оставит её у себя, уйдёт к Годфри, и останется там минут на десять, а то и пятнадцать. Нужно было только избавиться от брата, который мог бы помешать осмотру его комнаты, если это он прятал коробку – но нейтрализовать его было проще простого. У Ноа родился план буквально за несколько секунд, и, честно говоря, он гордился собой – ничего лучше парень ещё так быстро не придумывал.

Закусив губу, чтобы не выдать своей слишком довольной улыбки, Ноа всё-таки постучал в комнату доктора.

– Доброе утро, мисс Харрис, – слегка передразнивая Зака, поздоровался он, когда дверь открылась. Хлоя качнула головой, вежливо улыбнулась, эхом повторяя приветствие. – Вас зовёт отец, – парень сказал это почти с удовольствием, наблюдая за тем, как девушка глубоко вздыхает.

– Хорошо, сейчас буду, – пообещала она. Вышла в коридор, прикрыла за собой дверь, и шагнула в сторону комнаты Лукаса – в противоположном направлении от кабинета Годфри. Ноа мягко сжал её руку.

– Отец просил вас поскорее прийти, – с нажимом сказал он. Харрис приподняла брови. Ноа сделал как можно более честное лицо. – Послушайте, там, кажется, было что-то про фотосессию. Наверняка Лукас захочет освежиться перед съёмками, – Хлоя отвела взгляд, задумалась. Она знала о привычке своего подопечного подкармливать птиц и часто открывать окно – да, скорее всего, он уже успел высунуться под дождь, которого так давно не видел. Несмотря на то, что они оба посещали ванную вечером, перед сном, во время съёмок им приходилось мыться ещё раз: Харрис – чтобы уложить волосы и не дать никому ни малейшего шанса в чём-то её упрекнуть, а Эосфору – потому что птицы и их лапы были далеко не стерильными. Наглые шельмецы уже осмеливались влетать в комнату – мало ли, каких проблем они могли натворить.

– И ты поможешь ему в ванной? – спросила доктор, слегка недоверчиво глядя на парня. Ноа кивнул.

– Конечно, помогу. Папа не сказал, когда приедут фотографы, думаю, чем скорее мы закончим все дела, тем лучше, – Хлоя пристально посмотрела ему в глаза, секунду посомневалась, и лишь потом отпустила ручку двери, ведущей в комнату Лукаса. Похоже, там уже было открыто – интересно. Значит, Рик мог войти именно туда.

– Хорошо. Спасибо, – Ноа не чувствовал особого доверия к себе, но Харрис ему всё-таки уступила – это было уже хорошо. План сдвинулся с мёртвой точки.

Проводив взглядом девушку, Эосфор решил, что будет лучше для начала нейтрализовать брата. Он мог, конечно, для начала обыскать её комнату – скорее всего, коробка была там. Но позволить себе так легко облажаться Ноа не мог. Вдруг они с Риком очень тихо вышли из комнаты Лукаса, а потом один скрылся в ванной, а другая – у себя? Кто их знает. Они обманывали весь дом, обмануть их с отцом, когда раздались голоса с лестницы, было бы довольно логично.

Так что парень решительно открыл дверь в комнату брата и вошёл.

Лукас уже сидел в коляске. Похоже, жизнь дома пошла ему на пользу – Ноа наблюдал за ним только издалека, во время общих приёмов пищи специально садился подальше, и сейчас, в общем-то, впервые за всё время увидел так близко. Его брата откормили, он больше не был похож на дрожащий скелет, явно набрался сил – если уж так спокойно перебирался из кровати в коляску, которую ещё и надо было для начала подтащить к себе.

Окно в комнате было открыто. Лукас протягивал руки на улицу, пытаясь поймать капли воды – но на лице у него особой улыбки не было. Он был задумчив и определённо печален – странно, ведь когда Ноа видел его с доктором, брат всегда выглядел довольно весёлым, даже несмотря на своё состояние. Они даже шутили, смеялись, перешёптывались – Лукас почти всегда улыбался, если она была рядом. Может, они обсуждали свой коварный план?

А может, его беспомощный идиот-братец и правда влюбился в эту девушку, у которой явно во рту было больше зубов, чем у акулы.

– Утречка, – бодро поздоровался Ноа. Лукас вздрогнул, услышав явно не тот голос, который ожидал. Обернулся, сразу же опустил руки на колёса кресла, будто собираясь куда-то «бежать».

– Ноа? – растерянно спросил он. Парень развёл руками. – Да, доброе… доброе утро, – Лукас скользнул взглядом за спину брату. – А где доктор? – игнорируя явное нежелание брата разговаривать, Ноа решительно подошёл ближе. Лукасу пришлось принять его присутствие во внимание – поняв, что Хлои позади него нет, он поднял взгляд на брата. Тот уже стоял совсем близко – опирался на подлокотники его кресла. – Что-то случилось? – голос у Лукаса дрогнул, он быстро сглотнул, Ноа заметил мелькнувший во глубине чужого взгляда страх. Хмыкнул, рассеивая иллюзию опасности.

– Ничего, – сказал он. – Отец позвал доктора поболтать. Всё в порядке. Она попросила меня, – тут уже Ноа начал сплетать ложь и правду, – помочь тебе в ванной, – парень обошёл коляску, толкнул её в сторону выхода. Лукас вопросительно посмотрел на него, оглядываясь назад и вверх. Ноа дружелюбно улыбнулся.

– Доктор попросила помочь? – уточнил он, цепляясь за колёса и тормозя их передвижение. Ноа оставил коляску в покое, опять развёл руками. В коридоре послышался шум, парень тут же понял – в ванную из этих комнат отправился всё-таки Рик. Но теперь он ушёл – впрочем, ловить брата теперь было бесполезно. Ноа и так был готов выяснить всё самостоятельно.

– Ну, если честно, это я ей предложил, – выкрутился он. – Сегодня фотосессия, – после этих его слова Лукас глубоко вздохнул, словно понял, наконец, к чему это всё было, и заметно расслабился, отпуская колёса. – Так что я предложил ей помочь с тобой, чтобы потом у неё было время на все эти женские делишки. Правильно? – желая подтвердить свои слова, Ноа стиснул зубы и наклонился к брату, обнимая его со спины. Лукас еле слышно хмыкнул – парню показалось, что этот звук выражал радость.

– Хорошо, – на секунду удержав его руки, будто отвечая на объятие, сказал Лукас. Судя по голосу, он улыбался – когда Ноа отошёл, чтобы открыть шире дверь, он понял, что так оно и было. Брат улыбался мягко, смущённо, явно не ожидая такой доброты с его стороны. Он что-то взял из шкафа, потом сам подъехал к выходу, преодолел порожек – Ноа, закрыв за ним дверь, почувствовал, что ему лучше поторопиться.

В ванную комнату коляску он почти что втолкал с разгона. Лукас лишь усмехнулся, когда они резко затормозили – сказал что-то о том, что с доктором так весело лихачить не удаётся. Ноа, честно говоря, пропускал комментарии брата мимо ушей – лишь фоном удивлялся тому, что тот до сих пор не потерял чувства юмора. Ему показалось в первое утро, что Лукас тронулся, когда улыбнулся Хлое, что пыталась спасти его от аварии в виде столкновения с роялем. Но вот сейчас её не было рядом, и его брат всё равно пытался как-то пошутить над собственным состоянием – что же, он либо был действительно безумен, либо хорошо притворялся. Чему тут радоваться, если тебя парализовало, и ты не можешь ходить?

Лукас быстро перебрался в ванну. Нужно сказать, Ноа даже не заметил, как он это сделал – парень выглядывал в коридор, тревожась, как бы Хлоя не пришла раньше времени. Устроить брата с парализованными ногами в ванной комнате было немного сложнее и гораздо дольше, чем ему сначала казалось – пришлось помогать с одеждой, складывать её, чтобы Лукас ничего не заподозрил, постелить на коляску огромное полотенце, положить другое рядом, включить воду, отрегулировать, и так далее… Одним словом, бесконечная проблема – помыться, если у тебя не работают ноги.

Впрочем, похоже, Лукас неплохо справлялся, это просто Ноа понятия не имел, что ему следует делать.

Наконец, брат оказался в воде. Теперь ему было гораздо сложнее двигаться – выбраться и последовать за ним он если бы и смог, то точно не так быстро, как хотел бы. Впрочем – Ноа бросил на него взгляд, – Лукас был так расслаблен, нежась в горячей воде, радуясь тому, что ему впервые кто-то помог по собственному желанию, кроме доктора и сестры. Парень подумал, что у него есть шанс проскочить в чужие комнаты и сделать то, что он задумал – и Лукас даже ничего не заметит.

Ноа быстро выскочил из ванной комнаты. Закрыл за собой дверь, секунду подумал – и повернул защёлку, вовсе не желая испортить такой прекрасный план. Он сам сыграл на чувствах брата, заставив его поверить в его бескорыстность – что же, если Лукас притворялся всё это время, он тоже мог сыграть на его доверии в ответ. Он так ловко забрался в ванну – и вполне мог так же ловко и выбраться, пусть даже Ноа и сделал всё, чтобы замедлить его.

Поэтому парень, закрыв полностью обезвреженного брата, спокойно толкнул дверь и вошёл в его комнату.

Лукас распахнул глаза, когда услышал этот странный щелчок. Сначала он подумал, что брат начал копаться в телефоне, и звук донёсся оттуда – в конце концов, сейчас у него мобильника не было, и он вполне мог забыть за полтора года, какие звуки могли издавать эти устройства. Но после этого щелчка наступила тишина, прерываемая лишь журчанием набирающейся воды.

Воды…

Эосфор в панике дёрнулся, когда жидкость достигла критического уровня. Воды было уже слишком много, она подошла к самому его носу – ведь Лукас расслабился, доверившись брату, и спокойно лежал в большой душевой кабине, которая состояла, собственно, из ванны и закреплённого где-то наверху душа. Дотянуться до него не представлялось возможным даже сидя, но вытянуться в ванне Эосфор мог во весь свой немаленький рост. И сейчас это сыграло против него – вода неумолимо прибывала, собираясь перекрыть ему доступ к воздуху. Лукас быстро окинул помещение взглядом. Ноа нигде не было – ни в одном из углов, где он мог бы сидеть.

Эосфор с трудом вытащил из воды руку – от страха он ослабел, – и уцепился за бортик ванны. Подтянулся, что получилось далеко не с первого раза, сел.

– Ноа? – позвал он, сам не понимая, какого чуда ждёт. Прятаться брату было негде, но была безумная надежда – может, он вышел, когда получил сообщение? Или не хочет смущать его? – Ноа?.. – ещё раз повторил Лукас. Никакого ответа. Вода подступила к горлу, и Эосфор понял, что если сейчас сам не выключит её, то она начнёт выливаться на пол, а у него после этого не будет никакого шанса выбраться отсюда самостоятельно. Зато шанс захлебнуться появится неплохой – ведь он не мог долго сидеть прямо.

Так что ему пришлось тянуться к крану. С неподвижными ногами, да еще и в воде, это было сложно, но страх был сильнее – Лукас трясущимися мокрыми руками несколько раз неудачно скользнул по крану, прежде чем смог наконец выключить воду. Спину нещадно тянуло, но это того стоило – поток прекратился.

Эосфор попытался выбраться из ванны. Понял, что у него это не получится – ноги были слишком тяжёлыми и без того, а тут они ещё оказались и под толщей воды. Ладно – пришлось помучиться, прежде чем у него получилось нащупать под бесчувственными ногами отверстие для слива. Дальше уже проблем было меньше – но пока вода убывала, в голову к Лукасу начали прибывать мысли. И совсем не хорошие.

Что, если это была попытка убить его? Ноа идеально подходил на эту роль. Если бы к нему пришла Аманда с добрыми намерениями, Эосфор бы сразу понял, что его пытаются прикончить – и был бы напряжён, не дал бы утопить себя, это точно. Послать младших девочек было бы довольно глупо – Лукас бы просто не позволил им видеть себя таким. Но вот Ноа, который скривился при виде его спины, и который пришёл, чтобы наладить братские отношения, это – в точку. Это было то, что нужно, чтобы заставить его потерять бдительность. Эосфор ни за что не поверил бы расфуфыренной Монике или трусливому Заку. Но вот – идеальный вариант его убийцы.

Тут же голову посетила новая мысль. Если они решили убить его, то что ожидало Хлою? Неужели, отец не просто так позвал доктора к себе? Правда ли он вообще пригласил её в свой кабинет – может, её уже схватили и утащили в подвал, или ещё куда, и теперь оставалось только избавиться от него, подстроив несчастный случай, чтобы никто не посчитал это подозрительным?

– О, Боже, – пробормотал Лукас. Да, похоже, всё так и было – если они ещё не поймали Харрис, это не должно было занять много времени. Девушка была в опасности, и только он мог предупредить её об этом, попытаться дать ей шанс спастись, сбежать, нарушить чужой опасный план.

Когда вода почти спустилась, Эосфор дотянулся до одного из полотенец и быстро протёр им бортики и свои руки, чтобы обеспечить сцепление и не соскользнуть обратно. Ему нужно было выбираться как можно быстрее, чтобы спасти доктора.

Крепко схватившись за бортик, он изо всех сил рванулся вперёд. Обычно Хлоя придерживала для него коляску, что и так была на тормозе, но сейчас помощи ждать было не от кого – и Лукас вывалился прямо на пол. У него перехватило дыхание от сильного удара, в глазах на секунду потемнело, будто он резко встал, а не распластался на полу, беспомощный. Пока ещё тёмный туман не рассеялся, Эосфор наощупь нашёл коляску и вполз на неё. Одеваться было некогда – полотенце слезло на него, кое-как прикрывая тело, но Лукасу сейчас было всё равно. Даже если его убьют сегодня – он был намерен не допустить гибели доктора, и в данный момент ему было не до собственной наготы.

Она могла сама убить человека. Её не смутит его вид.

Да и какая разница, прикрыто ли его тело хоть чем-то, если скоро оно ему может вообще не принадлежать?

Спустя две болезненные минуты, проведённые в попытках взобраться на коляску, Эосфор оказался у двери. Подёргал ручку – убедился в том, что странный щелчок не был сигналом о сообщении. Он был заперт – и ничего хорошего это ни ему, ни доктору не сулило.

Лукас хотел начать барабанить в дверь, когда понял, что этим может только ухудшить ситуацию. Шум может привлечь не только Ноа или Хлою, но и всех тех, кто ещё участвовал в этом плане. Хуже того, он может привлечь отца и Аманду – тогда даже призрачного шанса спасти доктора уже не останется. Но что же ему делать?

Эосфор ещё раз дёрнул дверь. Прислушался – в коридоре было довольно тихо. Если бы там кто-то был, то уже бы раздались какие-то звуки, кроме стука щеколды.

Стоп, точно. На этой двери была простая щеколда. Всего лишь – и с ней вполне можно было бы справиться каким-нибудь длинным и острым предметом.

Не чувствуя холода, Лукас быстро развернулся и подъехал к раковине. Там, а ещё в шкафчике внизу, у них с Хлоей хранились все их туалетные принадлежности. То есть, не то, чтобы Эосфору было там что хранить, кроме электрической бритвы и шампуня. Но вот доктор могла бы помочь ему, даже не присутствуя тут.

Было неловко вскрывать её косметичку. Харрис никогда не лезла в его вещи – даже когда он просил её найти какую-то книгу или что-то ещё в шкафу, девушка никогда не превышала лимита доверия. Не позволяла себе лишнего, не трогала того, что её не просили подавать. И Лукас старался поступать так же – он терпеливо ждал, пока она не достанет фен, например. И никогда не лез к её телефону – хоть было несколько ситуаций, когда он мог бы себе это позволить: к примеру, когда девушка не торопилась искать текст песни, которую плохо помнила, или странно улыбалась в экран, не сообщая ему, что её так веселит. У неё была личная жизнь, и он старался уважать этот факт, раз уж решил отказаться от собственных чувств и затолкать их подальше.

Но это был вопрос выживания. Вероятно, между неприкосновенностью своей косметички и собственной жизнью Хлоя бы выбрала второе. Так что Эосфор быстро перетряхнул сумочку – оттуда вывалилась косметика, которую он тут же отложил в сторону, небольшое зеркальце, какие-то таблетки, всякая мелочь…

И маникюрные ножницы.

Секунду Лукас смотрел на них, прикидывая, пролезут ли они в щель. Потом выдохнул, схватил их, чудом не уколовшись – примеряться было некогда, нужно было просто пробовать сделать хоть что-то.

Так что он подъехал к двери, не заботясь о том, чтобы притормозить вовремя, и яростно начал пытаться пропихнуть тонкие лезвия так, чтобы задеть щеколду и опустить её, освободив себе путь к спасению девушки, которая была для него важна.

И неважно – почему.

То, что Годфри позвал её к себе, одну, Харрис совсем не вдохновило. Но отказаться она не посмела – было бы неразумно послать своего работодателя, который в любой момент мог отнять у неё возможность присутствовать в этом доме. А может, и возможность вообще присутствовать где бы то ни было.

Для разнообразия, поручение отца выполнил не Зак, а Ноа – близнец Джорджины Хлое не нравился, но деваться было некуда. Девушка направилась в кабинет к Эосфору-старшему, натягивая на лицо свою самую невозмутимую маску.

Годфри впустил её не сразу. Похоже, он суетился в кабинете, что-то перебирал, и попросту стука не услышал – Харрис успела обернуться и заметить, как Ноа вывозит Лукаса в ванную, как и обещал, и её немного отпустило. Мальчик был не самым приятным членом этой семьи, но не был и самым противным – по крайней мере, явно не таким мертвенно-жутким, как Аманда, что оскалилась в качестве приветствия, когда покинула кабинет отца, едва не ударив дверью Хлою.

– А, доктор, – заметив её, вздохнул Эосфор. Выглядел он не очень – одежда была влажной, волосы тоже, усы торчали, вместо того, чтобы, как им и было положено, смирно лежать под носом у хозяина. – Простите, не услышал вас. Заходите, – мужчина подкрепил своё приглашение жестом, и Харрис всё же вошла. Чуть прикрыла за собой дверь, не до конца, так, чтобы Годфри это заметил – и он заметил, но, что странно, не придал этому никакого значения. В руках он держал красивую стеклянную бутылку с тёмной жидкостью – видимо, дорогим коньяком.

– Что-то случилось, мистер Эосфор? – Хлоя решила сразу пойти напролом – пусть Ноа и пытался её сегодня уверить в том, что он заслуживает доверия, девушка всё-таки хотела как можно скорее вернуться к Лукасу, чтобы убедиться, что он в порядке.

– О, да, – Годфри устало опустился в своё кресло, – прошу, присядьте, доктор, – он от души плеснул себе выпить, отставил бутылку – так по-домашнему, словно был в кабинете со своей дочерью, а не с Харрис, что приняла приглашение и села в мягкое кресло напротив хозяина дома. – Простите, нервы шалят, – заметив взгляд девушки, объяснил Эосфор. Отпил пару глотков из гранёного стакана, отставил и его тоже. – Ладно, – коснулся рукой губ, промокая их, – я хотел спросить у вас, как себя сегодня чувствует Лукас.

Хлоя прищурилась.

– Неплохо, – осторожно ответила она. Годфри рассеянно кивнул, словно слушал её фоном, на самом деле пытаясь решить разом с десяток вопросов в своей голове. – То есть, не то, чтобы мы приступали сегодня к терапии, но…

– Да, понимаю, – Эосфор кивнул снова, теперь уже более осознанно. – Вы сдвинули график из-за наших съёмок. Всё в порядке, доктор, я пригласил вас не по этому поводу. Это не проверка, – он залпом допил то, что у него оставалось в стакане, и откинулся в кресле назад. – Хорошо. Если Лукас в порядке, как вы думаете – он мог бы поучаствовать в нашей фотосессии?

– Ноа уже сказал мне о ней, – ответила Харрис, чуть пожимая плечами. – Он отправился с Лукасом в ванную. Если вы позволите… – она чуть отодвинулась, наклонилась, собираясь встать, но Эосфор качнул головой.

– Нет-нет, вы не поняли. Сегодня будет особая фотосессия. Для календаря, которые мы будем использовать во время благотворительных работ, что будут проведены в приютах и лагерях для бездомных в канун Рождества, – он улыбнулся, потирая переносицу. – Впрочем, простите, что нагружаю вас этой информацией. Это абсолютно лишнее. Дело вот в чём: во время этой фотосессии у нас будет много разных нарядов, помимо рождественских свитеров. Я хотел бы знать, готовы ли вы помочь Лукасу принимать участие в данном мероприятии, и готов ли он сам… к столь утомляющим съёмкам, – тут в усталом промокшем деятеле проскользнуло что-то прежнее: хищное и акулье. Хлоя напряглась.

– Думаю, мы справимся, – сказала она. Похоже, что у них и не было на самом деле особого выбора – если бы Харрис отказалась, Годфри мог бы расценить это как её беспомощность. То есть, зачем он платит ей, если она столько времени не может минимально привести его сына в порядок, чтобы тот сумел за день переодеться десяток раз? Относительно здоровый человек справился бы с этим даже в коляске. Логично.

И хоть не каждый настолько восстановился бы психически после событий в подвале дома, насколько восстановился Лукас, Эосфор, в принципе, был прав.

Что же, её ждал ещё один день, полный увлекательной болтовни с дивами и бизнесменами под вспышки камер.

– Хорошо, – покровительственно кивнул Годфри. – Мы рассортируем вещи, – только сейчас Хлоя поняла, что находилось в пакетах, которыми была заставлена половина кабинета, – и пришлём ваши через час. Надеюсь, вам хватит времени, чтобы настроиться на нужный лад, – мужчина опустил голову, увлекаясь чем-то в своих бумагах, и Харрис поняла, что ей пора отсюда уходить. Похоже, Годфри и правда был очень занят – может его благотворительные акции были лишь способом показать себя, но к ним, и ко всему, что могло для них понадобиться, он относился довольно серьёзно.

Ладно – девушка встала и направилась к выходу, маневрируя между пакетами. Ей ещё нужно было «обрадовать» Лукаса, который наверняка хотел выбраться сегодня под тёплый дождь хоть на несколько минут.

Она почувствовала, что что-то не так, когда только миновала лестницу, ведущую на этаж. Остановилась, не понимая, что именно её напрягает, прислушалась – кажется, услышала шорох из своей комнаты. Но не успела Хлоя подойти к двери, как в самом конце коридора вдруг раздался довольно громкий удар, и дверца ванной содрогнулась. Чувствуя что-то уж совсем нехорошее, Харрис подошла ещё ближе к ней – и услышала, как кто-то копошится в замке. Моргнула, не понимая, что происходит. Дотронулась до ручки, поняла, что кто-то опустил щеколду. На автомате повернула её обратно, открывая дверь – и замерла, когда к её ногам свалилось что-то живое, мокрое, дрожащее, и отдалённо напоминающее её пациента.

Только без одежды.

Он опирался на пол руками, и одна из них была подозрительно окрашена в алый – когда Эосфор выпрямился, в едином порыве откинулся назад, чуть отполз в ванную комнату, Хлоя поняла, что на кончиках пальцев у него и правда была кровь. Он стискивал что-то блестящее, острое… её ножницы из косметички?

Девушка быстро бросила взгляд на раковину, шкафчик, где хранились её вещи. Шкафчик был открыт, её косметичка – вывернута в раковину, будто кто-то в панике что-то искал.

– Самаэль… – Харрис подняла руки, демонстрируя свою полную безоружность – если дело у него дошло до такого, то всё было совсем плохо. – Самаэль, пожалуйста, отдай мне ножницы, – Хлоя осторожно присела рядом с ним, не рискуя приближаться. Лукаса потряхивало, он смотрел на неё во все глаза, даже чуть приоткрыв рот. – Самаэль, слышишь меня? Пожалуйста… – вот сейчас Харрис и правда было страшно. Мелькнувшая мысль о том, что она была бесполезна, воплощалась прямо у неё на глазах. Все эти дни она посвятила своей затее, а Лукас столкнулся со своим братом – и вот уже был готов убить себя. Какой же она, мать её, врач после этого?

– Доктор… – губы у него дрожали не меньше рук. Хлоя сделала маленький шажок вперёд, всё ещё не рискуя сильно наклоняться. Если его так трясло, чувства затуманили разум – и он мог навредить не только себе. Да, Харрис, самое время испугаться собственного пациента, которого за это время ты должна была изучить вдоль и поперёк! – Д-д… Д… Ж-живая… – Эосфор выдохнул, словно не дышал всё это время, пока… стоп, пока что?

Девушка быстро огляделась. На полу была вода, полотенце на коляске было сорвано. А руки у Лукаса были на самом деле целы – вернее, по крайней мере, вены. Похоже, он был в полном порядке, не считая тех маленьких порезов, что получил, видимо, когда уже свалился с коляски, пытаясь… Пытаясь, если подумать, открыть дверь, которая была заперта снаружи.

– Самаэль… – Хлоя всё же протянула руку к ножницам. – Что произошло?

Эосфор так дрожал, что даже не смущался абсолютной наготы – он пытался стряхнуть с руки маленькие ножнички, чтобы отдать их Харрис, и это девушку слегка успокоило. Когда она быстро спрятала ножницы в карман, Лукас вдруг вскинул на неё испуганный взгляд – как будто до него только сейчас дошло, что она увидела, когда вошла.

– Доктор, клянусь, я не… – с пальцев у него всё ещё капала кровь, и Эосфор спрятал их, сжав ладонь. – Это не то, что вы подумали. Я клянусь. Я… я бы так с вами не поступил, – голос у него дрожал, как и он сам, и Хлоя, стянув с коляски большое полотенце, торопливо укутала своего подопечного, сочувственно кивая, показывая, что слушает. – Я… это Ноа, – зубы стучали – видимо, он выбрался из воды и оказался на полу, о чём свидетельствовало огромное мокрое пятно прямо там, где обычно стояла коляска.

– Он хотел заставить тебя?.. – по коже у Харрис пробежал холодок. Годфри отправил шестнадцатилетнего мальчика отвлечь её, пока тот будет заставлять своего старшего брата резать себя?

Лукас мотнул головой.

– Ноа сказал, что поможет мне помыться, и… он… он закрыл меня, он ушёл, а я… – он судорожно сглотнул, сам кутаясь в полотенце, как в одеяло, и цепляясь при этом ещё и за руки Хлои, пытаясь удержать её внимание, говорить как можно убедительнее. – Я всё понял, когда воды было слишком много, я думал… я боялся…

– Ты подумал, что он хочет тебя убить? – очень тихо спросила Харрис. Эосфор, глядя ей в глаза, едва заметно кивнул – будто просто чуть сильнее задрожал. – И ты испугался за меня, – во взгляде появилось тепло, Лукас снова судорожно сглотнул, приоткрыл рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, будто согреваемого Хлоей.

Девушка смотрела на него несколько секунд, качая головой, а потом её губ коснулась улыбка. Стало теплее – это она обняла его, согревая через полотенце, не обращая внимания на абсурдность ситуации. Эосфор опустил веки, прижимаясь к доктору, стараясь не думать о том, что только что было – это помогало. Сверху становилось теплее, дрожь и страх уходили. То есть, может быть, он захлебнулся в этой ванной и это его предсмертные галлюцинации, но Харрис была уж слишком тёплой, чтобы отказаться от этого момента, пусть даже сидеть на плитке, которой вымощен пол, было довольно холодно.

Этот контраст был каким-то слишком непривычным, и оттого лишь более притягивал, заставляя желать продлить эти мгновения.

– Так, – спустя, наверное, полминуты раздался голос Хлои над его ухом. Лукас приоткрыл глаза, наблюдая за тем, как девушка, подозрительно часто делающая глубокие вдохи, поднимается с пола. Оперся на руки, чтобы не упасть, и отпустил полотенце – оно сползло, но не упало. – Давай-ка посадим тебя обратно, – Харрис говорила будто бы в нос, как если бы его слегка заложило – но в голове у Эосфора шумело, и он не смог понять, отчего с ней такое происходит.

– Хорошо, – пробормотал он. Воспоминание щёлкнуло в сознании, как яркая лампочка – точно, отец, фотосессия. Он прошёл сейчас через личный Ад буквально за несколько минут, но пытки на сегодня не закончились – день будет ещё очень-очень долгим.

Хлоя уже знакомо, крепко сжала его плечо и бедро, помогла перевернуться на бок. Лукас приподнялся, готовясь рывком вползти на коляску. Девушка наклонилась, позволяя ему опереться на её плечо, чтобы «прыжок» был выше и дольше. Эосфор почти взлетел, приложив усилие – но их неумолимо потянуло к полу, и он рухнул в коляску. Неудачно, боком, пришлось отпустить Харрис и подтянуться левой рукой. Но под ногами у него, как выяснилось, осталась ещё одна лужа – от него же самого, когда он не услышал шагов возле двери и слишком подался вперёд, а потом – вывалился, голый и мокрый, прямо на доктора. Вода заставила его заскользить, и Лукас бы скатился обратно, на пол. Но он инстинктивно дёрнулся вперёд, прикладывая усилие, и вот – ему удалось взобраться на коляску. Конечно, её всё равно скоро придётся покинуть, до ванны Хлоя его бы сама не дотащила, и…

А почему она так на него смотрит?

– Доктор?.. – сейчас, чуть отдышавшись, Эосфор понимал, что девушка была поражена его стремлением спасти её – потому у неё так дрожал голос, просто от эмоций, от благодарности, которая могла быть не такой разрушительной, как в его случае. Но она умела справляться с чувствами, она собралась и помогла ему влезть на коляску, понимая, что день ещё не окончен. И сейчас смотрела на него так, будто у него только что отросли рога.

Из груди у неё вырвался какой-то звук. То ли вздох, то ли что – Лукас испуганно дёрнулся, стараясь заглянуть ей за спину – безумная мысль, но однажды он уже не услышал шагов: что, если кто-то ударил её сзади? Он толкнул колёса, но они не сработали – коляска стояла на тормозе. Тогда Эосфор, всё ещё в едином порыве, попытался помочь себе ногами, и…

Чёрт побери.

Лукас медленно опустил глаза на свои ноги. Всё остальное сразу же стало так блёкло на фоне случившегося – он только что шевельнул ими. И, видимо, когда вползал на коляску, перебрал ногами, пытаясь не свалиться на пол и дать себе опору внизу.

Ещё яркое воспоминание – падение из ванны было довольно болезненным. И не только от того, что он ударился грудью или ушиб ладони – нет, сейчас Эосфор отчётливо помнил, что удар пришёлся и на ноги тоже. А он этого даже не заметил в своём диком порыве отчаяния, желания спасти Хлою.

А этот контраст тепла и холода, пока она обнимала его, сидящего на полу, показался непривычным потому, что Лукас почти забыл, каково это – ощущать что-то, прикасающееся к ногам.

Девушка медленно наклонилась над ним. Присела рядом, осторожно коснулась колена, запутавшегося в длинном полотенце. Эосфор отчаянно напрягся, желая почувствовать её прикосновение – и, кажется, смутно что-то ощутил. Тепло. Вибрацию. Она дрожала? От напряжения или от эмоций?

Он накрыл её ладонь своей. Вот это ощущалось уже больше. Боже, а может быть, это и правда было, как в детстве? Дикий страх и потрясение вывели его из строя, но сейчас, стремясь спасти важного для него человека, Лукас сумел приложить достаточное усилие, чтобы шевельнуть ногами. К ним медленно возвращалась чувствительность. Может дело ещё было и в перепаде температур, может, его отец вовсе не уродовал его – по крайней мере, не настолько, ведь доктор так и не рассказала ему, что показал анализ его крови?..

Эосфор вздрогнул, заметив за спиной у девушки какую-то тень. Кто-то выскользнул из её комнаты – или из его, было сложно понять. Человек быстро скрылся, словно его тут и не было – можно было даже подумать, что Лукасу показалось. Но Харрис, заметив выражение его лица, оглянулась – и тоже дёрнулась, будто собиралась вскочить. Тень быстро пропала – Хлоя опустила голову, покачала ею, видимо приходя в себя. Потом закрыла дверь, глубоко вздохнула.

– Нам нужно работать, – вместо неё сказал Эосфор. Девушка кивнула, закусив губу. Он сам толкнул свою коляску, подъезжая обратно к ванне, где не так давно пережил такой ужас, что по доброй воле, честно говоря, не вернулся бы туда ещё месяца два. И Харрис наверняка это понимала, думала, что он не справится. Но у него только что получилось заставить заработать парализованные ноги ради неё – так что вытерпеть несколько минут водных процедур казалось не таким уж серьёзным подвигом.

Пусть Эосфор и слегка задрожал, когда вновь услышал шум набирающейся воды.

Но гораздо важнее было то, что сердце стучало так сильно, что иногда он ощущал покалывающую пульсацию крови там, где уже давно не чувствовал никаких прикосновений.

В… коленях, конечно же. Конечно же, только в коленях.

К концу дня Хлоя вымоталась окончательно. Наверное, это были самые тяжёлые съёмки – даром, что ни она, ни Лукас иррациональным желанием переодеваться при глазастых фотографах не горели, так им ещё и приходилось несколько раз менять место съёмок. Потому у девушки и побаливали руки – четыре раза ей пришлось сегодня возить своего подопечного на разные этажи. События дня взбудоражили их, им приходилось прятать свои чувства ото всех, даже от тех, кому Харрис доверяла – Джорджина два или три раза шёпотом спрашивала, что произошло, но Хлоя отказывалась говорить. Она понимала, что это могут услышать совсем не те люди – Эосфор наверняка теперь верил, что ноги у него отнялись сами по себе, но девушка знала правду. Нельзя было дать его семье узнать об этом – по крайней мере, не сейчас.

Может, если они узнают об этом слишком поздно и лишат его возможности ходить снова, Лукасу будет ещё больнее, но Харрис не хотела лишать его сейчас этой радости, которая помогала ему держаться.

Она и сама искренне старалась сохранять позитивный настрой, чтобы не расстроить его. Пусть ей было довольно сложно это сделать, но Эосфор был так счастлив, почти искрился радостью, и Хлоя не могла сдержать улыбку, наблюдая за ним. Она старательно скрывала свои тревоги и постоянное напряжение. Настолько, что физически от этого устала – даже больше, чем от постоянных перемещений тяжёлой коляски по этажам. Девушка думала, конечно, что отлично с этим справляется, что её прикрытию ничто не угрожает – но потом поняла вдруг, что понятия не имеет, куда пропала добрая половина людей, что их окружала. Ей стало не по себе, когда она осознала, что не заметила, когда ушёл Годфри – вот это было уже жутковато, потому что девушка старалась всегда держать его в поле зрения, чтобы он не успел лично их в чём-то заподозрить и, например, банально подойти сзади, чтобы удостовериться, что его сын вёл довольно осмысленные беседы для человека, который вроде как ни черта не помнил.

– Вы устали, – склонившись к её уху, шепнул Лукас, когда Харрис вздрогнула, словно проснувшись, и начала оглядываться в поисках своего пропавшего работодателя. Нашла взглядом только Ноа – тот быстро отвернулся, пряча глаза, и делая вид, что он очень занят беседой с молодой девушкой-фотографом. Хлоя уже собиралась отвести взгляд, когда вдруг зацепила взглядом знакомую милую футболку и притормозила. Естественно, само собой разумеется, этой девушкой, что так мило болтала с братом Лукаса, была её подруга, Эмма. Ничего нового.

– Да, наверное, – пробормотала Харрис, не отводя взгляда от своей подруги. Эмма искоса взглянула на неё, чуть качнула головой, будто отвечая Ноа. Хлоя подумала, что это было приветствие – но потом до неё дошло, что подруга указывала на кого-то. Харрис осторожно оглянулась и заметила ещё несколько знакомых лиц. Это были коллеги Эммы и Джека – похоже, расследования шло полным ходом.

Поговорить им в этот раз не удалось. Вернее, почти не удалось – перебираясь с этажа на этаж, Эмма всё-таки притёрлась к подруге в толпе. Вызваться помогать она не рискнула, справедливо рассудив, что будет странно, если помощь предложит хрупкая ассистентка фотографа, а не какой-нибудь широкоплечий красавчик, желающий подлизаться к доктору в этом доме, чтобы получить побольше информации о происходящем. Инсайдерскую информацию ценили на любом рынке, и Хлоя была ходячим сундуком с деньгами для каждого, кто хотел обогатиться на жёлтых статейках, которые могли бы стать сенсацией, имея под собой реальные основания.

На самом деле, Харрис даже рассматривала вариант выгодной продажи данных, собранных ею об Эосфоре и его семье – конечно же, больше о семье. Её подопечный не заслуживал больше никаких издевательств, а его храбрость поразила Хлою в очередной раз – подумав, что младшего брата послали убить его, с трудом выбравшись из воды, он не остался рыдать на полу, и не забился подальше, спрятавшись от семьи, заперев ванную и изнутри тоже. Нет, он бросился спасать её жизнь, плюнув на всё. Так что реальная выгода для Хлои была вовсе не в деньгах – если бы она и связалась с каким-нибудь журналистом, то лишь для того, чтобы выбраться из этого дома и вытащить отсюда Лукаса. Но никаких предложений не поступало, а проявлять инициативу самой было пока страшновато – если бы это кто-то заметил, путь в этот дом для неё навсегда был бы закрыт.

Может, и в любое другое место, кроме последнего пристанища, тоже.

Так что Харрис не стала подвергать себя и своего подопечного риску. С Эммой она перекинулась буквально парой слов, завуалированных настолько, что они сами с трудом друг друга поняли. Подруга была единственной, кому очень тихо и почти наедине Хлоя сообщила о том, что Эосфор сегодня для неё сделал. Эмма особой радости не продемонстрировала – это было довольно странно для человека, который от переполняющих душу эмоций мог обнять даже незнакомца. Впрочем, подруга вела себя правильно – она и так рисковала, шёпотом передавая Хлое свежие новости о расследовании.

В общем-то, всё указывало на одного из работников больницы, где Карен была главврачом и держала в плену Лукаса. Дело было складное, одно цеплялось за другое, но никто не мог найти орудие убийства – и Джек как мог стопорил своё начальство, указывая именно на эту деталь. Факт немаловажный, и Гонзалес был уверен – когда найдут орудие убийства, всё сложится совершенно иначе. Улики можно было истолковать двояко, мотив у несчастного санитара, или кем он там работал, был довольно хлипкий – было даже странно, что Годфри не постарался скрыть убийство жены получше. Но это можно было объяснить, собственно, местом работы бедолаги: если он работал с психически неуравновешенными людьми, то мог и сам в конце концов оказаться, мягко говоря, нездоров.

Как же всё это оказывалось раздражающе умно и логично, едва стоило начать серьёзно обдумывать происходящее с точки зрения Эосфоров…

В общем, день выдался насыщенным. Несмотря на усталость и странное исчезновение Годфри, Харрис втолкала Лукаса на второй этаж так быстро, как никогда ещё этого не делала – оставшиеся силы подпитывали энтузиазм и желание как можно скорее смыть с себя все прикосновения, а потом – лечь в постель и проспать так долго, как только это будет возможно. Эосфор тоже выглядел довольным – несмотря на изматывающую фотосессию и пережитый утром ужас. Вот эта маленькая победа всё перекрыла – его тело снова принадлежало ему и его чувствам. Он по несколько раз чесал одно и то же место на ноге, беспрестанно поправлял плед, стараясь коснуться теперь уже разных мест, чтобы проверить, где чувствительность возвращается быстрее. Когда Лукас обратил на это внимание, процесс словно остановился – порой ноги немели так, что ему было сложно улыбаться в камеру, потому что горло сжималось само по себе до темноты перед глазами. Но потом ему снова удавалось почувствовать случайное прикосновение к колену или бедру, и сердце опять билось быстрее.

Хотя бы потому, что он вдруг понял – ему может повезти. Он может встать на ноги, добиться вместе с Хлоей серьёзного прогресса – может, им удастся убедить отца, что ему нужно курортное лечение, или типа того. Может, всё будет проще – если достаточно долго притворяться, что он ему нужно инвалидное кресло, то стоит ему начать ходить – и они могут банально сбежать отсюда. Лукас опубликует всё, что собрал на свою семью, подарит этой девушке целый безопасный город – нет, может, даже, целый штат. Может, целую страну. Что, если тогда Харрис…

Эосфор пришёл в себя от лёгкого удара, который он почувствовал острее обычного. Это Хлоя вкатила коляску в его комнату – он всегда подпрыгивал на порожке, и сегодня это было почти непривычно. Лукас моргнул, увидев собственную кровать, и его вдруг почти что замутило. Он вновь думал о докторе в том ключе, в котором обещал себе никогда не думать. Да, ему было хорошо рядом с ней – и сейчас Эосфор ощущал её бережные прикосновения, пока она помогала ему перебраться в кровать. У него едва билось сердце. Ему стало страшно сегодня утром, но был ли это страх за неё? Что, если он думал о том, что останется здесь один – Харрис умрёт из-за него, а потом умрёт и он, и никто не придёт на помощь, никто даже не вспомнит о нём, никогда по нему не прольют ни одной слезы. Сам он достаточно оплакивал свою оборванную жизнь ещё в психлечебнице – ему было страшно думать о том, что никто никогда не пожалеет о том, что он исчезнет.

И вот эта девушка могла бы стать ему близка. Нет, они были близки, что бы там она ни говорила своим друзьям или его сестре. Они вместе работали, жили рядом, знали друг о друге достаточно, беспокоились о благополучии другого – это ли не была близость? Но это не то. Лукас продолжал думать о ней совершенно не так, как она думала о нём. Каждый вечер его посещали мысли о том, что он мог бы сейчас податься вперёд и поцеловать её – вот в этот момент, когда девушка осторожно погладила его по колену, растирая ногу, тоже. Умом он понимал, что скорее всего, она оттолкнёт его, или попытается объяснить, что с ним происходит – ему это было не нужно, он и сам прекрасно всё понимал.

Но всё-таки сейчас, после этой маленькой победы, Эосфор задумался снова. Что, если он перестанет быть её пациентом? Что, если ему взять – и стать обычным человеком? То есть, не пленником, не инвалидом. Кем-то не имеющим клеймо психически больного. Что, если он станет прежним собой – победит отца, спасёт себя, спасёт Хлою, вернётся домой на своих двоих, а не в коляске? Будет ли у него шанс остаться с ней, завоевать её, узнать заново, сделать так, чтобы все его мечты о завтраке в постель и о большом и светлом вдруг претворились в жизнь? То есть, конечно, ему нужно для начала стать ей полноправным другом, а потом уже…

– Я в душ, – сообщила ему на ухо Хлоя. Сняла с себя тёплую кофту с карманами, оставила на своём стуле, что стоял возле его кровати. Лукас снова моргнул, фокусируя на ней взгляд – похоже, он едва не уснул, следуя фантазиями за своими мечтами. Он пробормотал что-то невнятное, и опустил веки – чёрт, эта же фраза могла быть сказана при других условиях. Вот он у себя дома, это уже не первое их свидание, и Харрис остаётся с ним – наконец-то. Она устала, ей хочется освежиться – и эти же слова девушка произносит ему на ухо совсем иначе. Их ждёт другое будущее, даже этот вечер будет совсем другим. Не похожим на те, что были до этого – хотя бы потому, что они наконец-то разберутся со своими чувствами. Они получат своё развитие: Эосфор поймёт, что именно чувствовал к Хлое, а Хлоя, может быть, наконец посмотрит на него другими глазами, если ещё этого не сделала.

Дверь приоткрылась. Лукас уловил едва слышный звук и чуть повернул голову, чтобы посмотреть, кто пришёл – Харрис, конечно, в душе не задерживалась, но даже для неё это было слишком быстро. Эосфор оказался прав – по телу пробежала волна тепла, когда он понял, о чём только что подумал – он знал Хлою. Гораздо лучше, чем она могла думать. Это было приятно – посмотреть на вошедшего и убедиться в том, что он только что предсказал действия девушки.

Конечно, тут же кольнул его внутренний голос – это было несложно. Ему больше нечем было заняться, кроме как бесконечно ждать её, а ушла она около минуты назад. За это время чисто физически невозможно помыться – так что все его подростковые мечты о великой связи можно было обрубить одним простым фактом: он не знал сейчас ничего и никого другого, кроме Харрис.

На пороге комнаты стоял Рик. Лукас чуть приподнялся, пытаясь сесть – не то, чтобы он боялся младшего брата, просто за сегодняшний день к нему заглядывал уже второй человек, который довольно редко с ним общался. В первый раз это кончилось довольно плохо – Эосфор едва не утонул, пусть, может быть, Ноа и не хотел этого, ведь больше ничего странного в доме не произошло за весь день. Возможно, это был только его план, и отец даже не знал о том, что сегодня едва не лишился сына – может, и двух.

Рик молча толкнул дверь, открывая дверь шире, и Лукас выдохнул, когда увидел, что брат держит в руках небольшой поднос. Обычно вечерние вкусности им приносила Джорджина, если у неё получалось умыкнуть с кухни что-нибудь кроме молока или сока. Но сегодня на подносе были разные печенья, а ещё – неожиданно, – два кусочка торта.

– Ого, – вырвалось у Эосфора. Младший брат взглянул на него, и Лукас опустил взгляд, вспомнив о том, как должен разговаривать. – О… это… – он заставил себя почти виновато улыбнуться, – какой-то праздник? – тут же тепло сменилось холодом – вдруг он и правда забыл о каком-то важном дне? Что, если Эосфор и правда болен, и всё вокруг – всего лишь игра его фантазии, которая заставила поверить, что каждый член семьи может желать ему смерти?

Рик, протолкнувшись всё-таки в дверь, подошёл к кровати брата и опустил поднос на тумбочку. Тот немного выпирал, молоко было готово упасть – Лукас едва удержал себя от порыва подхватить что-нибудь, показать, что он не так уж беспомощен, как брат мог бы подумать.

– Осталось после съёмок, – пояснил Рик, подвигая тарелки с тортом, пачкая пальцы. Задумчиво облизав их, прибавил: – Отец отдал только после ужина. Моника фигуру бережёт, Аманда сладкое не любит, остальные там тоже чего-то нос воротят, – он пожал плечами. – Папа и сказал вам отнести. Будете? – Эосфор вздрогнул, когда брат крепко схватил его под руки и подтянул выше, помогая сесть. Хлоя такого провернуть не могла, но похоже, тренировки шли Рику на пользу – когда ему надоело следить за тем, как брат сминает постель в попытках подтянуть ноги и опереться спиной на подушку, парень просто взял и сделал это вместо него.

Дыхание на секунду перехватило – вот кого стоило посылать избавляться от нежелательных жителей дома, это точно. Впрочем, возможно, именно такое будущее Годфри и уготовил Рику – кто его знает? Отец так редко поощрял чьи-то увлечения, если не находил в них выгоды для себя самого. Наверное, это было всего один раз – он сделал исключение для «любимого» сына, позволив ему заниматься музыкой – обычно это было позволено только девочкам, которые должны были быть культурно развитыми, чтобы поддерживать беседы со своими мужьями. Им нужно было их чем-то ещё привлечь, зацепить – мальчикам, само собой разумеется, это было ни к чему – они и без того становились завидными женихами.

А Лукас получил возможность учиться тому, что ему нравилось. После этого исключений стало лишь больше – например, ночной клуб, что едва ли было полезным для Эосфора-старшего как для политика, и даже как для бизнесмена.

Но вряд ли Рика ждала такая свобода, которая была доступна когда-то его старшему брату. Вероятно, всем его миром сейчас были только соревнования и награды – и скорее всего, он был претендентом в ученики Аманды. Может быть, отец даже уже подыскивал, кто её заменит – а что, нужно думать наперёд.

Звук из груди у Лукаса вырвался довольно испуганный и жалкий. Он не успел удержать его, этой первой реакции, когда брат схватил его, желая помочь – Эосфор мало кому верил в этом доме, и честно говоря, его бы не удивило, если бы милый, добрый тугодум Рик пришёл свернуть ему шею. Кто знает, что за год успел сделать с ним их отец?

– Что тут происходит? – раздалось с порога. Лукас не сразу узнал голос Хлои – похоже, он у неё слегка сорвался в конце фразы. Она испугалась за него? Конечно, это ведь не у неё сегодня впервые за долгое время заработали ноги – единственным за день потрясением для Харрис было то, что один из младших детей мог попытаться убить её пациента. Она управилась быстрее обычного – видимо, и правда всего лишь освежилась, поспешила вернуться к нему, чтобы – опять же! – защитить от чего-нибудь плохого, что могло с ним случиться.

Он такой беспомощный, до сих пор, даже когда к ногам стала возвращаться чувствительность.

– Печеньки, – сообщил Рик, оборачиваясь к девушке. Хлоя остановилась, приподняла брови. Парень беззаботно улыбнулся, отпустил Лукаса, оставив его сидеть, и стянул с подноса одно печенье. Харрис секунду соображала, переводя взгляд с него на поднос и обратно. Потом с облегчением выдохнула, усмехнулась, убирая с лица влажные волосы.

– Точно. Спасибо, – кивнула она. Рик поднялся, уступая ей место возле кровати Лукаса. Эосфор, подумав, что это было бы странно, если бы он не начал есть, привычно перевернулся – вернее сказать, перекатился, – на бок и потянулся к подносу. Хлоя улыбнулась, когда он не рассчитал переворот и испачкал в креме нос – пока Лукас был занят тем, чтобы стереть его, они с Риком быстро обменялись взглядами. Парень кивнул в сторону её комнаты, а Харрис быстро взглянула на своего подопечного и чуть качнула головой. Очень зря многие в семье этого мальчика недооценивали – её намёк он понял сразу. Она не придёт, пока его брат не уснёт – что логично, поскольку странный шум в соседней комнате может его встревожить, а этого им было совсем не надо.

– Я тогда пойду, – он отступил назад. – Там, это… Ребекке помогу, – эта идея Харрис пришлась по душе. Малышка Ребекка, за неимением лучшего варианта, оставалась у неё в комнате, чтобы нарисовать плакат. То есть, Хлоя, конечно же, понимала, что огромный разрисованный лист ей потом будет особо некуда девать, но не позволить девочке участвовать в подготовке праздника она не могла. Конечно, было бы лучше, если бы Ребекка продемонстрировала свои навыки за роялем – но это невозможно было сделать в праздничной обстановке, не посвятив в её план сразу всю семью. А одобрить это могли далеко не все, раз уж любой праздник для них был только поводом заработать. Неважно, что: деньги или популярность.

Так что она со спокойной душой отправила Рика помогать младшей сестрёнке, а сама – устроилась рядом с Эосфором.

– Вкусно? – Харрис заметила, что немного крема всё-таки осталось у него на носу и добродушно усмехнулась. Лукас вопросительно смотрел на неё, не чувствуя над губой лишней влаги, и Хлоя скользнула пальцем по его лицу, стирая остатки шоколада. Эосфор скосил глаза, наблюдая за этим.

– Настолько, что рта не хватает, – подыграл он ей, демонстративно опускаясь низко над куском торта. Девушка рассмеялась – и Лукас тоже, ведь ему едва удалось не шлёпнуться лицом в торт по-настоящему. Резко подавшись назад, чтобы избежать катастрофы, он чуть запоздало дёрнул коленом. Замер, когда почувствовал это, смех затих, но улыбка не пропала. Харрис услышала его дыхание – обрывающееся, как будто он пытался задержать его, чтобы справиться с чувствами. Осмелившись, она пересела поближе и снова, как утром, дотронулась до его колена.

– Чувствуешь? – спросила девушка. Эосфор сглотнул, откинулся назад, в положение полусидя, опираясь спиной на высоко поднятую подушку. Сосредоточенно посмотрел на её руку, потом опустил веки, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Немного, – ответил он. Потом свёл брови у переносицы. – Не всегда.

Тогда Хлоя осторожно провела ладонью по его ноге. Мягко, но достаточно надавливая, чтобы он мог попытаться различить её пальцы, тепло её руки. Лукас чуть дрожал, делал шумные вздохи, отчаянно стараясь напрячь мышцы, сделать какое-нибудь движение, или почувствовать прикосновение. Харрис проскользила ладонью до самого бедра, спустилась вниз, к ступне, снова «прокатилась» наверх. Он вдруг вздрогнул под её рукой, попытался отстраниться – Хлоя не стала настаивать на дальнейших попытках дать ему больше ощущений, и сама отодвинулась. Эосфор притянул к себе одеяло, и девушка позволила ему это, когда заметила, как он прячет глаза.

Некоторое время она соображала, но потом до неё дошло – похоже, стараясь заставить его почувствовать больше, она слегка переусердствовала. То есть, чувствительность у него возвращалась ведь не только к ногам – и она, сидя с ним комнате наедине и допуская столь интимные прикосновения, могла и не ожидать другой реакции. Лукас, тем временем, смущать ещё больше её не хотел – то есть, разумеется, он помнил, как она ухаживала за ним, пока он не мог держать даже ложку, настолько у него всё болело после встречи с Амандой в подвале. Но то была необходимость – никто другой не мог помочь ему в тот момент. Да у него и не было особого выбора, на самом деле. Но сейчас он мог себя контролировать, мог за собой следить – и Эосфор выбрал вежливо отстраниться, оставив рассуждения Харрис о естественности физиологических процессов за кадром. Она его понимала – было бы странно ожидать другого от столь гордого человека.

Впрочем, произошедшее нисколько не мешало ей направить беседу в другое русло. Что Хлоя и сделала – увлеклась тортом, печеньями, шутливым ворчанием на Лукаса, который случайно крошил угощения на постель. Ещё раз тортом – уж слишком вкусным он оказался. И очень уж сладким. Настолько, что она даже не заметила, как расправилась со своим стаканом молока.

Харрис оглянулась в поисках графина с водой, который всегда стоял у Лукаса в комнате, чтобы ему не приходилось изнывать от жажды душными ночами в запертой комнате. Привстала, нашла-таки графин и стаканы на окне – но воды в них не было. Во рту разом стало ещё слаще, теперь уже раздражающе – организм всегда был вредной штукой, хотел получить то, чего у него не было, а если видел препятствие на пути к своей цели – хотел ещё больше.

– Вода кончилась, – угадав её мысли, сказал Эосфор. Хлоя вздохнула, безо всякого желания слизывая с губ крошки от печенья. Она уже собиралась встать, отправиться набирать воду, но Лукас коснулся её руки, привлекая к себе внимание. Харрис взглянула на него, и он кивнул на свою кружку с молоком – высокую, как стакан, с красиво выведенными буквами, которые складывались в его имя. Похоже, чей-то подарок, когда он ещё жил в этом доме. – Пейте, если хотите, – предложил Эосфор. Хлоя это предложение оценила – ей вовсе не хотелось бегать несколько раз туда-сюда, набирая воду сначала для себя, потом для него.

– Ты точно не хочешь? – переспросила она. Лукас качнул головой, подвигая к ней кружку. Харрис, честно говоря, других подтверждений и не надо было – она и в первый раз уточнила ради приличия. – Ладно, принесу тебе попозже, – пообещала девушка, беря в руки горячую кружку.

Эосфор мягко улыбнулся, опускаясь на подушке, сползая по ней ниже.

Они просидели так ещё минут десять. Хлоя не хотела портить ему вечер плохими мыслями, но ей было нужно провести с ним беседу о безопасности в этом доме. Ноа умудрился обмануть их обоих и едва не утопил своего брата. Может, у него самого был какой-то хитроумный план, а может быть, в этом был замешан и Годфри – но тогда, подумала Харрис, вряд ли бы он ездил со старшими детьми за нарядами для фотосессии. Скорее уж он съездил бы за двумя гробами, чем за сезонными костюмами для съёмок. Так что, судя по всему, это была неожиданная выходка мальчика, который преследовал определённую цель – вот только пока неизвестно, какую. Не зря он ей не понравился с самого первого дня.

– Будь аккуратнее со всеми, кто внезапно захотел помочь тебе, – подвела она итог, глядя в глаза притихшему Лукасу. – Я постараюсь выяснить, что устроил Ноа, но ничего не обещаю. Будет лучше, если мы на некоторое время… – слово внезапно выпало из памяти, Хлоя моргнула, пытаясь его вспомнить. Но у неё не получалось, и вдобавок ко всему – свет в комнате будто бы мигнул, став сначала тусклым, а потом – уж очень ярким. Эосфор, не дождавшись окончания фразы, подсказал ей:

– Отстранимся от семьи? – это было сказано шёпотом, иначе о своих настоящих планах они не говорили. Харрис, угадав последнее слово по губам своего подопечного, кивнула.

– Да. Это довольно сложно, и я понимаю… – свет снова мигнул, Хлоя чуть нахмурилась, оглядываясь. Но Лукас этого явно не заметил. – Я понимаю, – вытолкнула она на «поверхность» предложение, – что тебе хочется общения с ними. Но сейчас это не лучшая идея… Хм-м-м… – девушка вдруг почувствовала, что стул под ней закачался. Она часто заморгала, нащупала под собой опору, попыталась найти равновесие, почти как на велосипеде, но это было бесполезно. Харрис взглянула на своего пациента – тот был спокоен и задумчив. Что тогда происходит? Почему он не чувствует… что это вообще? Землетрясение? Отключение света, и переход на генераторы? Может, это пол слегка дрожит, но Эосфор своими мало чувствительными ногами не может ощутить этой вибрации?

Она на секунду опустила веки, стараясь сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. Но что-то явно было не так, что-то поднималось из глубин, заставляя её дрожать, пол под ней – искажаться, «плыть», а звуки делал приглушёнными.

Девушка поняла, что ей срочно нужно отправляться в свою комнату. Что-то происходило, и происходило только с ней одной. Что это могло быть? Внезапно лопнувшая внутри «струна», как если бы она вдруг взяла и расслабилась больше, чем должна была себе позволять? Страшная усталость? Неожиданно нахлынувший страх?

Может, всё вместе?

– Знаешь, я… – Хлоя сглотнула, стараясь хотя бы так привести себя в чувство, – я… пойду принесу воды, – ей было нужно уйти, но заставить себя встать она смогла не сразу: сидела ещё с полминуты молча, протянув бессильно опущенную руку в сторону графина. Наконец, стало ясно – что бы это ни было, само оно ни за что не пройдёт. Вероятно, ей нужно умыться, лечь спать, позволить себе, может быть, поплакать, или ещё каким-то образом выпустить чувства – слёзы были самым простым и физически доступным способом.

На службе она порой почти заставляла себя плакать – сесть в углу наедине с собой и выдавить из себя всё накопившееся. Поначалу было тяжело, Харрис чувствовала, будто её душа черствеет, хоть это и было не так – и всё же она наблюдала за ужасами войны и не могла заставить себя проронить даже пару слезинок. Но скоро это стало невыносимо, опасно для неё – и Хлоя решила спровоцировать контролируемый взрыв эмоций, пока не стало слишком поздно. И это на самом деле сработало – пусть рыдания были пятиминутными, пусть были похожи на истерику по расписанию: ей было от этого легче, слезами она будто пропитывала свою душу, напоминая себе, что всё ещё может чувствовать, что не огрубела и не стала равнодушной.

Может, ей стоило заняться этим прямо сейчас, пока не случилось чего-то совсем уж плохого?

В горле сдавило, как перед неконтролируемым срывом, и Харрис поняла – да, точно стоило.

– Извини, – пробормотала она, поднимаясь со стула. Лукас вопросительно взглянул на неё – шум в ушах на секунду утих, и Харрис вдруг осознала, что Эосфор на самом деле что-то ей говорил. И все его слова показались ей невнятным звуком, типа журчания воды, или стука крови в ушах.

– Доктор? – с трудом различила Хлоя. Качнула головой, и тут её повело в сторону – она ухватилась за инвалидную коляску, что стояла на тормозе, чтобы не упасть. Голова кружилась, Харрис шатало, у неё даже мелькнула мысль – может, это не из-за перенапряжения? Уж слишком странно было для внезапной перегрузки. Будь ей так плохо из-за эмоций, она бы, как Лукас, забилась бы где-нибудь в угол и порыдала бы от души. Это была не паническая атака, страх присутствовал, но он не высасывал душу, Хлое не казалось, что у неё сейчас остановится сердце – ей, скорее, казалось, что сейчас она упадёт и провалится в чёрную пустоту, откуда выберется очень нескоро, если вообще когда-нибудь выберется.

– Мне нужно… извини, – она шагнула вперёд, забыв о пустом графине, куда обещала налить воды, совсем не уверенная в том, что не рухнет на пол прямо сейчас. Но сил хватило на то, чтобы подойти к двери и опереться на неё. Несколько секунд она стояла так, думая, что окажется не в силах выйти из комнаты, в которой стало слишком душно. Не замечая, как Эосфор тревожно смотрит на неё, как с его лица пропала улыбка, Харрис всё-таки собралась с силами и открыла дверь. Не вышла, а почти вывалилась в коридор. Она изо всех сил старалась стоять ровно, потому что понимала: стоит ей оказаться в горизонтальном положении – и мир исчезнет. Поэтому цеплялась за стены – и не заметила, как надавила на выключатель в комнате Лукаса, когда скользнула руками по стенке.

Сделала шаг в коридоре. Ещё один, ещё – проползла по стеночке к своей комнате и толкнула дверь. Вошла. Здесь было открыто окно, она всегда оставляла его открытым – а сегодня, к тому же, прошёл дождь, так что Хлоя надеялась получить немного влажной прохлады перед сном. Но даже когда она создала сквозняк, оставив дверь приоткрытой, подувший ветерок не смог ей помочь. Она лишь отчётливее почувствовала, как у неё в горле колотится сердце.

– Доктор? – услышала Харрис тонкий голосок, словно отражением голоса Лукаса. Собралась с силами, проморгалась, посмотрела туда, откуда донёсся звук. Точно, за её столом сидела Ребекка – Рика не было, может быть, он куда-то отошёл. Наверняка был рядом – что будет, если он вернётся и застанет её в таком состоянии? Они оба потащат её к отцу? Вызовут «Скорую»? Этого допустить нельзя – и пусть Хлоя смутно помнила, почему именно, она до сих пор чётко осознавала, что не может просто так покинуть этот дом. Что бы с ней ни произошло, она должна справиться. Разобраться. Суметь преодолеть. Вот чёрт… ноги стали ватными, едва слушались. Неужели, язык тоже стал таким же непослушным и тяжёлым?

Может, Ребекка предложила брату пойти спать. Может, у мальчика завтра тренировки. Может, им повезёт.

– Привет, – в горле царапнуло, когда Харрис напряглась, чтобы издать какой-то звук. Она едва удержалась от того, чтобы не поморщиться – и от того, чтобы не упасть. – М-м… Уже довольно поздно, – Хлоя бы удивилась, что смогла придумать вообще хоть какой-то план, чтобы выпроводить девочку, но у неё еле хватало сил, чтобы просто говорить связно. – Давай закончим завтра, – на одной ноте, почти механически сказала она. – Всё… мы всё успеем сделать вместе.

– Вы устали? – предположила Ребекка, отстраняясь от стола, уже почти пугая сходством с братом. Харрис побоялась кивать – лишь осторожно опустила голову на грудь. Ей хотелось привалиться к стене, ухватиться рукой, а лучше – опереться всем телом, чтобы уж точно не упасть. Видимо, этого ответа девочке хватило – она соскочила со стула, быстро свернула плакат с подсохшей краской – видимо, пока намечала карандашами место для других рисунков, – сунула между столом и шкафом и поспешила к выходу. Обычно они обнимались, когда прощались – и в этот раз Ребекка тоже прижалась к ней, едва доставая ей до груди. Хлоя вяло скользнула рукой по её плечу, и чуть подтолкнула в сторону двери, радуясь тому, что в голове всё-таки немного прояснилось от свежего воздуха.

– Спокойной ночи, – имя девочки вылетело из головы, и Харрис будто со стороны услышала, как невнятно бормочет эти слова. Но Ребекка кивнула, эхом откликаясь на эти слова – у этого наверняка была причина. Отсутствие матери, например. Может, Хлоя проанализировала бы её поведение, если бы у неё были на то силы, но сейчас она точно не могла о чём-то долго думать.

Ей определённо было плохо.

И она не знала, почему.

Дверь за Ребеккой закрылась. Харрис шагнула вперёд, от стены, и у неё вновь закружилась голова. Она вспомнила, что собиралась пойти умыться, сделать что-то ещё, но всё будто плыло перед глазами, и сосредоточиться не удавалось ни на реальности, ни на мыслях.

Хлоя сделала ещё один шаг вперёд, даже забыв о том, что должна, по идее, выключить у себя свет. Она с освещением едва могла разглядеть свою кровать, а уж если оказаться в темноте… Вряд ли она до неё доберётся, пока её так штормит.

Мир выплыл на секунду из этих мутных миражей, и девушка сумела нащупать правой рукой шкаф. Такой ободряюще твёрдый и ровный угол, за который можно было держаться. Она даже посмотрела на него, чтобы удостовериться, что он и правда стоит рядом – и в ту секунду у неё разом в голове всё сложилось.

Шкаф был приоткрыт. Дверцу подпирала коробка, которую Харрис сегодня лично старательно спрятала там, среди вещей и одежды. Они с Ребеккой и Джорджиной договорились, что откроют его вместе, и то – уже почти перед самым днём рождения Лукаса. И вот – кто-то копался в её вещах. Кто-то нашёл и открыл коробку – скотч был сорван с самого края и прилепился к дверце шкафа.

Вместо жара Хлою обдало холодом страха. Ноа. Похоже, он заметил, что она с его сёстрами что-то задумала. Он, должно быть, видел, как Рик привёз ей подозрительную коробку. Он пришёл сразу после брата, и очень умело направил её к отцу, а сам – избавился от Лукаса, заперев того в ванной. Может, парень и не хотел его убивать – а может, это было бы для него приятным бонусом.

Но ведь он с ней не заговорил об этом? Сейчас память девушку подводила, будто превратилась в вату, от которой кто-то отрывал большие куски, но кажется, он беседовал только с Эммой. Отворачивался, становился как можно дальше от них, скрывался даже во время ужина. Значит, он нашёл коробку и ничего не понял? Или догадался, зачем ей всё это нужно?..

Харрис сделала новый шумный вдох. И очень зря – от нового прилива кислорода её зашатало ещё сильнее. Боже, а что, если он подумал о худшем? Если у него больше информации о них, чем она думает? Если он знает не только о невинном тайном празднике, но и о том, чего она хочет добиться на самом деле?

Ещё вдох, ещё один шанс споткнуться о собственную ногу.

Ногу.

Хлою словно озарило – этот мутный Ноа, все эти страхи, всё отступило на второй план. Она вдруг осознала, что произошло: неважно, сколько о ней знал этот парень. Он видел главное – как его брат шевельнул парализованными ногами. Дверь в коридор тогда была открыта, а раз он копался в их комнатах, значит, той странной тенью, что скользнула по коридору, был именно Ноа.

Он сказал об этом отцу? Аманде? Может, как настоящий манипулятор, подсказал кому-то посмотреть камеры в коридоре? Нет, вряд ли, ему бы точно досталось за то, что он натворил.

Харрис медленно опустилась на колени, не в силах сделать ещё несколько шагов до кровати. Почти в таком же состоянии был Лукас в их первый вечер в этом доме. Он жаловался на горький сок, а на следующее утро оказался парализован ниже пояса – и они знали, почему так было, но вот… Хлоя никогда не думала о том, отчего Эосфор не почувствовал укола, который сделал ему Рэй. Почему-то она считала, что он ослабел от потрясения. Но этот сок…

Даже в этом затуманенном состоянии Харрис сложила два и два. Рика послали принести им сладости не просто так – похоже, тот, кто сделал это, собирался вновь сделать Лукасу укол. Но… да, его штормило, но не настолько, чтобы он не мог шевелиться. Они разговаривали ночью, и проснулся он довольно бодрым, что…

Из груди у Хлои вырвался едва слышный стон, когда по голове ей снова нанесли невидимый удар. Звук дёрнул болью пересохшее горло. Девушка опустила веки. Точно – молоко. В тот раз – сок, а в этот – молоко. Лукас был крупнее неё, ему требовалась бо́льшая доза препарата, и… что, если оба стакана были отравлены? И они не почувствовали горечь из-за сладкого торта?

Харрис дёрнулась, подумав о своём пациенте. Распахнула глаза, когда страх за него стиснул грудь ледяными тисками. Может быть, их раскрыли, и они оба должны были сегодня окончить свой путь в этом доме? Может, это было что-то другое, это был какой-то яд, или они сейчас оба окажутся в том страшном подвале, где их будут пытать, пока они не расскажут всё, что задумали, или…

Последним, что девушка запомнила, было то, как она отчаянно вцепилась в угол шкафа, пытаясь вползти наверх, встать на ноги, и когда у неё это почти получилось – новая тёмная волна захлестнула её сознание и она вновь рухнула вниз.

Лукас вздрогнул, услышав странный звук в соседней комнате. Ему вообще всё это казалось странным: доктор внезапно ушла, выключив свет, забыв о пустом графине для воды, забыв свою кофту, забыв даже то, о чём только что говорила сама. Она не услышала его, когда он несколько раз спросил у неё, что происходит. Это было ненормально – такая внимательная, всегда бодрая Хлоя, вдруг сбежала от него, пошатываясь, хватаясь за всё вокруг, лишь что не упасть. Он слышал, как она прошла по коридору – уж очень медленно, чем-то шурша, будто девушка прислонилась к стенке и передвигалась только по ней. Слышал, как она открыла дверь, как с кем-то заговорила – потом раздались быстрые лёгкие шаги, и Эосфор понял, что это была, скорее всего, Ребекка. Что младшая сестрёнка делала у доктора в комнате в такое время? Это было как-то связано с состоянием Харрис?

Несколько минут тишины прервались глухим звуком. Лукас почувствовал, как сердце пропустило удар, когда до него дошло, что, вернее, кто мог упасть в соседней комнате с таким звуком. Упади Хлоя в кровать – та бы, может быть, едва скрипнула. Но она упала на пол, и… судя по всему – не вставала.

Эосфор ждал. Секунду, две, десять. Никакого движения. Ему бы подумалось, что он оглох – но в доме всё ещё были слышны голоса, шорохи, где-то даже тихо звучала музыка. На других этажах жизнь била ключом, пусть постепенно дом и погружался в сон. Но из комнаты доктора не доносилось ни звука – лишь звенящая тишина. Лукас едва дышал, чтобы услышать как можно больше – и это не помогало. Он чувствовал, как холод вновь охватывает всё его тело. Так же, как утром.

Это был страх. Настоящий. И сейчас было не до мучительных размышлений о том, чего он на самом деле боится: переживает ли за девушку, или за себя. Сейчас все его мысли были только о Харрис – и Лукас уже собирался сесть, переползти к коляске, сесть в неё и выехать проверить, что произошло, когда он вдруг услышал чьи-то шаги.

Эосфор замер. У него в комнате было темно, но в комнате у Хлои горел свет – по крайней мере, он не слышал щелчка выключателя. Если это кто-то из его семьи, они могут подумать, что Харрис ненадолго отлучилась, и вряд ли доложат о незапертой двери отцу – подумаешь, он уснул? Доктор придёт и закроет его, мало ли, какие у неё могли появиться дела? Может, кто-то позвонил?

Но было жутко от того, что неизвестные гости могут первым делом заглянуть к ней – и найти на полу, беспомощную и беззащитную. А может, это они её и отравили? Сегодняшнюю выходку Ноа они с девушкой могли воспринять слишком несерьёзно, кто его знает, что на самом деле задумал его брат – что, если он и правда собирался убить их обоих?

Шаги затихли у самой двери. Лукас быстро обнял подушку и закрыл глаза, притворяясь спящим. Ему казалось, люди за дверью могут услышать его громкое дыхание и стук сердца. Хлоя на второй день после первого неудачного интервью научила его дыхательным упражнениям – и Эосфор не придумал ничего лучше, кроме как начать их выполнять, чтобы никто не мог заподозрить, что он не спит.

Кто-то тронул ручку двери. Лукас вдруг осознал, что до сих пор был напряжён, вслушиваясь в тишину за стенкой – он едва сдержал стон, когда почти насильно заставил себя расслабиться, сделать позу максимально естественной. Сбилось дыхание, но пришлось взять себя в руки и, образно говоря, схватить самого себя за горло. Иначе он бы потерял контроль, иначе он бы подвёл Хлою – сейчас всё было слишком тихо, но девушка просила всегда быть настороже.

И он будет.

Снова раздались шаги. Кто-то оказался совсем рядом, коснулся его плеча – Лукас сонно вздохнул, и человек рядом хмыкнул. Эосфора словно облили ледяной водой – по одному звуку он узнал свою старшую сестру, которая совершенно точно просто так никогда бы к нему не зашла. Неужели, в этот раз всё будет хуже? Что его ждёт?

– Иди сюда, – тихо позвала сестра. Эосфор подавил желание сглотнуть, когда понял, что не ошибся, когда подумал, что это была Аманда. Ещё шаги – и рядом оказался второй человек. Его спины кто-то осторожно коснулся, потянул наверх одежду. Он едва сдержал дрожь от чужого прикосновения. Но пришлось терпеть.

– Он спит? – раздалось уж очень тихо – так, что Лукас даже не смог понять, кто пришёл вместе с Амандой. Похоже, кто-то из братьев – но шёпот был едва различимым, узнать по голосу было невозможно.

– Спит. Я выйду, проверю коридор, задержу докторшу, если что. А ты делай, что сказали, – даже когда Аманда говорила так тихо, в её голосе звучала сталь. Лукас вздохнул глубже обычного, когда сестра отступила назад, уступая место своему напарнику. Тихий звук – она прикрыла за собой дверь, чтобы, видимо, Хлоя ничего не заподозрила.

Брат где-то над ухом тоже глубоко вздохнул. Затих на секунду, видимо, боясь, что разбудил его своим вздохом. Потом наклонился над ним, скользнул пальцами по спине, снова задрал одежду. Эосфор задержал дыхание, но потом буквально заставил себя снова задышать – в этом доме могли быть сломленные люди, но откровенных идиотов, неспособных понять, что человек возле них не спит, вроде бы, не было.

Самое пугающее – он не знал, чего ждёт. Чувствовал прикосновения брата, который пытался что-то сделать, понимал, что вот-вот произойдёт что-то страшное, но что именно – неизвестно. Неизвестность – худшее, что может быть. То есть, если ты знаешь, например, что сейчас тебе выстрелят в затылок – ты можешь хотя бы яростно цепляться за последние секунды жизни и глотать воздух в отчаянном порыве надышаться перед самым концом. Но что задумали сделать с ним? Стоит ли ему вырываться, есть ли смысл раскрыть то, что он не спит – поменяет ли это хоть что-то в планах его семьи? Вряд ли.

Лукас вздрогнул, ощутив укол ниже спины. Иглу не вынимали, она двинулась дальше, чем при введении какого-нибудь успокоительного, например, или снотворного. Открывать глаза Эосфор не рискнул, двигаться теперь тоже было страшно – мало ли, что с ним собирались сделать. Вряд ли ему кололи какой-то яд, отравить было можно и так, просто подмешав что-нибудь в пищу, или, как когда-то сказала Харрис, подменив что-нибудь у них в аптечке, или…

Лукасу показалось, он совершенно прекратил дышать, когда до него дошло, что происходит. У него снова отнимали возможность начать ходить. Он столько раз слышал об этом от отца, когда тот собирался завести очередного ребёнка, и не подумал, что с ним самим могут сделать то же самое, что делали с каждой очередной женщиной, что имела глупость связаться с его семьёй. Это было обезболивающее, очень сильное, которое использовали при родах – не то, чтобы Эосфор хотел присутствовать во время такого события, но пару раз рожениц не успевали довезти до больницы, и врачи принимали роды прямо в стенах этого дома.

Опять же – не то, чтобы Годфри специально оборудовал для этого целое помещение…

Лукас стиснул зубы, когда брат отстранился от него. Он попытался найти в памяти тот момент, когда ему сделали первый укол – теперь было очевидно, что ноги отнялись у него не сами по себе. Может, кстати, и в детстве этого не происходило – испугавшись за состояние сына, Годфри мог попытаться так его обезопасить. Эосфор пытался отвлечься, пока ему поправляли одежду и укрывали одеялом – кто и когда мог это сделать?

Так… очевидно, что до спальни он дошёл ещё сам. Хлоя не могла так с ним поступить – или могла? Почему она ничего не сказала ему после того, как отвезла его кровь на анализ? Может, ей хотелось просто удостовериться, что его не подсадили на наркотики в больнице, или она пыталась уточнить, что именно ей приказали вколоть ему? Рэй был с ними тогда – но разве он мог пойти на это? Что случилось с ним за этот год? Почему тогда Лукас не почувствовал укола? Может, кто-нибудь вошёл ночью?..

Эосфор судорожно вздохнул, когда понял, что пытается оправдать младшего брата в собственных глазах. Впрочем, кого бы отец ни послал сделать это с ним… Неважно. Главное, что он действительно не ощутил укола – и сейчас он вспомнил, почему.

Ему было плохо. Вот поэтому с ними наверх пошёл тогда Рэй – его штормило от усталости, он едва мог передвигать ноги. Но, похоже, дело тогда было не в усталости – очевидно, Эосфор съел или выпил что-то со снотворным и обезболивающим.

Горький сок…

И тогда доза была небольшой, чтобы у ослабевшего в больнице Лукаса просто не остановилось сердце, но вот сейчас… Сейчас всё было иначе. Они подсыпали ему что-то – скорее всего, в молоко, ведь Эосфор к нему даже не притронулся, а сладостей съел достаточно. И всё досталось Харрис – маленькой и хрупкой, по сравнению с ним, девушке.

Боже, она вообще останется после этого жива?.. Насколько быстро они хотели его усыпить? Если потратились на дорогой препарат – может, пока не планировали убивать?

Дверь тихо прикрыли. Лукас приподнял веки, вглядываясь в темноту перед собой. Он выждал минуту, прежде чем осмелился сунуть руку под одеяло и проверить свои ноги. Ничего – Эосфор наткнулся на собственное тело ладонью так, будто это был инородный предмет. Он откинул одеяло, подтянулся, сел, снова скользнул руками по бедрам, коленям – ниже не получилось. Никаких ощущений, будто ноги были мертвы. В груди что-то сжалось – и Лукас понял, что пыталась сделать Хлоя. Она хотела защитить его от этой боли, от знания, которое могло его сломать. Гораздо проще было верить в то, что ноги отнялись из-за огромного стресса, страха перед семьёй – пусть это и звучало довольно глупо. А сейчас он знал, что останется прикованным к коляске до тех пор, пока его жизнь либо чудесным образом не изменится, либо не окончится.

Доктор. Точно.

Эосфор тряхнул головой, почти физически вышвыривая оттуда все мысли о себе и о своей боли. Сейчас он был нужен Харрис – скорее всего, его планировали усыпить точно так же, как и до этого, так что снотворное и обезболивающее, или что там было намешано, предназначались ему. Конечно, это успокаивало: вряд ли доза была убойной, ведь иначе не было бы смысла колоть ему что-то ещё – значит, Хлое очень плохо, но она жива. Может быть, спит. Может, потеряла сознание.

У Лукаса даже не возникло вполне логичного вопроса – что ему делать. Он собрался с силами и развернулся в кровати так, чтобы суметь дотянуться до своей коляски. Добираться до Харрис без неё было бы проблематично – вряд ли он смог бы дойти самостоятельно даже если бы ему ничего сейчас не ввели. Эосфор знал, что двигаться после такого укола обычно нельзя, но у него в спине не торчал катетер, он проверил – значит, вкололи ему что-то другое. Может быть, более сильное и действенное. Впрочем, всё равно – даже если ноги отнимутся навсегда. Кто сказал, что ему удастся отсюда выбраться? А зачем ему ноги, если он останется здесь? Никто не позволит Лукасу начать ходить – это было сегодня доказано. Едва действие препарата ослабло, и последовал новый укол. Вряд ли он вообще когда-нибудь сможет ощутить под ногами землю.

Думать об этом было некогда, и Эосфор снова себя одёрнул. Кое-как дотянулся до коляски, снял её с тормоза, медленно покатил к себе – переборщить с толчком было проще простого, так что пришлось подтягивать кресло аккуратно, чтобы оно не столкнулось с тумбочкой, где всё ещё оставался поднос и стаканы.

Стаканы…

Поставив коляску так, как было нужно, Лукас сделал секундную передышку – и дотянулся до своей кружки, из которой сегодня пила Хлоя. Поднёс к лицу, принюхался – кажется, что-то знакомое пробивалось через молочный запах. Во рту разом стало горько, и Эосфор убрал от себя кружку – ему не нужно было больше доказательств того, что Харрис отравили тем же, чем его вывели из строя в первый вечер дома.

Перебраться в коляску в полной темноте оказалось, неожиданно, не так уж и сложно. Лукас мог бы сделать это с закрытыми глазами – и вот сейчас этот навык особенно пригодился. Хоть что-то хорошее в этой ситуации.

Небольшая проблема возникла с креслом Хлои. Отодвинуть его совсем тихо не получалось, плюс к тому – Эосфор путался в кофте девушки, которую та оставила у него ещё тогда, когда шла в душ. Лукас с трудом сумел стянуть её, собирался взять с собой в комнату доктора – и вдруг услышал тихий звон. Что-то выпало из кармана – уцепившись за подлокотник кресла, Эосфор рискнул наклониться и пошарить рукой по полу. Не зря – он немедленно идентифицировал маленький предмет, когда нащупал его. Это была небольшая связка ключей – уж очень лёгкая для того, чтобы быть её личной. Неужели, Годфри дал Харрис ещё какие-то ключи от комнат в этом доме? Или это Лукас, некогда – хозяин клуба, не мог представить себе связку из всего лишь четырёх ключей?

В голове у него сразу созрел план. Если брат с сестрой вернутся, им наверняка покажется подозрительным то, что его не заперли на ночь. Возможно, они начнут после этого искать их с Хлоей – и найдут, и тогда поймут гораздо больше, чем Эосфор мог допустить. А если ему самому закрыть эту комнату – и шмыгнуть к девушке, которой явно требовалась его помощь? Ей ведь могло быть совсем плохо – как он сможет бросить её одну и уехать спать к себе, даже зная о том, что в любой момент его могут увидеть у неё?

Решение было принято моментально. Лукас забрал на всякий случай аптечку, одно полотенце, пустой чистый стакан и свой пустой графин – он не представлял, как плохо Хлое, и что ему делать, но был намерен сделать всё, что сможет, чтобы ей помочь. Воду набрать будет можно в ванной, до выключателя Эосфор дотянется какой-нибудь книгой, и при свете телефона Харрис сможет разобраться, что из имеющегося в аптечке может пригодиться. Сердце у него колотилось, как бешеное, но Лукас заставлял себя размышлять холодно – кататься по коридору ночью ему нельзя, и, если его заметят, лучше он Хлое точно не сделает. Нужно было действовать быстро, с минимальными затратами времени – и заодно, перемещений.

Подъехав к двери, Эосфор оглянулся и ещё раз окинул тёмную комнату взглядом. Глаза у него уже привыкли к темноте, и он осмотрелся, прикидывая, что ещё ему могло бы помочь. Больше особых вариантов не было – и Лукас осторожно приоткрыл дверь. Едва дотронулся до колёс кресла, толкая вперёд. Проверил, нет ли кого в коридоре. Разумеется, там были камеры – но ему было, честно говоря, не до этого. Если отцу настолько нечего делать, что он круглыми сутками следит за их крылом, пусть сейчас прибежит Аманда и схватит его. Пусть Макс открутит ему голову за то, что он покинул комнату. Может быть, ему удастся обмануть их, заставив поверить, что Харрис ни о чём не знает, и они помогут ей… И плевать, если её спасение будет стоить ему ещё одного посещения подвала.

Может, даже последнего.

Но ничего не произошло, когда он выехал в коридор. Было тихо, пусто, гром с неба не грянул, никто не выбежал его остановить. Эосфор более решительно толкнул коляску и ловко развернулся, не коснувшись стены напротив. Быстро сунул ключ в замочную скважину, закрыл свою дверь – два оборота, он каждую ночь слышал, как Хлоя делала это.

Ещё толчок – и он аккуратно затормозил у комнаты девушки. Прислушался. Тихо. Чуть толкнул дверь, заглянул – прищурился от яркого света, который бил в глаза после темноты в комнате Лукаса и полумрака в коридоре. Эосфор скользнул взглядом по помещению, но не услышал голоса, который остановил бы его вопросом – так что он снова крутанул колёса, въехал в комнату, и…

С трудом подавил в груди возглас, когда увидел Харрис, лежащую на полу.

Вот сейчас, оставшись наедине с проблемой, Эосфор почти растерялся. Вновь онемевшие ноги тяготили его холодным грузом, хоть он и не чувствовал, на самом деле, холода – ничего не чувствовал, – это было что-то на уровне психики, наверное. Девушка была неподвижна, а он – едва ли полезен с этими обездвиженными ногами.

Лукас заставил себя сглотнуть. Ему повезло – отец не пожалел на коляску денег, и она не скрипела, а значит, он мог попытаться сделать что угодно, чтобы помочь Хлое. Он может, например, для начала подъехать к ней поближе, чтобы наклониться и проверить пульс. О, и сгрузить куда-нибудь все те вещи, что нахватал у себя в комнате, не зная, что может пригодиться.

Так Эосфор и поступил. Избавившись от лишнего груза, он подъехал к Хлое – очень аккуратно, тормозя руками колёса, чтобы случайно не задеть её одежду или волосы – не хотелось даже думать о том, что было бы, если б они намотались на движущиеся части.

Девушка лежала на боку, и ему пришлось наклониться, перевернуть её – вес потянул его вниз, но Лукас уже знал приёмы, которые не позволили бы ему вывалиться так просто. Он изогнулся, оставляя спину поглубже в кресле, а плечи опуская вниз. Это работало – ему удалось дотянуться до Харрис, спокойно повернуть её на бок. Он бережно убрал волосы с её лица, дотронулся до шеи – хоть и видел, что девушка дышит, это действие его успокаивало, давало чувство собственной полезности. Пульс у неё был, разумеется.

На секунду он беспомощно опустил веки, пытаясь понять, что делать дальше. В психбольнице Лукас однажды пытался наглотаться таблеток – и ничего приятного после этого не было. Ему насильно промыли желудок – он едва ли успел проглотить всё, что набрал. Отрава почти не успела на него подействовать – но на Хлою действовала. И хуже всего, что он не знал, насколько всё плохо.

Харрис едва слышно застонала. Неосознанно мотнула головой, явно в себя не пришла – Эосфор замер, когда она пошевелилась у него на руках. Неловкое движение могло бы нарушить баланс – но не нарушило, обошлось. В ту же минуту у него появилась ещё одна логичная мысль – очевидно, девушку нельзя было бросать на полу. Её нужно было уложить в постель – и кровать стояла совсем рядом, всем своим видом намекая Лукасу на то, что ему пора бы начать что-то делать.

Эосфор осторожно отпустил Хлою. Уложил на пол поудобнее, ухватился за подлокотники кресла, подтянулся, делая вталкивающее движение, желая удостовериться, что он сидит в кресле плотно, надёжно, что не свалится на девушку, беспомощный. Потом снова наклонился, подхватил Харрис под лопатки, потом под руки – и потянул на себя. Коляска всё-таки жалобно скрипнула, когда он сделал первый рывок – Лукас выдохнул, поморгал, собирался сделать ещё один…

И вдруг осознал, что тихий скрип донёсся не от коляски.

– Что случилось? – услышал он. Дёрнулся, почувствовал, как Хлоя выскальзывает из его рук – и не отпустил, крепче прижав к себе девушку, собираясь закрывать её собой до последнего вздоха.

Сознание, затуманенное страхом даже больше, чем он представлял, чуть запоздало подкинуло подсказку: это был голос Джорджины. Эосфор поднял голову, посмотрел на сестру – убедился, что она была одна.

Девочка шагнула вперёд. Разглядела, что происходит, и невольно отшатнулась, прикрыв рот рукой. Лукас вдруг осознал – вряд ли его статус психа утешил сестру, когда она увидела бессознательную Харрис у него в руках. Нужно было исправлять ситуацию, срочно, пока она не позвала кого-нибудь, кто мог бы вздёрнуть его за шею без суда и следствия.

– Ей стало плохо, – времени и желания делать голос тихим, запинающимся, дрожащим у него не было. Впрочем, говорить громко Эосфор и не пытался, а запинался и дрожал сам по себе – страх и боль не давали ему ни секунды передышки. – Я услышал из комнаты, как она упала, – он собрался с силами и ещё раз качнулся назад, подтягивая девушку. Теперь она почти сидела, но поднять её, взвалить на себя полностью Лукас пока не мог. – Я хочу помочь… – некстати вспомнилось, как он обманул доверчивого санитара, вот точно так же прикрываясь чувствами к Хлое и дрожа.

Где-то он сейчас…

– Хорошо, – сестра кивнула, закрывая за собой дверь и чуть поднимая руки. Жест психолога-миротворца, Эосфора он, по правде говоря, уже должен был бы раздражать – но он видел его, если подумать, только у тех, кто хотел ему помочь. У Харрис сегодня утром – когда она подумала, что он пытается покончить с собой. У того же санитара, что увидел его с бритвой в руках. У младшей сестрёнки, которая до сих пор не закричала на весь этаж и в чьих глазах он видел искреннее беспокойство за Хлою.

– Я ничего ей не сделал, – голос сорвался. Лукас этого не ожидал, но страх вдруг снова напомнил о себе – его безумием могли объяснить любое несчастье, что случилось бы с Харрис. А потом он бы и правда сошёл с ума в попытках вспомнить, причинял ли ей когда-нибудь вред, или это всё было выдумкой семьи.

– Я верю, – Джо опустила руки, делая шаг вперёд. Эосфор сглотнул, крепче обнимая Хлою. Сестра подошла ещё ближе, быстро оглядела девушку, потом отступила на шаг и взглянула на кровать. Задумалась – а Лукасу думать было некогда, держать Харрис было довольно тяжело. – Надо уложить её, – полувопросительно сказала Джорджина. Он кивнул, собираясь с силами и втягивая Хлою к себе на коляску. Этого всё равно было недостаточно, ноги девушки неудобно свисали – стоило ему снять коляску с тормоза, чтобы проехать с полметра, подобраться в упор к кровати, и он может ей навредить. Джо это поняла – и, быстро стянув с постели одеяло, помогла ему, осторожно приподнимая ноги девушки. Таким неловким, странным паровозиком они медленно подъехали к кровати Харрис. Джорджина отпустила Хлою, развернула коляску – Лукас прижимал девушку к себе, как мог. Логичнее было бы взять её, как ребёнка, но тогда он бы не сумел нормально переложить её в постель.

Джо сделала так, чтобы он сравнялся с подушкой. Укладывать Харрис было не легче, чем поднимать – но, по крайней мере, риска вывалиться из коляски прямо на неё больше не было – он упал бы на пол. Вместе они справились довольно быстро – Лукас с облегчением выдохнул, когда девушка оказалась на кровати. Младшая сестра укрыла Хлою одеялом, чуть откинув верх – Харрис дрожала, лицо у неё было влажным, и непонятно, от мокрых ли волос, разметавшихся до этого по полу, или от пота.

– Спасибо, – прошептал Эосфор, сжимая руку Джорджины, которая склонилась над ним, видимо, желая проверить, в порядке ли он. Девочка погладила его по плечу, коснулась ручки коляски позади – но Лукас положил руку на тормоз, демонстрируя, что никуда отсюда не собирается.

– Тебе нужно в постель, – тихо сказала она. Эосфор качнул головой. – Я посижу с ней, а если кто-то узнает, что тебя не было в комнате, проблемы будут не только у тебя, – выдала Джо довольно разумный аргумент. Лукас даже, честно говоря, почти поддался – но Харрис в этот момент вновь пошевелилась, поднимая голову, почти выгибаясь на подушке. Ей было плохо. Он не мог уйти спокойно спать, чтобы всю ночь прислушиваться к звукам в этой комнате, к её стонам и болезненным вздохам.

– Я её не оставлю, – сказал он. Джорджина вздохнула. – Но, если ты хочешь помочь… – Эосфор медленно поднял взгляд на сестру, что стояла за его левым плечом. Довольно редкое действие для него – посмотреть так спокойно и прямо в глаза кому-то, кроме Хлои. Джо, приподняв краешек губ, кивнула. Лукас же, сжав её руку в качестве безмолвной благодарности, взглядом указал на пустой графин, что остался на прикроватном столике. Сестра поняла его без слов – молча взяла и тихо вышла.

И он не сомневался, что она вернётся.

Джорджина и правда вернулась – как раз тогда, когда Эосфор пытался привести Хлою в чувство при помощи нашатырного спирта, что нашёл в аптечке, которую привёз из своей комнаты. Харрис открыла глаза – но вяло, судя по всему, она едва ли осознавала, что происходит. Джо хотела помочь брату напоить девушку, но Лукас справился и сам – когда она подала ему стакан воды, он осторожно поддержал голову Хлои и поднёс к её губам холодную жидкость. Харрис мотнула головой, проливая на себя. Эосфор остался терпелив – мягко, но настойчиво придержал её снова, снова поднёс стакан. Теперь уже Хлоя начала пить – опустив веки, вряд ли понимая, что всё происходящее – не тяжёлый больной сон, а реальность.

– Утром принесу вам поесть, – не задавая больше никаких вопросов, сказала Джорджина. Брат ей не ответил, но она была уверена, что он её услышал. Отступив назад, девочка заметила край плаката Ребекки, что выглядывал из-за стола Хлои. Она быстро толкнула его поглубже, чтобы Лукас ничего не заметил – но, похоже, он и так ничего не замечал, кроме этой девушки. Он даже не спросил, почему она вообще зашла сюда – но это было и на руку, потому что обманывать его сейчас, пока он так уязвим, Джорджине совсем не хотелось.

Так что прежде, чем последовал какой-либо вопрос, который мог повлечь за собой её рассказ о том, как её смутило раннее появление Ребекки в их комнате, она добавила: – Сейчас наберу ещё воды. Не геройствуй тут, – Джо хлопнула брата по плечу и снова вышла из комнаты. Лукас услышал – она подёргала ручку двери в его комнате, пока направлялась в ванную. И хмыкнула – похоже, оценила его продуманный план. И в самом деле, было неплохо сработано – если только сестра не подведёт его, рассказав об этом ночном происшествии тому, кому не следовало бы никогда ничего об этом говорить.

Эосфор остался наедине с Хлоей. Девушка была тиха и неподвижна – снова, но Лукас уже знал, что это было обманчиво. Эосфор не стал отвлекаться на Джорджину, которая вошла и где-то оставила для них ещё воду, после чего выключила свет, не стал отрывать взгляда от Харрис ни на секунду – сила привычки уже тянула его в сон, но он сопротивлялся, как мог. Он был нужен Хлое – ей могло стать совсем плохо, и тогда единственным вариантом было бы с криками вырываться в коридор, прося помощи, чего ему совсем не хотелось. Но Лукас был готов так рискнуть, лишь бы девушка осталась жива и здорова.

Хотя при одной этой мысли по коже пробежали ледяные мурашки. Эосфор уже устал от страха – он был противным, особенно мерзким в жарком Лос-Анджелесе. И ещё хуже становилось от жутких воспоминаний – например, как холодно становилось при потере крови. Или как глотки воздуха раздирали горло, только что передавленное петлёй – ледяные иглы врезались в него изнутри, пронзали шею, тело…

Лукас сглотнул, вспомнив этот момент. Это была худшая его идея, наверное, за всю жизнь – попытаться повеситься. Самый страшный конец, самый болезненный и мучительный изо всех возможных вариантов. То есть, он, конечно, не успел толком понять, что происходит при отравлении, потому что ему сразу же сделали промывание и сунули под капельницы. Но всё равно удушье было худшим из всего, что Эосфору довелось пережить – цепляться за верёвку, не имея возможности ничего изменить, хрипеть, понимая, что иных звуков он издать не может. И самое страшное – понимать, что жизнь, от которой он отказался, на самом деле, ненамного лучше. Если он должен был попасть в Ад, демонам точно нужно было постараться, чтобы чем-то удивить своего нового клиента.

Харрис едва заметно пошевелилась, сталкивая с себя одеяло. И только сейчас Лукас заметил у неё на руке царапину – наверное, что-то зацепила, когда упала. Сделать для девушки он мог немного, но исправить конкретно это – было вполне в его силах.

Эосфор снова взял аптечку и открыл её. Покопался, нашёл перекись водорода, бинт и пару пластырей – как раз кстати. Хлоя поморщилась, когда он попытался обработать царапину – и Лукаса это только порадовало. Да, ей было больно, но зато она чувствовала его прикосновения – значит, была жива, и не находилась в полной отключке. Уже хорошо.

Мысли о девушке вновь заняли его, когда Эосфор бережно опустил её руку, на которой теперь красовались два пластыря, прикрытые на первое время бинтом. Словно со стороны он увидел, как бережно опускает запястье девушки, как поглаживает её по волосам. Так же, как делала это она. Что с ним происходило? Было ли это обычной благодарностью, как она тогда сказала, или его чувства стали более реальными, искренними, бескорыстными? Ведь у Лукаса не возникло мысли обидеться на Харрис из-за того, что она скрыла от него правду о его состоянии – он почти сразу нашёл ей оправдание. Она заботилась о нём, она не хотела сделать ему больно – Эосфор узнал обо всём сам, и боль до сих пор не прошла, если быть честным.

Он запрещал себе сейчас думать о том, что именно сделала с ним его семья, потому что был нужен Хлое – но стоит обратиться мыслями к этим событиям, и боль возвращалась. Она медленно тлела в груди, готовая разъедать изнутри, прогрызать тонкую оболочку из крови и плоти. Лукас прекрасно понимал, что означает такое решение отца – обездвижить его, обезвредить, пока он не удостоверится, что сын не представляет опасности.

А они с Харрис тут пытаются бороться за его восстановление – зачем ему это делать? Слишком проблематично убивать? Ему нужна девушка, а не сам Лукас? Или он планировал после выборов отправить сына в другую психушку, где посадит главврачом новую жену, или кого-то из детей – а может, и саму Хлою? Ведь Годфри поступил почти иррационально, когда отправил его в подвал, к Аманде. Та могла перестараться, или он бы всё рассказал Хлое – отчего-то отец не боялся этого. Был так уверен в том, что девушка ему не поверит? Или в том, что сын вообще побоится рассказывать хоть что-то?

Или он пытался, напротив, заставить Лукаса вспомнить как можно больше, выбить из него правду, о сокрытии которой подозревал? Избавиться от доктора не было серьёзной проблемой.

Совесть отвесила ему щедрый пинок. Эосфор опустил веки, понимая, что снова вернулся к собственным проблемам, вместо проблем Харрис. Но неужели это был только эгоизм? Неужели, эгоизм вообще мог породить тот свет, что переполнял его, пока он осторожно промокал краем полотенца влажное лицо мечущейся на постели девушки? Может, конечно, это так и было: его постоянная позиция слабого, беспомощного, вдруг изменилась на одну ночь. Хлоя зависела от него, и он мог ей чем-то помочь – например, освежить, протерев чистое теперь лицо другим краем полотенца, смоченным в чистой воде. Это было приятно: хоть ненадолго стать тем, кем он должен, в принципе, быть – мужчиной, который способен позаботиться о женщине, попавшей в беду.

Или ему настолько было нечему радоваться в этой жизни, что Лукас решил порадоваться слабости этой девушки?

Харрис опять притихла, и Эосфор с трудом заставил себя оторваться от неё – убрать руки, оставить в покое, дать место, чтобы она могла перевернуться, если бы захотела. И он вдруг вспомнил – первая мысль, что приходила ему в голову, обычно была про доктора. Когда ему показалось, что брат хочет его утопить – он сразу же подумал, что может ожидать после этого Хлою. Когда Лукас услышал звук падения, а потом – шаги возле своей комнаты, он сразу же подумал о том, что брат с сестрой могут заглянуть к девушке и найти её в таком состоянии.

Страх приходил почти сразу, когда он осознавал опасность. И не только для себя: когда Эосфор понимал, что с ним хотят что-то сделать, он думал не об этом – нет, он сразу же думал о докторе. Неужели это ничего не стоит? Неужели он думал бы о ней в первую очередь, если бы все его помыслы были связаны только с тем, как бы выжить, как бы не потерять свою защитницу? Боялся бы он за неё, если бы его волновало лишь это?..

Внезапное осознание придавило Эосфора почти физически. Он больше не может заставлять Харрис оставаться рядом с ним – она была в опасности. Ей нужно было уйти, оставив его здесь: никакого другого пути Лукас больше не видел. Может, это был очередной порыв – но чем больше он думал об этом, тем логичнее казался этот выход. Хлоя должна была спастись, сбежав из этого дома, отказавшись от работы под любым благовидным предлогом – Эосфор даже подумал о Мойре, которая могла бы помочь ей сбежать из страны. Ему деньги уже были ни к чему, как потенциальному покойнику, а Доу, в благодарность за давнее спасение, может быть, вернёт свой моральный долг, когда поможет девушке, что была для него важна.

Если только Мойра осталась прежней, какой он её помнил – она ни за что не откажется помочь Харрис избавиться от влияния Годфри.

В память о нём.

Девушке было нужно бежать. Она ещё никак не могла прокомментировать сложившуюся ситуацию, находясь то ли во сне, то ли просто без сознания, но Лукасу и не нужно было никаких комментариев – было очевидно, что Хлоя испугается случившегося. Когда угроза была только на словах, или, например, когда вред причиняли кому-то другому, быть храбрым довольно просто. Она словно была неприкосновенна, её никто нигде не запирал, не мучил – а вот сейчас беда пришла именно к ней.

Это могло её оттолкнуть – чувство неуязвимости пропало, опасность была такой же реальной для неё, как и для её пациента. Доктор, в конце концов, просто женщина – удивительная, сильная, храбрая, но всё ещё женщина.

Эосфор глубоко вздохнул, понимая, что на эту ночь останется один на один со своими бесконечными тяжёлыми размышлениями. Он и без того слишком часто оставался с ними наедине – но вот сейчас спасения во сне найти было нельзя. По крайней мере, он должен был продержаться как можно дольше, чтобы, если что, помочь Хлое.

Так что уснул Лукас только глубокой ночью, держа за руку девушку, чтобы считывать её пульс – почти так же, как она сама провалилась в сон в их первый вечер дома.

Глава 7.2

Они словно говорят: я люблю тебя

Когда Харрис приоткрыла глаза, освещение явно изменилось. Ей показалось, она моргнула, и кто-то в этот момент выключил тусклую лампочку – сквозь шторы справа от неё пробивался мягкий свет серого раннего утра. С минуту она лежала, наблюдая за потолком, по которому время от времени проходили мягкие волны. Но вот зрение сфокусировалось, стало ясным – Хлоя распознала движение теней от шторы. Почувствовала лёгкий ветерок. Поёжилась.

Она хотела приподняться, сесть, чтобы закрыть окно, но отчего-то тело у неё было словно ватным, но при этом – тяжёлым, как чугун. Харрис поморгала – зрение вновь расплылось, когда она попыталась изменить свою позу. Девушка упрямо дёрнулась снова – и вдруг уловила рядом с собой движение. Кто-то сидел рядом с ней, и, что немаловажно – держал за руку. Прикосновение было совсем мягким, едва ощутимым – Хлоя мотнула головой, стараясь разогнать туман перед глазами, и из серой сливающейся пустоты вдруг вынырнуло лицо её пациента.

– Всё хорошо, – раздался тихий, успокаивающий шёпот. Харрис почему-то захотелось довериться этому голосу – после него сразу же появилось тепло, кто-то осторожно укрыл её. Судя по текстуре – не одеялом. Вернее, не только одеялом – вес тёплых вещей был непривычным, девушку сразу же снова потянуло в сон. Но что-то коснулось её лба, и она вновь заставила себя сфокусировать взгляд. Похоже, Лукас осторожно вытирал её лицо – Хлоя моргнула раз, другой, и поняла, что была вся мокрая от пота. Прикосновения перешли на шею, по коже скользило шершавое полотенце, оно приносило облегчение: тепло и холод боролись в её теле, по очереди уступая друг другу. Окно не закрыли, но сейчас свежий воздух, касаясь её лица, только освежал, помогая сосредоточиться. Получалось, правда, всё равно не очень.

Она хотела позвать Эосфора по имени, чтобы понять, мерещится ли ей его присутствие, или нет, но сил на это пока не было. Ветерок подул сильнее – кажется, кто-то открыл дверь. Звук шагов донёсся до Харрис запоздало, когда над ней нависла уже вторая тень – узнать человека девушка не смогла, было сложно заставить себя разлепить веки. Но ветер делал своё дело – дверь осталось незакрытой, получился сквозняк, и знакомое ощущение словно толкнуло Хлою изнутри. Она помнила этот момент, или почти такой же – совсем недавно, ветер точно так же обдувал её влажное лицо, у неё очень похоже кружилась голова, ей было плохо…

Осознание произошедшего навалилось на девушку вместе со всеми воспоминаниями. Туман перед глазами рассеялся, словно его и не было – осталась лишь усталость, но это было терпимо. Она открыла глаза, снова попыталась приподняться – на этот раз руки подчинились, и движение «запустилось», как надо. Голоса над ней утихли – Харрис подняла голову, медленно, и окинула взглядом помещение. Рядом с ней находились Джорджина и Лукас – он и правда был здесь, настоящий, и он действительно сжимал в руках влажное полотенце.

– Самаэль… – Хлоя ожидала, что пересохшее за ночь горло сейчас дёрнет болью, но этого не произошло. Джорджина сдвинула на её тумбочке что-то в сторону, Харрис проследила за действиями девочки и увидела полупустой стакан с водой. Смутно припомнила, как посреди ночи несколько раз просыпалась от того, что ей к губам кто-то подносил живительную жидкость. Судя по тому, что Джо только что вошла, рядом с ней всю ночь провёл именно Лукас.

– Я здесь, – он подался вперёд, наклоняясь над ней, снова сжал её руку. – Я здесь.

– Почему я… – Хлоя скользнула взглядом по шкафу, полу, чуть нахмурилась. – Почему я в кровати?.. Что… – девушка медленно качнула головой, заставляя себя повернуться на бок, поморщилась. Она точно помнила, как упала на пол – может, не запомнила сам момент удара, но краткий полёт ощутила отчётливо.

Секунда – её накрыло новой волной информации, воспоминаний о вчерашнем вечере. Она вспомнила свой страх за Эосфора, все эти мысли о том, что в следующий раз ей удастся открыть глаза только в том страшном подвале. Но всё было слишком спокойно: Джорджина приветливо и сочувственно ей улыбалась, Лукас сидел рядом, живой и здоровый, и вокруг не было больше ни души.

Эосфор взглянул на свою сестру, и та кивнула ему, отступая назад. Снова шаги, и дверь заботливо и плотно прикрыли с той стороны. Они остались наедине. Лукас отложил полотенце и толкнул колёса своего кресла, чтобы было удобнее взять с подноса чашку с чем-то горячим. Харрис, уловив запах молочной каши, снова чуть поморщилась и хотела было отстраниться, но Эосфор придвинулся ближе и покачал головой.

– Нужно поесть, – сказал он. – Вам было ночью плохо, сейчас нужны силы, чтобы… – Лукас не договорил, прикусил язык, но у Хлои и не было особого желания додумывать за него фразу. Её слегка мутило, но в животе заурчало – Эосфор был прав, ей нужна была еда. Вот только сесть, взять ложку, тарелку, начать двигать рукой – всё это казалось сейчас слишком тяжёлой работой, почти как в одиночку разгрузить целый вагон.

Хлоя хотела бы подняться, но она не могла справиться с собственными руками и ногами. Девушка глубоко вздохнула, жмурясь, желая собраться с силами и заставить себя хотя бы сесть, для начала, но тепло вдруг коснулось самых её губ – Харрис приоткрыла глаза и увидела у себя под носом ложку с кашей. Скользнула взглядом вверх, по этой ложке, по руке, плечу человека, который держал её – что ожидаемо, это был Лукас. Естественно, они ведь остались только вдвоём.

Он пытался накормить её, как маленькую девочку. Не то, чтобы Хлоя была слишком гордой, но это её почти задело – она бы отказалась от еды, если бы вовремя не встретилась взглядом со своим подопечным, который сейчас был, по сути, на её месте: заботился о ней, переживал за неё и хотел помочь. Он смотрел на неё без снисходительности, лишь с искренней заботой – и Харрис, помедлив, уступила самой себе. Есть она хотела, и раз уж Эосфор предлагал свою помощь, стоило воспользоваться этой возможностью.

Так что девушка приоткрыла рот, с опаской впуская ложку с горячей кашей.

Лукас не торопил её. Хлоя ни разу не обожглась – он выжидал с каждой новой порцией столько, сколько ей было нужно, ни разу не упрекнул, и не попытался заставить ускориться. Горячая еда помогала – Харрис согревалась, находя баланс между жаром и холодом, чувствовала, как отмирает, как по телу, по венам разбегаются горячие струйки тепла. Словом, она приходила в себя, теперь уже по-настоящему: возвращались упущенные, недополученные воспоминания, голова переставала кружиться, а присутствие Эосфора в её комнате вызывало всё больше и больше вопросов.

– Почему ты здесь? – спросила она, наконец, когда смогла сесть и взять в руки кружку с чуть остывшим чаем. Лукас чуть пожал плечами, пряча чувства за улыбкой:

– Я об этом не спрашивал, когда вы меня выхаживали, – он фыркнул, но не особо весело – Хлоя поняла, о чём он думает, почти сразу. Эосфор своеобразно пытался вернуть долг: она видела его в ужасном состоянии, и ей одной пришлось справляться с этим на протяжении нескольких дней. Конечно, он хотел помочь ей, чтобы отплатить за заботу.

– Но всё-таки, – Харрис спрятала лицо за кружкой, – тебя здесь быть не должно. Это опасно. Ты и сам знаешь.

– Вас тоже здесь быть не должно, – почти вызывающе сказал Лукас. Хлоя приподняла брови. Эосфор выдохнул, словно сказал то, чего сам от себя сейчас не ожидал – или то, о чём говорить на самом деле не хотел. – Вас не должно быть здесь, – гораздо тише повторил он, опуская голову.

– Почему? – почти насмешливо поинтересовалась девушка. Его задел этот тон, он резко поднял на неё глаза.

– Потому что вы понимаете, что произошло. Это ведь не тошнота от несвежего хлеба, доктор, – Лукас изо всех сил старался держать себя в руках, чтобы не повысить голос, не привлечь лишнего внимания. – Вас отравили.

Харрис была вынуждена кивнуть. Это была правда – несвязные мысли перед самой потерей сознания она сейчас собрать воедино. Образ пошатывающегося Эосфора, которого она вместе с Рэем вела наверх в первый вечер, его слова о горьком соке, молоко – всё это было очевидно и довольно просто. Даже жутко в своей простоте: если бы доза снотворного, или что там было, оказалась бы больше, она могла бы сейчас оказаться в больнице, если не на том свете. Она выпила из его кружки и пострадала из-за этого – Лукас был прав, Хлоя отравилась.

Но это не означало, что она готова отступить и бросить его здесь на произвол судьбы.

– Отравили, – спокойно подтвердила она. Спокойствие было деланым, внутри у девушки от каждой новой мысли всё дрожало, но Харрис не собиралась показывать это своему подопечному. Нет, не сейчас – он пытался отправить её домой, освободить, спасти от влияния своей семьи. Всё это было очень мило, но Хлоя и не думала так легко отступать. Их милые взаимоотношения должны остаться на этом уровне, когда Эосфор кормил её, ослабевшую, с ложечки. Не больше – потому что больше он не мог ничего сделать, кроме как пожертвовать собой, оставшись наедине со своим отцом, который мог с ним сотворить всё, что угодно.

– И вы… – Лукас почти задохнулся, – вы не хотите, например, выбраться отсюда? Я – очень хочу, но это невозможно. Но вы ещё можете уйти, чтобы…

– Чтобы что? Постоянно бегать на кладбища в поисках твоей могилы? – почти грубо оборвала его Харрис. Эосфор замер с приоткрытым ртом. – Чего ты хочешь, Самаэль? Чтобы я забыла всё, что ты для меня сделал, сбежала? Провела, возможно, остаток жизни в попытках спрятаться? Ты думаешь, я когда-нибудь бросала человека, которому требуется помощь? – у Лукаса дрогнули губы, он чуть подался вперёд, будто хотел что-то ей высказать, но, похоже, не смог заставить себя сделать это.

– Я ничего для вас не сделал, – наконец, тихо сказал он. Хлоя умолкла, почувствовав, сколько невыраженной им раньше боли было в этих словах. Эосфор смотрел на неё из-за высокой решётки, которая была между ними, как между пациентом и доктором. Семья тоже отстранилась от него по понятным причинам – если подумать, он был одинок. Харрис думала, что стала ему другом, но Лукас этого не чувствовал – он ощущал себя обузой, он был лишним, и в том, что с ней произошло, он не винил никого, кроме себя. Если бы её здесь не было, она бы не отравилась – и неважно, кто именно и кому подмешал снотворное. Всё было просто: Хлоя находилась в этом доме только из-за него, значит, он несёт ответственность за всё, что с ней происходит. Особенно, если с ней происходит что-то плохое.

Девушка глотнула больше чая, молча глядя на Эосфора. Он высказал наболевшее и не получил никакого ответа на эти слова – Харрис понимала, что сейчас ей стоит быть осторожной, но драгоценное время уходило. Её молчание уже было ответом само по себе, если подумать. Но она не собиралась позволить Лукасу так решить.

– Ты уверен? – Хлоя начала с простого – взглядом указав на чашку чая в своих руках. Эосфор уже открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему заговорить: – Судя по всему, если бы не ты, я бы всю ночь пролежала на полу, – Лукас отвёл взгляд – верный знак, это он поднял её и уложил в постель. Неизвестно, как он сделал это, находясь в коляске – Харрис подозревала, что это было тяжело и малоприятно, хоть и весила она не так уж много. Это её подбодрило – она была на верном пути: – И, если бы не ты, я бы сейчас вряд ли была бы способна говорить. Если бы не ты, нас бы раскрыли в первый же день, Самаэль.

– Если бы не я, вас некому было бы раскрывать, – голос у него будто бы стал слабым, как будто ему не хватало воздуха говорить твёрдо, как до этого. – Вы бы не оказались здесь.

– А что было бы с тобой?

– Да какая разница, что было бы со мной?! – Лукасу хотелось взорваться, и он с трудом сдержался – рывком отстранился, вжимаясь спиной в коляску, стараясь быть подальше от Хлои, закрыться, запереть свои эмоции.

– Ты не можешь заставить меня уйти, – Харрис одним глотком допила всё оставшееся содержимое чашки. – Потому что прекрасно знаешь, что для меня важно, что с тобой будет. И для тебя самого – тоже. Не нужно притворяться, что это не так, – она придвинулась сама, спустила ноги с кровати, притронулась к его колючей щеке. Эосфор устало опустил веки, ослабевая от одного её прикосновения. – Ты знаешь, что это была случайность. Знаешь, что я скоро буду в порядке. Если бы это было не так, я точно была бы уже в больнице, – Хлоя почувствовала, как напряглась его челюсть, поняла, что он стискивает зубы изо всех сил. – И что бы ты ни сказал мне сейчас, я тебя не оставлю.

Лукас молчал. Прямо сейчас он ненавидел себя – возвращался ко всё более и более ранним моментам их знакомства, пытался понять, когда у него ещё был шанс спасти эту девушку, что отказывалась бросить его, как раненого зверя в лесу. Может, её выгнали бы после первой его истерики в ванной? Или ему стоило всё-таки собраться с силами и вскрыть себе горло тогда, в психбольнице? Нет, точно, он помнил, почему этого не сделал – Харрис могли посадить, потому что это она его освободила в тот вечер. Но когда он совершил ошибку? Это была их первая встреча, первый день знакомства, и…

Точно. Назвал ей свою фамилию. Азбукой Морзе, которую в юности выучил для тайных переговоров с младшими братьями, которых опекал и пытался защитить от отца – музыкальный слух помог легко запомнить весь алфавит, и они перестукивались особыми сокращениями, которые понимали лишь избранные. Вот в тот момент, когда Эосфор вспомнил это и попытался исправить своё положение, тогда и случилось непоправимое – девушка выбрала его своей целью. Она считала, что должна ему помочь, не понимая, насколько это будет опасно и сложно.

Если бы он сломался, как того хотела его семья, если бы в нём не осталось этого отчаянного желания спастись из клетки, где нельзя было даже умереть, ничего этого бы не случилось.

Главная его мысль получила подтверждение – он был виноват во всём, что сейчас происходило. Лукас должен был найти в себе силы сломаться, как бы странно это ни звучало. Его слабость привела к тому, что сейчас они оба были здесь. Отвратительно.

Ему много хотелось ей сказать. Главное, спросить у неё – неужели, она не понимает, что они оба умрут здесь? Неужели, ей этого хочется – сломать свою жизнь ради него? Ему ломать было уже нечего, его жизнь и без того была разбита вдребезги – переезд домой из психлечебницы был просто танцем на осколках. Но Хлоя? Она только что вернулась со службы, ей бы начать новую жизнь, а не бросаться в омут с головой – как она может хотеть этого?

– Я ничего не скажу, – пробормотал Эосфор, когда рука девушки скользнула ему на плечо. Он не видел её, но почувствовал, что она улыбнулась – услышал этот короткий особенный выдох, когда Харрис одаривала его улыбкой. Боже, ну почему всё должно было закончиться, даже не начавшись? Почему он должен думать о страшных вещах, о конце, когда у него так бьётся переполненное чем-то необъяснимым сердце? Сколько ещё он выдержит?

– Хорошо, – мягко сказала Хлоя. Лукас специально сомкнул зубы на собственной щеке, стараясь отрезвить себя хотя бы болью – но чувств меньше не стало. Едва он слышал её голос – и был готов сделать всё, что ему прикажут. Это любовь человека, который едва выжил в нём, униженный и слабый, или привязанность питомца, который умрёт, если его оставит хозяин?

Харрис отставила на тумбочку кружку. Эосфор приподнял веки, посмотрел на неё – девушка откинула одеяло с пледом – плед был с его кресла, он укрыл им Хлою, когда понял, что её морозит, – и, похоже, собралась вставать. Лукас машинально подвинулся вперёд, желая ей помочь – в горле снова застрял уже привычный болезненный комок. У него бы не получилось поднять её, сидя в коляске. И Харрис это тоже поняла – он быстро отвёл глаза, не желая увидеть в её взгляде жалость. Это бы его точно добило, ему и без того хватало уязвлённой гордости. Сочувствие в глазах девушки, которую он мечтал спасти – это слишком.

Хлоя попыталась встать самостоятельно. Не получилось – её качнуло, она опустилась обратно на кровать, и Эосфор едва успел ухватить её за руки, чтобы она не ударилась головой о стену или подоконник. Харрис закусила губу, принимая помощь, подвинулась к самому краю. Лукас наклонился к ней, будто собирался обнять.

– Лучше опереться на плечо, – сказал он, находя ладонью собственную точку опоры на кровати. Девушка его послушала – приняла помощь, опираясь на его левое плечо, сама оттолкнулась от постели. Встала – и её снова повело, она почти испуганно уцепилась за подлокотник его кресла, соскользнула, и попала рукой на колено Лукаса. Падения удалось избежать, Хлоя всё-таки сохранила равновесие.

– Извини, – пробормотала она, отпуская его ногу. Эосфор быстро опустил голову, когда девушка попыталась заглянуть ему в лицо, чтобы поблагодарить за помощь. Секунду Харрис соображала – а потом до неё вдруг дошло. Лукас даже не вздрогнул, когда она крепко схватила его за колено. Он…

О, Боже.

Хлоя снова опустила руку на то же место. Эосфор смотрел куда-то в сторону, стараясь сделать лицо невыразительным, бесчувственным – но в его глазах она могла увидеть всё, что ей нужно было знать. Он не чувствовал ног – снова, совсем.

Харрис судорожно вздохнула, когда поняла, почему это было так. Всё просто: молоко и правда предназначалось не ей. Она выпила из кружки Лукаса – подписанной кружки Лукаса. Годфри послал младшего сына отнести им сладости, чтобы притупить горьковатый привкус напитка. Не мучай Хлою жажда – она ни за что не перепутала бы их стаканы. Это была простая психология: подписанные, именные вещи казались особенными, само собой разумелось, что они принадлежали конкретному человеку. Харрис даже не подумала о том, чтобы выпить его молоко, пока Эосфор не предложил это сам – а, может быть, если бы его кружка не была подписана, эта идея у неё бы возникла. Её, можно сказать, защитили. И не только её – это было сделано ещё и для того, чтобы Рику не пришлось совать отравленный стакан в руки брату.

В этом полубессознательном состоянии она смогла понять, что её отравили. Сумела додуматься, чем именно. И лишь до логичного вывода не добралась – для чего это было сделано. А сделано это было для того, чтобы кто-то мог спокойно ввести Лукасу очередную дозу препарата, что парализовал его ниже пояса.

И, если всё снотворное досталось ей…

– Самаэль… – Хлоя крепко сжала руки Эосфора, почти заставляя его смотреть на себя. Он подчинился – посмотрел ей в глаза, и Харрис поняла, что была права. Лукас всё теперь знал. Он чувствовал этот укол, он выдержал его ради неё, и после этого ещё отправился в эту комнату, чтобы помочь. И не спрашивал, почему она не сказала ему правду раньше – видимо, всё понял сам. Не обиделся – понял. – Самаэль, Боже мой… – Харрис бросила взгляд на его ноги, не прикрытые пледом, такие уязвимые сейчас – словно ради неё Эосфор содрал с раны бинты. Услышала его вздох, хриплый, затруднённый – ему было больно. Он затолкал эту боль подальше, пока понимал, что был нужен ей, но теперь, когда она вновь стала лидером в их дуэте, словно получил разрешение пережить всю эту личную трагедию.

Хлоя не нашла слов, чтобы хоть как-то поддержать его. Эту боль нельзя было облегчить никакими словами – даже если бы Годфри сам лично вошёл бы сюда, пал ниц и молил бы сына о прощении, обещая отправиться в тюрьму до конца своей жизни. Это была открытая рана в душе, и она вряд ли когда-нибудь затянется окончательно. Вряд ли Лукас сможет открыться с ней людям, если выберется отсюда.

Нет, когда выберется отсюда. Нельзя хоронить его даже в своих мыслях – это покончило бы со всеми её надеждами спастись вместе с ним.

Кстати, по поводу надежд…

Харрис осторожно обняла своего подопечного. Тот впервые не ответил тем же – лишь опустил голову ей на плечо, едва дыша, видимо, чтобы сдержать чувства. Им обоим нужно было личное пространство – Хлоя понимала, что сейчас не сможет сказать ничего, чтобы помочь ему. Эосфору было нужно перегореть в своём страдании, пережить его пик в одиночестве – когда он будет готов заговорить, он заговорит. Обязательно. Она в это верила.

Девушка выждала с полминуты, пока у неё вновь не закружилась голова, и только потом медленно отстранилась от Лукаса. Он опустил чуть приподнятые руки, всем своим видом показывая, что отпускает её, подчиняется, снова позволяет вести. Она не могла сдаться сейчас – но, честно говоря, Харрис была на грани. Девушка и сама вряд ли бы справилась с тяжёлой беседой – что же, им нужно было отдохнуть друг от друга.

Хлоя нащупала в кармане домашних штанов свой телефон, который всегда старалась держать при себе. Вздохнула с облегчением, когда поняла, что он был именно там, где она обычно его оставляла – именно тот карман, именно так перевёрнут. Если даже её кто-то и видел, кроме Лукаса и Джорджины, до её мобильника этому человеку добраться не удалось.

– Я отойду в ванную, – едва сохраняя спокойствие в голосе, сказала Харрис, – и потом принесу тебе поесть. Или спустимся вниз, – не дожидаясь ответа, она быстро направилась к двери. Может быть, Эосфор кивнул ей – Хлоя не заметила. Сейчас ей просто было нужно уйти от него подальше.

И ото всех, кто ещё был в этом доме, тоже.

Когда за ней закрылась дверь ванной комнаты, Харрис прислонилась к ней спиной и немедленно закрыла рот руками. С трудом сдержала громкий всхлип. Вчера она подумала о своём ритуале плача – и не успела устроить себе разрядку. Всё, что на неё навалилось, теперь было придавлено сверху ещё и событиями прошлого вечера. Хлое казалось, у неё на груди что-то тяжёлое, что она никак не может спихнуть. Девушка даже провела руками по телу, стараясь оттолкнуть эту тяжесть, найти её физическую причину – и не нашла. Ничего не было. Это был огромный комок чувств, внутри, который она не распутывала, если подумать, со своего первого и последнего выходного дня.

Харрис понимала, что произошло. Она верила в то, что говорила, когда попыталась объяснить Лукасу, что это была только случайность – но ему от этого не стало легче. И ей, честно говоря, тоже. То, что Хлоя служила в горячей точке, на самом деле, не делало её неуязвимой или бесстрашной – но ей было нужно, чтобы Эосфор так думал. Она и сама хотела так думать – этот опыт был её аргументом в спорах с самой собой. Это доказывало, что она сильнее, чем ей кажется – хотя, если подумать, весь этот «опыт» можно было свести почти к нулю. В конце концов, Харрис не участвовала в перестрелках, не отвоёвывала целые здания: можно было подумать, что её служба – лишь одно красивое слово. За всё это время девушка лично столкнулась с настоящей опасностью лишь пару раз – даже того террориста, что пырнул ножом Джека, она одолела лишь потому, что подошла к нему со спины. А что было бы, вступи Хлоя с ним в настоящий бой? Нет, стрелять, конечно, её научили – но не для этого она отправилась на службу. Не в этом заключались её ежедневные обязанности.

Харрис выдохнула, сделала шаг, покачиваясь, и оперлась на раковину. Нет, не ей сомневаться в своих силах. Не ей думать о бесполезности своей работы. Она должна помнить – эти мысли не её собственные, это лишь отголоски брошенных кем-то когда-то фраз. Людям свойственно в себе сомневаться, и часто они пытаются жестоко обличить сами себя при помощи тех слов, что использовали против них другие – но очень важно помнить, что правду о себе обычно знают не только они сами – но и те, кто однажды видел их с лучшей стороны. О Хлое много чего говорили за всю её жизнь – и она всегда стремилась доказать себе и другим, что она лучше, чем о ней думают.

Харрис привыкла запоминать свои победы: получение диплома, службу, спасённые жизни. Пусть она никого не вытаскивала из-под обстрела, но зато – много раз отбирала у людей таблетки и лезвия. Горе ломало их, а она – чинила. Было бы странно, если бы Хлоя пыталась сделать то, к чему её не готовили, чтобы что-то доказать, вместо того, чтобы заниматься своим делом, в котором она была хороша.

Харрис отложила телефон и, закрыв глаза, включила воду. Подставила дрожащие ладони под струю, потом окунула лицо – ещё раз и ещё, не замечая, бегут ли по щекам слёзы, или нет. Её всё ещё потряхивало. Веры в собственную полезность было мало – это никак не помогало справиться со страхом. Обычным человеческим страхом – таким же, какой она испытала, когда тихо шагала позади захватчика, сжимая в руке только скальпель. Вот сейчас, сегодня ночью, всё могло кончиться без видимой на то причины. В любой момент Годфри мог узнать о них всё: если бы она плохо прикрыла дверь, или если бы Джорджина, например, вдруг решила бы всё рассказать отцу. Их с Лукасом могли отравить в любой момент, это было несложно – но Хлоя старалась не думать об этом, справляясь с мелкими проблемами, пытаясь отвлечься, или просто отказываясь размышлять о будущем.

Но подумать о нём уже стоило – и Эосфор был, скорее всего, прав, когда пытался заставить её обсудить с ним это. Вариантов исхода, правда, по его мнению, было не так уж много: на себе он явно поставил крест – надгробный, а её просил сбежать, скрыться из поля зрения его отца. И ей бы с ним поспорить – но из союзников в этом доме у Харрис было трое детей: сообразительная, но бесправная девочка, её младшая сестрёнка, и простодушный парень, который без задней мысли мог рассказать родственникам больше, чем стоило. Может быть, так Ноа и оказался у неё в комнате – потому что было очевидно, что он искал. Коробка с подарком для Лукаса была вскрыта.

Хлоя ещё с минуту стояла над раковиной, просто слушая журчание воды. Веки было сложно разлепить из-за влаги, что соединяла ресницы, но девушка и не хотела открывать глаза – ей отчего-то была противна эта ванная комната, как и всё в этом доме. Увидеть знакомую плитку на стенах, полотенца, зеркало – это было бы для неё сейчас слишком. Ей нужен был момент тишины, чтобы собраться с силами, справиться со страхом, толкнуть саму себя вперёд – пусть у Харрис пока и не было особого плана действий.

План… ох, точно. Хлоя вдруг поняла, почему Джорджина вчера заглянула к ней после того, как она отправила Ребекку спать – ведь у них оставался последний день для того, чтобы закончить плакат. Завтра у Эосфора будет день рождения, и, что не менее важно – завтра же будет и Рождество, когда их всех загоняют с утра до позднего вечера. Они уже не успевали подготовить цветную ленту, которую хотела повесить Ребекка, и едва ли имели время для того, чтобы завершить хотя бы начатый рисунок.

Харрис глубоко вздохнула. Легче ей, честно говоря, не стало – начало мутить, и было непонятно, из-за лёгкого отравления или из-за тревоги. Она вдруг поняла, каким наивным было её желание устроить Лукасу тайный праздник – и как ей повезло, на самом деле, что этот план не обернулся ещё более страшными последствиями. Ведь кто-то же сделал её подопечному новый укол – кто-то из тех ужасно милых людей, с которыми она разговаривала каждый день. Хлоя доверилась Джорджине после первого, в общем-то, душевного разговора – и отмела все сомнения, когда решила сделать это. Потом втянула в это ещё двоих детей, которых сама только что громко назвала своими союзниками. Стоит припомнить, что один из этих «союзников» как раз и принёс им, по незнанию, стакан со снотворным. А что он мог сделать осознанно? Как далеко бы зашёл, если бы получил точно сформулированный приказ от отца?

Но отступать было уже поздно. Сказать Ребекке, что она решила отказаться от украшений, а подарок вообще хочет спрятать подальше и вручить при всех, вроде бы как на Рождество – что это, если не предательство? Девочка очень скучала по своему брату – Джорджина шепнула Харрис по секрету, что Ребекка заинтересовалась музыкой как раз с подачи брата, и после его исчезновения – из принципа не бросила. Девочка могла подарить Эосфору какую-то радость, и она уцепилась за эту возможность. Джорджина тоже – ей, наверное, больше нравилось просто проводить время с Хлоей, которая не относилась к ней, как к человеку второго сорта. Рика тоже пришлось частично посвятить в план – и парень сразу же заявил, что хочет присутствовать, когда Харрис соберётся вручать Лукасу подарок. Не зря он сам за ним ездил – и это было справедливо. Но, оказывается, гораздо опаснее, чем она раньше думала.

Отказаться от плана было просто нечестно по отношению ко всем – и даже к себе самой. Нельзя потратить столько времени на подготовку и бросить всё уже на финишной прямой. Эосфору всё ещё нужен свет в жизни – особенно после того, что с ним произошло минувшим вечером. Детям всё ещё нужно доказательство того, что чудо всегда может произойти, что его возможно создать самим, несмотря на условия, в которых они жили. В этом же заключалась суть подарка Хлои – плевать, что его открыли. Если содержимое коробки на месте, всё остаётся в силе. Нужно только придумать, как обезопасить себя вечером, когда они отправятся поздравлять Лукаса.

Всего лишь придумать, как вчетвером сдержать за дверью целый отряд шпионов и почти инквизиционных палачей. Подумаешь, проблема.

Харрис нервно усмехнулась, чувствуя, как напряжение медленно ослабевает. Она выключила воду, нащупала рядом полотенце, почти яростно растёрла им лицо – кровь приливала к коже, это бодрило. Девушка только отняла влажную ткань и посмотрела на себя в зеркало, собираясь взять себя в руки и быстро выйти, когда вдруг раздался знакомый звук – короткий сигнал, уведомляющий о новом сообщении. Точно – она ведь взяла с собой телефон. Хлоя помнила свой первый порыв – запереться тут и написать друзьям, спросить у них напрямую, что они задумали и как ей отсюда поскорее выбраться. То в ней говорил страх, и когда девушка смогла заглушить его, заставить себя слушать только голос разума, мысли о том, чтобы связаться с Джеком или Эммой на минуту отступили.

Что же, кто-то наверху определённо заботился о ней: если бы Харрис оставила мобильник здесь, в ванной, кто его знает, чем бы всё это кончилось.

Если только Годфри не следил за её переписками и без доступа к телефону.

Сообщение было от Эммы. У Хлои на секунду замерло сердце – подруга писала ей редко, видимо, тоже побаивалась контроля со стороны Эосфоров. И раз уж она решила с ней связаться – повод был серьёзный.

Харрис открыла переписку с подругой. Прочитала сообщение. Нахмурилась, перечитала ещё раз. Пролистала диалог туда-сюда, на всякий случай – вдруг Эмма отредактировала ранние сообщения? Нет, ничего не изменилось.

«Помнишь, как гуляли, когда нам было двадцать два? Чуть не умотали на север, чтобы никто не нашёл» – и два смайлика: задумчивое лицо – в начале, и машущая ладошка – в конце. Но вряд ли Эмма ударилась бы в воспоминания просто так, безо всякой на то причины. Что она имела в виду?

Хлоя, уже коснувшаяся ручки двери, остановилась, внимательно вглядываясь в каждое слово из сообщения подруги. Первый смайлик явно означал просьбу подумать над этим текстом, осмыслить его, это определённо был какой-то шифр.

Харрис мельком взглянула на часы в верхнем левом углу экрана. Время близилось к настоящему семейному завтраку, ей нужно было выйти и заняться Эосфором, привести его и себя в порядок, чтобы у Годфри не возникло логичного вопроса – чем они вообще занимаются, если его сын сидит в комнате у доктора в полном одиночестве, а сама доктор – бесконечно торчит в ванной и отказывается выходить. Да, к тому же, она обещала Лукасу скоро вернуться – он мог бы начать беспокоиться, если её не будет слишком долго. Хлоя знала это по себе – она тоже долго не выдержала, когда Эосфор скрылся от неё в этой же ванной комнате и не выходил целых двадцать минут.

Так что девушка сунула телефон в карман и поспешила покинуть эти стены, которые за последние сутки и без того видели слишком много страха и драмы.

График был довольно плотным – Аманда руководила подготовкой дома к празднику, всё должно было пройти на высшем уровне: где-то нужно было добавить или поменять украшения, сменить или переставить мебель. Составить меню – многочисленных гостей нужно было обязательно вкусно накормить, да и если бы дети, ничего не получившие со стола, выглядели недовольными во время праздничного ужина – это было бы странно.

Кстати по поводу детей – в тот же день нагрянули остальные отпрыски Годфри. Хлоя думала, что их и без того слишком много – но, естественно, не подумала о том, что добрая треть находится сейчас в колледже. И ещё треть была в других городах – жёны высоких мужей и особо крупные бизнесмены. Если Харрис казалось, что в этом доме бывает шумно – что ж, она ошибалась. Явно не знала настоящего шума, на который была способна эта семья.

Но несмотря на количество вновь прибывших членов семьи, несмотря на суету и беготню, этот день действительно прошёл спокойнее, чем вчера. Может быть, Эосфор-старший, довольно тонкий эмпат, почувствовал их с Лукасом общее настроение, может, семейству и правда было не до того, чтобы придумывать для них лишние поручения для включения в общую деятельность. Хлоя спокойно посадила Джорджину с Ребеккой у себя в комнате, позволяя им заканчивать рисунок, так же спокойно вывезла Лукаса в сад – на улице было влажно и душно, долго они оба не выдержали. Эосфор не разговаривал с ней по поводу вчерашних событий – а девушка старалась не давить на больное, понимая, что его срыв ей сейчас совсем не нужен, особенно когда вокруг столько людей.

Но с музыкой у них не клеилось – Лукас перебирал струны сам, молча, не пытаясь привлечь её к занятию. К обеду немного оттаял – его, несмотря ни на что, привлекало тепло, исходящее от сестёр и братьев, что приехали домой. Они подходили к ним, обнимали его – кто-то, кажется, даже искренне. Стало даже понятнее, почему ему сделали укол – даже если Ноа никому ничего не рассказал, вероятно, Годфри побаивался, что сын может быть в сговоре с кем-то из детей, что должны были сегодня приехать. Он просто хотел затруднить ему побег, держать его в заложниках, чтобы «сообщник», жалея брата, не посмел ничего выложить. Умно.

Харрис, подобрав момент, попыталась отвлечь Эосфора, демонстрируя собственные навыки на укулеле. Поначалу Лукас даже не смотрел на неё, но потом не выдержал – поправил инструмент, подсказал пару аккордов, в итоге даже сам взял в руки маленькую гитару. Это был уже шаг навстречу – то же самое он сделал для неё в психбольнице. Эосфор снова уступил, перестав разговаривать с родственниками, хотя этого ему наверняка хотелось гораздо больше, чем однообразное перебирание струн.

После обеда они разнообразили свой распорядок дня – перебрались к роялю. Хлоя выжидала момент, когда Эосфор созреет для беседы. Ей самой хотелось о многом с ним поговорить – и не только с ним. Она всё чаще поглядывала на экран мобильника, хоть и понимала, что это может привлечь ненужное внимание.

Девушка всё пыталась спросить у подруги, что та имела в виду. Эмма отвечала туманно, а спросить напрямую Харрис побаивалась – пару раз мимо неё прошла Аманда, и Хлое от этого было уже не по себе.

«Было весело», – написала она, специально выждав пару часов после получения сообщения, – «а чего вдруг вспомнила? Хочешь переехать?»

Эмма тоже помолчала, хоть прочитала сообщение сразу же. Потом начала печатать – пару раз стёрла, но, наконец, прислала ответ:

«Нет, это же у чёрта на куличиках. У меня и здесь всё прекрасно. Но повторить было бы неплохо», – Харрис почувствовала себя полной идиоткой, когда прочитала сообщение. Она понимала, что, скорее всего, это что-то значит, что подруга намекает ей, не желая сообщать важную информацию просто так.

Вот дерьмо.

«Хочешь повторить?» – лишь перечитав в третий раз, уточнила она. Эмма прислала весёлый смайлик. Хлоя пролистала до её первого сообщения, нахмурилась, отстраняясь от клавиш рояля, за которым сидела. Краем глаза заметила, как кто-то вошёл в зал, где они сидели – столы были сдвинуты, словно Годфри собирался устроить здесь бал, как минимум. Лукас увлёкся мелодией, и Харрис легонько коснулась его плеча, привлекая внимание – она не знала, как выяснилось, и половины его семьи, так что сочла разумным предупреждать Эосфора о каждом новом человеке в доме. Кто знает, может, у него и правда был тут, так сказать, сообщник?

Лукас вздрогнул, обернулся. С заметным усилием заставил себя улыбнуться – потом поднял руку, чтобы помахать сестре. Та важно кивнула и отвернулась – словно вообще заглянула лишь из интереса, и сейчас старалась доказать, что это было не так.

И тут Хлою осенило. Вот он – тот кусочек паззла, что никак не вставал на место. Смайлик с машущей рукой тоже имел значение – это был символ, означающий встречу.

Харрис быстро разблокировала экран телефона и ещё раз взглянула на сообщение подруги. Точно. Вот, что она имела в виду: она назначила ей встречу. Их возраст, указанный подозрительно точно, скорее всего, означал время – десять часов вечера. А север… Север? Может быть, речь шла о каком-то заведении? Но Хлоя никак не могла припомнить ничего, связанного с севером: ни названий кафе, ни фильмов, которые указывали бы на определённое место, например, её старый дом или кинотеатр. И к тому же – разве Эмма не знала, какой проблемой для Харрис было выбраться из этого дома? Ей нужно было ставить в известность Эосфора-старшего, предупреждать, когда она вернётся и куда уходит. Может, север был намёком на холод? Рождество, зима, всё это – типа, повод уехать к родителям? Но почему тогда Эмма не сказала об этом прямо, не пригласила её на праздники? И что тогда означало число?

Как же всё это сложно…

– Мы можем поужинать сегодня вместе со всеми? – вдруг спросил Лукас, отвлекая Хлою от её мыслей. Девушка вздрогнула, перевела на него взгляд – несколько секунд думала, пытаясь сообразить, о чём он её спрашивает. Потом приподняла брови.

– Разве ты хочешь?.. – Эосфор неловко пожал плечами.

– Я помню, о чём вы говорили, – он опустил руки, поправляя плед – лишь для вида, на самом деле, едва приподняв, Лукас тут же его скомкал. Он почему-то волновался. – Но… ввиду нашей ситуации, – Эосфор сглотнул, – я хотел бы провести с ними время.

Несколько секунд Харрис хмурилась, не понимая, что за мысль пришла ему в голову. С её точки зрения желание Лукаса повидаться с теми, кто мог издеваться над ним, было иррациональным – никто в здравом уме не захочет общаться со своими мучителями, даже если среди них есть те, кто тебе дорог. Выяснить, как дела у девочек-студенток было можно и без присутствия на общем ужине, то есть, с ними можно было просто поговорить завтра, или…

Ох, до неё дошло.

– Самаэль, это не последний твой праздник, – девушка, бросив телефон в карман кофты, взяла его за руку. Эосфор коротко вздохнул. Хлоя поняла – он не верил в то, что отец устроит настоящее Рождество. И не верил, что кто-то поздравит его – так что он решил поздравить себя сам. Подарить себе вечер с семьёй, которую всё ещё любил, несмотря ни на что. Завтра им всем будет не до него, они будут заняты ложью на камеру – так что запретить получить этот подарок Харрис просто не могла.

– Я не уверен, – голос у Эосфора был уж слишком ровный. Хлоя не успела возразить ему – он продолжил фразу точно так же, на одной ноте, не давая ей шанса вклиниться в его речь: – Просто… мне бы хотелось послушать, как у них дела. Пожалуйста, доктор. Пока они не разъехались.

– Я не думаю, что все скоро разъедутся, – гораздо мягче сказала Харрис, – они, наверное, задержатся до Нового года, а то и…

– Мы не отмечаем Новый год, доктор, – Лукас опустил голову. – Обычно все разъезжаются ещё в вечер Сочельника, когда кончаются запланированные мероприятия. Они здесь на одну ночь, – в голосе у него послышалась почти мольба.

– Ты хочешь сказать, они добирались сюда из Нью-Йорка, например, чтобы пробыть здесь меньше суток? И уехать в рождественскую ночь? – не поверила Хлоя.

– Журналистам понравится личное присутствие каждого члена семьи, – Эосфор вяло скользнул пальцами по клавишам. – Да. Так было всегда – неважно, как далеко ты находишься. Когда требуется твоё присутствие, ты должен быть здесь. Но долго кормить тебя не станут, – он обвёл кончиком порезанного вчера пальца ре диез, – выполнишь свою функцию – и можешь уезжать обратно. Хоть на Северный полюс, – Лукас хмыкнул, почти весело – она бы поверила в это, если бы не видела его печального взгляда. – Неплохой вариант, кстати. По крайней мере, там довольно сложно установить наблюдение, – добавил он.

Харрис моргнула. Наблюдение. Северный полюс. Эосфор разгадал ей загадку, не зная её – а она не могла справиться с ней несколько часов.

Эмма наверняка приезжала в этот дом не просто так. Скорее всего, она внимательно осмотрела особняк и прилегающие к нему территории – и главной этой территорией был сад. Сад, окружённый высоким забором – везде, кроме северной стороны, где имелись вторые ворота – маленькие, украшенные высокой кованой решёткой.

Решёткой, через которую вполне можно было поговорить и даже передать какие-то вещи. А если, к примеру, стащить ключ от ворот – то ещё и сбежать.

Разгадка была довольно простой: «приходи в десять вечера к северным воротам на встречу». Похоже, там ещё и не было камер – или Эмма как-то от них избавилась, или нашла мёртвую зону, например – не так уж важно. Главное, подруга собиралась к ней приехать – явно не просто так.

Неужели, их ждал грандиозный финал?

– Хорошо, – кивнула Хлоя. Подняла руку, погладила Лукаса по плечу, мимолётно обняла – он заморгал, не понимая, почему девушка вдруг это сделала. Обычно они обнимались в тяжёлые или особо радостные минуты – но Харрис не собиралась раскрывать ему сейчас всю важность момента. Пусть насладится встречей с семьёй без её шпионских игр, пусть знает меньше, чем она – никто не сможет вытащить из него лишнюю информацию. – Поужинаем вместе с остальными, – пообещала Хлоя, отпуская Эосфора и улыбаясь в ответ на его вопросительный взгляд.

Обещание она выполнила.

Выполнила ещё и потому, что это помогло ей в её собственном плане – за несколько минут до того, как часы пробили десять вечера, Харрис выскользнула из-за стола, пока Годфри слушал рассказы старших дочерей об их замужней жизни. Сначала она подумала, что ей стоит забрать Лукаса и отвезти его в спальню или в душ, например, но потом сообразила – это будет выглядеть довольно подозрительно, если она утащит его с семейного вечера, чтобы потом тайно выскочить из дома. Если бы её кто-то застукал в саду, она могла бы выкрутиться, сказав, что ей стало нехорошо – в доме и правда было довольно душно, даже несмотря на то, что всюду работали кондиционеры. Даже то, что она выбрала эти ворота можно было объяснить – там всегда было тихо. Далеко от особняка, прохладно, пусто – перечислять достоинства этого места можно было бесконечно.

К тому же, её пациенту, похоже, действительно нравилось сидеть за этим столом – впервые за долгое время он не выглядел подавленным во время семейного ужина. Похоже, Эосфор искренне радовался за своих младших братьев и сестёр, которые жили вдали от дома, пока учились. Это хорошо – значит, его душа всё ещё была цела. Он не сломался, несмотря на то, что время от времени затихал, будто невысказанная боль напоминала о себе.

Так что Хлоя, шепнув, что отойдёт на несколько минут по делам, рискнула и оставила его наедине с семьёй. Это был жест доверия, который Годфри должен был расценить правильно: несмотря на то, что он сотворил с сыном прошлой ночью, Харрис оставляла своего подопечного под его присмотром, и тем самым доказывала – она ничего не знает. Всё пошло по плану, Лукас выпил снотворное и не почувствовал этого – просто уснул быстрее обычного. Она всё ещё его доктор, который хочет, чтобы пациент наладил отношения со своей семьёй, и видит в этой ситуации лишь одно – отличный способ сделать это.

Но Хлоя понимала, что, если она исчезнет надолго, это вызовет подозрения – так что девушка выскочила на улицу так быстро, как только смогла. Вынужденно замедлила шаг, направляясь к северным воротам – если бы кто-то видел её в окно, или даже с улицы, невольный свидетель должен был подумать, что ей стало нехорошо от жары и духоты. Что она просто прогуливается по саду.

С колотящимся сердцем Харрис приблизилась к кованым воротам. По сравнению с огромными, «парадными», эти ворота больше были похожи на обычную калитку – но это не отменяло того, какими они были красивыми. Впрочем, девушке было не до красоты ворот – подойдя к ним вплотную, она всмотрелась в пустоту, стараясь заметить хоть какое-то движение. Никого не было видно.

– Эмма? – шёпотом позвала Хлоя. Тишина. Харрис уже собиралась потянуться за телефоном, чтобы написать подруге, как вдруг послышался шорох – и из-за статуи вынырнула тёмная фигура. Плотная такая фигура, мужская – явно непохожая на миниатюрную девушку.

– Доброго вечера, мисс, – раздался над ухом у Хлои смутно знакомый голос. Харрис вздрогнула, подняла взгляд на говорящего. Это был невысокий, чуть седоватый мужчина. Определённо не Эмма – но он внаглую пристроился у ворот, облокотился на них, не обращая внимание на выражение лица Хлои. Девушка нахмурилась.

– Простите, сэр, но я жду друга, – сказала она. Если это была проверка Годфри, Харрис должна была выдержать её с достоинством – что же, пусть лучше он считает, что девушка бегает на тайные свидания, чем решит, что она готова продать какие-то сведения о нём, или готовит тайный план побега. Может быть, Эмма заметила этого мужчину раньше, чем он заметил её – и спряталась, или вообще ушла, чтобы не подставлять подругу, и просто не успела ей об этом сообщить.

– Я знаю, – кивнул незнакомец. – И благодарю, что вы придержали для меня место. Я немного опоздал.

– Я не понимаю…

– Простите, – усмехнулся мужчина, – нужно сначала всё объяснить. Я – Джонатан Уайт, – представился он, протягивая Хлое руку через ворота. Девушка вздрогнула, поняв, наконец, почему неожиданный собеседник показался ей знакомым. Это был муж Рэйчел Гарднер – популярный журналист, на которого она ссылалась, когда убеждала Лукаса в больнице, что у него теперь должна наладиться жизнь. И он же несколько раз приезжал сюда, в особняк, чтобы взять интервью у Годфри. – А вы – Хлоя Харрис, верно?

– Что вам нужно? – хмуро спросила девушка. Она не хотела грубить, но жизнь в этом доме научила её никому не доверять, так что слова вырвались сами собой. Мужчина чуть склонил голову, смягчая ситуацию улыбкой.

– Я знаю, что вы работаете на Годфри Эосфора, – сказал он.

– Общеизвестный факт, – с вызовом ответила Хлоя. – Вы приезжали к нам. Я вас помню. Но я – врач, а не источник ваших очередных головокружительных сенсаций. Сожалею, если у вас сложилось обо мне иное впечатление – но я не торгую сведениями о семье, в которой, – девушка на секунду запнулась, и выбрала слово с оттенком пафоса – если Годфри всё это подстроил, или у журналиста был микрофон, это должно было прозвучать отлично: – в которой живу.

Харрис отступила назад, собираясь уйти. Мужчина ухватил её за руку.

– Подождите, мисс. Я просто хочу с вами побеседовать.

– Я не стану ничего вам говорить.

– Поверьте, это в ваших же интересах. Вы думаете, Эмма послала бы меня к вам, если бы не доверяла? – кольнул он. Хлоя замерла, услышав имя подруги. – Прошу, постойте, и я всё вам объясню, – попросил журналист. Помедлив, девушка всё же сделала шаг обратно. Мужчина благодарно кивнул.

– У вас две минуты, – холодно сказала Харрис.

– Хорошо. Итак, начнём с того, что убийство Карен Леонард сегодня было раскрыто, – будничным тоном сообщил ей Джонатан. Хлоя вскинула на него поражённый взгляд: она понимала, что мужчина мог случайно узнать имя её подруги, но вот сейчас он её убедил – вряд ли шпион Годфри стал бы говорить об убийстве его жены. Уайт удовлетворённо кивнул. – Послушайте, Хлоя. У нас с вами – одна и та же цель, я надеюсь. Моя жена, – мужчина понизил голос, придвигаясь ближе, – доктор Рэйчел Гарднер. Некоторое время назад она весьма неожиданно получила место главного врача в психиатрической больнице, откуда вы так быстро ушли. Как и предыдущий главврач. Рэйчел не могла не заметить, как в тот день, когда она получила должность, в больницу ворвался один из кандидатов на должность губернатора штата. И естественно, утаить тот факт, что он забрал безымянного пациента с невероятным букетом психических расстройств, тоже было невозможно. Этот пациент провёл там почти год, а потом в одночасье исчез, вместе со своим новым лечащим врачом, – Джонатан помолчал, давая Хлое вставить какую-нибудь реплику, но девушка молчала. – Ей показалось это очень странным, мисс. И она рассказала об этом мне. Я покопался и выяснил, кто именно подкинул полиции светлую мысль проверить финансовые отчёты госпожи Леонард. Мне удалось связаться с этим человеком и убедить её в том, что мои помыслы чисты – надеюсь, вы доверяете своей подруге, мисс Харрис. Она хочет вам помочь. Как и я.

– И как вы мне поможете? – спросила Хлоя, поджав губы. Мужчина проводил взглядом тень в окне дома – кто-то прошёл уж слишком близко к нему. Уайт не придумал ничего лучше, кроме как погладить её по щеке, придвигаясь ближе. Харрис и не такое переживала, когда Годфри изображал благодарного клиента, так что она молча подыграла журналисту, позволив ему приблизиться, и даже чуть склонив голову, будто ей это нравилось.

– Для начала – закончу свою историю, чтобы убедить вас в том, что наша встреча не напрасна. Итак, дальше. Я пытался выследить Карен Леонард, чтобы побеседовать с ней. Когда мне удалось, наконец, её найти, я назначил ей встречу. Карен согласилась – и, ожидаемо, не явилась на нашу беседу. Мне пришлось снова её искать – на сей раз это не заняло много времени. Мне позвонила наша общая знакомая и сообщила, что стоит над мёртвым телом Карен. А потом её муж спокойно дал мне интервью, рассказывая, как много он сделал и ещё сделает для светлого будущего Калифорнии, – журналист сделал паузу, давая Хлое переварить услышанное.

– Что я могу сделать? – наконец, спросила она. Мужчина с уважением кивнул, одобряя её выбор.

– Я давно уже пытаюсь выяснить, чем на самом деле занимается Годфри Эосфор. У меня готова статья, которую я могу опубликовать в любой момент – в ней я проливаю свет на заказное убийство Карен и формальное похищение сына из психбольницы. Но одной этой статьи недостаточно, мисс Харрис. Мне нужно что-то крупнее. Доказательства его незаконных и жестоких поступков. И, как мне известно, вы – человек, которому он полностью доверяет. И вы связаны с неким Лукасом Эосфором, который, по утверждению самого Годфри, является тем самым сыном, которого он забрал из психбольницы.

– Вы хотите, чтобы я…

– Я был у них дома, когда вы уехали к своей подруге. Лукас сказал мне, что чувствует защищённость и заботу в этих стенах. Я полагаю, что он говорил о вас. И ещё полагаю, – Уайт придвинулся к самому её уху, – что он – невероятно сильный молодой человек. Это так?

– Да, – подтвердила Хлоя. Это была правда – Лукас никогда её не подводил. Она подводила его, но он её – никогда.

– И вы правда верите, что он отказался от идеи уничтожить империю отца? Этот парень собирал на него компромат годами. Если бы Годфри был уверен, что всё уничтожено, он бы не запер его в психбольнице, вы так не считаете?

– Думаете…

– Да, – кивнул журналист. – Я верю, что Лукас сумел сохранить доказательства. Не знаю, где и как, но он это сделал. Потому я прошу вас, мисс Харрис – помогите мне. Уговорите Лукаса отдать эти данные. Он долгое время провёл в изоляции, но того, что было собрано, должно хватить. Я прибавлю к этому статью, которую написал – и тогда она не будет выглядеть, как беспочвенная клевета. Полиция сможет его арестовать. Годфри Эосфор лишится своего статуса, и тогда уже не сможет избежать наказания хотя бы за часть своих поступков. Я понимаю, – он неожиданно отстранился, сунул руку во внутренний карман пиджака, – что вы боитесь доверять мне. Я понимаю, что вы можете считать меня шпионом Годфри. И потому предлагаю вам это, – мужчина вынул из кармана блокнот с ручкой и продемонстрировал его к Хлое. Потянул за краешек один листок, и Харрис разглядела то, что было спрятано внутри, между страницами – билеты на самолёт.

– Зачем? – приподняла она брови.

– Чтобы доказать вам правдивость моей истории. И чистоту моих намерений. Это, – журналист постучал пальцами по блокноту, – билеты на завтрашний вечерний рейс до Лондона. Я знаю, что у вас есть семья, и уверен, что вы не хотите, чтобы они пострадали от рук Годфри. В Лондоне у него сейчас практически нет связей, и он не сможет навредить вашим близким. По крайней мере – не успеет организовать своих людей, если его арестуют.

– Почему вы отдаёте это мне? Если нужно сделать всё сегодня, то будет проще, если я сейчас же вернусь к Лукасу, а вы – отдадите это моей семье.

– Это может привлечь ненужное внимание. У меня нет причин встречаться с вашими близкими, а вот у вас, мисс Харрис – есть.

– Хорошо, – помедлив, сказала Хлоя. – Но что дальше? Я отправлю их в Лондон, вернусь домой, и… Лукас мог спрятать данные, где угодно. Может, в другом городе, или даже другой стране. Мы должны точно знать время, когда опубликуем компромат, иначе во всём этом просто нет смысла. Я не хочу выкладывать компромат на Годфри и ждать, пока он не ворвётся к нам в комнату и не застрелит нас. Мы должны придумать план, как выбраться, или как вытащить Лукаса, если он спрятал данные очень далеко.

– Лучше всего прятать на виду у всех, – сказал Уайт, покачивая головой. – Лукас достаточно умён, чтобы знать об этом.

– Думаете, доказательства всё ещё в этом доме?

– Думаю, да.

– А если ошибаетесь?

– Мисс Харрис, – журналист глубоко вздохнул, снова склоняясь к её уху и осторожно поправляя её волосы, – вы – солдат. У вас был шанс вернуть себе нормальную жизнь, но вы не смогли смириться с несправедливостью. Лукас – одна из множества жертв Годфри Эосфора. Что будет, если он получит должность губернатора Калифорнии? Никто из нас уже не сможет нормально жить. Никогда. Даже если скоро он покинет этот пост, ему удастся запустить своих людей во все сферы. Мы должны рискнуть, чтобы спасти чужие жизни. Это та же война, мисс Харрис. Вы привыкли спасать чужие жизни. Если данные спрятаны далеко, вам придётся хорошо постараться, чтобы удержать оборону, пока мы с вашей подругой будем искать их. Но поймите, нам нужно рискнуть, чтобы сделать всё в ближайшее время.

– Хорошо, – помедлив, сказала Хлоя. – Хорошо. Но мне нужно предупредить их, что завтра я уеду к родителям. Я не могу просто сбежать, как сейчас. Я скажу, что моя мать попросила навестить её на Рождество. Или что-то в этом духе. У меня не было выходных с самого первого дня, так что он не сможет отказать. И я скажу Лукасу, что мне нужны данные. Если они в доме, я буду об этом знать. Или он хотя бы скажет мне, где они сейчас.

– Вы хотите сказать ему, что собираетесь сделать?

– А вы думаете, он отдаст мне всё просто так? – приподняла она брови. – Я вернусь с ноутбуком, и мы напишем вам сообщение на электронную почту. Вы отправите нам свою статью, и мы всё выложим…

– Где? – теперь уже Джонатан приподнял брови. – На Facebook? В своём блоге? Я собирался опубликовать это на нашем сайте, и…

– Мы не знаем, какого рода компромат имелся у Лукаса. Если это видео, например, то переслать данные может быть проблематично. Тяжёлые файлы дольше грузятся, а нам нужно действовать очень быстро. Нужно, чтобы полицейские были рядом, иначе Годфри может убить нас обоих. Гораздо проще будет, если вы пришлёте статью мне. Можете указать свои данные для входа на сайт «L.A Times», и тогда мы сделаем это ещё быстрее.

– Что ж, хорошо, – после небольшой паузы, согласился мужчина. Пролистал блокнот ещё раз, нашёл визитку с адресом своей электронной почты. Протянул всё Хлое. – Договорились. Рейс в шесть часов – я буду за компьютером в десять. Вы успеете проводить своих родителей и приехать в особняк?

– Нет, подождите. Мы всё-таки не можем быть уверены в том, что Лукас спрятал данные где-то здесь. Если они где-то далеко, нам придётся сначала найти их. Я рада, что моя семья будет в безопасности, – девушка коснулась руки журналиста, – и очень хочу, чтобы всё это закончилось, как можно скорее. Но если компромат находится не в этом доме, нам будет нужно добраться до него, и потом – решить, как и когда мы его опубликуем. Так, чтобы не навредить Лукасу. Я не могу позволить себе рисковать его жизнью. Своей – сколько угодно, но не чужой, мистер Уайт. Лукас не заслужил того, что с ним могут здесь сделать.

– Разумно, – помедлив, согласился мужчина. – Что же, тогда – держите связь с Эммой. Пока что мы будем придерживаться этого плана, но, если что-то изменится – сообщите нам. Договорились?

Харрис кивнула, пряча в кармане билеты и листок с и-мейлом.

Когда она вернулась в столовую, там всё ещё было шумно. Незамеченная, девушка проскользнула к Эосфору, но на своё место обратно не села – коснулась его плеча, привлекая внимание. Когда он поднял на неё взгляд, мимолётно улыбнулась и сказала:

– Пора спать, – сидевшая напротив Джорджина, при этих её словах, толкнула локтем Ребекку. Лукас приподнял брови:

– Уже? – он бросил быстрый взгляд на часы. Беседа немного утихла, и Хлоя поняла, что на неё смотрят не только младшие девочки – Годфри тоже, прищурившись, пронзал её взглядом. – Но…

– Завтра будет тяжёлый день, – Эосфор, наверное, впервые возразил ей при своей семье, да и вообще – впервые, но девушка не могла уступить ему, как бы ни хотела. Ей нужно было ещё поговорить с его отцом – предупредить заранее о том, что она хочет съездить к родным на Рождество. За весь день они толком не пересеклись, а сейчас, вечером, попросить отгул на следующий день было бы логично. Вряд ли он отпустит её, если обратиться к нему с утра, верно?

– Хм-м, – раздалось сбоку. – И правда, – Годфри тоже посмотрел на часы и качнул головой. – Думаю, завтра мы ещё успеем насмотреться друг на друга, – снисходительный смешок, и дети поддержали его, тоже засмеявшись. Обстановка была почти домашней, хоть Хлоя и чувствовала исходящую от Эосфора-старшего власть. – Ну-ка, всем спать, – мужчина, смягчив приказ улыбкой, первым встал из-за стола. За ним последовала Аманда, вся шумная компания засуетилась – и правда, почти как в армии.

Харрис откатила коляску назад – специально помедленнее, желая слиться с толпой. Мимо проскочил Макс, уж очень деловой, за ним – Моника, которая едва удерживала на лице расслабленную улыбку. Было видно, что она чувствовала себя подавленной – Хлое даже на секунду стало её жалко. Она отступила назад, уступая место младшим детям, которые первыми должны были убежать на верхние этажи, и вдруг заметила Годфри – тот ещё не ушёл, не успел – видимо, тоже собирался наверх и не хотел толкаться на лестнице.

У девушки появилась идея.

– Сэр, – игнорируя проходящего мимо Рика, обратилась она к мужчине. Эосфор-старший перевёл на неё взгляд. – Сэр, не могли бы вы мне помочь? – Харрис постаралась мило улыбнуться, и Годфри, судя по всему, на это купился. Хлоя ощутила, как Лукас напрягся в коляске – она понимала, что ему будет неуютно и даже страшно, но этот вариант был лучшим. Идти к Эосфору-старшему потом, требовать у него выходной, было бы нецелесообразно – он наверняка устал, а она сама, по сути, завершила вечер. А вот расслабленная беседа, пока любящий отец помогает хрупкой девушке вкатить наверх инвалидное кресло сына – то, что нужно.

– Разумеется, – Годфри одарил её улыбкой в ответ. Усталой, холодной, но Харрис сейчас было всё равно – оттенки настроения Эосфора-старшего её волновали меньше всего.

Толпа быстро рассосалась, когда Годфри коснулся ручек коляски. Хлоя быстро поправила Лукасу плед, склонившись над ним, и легонько прикоснулась к руке – он и правда был напряжён, вряд ли понимая, что задумала девушка. Но после тактильного контакта слегка расслабился – всё же, он доверял ей. Это хорошо – значит, поверит и тогда, когда она расскажет ему об их безумном плане свергнуть ледяного короля с престола.

А обсудить раны, которые этот король ему нанёс, они смогут и потом: в больничной палате, пока к ногам Эосфора будет возвращаться чувствительность. И даже у него дома.

– Вы куда-то уходили, верно? – спросил Годфри, когда они были на полпути. Харрис не позволила себе испугаться – сейчас ей нельзя было показаться неуверенной и слабой. – Не мог не заметить, – Эосфор решил пойти по другому пути, смягчить свой вопрос, притвориться, что не пытается её контролировать.

– Да, – кивнула Хлоя. – Мне позвонили. Я подумала, это будет невежливо – разговаривать по телефону за столом, верно? – пока Годфри не задал ещё вопрос, девушка добавила: – Заодно прогулялась по вашему прекрасному саду. Сегодня довольно душно, – она едва заметно отстранилась, – свежий воздух немного помог.

Эосфор умолк, почувствовав, что больше ничего из неё выжать не сможет.

Они поднялись наверх гораздо быстрее обычного. Не так быстро, как с Риком, например, потому что парнишке хотелось продемонстрировать свою силу и скорость больше, чем просто помочь брату, но всё же – быстрее, чем если бы Харрис сама вталкивала коляску на второй этаж.

– Где прикажете припарковаться, мисс? – поправляя невидимую шляпу, пошутил Годфри. Хлоя заметила, что он слегка задохнулся, пока поднимал сына наверх – что же, если он не переживёт потрясения, когда увидит, что вся его империя в одночасье рухнула, это будет тоже неплохо. Смерть не обыграет ни один адвокат.

– О, я… думаю, лучше в ванной, – девушка изобразила смущение. Она немного обогнала Эосфоров, заглянула в комнату к Лукасу, быстро прихватила там чистое полотенце, что всегда лежало на полке ближайшего ко входу шкафа. Потом вышла, открыла дверь ванной, впуская Годфри с сыном, и заодно – прикрывая собой оцарапанный вчера замок. Как же много всего произошло всего за два дня, боже…

– Приехали, – констатировал Эосфор-старший, останавливая коляску возле душевой кабины. Харрис подошла к нему – почти без страха, сама себе удивляясь. Положила полотенце на колени Лукасу, коснулась его плеч, явно намекая на то, что ему нужно перебираться в ванну. Потом обернулась к Годфри, благодарно улыбаясь.

– Спасибо, сэр.

– Ерунда, – Эосфор усмехнулся, делая шаг в сторону двери. Хлоя подалась вперёд, собираясь последовать за ним – мужчина остановился, заметив это, и склонил голову набок. – Что-то ещё? – спросил он. Харрис делано смутилась.

– Честно говоря, да, я… Я хотела бы поговорить с вами, – она бросила взгляд на Лукаса, который неуверенно сжимал край свитера, не зная, как лучше поступить: без лишних раздумий стянуть его, как будто его ничто не смущает, или подождать, пока хоть кто-то из этих двоих выйдет. Хлое его растерянность была на руку: она покровительственно погладила его по плечу, вопросительно глядя на его отца. Тот, сообразив, что девушка хочет сначала усадить его сына в ванну, кивнул.

– Вам точно не нужна здесь помощь? – Харрис отрицательно качнула головой. – Хорошо, я подожду вас в коридоре, – уступил Эосфор, не пряча улыбку в духе – «чего я там у своего ребёнка не видел». Хлоя проводила его взглядом, и быстро обернулась к Лукасу. Тот, понимая, что отец всё ещё стоит за дверью, лишь молча приподнял брови, без слов задавая вопрос. Девушка присела перед ним на корточки, кивнула, успокаивающе гладя по рукам. Эосфор явно не понимал, что она делает – но Харрис, честно говоря, не хотела, чтобы он слышал, о чём она будет говорить с его отцом. Не тратя время, она потянула его свитер наверх, намекая, что действительно собирается посадить его мыться. Лукас уступил, лишь тихо вздохнул.

Спустя пару минут Хлоя включила воду, оставила своего подопечного наедине с кучей невысказанных вопросов и вышла из ванной. Разговор не должен был занять много времени – Харрис собиралась вернуться и выключить воду раньше, чем Эосфор успеет чего-то испугаться, как в прошлый раз, с Ноа.

У неё всё было рассчитано.

– Сэр, – окликнула она Годфри, который стоял к ней спиной, прислонившись к стене. Мужчина поднял голову, обернулся, убирая в карман свой телефон. Кривовато, неприятно, улыбнулся.

– А вы быстро, – заметил он. Хлоя неловко пожала плечами, будто смущаясь. – Справляетесь быстрее профессиональной няни, – смешок, чтобы разрядить обстановку, но веселее Харрис, если честно, не стало. Не дождавшись реакции, Годфри будто бы вспомнил: – Так о чём вы хотели побеседовать, доктор?

– Я хотела, – Хлоя отошла чуть подальше от двери и слегка понизила голос, – попросить у вас один выходной. Завтра, – услышав последнее слово, Эосфор поджал губы, явно недовольный просьбой. – Понимаете, Рождество – семейный праздник. И у вас тут очень здорово, но я не могла… – пауза, Харрис надавила на жалость: – Не вспомнить о своих родных. Мне хотелось бы встретиться с ними, обменяться подарками, ну… – она развела руками, будто пытаясь объять необъятное, – провести с ними время, понимаете? Только днём. К вечеру я обязательно вернусь.

Годфри внутренне сопротивлялся несколько секунд. Он явно не хотел её отпускать; возможно, даже что-то чувствовал. Но Хлоя смотрела прямо ему в глаза, и Эосфору некуда было отступать. Он понимал, что давно не давал ей выходной, что она его заслужила – и наконец, сдался.

– Понимаю, – вздохнул Годфри. Харрис хотелось прищуриться, добить его, но она грамотно отступила, делая взгляд прямым и честным. Мужчина качнул головой, разрывая зрительный контакт, но уже было поздно – он попал в её ловушку. – Что же, хорошо. Я не могу запретить вам уехать. Но прошу, доктор, – Эосфор поймал руку Хлои, чуть сжал её в своих ледяных тисках, – не покидайте Лукаса надолго. Боюсь, ему всё ещё довольно сложно… справляться с одиночеством.

– Не переживайте, сэр, – Хлоя улыбнулась, шагая назад и мягко высвобождая свою руку. – Мы поработали над этим. К тому же, здесь теперь столько людей, что у него просто не будет шанса остаться одному, – мужчина помолчал, пытаясь найти подтекст в её словах. Видимо, не нашёл – кивнул, тоже отступая назад. – Доброй ночи, – подтолкнула его Хлоя. Большой и страшный Годфри Эосфор эхом повторил её пожелание, развернулся и зашагал прочь по коридору – наступив на все старательно разложенные девушкой психологические грабли.

Харрис выдохнула. Как бы серьёзно она ни была настроена сейчас, напряжение всё-таки присутствовало – может быть, девушка зря пошла ва-банк. Может быть, это она наступила на грабли, когда поверила журналисту? Может быть, Годфри пошлёт кого-нибудь проследить за ней. Но ведь в сумку к ней никто не сможет залезть, если Хлоя не выпустит её из рук? Чёрт его знает. Но действовать было нужно.

Харрис уже развернулась и собиралась подойти к двери ванной комнаты, когда кто-то сзади крепко схватил её за руку. Девушка вздрогнула, дёрнулась, собираясь защищаться – но не успела даже сжать кулак, когда увидела, кто именно её остановил.

– Что всё это значит? – спросила Джорджина. Уж слишком громко – её отец остановился возле двери своего кабинета, в другом конце коридора, и взглянул на них. Хлоя мягко улыбнулась, сама сжимая вторую руку девочки – Годфри, помедлив, всё-таки скрылся у себя. Его дочь стряхнула руки девушки, нахмурилась. – Я задала вопрос, – надавила она.

– О чём ты? – заметно тише, чем Джо, спросила Харрис. Девочка быстро взглянула на дверь ванной, что была позади Хлои. Видимо, услышала шум воды – и нахмурилась ещё больше.

– Не хотите, чтобы он это слышал? – из-за спины у Джорджины выглянула Ребекка, и до Хлои начало доходить, что происходит.

– Ты слышала наш разговор с твоим отцом? – спросила она. Девочка подняла брови:

– Мы собирались закончить рисовать плакат и ленту, – сказала она почти с вызовом. – Ребекка хотела взять воды внизу. Не вам нас упрекать, – голос у неё зазвенел.

– Послушай, – Харрис мягко коснулась плеча Джо, но девочка отступила назад. – Нет, послушай. Это важно. Мне правда нужно завтра уехать.

– И насколько? – Джорджина прищурилась, очень знакомо, как её брат и отец. Хлоя вынужденно пожала плечами – она и правда не знала, что будет завтра. Если всё пойдёт по плану Уайта, она должна была вернуться тем же вечером, но, если ей придётся доставать откуда-то данные… Чёрт его знает, насколько это могло затянуться. Она уже жалела, что пообещала Годфри приехать тем же днём.

– Я не могу сказать тебе с точностью до минуты, – осторожно сформулировала девушка. Джо вспыхнула, шагая к ней, приближаясь вплотную:

– Но у Лукаса завтра… – она поняла, что говорит слишком громко, выдохнула, глядя на дверь, за которой был её брат, – у Лукаса завтра день рождения, – её голос едва не дрожал. – Мы готовились. Мы собирались… – в горле у неё будто застрял комок, девочка сглотнула, переводя взгляд на Харрис. – И что теперь? Страшно стало? – вот это был серьёзный выпад – Ребекка этого не понимала, но Хлоя прекрасно знала, что Джорджина говорит о прошедшей ночи, об её лёгком отравлении. – Захотелось махнуть хвостом и сбежать?!

– Это очень важное дело, Джо, я не могу… – начала было Харрис, но девочка её перебила – поднесла к её лицу палец, приблизилась сама, пылая обидой:

– Когда завтра он спросит, где ты, – тихо сказала она – но девушка видела, как напряжена её челюсть, сколько гнева было в одном звуке её дыхания, – я так ему и скажу, – секунду Джорджина смотрела Хлое в глаза, будто желая уничтожить одним взглядом, а потом – развернулась, взяла за руку Ребекку, которая испуганно наблюдала за стычкой. – Пойдём, – полыхнула она напоследок и зашагала прочь по коридору.

Харрис закусила губу, наблюдая за двумя удаляющимися фигурами. Ей хотелось остановить девочек, объяснить им всё, рассказать, почему она не может завтра остаться – но это было слишком опасно. Они могли невольно её выдать. Кто угодно мог их подслушать. Завтра и так придётся рассказывать всё Лукасу – и неизвестно, не подслушает ли кто их беседу, и не рухнет ли план в последний момент. Нужно было быть максимально осторожной и лишний раз не озвучивать своих надежд. Но девушка понимала, как больно было Джо, которая не знала истинных причин такого поступка Хлои – это и правда было похоже на трусливое предательство с её стороны.

– Доктор? – приглушённо послышалось из ванной комнаты. Харрис вздрогнула, вспомнив о Лукасе, которого она оставила со включенной водой – и пока он не успел решить, что и она его бросила, девушка поспешила обратно.

Успела как раз вовремя.

После душа Хлоя заглянула к Эосфору, которого выпроводила сегодня из ванной быстрее обычного. Естественно, он не спал; естественно, у него были вопросы. Так что, наскоро просушив волосы, девушка присела возле его кровати, ожидая первый из них. Лукас не заставил её долго ждать:

– Где вы были? – спросил он, наблюдая за тем, как Харрис пытается распутать расчёской всё ещё слегка влажные пряди. Девушка задумалась, отвечать ли ему правдиво – ведь она хотела, чтобы Эосфор сумел выспаться. Завтра, может быть, вся его жизнь навсегда изменится – для того, чтобы с этим справиться, ему нужны силы. А даже если план придётся отложить – ему всё-таки придётся до самого вечера пробыть наедине с семьёй во время очередных сложных съёмок, и чёрт его знает, чего ещё.

– Встретилась, – почти шёпотом сказала Хлоя, – с одним мужчиной, – ответ был честным – Лукас ненавидел ложь и наверняка почувствовал бы, если бы Харрис ему солгала. Так что она сказала правду – но, конечно же, не всю. Следующего вопроса не последовало, и девушка перевела всё своё внимание на особо упрямый узел в волосах.

– Я… – Эосфор быстро сглотнул, словно у него пересохло в горле, – я рад за вас, – пробормотал он. Хлоя мимолётно улыбнулась. Лукас уже сделал вдох, чтобы спросить ещё о чём-то, но потом – передумал. Замолчал, просто наблюдая за ней – странно, Хлоя никогда не была столь неаккуратна со своей шевелюрой. Обычно она сушила волосы более тщательно, чем-то их мазала или пшикала, чтобы не убить ежедневным использованием фена. Но сегодня они остались почти мокрыми, а в паре мест – пересушенными до невозможности. Харрис явно было не до этого, и, что тоже довольно важно – не до него с его вопросами. Она отвечала невнимательно, не заботилась о том, как выглядела… Оставила его одного в ванной, чтобы поговорить с его отцом. Что с ней происходило?

Хлоя не просидела с ним и пятнадцати минут. Быстро попрощалась, ничего не рассказав и ни о чём его не спросив – скормила лекарства и уложила спать. Выключила свет. Ушла к себе. Что-то в ней определённо поменялось.

И это «что-то» было связано с мужчиной, который стал главным событием вечера.

* * *

Следующим утром Харрис тоже была сама не своя. Лукас, конечно, понятия не имел о том, что она несколько часов проворочалась в постели, пытаясь придумать как можно более безопасный план его спасения – но он видел, что девушка была на подъёме. Что было странно, учитывая то, что сутки назад она отравилась, а сегодня им нужно было быть в разы осторожнее, потому что вокруг было гораздо больше людей, чем обычно. Но когда Хлоя вошла к нему в комнату, он почувствовал, что девушка готовится что-то ему рассказать. Сердце у него почуяло неладное, Эосфор сразу же напрягся, ещё не понимая, что именно он чувствует.

Харрис и правда собиралась с ним поговорить. Она полночи размышляла над тем, что и как будет сегодня делать – придумала десяток ответвлений плана, если что-то вдруг пойдёт не так, заранее определила свои приоритеты: всё же для неё было важнее спасти жизнь Лукаса, а не посадить разом всю его семью. Хоть девушку подмывало как можно скорее избавиться ото всех, кто мог причинить им вред, торопиться было опасно. Пусть у неё не получится «накрыть» его родственников за один раз, пусть полиции придётся бегать за ними по всем штатам – это не так уж важно, если тот, ради кого она всё затеяла, окажется в безопасности. Хотя, конечно и среди полицейских могли быть ненадёжные люди, но всё же: если у неё получится помочь ему избежать страшного конца в этом доме, в руках этой семьи – что ещё нужно? Эосфор казался вчера почти счастливым, когда она вернулась быстрее, чем ожидала – он искренне был рад общаться с невинными братьями и сёстрами, что никогда не вредили ему. По крайней мере, по собственному желанию. И Харрис сделает всё, чтобы он таким и остался – счастливым, конечно, а не полупарализованным.

Хлоя всё-таки должна была помнить, что она спасает души, а не сражается на поле боя.

Когда она вошла к нему утром, и он неуверенно ей улыбнулся, девушка тоже не сдержала улыбки. Её душе требовались действия, и сейчас она была готова перевернуть весь мир. Кто-то дал ей надежду спасти Лукаса из этого плена – хоть он и загорел, хоть выглядел более здоровым, набрал несколько килограммов, вернулся к музыке… Этого было мало. Теперь Харрис видела реальный шанс дать ему настоящую жизнь, а не её подобие.

Так что она даже рискнула спуститься вниз, чтобы позавтракать, вместо того, чтобы прятаться в комнате. Улыбка не сходила с её лица – да Хлое и не хотелось скрывать свою радость. Душевный подъём, если угодно. Она и так старалась всегда улыбаться – так что даже вечно настороженный Зак, спешащий куда-то, видимо, на зов отца, столкнувшись с ними на лестнице, ничего не заподозрил.

В доме уже начиналась суета – в столовой находилось всего несколько человек из тех, кого Харрис почти не знала. Джорджины с Ребеккой не было – Хлоя вздохнула, когда не нашла их взглядом. Как только она встала, ей пришлось спрятать подальше почти законченный плакат – Харрис была уверена, что девочки не станут поздравлять брата без него, даже если войдут к ней в комнату и найдут её подарок. И пусть это было довольно жестоко по отношению и к ним, и к Лукасу, который, может быть, ждал поздравления хотя бы на словах, девушка знала, что это того стоило.

Эосфор жевал быстрее обычного, поглядывая на неё. Хлоя понимала, что сейчас ей парой вопросов не отделаться – но теперь она была готова. Она знала, что скажет ему, что сделает, чтобы убедить его, какие советы даст – может, это больше было похоже на план для диалога в книге, или на пометки сценариста, но девушка неплохо знала своего пациента. Хлоя была уверена в себе – и в том, что Лукас согласится с ней, понимая, что другого выхода может не быть.

Это было началом финала истории, в которую она ввязалась, не до конца понимая, что делает – но вот сейчас у неё, наконец, был план действий.

Когда завтрак был окончен, Хлоя немедленно поднялась и толкнула коляску – прежде, чем Эосфор успел хоть с кем-то заговорить. Она логично рассудила: обсуждать планы в стенах этого дома, где и до семейного слёта было довольно людно – небезопасно. Это было похоже на гонку, игру, в которой исход знала только Харрис. Как будто она единственная уже проходила сложный уровень, и на этот раз – решила взять с собой друга, который почему-то пропустил обучение.

Только вот ценой проигрыша был бы не один испорченный вечер.

Они быстро проскочили мимо копошащихся у лестницы Аманды и Макса. В общем-то, Хлоя, как обычно, выкатила Лукаса на прогулку – в сад. Эосфора это смутило, хоть всё и было по расписанию. Конечно, её торопливость можно было объяснить тем, что она не хочет, чтобы их кто-то к чему-то припряг, чтобы их вообще заметили и утащили на съёмки – но почему тогда девушка спустилась вниз, вместо того, чтобы принести завтрак наверх, или попросить об этом кого-то из тех, кому более-менее доверяла?

– Доктор, – когда они оказались у входной двери, обратился Лукас. Харрис кивнула, торопливо открывая входную дверь и выталкивая коляску на улицу. – Что-то случилось? – спросил он. Обычно девушка оставляла его в столовой, если уж они спускались вниз, и уходила за двумя гитарами, чтобы не бегать несколько раз. Если уж она так торопилась, то могла бы прихватить их сразу – но Хлоя и не думала об инструментах.

– Да, – кивнула Харрис, закрывая за собой дверь и вновь толкая кресло – теперь уже в сторону пандуса. Лукас ухватился за подлокотники – девушка шла быстрее обычного, едва скрывая торопливость движений. Ему вовсе не улыбалось врезаться в какое-нибудь дерево, или перекувыркнуться через перила зигзагообразного пандуса. – Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Хлоя.

– Хорошо… – Эосфор умолк, крепче цепляясь за коляску. Харрис всё-таки справилась с управлением – они добрались до своего любимого места. Девушка несколько секунд стояла позади него, будто не до конца понимала, что путь был окончен – или же подбирала слова, чтобы заговорить. Или оглядывалась, боясь, не следит ли за ними кто из кустов?

Наконец, она отошла. Села в своё любимое плетёное кресло. Придвинулась немного ближе обычного. Глубоко вдохнула.

И пересказала ему события последнего вечера – почти шёпотом, озираясь, чтобы их кто-нибудь не подслушал.

Когда она дошла до той части, где журналист сообщил ей, что полиция наконец разобралась с убийством Карен Леонард, Лукас впервые её перебил. Но не словами, а одним своим видом – Хлоя запнулась, вспомнив, что эта женщина, вообще-то, могла быть его матерью.

– Она мертва? – переспросил Эосфор. Голос у него слегка дрожал.

– Да, – Харрис закусила губу, ругая себя за несообразительность. – Мне… мне жаль, Самаэль. Я знаю, что она была женой твоего отца, но кем приходилась тебе… Когда Эмма искала информацию для меня, там не было сказано, и…

– Подождите… – он медленно моргнул, поднимая на неё взгляд. – Доктор… Это… Так это вы навели полицию на неё?

– Что?

– Её же сместили… и я думал, это была внеплановая проверка, но… Это были вы?..

– Не совсем я, Самаэль, Эмма решила проверить её, и начальство в полиции…

– Но… что же я наделал?.. – пробормотал Лукас, бледнея на глазах. Хлоя на секунду замолчала, чуть хмурясь.

– Самаэль, ты здесь ни при чём, это моя вина. Я не знала, куда лезу, когда просила Эмму проверить вашу семью, и…

– Не-е-ет, – покачал головой Эосфор. – Нет. Если бы я не назвал вам своё настоящее имя, вы бы ничего не узнали. Если бы я не попытался в очередной раз выбраться оттуда, она была бы жива! Но я вырвался, и ради… ради чего?! Ради этого?! – он яростно стукнул по подлокотнику инвалидного кресла. – Что я натворил?..

– Самаэль, – Харрис перехватила его руку, сжала её, заставляя его смотреть на себя. Больше всего ей сейчас хотелось оглянуться снова, чтобы проверить, не привлекла ли чьё-то внимание столь бурная реакция Лукаса, но она не рисковала отводить взгляд – сейчас ему нужен был этот контакт. – В этом нет твоей вины. Твоя жизнь была просто невыносимой, и ты хотел вырваться из этого ада. Никто не знал, чем это кончится, верно?

– Верно, – пробормотал Эосфор, пряча глаза. Хлоя глубоко вздохнула. Она была жутко виновата перед ним – нанесла рану, даже не подумав, что делает. Ей стоило бы догадаться, что Лукас не винит свою тюремщицу – его чудом не сломил страх перед отцом, и он вряд ли мог хранить обиду на женщину, которая разделяла этот страх, кем бы она ему ни была. Эосфор часто поражал её – но это было довольно логично. Если Лукас был так силён и умён, как Харрис думала о нём, то он просто не мог не найти в себе сил, чтобы простить Карен. И разумеется, додуматься до причины, по которой Годфри от неё избавился, не составляло труда.

Это Хлоя встретилась с ней пару раз, а Лукас, может быть, прожил с ней в одном доме несколько лет.

– Хорошо, – осторожно сказала девушка. Её подопечный качнул опущенной головой, мол – «ничего хорошего». Харрис сделала небольшую паузу, коснулась его запястья, привлекая внимание – началась самая сложная часть. Самая ответственная. – Теперь, прошу тебя, Самаэль – мне нужна твоя помощь, – сказала Хлоя. Эосфор искоса взглянул на неё. – Мы хотим разоблачить твоего отца, и нам нужны данные, что ты собрал на него полтора года назад. Мы опубликуем их, – ожидаемая реакция: Лукас широко распахнул глаза, почти отшатнулся, насколько смог сделать это в коляске, с ужасом глядя на девушку.

– Что?..

– Тебе почти удалось его разоблачить, – Харрис придвинулась ещё ближе. – И мне нужно знать, как именно ты это сделал. Мне нужно то, что ты собрал на отца, Самаэль. Если эти данные недалеко, этой ночью мы с Джонатаном опубликуем всё, – Эосфор отчаянно помотал головой. – Послушай, скоро выборы, и если мы его не остановим…

– Нет! Я не могу! – воскликнул он. Хлоя опять сжала его руки, заставляя смотреть на себя – но теперь уже украдкой огляделась, проверяя, не шевелятся ли подозрительно позади них кусты. – Я не могу позволить вам так рисковать!

– Но ты рисковал, когда пытался сделать это в одиночку полтора года назад. Ты был один, а теперь у тебя есть поддержка полиции и прессы. Самаэль, мы должны!.. – он всё ещё тряс головой, и Харрис закусила губу, выдыхая, стараясь не нервничать. – Ты так его боишься? Почему?

– Вы не должны подвергать себя такой опасности! – выдохнул Лукас. Во взгляде у него был искренний ужас – и Хлоя замолчала, прищурилась, глядя ему в глаза.

– Почему? – ещё раз повторила она. Тихо, спокойно – если кричать в ответ, то ничего, кроме ещё большего страха, девушка не добьётся.

– Потому что я… я… – Эосфор стиснул зубы, проглатывая окончание фразы. Опустил веки, стараясь успокоиться, и гораздо тише продолжил: – Просто вы… вы так заботитесь обо мне, доктор. Вы рискуете жизнью ради меня, просто оставаясь здесь, – язык нервно скользнул по пересохшим губам. – И вы хотите повторить мои ошибки? Сделать то же самое, за что меня сначала заперли в психушке, а потом лишили ног? – Харрис кольнула вина – они до сих пор это не обсудили. Может быть, Лукас заговорил бы с ней прошлым вечером – но она почти убежала от него, оставив одного. А ему, вообще-то, было плохо из-за этого – каким бы весёлым во время общения с семьёй он бы ни казался. – Зачем вам это?! – голос сорвался на высокой ноте. Теперь уже и сам Эосфор огляделся – глаза у него были влажными, чуть покрасневшими. Он не обвинял её вслух, но обвинил одним своим видом.

– Если он сделал это с тобой, он сделает это с кем угодно, – ответила Хлоя словами Джонатана. Сейчас они казались даже вернее, чем тогда, когда она их впервые услышала. Нужно было помнить о том, что «потом» у них будет куча времени. «Сейчас» – нужно заставить Лукаса собраться и помочь ей сделать то, что нужно ему самому. Как бы ни было страшно. – Мне тоже, мягко говоря, неуютно здесь находиться. Я тоже под огнём рядом с тобой, – Харрис крепко сжала его руку. – Но я остаюсь здесь, потому что… Мне жаль тебя, Самаэль, – она качнула головой, подтверждая свои слова. И вдруг увидела, как что-то в его глазах медленно гаснет. – Я не могу бросить тебя тут на растерзание этим монстрам, и…

Эосфор выдохнул. Плечи у него опустились, он сглотнул, будто стараясь убрать комок в горле.

– «Жаль»? – переспросил он. – Это просто жалость?

– Самаэль?

– Но вы… – он говорил медленно, словно что-то давило на горло. Хлоя уже слышала такую его речь, когда он лишился ног – но что случилось сейчас? – Вы же сказали, мы стали… друзьями, – последнее слово прозвучало так, как будто Лукас буквально заставил себя его произнести.

Пару секунд Хлоя думала. Эти слова были знакомы – но она точно помнила, что никогда не обсуждала с ним тему их отношений. Потом до неё дошло – ночная беседа с Джорджиной, первый раз, когда Эосфор сам отправился в ванную… Понятно. Он слышал их разговор. Может быть, не весь, потому что тогда Лукас бы точно знал, почему Ноа запер его тогда в душе. И, скорее всего, обвинил бы её сейчас – неужели, она хочет, чтобы он рискнул своей жизнью в собственный же день рождения?

Но это было не всё. Что-то она упускала, что-то гораздо более серьёзное, чем фраза, которую она обронила несколько недель назад, почему…

И тут всё встало на свои места. И то, как он ожил, и его возвращение к музыке, и улыбки, и смех. Всё стало предельно ясно.

– Ты… влюбился в меня? – спросила Харрис, не отрывая взгляда от лица Эосфора. Он судорожно вздохнул. – Самаэль… – девушка прикоснулась к его руке, и Лукас вскинул на неё полный надежды взгляд. – Боже мой… Самаэль, я должна была понять. Послушай, – Хлоя помолчала, собираясь с мыслями, желая сказать то, что было в мыслях, как можно мягче, – это не совсем то, что тебе кажется.

Неуверенная, робкая улыбка, рождающаяся на губах у Эосфора, погасла. Он опустил руку, которую девушка пыталась взять в свои ладони, и спрятал её под пледом.

– Не нужно, – глухо сказал он.

– Самаэль…

– Не нужно, – он сглотнул. – Это всегда была только жалость, верно?

– Самаэль, я… – Лукас перебил её одним прямым взглядом, прямо в глаза.

– Вы – лучший доктор, которого только можно представить. Ради того, чтобы помочь пациенту, – на последнем слове голос чуть сорвался, – вы сунулись в осиное гнездо. Подвергли свою жизнь опасности. Ради того, кто для вас ничего не значит.

– Послушай…

– Мне просто сложно было поверить в то, – продолжил Эосфор, – что человек может быть способен на такое, если ничего не чувствует. То есть… – губы дрогнули, – совсем. Вы показали мне, какими бывают люди. Бескорыстными, очень… жертвенными. И сочувствующими другим.

– Послушай, это не так… – Харрис видела, что он был натянут, как струна. Сидел прямо, даже слишком, был так напряжён, будто хотел вскочить и убежать – и ненавидел свои парализованные ноги так, как только мог. – Самаэль, то, что ты чувствуешь, это совершенно нормально, но…

– Не анализируйте меня, доктор! – сквозь стиснутые зубы процедил Лукас. Хлоя умолкла. Эосфор выдохнул, стараясь говорить тише. – Я знаю, что вы скажете. Я сам говорю себе это каждую ночь. Вы – единственный человек за долгое… долгое время, который хорошо ко мне отнёсся. Мы провели вместе несколько недель, и я к вам потянулся, привязался, и… теперь считаю, что влюблён по-настоящему. Но я – калека, запертый в клетке, и не могу здраво оценивать ситуацию, – напряжение в его теле медленно ослабло, он сполз по спинке кресла чуть ниже. – Скорее всего, вы правы. Это не любовь, а просто благодарность, – точно, он слышал этот разговор. Как же ему было больно тогда? Почему он не показал этого? Почему не высказал всё это раньше? Она бы помогла ему, если бы знала… – Простите, – пробормотал Лукас, опуская веки. – И знаете… наверное, ради разнообразия, мне стоит, наконец, спасти в ответ вашу жизнь, а не свою.

– Что?

– Уходите, – он открыл глаза и посмотрел на неё. Теперь уже без сомнений, которые мучили его вчера утром, пока Эосфор метался, не зная, послушает ли она его или нет. – Бегите, пока можете избавиться от влияния моего отца. Уезжайте подальше и ждите, пока он не умрёт. Потом вы сможете вернуться в Штаты. Только так вы вернёте себе нормальную жизнь, доктор.

– Нет, – резко оборвала его Хлоя. Лукас уже сделал вдох, чтобы начать с ней спорить, но девушка была непреклонна. – Нет, я не уйду. И мы сделаем это вместе. Я уеду сегодня, но только для того, чтобы уговорить маму явиться на Лондонский кинофестиваль. И подарю ей билеты со своей первой роскошной зарплаты. Я её знаю, она поедет, – Харрис поднялась, коснулась плеч Эосфора. – Я дождусь, пока самолёт не взлетит, и сразу же вернусь. Я не оставлю тебя.

– Улетайте вместе с ней, – повторил Лукас, сглотнув. Она почувствовала, как слегка дрожали его плечи и убрала руки, понимая – это ещё раз его унизит.

– У меня нет билета, – усмехнулась Хлоя. – И даже если бы был, я бы не сбежала.

– Доктор…

– Самаэль, позволь мне самой решать, как распоряжаться своей жизнью. Я ценю то, что ты переживаешь за меня, и уверена, что это искренне… чем бы ни были вызваны твои чувства, – она подняла руки выше, коснулась его щёк, погладила их, улыбаясь тому, как короткая щетина чуть царапала её ладони. Его болезненное отчаяние вчерашним утром обрело новый оттенок – когда Харрис прикоснулась к нему так, больше всего на свете ему хотелось поверить, что она чувствует то же самое, что и он. Хлоя так долго терзала его сердце, то приманивая к себе, то отталкивая – и сама не замечала этого. Вот причина, по которой он не был по-настоящему весел. Вот, что прервал ударом мяча Рик. Невскрытая рана гноилась и отравляла его, потому что Эосфор не понимал, что на самом деле чувствует.

Или же наоборот – слишком хорошо понимал.

Хлоя должна была остаться и помочь ему, но цепочка событий уже была запущена. Она уже попросила выходной. Она должна была уехать.

Закрывая его собой от чужих глаз – по крайней мере, тех, кто мог смотреть на них из дома, Харрис вынула из кармана визитку с электронным адресом и сунула её в складки пледа Лукаса. Опустилась на корточки, сжимая его руки. Эосфор сжал листок, пряча его.

– Я могу сделать всё сам, – сказал он, не глядя на Харрис. – Дайте мне ключ от комнаты, и не возвращайтесь.

– Даже не думай, – качнула она головой. – Мы сделаем это вместе.

– Тогда зачем вы отдали мне адрес его почты?

– Потому что доверяю тебе, – мучительный выдох, девушка почти услышала, как по его измученному сердцу прошла трещина. – И ты мне, я надеюсь, тоже доверяешь, – Хлоя заметила, что Лукас прищурился, что-то разглядывая. Она не придала этому значения, решив, что Эосфор просто пытается сделать вид, что увлечён чем-то другим – например, ползущим по травинке муравьём. – Я думаю, мы бы не сидели сейчас здесь, если бы ты мне не доверял. Верно?

Лукас, наконец, посмотрел ей в глаза. Кривовато улыбнулся, на долю секунды сводя брови у переносицы, будто боль кольнула грудь и быстро отступила.

– Верно.

– Значит, данные…

– Они здесь, – он говорил так, словно у него болело горло – вероятно, так и было. – Я… я так думаю. Если отец был достаточно сентиментален, – ему явно хотелось отвести взгляд, но он почему-то этого не делал. Как будто тоже пошёл ва-банк, решив, что больше ему скрывать нечего. Что же, они разберутся со всем позже, главное сейчас – сделать всё, чтобы освободиться.

– Сентиментален? – Харрис приподняла брови. Эосфор неловко пожал плечами.

– Я спрятал всё там, куда он вряд ли бы заглянул, – выдох и новый вдох прозвучали болезненно, – но эту вещь надо найти.

– Она тут?

Лукас устало опустил веки.

– Либо тут, либо у меня в клубе. Я не помню. Меня пытали несколько месяцев после того, как я это сделал.

Хлоя быстро накрыла его ладони, сцепленные в замок, своими. Руки у Эосфора были несравнимо больше, чем её, но она отдала им хоть какое-то тепло – оно было ему нужно сейчас.

– Это всё кончится, – пообещала она. – Очень скоро. Больше никто никогда не причинит тебе вред.

– Вам некогда заезжать в клуб, – игнорируя её слова, глядя в сторону, будто бы сквозь девушку, сказал Лукас. – Я постараюсь всё выяснить. Если они не здесь, вы попросите журналиста съездить туда, – Харрис перебила его, быстро обняла, хоть и понимала, что после такого тяжёлого разговора ему вряд ли нужен тактильный контакт. Но Лукас ответил на объятия – его хватка показалась ей даже крепче обычного. Отстранившись, девушка поправила волосы и улыбнулась – благодарно, радостно, ободряюще.

– Тебя отвезти в дом? – спросила она. Эосфор чуть качнул головой.

– Не стоит, – ответил он. – Сегодня все дома. Если что, Рэй меня отвезёт.

– Я позову его, – пообещала Хлоя. Отвернулась и поспешила обратно в дом. Лукас молча смотрел ей вслед, будто стараясь запомнить каждую деталь её образа. Девушка не почувствовала, как он во время объятий всё-таки вытащил у неё из кармана ключ.

А если и почувствовала, то не остановилась, чтобы отнять – и он прекрасно понимал, что это для него означает.

Она была согласна с его решением.

Харрис уехала через пятнадцать минут. Позвала Рэя, потом поговорила с Годфри – Эосфор видел её в окне её же комнаты. Наконец, девушка вызвала такси – машина подъехала довольно скоро, так что Хлоя выбежала из особняка, быстро пересекла сад, помахала на прощание рукой и исчезла из поля зрения.

На плечо Лукаса опустилась знакомая тёплая рука младшего брата, явившегося присмотреть за ним по просьбе доктора. Он ли сделал ему первый укол? Насколько это было важно для него? Может, и Рэй здесь ожесточился, забыв всё, что их когда-то связывало?

– Не переживай так, – сказал брат, поправляя свободной рукой очки. – Она пообещала, что недолго.

– Она больше не вернётся, – пробормотал Эосфор. Рэй вздохнул, кусая губы – значит, он тоже верил, что его брат был не в себе. Эти слова для него ничего не значили. А вот для Лукаса они значили много.

Он смотрел не на муравья. Когда девушка вытащила из кармана визитку с и-мейлом, то едва не выронила и то, что лежало там вместе с этим листком. Эосфор отчётливо различил два билета на самолёт. Два. Но Харрис никогда не говорила ему о ком-то, кроме матери – да она вообще особо о своей семье старалась в стенах этого дома не упоминать. И Лукас не мог её в этом винить, но… для кого был второй билет? Насколько высока вероятность, что второго родственника просто не существовало? Почему она пообещала ему вернуться? Почему отдала бумажку, если была так уверена, что приедет обратно?

Всё было просто – девушка испугалась. И в этом её нельзя было обвинять. Может, она сама ещё не знала, найдёт ли в себе силы вернуться обратно и выполнить обещанное?

Что же, пусть так. Вечером Эосфор выяснит, какой она сделала выбор – если в десять часов вечера её не будет дома, значит, он сделает всё один. С Хлоей или без неё – у него уже не было выбора. Она была права – отца нужно было остановить.

– Рэй, – тихо позвал брата Лукас. Парень склонился к нему, стараясь расслышать речь. Эосфор сглотнул, прокашлялся, стараясь прочистить горло. – Рэй… ты можешь принести укулеле? – брат заулыбался, услышав эту просьбу. Погладил его по плечу.

– Твою старую укулеле? – уточнил он. Лукас кивнул, давя из себя болезненную улыбку. – Сейчас, – кивнул Рэй. Эосфор, храня эту улыбку на губах, проследил за тем, как брат, немного неуклюже переваливаясь, побежал к дому.

И он очень постарался, чтобы она не стала самодовольной или злобной, хоть знакомая ледяная дрожь приближающегося конца, которую Лукас успел позабыть за эти несколько недель, почти месяц, снова начинала овладевать его телом.

Рэй выскочил из дома через пять минут, держа в руках старый тёмный маленький чехол. Эосфор чуть нервно стиснул подлокотники кресла. Отец её всё-таки сохранил.

Что ж – этим вечером он должен был об этом пожалеть.

Глава 8

Проблемы пахнут лимонным леденцом

Харрис позвонила матери, едва отъехала от особняка Эосфора. Дженнифер ответила не сразу, и у Хлои уже успели пронестись в голове самые худшие варианты развития событий. Что, если и её мать, и отчима, уже нашли подчинённые Годфри? Может быть, они были у них в плену, или того хуже…

Её разыгравшееся воображение прервал голос матери. Девушка выдохнула, когда услышала его – конечно, радоваться было рано, всё это время Дженнифер могли запугивать, ей могли угрожать, объясняя, как она должна сейчас разговаривать с дочерью. Но после первой же фразы Харрис почувствовала, как её собеседница расслаблена и спокойна – и чутьё подсказало ей, что сейчас, по крайней мере, она тоже может расслабиться. Семья была в безопасности.

– Привет мам, – чуть запоздало поздоровалась Хлоя. Сунула свободную от мобильника руку в карман, нащупала билеты, успокаивая саму себя их наличием.

– Как дела, зайка? – поинтересовалась Дженнифер. Девушка вздохнула, стараясь сделать это как можно тише, собралась с силами. Заставила себя улыбнуться, зная, что это всегда неуловимо меняет голос.

– Супер. Везу вам подарки. Вы дома?

– Конечно, дома, где же нам ещё быть, – фыркнула женщина. Хлоя почувствовала, как её улыбка становится шире, и к тому же – намного более искренней. – А что за подарки? – почти с детским любопытством спросила Дженнифер.

– Да так… У тебя чемоданы под рукой?

– А что такое?

– На Лондонском кинофестивале королева должна выглядеть идеально, – Харрис почти уже забыла о том, что делала это, чтобы спасти мать, а не просто её порадовать. Женщина ахнула, и Хлоя снова улыбнулась, чуть опустив веки – она не ошиблась. Дженнифер, посвятившая всю жизнь кинокарьере, слегка застряла в одной роли – но ей везло, компании снова и снова пытались перезапустить невероятно удачную франшизу фильмов с её участием, или как-то дополнить давно законченную историю. Так что она до сих пор посещала всякие конвенции и фестивали – несмотря на не самый юный возраст, жить без этого не могла.

– О-о-о, дорогая!..

– Билета два, – сообщила Харрис. – Вылет – сегодня вечером, в шесть. Я к вам сейчас заскочу на такси, и сразу поедем в аэропорт, да? Успеете собраться? Мне ехать ещё часа полтора, так что…

– Да, да, конечно! О, ты просто чудо! – раздался «чмок», видимо, обозначающий поцелуй, которым Дженнифер хотелось поделиться с Хлоей.

– И это, мам, достанешь мой старый ноутбук? – умело ввернула Харрис, зная, что теперь это точно не вызовет у матери никаких вопросов – уж слишком она была взволнована будущей поездкой.

– Хорошо… Мы ждём тебя, дорогая! – и она, забыв закончить разговор – как обычно, впрочем, – отложила телефон и поспешила куда-то, судя по быстро удаляющимся шагам. – Маркус! Маркус! – услышала Хлоя. Усмехнулась, самостоятельно сбрасывая звонок. Её отчиму вряд ли пришлась бы по вкусу такая внезапная поездка, неожиданная перемена места. Это Харрис знала, и потому позвонила именно матери – только Дженнифер могла бы заставить своего мужа так быстро собраться и полететь на молодёжный фестиваль в другую страну. Бывшему военному, повидавшему мир, уже не хотелось никуда отправляться, он любил покой и предсказуемость. Но всё равно везде сопровождал жену, был её сообщником в каждой новой авантюре.

Сейчас Хлоя хорошо его понимала. Подорванное на службе здоровье и возраст напоминали о себе, но как бы он ни желал покоя, порой всё равно хотелось чего-то необычного. Каких-то испытаний, может, опасности, или прыжка в неизвестность. Она сама в одночасье изменила свою жизнь, бросившись помогать Лукасу – и девушка осознавала, что это было не только альтруистическое стремление спасти человека. Ей нужен был риск, к которому она привыкла. В сложностях общения с семьёй Эосфора она находила что-то особенное для себя, не поддающееся описанию. Видимо, отчим находил для себя в этих поездках что-то похожее.

Хлоя глубоко вздохнула. Лукас… Сейчас ей было особенно его жаль. У неё просто не было времени разобраться в том, что между ними происходило. Она всегда была собрана, старалась запомнить всё, что говорила каждому отдельному члену его семьи, и не имела возможности записать это – было бы уж слишком странно. Харрис старалась ему помочь, вытащить из болота, в котором он тонул. Эосфор в свою очередь прилагал невероятные усилия, помогая ей тем, что было в его силах. Он отчаянно цеплялся за жизнь, хоть вряд ли видел в ней особый смысл. Лукас тянулся к ней, Хлое, втайне надеясь, что его чувства реальны. Ему так отчаянно хотелось в это верить, что он не сумел скрыть боль и разочарование, когда Хлоя попыталась объяснить ему происходящее. Эосфор не был глуп, и сам сказал всё то, что могла бы сказать ему Харрис. Но чёрт возьми…

Девушка судорожно вздохнула, опуская веки. Что она на самом деле чувствовала к нему? Она не заметила очевидных признаков, говорящих о том, что Лукас полюбил её – или так думал. Пропустила их, заменяя более важными, как ей казалось, вещами – попытками выжить самостоятельно и помочь выжить ему. Ей всё было не до того – а ведь так не должно было быть. Её прямая обязанность – замечать всё, что связано с его чувствами, и соответственно на это реагировать. Как она посмела забыть об этом, играя в свои игры?

Хлоя умудрилась причинить ему парой фраз такую боль, которую сама же потом сравнила с потерей ног. Неописуемую боль, которую ему теперь даже не с кем было разделить. Конечно, она торопилась, ей нужно было воплотить план, чтобы спасти и Лукаса, и свою семью, но… Кто позволил ей так себя с ним вести? Кто дал ей право решать, реальны ли его чувства к ней? Она ведь могла быть мягче. Дать ему надежду, хотя бы согласиться с тем, что они, как минимум, близкие друзья. Ведь это была правда. Они стали в некотором роде напарниками, устраивающими спектакль, чтобы защитить друг друга от серьёзного врага. И сейчас, вот только что – Харрис, по сути, ляпнула, что он ей никто. Что она всего лишь его жалеет. Что могло быть хуже для гордого человека, чем жалость? А если что-то светлое – пусть даже и простая благодарность, нежность, – и правда зародилось в его груди?

Ей всегда было хорошо рядом с ним. Сейчас, уезжая всё дальше и дальше от дома, где остался Эосфор со своей семьёй, Хлоя чувствовала необъяснимую тоску. Она уже скучала по нему, по их беседам и урокам музыки. Она к нему привыкла, и теперь ей казалось, будто от её души оторвали кусок и заперли в этом особняке, что был уже далеко позади. Ей хотелось вернуться, чтобы приладить этот оторванный кусок на место – обнять Лукаса, попросить у него прощения за резкие слова, успокоить. Вернуть отнятую надежду и веру в чудо.

Сейчас до неё дошло, что Эосфор был жертвой по факту, но не духовно. Да, он покорялся, подчинялся условиям, в которые его ставил отец. Да, он смирился с ложью, что противоречила его личным принципам. И, может быть, однажды не выдержал и позвонил Харрис, умоляя её вернуться и спасти его, вырвать из лап отца, дать отдохнуть. Но стоит вспомнить кое-что другое – он выдержал несколько часов моральной пытки, прежде чем, отчаявшись, украл телефон у человека, которого боялся больше всего на свете.

Если так подумать – Лукас сделал гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Он не предал её доверия, и нашёл в себе силы жить, хоть и был близок к тому, чтобы покончить с собой в больнице – конечно, ей было известно о том, что санитар нашёл его с лезвием в руке. Он сумел поверить ей и открыться, когда она попросила его об этом, протянув свою старенькую укулеле. Он прикрыл её собой от настоящего буйного психа, рискуя снова оказаться связанным и обездвиженным. Сумел взять себя в руки и подыграть ей на рояле, когда того потребовал отец – сейчас Хлоя уже знала, что он был в тот момент, к тому же, отравлен. Ему было плохо, ему было страшно, он ненавидел и боялся практически всех присутствующих, и уж точно не хотел обнажать свою душу перед ними, возвращаясь к музыке по чужой воле. Но Харрис была бы в опасности, если бы он отказался – потому Лукас взял себя в руки и сделал то, что было на тот момент выше его сил.

И на следующий же день, едва узнав, что теперь будет прикован к инвалидному креслу, Эосфор тянулся к гитаре, пытаясь защитить Хлою. Девушка как сейчас помнила его слова – он хотел, чтобы отец поверил в то, что Харрис работает с ним. Он собирался прикрывать её, пока хватит сил – сделать всё, лишь бы она была в безопасности.

Только лишь за то, что ему не связывали руки вот уже две ночи подряд? За то, что ему не ввели зомбирующий препарат? За то, что она поставила себя между ним и его семьёй? На фоне случившейся трагедии – вряд ли это имело какую-то ценность.

Но отчего-то он об этой ценности помнил.

Да и потом – Лукас мог бы просто вернуться к музыке и закрыться, исчезнув в ней. Возможно, это помогло бы ему абстрагироваться от ужасов этого дома, и даже справиться со всем самостоятельно, без помощи Хлои. Но он выбрал другой путь – он решил начать учить её играть на гитаре. То есть, общаться. Не утопать в личной нирване, отказаться от более сложных, но наверняка более интересных ему мелодий. Играть одно и то же по сто двадцать раз, радоваться чужим успехам.

Эосфор стремился помочь ей, спасти её, когда думал, что ей грозит опасность. По несколько раз на дню: например, позавчера, когда его едва не утопил младший брат. И десятком часов позже – когда Хлое стало плохо в её комнате. Пусть передозировка была незначительной, и она всего лишь потеряла сознание – может, просто мгновенно уснула. Но Лукас вытерпел укол в спину, прекрасно понимая, что он означает, а потом – отправился к ней, желая помочь. Очень рискуя при этом – кто знает, откуда Годфри стало известно о том, что у сына вновь двигаются ноги? Сказал ли ему об этом Ноа, чтобы прикрыться – Хлое могли не поверить, если бы она рассказала о том, что мальчик натворил, – или же Эосфор посмотрел запись с камер наблюдения в коридоре? Или он просто обезопасил себя, и это было совпадение? Первый вариант казался более вероятным, и Харрис ещё тогда заранее решила, что не станет ничего говорить Годфри об утреннем инциденте. Но всё-таки, камеры явно висели не просто так – Лукас сильно рисковал, когда самовольно покинул ночью свою комнату и поехал к ней.

Он не раз – и даже буквально только что, – просил её сбежать, оставив его на растерзание отцу. Это было серьёзной жертвой, практически равнозначной той, которую принесла сама Хлоя, когда отправилась в этот дом. Так как она могла не оценить всего этого? И как могла не понимать, что всё это значит? Может быть, это и не была любовь – девушка не знала. В этом понятии вообще было сложно разобраться: по идее, дружбу тоже можно было назвать любовью. Харрис была уверена, что любит своих родителей. Своих друзей, рискнувших связаться с Джонатаном, чтобы помочь ей. Это ей было известно наверняка – но вот когда дело доходило до Эосфора, Хлоя терялась. Что она к нему чувствовала? Откуда эта тоска, и правда ли он был для неё всего лишь пациентом – человеком, что, по его же словам, «ничего не значил»?

Харрис закусила губу, поднимая веки. Она знала ответ, но боялась произнести его даже мысленно. Ей хотелось вернуться к Лукасу. Хотелось быть с ним – неважно, каким образом. Загадывать так далеко было бессмысленно. Хлоя просто хотела обнять его, сказать, что искренне за него переживает и заботится о нём. Понять, что он простил ей этот жестокий выпад.

А ведь он наверняка простил. Когда ему делали больно, Эосфор просто глотал обиды, выдерживал удары и молчал, продолжая заботиться о человеке, что был ему отчего-то важен.

И она к нему вернётся. Вернётся, обязательно. Поможет ему посадить в тюрьму монстра, который каким-то невероятным образом произвёл на свет такого удивительного человека, и даст Лукасу нормальную жизнь. А там уже будет видно: если всё было наваждением, туманом за неимением выбора, это довольно скоро станет ясно. Эосфор однажды сказал ей следовать за своими желаниями – и сейчас Харрис собиралась поступить именно так. И больше всего на свете она хотела спасти своих близких людей – включая самого Лукаса.

Дженнифер почти успела собраться за те полтора часа, что Хлоя добиралась до их дома. Девушка впервые была рада тому, что мать не особо любила готовить – очевидно, женщина собиралась устроить какой-то домашний праздник, но почти все блюда она заказывала. И очень редко заботилась об этом заранее – её муж ворчал, что это просто незаконно – мучить бедолаг-работников в кафе и ресторанах под Рождество, но изменить свою жену не пытался. Смирился с тем, что её не переделать – а если попытаться, можно нарваться на драматичную ссору с заскучавшей дома актрисой.

Харрис помогла родителям собрать остатки вещей. Попила чай, понимая, что не сможет просто так отделаться от своей семьи – пообещала забрать лондонские подарки позже, поклялась, что не обижается, что родители не успели ничего приготовить. Быстро умыкнула ноутбук – повесила сумку через плечо, убрала на спину, чтобы отчим не обратил на это внимание.

Ей не пришлось заказывать новое такси – водитель согласился подождать её за щедрую доплату. Видимо, собирался потратить деньги на весёлый праздник, и забыть на сегодня о работе совсем. Впрочем, долго и нудно ждать не пришлось – гостеприимная Дженнифер пригласила его выпить чая вместе со всеми. Уже предвкушающий рождественские выходные мужчина согласился – и хоть Хлое это не нравилось, поскольку она побаивалась, что водитель может работать на Годфри, ей пришлось с этим смириться. Впрочем, долго терпеть не пришлось – уже через час они вышли из дома, и довольный жизнью водитель начал бегать между крыльцом и машиной, чтобы помочь родителям Харрис погрузить пару чемоданов в багажник. Мать села рядом, отчим – на переднее сидение, и дело всё же сдвинулось с мёртвой точки – машина тронулась, взяв курс на аэропорт.

Это было для Дженнифер обычным делом – она часто путешествовала, таская за собой и своего мужа, и делала это почти налегке. Впрочем, и она была грешна – собираясь так быстро, женщина часто забывала самые важные вещи дома. Хлоя об этом помнила – поэтому лично собрала все их документы, чтобы не нарушить собственного плана: ей всё-таки не хотелось оставлять родителей в аэропорту одних и мчаться обратно за паспортом матери или даже за самим билетом. Пусть уж лучше Дженнифер привезёт домой юбилейный тридцать пятый фен.

Чудо, но никто не стал задавать лишних вопросов по поводу столь неожиданного подарка. То есть, конечно, они были – но Харрис, как и планировала, солгала по поводу своей зарплаты. Она видела, что Маркус чуть хмурится, будто чувствует подвох, но её мать, слава Богу, не давала мужу даже открыть рта. Она без умолку болтала, то осыпая дочь благодарностями, то восторгаясь её щедрыми работодателями. Отчасти – справедливо, ведь девушка могла бы, если честно, позволить себе преподнести родителям такой подарок. Ей повезло, на самом деле: если бы мать была чуть более «нормальной», почву пришлось бы подготавливать несколько дней, а то и недель. Но Джонатан, очевидно, навёл об её семье справки – впрочем, ему, наверное, не пришлось особо утруждаться, ведь у него под рукой была Эмма, которая знала порой о Хлое больше, чем она сама. Подруга наверняка подсказала журналисту и подходящий город, и подходящую дату – это стало очевидно только сейчас, и Харрис почувствовала, как у неё быстро забилось сердце, когда она это поняла. Ей казалось, она одна что-то делает – и, как оказалось, это было не так.

О ней тоже заботились.

Пришлось солгать и по поводу самого содержания работы. Не полностью, лишь приукрасить какие-то детали, мягко забирая у матери из рук сумку с ноутбуком, которую она стянула с плеча Хлои, когда она сели в машину. Отчим подозрительно прищуривался, слушая вдохновенные рассказы девушки о том, какой интересный случай был у пациента, и как она сумела ему помочь на данный момент, а Дженнифер слушала, вечно перебивая вопросами.

Девушка врала, врала, как только могла – виртуозно, не упуская ни малейшей детали, и ловя себя на мысли, что на самом деле снова упускает из вида самое главное: собственное отношение к так называемому «пациенту». А может, это была такая форма отрицания? Она уже знала, что именно чувствует, о чём думает – но отказывалась обсуждать это даже с самой собой, пока план не будет выполнен. Сейчас у Харрис была достойная отговорка – она хочет, чтобы всё поскорее завершилось. Ну а что, когда дело будет сделано? Она так же отвергнет мысли о Лукасе, снова и снова находя другие поводы забыть о нём?

Неужели, её пугает то, что она понимает, что с ней происходит, и почему она вдруг начала меняться – ведь прежняя Хлоя, которая даже не сохраняла обгоревших плюшевых мишек своих посечённых осколками пациентов, вряд ли бы решила договориться с детьми своего врага, чтобы устроить тайную вечеринку.

– Милая, а тебя отпустили вместе с нами, или ты поедешь обратно? – уж слишком громко спросила Дженнифер, буквально за шкирку вытягивая дочь из болота мучительных размышлений. Девушка моргнула, заставляя внутренний голос замолчать, и вынужденно улыбнулась.

– Я обещала скоро вернуться. К вечеру, – ложь снова далась легко – Харрис понимала, что водитель может быть шпионом, что родители сами могут подвести её, заговорив с кем-то в аэропорту. И игра вновь увлекла её, втянула, помогая заглушить все те мысли, которые девушка и не хотела слушать.

В общем-то, они доехали довольно быстро – даже несмотря на типичные для Лос-Анджелеса пробки. Покидая машину, Хлоя выдохнула и отпустила водителя, наконец, с миром. Потом обернулась к зданию аэропорта. Телефон сообщил ей, что пока что она укладывалась в график – было три часа дня. Но, разумеется, у судьбы были свои планы – и они явно слегка отличались от планов Харрис.

Девушка нервничала. Рейс задерживался – что-то случилось с самолётом. Время было неумолимо, минуты щёлкали на экране её уже наполовину разряженного мобильника, сообщая, что Харрис точно не успевает вернуться в особняк вовремя. Ей приходилось притворяться, что она просто расстроена тем, что впечатления от подарка у родителей оказались слегка подпорченными, но… У Хлои бешено колотилось сердце. Её будто разрывало на части: мать просила провести с ними чуть больше времени, отчим подозрительно поглядывал, будто понимая, что всё происходящее скрывает от его взора что-то более серьёзное. Харрис хорошо знала своих родителей – если бы она уехала прямо сейчас, они бы совершенно точно никуда не отправились. Им важно было знать, что она в порядке – потому Хлоя, беззвучно молясь высшим силам, продолжала сидеть с матерью и отцом – пусть и не родным, – стараясь лишь смотреть на часы как можно реже.

Девушка вырвалась лишь около десяти вечера. У неё тряслись руки, когда она вызывала такси. Оставалось всего ничего до того момента, как они должны были списаться с Джонатаном. То есть, чёрт с ним, если сегодня их план накроется – если Лукас не нашёл ту вещь, в которой спрятал все данные. Хлою больше пугала вероятность того, что Эосфор, как раз напротив, нашёл свой тайник. Если она не вернётся к назначенному времени, он может решить, что его бросили – ну, или сделать так, чтобы девушка и не захотела возвращаться. Лукас мог рискнуть и попытаться натворить глупостей – и, хотя достать ноутбук или хотя бы телефон было для него огромной проблемой, Харрис понимала, что отчаяние может толкнуть его на что угодно. Он четырежды пытался убить себя, находясь в больнице – и мог решиться на серьёзный опасный поступок, если искренне считал, что должен это сделать.

Будто бы назло, долго не было машины – водители не хотели брать пассажира из аэропорта без доплаты за багаж. Хлоя, поминутно выставляя новую непомерно завышенную цену, успела найти аптеку и купить себе таблетки от горла. Оно разболелось из-за бесконечной болтовни с матерью – девушке казалось, что она за месяц не произнесла столько слов, сколько успела сказать за эти несколько часов. На язык скользнул лимонный леденец – тепло обволакивало горло, но всё остальное тело начинало морозить. И явно не из-за холода – девушка понимала, что её потряхивает от нервов. Она тревожилась за Эосфора, которому пришлось весь день провести в одиночестве – может быть, впрочем, как раз сейчас младшие девочки и Рик увезли его от шумной семьи и пытались вручить подарок. Девушка, конечно, закрыла свою комнату – но она сомневалась, что ключ был только один. Наверняка Джорджина была способна открыть дверь, если хотела всё-таки закончить свой плакат и подарить брату маленький, но настоящий праздник. Может быть, она увезла его сама, поздравила хотя бы так, парой слов и объятиями – вряд ли Лукасу было нужно что-то большее, на самом деле.

Но подлый червячок страха продолжал подтачивать самообладание Харрис, и та всё чаще переминалась с ноги на ногу, нервно поглядывая то на окошко приложения «Uber», то на уровень зарядки ноутбука и телефона, которые она заряжала на бесплатной станции.

Хлоя уже была готова взвыть, когда такси, наконец, подъехало. Почти запрыгнув в машину, она довольно грубо пресекла все попытки дружелюбного таксиста с ней заговорить. Харрис безумно переживала – Эосфор был потерян после их сегодняшней беседы. Что, если ему просто больно? Если он сидит сейчас со своей семьёй, пытаясь улыбаться, не подвести родственников из-за страха быть подвешенным за руки в подвале – или уже лежит в своей комнате и старается как можно тише ронять бессильные слёзы? Ему не с кем было поговорить – младшие сёстры не в счёт, – ему некому излить свою душу. Он был одинок даже когда находился рядом с ней, потому что девушка отказывалась видеть в нём личность – видела лишь беспомощного, навязанного ей больного. Не становилось легче и от того, что она сама навязала его себе; ну, или себя – ему.

Десять часов. Половина одиннадцатого. Почти одиннадцать – а Хлое оставалось ехать ещё минут двадцать. Она и так просила таксиста поторопиться, быстрее было уже просто невозможно. Харрис нервно обновляла главную страницу сайта «L.A Times», замирая всякий раз, как видела заголовок новой статьи. Она ждала публикацию. Вернее, не ждала, а боялась увидеть – ведь если бы она появилась, это бы означало, что Лукас подписал себе смертный приговор, рискнув влезть в кабинет отца, или выпросив ноутбук у кого-нибудь из девочек. Впрочем, вряд ли он бы захотел так их подставлять – решившись выложить весь имеющийся компромат, Эосфор погубил бы себя, но уж точно не стал бы тянуть на дно и тех, кто был к нему по-настоящему добр.

Когда она в очередной раз провела пальцем по экрану, обновляя страницу, телефон в её руках вдруг задрожал. Хлоя чуть его не выронила от неожиданности – но тут же, крепко стиснув в ладони, ответила на звонок и прижала к уху. У неё определился номер Эммы – и, хоть сейчас ей было не до того, девушка решила всё же принять вызов.

– Мисс Харрис, – раздался голос Джонатана Уайта. Хлоя выдохнула.

– Да, здравствуйте… понимаете, рейс задержался. Я ещё не знаю, есть ли у Лукаса то, что вам нужно, но скоро буду в особняке, подождите ещё минут пятнадцать, пожалуйста!..

– Мисс Харрис, – перебил её мужчина. Девушка почувствовала – что-то было не так. Что-то в чужом голосе ей не понравилось. Её обычно никогда не подводило это чувство, и осознание этого практически душило.

– Что? – Хлоя закусила губу, абсолютно не желая, на самом деле, слышать ответ. – Что случилось?

– Откройте сайт предвыборной кампании Годфри Эосфора, – тихо сказал журналист. Харрис помотала головой, понимая, что должна там увидеть.

– Нет… – выдохнула она, отчаянно жмурясь. – Нет, нет…

– Письмо пришло на мой адрес в десять тридцать восемь. Я не подумал, что это мог быть кто-то, кроме вас, понимаете? – журналист помолчал, тоже, видимо, собираясь с силами. – Я послал статью, свой логин и пароль от сайта, но статья так и не появилась. Тогда я рискнул проверить несколько сайтов, что могли бы быть связаны с Годфри…

– Он не знал, что это данные для входа, – пробормотала Хлоя. – Я не говорила ему, где мы это опубликуем, – она говорила об этом отстранённо и уж слишком спокойно, как будто обсуждала возможные, теоретические действия – нет, это неправда. Лукас не мог так легко сделать то, что она собиралась растянуть на несколько дней. Она просто фантазировала, когда думала об этом. Этого не может быть. Это просто невозможно – всего лишь глупое воображение, ненастоящие, вероятные события…

Глубокий вздох на том конце провода оборвал все её сомнения. Правда. Эосфор сделал это. Она не придумывала ему действия – она их предсказала.

– И похоже, он опубликовал там, где посчитал нужным, – Харрис почти видела, как журналист опускает голову, стискивает пальцами стол, возле которого стоит. Яркий свет фар вдруг ударил ей в глаза – она прищурилась, отвернулась от окна, а потом замерла, понимая, кто мог сейчас мимо неё проехать.

– О Боже… – выдохнула девушка.

– Что?

– Годфри покинул особняк, – Хлоя сглотнула, щурясь и разглядывая другие машины, что ехали навстречу. – Он уезжает, и… и дети, кажется, тоже, – машин было много, но и отпрысков у Эосфора, очевидно, немало. Колонна не прекращалась – и сомнения исчезали, забирая с собой и надежду.

Годфри бежал. Годфри всё знал. Вряд ли он рискнул забрать с собой сына-предателя.

– Я в полиции, – лёгкий щелчок, и Харрис услышала эхо – она была на громкой связи. – Прямо сейчас ваша подруга пытается отследить его телефон. Или, – невесёлый вздох, – хоть чей-нибудь. Они задержат его, это лишь вопрос времени. Но я боюсь, что Лукас… Боюсь, он мог его убить.

– Нет… нет-нет-нет, нет, – Хлоя потрясла головой, будто стараясь выбросить из неё эту мысль. Ощущение иррациональности происходящего исчезало, и это означало только одно – действие началось, а девушка ещё за ним не поспела. Всё было по-настоящему, но… – Нет. Он не стал бы пачкать руки. Это не в его стиле.

– Его и так должны обвинить в десятках преступлений. Не думаю, что убийство Лукаса что-то изменило. Мне… очень жаль, мисс Харрис, – Уайт снова умолк. Ему что-то сказала вполголоса Эмма – Хлоя сбросила звонок, сунула дрожащими руками телефон в карман и закрыла лицо руками. Они ехали мучительно медленно – и честно говоря, сейчас ей и не хотелось ехать быстро. Вероятно, её ждало остывающее тело только что убитого Лукаса. Лукаса, который, не дождавшись её, решил, что она его предала. Он ждал её так долго, и она не пришла… Что ещё ему оставалось думать?

Харрис почти что рыкнула, с силой втянула в себя воздух и стиснула зубы. Нет. Сейчас она придёт. Она сделает всё, что сможет. Она вытащит его с того света, если потребуется.

Когда машина остановилась возле особняка, Хлоя выскочила, не глядя, бросила крупную купюру несчастному таксисту, едва не забыла сумку с ноутбуком, и поспешила к зданию, не дожидаясь сдачи. Мужчина помедлил, глядя ей вслед, а потом, мигнув фарами, всё же развернулся и поехал обратно, вряд ли понимая, что едет, скорее всего, в ловушку, расставленную полицейскими.

Её впустил всё тот же сторож. Харрис даже не стала тратить время на заезженные лишние фразы, кажется, даже не стала здороваться – просто прошла мимо, едва ей открыли калитку в воротах. Она знала, куда идти – не сбавляя шага, не давая себе почувствовать страх и отступить, девушка быстро поднялась на второй этаж и прошла в конец коридора, решительно толкнула дверь ванной комнаты, которая вроде бы как, принадлежала им с Лукасом.

Остановилась. Судорожно вздохнула. Опустила веки. С силой раскусила лимонную таблетку от горла, которую сунула в рот ещё в городе.

Эосфор-младший сидел в своём кресле, чуть подавшись вперёд, окунув руки в низкую раковину, наполненную неестественно яркой жидкостью. Голова у него поникла. Ещё немного – и он бы свалился, окунувшись лицом туда же, куда были опущены и запястья со вскрытыми венами.

* * *

Лукас ждал. В глубине души он хотел верить Хлое. В памяти всплывали все те дни, все моменты, что он разделил с ней. Что-то сдавливало грудь, разум уверял, что нужно отказаться от слепой веры в чудо и прекратить тянуть время. Несколько раз Эосфор порывался сделать это – но не мог. Помимо вполне очевидного препятствия в виде семьи, Лукас спотыкался о слова доктора, что всё ещё звучали у него в голове – «мы сделаем это вместе». Она обещала, верно? Она обещала. Значит, должна вернуться. Должна…

Надежда окончательно умерла ещё когда часы не пробили и половины десятого. Около часа назад отец приказал кому-то из старших сыновей отвезти брата наверх, памятуя, видимо, о том, что Харрис просила его не перенапрягать его. Наверное, то, что рождественский марафон прошёл не так уж плохо, было её заслугой – пусть никто даже не вспомнил о том, что у него был день рождения. По крайней мере, на камеру. Может, к нему ещё зайдут. Младшие девочки, Джорджина и Ребекка, о чём-то перешёптывались, поглядывая на него – Эосфору очень хотелось верить, что о том, как у него растрепались волосы, или, на самом деле, о его дне рождения. Уж лучше испорченная фотография или наивная попытка девочек подарить ему лучик света, чем спор на тему – кто должен отнести ему очередной отравленный стакан с молоком. На самом деле, несмотря на глупость такого эгоистичного желания, Лукасу хотелось верить в то, что хотя бы девочки подойдут к нему, чтобы поздравить: это означало бы, что они его помнят.

То есть, конечно, они о нём помнили – трудно забыть брата, который пропал после столь драматичных событий. Ребекку, которая была ещё совсем маленькой, несколько раз даже пускали к нему – может, думали, что она ничего не понимает, и поверит, что он просто приболел. Может, верили, что она сможет вытянуть из него хоть что-то, если уж Аманда не могла. Младшая сестра приносила ему еду, залезала к нему на руки – и хоть Эосфор едва был в состоянии помнить своё имя, он всегда обнимал её. Так, как сделал это в первый день её жизни, когда вынес, чтобы показать отцу. Джорджина тоже приходила к нему – она сменила Ребекку, которая начала задавать слишком много вопросов. Когда начался учебный год, и она исчезла – остались только Рэй и Зак. Других не допускали; разумно, если подумать: маленькие девочки вряд ли могли быть сообщниками, а приближённых Годфри держал железной рукой за горло.

И вряд ли такие события вообще можно забыть – но Лукас сейчас думал о другом. Он уже знал, что собирался сделать, если Хлоя не вернётся – и прекрасно понимал, что его после этого ждёт. И он… вовсе не супергерой. Ему было страшно, как и любому нормальному человеку на его месте. Хотелось поверить в чудо и спастись – но если чуда не будет, то спасти себя можно было и другим способом. Например, мистическим образом сохранив кусочек своей души в сердцах других людей – обычно это называлось простым и ёмким словом «память». Эосфор хотел, чтобы о нём помнили – не только сам факт того, что он когда-то существовал, но и то, каким он был. Его поступки, его чувства – и если любовь к доктору была ненастоящей, то в любви к сёстрам сомневаться не приходилось.

Однажды, под Рождество, они подумают: он когда-то был. Он когда-то любил. Он когда-то…

Девочки не заходили к нему – но шум в коридоре всё никак не утихал, и Лукас всё откладывал свой прыжок в неизвестность. Отец должен был уйти вниз, забрать всех с собой – похоже, семейство уже собиралось разъезжаться, – и тогда у Эосфора будет шанс попытаться опрокинуть эту громаду, что не поддалась ему полтора года назад.

Это, и ещё – чистое упрямство заставило его дожидаться назначенного времени. Из окна, в которое Лукас неотрывно смотрел, не было видно даже намёка на приближающиеся фары машины. Из того же упрямства он дождался десяти часов. Снова выглянул в окно, как можно дальше высунувшись с коляски. Ничего. Упорная глупая вера – ещё примерно полчаса.

Но никто так и не пришёл. Значит… Значит, его бросили. Он навсегда остался один. Шум на этаже утих, переместился вниз. Девочек не было. Всё – он никому больше не был нужен, и ничего не мог сделать – кроме того очевидного, к чему был готов.

Тонкие пальцы ловко проскользнули под струны старенькой укулеле, которую Эосфор нервно сжимал всё это время, что он провёл в комнате. Верхняя дека, чуть левее, выше – и вот оно, твёрдое маленькое уплотнение. Даже не верилось – за все эти годы, что отец успел обыскать его клуб сверху донизу, он не догадался проверить свой собственный подарок. Они наверняка перетряхнули все его вещи, просеяли сахар в сахарнице, разобрали рояль в клубе, вскрыли сейфы – и не посмотрели в его маленькой детской гитаре. Неужели, Годфри подумал, что сын не прикоснулся бы к его давнему подарку, раз они так враждовали?

Лукас нервно усмехнулся, на секунду представляя отца, который держит в руках эту укулеле. Как он кривит губы, вспоминая всё, что их связывало долгие годы – к единственному своему ребёнку Эосфор-старший искренне проявлял заботу. И тот его предал – да ещё и спрятал всё, что собрал, готовясь уничтожить. О чём он думал, когда держал эту гитару? Было ли ему больно, или его сердце окончательно очерствело? Почему он, раз тряхнув инструмент, больше никогда к нему не прикасался?

Лукас вздохнул, отдирая прочный скотч и ловя маленькую флэшку, падающую из крошечного тайника. Отложил инструмент, нащупал в складках пледа листок – последнее, что осталось ему от Хлои. Собрался с силами. Подумал оставить записку – но что он мог ей сказать? Что мог сказать хоть кому-то? Мойра, что до сих пор владела его клубом, наверняка похоронила его в своём сердце ещё тогда, когда он пропал. Тревожить её душу было бы нечестно по отношению к ней – ей и так пришлось многое пережить, чтобы сохранить то, что досталось от него. Доктор о нём и так всё знала. Сёстры…

Эосфор стиснул подлокотник кресла. Может, он надумывал – но девочки явно хотели его поздравить. Им было не всё равно. Он причинит им боль, когда лишит отца, когда погибнет сам – их детство будет разрушено, когда падёт империя Годфри. Но, может быть, они не вырастут пленницами – и говорить им об этом не стоило. Они поймут его.

Лукас толкнул колёса, подъезжая к двери. Обернулся, окинул взглядом комнату, зная, что больше в неё никогда не вернётся. Припомнил сегодняшний день в саду – уловить получилось немного, его почти сразу увезли на съёмки. Но запах цветов и тепло солнца, его лучи – он жадно ловил всё то время, что провёл на улице с Рэем. А потом поглядывал в окно – до самого заката. С некоторым сожалением Эосфор осознал, что не боится всё потерять – это больше не приносило ему радость. Её в последний год и без того было мало – а теперь, когда исчез последний человек, что не побоялся поверить ему, она ушла вместе с ним. Нечего ждать – это не так уж страшно. Даже холод исчезнет, когда всё закончится. Тяжёлого ледяного камня над своей могилой он чувствовать не будет.

Он ничего не будет чувствовать.

Лукас открыл дверь ключом, который вытащил у доктора. Проехал по коридору так тихо, как это только было возможно. Открыл дверь в кабинет отца – замер, ожидая, что кто-то появится и остановит его. Но никого не было – шум нисколько не изменился, волнами проходя по морю людей внизу. Похоже, сегодня удача была на его стороне. По крайней мере, сейчас. Эосфор даже улыбнулся – значит, такова была его судьба.

Он въехал в кабинет. Огляделся ещё раз, прикрыл за собой дверь, подтолкнул колёса, приближаясь к рабочему столу отца. Удивительная щедрость – компьютер оказался включен, лишь погружён в спящий режим.

Лукас «разбудил» умную технику. Он слегка отвык от неё, но, естественно, в целом помнил механизм – порадовавшись тому, что не пришлось вводить пароль, Эосфор вытащил бумажку с электронной почтой и набрал сообщение. Затихая, прислушиваясь к разговорам и шагам внизу, боясь слишком быстро и громко печатать.

Джонатан ответил почти моментально. Лукас едва успел подключить флэшку к компьютеру. Журналист прислал статью и какой-то странный набор символов – Эосфор сообразил, что это были данные для входа на какой-то сайт, но не сумел понять, на какой именно. Сейчас времени спрашивать не было – к тому же, Уайт наверняка говорил об этом Хлое, и сейчас бы осознал, что это не она сидит за компьютером. А подставлять доктора Лукасу, честно говоря, не хотелось.

Так что ему в голову пришла другая идея. Стоило лишь обвести взглядом помещение – тут и там лежали макеты листовок и буклетов, на рабочем столе компьютера висели заготовки для баннера и плакатов. Даже думать не пришлось – просто вбив в поиск имя отца, Лукас вышел на сайт его предвыборной кампании. Разумеется, пароль для входа был сохранён – так что, войдя под именем администратора, Эосфор получил возможность выложить всё, что угодно.

Именно это он и сделал. Прибавил даже статью Уайта – ведь для чего-то тот её прислал.

А потом откинулся в кресле назад и стал ждать. Пытаться скрыться было бессмысленно – отец всё равно бы понял, кто это сделал. К тому же, Эосфор не видел смысла и дальше испытывать судьбу. Он только что сделал самое главное – может, то, для чего родился. Он нашёл способ лишить отца влияния, посадить его, и сделал всё от него зависящее, чтобы приблизить эту участь.

Лукас бы закинул ногу на ногу, если бы мог. Ему пришла мысль написать журналисту ещё одно письмо с просьбой всё-таки передать что-нибудь доктору – ведь как-то он на неё вышел, значит, мог бы сделать это. Может, стоило бы ещё раз перед ней извиниться – ведь она же сказала тогда, что ей будет больно его потерять, и…

Но он не успел – шум внизу немного затих, и на лестнице раздались усталые шаги. Тонкий музыкальный слух улавливал их, доносил до хозяина – Эосфор понимал, что означает их неотвратимость. Он не успевал ничего придумать, и тем более – ничего напечатать. Так что сделал единственное, что пришло в голову – глубокий вдох, когда звук замер у самой двери. Может, свой последний спокойный вдох. Его ждала казнь, это было ясно. Вряд ли отец отправил бы его в подвал, чтобы Аманда вновь потренировалась на беспомощной полупарализованной подушке для битья. За содеянное он убьёт его, чтобы избавиться от лишнего свидетеля на будущих судах – или же просто, в порыве ярости, желая отомстить. Не так уж важно, как и почему, но он его убьёт – и по старой привычке Лукас лишь надеялся, что отец сделает это быстро, причинив минимум боли. Это было в его интересах, верно? Ведь ему нужно бежать из города. А может, и из страны.

Дверь распахнулась. Эосфор встретился взглядом с отцом. Улыбнулся.

– Привет, пап, – сказал он, тратя этот последний вздох на фразу, прозвучавшую спокойно и уверенно. Наконец его голос звучал нормально – больше не было смысла косить под дурачка.

Годфри выглядел так, словно его только что ударили по лицу. Медленно, не отрывая от сына взгляда, он сделал шаг вперёд, входя в свой кабинет. Лукас не стал отворачиваться – он собирался смотреть на него в ответ до самого конца. Ему больше нечего было бояться. Всё самое страшное всё равно случится. Отец приблизился, не говоря ни слова. Обошёл стол. Остановился чуть сбоку, когда увидел, что было открыто на компьютере. Помедлил ещё, будто не веря, что это и правда произошло – шагнул вперёд, щурясь, вглядываясь в экран. Вздрогнул, увидев одну из фотографий.

– Ты всё это время… – Эосфор-старший выдохнул, так беспомощно, тихо, что его сын не поверил своим ушам. – Но как?..

– Хороший вопрос, – Лукас чуть пожал плечами. – Не знаю.

– Эта твоя подружка…

– Она не знала. Я обманул её, – в этот раз ложь далась уж слишком легко. Видимо, потому, что она была последней в его жизни. – У меня тоже есть вопрос, папа, – слово было лишено, по сути своей, всякой интонации, какого-либо оттенка – но Эосфор сумел произнести его почти с победоносной издёвкой. – Ты ведь убьёшь меня, верно?

Годфри подошёл ещё ближе. Обогнул коляску, встал сзади. Лукас ожидал, что отец сейчас стиснет его шею голыми руками, сломает её в порыве бешенства, но злость Эосфора была холодной. Ледяной и расчётливой.

– Нет, – сказал он, склоняясь к его уху и выдавая свою ярость лишь тем, как затрещали стиснутые дрожащими руками ручки кресла, – нет. Ты сам себя убьёшь.

– С радостью, – улыбка тоже далась просто. Неискренняя и болезненная, сделанная назло, адресованная скорее не отцу, а тем нескольким братьям и сёстрам, что неловко заглядывали в приоткрытую дверь – наверное, Годфри собирался подняться всего на пару минут. Должен был вернуться, и не вернулся – дети пошли его искать. Лукас зацепил взглядом стопку бумаг на крайней полке шкафа. Наверное, билеты на самолёты – логично, что они были у главы семейства.

– Что?.. – Эосфор-старший часто заморгал, пытаясь понять, является ли и эта фраза издёвкой.

– Ты лишил меня жизни ещё год назад, – ответил Лукас. – Запер в психушке. Изводил. Посадил в инвалидное кресло. Я не жалею ни минуты о том, что сделал. Мне нечего терять: я калека, не имеющий возможности общаться с миром, – отчего-то думать об этом было гораздо больнее, чем говорить – может быть, странно, может быть, должно было быть наоборот – но сейчас это было только на руку. – На меня с жалостью смотрит женщина, которую я… люблю, – вот здесь голос подвёл – но Эосфор упрямо моргнул. – Я для неё – псих, посаженный в золотую клетку. Ты думаешь, я хочу жить? – на дрожащих губах появилась усмешка. Эта правда оказалась самой болезненной – Лукас никогда не произносил её, даже когда мысленно беседовал с самим собой. Ему всё ещё было страшно умирать, всё ещё хотелось волшебного щелчка и нормальной жизни, где ничто не менялось – и он мог спокойно заниматься своими делами. Но…

Это так. Эосфор много раз говорил, что хочет умереть – но ни разу не говорил, что не хочет жить. Как оказалось, это разные вещи. Ему были невыносимы мысли о будущем, ему не хотелось продолжать бороться – как бы он ни храбрился, думая о том, что побег Хлои лишь подтолкнул его к совершению правого дела, это всё-таки надломило его. Серьёзнее, чем он мог представить себе, пока просто сидел в своей комнате и ждал.

Годфри с яростью толкнул коляску вперёд. Лукас уцепился за подлокотники, закрывая глаза, ожидая, как и его братья, нового приказа. Последнего в своей жизни – и его он намеревался выполнить. Лишь потому, что приказ совпадал с его истинным желанием.

Он молча принял лезвие из рук Зака. Протёр его, чтобы не оставить отпечатков брата. Все, кому не были отданы приказы, стояли чуть поодаль, глядя на него из коридора. Лукас замечал страх в глазах братьев и сестёр. Во взгляде малышки Ребекки, которую никто не догадался увести. Которой до боли стискивала плечи Джорджина – они обе вышли из комнаты Хлои, руки у обеих были перепачканы краской. Эосфор бы задался вопросом, что девочки делали, почему не остановили его, когда услышали, как он выехал в коридор, но…

– Вы обвините в моей смерти доктора? – задал он гораздо более важный вопрос, поднимая глаза на отца, что стоял совсем рядом. Мужчина поджал губы.

– Если она будет иметь глупость вернуться сегодня.

– У тебя не получится, – качнул головой Лукас, снова улыбаясь. – Тебе нужно бежать. Если попытаешься её тронуть, тебя схватит полиция.

– Пусть попробует. Через двадцать минут сюда придёт Рэй, – Эосфор-старший шагнул назад. – Если ты всё ещё будешь жив, твоей подружке-доктору конец – и плевать на безопасность. Я уничтожу её, – он отступил ещё, заметив, как Лукас, изменившись в лице, стиснул в ладони лезвие.

– Прощай, папа, – ответил он. Годфри, явно не ожидающий этого выбора, покачал головой.

– Я не хотел этого, – помолчав несколько секунд, сказал он, глядя прямо в глаза сыну. Взгляд был незнакомым – сквозь холод и мрак выступало что-то ещё. Эосфор бы попытался понять, что именно – но не успел. – Я не хотел этого до самого конца, – ещё мгновение – и мужчина отвернулся и захлопнул дверь, едва не пришибив ею Зака.

– Прощай, брат, – чуть потише сказал Лукас и ему. Тот молча взглянул на него и выскочил вслед за отцом. Эосфор чуть дёрнул уголками губ – точно, Зак с детства не мог терпеть вида крови. Лукас отвернулся, опуская голову.

– Не надо, – услышал он хриплый шёпот, полный ужаса, будто на вдохе. – Не н-над… – окончание проглотили, – п-пожал… – кого-то оттолкнули, раздался девичий возглас – похоже, кто-то из сестёр умолял отца остановиться. Эосфор их понимал – страх парализовал их, кто бы ни пожалел его – они не могли заставить себя пересечь те несколько метров в коридоре, что их разделяли. Они не могли набраться в себе сил бороться за него – потому что смотрели друг на друга и думали лишь о том, что сами могут оказаться на месте обречённого на смерть брата. Во взгляде у каждого наверняка был ужас, и ещё: уверенность в том, что, если худшее случится не с ними – они помогут отцу уничтожить ещё кого-нибудь, лишь бы сохранить свою жизнь.

Толпа медленно качнулась, отступая назад, вслед за отцом. Кто-то всё-таки всхлипнул, дёрнулся, но сделал не больше пары шагов – судя по звуку, высокий старший брат, может быть, Макс, схватил непокорного и потащил вниз за собой. Всхлипывания стали громче, но толпа ускорялась, и вот – плач уже был еле слышен. Лукас на секунду опустил веки, продолжая прислушиваться к нему. Болезненная дрожь проходила по его телу при осознании одной простой истины – сестра оплакивает его. Эти рыдания звучали на кладбищах – а он был всё ещё жив. Уникальная возможность – услышать, как кто-то плачет по тебе, когда ты так близок к смерти, но ещё не пересёк черту. Наверное, привилегия тяжелобольных и лежащих в коме людей.

Интересно, счастливчик ли он? Ведь такие слёзы означали, что его и правда помнят. И любят, наверное. Будет ли он покоиться с миром? Это ведь то, чего он так хотел.

Когда внизу хлопнула дверь, сообщая, что все покинули дом, Эосфор стиснул зубы, отгоняя от себя эти мысли. Думать было некогда – обратный отсчёт пошёл.

Лукас прижал лезвие к запястью. Сейчас никто не придёт его остановить – значит, можно не пытаться вскрыть себе горло. Да, так – это будет медленно, но, по крайней мере, он не допустит гибели доктора. Он уже делал это – боль быстро утихнет, когда он опустит руки в воду, потом придёт холод, захочется спать…

Ему только было жаль Рэя, который должен будет его «найти».

А ещё… ещё ему было жаль себя. Сейчас, в эту минуту, он так отчётливо ощущал каждый удар своего сердца и будто бы со стороны слышал каждый вдох и выдох. Он был таким… живым, что было страшно представить, что очередная попытка убить самого себя должна кончиться удачно. Плач, отпечатавшийся в памяти каждой нотой, вдруг приобрёл пугающий оттенок.

– Я могу этого не делать, – прошептал вдруг Эосфор, поднимая взгляд, глядя на самого себя в зеркало. – Я могу… могу жить, – фраза, что он обронил, всплыла в памяти – желания жить у него как раз и не было. Но не было и желания мучительно умирать. – Он не убил меня. Я могу вызвать полицию, врачей, написать тому журналисту… – когда он произносил это вслух, слова звучали очень глупо. Откуда ему знать, что Годфри не запер свой кабинет? Лично он этого не делал, но мог приказать кому-нибудь, той же Аманде, например. Если кабинет заперт, если заперты все комнаты на этаже – что ему делать? Где взять компьютер или телефон, чтобы вызвать помощь? У него было всего двадцать минут до того момента, когда в эту ванную комнату должен был заглянуть младший брат. Разве возможно на инвалидной коляске успеть обыскать все комнаты в этом доме за такое время? К тому же, он не сможет быстро подняться по лестнице наверх, даже если скатится вниз по пандусу. Руки у него явно недостаточно для этого окрепли. Доступное пространство, в общем-то, ограничено одним этажом.

А если кто-то остался дома? Что, если где-то рядом не только Рэй, который, может, закрывает сейчас ворота, или удаляет последние улики с компьютера отца, но и младшие девочки, которым строго-настрого запретили помогать брату? И что, если они, увидев, что Лукас покинул ванную, сообщат об этом кому-нибудь – то есть, вряд ли они бы поступили так с ним, конечно, но…

Знать бы, кто тогда плакал. Кто осмелился выступить против Годфри, пусть и на секунду. Кто мог бы ему помочь… Вот только если всё же они рискнут – что будет с ними, и что будет… с Хлоей?

Эосфор почувствовал, как сердце снова замерло на секунду, когда он подумал о девушке. Вот уже второй раз он сидел тут, держа острый предмет, и собирался спасти её – как угодно, хоть ценой своей жизни. Два дня назад это были обычные маленькие ножницы, которыми Лукас пытался вскрыть дверь, а теперь – лезвие, которое ему дали, чтобы он попытался обезопасить её. Харрис тогда испугалась, когда увидела кровь – попыталась остановить его, отговорить, решив, что он хочет покончить с собой. Теперь её рядом не было. Но в памяти навсегда осталось это приятное чувство, когда девушка обняла его, искренне радуясь тому, что он в порядке. Что он даже больше, чем в порядке – раз уж его ноги вновь обретают чувствительность. У него тогда даже едва затеплилась надежда на лучшее будущее, на то, что он получит шанс быть с ней – и его отняли, едва кто-то это понял.

Впрочем, сегодня по реакции Хлои стало ясно: даже если бы он выбрался и выздоровел, вряд ли она стала бы даже просто с ним общаться после этого. Она очень легко бы о нём забыла – у неё была профессиональная привычка легко отказываться от людей, в чьи души она смогла влезть, чтобы прибраться там.

И Эосфор, доктор ясно дала ему это понять – был просто очередной тёмной комнатой, куда она отважно вошла, чтобы включить там свет.

Но это неважно. Как неважно и то, что Лукас к ней на самом деле чувствовал – гораздо важнее, на что он готов, чтобы защитить её. Осталась Харрис в стране или нет – мелькнула мысль, что он, на самом деле, всё ещё ждал её появления, – она могла быть в опасности в любом случае. Годфри был способен дотянуться куда угодно, если был в отчаянии. Получается, сейчас только Лукас мог выдать местоположение Хлои, которая являлась последним свободным свидетелем деяний его отца. Вряд ли он поверил, что девушка ничего не знала – значит, захочет её найти. И если его упустит полиция…

Эосфор не был уверен, что выдержит пытки, которым Годфри может его подвергнуть в надежде выяснить, где находится доктор. Он может сломаться, рассказать про билеты в Лондон, даже не запомнить этого – и Хлоя погибнет из-за него.

А если даже чудом спастись, выбраться отсюда – что дальше? Что ему делать?

Конечно, он будет ценным свидетелем против своего отца – если его не засунут обратно в психушку, ведь никто ещё не аннулировал его статус психически больного. Но когда всё кончится, уляжется шумиха – что будет дальше? Какой ад ему придётся пройти во время этих расследований и судов, и что делать, когда его вышвырнут из больницы? Даже пережив судебный процесс, засадив своих мучителей за решётку, он в итоге останется один – беспомощный, жалкий, вычеркнутый из наследства. Он должен будет приползти к Мойре, которой достался его клуб, и попросить её приютить его. И что, висеть на шее всю жизнь? Кто сказал, что она захочет с ним возиться?

Выбор, по сути, стоял между жалким подобием жизни никому не нужного инвалида и надёжной защитой девушки, которая была ему дорога. Только покончив с собой, он мог защитить её от вездесущего отца. В конце концов, его бы всё равно убили – замучили бы до смерти, заставляя рассказать, где она прячется. Или прикончили бы в больнице, чтобы не дать сказать лишнего на суде.

В возможном спасении не было никакого смысла. Он больше не хотел боли. Он больше не хотел страха.

Лукас глубоко вздохнул, будто стараясь остудить так отчаянно и быстро колотящееся горячее сердце, что снова умоляло его передумать. Заставив замолчать самого себя, собственные чувства, чуть подался вперёд и открыл в низенькой раковине кран. Включил тёплую воду, заткнул слив, чтобы набиралась до краёв.

– Всё правильно, – голос был таким слабым, одиноко звучащим в пустом помещении. Но больше утешить было некому, и уже не стыдно за разговоры с самим собой вслух. – Не надо бояться, – Эосфор закусил губу, наблюдая, как вода быстро наполняет раковину, отнимая у него последние секунды жизни. – Доктор начнёт жить нормально, – скользнул пальцами по крану, подобрал лезвие, – вместо меня.

Не закрывая глаза, не отворачиваясь, не делая трагических пауз, Лукас решительно провёл лезвием по левой руке. Глубоко, не жалея себя, в этом больше не было смысла – происходящее было самым безболезненным из всех доступных ему способов окончить свою жизнь.

Сил хватило на два длинных пореза на каждом предплечье. Потом лезвие выскользнуло из дрожащих и мокрых от крови пальцев, запуталось в пледе, и Эосфор решил, что и этого с него хватит. Подался вперёд, как смог, опустил руки в воду, расслабился – тоже как смог. Получалось плохо, боль не утихала, и со страхом становилось всё сложнее бороться.

– Ты сделал всё, что хотел, – слёз не было, как в прошлый раз, в больнице, только дрожащий от боли и напряжения голос выдавал чувства, – ты ни о чём не жалеешь, – вот теперь, зажмурившись, Лукас опустил голову. Поморщился, но не от обжигающего руки огня – будь здесь Хлоя, она наверняка бы сказала, что видит, как ему не нравится лгать. Теперь уже особо не имело смысла, но эта ложь была необходима, чтобы было не так страшно подходить к краю – он всё-таки кое о чём сожалел.

Сожалел, что так и не успел полюбить кого-то по-настоящему. Хотя бы понять, что он чувствовал на самом деле – благодарность к доброму человеку, что рискнул жизнью, чтобы спасти его, или что-то более серьёзное, настоящее? Эосфор уже не узнает – но это, наверное, былое единственным, чего он всё-таки не успел сделать за всю свою жизнь.

Впрочем, сейчас это уже неважно. Больше у него не будет возможности любить – да и вообще скоро не будет никаких возможностей.

Не получится даже почувствовать тот пресловутый камень.

Жизнь медленно утекала через четыре глубоких продольных пореза. Лукас почти не чувствовал тело, и лишь едва осознавал, что всё сильнее и сильнее наклоняется вперёд. Он пытался устроиться по-другому, ему не хотелось захлёбываться, задыхаться в раковине, полной его собственной крови, но это было слишком тяжело. Тело плохо слушалось.

Раздался какой-то шум, который Эосфор едва сумел уловить. Он бы поднял взгляд, чтобы посмотреть в зеркало или обернуться, но сил у него на это уже не было. Мысли путались.

Кто-то коснулся его плеч, заставил вытащить руки из воды. Вместе с этим вернулась боль, слегка отрезвляющая – но недостаточно для того, чтобы полностью прийти в себя. Он потерял уже много крови.

– Самаэль! – услышал Лукас у себя над ухом. Так его называл только один человек – и он даже заставил себя разлепить тяжёлые веки, чтобы увидеть его.

– Доктор… – губы едва ощущались, но ещё слушались. Этих губ коснулась мягкая расслабленная улыбка – страх, который Эосфор испытывал в самом начале, уже почти оставил его. Было холодно, но холод в кои-то веки нёс спокойствие, а не выжигающий льдом душу страх. Хлоя была рядом – такая тёплая и почти реальная. Такая заботливая и светлая. Такая… почему она вообще здесь?

До него вдруг дошло – это не Хлоя. Наверное, кто-то и правда был рядом с ним – проверял пульс, ждал его последнего вздоха. А то, что он видел – был мираж, видение, что дарило ему угасающее сознание, поднимая и выталкивая на поверхность все его мечты и страсти. Все его желания – а Лукасу так хотелось ещё раз увидеть девушку, которая на несколько недель придала смысл его пустой жизни, где каждый вдох был своеобразной утончённой пыткой.

Вместе с этим пришла ещё одна мысль – умирающие люди не могли обманывать. Ни себя, ни кого-то другого. Значит…

– Я правда её любил… – озвучил Эосфор полушёпотом, скользя чуть расфокусированным взглядом по лицу призрака. – Правда… – улыбка стала шире, – если вижу сейчас… Значит, это было по-настоящему… – казалось, в организме и без того осталось слишком мало жидкости, но на глазах неожиданно выступили крошечные искорки слёз. Лукас не ошибся в природе своих чувств. Он всё-таки это испытал – он полюбил. Может, любовь в нём была изуродована обстоятельствами, но она всё-таки была. И сейчас Эосфор умирал ради неё – отличный конец, стоящий. Это чувство чуть омрачила другая мысль: – Жаль только… что она не узнает, – Лукас попытался сглотнуть, но это было бесполезно, в горле пересохло.

– Самаэль! – уж как-то слишком громко для предсмертной галлюцинации воскликнула Харрис. Эосфор моргнул. Девушка прикасалась к нему – потряхивала за плечи, пыталась оттащить от воды, складывала руки так, чтобы порезы «смотрели» вверх. – Я здесь, слышишь? Я здесь, я помогу тебе, всё будет хорошо…

– Вы… – он хотел бы к ней прикоснуться, но израненные руки ему уже почти не подчинялись. – Вы… настоящая?.. – сердце застучало чуть быстрее – было страшно очнуться на пороге конца и понять, что он пытается говорить со своим братом, а тот даже не понимает отдельных его слов.

– Да, Самаэль, настоящая. Настоящая, – девушка мимолётно прикоснулась к его щекам – наверняка кошмарно бледным. Лукас ещё моргнул, чувствуя, как возвращается страх. Прикосновения были знакомыми. Рэй, пусть и не остановивший его, всё-таки не стал бы так над ним издеваться, смеясь над предсмертными фантазиями брата. Это была Хлоя – реальная, и только она так поглаживала его лицо.

– Н-нет… – пробормотал он. – Нет… вы должны уйти, вы… Он повесит на вас мою смерть… он… Вы должны…

– Это отец заставил тебя сделать? – быстро спросила Харрис. Эосфор ещё раз попытался сглотнуть. Получилось ещё хуже, чем в прошлый раз. Ответ был очевиден. – Что же ты натворил, боже, почему не дождался меня?..

– Я… я понял, что вы ушли… Что оставили меня… Я видел билеты, я… п-почему?.. почему вы здесь?.. Вы должны были улететь с мамой… Вы… Билета ведь б-было… д-два…

Хлоя зажмурилась, услышав эти слова. Господи, какая же она идиотка!

– Да, два билета, – у него запрокидывалась голова, и девушка заставила его чуть сползти, чтобы дать опору шее. – Два, Самаэль. Для моей матери и для отчима. Для отчима, а не для меня! Самолёт задержался, я торопилась сюда, как могла, но что же ты… – у неё самой на глаза навернулись слёзы. – Что ты наделал?.. – она не могла от него отстраниться, ей нужно было придать ему устойчивое положение, в котором кровотечение бы замедлилось – и драгоценные секунды утекали, не позволяя достать мобильник и позвонить в «Скорую».

Лукас пару секунд растерянно смотрел на неё. Потом до него, видимо, дошла суть сказанного.

– О… – он с усилием приподнял уголки губ и издал тихий смешок. Получилось что-то вроде: – Х-ха… Ну… что ж, зато я больше не буду… доставать вас со своей… – Харрис заставила его издать стон, почти грубо заламывая ему руки, стараясь заодно отрезвить, чтобы Эосфор сам удерживал их в нужном положении. – Доставать вас со своей глупой любовью, – он судорожно втянул в себя воздух. – Я… спасибо, – кое-как он сумел сжать холодные пальцы на её тонком запястье, – спасибо вам… за эти недели… П-пусть вам это было не нужно, но я… я жил ради вас, и благодарен вам… за это, – язык прошёлся по пересохшим губам. – А теперь больше… больше не будет боли, – ещё вдох, – и не будет страха… – его веки медленно опускались. Лукас ещё хотел сказать ей о своём открытии – нежелании жить, но составить ещё одно сложное предложение не сумел. Выдохнул вместо слов. Расслабился, собираясь уплыть во тьму.

Хлоя замерла, понимая – он пытался с ней попрощаться. Пытался сформулировать мысль так, чтобы она не винила себя за происходящее. Он до сих пор пытался её защищать.

И… была ли теперь она так уверена, что Эосфор принял благодарность за любовь? Нет, не была. Лукас собрался отдать свою жизнь, чтобы обезопасить её. Он не видел в продолжении игры с отцом никакого смысла, если не мог быть с ней. Даже в самом платоническом смысле – она и правда была единственным человеком, что был ему близок. Что это, если не любовь?

У него не было больше сил жить в Аду. Его невозможно осуждать за то, что он добровольно согласился убить себя.

Это было обычное отчаяние. Эосфор довольно здраво оценил происходящее, не зная о том, что второй билет – не для решившей сбежать Хлои, а для её отчима, и решил хоть так придать своей жизни смысл. Сдал отца-монстра. Что же – может, тот и заставил его покончить с собой, но Лукасу уже не было важно, что с ним будет. Это было сродни прыжку под танк с гранатой. Эосфор невыносимо устал от постоянного страха перед собственной семьёй, от отсутствия света в жизни, от невозможности общаться хоть с кем-то, кто не ненавидел его и не мучил его – и, что самое главное, не ставил между ними стен. Харрис ставила. Так разве справедливо винить его в том, что он согласен умереть, чтобы это прекратилось, потому что больше не имеет сил и желания бороться? Он был абсолютно одинок, и ему было нечего терять.

Сердце болезненно сжалось. А действительно ли Лукас был одинок? Действительно ли не мог ничего потерять, покинув этот мир? Может, то, что её потянуло к нему, едва она оставила позади особняк, было чем-то бόльшим, чем просто плохое предчувствие?

– Ничего… ничего, я… – услышала девушка, – я давно… этого хотел… – больше Хлоя не вынесла. Её покидал человек, которого она не хотела отпускать. Человек, которого она… ценила. Которого она…

Эосфор умолк, почувствовав на своей коже тёплое дыхание. Удержал глаза открытыми, поборовшись со сном, в который его утягивал холод. И ощутил, как Харрис, которая вдруг оказалась так близко, мягко касается его губ своими. Она продолжала сжимать его руки, стараясь держать их так, чтобы замедлить кровотечение, но не отстранялась, согревая своим теплом, давая прочувствовать и осознать происходящее. Может, это было из-за большой потери крови, но Лукасу показалось, что прошла куча времени, прежде чем девушка, наконец, отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Из вынужденной приобретённой подозрительности он бы подумал, что она сделала это, чтобы его удержать. И честно говоря, эта мысль уже была сорваться с чуть влажных после поцелуя губ в виде едва ли связного бормотания. Но Хлоя сделала правильно, позволив ему увидеть её глаза.

Наверняка Эосфору просто хотелось в это верить, но она так смотрела, что он не удержал вопроса:

– Правда?.. – в других словах не было особого смысла, да и сил, чтобы произнести их, ему тоже не хватало. – Это… по-настоящему?..

– По-настоящему, – тёплая ладонь, согревая, скользнула по волосам, лицу, шее. – Держи так, – попросила Харрис, вновь поправляя его непослушные руки-плети. Вытащила мобильник, что-то кому-то написала, кивнула, когда телефон чирикнул ответным сообщением, и потом знакомо пиликнула кнопками. Этот номер можно было узнать даже не видя, как его набирают, по одному только звуковому сигналу – Хлоя звонила в «Скорую».

Но разве его отец позволит, чтобы…

Лукас попытался что-то сказать, и девушка, сбросив звонок, вновь обхватила его руки, уговаривая помолчать и сохранить силы, чтобы продержаться как можно дольше.

– За ним уже выехала полиция, Самаэль, – успокаивающе сказала она. Эосфор опять облизнул губы – теперь от них пахло лимоном. Должно быть, недавно Харрис проглотила лимонный леденец, или что-то типа того. – Скоро всё закончится. Он больше не причинит тебе вреда, – Хлоя потянулась куда-то, взяла маленькое полотенце и осторожно обмотала им одну его руку. Ткани не хватило, а больше полотенец не было, так что она встала, шагнула в сторону двери, желая принести ещё – но прежде, чем девушка успела протянуть к ней руку, дверь открылась. Лукас вздрогнул, быстро моргая и стараясь сфокусировать взгляд.

На пороге стоял Рэй. Серьёзный, сосредоточенный. Увидев Харрис, он вздрогнул, и вся его уверенность мигом испарилась. Эосфор растерялся, даже чуть задрожал, когда скользнул взглядом за её плечо и увидел истекающего кровью, смертельно бледного брата.

Парень разомкнул губы, потянулся к карману, к мобильнику, будто собирался доложить отцу происходящее. Хлоя быстро перехватила его руку. Рэй остановился даже ещё раньше, чем её пальцы сомкнулись на его запястье – он сомневался, явно хотел, чтобы его убедили этого не делать.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Эосфор, всё ещё колеблясь, шагнул назад, высвобождая свою руку.

– Я не могу, – с болью в голосе сказал он. – Отец…

– Я видела, как ты уехал, когда следил за мной, – это был единственный аргумент – и Харрис использовала его, несмотря на то, что с того дня уже прошло слишком много времени – многое могло измениться. – Ты не сказал ему, где я была, и с кем. Ты знаешь, кто тот парень, с которым ты меня видел?

– Детектив из полиции, – помедлив, ответил Рэй. Не так уж и давно это было. Девушка бы посчитала, но ей было не до того. Взгляд парня метался от неё к Лукасу, который изо всех сил старался удерживать вспоротые руки под правильным углом.

– И он сейчас готовится задержать вашего отца, Рэй. Прошу. Помоги. Врачи скоро приедут, пожалуйста, впусти их, – Хлоя увидела, как парень медленно преодолевает какой-то внутренний барьер и наконец, принимает решение. Эосфор коротко ей кивнул, отступая в сторону. – Пожалуйста, дай мне какое-нибудь полотенце, нужно остановить кровь, – тут же сориентировалась Харрис, возвращаясь к его брату и вновь сжимая его руки, поворачивая их правильно. Парень обернулся, собираясь, видимо, выполнить её просьбу, но вдруг замер, остановился, не закончив первый же шаг.

Хлоя кожей почувствовала опасность. Бросила взгляд через плечо Рэя – и тоже замерла, увидев в коридоре Аманду. Харрис почувствовала, как Лукас напрягается, невольно ощутила, как забилось его сердце. Она хотела бы сказать ему, что волноваться не о чем, что всё будет хорошо – но не смогла заговорить.

Аманда первой нарушила повисшее молчание. Она медленно приблизилась к младшему брату, преграждающему ей путь в ванную комнату.

– Отойди, – спокойно сказала девушка. Рэй покачал головой. Она приподняла тонкие брови. – Ты меня не понял? Отойди.

– Я не позволю тебе им навредить, – чуть дрожащим голосом сказал парень.

– Я должна убрать эту девку, – процедила Эосфор, переводя взгляд на Хлою. – Мне всегда казалось, что между ними что-то нечисто. Когда охрана сообщила, что она ворвалась в дом, я поняла, кто на самом деле нас сдал, – теперь Аманда стояла вплотную к брату, возвышаясь над ним, он едва доставал ей до груди.

– Я не позволю, – тем не менее, повторил Рэй, чуть отступая назад и упираясь руками в дверной косяк. – Ты не тронешь их.

Аманда разозлилась. Она и без того была в бешенстве, но, как и её отец, умела держать свой гнев холодным – сейчас же, не выдержав, девушка схватила брата за волосы, стремясь заставить его опустить руки. Но Рэй упорно цеплялся за стену.

– Малец, – почти прошипела она, – я всё равно это закончу. Если ты попытаешься мне помешать, я расскажу об этом отцу, и он сделает с тобой то же, что сделал с ним.

– Нет, – парень отчаянно дрожал, но рук не опускал. – Он больше никому не навредит. За ним уже выехала полиция. Я знаю!..

Лукас слабо пошевелился. Харрис хотела шикнуть на него, сказать, чтобы он не дёргался, но она почувствовала, как он что-то пододвигает к её пальцам. Девушка опустила взгляд – Эосфор едва держался в сознании, и с трудом сумел шевельнуть руками, чтобы передать ей предмет, запутавшийся в складках его окровавленного и мокрого пледа. Хлою будто пронзило молнией – она как сейчас увидела его комнату, своё привычное кресло, услышала тихий голос Лукаса, который спрашивал:

– Вам когда-нибудь приходилось убивать людей?..

– А не старовата ли ты, – негромко заговорила Харрис, поднимаясь и чуть отходя от коляски Эосфора, – чтобы угрожать этой фразой? – Хлоя фыркнула, переключая внимание Аманды на себя. – «Я всё папе расскажу», – передразнила она её. – Кто он тебе? Твой хозяин? Повелитель? Ты – высокопоставленная рабыня, или цепная собака?

– Замолчи, – посоветовала ей Эосфор. Харрис усмехнулась. Девушка сделала быстрое, неуловимое движение – Рэй согнулся от боли, а потом – словно по собственной воле впечатался в стену. Хлоя вздрогнула – парень сполз на пол, неподвижный. Аманда толкнула его так, что он ударился головой и сразу же потерял сознание. Она знала, как бить.

Боже, что же теперь с ними будет?..

– Не надо… – услышала Харрис слабый-слабый голос Лукаса. Она бы его, честно говоря, даже не узнала, если бы точно не была уверена, что это он. Девушка бросила на него быстрый взгляд – не заметила, как Аманда оказалась совсем рядом. Хищно склонилась над младшим братом, игнорируя Хлою. Харрис чуть дрожала, стояла истуканом и явно была напугана – Эосфор-старшая не видела в ней угрозы. Напуганный ботаник, который наверняка уступает ей в скорости бега и тем более – в бою.

– Ты доигрался, – сказала Аманда. Почти прошипела – было что-то змеиное во всём её облике. Лукас почти всхлипнул:

– Не убивай её… не убивай… прошу… – он должен был вот-вот потерять сознание, но изо всех сил хватался за реальность. Хватка слабела, но Лукас не сдавался – по коже у Хлои пробежали мурашки. Как и раньше, он боролся за жизнь ради неё. Просто чтобы её спасти. – Прошу, не убивай… – голос прервался, стал шёпотом. – Она ничего не знала… она будет молчать… не убивай… – Эосфор искоса бросила взгляд на Харрис, усмехнулась. – Убей только меня… это… ведь это из-за меня… – он собрал все силы и совершил отчаянный рывок – сумел поднять руку и вцепиться в запястье сестры. Девушка вздрогнула от неожиданности, посмотрела на него – и этой заминки Харрис хватило, чтобы сделать то, что она задумала.

Она подскочила к Аманде и быстро нанесла ей глубокий порез тем самым лезвием, что Лукас умудрился передать ей, пока Рэй отвлекал их сестру. Эосфор дёрнулась – сделала быстрый рывок, впечатывая и Хлою в стену в коридоре. Стиснула горло и руку девушки, заставляя её выронить единственное оружие. Хищно и злобно ухмыльнулась, скаля белоснежные зубы. Собралась приложить ещё одно усилие, чтобы одним движением свернуть противнице шею, и…

Её повело в сторону. Аманда пошатнулась, её рука на горле у Харрис разжалась. Эосфор оперлась на стену. Попыталась зажать рану, но это было бесполезно – из неё хлестала кровь.

– Что… – девушка подняла помутившийся взгляд на Хлою. – Что ты со мной сделала?..

– Сильно сомневаюсь, что ты не понимаешь, – сквозь зубы процедила Харрис, поднимая окровавленное лезвие.

– Но ты же… просто мозгоправ… Откуда?.. – Аманда слабела на глаза, сползала по стенке на пол, ноги её не удерживали. Хлоя подошла к ней, склонилась точно так же, как минуту назад Эосфор наклонялась над братом, и поправила:

– Военный мозгоправ, сучка.

Аманда попыталась вцепиться в её руку, или схватить за одежду, но Харрис уже отошла. Стоны и хрипы стихли.

Секунду спустя ей показалось, что в коридоре уж слишком тихо – похолодев, девушка взглянула на Лукаса. Тот тоже был неподвижен и кошмарно бледен. Голова безвольно опустилась на грудь, руки соскользнули с мокрого пледа.

– Самаэль! – Хлоя сама не запомнила, как оказалась возле него на коленях. Как обняла, совершенно иррационально, мигом растеряв все свои особые медицинские навыки, задрожав, будто пружина, закручивающаяся на протяжении месяца – или больше?.. – лопнула. – Самаэль… пожалуйста… – девушка не почувствовала, а поняла, что у неё по щекам катятся горячие слёзы. – Пожалуйста, прошу, не оставляй меня, не оставляй, Самаэль, – она захлёбывалась, впервые за столько времени чувства вырвались наружу. Отдалённым уголком разума Харрис понимала, что это нервный срыв, что она должна сделать какие-то дыхательные упражнения, взять себя в руки – желательно, заодно поднять и руки Эосфора, с которых всё ещё текла кровь. Что она должна проверить, жив ли Рэй, должна выйти и встретить медиков – но боль и страх брали верх, заставляя потерять голову, и просто продолжать цепляться за Лукаса так, словно это могло чем-то помочь.

Впрочем – может, и могло. Если он её слышал и продолжал ей помогать, цепляясь за свою жизнь.

Хлое с трудом удалось собраться с силами. Её колотило, руки дрожали и соскальзывали, плохо слушаясь, но она сделала это: заставила себя подняться, сбегать в свою комнату за аптечкой и полотенцами, чтобы хоть как-то остановить кровь. Скорая будет ехать долго, это девушка понимала – они находились за городом, на дорогу нужно было время. Значит, она должна сделать всё, чтобы Эосфор продержался до приезда врачей.

Харрис намеренно причинила ему боль. Как можно крепче обхватила одну из безвольно опущенных рук, обернула вокруг полотенце, понимая, что аптечка всё-таки не понадобится – тратить время на обработку ран Хлоя не могла. Этим уже займутся врачи в больнице, а ей нужно только замедлить кровотечение, сделать всё, чтобы Лукас потерял как можно меньше драгоценной жидкости.

Наконец, он пошевелился. Вдохнул чуть глубже, приоткрыл глаза. Взгляд был таким, будто Эосфор и сам не понимал, что ещё жив. Он бездумно смотрел прямо перед собой, едва ли осознавая происходящее. Харрис стиснула тканью его руку, затягивая узел на полотенце. И наконец, Лукас увидел её. В глазах что-то мелькнуло – ей пришлось поднять его голову, удержать ладонями, заставив смотреть на себя. Вслед за мелькнувшей искрой во взгляде разгорелось живое пламя – какая-то эмоция, чувство, мысль. Эосфор моргнул медленнее обычного, показалось, он просто хочет опустить веки, но, когда Хлоя уже собиралась тряхнуть его, он вновь посмотрел на неё.

– Слышишь меня?.. – голос её дрожал от слёз, в голове тикали часы, ведущие обратный отсчёт. Лукас кивнул – просто опустил голову на грудь, неспособный на большее. – Ответь словами, Самаэль, тебе нужно бороться, ты…

– Да, – сиплый шёпот, будто он терял не кровь, а воздух, сорвался с бледных губ, – я… с-слышу.

– Пожалуйста, – Хлоя обернула ещё одно полотенце вокруг его израненных предплечий. – Пожалуйста, держись. Врачи скоро будут. Я обещаю, всё будет хорошо, самое страшное уже позади, – она заметила, как пальцы у него задрожали, и он попытался отнять руку, прижать к себе – Харрис радовал этот прогресс. Она удержала её даже не столько для того, чтобы намотать ткань, сколько для того, чтобы заставить его бороться с ней.

– Больно… – пробормотал он. Огонь жизни осветил лицо, на нём тоже появились эмоции – несмотря на жуткую слабость, Эосфор поморщился, видимо, раны от контакта с тканью просто горели огнём. Хлоя, стиснув зубы, сильнее надавила на них, понимая, что причиняет ещё больше боли. Взгляд у Лукаса прояснился, он зажмурился, теряя силы для сопротивления.

– Так надо, надо остановить кровь, прости, – зашептала девушка, когда почувствовала, как он ослабевает и прекращает вырываться. Эосфор вновь упорно разлепил веки и сделал неопределённое движение головой, будто пытался её резко поднять. Тут он взглядом зацепил тело сестры, и смутную для него сейчас тень – неподвижного Рэя, всё ещё лежащего в коридоре.

– Рэй… – голос чуть прорезался – удивительно для его состояния, но Харрис всегда знала, что Лукас силён. – Аман…да…

– Рэй будет в порядке, – тут же закивала Хлоя, снова касаясь его щек, подбородка, пытаясь обратить на себя внимание. Это была правда – она проверила мимоходом у парня пульс, когда бегала за полотенцами – и заодно уложила его так, чтобы он не задохнулся, если что. Сейчас её больше заботил стремительно теряющий последние краски Эосфор.

– А…

– Самаэль, – Харрис стиснула его руки. Лукас тихо застонал от бессилия и боли. – Самаэль, тебе должно быть больно. Так ты сможешь удержаться. Понимаешь? Я знаю, что понимаешь, ты всегда слушал голос разума, так прошу, послушай меня сейчас, поверь мне… мы вырвались, – теперь прикосновения к лицу стали нежными, очень ласковыми. – Осталось совсем немного, и мы освободимся. Больше никто и никогда не причинит тебе… нам вред. Больше не будет Вселенной твоего отца, – в горле застрял комок, когда Хлоя подумала о подарке, что до сих пор лежал у неё в комнате. Вряд ли Эосфор его получил – может, если бы получил, не натворил бы глупостей и был бы сейчас жив и здоров.

У него был день рождения. Он собирался умереть ради неё в свой день рождения – в ночь на Рождество.

Боже.

Лукас молча слушал, глядя на неё. Харрис почти чувствовала усилие, с которым он заставлял себя делать каждый вдох и вновь открывать глаза, когда веки сами собой опускались.

Врачей всё не было. Хлоя уже едва могла держать себя в руках, усилий Эосфора больше не хватало, он неизбежно приближался к краю, с которого никакая внутренняя или внешняя сила его уже не могла вернуть. Свежие полотенца намокли от крови, но, вроде бы, кровотечение замедлялось. Сказывалось и то, что сердце Лукаса едва билось – он ослабевал. Разум подсказывал, что при такой кровопотере его уже не спасти. Но он так преданно смотрел на неё из-под чуть опущенных век, что Харрис не могла просто сдаться. Она продолжала сжимать его израненные руки, стараясь разглядеть в чужом взгляде эти вспышки отрезвляющей боли. Пока Эосфор ещё не потерял сознание, можно надеяться на лучшее.

– А… Аманда… – повторил он, набравшись сил. Взгляд соскользнул с лица Хлои и упёрся в тело сестры.

– Ей нельзя помочь, – заставила себя сказать Харрис. Во взгляде Лукаса что-то промелькнуло, она не поняла – жалость, обида или даже радость. – Прости, мне пришлось, иначе она… – девушка запнулась. – Самаэль, она заслужила. Не думай об этом.

Теперь он смотрел на неё. Будто бы изучал, осматривал на предмет повреждений, ран, нанесённых сестрой. Устав, опустил веки – снова чуть дольше, чем обычно.

Хлоя ещё раз позвонила в Скорую. Её даже соединили с бригадой – медики сообщили, что им осталось ехать всего несколько минут, и они скоро будут на месте. Она сбросила звонок, кусая губы, понимая, что эти минуты Эосфор уже вряд ли переживёт. А если и переживёт – возможно ли будет его спасти? Что, если нужной группы крови в больнице не окажется? Никто, кроме, разве что, Рэя, не станет пытаться помочь ему. Годфри в бегах, и добровольно на это не пойдёт, а о матери Лукаса Харрис ничего не известно. Жива ли она вообще?

– Самаэль, – успокаивая, на самом деле, саму себя, девушка погладила его по плечам. – Какая у тебя группа крови? – спросила она. Эосфор моргнул, с усилием открывая глаза. – Ты не знаешь?

Он молчал. Под его взглядом Хлоя вдруг вспомнила кое-что – Лукас никогда не был глуп. Он понимал её с полуслова. И сейчас она допустила ошибку – забыла об этом.

Бледный и будто бы за ночь похудевший, он снова был похож на подростка. Но это было не так: Эосфор едва ли младше неё, у них разница в несколько месяцев. Может, ребёнок бы не понял, о чём она думала, но мужчина, которого она успела полюбить, сумел всё понять даже в таком состоянии.

– Меня… – шёпот был таким, словно кто-то шуршал бумагой, – уже нельзя… спасти… да?.. – грудь вздымалась всё реже, но речь чуть ускорила этот процесс.

– Нет, Самаэль, я… – Харрис уловила лёгкую дрожь его пальцев, как будто Лукас хотел дотянуться до неё, сжать её руку.

– Ты видела смерть… – дальше пару слов Хлоя прочитала лишь по губам: – на войне… – снова прорезался шепот: – Но ты не обязана… смотреть на мою… Если ты знаешь… что меня не станет… зачем?..

– Я тебя не оставлю, – девушка заставила его поднять руки, прижать к груди, и крепко обняла, придерживая их, отдавая тепло своего тела. – Послушай… – сейчас было не до попыток успокоить себя или его, сейчас нужно было дать Эосфору только стимул, может, напугать, или обидеть, может – пообещать столько радости, сколько он не пережил за всю жизнь. – Послушай, ты… ты можешь умереть в любую минуту. Это правда, – голос и у неё сорвался, больше прятать в нём слёзы было невозможно. – Но ты сумел продержаться до этого момента. Просто прошу тебя – не закрывай глаза так долго, как только сможешь, – Харрис опёрлась на коляску, приподнимаясь так, чтобы смотреть ему в глаза, чтобы они находились на одном уровне. Чтобы согревать горячим шёпотом его полупрозрачные губы. – Другие люди не выдержали бы и сотой части того, что тебе пришлось пережить. Я понимаю, как ты устал, и знаю, почему ты борешься. Ты сейчас едва ли видишь смысл, но поверь, что я всегда буду рядом, что бы ни произошло… – Хлоя запнулась, увидев, как он проводит сухим языком по потрескавшимся губам. Её порывом было встать, хотя бы в ладонях принести ему воды из-под крана, чтобы исчез этот жутковатый образ. Но встать было нельзя – у Лукаса больше не было сил держать ненадёжные повязки самостоятельно.

– Четвёртая, – шелестом сорвалось с его губ. Харрис почувствовала, как глаза отчего-то щиплет ещё больше – даже группа крови у него была особенная. Редкая. Настолько ли редкая, чтобы её не оказалось в больнице?..

– А резус? – шмыгая носом, чтобы не дать себе растечься безвольной лужей, спросила девушка. Ответа не последовало. Хлоя похолодела, быстро сморгнула слёзы, естественным порывом приподнялась, заглядывая в лицо Эосфору – и дёрнулась, увидев, как его взгляд изменился. Он смотрел будто бы сквозь неё, поверх её головы, но при этом в глазах появлялся страх. – Самаэль? – он всё ещё не отвечал. – Самаэль! Посмотри на меня! – ещё вдох, явная внутренняя борьба. Веки чуть приподняты. Зрачки реагируют на свет. Во взгляде даже есть мысль.

Лукас вздрогнул, будто испугался чего-то. Шире открыл глаза, дыхание сбилось, стало чаще, несмотря на то, что он стремительно терял силы. Он что-то видел, что-то, чего не видела Харрис – девушка даже обернулась в наивной попытке разглядеть, что же так его напугало. Естественно, позади ничего не было.

– Не надо… – почти жалобно прошептал он. Хлоя стиснула его руки так, что у неё самой побелели костяшки пальцев. По его телу прошла болезненная дрожь. Он боролся. Лукас зажмурился, и девушка это ему позволила – не стала пока трясти, требуя открыть глаза, потому что видела, с каким усилием он делает это. – Не надо… не забирай… – Эосфор явно не хотел смотреть на что-то, что приближалось к нему, он силился освободиться из плена страшных образов, что подкидывало ему угасающее сознание. Лукас снова рванулся – почти физически, дёрнулся, довольно слабо, но всё равно неожиданно для его состояния. Харрис просто старалась отогнать все мысли о том, откуда у него эти силы брались – из последних резервов организма.

Обессилев, Эосфор сполз ниже по спинке коляски, чем до этого. Медленно, едва заметно приподнял веки. У Хлои сжалось сердце – она увидела, как обречённо он смотрит на свой оживший кошмар, и как по его щекам стекают две маленькие слезы.

Девушка услышала, как внизу хлопнула дверь. Охраннику, подумала она, дозвонились с полиции, потому он без вопросов пустил медиков. Лукас больше не моргал, неотрывно наблюдая за тем, кто ему мерещился. Будто смирился и ждал. Редкие слёзы продолжали катиться по бледному лицу. Ему не хотелось умирать, но сопротивляться он уже не мог.

На лестнице, в коридоре раздались шаги. Хлоя зажмурилась, боясь понять, что всё кончится, даже если Эосфор продержался, сколько нужно. В порыве запечатлеть в памяти момент, когда он всё ещё жив, девушка сжала его руки – не выше порезов, как до этого, а холодные ладони. Она не заметила, как тёмные глаза сделали едва уловимое движение, но почувствовала на себе взгляд. Не поверила в это, опуская голову.

– П-по… положительная, – едва различила Харрис невесомый шёпот – как будто назло тому, кто уже почти коснулся его шеи своими невидимыми руками. Распахнула глаза, словно в замедленной съёмке увидела, как бледные губы шевелятся. – Положительная.

Четвёртая положительная группа крови. Ему подойдёт любая, если будет подходящий резус-фактор. У них ещё есть надежда.

Глава 9

Мечты, которые ты решился осуществить

Хлоя не успела что-то сказать Эосфору или хоть как-то дать ему понять, что услышала его. Шаги раздавались уже совсем рядом, и как раз в ту секунду, когда она вдохнула, чтобы что-нибудь сказать, кто-то схватил её за плечи и мягко, но настойчиво потянул назад. Девушка вздрогнула, на секунду ощутила суеверный страх – у неё не возникло логичной мысли, что это был кто-то из врачей, нет: ей вдруг подумалось, что она ощутила прикосновение духа. Того, что хотел увести Лукаса, или даже его самого – не дождавшегося помощи всего каких-то несколько секунд. Но потом разум всё-таки победил – заставил обернуться, поднять глаза на человека, что был рядом. То была какая-то женщина – Харрис она показалась смутно знакомой, но вспомнить её имя Хлоя не смогла.

– Тише, милая, всё будет хорошо, – заговорила врач, утягивая её за собой, позволяя коллегам приблизиться к Эосфору, уже не отреагировавшему на то, что Харрис отстранилась, что её не было рядом с ним. – Мы его вытащим. Вытащим, – женщина заставила Хлою отвернуться, смотреть на себя. В голове у девушки мелькнула мысль – точно так же пару минут назад она не давала самому Лукасу смотреть на тело его сестры. В груди засела ледяная глыба страха, Харрис попыталась оттолкнуть врача, но та обняла её и держала крепко. Хлоя вдруг поняла, насколько сама нуждалась сейчас в Эмма-терапии – и ослабела, закрывая горящие от пролитых слёз глаза, прижимаясь к этой женщине.

Наконец удалось её вспомнить – преподавательница, медик, оставившая деятельность в институте как раз после того, как выпустили поток, на котором училась Хлоя. Когда она только поступила, эта женщина вела у них что-то, какие-то общие предметы, кажется, на первом или втором курсе. Потом – вышла замуж за хирурга и уволилась. И теперь – работала в больнице? В бригаде «Скорой»? Та ли это вообще бригада, которую вызывала сама Харрис, или её друзья в полиции вызвали медиков раньше неё? Как давно она вообще знала о том, что Хлоя находится в этом доме? Она тоже была частью тайного расследования Эммы, Джека и Джонатана?

Спросить девушке об этом не дали. Честно говоря, это было сейчас не столь важно – если эту «Скорую» вызвали полицейские, ничего страшного. Работы хватило бы и для двух бригад. Помимо Эосфора помощь требовалась ещё его брату, да и тело Аманды, как-никак, тоже нужно было забрать. Хотя это была работа для полицейских…

Харрис бы задумалась о том, что с ней будет – ведь она только что убила человека, пусть и защищая сразу три других жизни, – но ей едва удавалось передвигать ноги, следуя за своей бывшей преподавательницей, что медленно вела её по изученным за несколько недель коридорам.

– Лукас, – её голос прозвучал так блёкло и беспомощно, что Хлоя сама его не узнала. – Я должна знать, что с ним, – где-то сзади быстро перекладывали чьё-то тело на каталку, она это слышала, и ей было жизненно необходимо знать – чьё.

– Тебя никто с ним не разлучает, – услышала она. Взглянула на преподавательницу, чьё имя сейчас даже не могла вспомнить. Миссис Уинстон? Миссис Уоррен? Точно, Уоррен.

– Но я…

– Мы заберём тебя в больницу, – наконец девушка почувствовала прикосновение тёплых рук, а не ледяных и безвольных. – Тебя тоже нужно осмотреть. И тебе надо поспать, – её вновь потянули к лестнице. Харрис, услышав, как санитары толкают каталку вперёд, подчинилась – всё ещё не выпуская из поля зрения Эосфора. Она узнала его по фигуре и полотенцам, промокшим от крови, которые медики решили пока не убирать.

Таким вот странноватым, но дружным строем, они и добрались вместе до лестницы, а оттуда – и до двух машин «Скорой». И честно – Хлое было уже плевать, кто именно её вызвал, и почему их было две.

Странно, но во время поездки её немного отпустило. Может, подействовал укол успокоительного, который вкатила ей миссис Уоррен, может, Харрис просто наконец оказалась в знакомой обстановке. В бригаде «Скорой» она не работала, но раньше часто ютилась в похожих машинах среди других врачей и вооружённых солдат, отправляющихся на очередное задание. Здесь было намного более просторно, гораздо чище, и имелось какое-никакое оборудование – а им порой приходилось обходиться походной сумкой и своими силами до самого возвращения. И если рук не хватало, девушка помогала своим коллегам, как могла: подавала инструменты, ставила уколы, пару раз даже с кем-то на пару принимала роды…

Но это была совсем другая история.

Сейчас же – Хлою успокаивала эта внешняя суета происходящего. Она назвала группу крови Лукаса, и на том, в общем-то, полезность присутствия Харрис была исчерпана. Но ей позволили перебраться поближе к Эосфору, Уоррен за неё поручилась, коротко описав историю девушки, подтверждая мысль Хлои о том, что её предупредили заранее звонком из полиции, – и никто не возмущался, не портил момент, позволяя просто побыть рядом. Она не кидалась на него, не билась в истерике, никому не мешала – и хоть это было не по правилам, ей всё же уступили. Девушке больше ничего и не надо было. Она слышала тихое попискивание аппарата, сообщающего, что сердце Эосфора бьётся, и этого пока что было достаточно.

– Держись, – не осмеливаясь касаться даже холодных рук, чтобы не спугнуть этот слабый-слабый отзвук жизни, шептала одними губами Харрис. – Только держись.

Рэя в машине не было – может быть, медики вообще не стали его пока увозить. Пока оказать помощь, привести в чувство, можно было и на месте. Снова мелькнула мысль об Аманде – по всему выходило, что убила её именно Хлоя. Будут ли её вообще в чём-то обвинять? Ведь дверь в ванную была открыта, Рэй упал так, что она не закрывалась. А в коридоре были камеры видеонаблюдения – это казалось мерзким, хоть и очевидно, что такие камеры, скорее всего, были в каждом шикарном доме. В их с Лукасом комнатах и в ванной Харрис устройств слежения не замечала – может быть, Годфри решил, что её смутит их наличие. Если она и правда была честной простушкой, удачно ему подвернувшейся, она могла бы оскорбиться или, того хуже, что-то заподозрить, задавшись логичным вопросом – зачем следить за больным полупарализованным сыном? А если бы оказалась умнее – как, собственно, и было, – то наверняка углядела бы их сразу же. И стала бы ещё осторожнее, чтобы её вообще невозможно было раскусить.

Потому, видимо, Эосфор-старший и довольствовался камерами только в коридоре, отправляя, правда, Зака присматривать-шпионить за ними. Хлоя часто замечала, как парень подслушивал их разговоры, и научилась аккуратно и незаметно проверять, находятся ли они наедине с Эосфором. Сына, кстати, Годфри запугал, избив тогда в подвале – и считал, полностью убеждённый спектаклем, что Лукас его боится и явно не рискнёт обсуждать с доктором что-то лишнее. Вне дома за ней следил Рэй – тут Эосфор слегка просчитался, доверив слежку ещё одному удивительно доброму человеку, который отступился от его идей и, по сути, отказался от него.

Его просчёты могли бы спасти Харрис жизнь – ещё раз. Ведь хоть она и не жалела о том, что сделала с Амандой – всё равно понимала, что закону на это будет плевать, если не будет веских доказательств того, что девушка защищала себя и других двоих людей, неспособных позаботиться о сохранении собственных жизней. В ином случае, если бы обвинение не пало на неё, обвинить могли несчастного доброго пухляша Рэя, или даже Лукаса – кто знает, как это дело выглядело для полицейских? Хотя, конечно, Эмма с Джеком ей поверят, постараются помочь.

Они уже помогают.

Аппарат тревожно, сбито пикнул, заставляя Хлою немедленно забыть обо всех своих заботах. Харрис испуганно взглянула на Эосфора – его бледное лицо не изменило своего выражения. Биение сердца продолжалось, и Харрис вспомнила свой порыв – задержать, запечатлеть в душе тот момент, когда Лукас всё ещё жив. Может быть, если она будет держать этот момент как можно дольше – сможет удержать и его самого.

И Хлоя глубоко вдохнула, чтобы хватило сил цепляться за каждое новое мгновение.

* * *

Мелинда Уоррен сдержала своё обещание, когда сказала, что оставит Харрис в больнице. Передав Лукаса своему мужу, хирургу, женщина увела бывшую ученицу подальше от операционной и вручила ей чашку с травяным чаем. Пока Хлоя глотала горячую жидкость, она успела измерить девушке давление и даже найти чистую футболку – одежда Харрис была в крови, и было непонятно, Лукаса или Аманды. Мелинда не заставляла бывшую ученицу ничего рассказывать, и Хлоя за это ей была действительно благодарна. Уоррен говорила сама – рассказала, как некоторое время назад, как раз после того, как был проведён анализ крови Эосфора, Эмма связалась с ней. Мелинда не уточняла, как именно бывшая студентка её нашла – а может, и уточняла, только Харрис не запомнила. Но с того дня Уоррен была наготове – в любой момент полиция могла вызвать «Скорую» к особняку, что-то нехорошее зрело в этом доме, готовилось взорваться в лицо каждому честному человеку, что остался там.

– Мы с Эммой давненько поддерживаем связь, – подливая кипяток в чашку, между делом сказала женщина. Хлоя моргнула, уловив наконец эту информацию. Речь шла о другом, и ей, конечно, было не до того, но теперь вдруг всё стало понятно – скорее всего, её подруга часто пересекалась со своей бывшей преподавательницей. Конечно, «Скорая» и полиция – у них наверняка были какие-то связи. Ничего удивительного, никакого везения или слепого случая – Эмма и Джек просто постарались прикрыть подругу и её подопечного со всех сторон, согласились работать с известным репортёром, и заодно – договорились со знакомыми в ближайшей больнице. Ей стоило бы их поблагодарить – если бы не друзья, они с Лукасом сейчас могли бы до сих пор торчать в этом особняке без надежды на помощь.

И он, скорее всего, был бы уже мёртв.

Когда кончился чай, таблетки, Харрис должна была бы пойти лечь спать – но она отказалась. Мелинда настаивать не стала – отвела девушку в отделение хирургии, будто бы невзначай кивнула в сторону одной операционной.

– Все одноместные палаты заняты, – будничным тоном сообщила она, и Хлоя, подняв на неё взгляд, заметила, как в глазах добродушной темнокожей полноватой женщины пляшут чёртики, – но есть одна двухместная. Так что твой Лукас будет там, – высказав это, будто бы в пустоту, Уоррен скрылась – видимо, отправилась на очередной выезд. Может быть, даже обратно в особняк Эосфоров, за Рэем.

Харрис больше ничего не оставалось, кроме как сидеть в коридоре и нудно, долго, мучительно ждать. Замирать от каждого громкого звука, что доносился из-за закрытых дверей операционной, и продолжать сидеть на месте – беспомощной и ненужной.

Она столько сделала для того, чтобы спасти душу Лукаса в этом доме, что теперь ей было страшно целиком доверять его жизнь кому-то другому.

Честно говоря, Хлоя думала, что просто уснёт в этом коридоре. Не то, чтобы она собиралась это сделать, но девушка понимала, как может отреагировать на подобный стресс, и вовсе бы не удивилась такому исходу. Однако уснуть она не успела – пока медленно, тяжело переварила разумом и сердцем произошедшее, прошло часа полтора. Где-то на двадцатой минуте залипания в стену, Харрис заставила себя вытащить телефон, включить какую-то игру с шашечками, хоть ситуация была абсолютно не подходящей для этого. Думать под перемещение ярких фишек стало проще, Хлоя постоянно проигрывала, и начинала заново – на неё странно косились проходящие мимо санитарки, но ей было всё равно. У неё как раз накопился шестичасовой период бесконечных жизней – её устраивало. Девушка понимала, что история ещё не окончена, и осознавала, что должна как-то прийти в себя. На войне, слушая вдалеке стрельбу, она бренчала на укулеле, а сейчас, сидя в коридоре и не зная, спасут ли её любимого мужчину, щёлкала шашки на разноцветном фоне. Её это не смущало – чтобы снять напряжение, отвлечь тело, руки, на что-то другое, были хороши все средства.

В конце концов, она сунула гитару полупарализованному человеку, чтобы тот смог забыть то, как родной отец приказал своей дочери – его сестре, – избить его в подвале того дома, где он был вынужден жить. Почему бы не поиграть во что-то по типу «три в ряд», пока за дверью борются за одну, но такую важную для неё жизнь?

К тому же, добрый дворецкий, пусть и нарисованный, был приятным собеседником.

И это на самом деле сработало. Телефон нагревался в руках, Харрис бездумно передвигала фишки, и её постепенно отпускало. Накатывала усталость, но уже простая, человеческая, что была ей по силам. Конечно, где-то внутри всё замирало при каждом новом взгляде на дверь операционной, но девушка держалась. Держалась и зарядка на её телефоне – Хлоя привыкла всюду таскать за собой в кармане провод, а в коридоре, прямо возле скамейки, где она сидела, находилась розетка. Видимо, чтобы была возможность подключить какие-то аппараты при транспортировке больных. Но сейчас никого не было, и розетка досталась девушке. Удачно.

Где-то к концу второго часа телефон у неё завибрировал. Харрис помедлила, но на звонок ответила – и не пожалела. Звонили не с угрозами от Годфри, и не захваченные в заложники родители – звонил Джек Гонзалес, и вот с ним поговорить Хлоя была сейчас не против, хоть сначала и подумала, что пошлёт каждого, кто пристанет к ней с разговором.

– Алло? – голос её звучал устало, но уже не дрожал – Харрис могла бы собой гордиться.

– Мы в больнице, – хлопок двери, шаги, голос девушки в приёмной – видимо, Гонзалес был не один, с напарником, и тот сейчас как раз договаривался о том, чтобы их пропустили. – Ты где?

– Возле операционной, – ответила Хлоя. Джек умолк, видимо, по её тону поняв, что новостей о Лукасе ещё не было.

– Сейчас буду, – пообещал он, сбрасывая звонок. Харрис опустила руку с телефоном – в игры заходить уже было некогда. Старательно отворачиваясь от двери, чтобы всё-таки не потерять контроль над чувствами, Хлоя посмотрела в ту сторону, откуда должен был прийти Джек. И через пару минут он действительно появился – один, без напарника. Тот, видимо, остался взять показания ещё у кого-то – может, вернулась Мелинда, а может, привезли Рэя.

Гонзалес начал с быстрых крепких объятий. Харрис устало опустила веки, прижимаясь к старому другу, опуская голову. Сейчас всё было иначе, не так, как на войне – и Джек это прекрасно понимал. Понимала и Хлоя – да, она и раньше теряла своих пациентов. Она, как и говорил Лукас, видела смерть, и не была беспомощной чувствительной девочкой. Были люди, которым она не смогла помочь – но Харрис всегда старалась держать дистанцию, разделять чувства и работу. Только вот в этот раз всё было по-другому. Эосфор был ей дорог, они буквально жили вместе, заботились друг о друге, как могли, спасали друг друга от монстров, их окружающих. Сейчас Хлоя боялась потерять не пациента, а дорогого ей человека. Причём, человека, до последней минуты старавшегося спасти её, защитить от опасности и боли.

Девушка глубоко вздохнула, подумав об этом, и Джек отстранился, сел рядом, будто бы закрывая собой двери операционной. Вряд ли он сделал это осознанно, но Харрис была ему благодарна – ей было страшно смотреть в ту сторону, угадывать тени врачей сквозь тонкую дверь, прислушиваться. Гонзалес сейчас её от всего этого защищал. Девушка даже сама удивилась тому, насколько ей хотелось, оказывается, почувствовать себя защищённой.

– Мы поймали его, – сообщил Джек. Хлоя вздрогнула, сообразив, о ком шла речь. Выпрямилась.

– Годфри? – на всякий случай уточнила она. Её друг кивнул.

– Когда ты сказала Уайту, что он покинул особняк, мы отследили твой мобильник, и поняли, куда он направляется. Сработали быстро, перекрыли дороги, остановили – лейтенант был в курсе, так что, когда выложили компромат, сразу выдал нам ордер на арест и обыск дома. Ты бы видела, – Гонзалес даже усмехнулся, – как мы работали всё это время. Не каждый день к тебе в участок заходит известный журналист и обвиняет не менее известного политика. Повезло, что лейтенант нам помогал, иначе упустили бы эту семейку.

– Всех взяли? – спросила Харрис.

– Да, мэм, – почти что гордо ответил Джек. – Всё семейство. Их там едва ли не больше было, чем нас, но сопротивляться они не особо старались. Годфри пытался сначала дать взятку, потом начал запугивать, но деваться ему было некуда. Если бы сопротивлялись, на них бы ещё статью повесили. Не то чтобы сейчас им особо хорошо – данных было опубликовано столько, что хватит, чтобы закрыть их всех. Они это, видимо, понимают. Но, может быть, кто-то ещё надеется получить срок поменьше.

– А как же дети? – вспомнила девушка. – Там ведь есть совсем маленькие для всего этого, младшей девочке, кажется, лет десять, или…

– Девять, вроде бы. Ничего с ними пока не будет, – успокоил её Гонзалес. – О них позаботятся. Старших допросим, придержим, а потом будем разбираться, кто к чему причастен. Возможно, обвинить получится не всех. Но раз уж мы заговорили об этом, – голос Джека немного изменился, он придвинулся чуть ближе, стал серьёзнее. – Я должен знать, Хлоя. Это ты убила ту девушку, его старшую дочь? – ах да, точно, вот, почему напарник с Гонсалесом не пошёл. Видимо, Харрис уже не могла контролировать себя во всём – Джек немедленно понял, о чём она подумала, и крепко схватил за руку. Не для того, чтобы причинить боль, или не дать сбежать, а для того, чтобы поддержать. – Слушай, я не обвиняю тебя. Но мне нужны факты, понимаешь? Тебя могут обвинить в убийстве, если у Годфри ещё останутся какие-то связи после его провала… Я хочу помочь тебе, – Гонзалес ослабил хватку, глядя в глаза подруге. Хлоя помолчала, собираясь с мыслями. Верно, скрывать правду от него и правда не было смысла.

– Да, – наконец, сказала она. Джек не шарахнулся от неё, не защёлкнул на запястье наручники, лишь сочувственно кивнул, показывая, что слушает. – Она вернулась, потому что поняла, что я всё знала. Она хотела убить меня и Лукаса, а Рэй…

– Тот парень, которого ударили по голове? – припомнил Джек. Харрис кивнула.

– Рэй решил помочь нам. Он пришёл раньше неё, мы поговорили, он хотел помочь мне спасти Лукаса, но потом появилась Аманда. Рэй попытался помешать ей, но она его вырубила. Лукас успел передать мне лезвие, и, когда она приблизилась к нему, он отвлёк её, схватил за руку, а я… – Хлоя развела руками, словно говоря – «а что ещё мне было делать?». – Как тогда. Она угрожала. Хотела убить нас обоих.

– Ты защищалась, – поддержал её Гонзалес. Отпустил её руку, задумчиво закусил губу. Неосознанно, наверное, коснулся кончиками пальцев того места, где когда-то была рана от ножа – Харрис хотела сказать что-то ещё, ответить ему или поддержать в ответ, извинившись, что вспомнила про их общее страшное «тогда», но не успела – неожиданно та дверь, которую закрывал от её глаз Джек, открылась. Девушка почувствовала, как внутри всё похолодело – пока что вышел только один врач, хирург, тот самый, что был мужем Мелинды Уоррен. Джек тоже услышал шаги, обернулся.

– Что с ним? – Хлое не хотелось, на самом деле, ни задавать этот вопрос, ни слышать на него ответ. Единственное, чего ей сейчас хотелось – это вернуться назад, сесть в саду с Эосфором, взять гитару, и никогда не трогать это осиное гнездо. Не причинять Лукасу боль. Если бы она только знала, что её стремление помочь приведёт к таким последствиям… Впрочем, наверное, Харрис сделала бы это снова. Только придумала бы, как спасти Эосфора – может, оставила бы ему свой телефон, чтобы иметь возможность написать ему, предупредить, что самолёт задерживается. Или, может, она не стала бы тратить время на поездку в аэропорт – ведь всё обошлось, Годфри схватили, он не сможет навредить её семье. Или умудрилась бы куда-нибудь вывезти Лукаса – на курортное лечение, в больницу, да куда угодно, где полицейские смогли бы быть рядом круглосуточно…

– Всё в порядке, – мужчина устало улыбался, и до Хлои даже не сразу дошло, что означают его слова. Видимо, по её лицу это было понятно – так что доктор Уоррен коснулся её локтя – Харрис только сейчас поняла, что вскочила с места, – и повторил: – Он жив. Потерял много крови, потребуются ещё переливания, и ещё неясно – что с ногами, но сейчас жизни ничто не угрожает. Счастливчик, – мужчина усмехнулся, наблюдая за тем, как меняются эмоции на лице у девушки, – мог бы угробить себе руки, но повезло – не задел сухожилий. Всё будет хорошо, – он смягчился, увидев, как дрожат губы у Хлои. В операционной засуетились, появились санитары, каталка, уже другая, и Уоррен слегка подтолкнул девушку в сторону палаты, о которой ей говорила недавно его жена.

Харрис обернулась только на секунду. Джек кивнул:

– Тебе нужно отдохнуть, Хлоя. Нам пока есть, чем заняться. Поспи, а мы приедем днём. Подумай, какие дашь показания, – и девушка лишь согласно моргнула, на другое не хватило сил. Гонзалес уже развернулся, собрался уходить, но Харрис вдруг вспомнила кое-что – и схватила друга за руку, удерживая его. Джек обернулся, взглянул на неё – Хлоя помедлила несколько секунд, сомневаясь в том, что он поймёт её правильно, но потом качнула головой, отгоняя эти мысли. Лукас был важнее, чем её смущение из-за неловкого момента.

– Можешь привезти кое-что с особняка? – слегка севшим голосом спросила она. Гонзалес приподнял брови, слушая её.

Харрис легла спать лишь ещё через час. Минут сорок до этого просто сидела рядом с Эосфором, молча, и мысленно благодарила всех людей, что помогли ей здесь оказаться. Ещё вчера она искренне считала, что одна борется за его жизнь, и вот теперь – совершенно незаконно, на самом деле, сидела рядом с ним в палате. Живым, медленно возвращающим лицу прежние краски. Руки у него были забинтованы, но пальцев Хлоя осторожно коснулась – уже не таких холодных, как несколько часов назад. Живой. Живой и свободный. Никто больше не мучил их, и теперь Харрис была уверена – самое страшное уже было позади. Что бы ни было дальше, они справятся, но худшее – случилось, и они это преодолели. Их мучителей схватили, Лукаса не бросали обратно в психушку, и он, наконец, мог получить лечение, в котором нуждался на самом деле.

Оторваться от него, лечь, пусть и совсем рядом, в конце концов, Хлоя себя просто заставила. История всё-таки ещё не была окончена. Ей нужны были силы.

* * *

И надо сказать, заставила она себя не зря. Харрис проснулась где-то к обеду – вполне нормально, если учесть, что она не спала до трёх часов ночи, если не больше. Проснулась Хлоя, кстати, от странного ощущения – только полежав пару секунд, глядя в потолок, девушка осознала, что происходит. Под боком у неё вибрировал телефон – видимо, она не убрала его, когда ложилась спать. Ей пришло несколько сообщений – сфокусировав взгляд на мобильнике, что спросонья было сделать довольно сложно, Харрис прочитала их. Джек обещал приехать где-то через полчаса – девушка взглянула на время и охнула. Она понятия не имела, спал ли Гонзалес вообще с момента их разговора в коридоре больницы, или нет, но в любом случае была благодарна за то, что друг не забыл о ней. Если бы её допрашивал кто-то другой, Хлоя бы себя так уверенно не чувствовала – а Джеку можно было просто рассказать правду. И к тому же – Харрис вспомнила о камерах в коридоре, одна из которых могла бы помочь ей оправдаться.

Она села, свесив ноги с высокой кровати, пока отвечала на сообщение, и краем глаза заметила впереди движение. Вспомнила, кто находился с ней в одной палате – и немедленно оторвала взгляд от телефона. Нет, ей не показалось – Лукас слабо, едва заметно, пошевелился.

Хлоя слезла с кровати и подошла ближе. Стул, на котором она провела вчера почти час, сидя рядом с Эосфором, всё ещё был на месте. Харрис села, осторожно коснулась руки Лукаса. Накрыла её своей, согревая. Эосфор медленно, прикладывая усилие, разлепил тяжёлые веки. Взгляд был мутным, но Хлою он увидел сразу. Девушка заставила себя улыбнуться ему. Туман чуть рассеялся, в глазах у Лукаса появилась мысль. Он её узнал.

– Всё хорошо, – Харрис почувствовала, как горло что-то перехватывает. Ночью она едва ли верила, что сможет увидеть знакомые тёмные глаза снова. Только сейчас её в полной мере накрыло осознанием – Эосфор действительно выжил, он выкарабкается, сможет разговаривать с ней в полный голос, не оглядываясь по сторонам, дрожа от страха перед семьёй. Сможет ходить – наверняка сможет, пусть хирург ещё ничего ей толком не сказал. Сможет прожить долгую, счастливую жизнь. – Всё хорошо, – повторила Хлоя. – Мы в больнице. Всё кончилось.

Лукасу наверняка хотелось что-то сказать, но сил у него не было даже на то, чтобы как-то показать это желание. Девушка же решила не замолкать – рассказала ему всё, что произошло прошлой ночью. Для самой себя – чтобы ещё раз всё обдумать, вспомнить, действительно прикинуть, как она будет говорить полиции. И для него – даже если Эосфор и половины не понимал из её речи, кажущейся сейчас слишком быстрой или слишком сложной, ему становилось легче. Он видел Харрис, что находилась рядом, улавливал хоть какие-то обрывки её слов. Знал, что она в порядке, чувствовал тепло рядом, настраивался на лучшее, свободное от насилия, будущее.

Он слушал её рассказ о том, как медики и полиция провернули целую спецоперацию по их спасению. Как схватили его отца, всю семью, как они сдались, не видя смысла сопротивляться. Как Джек пообещал ей помощь, как ей позволили занять, по сути, лишнее место в больнице – чтобы быть рядом с ним.

– Люди знают, – ласково касаясь его щеки, поглаживая, сказала Хлоя. – Теперь всё будет по-другому. Обещаю, – её слова согревали, заставляли дышать глубже, совсем как раньше. Лукасу хотелось дать ей понять, что он её слышит, может, хоть улыбнуться – сквозь боль, сквозь этот гул в голове, но он пока что был слишком слаб для этого. А девушке ничего и не было от него нужно – она просто сидела рядом и продолжала согревать его. И самое важное – она не исчезла, когда кончился весь этот кошмар. Эосфор боялся этого, это даже подтолкнуло его к тому, чтобы сделать рывок и пожертвовать собой, останавливая отца – настолько страшно ему было остаться одному.

И даже когда Харрис вернулась, когда пообещала спасти его, поцеловала, он всё ещё боялся. Она пыталась спасти его потому, что действительно дорожила им, или потому, что он был её ответственностью? Останется ли она с ним, будет ли хотя бы навещать, если всё сказанное об отце – правда?

Хлоя осталась. И подтвердила это: когда раздался стук в дверь, она посмотрела на человека, что заглянул в палату, кивнула ему, поднялась с места, и прежде, чем уйти, осторожно, легко чмокнула Лукаса в уголок губ. Пристально посмотрела в глаза, подарила ещё одну улыбку, и только потом вышла.

В этот раз Джек пришёл с напарником. Они оба внимательно выслушали её. Харрис, в общем-то, просто повторила вчерашний рассказ – на этот раз спокойнее, тщательнее подбирая слова. Стараясь вспомнить мельчайшие детали. И в конце, финальным аккордом, сказала о камерах – напарники переглянулись, и Хлое это не понравилось.

– Что? – напряглась она. Неужели, на записи не было понятно, что Аманда им угрожала? Не было видно того, что она схватила её за горло? Неужели, кого-то из них осудят за её убийство? – Что не так? Записей нет?

– Нет, – тут же качнул головой Гонзалес, – всё на месте.

– Тогда что? – Харрис чувствовала, что-то было не так, и не могла понять, что именно.

– Эмма просмотрела записи. Тебя оправдают, – попытался сменить тему Джек. Хлоя нахмурилась, и он умолк. – Слушай, то, что мы… Это не касается твоего дела, ясно?

– Скажи, – потребовала Харрис. Гонзалес вздохнул.

– Записи были доступны с пункта охраны, – нехотя начал говорить он, – но мы решили проверить, кто ещё имел к ним доступ. И обнаружили большое хранилище, он практически ничего не удалял. Всё за последний месяц хранилось не только у охраны, но и у самого Годфри.

– Зачем?

– Вот и мы так подумали. А потом – сверили записи.

– И что?

– Оказывается, у охраны был доступ не ко всем камерам. Некоторые были подключены напрямую к компьютеру Годфри. Они работали не постоянно, а только когда помещение использовалось по назначению. Например, подвал, – Хлоя вздрогнула, услышав это слово. Неужели, Эосфор-старший видел, как она спустилась туда и нашла там Лукаса? Но почему он тогда не выгнал её? – Запись, сделанную в твой выходной, не просматривали до этого, – тут же ответил на её немой вопрос Джек.

– Когда Аманда…

– Когда они издевались над Лукасом, да. Камера была отключена в тот момент, когда Аманда и её прихвостни покинули подвал, и больше её не включали. Он делал записи только непосредственного процесса пытки. У него есть папка, где он хранил видео, которым уже несколько лет – остальные записи хранились, максимум, месяц. Там целая коллекция, – девушка почувствовала, как по коже пробегает холодок, когда она представила эту «коллекцию». Зачем он хранил эти записи? Чтобы запугивать своих жертв? Врагов?

Детей?..

– Я тоже спускалась в подвал, – неуверенно сказала Харрис, стараясь отбросить страшные мысли. Гонзалес мотнул головой.

– Тебя на записи не видно. Говорю же, они записывали только процесс пытки. Психологи поработают со младшими детьми, в коллекции был не только Лукас, хоть парню доставалось намного больше других. Их наказывали мягче, без этой больной… средневековости. Думаю, по их показаниям и этим записям можно будет составить психологический портрет Аманды. Легко будет доказать, что твои действия являлись самообороной, – Джек бережно, как и вчера, коснулся её плеча. – Когда тебя отпустят с больницы, загляни к нам в участок.

– Вам надо меня арестовать? – немедленно сообразила Хлоя.

– Нет, лейтенант борется за то, чтобы этого не произошло официально, – впервые за весь разговор подал голос напарник Джека. – Но ты должна написать несколько заявлений, чтобы обозначить свою позицию в этом деле.

– Обвинить Годфри?

– Как лечащий врач Лукаса, да, – подтвердил Гонзалес. – Ты можешь этого не делать, но, если у них ещё есть связи, дело могут повернуть не в твою пользу. Тебе нужно выступить против них, у тебя есть поддержка прессы, полиции, медики здесь наверняка тоже зафиксировали наличие отравы в крови у Лукаса, его общее состояние… Будет лучше, если ты это сделаешь.

– Я сделаю, – кивнула Харрис. – Думаю, я могу поехать с вами прямо сейчас, и… Только зайду к нему, хорошо? – она взглянула на полицейских. – Скажу, что уезжаю по делу его семьи.

Мужчины возражать не стали. Хлоя взглянула на своего друга – Джек, вспомнив о её просьбе, наклонился и вытащил из-под своего стула слегка помятую коробку. Девушка благодарно кивнула, взяла её, поднялась со скамейки, где они вели беседу, и направилась обратно – в палату к Лукасу. Когда она уже приближалась к ней, мимо кто-то вихрем промчался, толкнул дверь, ворвался в палату раньше, чем Харрис успела что-то сообразить. Девушка поспешила войти вслед за незваным гостем – но когда открыла дверь и увидела, что происходит, то не смогла ничего сказать.

Возле высокой больничной койки, где лежал Эосфор, почти на коленях стояла какая-то девушка. Она держала его за руку, невероятно бережно, а на глазах у неё блеснули слёзы, когда она подняла голову. Хлоя узнала её почти сразу, как увидела лицо – это была Мойра Доу, та девушка с фотографии, которую Эмма называла телохранителем Лукаса. Это ей достался его клуб, когда Годфри запер сына сначала дома, а потом и в психбольнице.

Она так нежно сжимала руку Лукаса – хоть и выглядела, будто была в клубе, когда узнала о произошедшем: такая чужеродная здесь с этой проколотой бровью, смуглой кожей, странным открытым нарядом… Но, что важнее – верным сердцем. Это Хлоя поняла, когда девушка заговорила. Она услышала историю не целиком, но и этого хватило: Мойра говорила, что не знала, кому могла бы довериться, и больше всего на свете боялась навредить – вынудить Годфри убить его. Так что ей пришлось стиснуть зубы и сделать всё, чтобы сохранить хотя бы его клуб – да, клуб, он всё ещё работал, и даже квартиру над ним Доу всё ещё содержала в чистоте и порядке. Она ненавидела себя за своё решение, но просто не могла ничего сделать, понимая, что, если допустит ошибку и не сможет спасти его – возможно, этой попыткой побега подпишет ему смертный приговор. И в общем-то, Мойра была права, если подумать – подтверждением тому были чуть дрожащие, бессильные руки Эосфора, над которыми несколько часов трудились хирурги.

Когда поток её слов иссяк, Харрис сделала шаг вперёд. Доу вздрогнула, подняла глаза, увидела, наконец, Хлою. Поднялась на ноги.

– Ты спасла его, – полувопросительно сказала она. Девушка, помедлив, кивнула. Как бы ей ни помогали другие люди, на которых она до прошлого дня и не рассчитывала, она тоже внесла свой вклад. Мойра подошла ближе и крепко её обняла – Хлое не оставалось больше ничего, кроме как отложить коробку в сторону и обнять Доу в ответ. У Лукаса, благодаря этой девушке, всё ещё был дом. Даже ценнее – у него всё ещё были люди, которым он был нужен.

– Мне нужно в полицейский участок, – без формальностей, вот так сразу, как подруге, сообщила Харрис. Мойра кивнула, отстранилась, вытирая слёзы.

– Я останусь с ним, – пообещала она. Хлоя кивнула, переводя взгляд на Эосфора – вряд ли он был в состоянии запомнить всё происходящее. Потом им придётся рассказать ему, откуда они друг друга знают.

– Я только оставлю кое-что, – сказала Харрис, наклоняясь за коробкой. Мойра, шмыгнув носом, отступила на шаг, собираясь вернуться к кровати Лукаса.

Хлоя оторвала до конца скотч, что свисал с одного края. Ноа понятия не имел, куда влез, когда вскрывал эту коробку – и, похоже, содержимое его не особо впечатлило. У него не было времени сломать предмет, что находился внутри – наверное, он услышал шаги девушки и шум в ванной, когда собирался проверить его. И Харрис была этому только рада – если бы мальчик испортил её подарок для Эосфора, сейчас она бы вряд ли смогла оставить ему частичку своего тепла.

Девушка подошла к своей постели. Вытряхнула на неё содержимое коробки, почти не глядя, собрала воедино – ей не нужны были громоздкие инструкции, что прилагались к небольшому полупрозрачному шару. Последним штрихом она вставила батарейки в нижний отсек.

Обернулась к Лукасу. Эосфор смотрел на неё, едва приподняв веки. Явно не понимал, что она задумала – но Хлоя знала, что он её слышит. Знала, что он её поймёт, даже если не запомнит этого.

Она подошла ближе. Мягко коснулась его плеча, погладила, только сейчас чувствуя отчаянную дрожь во всём теле.

– Это тебе, – голоса почти не было. – С днём рождения, Лукас, – странное ощущение – девушка второй раз за всё время их знакомства назвала его по имени. То есть, конечно, она произносила его – и не раз, и даже вот только что. Но не обращаясь к нему – до этого Хлоя использовала имя «Самаэль». Яд бога. Яд Годфри. Но сейчас оно казалось неуместным, чужим, напоминающим обо всём, что его мучило. Они освободились – и стоило, наконец, отказаться от всего, что могло напоминать о плене.

Харрис нажала на маленькую кнопку, и палата преобразилась. Жалюзи были опущены – тем не менее, солнечный свет всё равно проникал в помещение, и это выглядело немного странно, но всё же заметно: по стенам побежали светлячки, крошечные точки. Эосфор приложил усилие, приподнимая веки, чтобы лучше видеть. Стены, потолок, пол, даже люди, присутствующие в палате – всё было покрыто маленькими огоньками, движущимися созвездиями. Лукас не понимал – а потом словно вздрогнул, глаза у него расширились, он перевёл взгляд на Хлою.

– Это Вселенная, – сказала она. Ей хотелось расплакаться, но девушка заставила себя улыбнуться. – Это Вселенная без твоего отца, – это был, наверное, лучший подарок, который Харрис когда-либо кому-нибудь преподносила. Она планировала подарить Эосфору «космическую» лампу, чтобы попытаться убедить, что мир не ограничивается его семьёй – придумала это в тот день, когда он сказал ей, что никогда, в общем-то, не видел иной Вселенной, кроме той, что была создана его семьёй.

У Лукаса дрогнули губы. Наверное, он попытался улыбнуться – и сил не хватило. Девушку потянуло к нему, ей захотелось остаться, бросить всё – но она бы обманула его, если бы бросила борьбу сейчас. У Годфри ещё был крошечный шанс спасти свою империю. Хлоя глубоко вздохнула, опуская веки, почувствовала лёгкое прикосновение к своей руке – то была Мойра, сочувственно пожимающая её ладонь. Она наверняка не знала до конца, что их связывало, но приняла этот странный поступок новой знакомой – может, почувствовала, что он означает.

Так что Харрис просто поставила лампу у изголовья кровати, развернулась и покинула, наконец, палату.

А Доу придвинулась ближе к Эосфору, мягко сжимая его руку – чтобы и не повредить, и согреть.

Хлоя уехала. Сделала всё, как ей посоветовали друзья, подала сразу несколько заявлений, Эмма немедленно подкрепила каждое из них смачной «порцией» доказательств, которых у них теперь была тонна. Подруга не приставала к девушке с расспросами – правильно, это Харрис, наверное, стоило бы как следует расспросить Эмму о проведённом расследовании. И некоторые вопросы она успела задать, когда подруга, не обращая внимания на протесты мужа, на целых полчаса утащила Хлою к себе в лабораторию, где усадила в укромный уголок и вручила собственный обед. Харрис даже забыла о том, когда ела в последний раз – потому, стоило ей увидеть еду, она немедленно вспомнила о том, насколько, на самом деле, была голодна. Видео из подвала Эмма показывать не стала, но немного рассказала о расследовании, сколько могла – в стенах полицейского участка.

Хлоя провозилась там до вечера. Снова встретилась с Уайтом, который, в свою очередь, получил свою выгоду – громкую статью, которая всё-таки была опубликована и на сайте «L.A Times». Журналист выглядел довольным, но, к своей чести, не бросил дело на полпути, и тоже явился в участок – дать показания. С Харрис они увиделись мельком, но мужчина уловил минуту, и подошёл к ней лично, чтобы пожать руку. Мимо провели нескольких отпрысков Эосфора-старшего – самого Годфри нигде не было видно, видимо, его уже допросили – ну, или оставили «на десерт». Но, уже покидая поздно вечером участок, Хлоя встретилась с Захарией – его вели на допрос. Он выглядел затравленным, уставшим, но при этом, почему-то, увидев Харрис, не шарахнулся от неё. Ей даже показалось, что парень, задержав на ней взгляд, благодарно кивнул. Странно.

Она вернулась в больницу уже почти ночью. Мойра дремала у постели Лукаса, сам он тоже мирно спал. Выглядел немного лучше – понятно, что всё ещё очень слабым, болезненным, но, похоже, ему сделали очередное переливание. Лампа горела – похоже, Доу включила ему её снова, когда стемнело, а он уснул совсем недавно. И Мойра не стала гасить ночник, потому что не была уверена, что Эосфор спит – может, у него просто не было сил держать глаза полностью открытыми.

Когда Харрис прикрыла за собой дверь и подошла поближе, Доу вздрогнула – проснулась, видимо, услышав шаги. Открыла глаза, быстро вскинула взгляд на Хлою. Вздохнула с облегчением, улыбаясь.

– Как он? – шёпотом, чтобы не разбудить Лукаса, спросила девушка. Мойра кивнула:

– Лучше. Не особо, но лучше.

– Ты можешь поехать домой, поспать, – предложила Харрис. Доу покачала головой:

– Нет, не стоит. А вот тебе как раз лучше отправиться домой, – Хлоя хотела возразить, но Мойра опустила обе руки на её плечи, серьёзно посмотрела в глаза. – Слушай, тебе правда стоит отдохнуть. Я буду здесь столько, сколько понадобится. Езжай домой, прими душ, выспись, поешь. Ты заслужила, – обе девушки посмотрели на Эосфора, мерно и сонно дышащего. Похоже, он всё-таки спал. Хлоя, помедлив, кивнула.

– Хорошо. Спасибо, – они снова обнялись, объятия у Мойры были искренними, тёплыми. Оставлять с ней Лукаса было не страшно. Конечно, хотелось остаться самой, но девушка была права – ей нужно было привести себя в порядок. Отмыться, отоспаться, переодеться, и потом уже вернуться в больницу. Может быть, её завтра снова дёрнут на допрос, или случится что-то ещё, чёрт его знает – ей нужны силы. Даже просто для того, чтобы поддержать Лукаса, которому совсем скоро понадобится её помощь не только на словах.

Так что Харрис вызвала такси и впервые за несколько недель просто отправилась домой. Туда, где она вылила на себя полбутылки шампуня, флакон геля для душа, и где съела почти целую пиццу, которую заказала, садясь в машину. А потом – уснула, впервые за столько времени не беспокоясь, влезет ли кто-то этой ночью в её мобильник, и не попытаются ли её любимого задушить во сне подушкой, чтобы свалить это на неё.

Сны, тоже впервые за всё это время, не были тревожными.

* * *

Следующим утром, как и обещала, Хлоя поехала в больницу. Правда, сначала ей пришлось полтора часа успокаивать свою мать по телефону – женщина волновалась, и даже долгий межконтинентальный перелёт не вымотал её достаточно, чтобы она волновалась потише. Дженнифер пообещала дочери сразу же вернуться обратно – Харрис тщетно пыталась отговорить её, убедить остаться на фестивале. Жену поддержал и Маркус – они собирались бросить все дела и как можно скорее обменять обратные билеты. Но дело это было небыстрое – так что Хлоя осталась более-менее спокойна. Полиция успеет подтянуть «хвосты» Годфри, подрезать его связи – её семья будет в безопасности.

Никто, кроме родителей, Харрис пока что не звонил. Не требовал примчаться в участок и дать новые показания. Так что девушка не стала долго думать – ей хотелось увидеть Лукаса, ещё раз увериться в том, что никто не вредил ему, и что он это действительно понимал. Вчера Эосфор весь день провёл с Мойрой, и наверняка наслушался всяких историй, окунулся в реальную жизнь, не ограниченную четырьмя стенами – будь то психбольница, комната в особняке или высокий забор в саду.

В этот день дежурила другая медсестра, и она даже сначала не хотела пускать Хлою в палату к Лукасу. Потом, однако, когда Харрис представилась, всё-таки уступила – видимо, Мелинда передала ей какие-то распоряжения по поводу Хлои.

Чувствуя себя привилегированной особой, девушка гордо прошла по коридору и открыла дверь палаты. Улыбнулась, увидев Мойру – доверившись, она не ошиблась. Девушка осторожно поила Лукаса, придерживая его голову и осторожно наклоняя стакан с водой. Он был уже намного бодрее, взгляд был ясным.

– Привет, – поздоровалась Харрис, закрывая за собой дверь. Эосфор приподнял руку, касаясь локтя Доу, прося её притормозить. Девушка поняла правильно, убрала стакан, позволяя ему передохнуть. Лукас облизнул влажные губы, перевёл взгляд на Хлою.

– Привет, – голос был ещё слабым, прерывающимся – но он уже был. Хлоя почувствовала невероятный прилив благодарности к Мойре. Сколько она спала? Спала ли вообще? Сколько разговаривала с ним, поила, помогая набраться сил? Выходила ли с палаты хоть на пару минут?

– Я подумала, лучше купить какого-нибудь сока, – вместо приветствия, сказала Доу, оборачиваясь к Харрис. – Будет и вкуснее, и полезнее. Жаль, не знала твой номер, – она устало улыбнулась, когда девушка подошла ближе и мягко коснулась её плеч, почти как сама Мойра вчера.

– Купим позже, – сказала Хлоя. – Езжай домой, Мойра.

Может, Доу и было, что возразить, но она слишком хорошо помнила, как сама прошлым вечером отправила такую же уставшую Хлою отдыхать. Так что спорить девушка не стала – поднялась, ободряюще улыбнулась Лукасу, который молча наблюдал за ними, и сунула руку в карман. Вытащила визитку клуба, сунула её Харрис.

– Если что понадобится, звони, – предупредила Мойра. – Верхний номер – мой, не личный, рабочий, но обе симки в одном мобильнике.

– Хорошо, – согласилась Харрис. – Обязательно.

В этот раз они не обнимались – лишь задержали руки после передачи визитки. Как такое невнятное рукопожатие на прощание.

Когда за Доу закрылась дверь, Хлоя глубоко вздохнула и присела рядом с Лукасом – всё тот же стул, оставленный ещё в первую ночь, постоянно должен был быть кем-то занят.

– Как ты? – Харрис улыбалась по привычке, но сейчас у неё и правда был повод – Эосфор самостоятельно повернул голову, чтобы было удобнее смотреть на неё, когда она оказалась рядом. Он чуть кивнул, приподнимая уголки губ. По его взгляду Хлоя вдруг поняла – Лукас помнил всё, что произошло за последние дни. Или, по крайней мере, достаточно для того, чтобы понимать, что их отношения определённо вышли за рамки отношений пациента и доктора.

– Живой, – ответил он. Харрис усмехнулась, осторожно касаясь тыльной стороны его ладони, не выше, чтобы не задеть бинты. Эосфор опустил взгляд – сейчас спинка высокой больничной кровати была приподнята, и он мог видеть, как девушка прикасается к его руке. Снова поднял глаза. – А ты как… Хлоя? – из его уст её имя звучало слегка непривычно, и Харрис даже немедленно вспомнила, когда Лукас называл её так – в первый и последний, до сего момента, раз. Это было в больнице, в тот день, когда они познакомились – тогда он впервые за долгое время улыбнулся. Сказал, что ей в той больнице не место.

– Всё в порядке, – кивнула девушка. Они помолчали. Хлоя минуту думала, как бы ей продолжить разговор. Наконец, в голову пришла мысль: – Мойра очень… заботливая, – сказала она. – Похоже, она действительно за тебя переживает. Расскажешь, как вы познакомились? – попросила Харрис. Ей и правда было интересно – а ещё это оказалось отличным способом не поднимать другие неприятные темы, которые могли бы заставить Лукаса волноваться.

Эосфор поддался – может, правда отвлёкся, а может, просто тоже пока не хотел ни о чём этом говорить. Прерывающимся голосом, делая остановки, чтобы передохнуть, или попросить воды, он поведал ей историю Мойры.

Они встретились, когда ему было восемнадцать лет. У Лукаса уже был этот клуб – подарок от отца на совершеннолетие[3], явная попытка избавиться от навязчивого интереса сына к его подозрительным делам. Но Эосфор-младший не оставил попыток разобраться в происходящем, и всё ещё временами отправлялся с Годфри в деловые поездки – хоть тот и старался держать его подальше.

Тогда они отправились в трущобы Лос-Анджелеса, чтобы провести какую-то благотворительную акцию – лучшую рекламу, какую только можно придумать. И Лукас, раздавая фирменные тёплые свитера с логотипом одной из компаний отца, заметил в толпе худую и уж слишком маленькую девочку. Она была одна – это показалось ему странным, потому что местные ребятишки липли ко взрослым, которые, видимо, были их родителями. Не все, конечно – некоторые сбивались в стайки и старались держаться от других подальше, видимо – сами себе хозяева. Но вот эту девочку все отталкивали – и в итоге она, отчаявшись получить свитер, выбралась из толпы и села чуть поодаль, за большими картонными коробками. Годфри на неё не обратил никакого внимания, но Лукас не смог оставить её в таком состоянии.

Ему удалось улизнуть от отца на некоторое время. Тогда он подошёл к ней и попытался заговорить – сначала Мойра порывалась убежать, но парень настоял на разговоре, не побрезговал к ней прикоснуться, даже обнять – Эосфор-старший, увидев это, поморщился, но ничего не сказал – его ждали журналисты, налетевшие буквально стаей.

В тот день Лукас вернулся домой вместе с этой девочкой. Она не знала свою фамилию и смутно помнила возраст – кажется, около одиннадцати лет. Но и этого хватило, чтобы начать новую жизнь – Эосфор-младший оформил опеку над ней, помог ей достать документы, попасть в школу, выделил целую собственную комнату, о чём раньше она и мечтать не могла – на этаж ниже его лофта в «Хэритэйдже». И Мойра выросла, став красивой девушкой, а заодно – преданной защитницей своего спасителя. Она искренне пыталась помочь ему, когда Годфри заподозрил неладное, но тогда это было ещё не в её силах. Девушка хотела бы его спасти, может, похитить из дома, или позже – из психбольницы, но… Она побоялась сделать хуже. Вот это Хлоя уже помнила из её собственного рассказа – Мойра говорила, что боялась навредить Лукасу. Теперь было ясно, почему она занималась клубом – потому что хотела сберечь оставшееся ей от человека, что когда-то спас её жизнь.

– У тебя будет дом, – когда Эосфор умолк, поддержала его Харрис. – Тебе не придётся возвращаться в особняк. Это ведь здорово, – она убрала вновь опустевший стакан, и взглянула на Лукаса. Тот молчал. Даже слабая улыбка сошла с его лица, когда он задумался о чём-то, чего пока не произносил вслух. – Что не так?

– Ты… не должна оставаться, – наконец, сказал он. Её бы удивило, что Эосфор решил поговорить об этом именно сейчас, но, поразмыслив, девушка поняла – вряд ли бы нашлось другое удобное время для этого разговора.

– Почему? – как можно спокойнее спросила она. Лукас сглотнул, облизнул губы, но прежде, чем Хлоя потянулась налить воды, сжал её руку – слабо, сейчас пальцы его едва слушались, но этого хватило, чтобы остановить девушку. Боясь причинить ему боль, Харрис замерла – и Эосфор едва заметно кивнул своим мыслям.

– Вот поэтому, – сказал он. – Вернее, только поэтому. Если ты… ты не должна оставаться со мной из жалости или чувства долга, – Лукас смотрел на неё серьёзно, рука дрожала, но он продолжал удерживать её локоть. – Я инвалид, а ты…

– Ты не инвалид, – перебила его Хлоя. – Тебя можно поставить на ноги. Ты будешь ходить, – она почти ощутила, как по чужой коже от этих слов пробежали мурашки. Эосфор секунду молчал, глаза будто бы увлажнились – но он с собой справился. Молча ей поверил. Наверное, на секунду представил, каково это будет – снова отчётливо ощущать больше половины своего тела, шагать, без страха наклоняться и спокойно подниматься на лестницы – Лукас едва слышно выдохнул, и девушка вздрогнула, когда поняла, что практически прочитала его мысли.

Это ли не та особая связь, о которой пишут в книжках?

– В любом случае, я не хочу, чтобы ты заставляла себя помогать мне, – Эосфор не отрывал от неё взгляда, заставляя себя сказать то, что считал правильным. – Если тебе будет лучше уйти…

– Послушай меня, – Харрис придвинулась ближе, заглядывая ему в глаза. Лукас замолчал. – Я долго не понимала, что происходит. Не видела твоих чувств, не замечала своих собственных. Я не оправдываюсь, я понимаю, как ранила тебя, когда сказала о жалости, – она заметила, как Эосфор чуть вздрогнул и поняла, что попала в точку. Этого он и не хотел – удерживать её рядом с собой своим состоянием, видеть жалость в её глазах. – Но это не совсем правда. Вернее, это… Это вообще не так. Я заигралась. Я была так увлечена этой постоянной гонкой, игрой с огнём, что совсем забывала, что не всё может быть игрой. Но с тобой, – Хлоя подняла руку, прикоснулась к его колючей щеке, – я никогда не играла. Если всё было наваждением, оно пройдёт само собой, но я хочу дать нам шанс. Хорошо? Как бы всё дальше ни сложилось, я хочу, чтобы ты знал – ты никогда не будешь для меня чужим человеком. Или «пациентом». Я могу сочувствовать тебе, могу тебя жалеть, но это не то, из-за чего я остаюсь рядом. Это не та жалость, которой ты не хочешь видеть, – Лукас отвёл глаза в сторону, чуть опустил веки, молча прислушиваясь к ощущениям, концентрируясь на её прикосновениях. Казалось, он раздумывает над тем, что только что услышал. – Ты веришь мне? – осторожно спросила девушка. Эосфор стиснул зубы – она подумала, что сейчас последует что-то вроде взрыва, но уже спустя секунду поняла, что ошиблась – когда увидела, как Лукас крепко зажмурился, и ощутила на своей руке тепло и шершавость. Тепло – от ладони, которую он, собравшись с силами, поднял, чтобы коснуться её руки, прижать её к своей щеке. А шершавость – от бинтов, что покрывали предплечье от запястья до локтя.

Харрис осторожно убрала его руку, когда порыв прошёл. Эосфор уже не напрягался, не сопротивлялся ей – приняв решение полностью доверять, он это и делал. Хлоя села обратно, с облегчением выдохнула. Разговор прошёл проще, чем она думала. Но в этом был весь Лукас – даже в больнице, даже дома у отца он поражал её своей способностью слышать, рассуждать и соглашаться с лучшим вариантом. Девушка на секунду отвела от него взгляд – и наткнулась на лампу, что сейчас была выключена. В голову пришла мысль – раз уж так, то почему бы не пойти дальше? Ведь Хлоя подумала об этом ещё вчера, верно?

– Твою семью будут судить, – сказала она – тихо, чтобы не нарушать интимность момента. Эосфор приподнял веки, взглянул на неё. – Их всех задержали, допросили, сейчас стараются доказать причастность ко всему, в чём подозревали раньше… Тебе больше нечего их бояться. Тебе больше никто не навредит.

– Нам, – его голос был чуть хрипловатым, и Харрис вспомнила о воде, которую собиралась налить, когда Лукас её остановил. – Нам не навредит, – поправил он её. Хлоя кивнула.

– Суть в том, – она села обратно, держа наполненный стакан в руках, – что больше нет никого, кто считал бы тебя неугодным. Кто считал бы тебя…

– Самаэлем, – закончил за неё Эосфор. Девушка кивнула, поднося стакан к его губам. Лукас не сразу начал пить – он смотрел на неё, и девушка понимала по его взгляду: он помнил, как она его назвала, перед тем, как оставила с Мойрой.

– Тебе больше не нужно это имя, – сказала она. Эосфор всё-таки начал потягивать воду, осторожно, чтобы не пролить. – Сейчас все, кому ты дорог, знают тебя, как Лукаса. Твой отец больше не властен над тобой, а значит, и над твоим именем.

– Ты считаешь… – Эосфор вдруг усмехнулся, когда Харрис убрала на секунду стакан. Неожиданно, наверное, даже для самого себя. – Я должен прекратить считать себя отравой?

– Я думаю, да, – помедлив, ответила Хлоя. – Потому что ты не такой. Ты никого не отравляешь. И я знаю, как тебе не нравится лгать. Но ты сам должен прийти к такому решению, я не могу заставлять тебя, могу лишь посоветовать, – она замолчала, заметив, как задумался Лукас, глядя на неё.

– Хорошо, – наконец, сказал он. Может, уступил, может, не хотел, но Харрис была рада уже этому. Ему было нужно избавиться от последнего барьера, что отделял его от нормальной жизни.

Хлоя просидела в больнице до вечера. Часа в три Лукас уснул, а она – просто тихо находилась рядом, отвечая на вопросы периодически появляющихся медсестёр. Встретилась и с Мелиндой – с замиранием сердца, едва слышным шёпотом спросила: правду ли она сказала ему насчёт возможности начать ходить? Тогда Харрис хотелось поддержать его, доказать, что он не был и не будет обузой на её шее – и она горячо, необдуманно перебила его, пообещала, что у него получится начать ходить. Но что, если она невольно солгала? Что, если его стремление помочь ей в тот вечер после второго укола стало для него фатальным?

Ведь Эосфор потерял много крови, и в принципе, должен был бы начать хоть немного чувствовать ноги после переливания, верно?..

Доктор Уоррен девушку успокоила: да, определённые осложнения их ждали. И он действительно мог бы больше никогда не встать – но надежда ещё была. Если бы не сила воли, если бы он дёрнулся, когда ему вводили препарат – ему можно было бы навсегда забыть о том, чтобы передвигаться на своих двоих. Но лечение, которое сейчас пытались ему подобрать, должно было помочь – а Лукас сильный. Лукас справится.

– Он обязательно будет ходить, – сказала Мелинда, поглаживая едва заметно дрожащие руки своей бывшей ученицы. Хлоя понимала – это было не обещание, а попытка уверить в их силах. Но этого было достаточно – и она благодарно обняла женщину, а потом тихо, на мягких лапках, проскочила обратно в палату.

Около восьми Эосфор проснулся. И вот уже почти час они снова тихо беседовали о чём-то – кажется, о том, как Харрис съездила вчера в полицейский участок. Лукас тревожился, боялся, что Годфри всё ещё может навредить ей, а Хлоя успокаивала его, рассказывая о том, как круто в полиции взялись за всю его семью – как раз пришли новые сообщения от Эммы, Джека, которые абсолютно незаконно продолжали держать её в курсе расследования. Как раз, когда она заканчивала свой рассказ, в дверь палаты тихонько кто-то постучал. Девушка умолкла, обернулась – дверь чуть приоткрылась и на пороге появился тот, о ком она совсем забыла за всей этой суматохой и переживаниями.

Рэй Эосфор заглядывал к ним в палату – почти робко, будто сомневаясь, должен ли находиться здесь. Увидев брата, он неуверенно заулыбался.

– Рэй, – на губах у Лукаса тоже появилась улыбка. Он даже попытался приподняться, но сил ему пока что на это не хватало – Харрис молча надавила на кнопку, чуть приподнимая спинку кровати. Мойра ничего ей не говорила о состоянии младшего Эосфора, и девушке даже стало немного стыдно, что она забыла поинтересоваться, что с ним сталось. Но, судя по тому, что у него на голове даже не было повязки, Рэй был, в общем-то в порядке.

Он подошёл ближе к кровати. Хлоя поднялась, уступая ему место рядом с Лукасом. Тот помедлил, но всё-таки сел возле брата.

– Это правда? – осторожно спросил парень, переводя взгляд с него на Харрис. Хлоя кивнула. – Всё… вы оба притворялись всё это время? И ты… – он опять посмотрел на брата.

– Нормальный, да, – смешок был совсем тихим, но девушка была рада уже тому, что Лукас вообще попытался его издать. Рэй слегка покраснел.

– Я не это имел в виду…

– Всё хорошо, – Эосфор, как смог, передвинул руку, дотянулся до запястья брата, коснулся её. – Всё в порядке, малыш. Правда, – тут Рэй заулыбался, с облегчением, искренне. Покачал головой.

– Я должен был догадаться, когда ты так назвал меня дома, – сказал он. – Если бы ты всё забыл… Какой же я придурок, – он глубоко вздохнул, но улыбаться не перестал. Харрис почувствовала – она была тут сейчас лишней. Ей нужно было дать время братьям поговорить, может, что-то вспомнить, может, что-то обсудить. От планов на будущее до неё самой – наверняка Лукасу хотелось поделиться с кем-то тем, что ему ответили взаимностью. Раньше ему не с кем было поговорить, кроме Хлои – но теперь рядом был брат, и им определённо было нужно многое наверстать.

– Я пойду куплю тебе сока, – нашлась девушка, вспомнив слова Мойры. – Скоро вернусь. Не теряйте.

– Будь осторожна, – попросил Эосфор, всё же чуть приподнимаясь. – Они…

– Не беспокойся. Я никого из них не видела, – пустила Харрис в ход последний козырь, уже приближаясь к двери. Приостановилась, задумавшись на секунду. – Только Зака. Но, знаешь, мне показалось, он был даже рад тому, что произошло, – быстро улыбнувшись, девушка всё-таки открыла дверь и покинула палату. Лукас проводил её взглядом. Брат пока не начал говорить, видимо, пытаясь хоть что-то придумать, и Эосфор мог обдумать слова девушки.

Наконец, он невесело усмехнулся, переводя взгляд в потолок. Маленький Зак был рад тому, что всё кончилось. Да, Хлоя была права. И Лукас знал, почему – он никогда не рассказывал ей, но на самом деле, не мог винить Захарию в том, что тот полностью подчинялся Аманде и отцу. Если сейчас он был рад от них освободиться, значит, что-то хорошее в его душе ещё осталось… Осталось после того случая, что произошёл, кажется, семнадцать лет назад.

Эосфору было одиннадцать – примерно, как и Мойре, когда они впервые встретились. Он что-то натворил, уже даже не помнил – что именно, зато в памяти прекрасно отпечаталось наказание, которое последовало за проступком.

Отца тогда не было дома, и Аманда оставалась за старшую. Может, это было безумие, которое овладело ею после смерти её брата-близнеца, может, она всегда была такой – но это было первое жестокое наказание, которое Лукас запомнил на всю жизнь. Поймав его, изловив в саду, сестра притащила его в свою комнату. Мальчик пытался сопротивляться, но Аманда была сильнее – она усадила его куда-то, то ли на кровать, то ли на какой-то мягкий стул. Заломила ему руки, связала их, не обращая на мольбы младшего брата отпустить его. Она с ним не разговаривала – весь день Эосфор провёл один в комнате, сходя с ума от страха и боли в руках, которые всё сильнее натирали верёвки. Дважды сестра возвращалась, молча кормила его, никак не реагируя на слёзы. Когда мальчик попытался отказаться от еды, девушка стиснула рукой его горло – так сильно, что перед глазами немедленно потемнело.

Поздно вечером она вернулась в третий раз. Теперь уже не одна, а с несколькими младшими детьми. Лукас тогда почувствовал, что что-то было не так, что-то изменилось. Сестра усадила детей вокруг него, запретила им говорить вслух, и даже шевелиться.

– Если не хотите занять его место, сядьте и заткнитесь, – сказала она, когда кто-то попытался задать какой-то вопрос. Голос был механическим, неживым, и дети безропотно повиновались.

– Аманда… Аманда, отпусти меня, пожалуйста, – Эосфор как сейчас помнил свой дрожащий тонкий голос, дрожь во всём теле. Став старше, он часто вспоминал этот день – и поражался тому, как не сошёл тогда с ума от страха. Как произошедшее не оставило на его психике след, не изуродовало её в таком нежном возрасте? – Пожалуйста, я… я всё исправлю, я сам расскажу папе, только отпусти, мне больно…

Вместо ответа на его слова, старшая сестра, обернувшись, достала что-то из глубокого кармана кофты. Дети одновременно ахнули, сжались на своих местах. Лукас, увидев, что держала Аманда, лишь сильнее задрожал, чувствуя, как страхом и холодом сковывает всё его тело.

– Аманда… пожалуйста… – девушка приблизилась, крепко сжимая в руке настоящий пистолет. Эосфор пытался вжаться спиной в то, к чему был привязан, спрятаться, но это было бесполезно. – Не надо… П-пожалуйста… Аманда…

Сестра оказалась совсем рядом. Не надавливая, но ощутимо холодя детское тело сквозь тонкую ткань футболки и штанишек, провела оружием от ног до виска. Лукас, не умолкая на секунду, шёпотом умолял девушку остановиться, пока дуло не замерло возле его губ. Он вскинул взгляд на сестру, его сердце, колотящееся изо всех сил, пропустило удар, когда мальчик понял, чего она добивается. Они встретились взглядами – и Эосфору показалось, что он забыл, как дышать, когда так близко увидел глаза своей сестры. В них не было сострадания. Она не собиралась останавливаться. Она решила казнить его за детскую проделку.

Аманда надавила – Лукас сжал губы, стараясь не пустить в рот жуткий предмет. В глазах у девушки вспыхнула ярость, и мальчик, всхлипнув, всё же подчинился. Зубы стукнули по холодному металлу. Теперь он не мог просить её остановиться. По лицу с новой силой заструились горячие слёзы.

Девушка заговорила. Мальчик отчаянно окидывал взглядом братьев и сестёр, одним своим видом умоляя о помощи. Сестра не смотрела на него, и он рискнул губами сложить слово, как получилось, не издавая звука, даже не шепча – «помогите». Но дети сидели вокруг, не рискуя даже громко дышать. Им было страшно.

Конечно, им было страшно. Эосфор не мог винить их – как не винил и пару дней назад, кожей чувствуя волну ужаса позади себя.

Аманда отвернулась, продолжая монотонно, негромко, описывать его проступок – будто зачитывать приговор. Закончив, она сделала паузу и собиралась было обернуться к дрожащему мальчику, и тот уже зажмурился, ожидая самого страшного, но тут что-то изменилось. Прежде, чем девушка выстрелила, кто-то спрыгнул со своего стула, и вцепился в её руку, которой она держала оружие.

– Пожалуйста, пожалуйста, не убивай его, не надо, Аманда, пожалуйста! – Лукас распахнул глаза и увидел, как Зак, что даже для своего возраста был слишком маленьким и худеньким, старается оттащить сестру от него. – Пожалуйста, Аманда! – в голосе прорезались истеричные нотки, он всхлипывал, но отчаянно старался отвести оружие от старшего брата. Аманда схватила его свободной рукой за шкирку, отшвырнула, но Зак не остановился – поднялся с пола, снова бросился к ней.

Сестра остановила его, вновь поймав за ворот. Притянула ближе к Лукасу, заставила смотреть, не давая вырваться.

– Будешь следующим, – холодно сказала она тогда. И нажала на спуск.

Раздался громкий – для дрожащих перепуганных до полусмерти детей, – щелчок, сообщающий, что пистолет разряжен. Эосфор тогда не выдержал – дёрнулся, услышав этот звук, и потерял сознание от страха. Захария застыл возле него, не моргая. Он тоже поверил в реальность выстрела – и сейчас рухнул на колени, не веря, что только что дышащий и думающий брат был теперь мёртв, и что убила его именно Аманда.

Когда его грубо дёрнули назад, оттаскивая от неподвижного Лукаса, несчастный мальчик издал дикий крик ужаса. Его-то и услышал поздно вернувшийся домой Годфри – именно он ворвался в комнату до того, как его старшая дочь «казнила» ещё одного брата.

После того дня Аманда куда-то пропала на два месяца. А Эосфор-старший, глава семейства, по возможности отложил все дела. Куда-то отправил всех нянь, что должны были помогать Аманде в тот вечер. Именно он был рядом с Лукасом, когда мальчик пришёл в себя. Именно он его утешал и обнимал, когда у сына началась истерика. С того дня, чувствующий вину за произошедшее, Годфри приблизил к себе мальчика – подарил ему укулеле, начал брать с собой в поездки, неосторожно посвящать в свои дела…

И так уж вышло, что единственный ребёнок, к которому монстр однажды проявил ласку и милосердие, в итоге уничтожил его.

А храбрый мальчик, который рискнул собой, пожертвовал, чтобы попытаться спасти брата, в итоге оказался сломлен страхом перед родной сестрой. И пусть его тоже в какой-то мере потом приблизили – у них с Годфри никогда не было такой связи.

Эосфор почувствовал, как Рэй поправил ему одеяло. Улыбнулся, пару раз моргнул, отгоняя образы и видения из прошлого. Они не разговаривали нормально вот уже полтора года. Им и правда есть, что наверстать.

– Чем собираешься заняться? – спросил он. Услышал, как его собственный голос слегка дрожит – и уже напрягся, собираясь, наверное, защищаться, но внезапно пришла мысль: ему не нужно этого делать. Ему, в общем-то, можно. Двое суток назад Лукас был на грани жизни и смерти, и это нормально – быть сейчас слабым. Нормально чего-то бояться или хотеть – той же воды, того же сока, того же разговора по душам с самыми близкими людьми. Никто не обвинит и не накажет, если ему тяжело с чем-то справиться.

Рэй удивлённо заморгал, поправляя очки, словно ожидал совершенно другого вопроса.

– Ты хочешь… об этом поговорить? – осторожно спросил он. Эосфор услышал совершенно другое – брат спрашивал, не злится ли он на него. Не думает ли, что его предали – не помнит ли, случайно, укола в спину после их тёплых объятий?

И Лукас помнил – вернее, знал, что это случилось. Но ведь это могло быть и его спасением. Может, отец решился бы на его убийство гораздо раньше, если бы Рэй не сделал этого. Один раз или два – неважно. Ему не хотелось знать, кто именно пришёл тогда в его комнату ночью вместе с Амандой в качестве подстраховки.

Может, потому, что это мог быть любой? Может, потому, что Эосфору очень хотелось сохранить то, что оставалось от его рушащейся семьи.

– Да, – он чуть качнул головой. – Тебе ничто не угрожает. Отец всегда держал тебя в стороне ото всех этих дел. Ты же был…

– Его страховкой, – закончил Рэй, почти обвиняя себя. Глубоко вздохнул. – Да. Если всё было сделано правильно, мои счета никто не арестует. И меня самого тоже. Но я понятия не имею, как… вообще жить в этом мире. То есть, – он невесело усмехнулся, опуская глаза на забинтованные руки брата, – что я вообще могу? С чего начинать?

– Ты «начал», когда остановил Аманду, – серьёзно сказал Лукас. – Если бы не ты, мы с Хлоей могли бы…

– Да, сработал, как пушечное мясо, – хмыкнул Рэй, но морщинка на его лбу разгладилась, он заулыбался. – Моя роль по жизни.

– Перестань.

– Нет, правда, я… понятия не имею, что теперь делать. То есть, разрушить золотую клетку отца было нужно, и так лучше для всех, но… Что дальше? На свободе? Непонятно. Зато становится понятно, почему выпускать зверей из зоопарков в дикую природу – плохая идея, – Эосфор усмехнулся, поправляя очки.

– Может, тогда стоит остаться в стае? – предположил Лукас. Рэй приподнял брови. – Думаю, Мойре не помешает теперь помощь. В клубе, – пояснил Эосфор. – Я же… – он шевельнул рукой, которая сразу же вспыхнула болью от лёгкого движения, – свалюсь на них с Хлоей совсем беспомощный.

– Доктор сказала, ты поправишься, – тут же возразил Рэй. Закусил губу, понимая, чему именно возразил, и как это прозвучало. – Нет, нет, я имею в виду… Конечно, я хочу остаться. Просто всё вдруг стало так сложно, когда… – он покачал головой. – Вдруг я скажу на суде что-нибудь не то? Не справлюсь, когда на меня понадеются?

– Эй, – Лукас заставил себя сдвинуть горящую болью руку, прикоснулся к запястью брата. – Ты ведь не будешь один. Мы справимся. Все вместе. Если ты, конечно… – в горле так быстро пересыхало, но Эосфор через силу сглотнул, не желая прерываться, – если ты захочешь остаться. Ты нам нужен, Рэй.

– Нужен? – неуверенно, но с заметной надеждой в голосе спросил тот. Лукас качнул головой, скорее склоняя её к плечу, чем нормально кивая, но брат его понял.

– Конечно. Как же все остальные? Кто позаботится о них? Я не смогу взять опеку над младшими, пока всё не закончится. Мне самому сейчас могут назначить опекуна, я ведь недееспособен. Но мы же не можем позволить, чтобы их отправили в приют?.. – Рэй снова часто заморгал, выпрямился – случилось что-то трудноуловимое, Эосфор подумал – так, наверное, со стороны выглядело приобретение смысла в жизни. Плечи его брата словно стали твёрже, расправились, опустились – он перестал вжимать в них голову. Похоже, этот разговор пошёл ему на пользу.

– Точно, – пробормотал он. – Да, я об этом и не подумал.

Прежде, чем Рэй успел бы обвинить себя и в этом, Лукас мягко, сонно приподнял уголки губ:

– Зато теперь они не останутся одни. Да? – брат кивнул, почему-то шмыгая носом. Эосфор приоткрыл глаза, когда услышал мягкий звук открывающейся двери – понял, что на мгновение задремал, и Рэй не посмел нарушать его покой.

Это вернулась Хлоя. Легонько дотронулась до плеча его брата, прошла к своему стулу, улыбнулась. Лукас уже вдохнул, собираясь что-то сказать, может – просто попросить сока, который Харрис, судя по наличию какого-то пакета в руках, всё же купила. Но не успел – прежде, чем ему удалось собраться с силами и преобразовать мысль во внятную речь, дверь вновь распахнулась – на этот раз резко, довольно громко стукнулась о стену. Эосфор вздрогнул, моментально протрезвел, сбросив негу полудрёмы. Первым порывом было вскочить – но сил было ещё маловато.

– Это ты! Ты во всём виновата! – раздался отчаянный крик. Голос сорвался на последнем звуке, и только в этот момент он сумел его узнать. – Ты его убила!..

Лукас заставил себя собраться с силами и немного приподняться.

* * *

Она с ужасом наблюдала за тем, как их отец разговаривает с Лукасом. Годфри был мрачен и серьёзен, говорил пугающие вещи – и когда Зак протянул их брату лезвие, все поняли, что это не просто угрозы. Не просто попытки напугать. Это был конец, страшная развязка, как в фильмах – никто не был к этому готов.

Все были готовы жить в постоянном напряжении и бояться собственной тени – но у них на глазах ещё никому не приказывали покончить с собой.

– Прощай, папа, – в звенящей тишине коридора, где никто не смел даже дышать, раздался голос Лукаса. Обычный, не дрожащий, он не заикался – он всё это время был нормальным, и никто этого не понял.

– Я не хотел этого, – лишая надежды на чудо, на то, что это лишь страшный сон, сказал их отец. – Я не хотел этого до самого конца, – и он отвернулся, покидая ванную, возле которой все сгрудились. Показалось, было слышно стук нескольких десятков сердец, которые заходились от страха, когда Годфри хлопнул дверью.

– Прощай, брат, – снова голос старшего брата – и вслед за отцом выскочил и Зак. Дверь осталась открытой. Лукас не оборачивался к ним, ничего не просил, никому больше ничего не говорил – он оставался один, пока они были вместе. В руке у него пугающе блестело лезвие. До всех вокруг дошла страшная истина: он не собирался останавливаться. Он собирался выполнить приказ отца.

– Не надо, – вдох удалось сделать с трудом, но Джорджина заставила себя, когда кто-то легонько потянул её назад. Нет, она не могла уйти. Не могла оставить брата, не могла позволить ему сделать это! – Не н-над… – брат или сестра сзади сделали ощутимый шаг назад, и страх овладел девочкой полностью. Она осознавала, что видит Лукаса живым в последний раз. Но этого не могло быть! Отец не мог так поступить с ними! – П-пожал… – голос сорвался на шёпот, Годфри не реагировал. И тогда Джорджина, забыв обо всём, бросилась вперёд. Не зная, зачем, просто собираясь прижаться к Лукасу, обнять его, закрыть собой от отцовского решения, вынудить Годфри убить и её, если уж ему не жалко старшего сына!..

Но она не успела сделать и шага – её крепко схватили за плечи, волосы. Девочка взвизгнула, рванулась снова, почти вырвалась – и её толкнули на пол, на колени, жестоко заломили руку – и что-то вдруг хрустнуло. Перед глазами потемнело, Джо ослабела, когда руку от локтя до запястья затопило острой болью. Её дёрнули, поставили на ноги – и потащили куда-то. Она не могла понять, куда, но могла кричать и плакать – это и делала, пока не было сил сопротивляться.

Перед глазами немного рассеялся туман лишь когда те же жестокие руки затолкнули её в машину. Джорджина всхлипнула, и вот к ней кто-то потянулся, прижался – она наощупь вспомнила о существовании младшей сестры. Маленькая Ребекка была безумно напугана, и самое худшее – Джо не могла притворяться, что не чувствовала того же самого. Сестрёнка видела её срыв, слышала её крики и рыдания, понимала, что сейчас происходит в доме – там, в том крыле, где горит свет. Её губки дрожали, а большие глаза были полны слёз, и Ребекка усиленно вглядывалась куда-то в темноту за окном, почти забравшись на колени к сестре. Джорджина с трудом подавила болезненный стон, когда вспомнила сказку, которую читала сестрёнке на ночь несколько дней назад – об ангелах, которые улетают на небеса светлыми облачками, когда их ужасная человеческая жизнь на Земле заканчивается. Ребекка искала душу Лукаса. Да, она понимала намного больше, чем все могли бы подумать.

– Ему же не будет больно, – полувопросительно, шёпотом, дрожа от страха и слёз, сказала Ребекка. Джо стиснула зубы, не в силах разобрать, где кончается физическая боль – от руки, в которой гигант Макс наверняка что-то сломал, и где начинается боль душевная – приправленная ужасом осознания происходящего. – Джо? Ведь ему… ему же больше не будет больно, правда?..

– Я не знаю, – тоже шёпотом ответила Джорджина. Она была такой маленькой и бесполезной. Такой бесправной. Её брат прямо сейчас истекал кровью, а Джо должна была соврать младшей сестре, придумать хоть что-нибудь, чтобы потом эта ночь не осталась в её памяти как самая худшая в жизни.

Для неё эта ночь уже стала самой худшей.

Когда машина тронулась с места, девочка до крови закусила губу. Всё было кончено – она ничего не могла изменить. Джорджина чувствовала какое-то странное онемение где-то в груди. Болело горло, пульсировала рука, голова становилась тяжёлой – и всё вокруг было слишком ярким и шумным. Даже асфальт, влажно мерцающий в свете фонарей.

Джо не сразу поняла, что что-то изменилось. Вздрогнула лишь когда дорога вместо бегущей ленты превратилась в отдельные серые камешки. Осознала, что машина остановилась, что спереди доносятся чужие голоса – не только давным-давно разъехавшихся, почти забытых братьев и сестёр, но и совершенно незнакомые. Замелькали фонарики, раздался звук сирены – Джорджина поняла вдруг, что она просто не слышала его, концентрируясь на чём-то другом. Как в первые секунды после сна, когда не слышишь включенной совсем рядом музыки, пока она будто бы не «подгрузится» в мироощущение.

Голова её качнулась, когда Ребекка открыла окно, чтобы выглянуть на улицу. Голоса раздались совсем рядом, к машине подбежали – раздался стук. Не нужно было смотреть налево, чтобы понять, что водителя – всё того же Макса, – заставили выйти из машины и уложили лицом на капот. Джо молча смотрела на людей в форме – полиция. Женщина, что стояла ближе, притормозила своего напарника, коснувшись его груди, когда поняла, что в машине были только младшие дети.

– Не бойтесь, – мужчина убрал оружие, поднял руки, показывая, что не собирается причинять им вреда. Ребекка неуверенно взглянула на него, потом на женщину. Та мягко улыбнулась, протягивая руку вперёд. – Мы вам поможем. Вас никто не обидит. Всё в порядке?

Джорджина почувствовала, как по её щекам снова бегут горячие струйки слёз. Рядом раздался голос Рика, Ребекка чуть ослабила свои судорожные, крепкие объятия. Но дышать легче не стало. Полиция была здесь – и это было бесполезно. Они не успели. Они не спасли Лукаса.

Лукас был мёртв. Их отец был в руках у полиции. А всё, что было у неё – это тоненькие ручки младшей сестры, которая испуганно вжималась в неё, прячась от мягких, добрых прикосновений женщины-полицейской, которая открыла дверь машины и пыталась убедить их выйти.

– Милая, что у тебя с рукой? – спросила она. Джо с трудом поняла, что обращаются к ней. Она подняла взгляд на женщину. Та смотрела с настоящим сочувствием, хотела помочь.

– Он умер, – сорвался шёпот с её губ – дрожащих, солёных от слёз. – Лукас… Лукас умер?..

– Пойдём, – здорового плеча мягко коснулись, подтолкнули в сторону машины «Скорой», что стояла совсем рядом. Джорджина закрыла глаза, снова притягивая к себе младшую сестру. Другого ответа ей не было нужно.

Отца забрали. Всех совершеннолетних братьев и сестёр тоже – остались только Джо, Рик, Ноа и Ребекка. Полицейские долго не думали, что с ними делать – переглянулись, пожали плечами, и от общей толпы людей в форме отделились несколько человек: та самая женщина, что первой подошла к машине, и кто-то ещё. Джорджине было всё равно: девочка прекрасно понимала, что полицейскую отправили к ним лишь потому, что она должна была наладить с ними контакт. Поговорить, проявить какую-то материнскую заботу, чтобы они растаяли и выложили всё, что знают.

Джо была слишком взрослой для того, чтобы этого не понимать. И для того, чтобы осознавать – она почти ничего не знает. Она ничем не поможет. Скоро к ним потеряют интерес, и эта женщина с добрыми серыми глазами отвернётся и забудет про них.

Так же было с Лукасом, который доверился другой женщине с добрыми глазами.

Их забрали в больницу, когда врачи осторожно ощупали руку Джорджины. Ребекка не отлипала от неё, не отходила ни на шаг, и разделить детей никто не рискнул: полицейские пошушукались, решили: меньше мороки. Они отправили их в больницу, потому что больше ничего не могли сделать.

Ничего законного. А что, если полицейские тоже не такие уж добрые? Если подумают, что жизни младших детей для Годфри что-то значат? Хотя, наверное, нет. Они уже знали про Лукаса, знали и молчали. Никто не поверит, что жизнь любого ребёнка для их отца что-то значит.

В больнице после рентгена выяснилось, что рука болела не просто так – она была сломана. Джо наложили гипс, дали обезболивающих, помогли привести в себя в порядок, даже выдали чистую одежду – но девочку гораздо больше волновало, где её младшая сестра. Рика и Ноа осматривали в соседнем кабинете, но Ребекку куда-то увели, и на душе у Джорджины было неспокойно.

Но расставание долго не продлилось: сразу после того, как Джо сменила одежду, забрала все свои вещи – наполовину разряженный телефон, наушники, всё, что было в карманах, – в крошечную уютную палату привели её сестрёнку. Ребекке тоже выдали чистую пижаму, кто-то явно заботливо помог ей умыться и даже причесал. Девочка выглядела потерянной, следуя за медсестрой, в руках у которой был небольшой поднос с едой – увидев сестру, Ребекка тут же бросилась к ней на кровать. Медсестра её не остановила – мягко улыбнулась, поставила поднос на одну из прикроватных тумбочек, посоветовала:

– Покушайте, девочки, – заметив, видимо, напряжённый взгляд Джорджины, она качнула головой: – Мальчишки в соседней палате, можете не переживать. Всё будет хорошо, – прибавила девушка, легонько погладила Ребекку по чуть дрожащей спине. Поджала губы, выдавая свои настоящие эмоции – скорее всего, ничего «хорошего» их не ждало. И ей было их по-настоящему жаль, но позволить девочкам расклеиться она не могла. Её работа заключалась как раз в обратном. – Если что-нибудь понадобится, на посту всегда кто-нибудь есть, – фраза, вроде бы, была дежурной, но вселяла некоторую уверенность в том, что сегодня, по крайней мере, рядом ещё будут те, кто сможет помочь.

– Спасибо, – заставила себя сказать Джо.

– Лучше попробуйте поспать, – посоветовала медсестра, снова вынужденно светло улыбнулась, толкая дверь, покидая палату. – Доброй ночи.

Это была ужасная ночь.

Следующие сорок минут Джорджина потратила на то, чтобы накормить младшую сестру неожиданно вкусной, горячей кашей, и уложить в постель. Ей самой есть не хотелось – но она и в себя втолкала столько, сколько смогла, и даже ещё немного больше. Неизвестно, что будет завтра – неизвестно, когда ещё им дадут поесть. Теперь даже это от них больше не зависело. А она нужна Ребекке, нужна Рику, ведь Ноа вряд ли будет следить за их братом, да и он сам… Понимал ли Ноа, что нельзя позволить взрослым разлучить их? Думал ли он об этом вообще? Что чувствовал сейчас?

Джо должна была бы встать и пойти к брату-близнецу, поговорить с ним, может быть, заставить подумать о чём-нибудь важном, но сил у неё хватило лишь на то, чтобы укрыть Ребекку одеялом. А дальше – ноги будто бы стали мягкими, задрожали, отказались держать её, слушаться. Может, так подействовали таблетки, которые ей дали врачи, может, услышав сонное дыхание сестры, Джорджина получила сигнал расслабиться. Она всегда держала в себе всё до последней минуты, чтобы не напугать Ребекку, не рассказать ей лишнего, и лишь ночью позволяла себе остаться наедине со своими мыслями.

Но сейчас ей этого не хотелось. И будить сестру было нельзя, а выйти к братьям Джо не могла.

Ослабевшая, беспомощная, неуклюжая с этой сломанной рукой, Джорджина забралась к себе на кровать. Кровать была холодная и чужая, не дающая никакой уверенности в завтрашнем дне. Когда у их отца ежедневно появлялись проблемы, думалось – но ведь ничего же не менялось столько лет? Столько братьев и сестёр успели вырасти, завести свои семьи. Нет, даже если дома бывало страшно – кровать всегда успокаивала. Но сейчас и она была пустой и холодной. Стояла где-то в их опустевшем, будто разорённом доме…

Джо почувствовала, как её душат слёзы. Хотелось закричать, заплакать, позвать взрослых, потребовать, чтобы их отвезли домой, но это было бы глупо, и девочка это понимала. Врачи просто введут ей снотворное, чтобы погасить эту детскую истерику. Ведь только ребёнок мог так глупо рассуждать, правда? Стены и кровать ничего не изменят. Да им никто и не позволит туда больше вернуться. Теперь дом, наверное, навсегда отнимут.

Джорджина зажмурилась, не обращая внимания на вспыхнувшую болью руку, когда она натянула на себя одеяло. Сейчас гораздо сильнее была другая боль. Та, что смешивалась со страхом, когда в памяти всплывали недавние вопросы Ребекки: а что будет завтра? Куда они теперь пойдут? Кто забрал папу и всех старших? Почему к ним никто не пришёл?

К этим вопросам добавлялись и другие. Те, о которых Джо старалась не позволять сестрёнке думать: папу забрали. И что с ним будет дальше? Да, она не могла точно перечислить всё, чем он занимался – но Джорджина не была совсем глупой. Она осознавала, что её семья – не такая, как многие другие. Сначала чувствовала, а потом стала понимать, что отец занимается чем-то незаконным.

Настолько незаконным, что он приказал Лукасу убить себя, когда тот, похоже, сделал то, чего отец так боялся все эти полтора года.

И Лукас…

Джорджина закусила угол одеяла, сжимаясь под ним, боясь издать лишний звук. Сейчас она не смогла бы остановиться, даже если бы Ребекка проснулась. Их брата, того, кто первым после врачей взял их на руки, больше не было. Отца, в общем-то, тоже – вернее, конечно, он есть, но… ведь всё уже никогда не станет прежним. Что, если его посадят? Что, если не просто посадят, а вообще приговорят к смертельной инъекции? Ведь вслед за ним отправятся все их братья и сёстры, и кто… кто же позаботится о ней? О Ребекке, Рике, Ноа? Неужели, они так и останутся одни?

Девочка задрожала, бесшумно всхлипывая. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько одинокой. Ей… ей просто было страшно. Она не могла ничего изменить. И никто не мог ей помочь: Хлоя, та, что влезла в сердце к её брату – что бы там она ни говорила об их отношениях, – тоже ушла. Сбежала, едва жизнь в их доме внезапно коснулась и её. Джо видела, как Лукас заботился о ней, как переживал – он буквально умолял сестру помочь ему, когда Харрис стало плохо. Джорджина слышала, как брат согласился покончить с собой, когда отец пригрозил ему добраться до Хлои. И эта дура считала, что они просто друзья!..

Сердце у Джорджины замерло, тело словно окунули в ледяную воду, когда она подумала, каково было Лукасу в его последние минуты. Он остался совершенно один, прекрасно зная, чего от него все ждут. Он наверняка слышал её крики, то, как она пыталась воспротивиться решению их отца, но помогло ли это ему? Сделало ли конец менее страшным или болезненным? Конечно, нет.

Боже, почему они с Ребеккой не зашли к нему раньше? Почему ждали Харрис? Почему не принесли недоделанные рисунки? Может, это остановило бы его. Может, брат был бы сейчас жив, и они все вместе сидели бы у него в комнате, стараясь не шуметь. Они прижимались бы к нему, и вместе смотрели бы на глупую лампу, которую заказала для него Хлоя. Их сердца бились бы так спокойно и размеренно…

Джо тихо, судорожно всхлипнула в подушку. Лукас умер в свой день рождения. Тот день, о котором она так зря сказала однажды Харрис.

Рождественская ночь не принесла никаких чудес. Только горе и страх перед будущим.

Джо провалилась в беспокойный сон.

Следующий день они целиком провели в больнице. Джорджину водили на какие-то уколы, Ребекку осматривали разные врачи – видимо, те, что не успели осмотреть ночью. День вышел смазанный, едва ли похожий на настоящий: казалось, всё это было просто коротким перерывом во сне. Братьев они не видели – похоже, их осматривали отдельно. Странно.

Но на них Джо сейчас бы не хватило. Её едва хватало на саму себя – и на маленькую сестрёнку, которая бесконечно жалась к ней, боясь отойти к новым, незнакомым людям.

Врачи были терпеливы. Может, потому Джорджине не пришлось укладывать сестру спать – им обеим сделали какой-то укол, едва стемнело, и день снова прервался сном.

Утром, будто в следующую секунду, её разбудила уже знакомая приятная женщина с серыми глазами. Она же подняла Ребекку, терпеливо выждала, пока девочки ели, вяло натягивали на себя уличную одежду – ночью кто-то зашёл и аккуратно сложил её на одном из стульев. Видимо, медики были в курсе, что наутро детей должны были забрать.

Перед самым выходом полицейская вручила каждой из своих подопечных по большой шоколадке. Ребекка сразу же вопросительно посмотрела на Джо.

– Берите, вкуснятина. Мальчишкам не говорите, – тепло улыбнулась им женщина. Джорджина, помедлив, протянула руку и взяла свою плитку шоколада. Кто знает, когда ещё им удастся съесть что-нибудь сладкое – да и вообще что-нибудь съесть. Вдруг врачи, выяснив, что никто особо не пострадал, решили отправить их в какой-нибудь приют?..

Ноа, которого девочка встретила в коридоре возле его с Риком палаты, был молчалив. Казалось, будто его избили: видимых следов не было, но он весь как-то изменился. Прятал глаза, горбился, вечно прилизанные волосы сейчас были растрёпаны и небрежно торчали в разные стороны. Джо встретилась с братом взглядом, и тот не отвернулся. Губы у него были уж слишком красные, и глаза…

Когда к его локтю прикоснулся Рик, который был шире в плечах раза в два, Ноа едва заметно вздрогнул. Но младший брат ничего не сказал, лишь неловко потянулся к нему – видимо, увидев, как цепляется за здоровую руку Джорджины маленькая Ребекка. Искусанные губы Ноа дрогнули, и Джо уже ждала взрыва, некрасивой сцены, которую брат устроил бы, отталкивая Рика – но он этого не сделал.

Вместо этого Ноа крепко стиснул широкую ладонь младшего брата, притягивая его поближе к себе. Похоже, до него тоже дошло: они остались одни. Они должны были держаться друг за друга.

Почему-то этот жест брата заставил сердце Джо сжаться. Если уж даже Ноа понимал, что дело было плохо, значит, надежды у них больше не было.

Однако вместо приюта их отвезли в полицейский участок. Джорджина надеялась и боялась встретиться с братьями и сёстрами, даже не с отцом – нет, его она вовсе не хотела видеть после того, что он сделал с Лукасом. Если отец сделал это с её братом, сделает и с ней, и с малышкой Ребеккой, правильно?

Но встретиться с кем-нибудь, кто мог бы о них позаботиться: с Моникой, например, Рэем, или даже Амандой – Джо хотелось. Конечно, она бы предпочла Монику Аманде, но сейчас у них не было права выбора. Уж лучше с Амандой, которая так страшно пытала их брата, чем в приюте.

Однако никого не было. Наверное, всех держали в разных местах. И наверняка младших детей решили оградить от влияния старших, чтобы добиться максимально честных ответов: потому их даже привели не в настоящую допросную, а в тихую комнату отдыха, с диванчиками, альбомами для рисования, и всякими прочими вещами, которые должны были настроить их на откровенную беседу.

С Ребеккой и Риком это сработало. Полицейские выглядели такими добрыми, налили чай, принесли разных вкусностей, разрешили сесть так, как им хочется – в общем, сделали всё, чтобы убедить детей в том, что они не желают им зла.

Но Джорджина в это не верила. Она прекрасно понимала, зачем в эту же комнату пригласили двоих учителей со школы, куда они ходили лишь для того, чтобы сдать контрольные работы в конце семестра. Прекрасно знала, что третий, незнакомый человек – психолог, а может быть, и какой-нибудь социальный работник, которого пригласили для того, чтобы регулировать их поведение и раскрыть любую возможную ложь.

И их действительно расспрашивали обо всём, о чём только можно было расспросить ребёнка. Несколько часов, почти весь день – конечно же, с перерывами. Им принесли покушать, позволили зарядить телефоны, немного посмотреть телевизор, даже поиграть с психологом – Джо не была уверена, но она догадывалась, что даже игры были ненастоящими. Что-то она слышала от Харрис, что-то – от отца и старших сестёр. Почти в каждой игре были психологические приёмы, ловушки, которые позволяли психологу сделать очередную пометку в своём полосатом блокнотике.

Их, по сути, препарировали, как лягушек, вскрывая мозг и пытаясь заставить выдать все тайны – даже те, о которых они сами понятия не имели. И всё, что им оставалось, это развесить уши и верить, что взрослые их после этого не бросят.

Бросят. Как бросила их Хлоя, которой Джорджина так глупо доверилась. Если подумать: ничего этого не было бы, если бы она не появилась в их доме. Конечно, может, Лукас остался бы тогда в больнице, но ведь он был бы жив. Отец забрал бы его домой рано или поздно, появилась бы какая-нибудь другая Хлоя, менее принципиальная, и у них снова родился бы брат или сестра, и…

Джо шмыгнула носом, когда у неё в очередной раз навернулись слёзы на глаза. Полицейский замолчал, мягко коснулся её плеча, заставляя вспомнить о своём присутствии – да, он задал очередной вопрос о роде занятий Аманды.

Что они могли ответить на этот вопрос? Какого ответа от них ждали в присутствии Ребекки? Что Аманда пытала их брата в подвале, а они по очереди носили ему еду?

Чего от них вообще можно было хотеть?

Но это продолжалось. И закончилось только ближе к вечеру.

Их отвезли обратно в больницу. На все вопросы Джорджины полицейские отмалчивались, ничего не сказала даже та милая женщина, что дала им шоколадки. Очевидно, они ничего не могли сказать: все их родственники были хоть в чём-нибудь, но замешаны. Хоть в чём-то, да виноваты. Как можно было обнадёжить такую взрослую Джо, пообещав ей, что кто-нибудь возьмёт их всех под опеку? Может, Ребекка ещё бы и повелась, но не Джорджина.

Так что, не дождавшаяся внятного ответа, девочка вновь осталась в своей маленькой палате, наедине с сестрой. И снова зазвучали позавчерашние вопросы: а долго нас тут ещё продержат? А куда мы пойдём потом? А почему мы совсем одни?

Джо едва ли могла держать себя в руках. Ребекка не заслуживала всего того, что сейчас происходило; никто из них этого не заслуживал. Они не были виноваты в том, что родились, не были виноваты в том, что из них пытались сделать кого-то другого. Кого-то удобного их отцу.

– Расскажешь сказку? – сонно спросила сестрёнка, медленно прожёвывая кусочек шоколадки, которую дала ей полицейская сегодня утром. Джорджина моргнула, возвращаясь к настоящему моменту. Она всегда рассказывала Ребекке сказки на ночь: делала помесь из тех, что где-то читала, и тех, что придумывала сама. Дома, в письменном столе, она держала большой блокнот, куда аккуратно записывала все свои идеи. Ребекка иногда их перелистывала, и они снова и снова обсуждали неоконченные истории, придумывали для них концовки.

Ту сказку, из-за которой сестра поверила, что их брат теперь станет ангелом, тоже придумала Джо. И ей не было легче от этого воспоминания.

– Блокнот остался дома, – извиняясь, шёпотом ответила она. Ребекка печально вздохнула, видимо, понимая, что на самом деле скрывается за этими словами. – Я постараюсь вспомнить что-нибудь. И запишу в новый блокнот. Обязательно. Только не сегодня, хорошо? – сестра кивнула, натягивая на себя одеяло. Потом она высунула из-под него руку, потянулась к открытой шоколадке – и Джорджина отодвинула её подальше. – Спи. Надо поспать. От шоколада ты долго не уснёшь. Завтра доешь, ладно?

– Ладно…

– Договорились, – Джо свернула шоколадку, положила её на край столика. Подсела к сестре, погладила её по голове. Ребекка безумно устала – несмотря на то, что им давали перерывы, что старались выстроить беседу как можно аккуратнее. Ей нужны были силы, потому что завтра… завтра снова была неизвестность. Будут ли им давать обезболивающие и еду, если все счета их отца арестуют? Позволят ли увидеть Лукаса, прежде чем… что с ним вообще дальше будет? Его ведь просто кремируют, верно? Джорджина может даже не узнать, где и когда его похоронят. Ей некуда будет прийти через полтора года, когда этот кошмар кончится и она станет совершеннолетней. Вся её семья окажется разрознена, уничтожена. И она даже не сможет поплакать на могиле у брата?

Джо пересела к себе на кровать и нервно откусила от своей плитки шоколада, когда её сестра сонно задышала. Чтобы фольга не зашуршала, девочка повозилась и обернула шоколадку одеялом. Конечно, это было неправильно. Конечно, она была права – на ночь есть шоколад было глупо. Но именно эта шоколадка была её шансом отвлечься.

Она была из другого мира, первым подарком от незнакомого человека, как билет. Такое крошечное доказательство того, что люди могли о ней заботиться. Что даже если они попадут в приют, всё будет не так плохо.

Во рту было сладко, пока в груди оставалась мучительная горечь. Даже вечно напыщенный Ноа был напуган происходящим. А что, если уже завтра Джорджина проснётся, и ей скажут, что братьев забрали в приют? Что, если их разделят? Если она останется совсем одна, и ей даже не для кого будет держаться днём?..

Джо с полчаса крутилась в постели, пытаясь найти позу для сна. В прошлые две ночи она быстро отключилась, но сегодня ей никак не удавалось успокоиться. Может быть, дело было в шоколадке, треть которой Джорджина так зря съела, может, в мыслях, которые отказывались покидать её голову. Может, в том, что она не хотела засыпать и отправляться в следующий день? Тоже вполне вероятно.

Ей становилось то холодно, то невыносимо душно под одеялом, и девочка никак не могла облегчить своё состояние. Она боялась вставать и подходить к окну – что, если сестрёнка услышит, как она пробирается сквозь узкий проход между их тумбочками? Что, если даже не услышит – но простудится, если Джо надолго откроет окно? Конечно, в Лос-Анджелесе даже зимой было довольно тепло, но всё-таки – кому, как не ей, знать, что заболеть было можно даже от небольшого перепада температур?

Когда в городе припекало, а вечером было градусов на десять ниже – неважно, даже если температура всё ещё была высокой, – простыть было легче лёгкого. Об этом рассказал ей Лукас, с которым у неё… было связано, оказывается, так много воспоминаний. Он ухаживал за ней, когда она была совсем маленькой и простыла, бегая возле моря. Он пел ей на ночь, когда был в её возрасте – чуть постарше, может быть? До того, как переехал в квартиру над своим клубом. Он, вроде бы, довольно скоро ушёл, не жил с ними – но Джо наизусть знала его номер. Брат мог забрать её с уроков и покатать по городу. Лукас знал, какое мороженое она любит, слушал её тогда ещё наивные детские истории, сказки. Он же и подтолкнул Джо к тому, чтобы она взяла шефство над Ребеккой, которая стала новым благодарным слушателем.

Он бы… он бы никогда их не бросил. Он бы пришёл и забрал их. Брат никогда бы не позволил, чтобы они отправились в приют. Но Лукас… Лукас не придёт. Не заберёт их. Оттуда, где он сейчас находится, никто не приходит, каких бы сказок для сестры Джорджина ни выдумала.

Она шмыгнула заложенным из-за опять подступивших слёз носом. Дышать было невозможно – и платка, как назло, не было. Была упаковка салфеток, но наощупь в темноте Джо с ней бы не разобралась. Начала бы шуршать, точно бы разбудила Ребекку, и…

Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от боли в пострадавшей руке, девочка перевернулась в своей сбитой постели. Спустила ноги с кровати, села, нащупала на своём столике упаковку с бумажными платочками. Поднялась, тихо отошла ко двери. Открыла дверь палаты, неудобно зажав сломанной рукой пачку салфеток, едва их не уронила – и поспешила выйти. Эта беспомощность её раздражала, наверное, как раздражала в своё время её брата, когда он выглядел таким слабым перед…

Джорджина быстро зашагала в сторону туалета, который ей показали ещё позапрошлым вечером. Ей нужно было умыться, привести себя в порядок, может – как следует поплакать, не пытаясь задушить рвущиеся из груди звуки. Ей об этом рассказывала Хлоя, которую Джо ненавидела сейчас всем сердцем. И которая… только что прошла по коридору, держа в руках какой-то пакет?

Девочка остановилась возле двери туалета, как вкопанная. Проморгалась, вытерла глаза рукой, забыв о пачке салфеток. Может, ей померещилось, но женщина, что прошла мимо поста медсестёр и свернула в коридор напротив, была очень похожа на Харрис. Джо провела с ней столько времени, разговаривала с ней, скрывала её тайны, помогала, как могла – девочка по движению плеч могла угадать настроение Хлои. По крайней мере, то, которое она собиралась ей показать. Это была её походка. Джорджина была уверена, что не ошиблась – хоть голос разума и подсказывал ей, что сбежавшей Хлои здесь быть не может.

Но было поздно – в груди у девочки уже вскипела обида, почти злость. У неё была сломана рука. Её сестрёнка боялась отойти на неё дальше чем на пару шагов. Её напыщенный брат-близнец был настолько напуган, что перестал быть похож на себя – и да, Джо была рада, что общее горе сплотило их, что Ноа взял на себя какую-то ответственность за Рика, ведь девочка бы не справилась ещё и со младшим братом. Но это всё было неправильно! Ноа должен был измениться – но не из-за того, что отец сделал практически у них на глазах. Ребекка должна была научиться спокойно спать, перестав липнуть к старшей сестре, как к своей матери, она больше не должна была бояться взрослых!..

И Джорджина сорвалась с места раньше, чем смогла внушить себе очередную мудрую взрослую мысль о том, что ей нужно быть сильной, и что она обязана вернуться обратно в палату как можно скорее.

Она преодолела расстояние между ними за несколько секунд. Харрис её не услышала, медсёстры не обратили внимания – или, может, не успели ничего сказать, окликнуть Джо, пытаясь остановить её. Джорджина размазывала свободной рукой по лицу слёзы, забыв о салфетках, которые, должно быть, уже где-то выронила. Хлоя её предала. Она позволила всему этому случиться. Она сбежала, когда была так нужна!

Харрис была виновата во всём, что с ними случилось. Во всём, что сделал ради неё Лукас. Лукас, который её любил, несмотря ни на что.

Джо увидела, как Хлоя заходит в какую-то палату. Успела поймать взглядом закрывающуюся дверь, и припустила к ней изо всех сил.

Добежала. Глубоко вдохнула, концентрируя свою ярость в словах, в звуке, чтобы сходу высказать всё, что мучительно горело у неё в сердце. С силой, с рыком толкнула дверь, так, что та с грохотом впечаталась в стену.

– Это ты! Ты во всём виновата! – голос так позорно задрожал, срываясь. Но Джорджине было плевать – она нашла взглядом Харрис, и – да. Это была она. Девочка не ошиблась. – Ты его убила!.. – и это было так. Если бы Хлоя не заставила её довериться, если бы сразу призналась в том, что не собирается на самом деле ничего менять, помогать Лукасу – Джо бы…

Она скользнула взглядом по палате чисто на автомате. Просто так, не собираясь выяснять, кто был с Харрис – Джорджине было без разницы, но… Она замерла, увидев знакомое лицо. Рэй, старший брат, смотрел на неё – и он сидел возле кого-то, кто занимал высокую больничную койку, кто был под капельницами. Джо сделал ещё шаг вперёд, неосознанно, не зафиксировав этого – и сердце у неё пропустило удар, когда она увидела, как жутко бледный, слабый Лукас медленно приподнимается, чтобы посмотреть на неё.

Джорджина моргнула, не веря своим глазам. Перевела взгляд на Хлою – та держала в руках пакет и какую-то коробку. Нет, этого не могло быть, Харрис её загипнотизировала, использовала какой-то свой психологический приём, её брат был мёртв, она своими ушами слышала, как он согласился убить себя, лишь бы доктор была в безопасности, и…

– Джо, – Лукас приподнял уголки губ. – Джо, ты здесь… – и нет, этот голос девочка не могла перепутать ни с каким другим. Это был её брат. Её Лукас. Уставший, болезненный, измученный, но живой и настоящий. Ничто, никакой гипноз не смог бы настолько подделать его образ.

Джорджина медленно перевела взгляд на Хлою. Наконец, увидела, что было у неё в руках – пачка сока. Гранатового. Полезного при большой потере крови.

Дверь в палату, которая сама по себе захлопнулась, открылась. Харрис посмотрела на кого-то, кто был позади Джорджины, и кивнула, успокаивающе подняла руки:

– Всё в порядке. Всё хорошо, это их сестра, – наверное, заглянула одна из медсестёр или охранников, которые должны были быть в курсе ситуации со своими особыми пациентами. – Правда. Всё нормально, – дверь медленно прикрылась. Харрис отошла, поставила на столик коробку, и Джо невольно проследила за ней взглядом – вздрогнула, прикрыла здоровой рукой рот, стараясь сдержать судорожный вздох. Там же, на столике, была та самая лампа, которую они вместе прятали в комнате Харрис. Она всё же её подарила. Она не сбежала. Она…

– Так ты… ты не бросала его? – прежде, чем доктор подошла бы к ней, дрожащим голосом спросила девочка. – Ты… я думала, ты сбежала, когда услышала… тот разговор, и… – говорить едва удавалось. Хлоя мягко улыбнулась, покачала головой. – Ты… вернулась?.. – Харрис медленно приблизилась, опустила руки на плечи Джорджины. Доктор чуть нахмурилась, заметив гипс, повязку. Покачала головой.

– Я хотела его спасти, – тихо, серьёзно, глядя в глаза, сказала она. – Всегда хотела.

Джо молчала. В груди у неё что-то лопалось – что-то, что натягивалось, как струна, в последние два дня. Подбородок у неё так по-детски задрожал. Она была всего лишь девочкой.

– Я… – Джорджина перевела взгляд на братьев. Живые. Свободные. Не в полиции. И она позволила себе жест, который тоже был совершенно детским: здоровой, левой рукой, Джо вцепилась в запястье Хлои. Так же, как за неё цеплялась Ребекка. – Я тоже.

Она зажмурилась, когда Харрис осторожно, но крепко её обняла. Позволила себе не вслушиваться в то, как дверь за спиной снова тихонько приоткрылась, и как раздался быстрый лёгкий топот маленьких ног. Лишь оторвавшись от Хлои, собираясь потянуться к братьям, Джорджина поняла: кто-то привёл Ребекку, которая уже жалась к Рэю и Лукасу. Которая, наверное, тоже плакала – сквозь собственные слёзы Джо не разобрала. Да и какая разница? Она больше не должна была со всем справляться сама. Она больше не была самой старшей. Она могла позволить себе плакать при сестре.

Джорджина подошла к кровати, чувствуя, как дрожат ноги. Руки у её брата были забинтованы, значит, он всё же сделал то, что приказал ему их отец. Но он был жив, и это точно не было сном – Джо изо всех сил ущипнула себя за руку, боясь поверить, что всё происходящее – правда. Почему взрослые не рассказали, что её братья здесь? Почему не сказали им, что они все в одной больнице? Может, Лукас пришёл в себя совсем недавно? Может, Рэй был всё это время в полиции?..

Она громко шмыгнула носом, когда увидела, как брат с трудом приподнимает руки, чтобы обнять Ребекку. Он был так слаб, что даже эти простые движения требовали от него больших усилий. Но Лукас улыбался, пусть и едва заметно.

Он опустил веки, кое-как прижимая к себе младшую сестру – точно так же, как в подвале особняка. Точно так же, как в первый день её жизни. Джорджине тоже хотелось объятий – и Эосфор собрался с силами, чтобы дать их и ей, когда Рэй осторожно забрал Ребекку, спустил её с кровати. Джо тихо всхлипнула куда-то ему в шею, потом прижала ухо к его груди – Лукас не сумел больше напрягаться, запястья полыхали огнём, и он мягко погладил плечи, лопатки сестры, прежде чем позволить рукам почти безвольно соскользнуть обратно на кровать. Это было безумно больно, но стоило того. Джорджина стиснула зубы, будто сама ощутила эту боль. Собралась с силами. Отстранилась.

Эосфор прищурился, оглядывая её. Тоже заметил гипс. Улыбка на его лице погасла.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Макс… тогда. Я… я хотела тебе помочь. И он… – её здоровую руку кто-то сжал, судя по небольшой ладони и мягкой коже – Хлоя, но Джо сейчас это не было важно. Главное, что с ней кто-то был рядом. Главное, что она знала, что этим людям точно можно доверять.

Снова можно доверять.

Глава 10

Я слышу плач детей и наблюдаю, как они растут

Последующие дни оказались гораздо более спокойными. Что-то незаметно для всех наладилось: может, жизнь просто стала немного понятнее и проще, когда каждый точно знал, что ему делать. Хлоя чередовала свои дежурства в больнице, возле постели Лукаса, с поездками в полицейский участок. Приходилось ездить и в особняк Годфри, показывать и рассказывать события того злополучного вечера, который пошёл совершенно не по сценарию. Однажды вместе с ней даже поехала осмелевшая Джорджина, показаниям которой Джек очень старался придать реальный вес.

Рэй тоже с ними выезжал. Он старался выяснить, что ему делать дальше, как скорее оформить опеку над младшими детьми, которые действительно могли отправиться в приют. Но это было бы довольно сложно, даже если бы Эосфором не висело подозрение о причастности к делам отца. Так что процесс постоянно притормаживали, и близнецы вместе с Риком и Ребеккой оказались в подвешенном состоянии: их не оформляли в приюте, но и держать в больнице дальше вряд ли могли.

Тогда на помощь Рэю пришла Мойра. Лукас когда-то оформлял опеку над ней – конечно, Доу вряд ли могла упомнить всё, что он тогда сделал. Но она привыкла возиться с документами клуба – и не боялась бюрократических сложностей. К тому же, имела некоторые знакомства – на том они и сошлись: Мойра поближе познакомилась с девочками, успела стать им старшей подругой. Джо всегда отчаянно хотелось иметь такую подругу – как бы она ни любила Ребекку, в шестнадцать лет ей было рановато вечно заменять сестре мать. Ей ещё хотелось побыть ребёнком, и это было нормально. Джорджине хотелось заботы, как раньше, когда о ней заботился старший брат – помогал, защищал, если надо. Джо натерпелась за последние полтора года, когда она осталась без защиты. Так что Мойра стала для неё чудесным шансом дополучить остатки детства без угрызений совести.

Доу же это было только в радость – когда она приходила в больницу вместе с Рэем, чтобы навестить детей и Лукаса, то задерживалась всё дольше и дольше. И стояла к Рэю всё ближе и ближе – или же это он к ней приближался?

В любом случае, поводов для того, чтобы переглядываться, у Эосфора и Хлои теперь хватало.

Так прошла первая неделя. Врачи ещё ничего не говорили о выписке Лукаса, и он всё ещё был довольно слаб – с трудом мог самостоятельно садиться, быстро уставал. Но боролся, насколько хватало сил: всё же садился, всё же пытался есть самостоятельно. Это уже был большой прогресс – что бы кто ни говорил. Эосфор гораздо дольше бодрствовал, гораздо больше и чётче говорил. Харрис могла видеть в облике некогда измученного пленника прежнего Лукаса – даже не того, которого узнала в доме Годфри, нет. Того, чью улыбку она мечтала возродить с момента их первой встречи. Конечно, Эосфор был в кошмарном состоянии: довольно слабый, неспособный, может быть, даже нарезать хлеб этими дрожащими забинтованными руками, едва ли чувствующий ноги. Он не был тем красавчиком с фотографии – но лишь внешне. Внутри, Хлоя знала это, Лукас возвращался к прежнему себе – не чувствующему вины за своё существование.

Она привыкла проводить вечера в его палате. Даже если была не её «смена», Харрис тянуло в больницу, ей хотелось поговорить с Эосфором, рассказать ему о событиях дня. Каждый день стоил того, чтобы о нём рассказать – и Лукас слушал её. Задавал вопросы. Пытался шутить, даже если тема была довольно серьёзной.

Это был один из таких вечеров. Хлоя провела день в больнице – хоть Эосфор и пытался уговорить её оставить его и пойти отдохнуть. Харрис, как бы сама ни пыталась убедить Лукаса в том, что они в полной безопасности, честно говоря, боялась оставлять его надолго без присмотра. И да, Мелинда была в больнице, в больнице был её муж, но ведь у них была своя работа. Кто мог гарантировать честность всех сотрудников? В честности Мойры, Рэя и своих друзей, девушка не сомневалась, но все остальные…

Пусть это было совершенной глупостью – она оставалась рядом с Эосфором. Ей это было нужно. Уж лучше они в десятый раз обсудят свои будущие показания, или странное поведение его брата, который вздрагивал от случайных прикосновений Доу, посмеются, поговорят о какой-нибудь ерунде, лишь бы Хлое не пришлось оставлять его одного.

– Никуда я не убегу, – рассмеялся он, пытаясь в очередной раз убедить Харрис уйти домой и прекратить испытывать терпение медиков, – здесь даже нет коляски. Может, скажешь Мойре, чтобы завтра не приходила?

– Ага, обязательно, – хмыкнула Хлоя. Прозвучало неуверенно, и Эосфор замолчал, видимо, почувствовав её сомнения.

– Я ведь в больнице, – наконец, сказал он. Как можно мягче. – Что здесь может со мной случиться?

– Ты уже был в больнице. И ничего хорошего там с тобой не случалось.

– Кроме тебя, – улыбка была искренней.

– И сколько тебе пришлось меня ждать? – Харрис тоже не сдержала улыбку – но тут же покачала головой, глубоко вздохнула.

– Долго. Но ведь это же того стоило.

– Не могло это так дорого стоить, – качнула головой Хлоя. Лукас едва заметно пожал плечами, опускаясь обратно на кровать – он полусидел, пытаясь как можно аккуратнее съесть суп из тарелки, которую придерживала для него Харрис. Выдохнул с облегчением – с парализованными ногами было довольно трудно напрягать спину, чтобы дотянуться до чего-нибудь в таком положении.

Хлоя тоже с удовольствием потянулась, когда убрала тарелку на столик. Она бы держала её столько, сколько нужно, ни за что бы не поторопила Эосфора – но всё же, рука заметно уставала, даже побаливала.

Лукас мягко, благодарно дотронулся до её запястья. Харрис придвинулась ещё ближе, вместо того, чтобы слезть с кровати и сесть на свой стул. Пальцы у него работали довольно плохо, но ей было достаточно и простого прикосновения.

Хлоя прикрыла глаза, желая поймать этот момент спокойствия и запомнить его. Погладила Лукаса по колючей щеке, по груди, замерла, чтобы уловить его размеренное сердцебиение. Он медленно, тихо дышал, и эти звуки убаюкивали её. Как и всё вокруг: полутьма палаты, которая за опущенными веками создавала иллюзию полной темноты. Тянущей ко сну даже после более-менее спокойного дня – всё равно полного тревог.

Харрис позволила себе на мгновение забыть обо всех заботах. О том, что было вчера, позавчера, да и сегодня тоже – с утра пришлось на пару часов уехать в участок. Но вот прямо сейчас, сидя рядом, согреваясь, позволяя себе думать о чём-то менее тревожном, она ощущала себя счастливой. Чувствовала, что борьба стоила этих минут.

Раздался тихий вздох, похожий больше на короткий стон. Девушка моргнула, приходя в себя, отгоняя негу полудрёмы – и замерла, когда поняла, где была её рука. Она бездумно поглаживала шрам на шее у Эосфора – и он казался напряжённым, застывшим, ожидающим. Хлоя помнила, что именно об этом шраме он отказывался говорить – что в первый день их знакомства, что после этого, в доме отца. Лишь упомянул, что пытался повеситься – это и тогда Харрис напрягло, но сейчас… Лукас, такой милый, домашний – он действительно когда-то сунул голову в петлю и шагнул вперёд. След был глубоким, и до сих пор не исчез – Хлоя сомневалась, что он вообще когда-нибудь исчезнет.

– Прости, – прошептала она, боясь испугать его резким движением. – Прости, я задумалась, – девушка собиралась отстраниться, уже почти убрала руку – но Эосфор поймал её, удержал.

– Нет, – сказал он. Сглотнул, хмуря брови, словно сам себя не понимал. – Нет… продолжай, – хватка ослабела, будто Лукас смутился собственной просьбы. – То есть… если хочешь.

Харрис снова осторожно дотронулась до края шрама самыми кончиками пальцев. Эосфор всё ещё был напряжён – но сейчас он не пытался перетерпеть приступ страха, он лишь прислушивался к своим ощущениям.

– Что такое? – как можно более ласково спросила девушка. Она больше не была его врачом – но, если ему была нужна помощь, чтобы разобраться в чувствах, Хлоя была готова оказать её.

– Это… – Лукас чуть подвинулся, поднял подбородок, подставляя ей всю шею, – это… приятно, – он облизнул губы. Было сложно выразить словами, но сейчас Эосфор чувствовал себя по-настоящему живым. Именно в тот момент, когда девушка прикасалась к следу от самой мучительной его попытки умереть. И к тому же – почти удавшейся. – Это лучше… чем петля, – Харрис продолжила осторожно поглаживать шрам, и Лукас опустил веки, вспоминая, как это было.

Впрочем, он ничего и не забывал. Ни то, как стащил и спрятал верёвку, пока ему ещё можно было перемещаться по больнице, ни то, как затянул на собственной шее петлю и спрыгнул с чего-то – чёрт, с чего? Стула, что ли? Да, наверное – их бы убрали, но после этого Эосфора начали привязывать к кровати, и необходимость делать палату безопаснее отпала.

Он помнил, как медленно задыхался. Ему никак не удавалось ускорить этот процесс – Лукас умирал, отчётливо осознавая каждую секунду своей последней – как он тогда думал, – пытки. Даже в ванной, когда он вскрыл себе вены, были периоды забытья – но не в тот раз. Эосфор цеплялся за одежду, за собственное тело, тонкую, но прочную верёвку – и ничего не мог изменить, потому что не хватало сил. Петля врезалась в кожу, почти разрывая её, собираясь добраться до горла, чтобы перебить и его. Когда-то оно было предназначено для музыки, мелькнула в тот момент мысль у Лукаса – он точно знал, что ровно год назад в этот же день пел в своём клубе. Может, в эту же самую минуту – и был тогда бесконечно счастлив.

А теперь все его крики и мольбы о помощи были бесполезны – никто не слышал его задыхающихся хрипов, а за попытки побега или самоубийства наказывали так жестоко, что лучше уж ему было сдаться и окончить свой путь в этой петле. Всё погружалось во тьму, холод и страх – удушье было худшим способом умереть, медленным и мучительным. И Эосфор ненавидел себя за то, что сделал это – но жизнь была ещё хуже. Так он хотя бы добивался финала, пусть и такого нескорого.

Тогда его спасли. Лукас даже не успел потерять сознание – и ещё слышал крики санитаров и даже сквозь туман видел образ последней жены своего отца. Карен пришла к нему, чтобы увериться в том, что он выживет, что будет в безопасности. Она тихо вошла тогда в палату и смотрела на него издалека, пока её подчинённые пытались стянуть с его шеи верёвку.

Жаль, никто не спас её жизнь.

И теперь, на месте удавки, что снилась Эосфору почти каждую ночь, была рука Хлои. Мелькнула мысль – Лукас бы сделал это снова, если бы пришлось ради спасения этой девушки. Сделал бы тысячу раз, будь необходимо – но сейчас никому не нужны были его жертвы. Он уже пожертвовал собой – достаточно. Наградой была тёплая ладонь, которая удивительным образом делала его таким живым.

– Это было страшно, – обронил Лукас. Харрис смотрела на него сочувственно, но это не унижало – ей лишь больше хотелось довериться. – Я всё чувствовал, – Хлоя видела, как сложно ему было говорить – и поддерживала, как могла. Может, он больше никогда не заговорит с ней об этом шраме. Может, больше не заговорит о нём вообще ни с кем – это был интимный акт доверия, сокровенная тайна, которую можно было доверить лишь близкому человеку. – Хуже всего, – обычно такой красноречивый, Эосфор говорил обрывками фраз – и это было нормально, на самом деле. В этих обрывках было больше боли, чем в любой красивой, связной речи. девушка это понимала.

– Я слушаю, – мягко сказала Харрис, поглаживая его шею. Лукас закрыл глаза, искренне наслаждаясь этими прикосновениями.

– Больно. И долго, – он выдохнул, словно снял с плеч тяжёлый груз. – И я не хотел… Я не подумал, что из-за роста шея не успеет сломаться. Я вообще ничего не знал об этом, – Хлоя почувствовала его дрожь, услышала вновь ускоряющееся дыхание, и поспешила прикрыть шею ладонью, чтобы напомнить, что она здесь. И что он тоже здесь – не внутри кошмара, а в постели, где ничто ему не угрожает. – Потом сказали санитары. То есть, я слышал, как они меня обсуждали. Уже привязанный к кровати, – Эосфор, старательно избегая прикосновения к своему же шраму, скользнул пальцами по руке девушки – той, которой она поглаживала его по горлу.

Призрачная Карен из его воспоминаний подошла ближе, когда санитары оставили его в покое. Лукас хрипло, но дышал – она склонилась над ним, поправляя подушку, опуская ниже, чтобы не передавить пострадавшую шею, на которой наливались кровью следы. Эосфор это почувствовал – но женщина не поняла, что он был в сознании. Потому, видимо, тихо прошептала:

– Мне жаль, – обернулась, огляделась, словно боялась, что кто-то запишет этот момент, чтобы её шантажировать. Тёплая дрожащая рука опустилась на его плечо, раздался тихий быстрый вдох, будто Карен старалась сдержать слёзы.

Лукас медленно, с трудом, разлепил веки. Женщина вздрогнула, когда уловила это движение – но отойти побоялась. Так и замерла, наблюдая за тем, как синеватые губы её пасынка складывают беззвучно:

– Тогда… помоги мне.

Эта тёплая рука дрогнула. На секунду Эосфору почудилось, что он чувствует её возле горящей кожи где-то на изуродованной шее. Наверное, как медику, Карен было достаточно просто пережать ему что-нибудь, чтобы больше он никогда не проснулся.

Но потом женщина отступила назад. Она дрожала – это Лукас запомнил отчётливо, даже несмотря на то, в каком состоянии тогда находился.

– Я не могу, – шёпотом ответила Карен. Аккуратно накрашенные губы искривились, женщина боролась с собой – и проиграла в этой борьбе. Покачала головой, отступая ещё на шаг. Ей было страшно, и она боялась не отнять жизнь – а оказаться по ту сторону. Очутиться на месте человека, который так просил её помочь уйти от страшной реальности. Она попала в ловушку и просто хотела выжить.

Ей это не удалось.

Хлоя потянулась к нему, приводя в чувство, напоминая о том, что происходило в настоящем, а не глубинах памяти – наклонилась, чуть задержалась, ожидая, пока Эосфор приоткроет глаза. А потом – коснулась губами длинного шрама. Лукас издал трудноопределимый звук – но радости в нём было больше, чем боли. Наконец-то.

– Сейчас всё хорошо, – оторвавшись от него, тихо сказала Харрис, – И всё будет хорошо, я обещаю тебе, – снова теплое прикосновение губ. Мягкая улыбка.

– Спасибо, – едва слышно шепнул Эосфор. Девушка смешно пощекотала его щёки и шею своими распущенными волосами, тоже заставляя улыбнуться, а потом – всё же сползла с кровати, чтобы поправить ему подушку.

И налить чего-нибудь вкусненького – чего-нибудь, за что их не отругают врачи.

* * *

Примерно ещё через полторы-две недели Мойре с Хлоей позволили увезти Лукаса домой. Харрис даже хмыкнула, когда подумала, что ей не нужно собирать какие-то вещи – у неё их особо не было. Всё, что осталось в особняке, и что не касалось дела, тайком вернул ей Джек. Ничего ценного – только то, что она хранила в своём шкафу. Несколько смен одежды, косметичка, и всякая ерунда по мелочи. Если бы она это потеряла, в принципе, ничего страшного бы не произошло – даже та лампа, которую Хлоя попросила привезти, была для неё ценнее.

У Эосфора вещей, по сути, и вовсе не было – никакой техники он не имел, а одежду и все возможные инструменты можно было найти и в квартире над его клубом. Рэй тоже поехал с ними – и ему одному предстояло вернуться за вещами домой, в особняк, но это было теперь не так уж страшно. И вполне терпело до следующего утра.

Они поднялись тогда на лифте в этот лофт. Его Мойра тоже старательно оберегала все те годы, что Лукас был пленником собственного отца. Сейчас, когда хозяин вернулся, в него вернулась и жизнь. Вещи наполнялись новыми воспоминаниями, стены сохраняли их, удерживая, и лишь иногда выпуская на открытую террасу. Харрис видела эту квартиру пустой, когда Доу однажды отвезла её в клуб, чтобы приготовить жилище к прибытию Эосфора. Она сначала не понравилась ей – пустая, мрачная, тёмная, похожая скорее на эстетичную картинку из какого-то дизайнерского журнала.

– Разве ему будет здесь хорошо? – засомневалась Хлоя, едва покинула лифт. Мойра пожала плечами, протирая барную стойку.

– Ему будет хорошо, – сказала она. – Потому что важно не то, где он будет. Важно, кто с ним останется.

Это был более чем наглый намёк, но Харрис тогда ничего не ответила – и правильно сделала, наверное. Потому что вот она буквально через пару дней – помогает Лукасу сесть на диван, перебравшись с коляски, а потом уходит, чтобы что-нибудь приготовить. Мойра и Рэй ей с готовкой помогли – и уже тем же вечером они вчетвером отметили первую маленькую победу на своём пути. Девушки не стали дразнить Эосфора, ещё не окрепшего, Рэй не возражал, и они все вместе, дружно, выпили сока – Хлое, в конце концов, тоже не стоило пока что напиваться. Её всё чаще и чаще вызывали на допросы, полицейские подгоняли расследование, чтобы у Годфри не было шанса передохнуть и найти возможность выкрутиться. И вот – уже завтра их ждали на первое заседание.

В тот вечер, наверное, они были абсолютно счастливы. Все понимали, что дальше будет тяжело, но они держались друг за друга – и не собирались отпускать. А так можно было справиться буквально со всем.

По крайней мере, они в это верили.

Ближе к ночи Рэй увёз Мойру в особняк. Джек похлопотал, чтобы Эосфор смог ночевать там с детьми, но парню было довольно сложно – да и просто тяжело оставаться в огромном пустом доме практически одному. Доу не возражала, она всё равно собиралась помочь ему со младшими детьми на следующий день – со старшими же Рэй должен был явиться на суд. Всем нужно было как следует выспаться, так что они довольно рано уехали – и Харрис вдруг поняла, что остались наедине с Лукасом. Наконец, действительно наедине – ни врач, ни их друзья не могли внезапно войти, нарушив какой-нибудь их общий момент. Они были у себя дома.

Но этот факт неожиданно смутил её. То есть, не то, чтобы она не жила с Эосфором в одном доме, но…

Тогда у них были разные комнаты. В больнице, когда ей разрешали оставаться у него – разные кровати. В этом лофте отдельных кроватей не было: была хозяйская, огромная, куда она собиралась уложить Лукаса, и был диванчик – очень мягкий и уютный, где они поместились вчетвером с Мойрой и Рэем, и ещё оставалось место. Однако было бы странно отправиться спать туда – ведь Хлоя буквально только что, по сути, официально переехала. Причём, не просто так, к другу – а к человеку, которому она недвусмысленно призналась в чувствах.

Девушка даже приподняла брови, когда ей пришла эта мысль. Действительно – она переехала к своему любимому. Постель в этом доме одна. И там он ждёт её – нуждающийся в тепле и готовый поделиться своим теплом с ней. Почему Харрис должны останавливать какие-то сомнения? Ну и что, что пока он был не в состоянии для чего-то большего – перевести отношения на новый уровень можно иначе. Например, если просто лечь в одну кровать с человеком, которого любишь. Обнять его, укрыться одним одеялом – и смотреть, как невинные подростки, друг на друга в полумраке комнаты, где сверкает бессменный ночник со звёздами. Это было даже лучше бессмысленной страсти, которой можно было поддаться, когда угодно – потом, конечно. Когда к Эосфору полностью вернётся чувствительность и способность нормально двигаться, чтобы девушка была уверена – её желания никак ему не навредят.

Хлоя улыбнулась, забираясь в постель. Было что-то в том, что она беспокоилась не о себе. Девушка так привыкла всё контролировать, так часто отталкивала людей, что хотели стать с ней близки – во всех смыслах, что сейчас она просто отдавалась приятному чувству полёта. Нотки страха напоминали о себе холодом в груди, но тепло его побеждало. Что бы их ни ждало дальше, Эосфору удалось растопить ледяной кокон вокруг её сердца.

Харрис моргнула, почувствовав, как Лукас медленно скользит кончиками пальцев по её щеке. Вопросительно взглянула на него – Эосфор был странно сосредоточен, словно что-то разглядывал.

– Что? – спросила девушка. Лукас хмыкнул, растягивая губы в улыбке. – Что такое?

– У тебя тут, – сказал он, обводя её щёку, захватывая нос, – какое-то созвездие. Не могу понять, какое, – чуть приподнявшись на локте, Эосфор быстро чмокнул её в губы – дольше не получилось, его сразу потянуло назад. Балансировать ему пока удавалось плохо, нужно было напрягать руки – а они всё ещё болели. Хлоя сама приподнялась, чтобы встретиться с ним взглядом – Лукас задумчиво облизал свои губы, глядя в потолок.

– Ну, и какое это было созвездие? – спросила она. Эосфор чуть нахмурился.

– На вкус, как стрелец, – сообщил он. Харрис засмеялась – и Лукас тоже не выдержал, не удержал серьёзного лица слишком долго. Она скользнула пальцем по его носу, провела ко лбу, рисуя рака – Эосфор ухватил её за руку и потянул, почти роняя на себя. Девушка прекрасно понимала, что ему было больно – но сейчас она не воспротивилась, не попыталась вырваться, упрекнуть его в том, что он себя не бережёт. Может, стоило бы, но ей не хотелось портить момент. Они были так близки, и сейчас просто дурачились, лёжа в кровати – как будто и не было никаких угроз, как будто Хлоя не познакомилась с Лукасом в психбольнице, где он был заперт до конца сознательной жизни.

А ведь и правда – это было совсем недавно. Об этом не хотелось думать, но отчего-то думалось – и Харрис поморщилась, пытаясь отогнать эти мысли. Эосфор отпустил её, заметив выражение лица девушки – но Хлоя от него не отстранилась, лишь приподняла подушку повыше и придвинулась ближе, почти влезая в объятия, как наглая кошка.

– О чём задумалась? – спросил Лукас. Харрис уловила тревогу в его голосе – может быть, он снова подумал, что был ей неприятен. Хотя девушка прекрасно понимала, что ничего лишнего на данный момент у него и в мыслях не было – да если бы и было, она была бы не против.

Хлоя опустила голову ему на плечо, успокаивая этим движением. Эосфор заметно расслабился – это был жест доверия, и он тоже неплохо разбирался в проявлениях эмоций. Этот знак ему считать удалось.

– Думаю, – сказала Харрис, водя кончиком пальца по груди Лукаса, – пытаюсь понять.

– Что? – осторожно спросил он. Девушка помедлила, прежде чем ответить: сказала она уже слишком много, чтобы отступить, но ей нужно было нормально сформулировать предложение, чтобы Эосфор не решил, что она сомневается в нём или в себе.

Или в них.

– Пытаюсь понять, когда влюбилась в тебя, – наконец сказала она. Лукас чуть пошевелился – Хлоя не стала подниматься, чтобы позволить ему отстраниться или сесть, и движение прекратилось – видимо, он тоже задумался. – То есть… я помню, как поняла это. Это было тогда, в ванной, – хватка на её плече стала чуть крепче, – когда я осознала, что ты можешь навсегда исчезнуть и оставить меня. Тогда я разрешила себе принять то, что чувствовала. Но не знаю, как давно я запрещала это себе, – Харрис глубоко вздохнула, продолжая прижиматься к Эосфору. Тот молчал несколько секунд; потом будто попытался пожать плечами.

– Ну а я, – заговорил он, – я… вообще-то, тоже не знаю, – медленно сказал Лукас. Теперь уже Хлоя всё-таки приподнялась, вопросительно глядя на него. – Но я невероятно отчётливо осознавал, как постепенно это происходит, почти каждую минуту, – он смотрел на неё – но будто бы сквозь, не фокусируя взгляд на лице. Харрис ощутила, что влезла куда-то, куда, может быть, было ещё рано лезть. Уж слишком мало времени прошло – воспоминания были ещё свежи. – И я не мог ничего сказать, не только потому, что боялся твоей реакции или реакции семьи, которая могла бы узнать, – пробормотал Эосфор. Опустил веки. – Мне было противно, – тихо закончил он.

– Противно?.. – Хлоя напряглась. Неужели, он винил себя в том, что она была сейчас рядом с ним?

Лукас глубоко вздохнул. Покачал головой, открыл глаза, посмотрел на девушку.

– Не из-за тебя, – сказал он. – Просто я понимал, что это может быть. Эта любовь была слепой и наверняка безответной, – Эосфор коснулся её руки, что покоилась у него на груди, и осторожно сжал запястье. Пальцы у него дрожали, это было следствием заживающих порезов – когда они затянутся, ему нужно лишь вновь взять в руки гитару, и всё пройдёт. – У меня не получалось заставить свои мысли молчать, я это сейчас понимаю, – Лукас приподнял уголки губ. – Ты была единственной, кто знал меня по-настоящему. Но любить единственного человека, который вытащил тебя из газовой камеры и ежеминутно защищал от палачей… это естественная благодарность, и я это понимал. И не верил, что когда-нибудь ты посмотришь на меня иначе.

Харрис кивнула. Это она понимала – его метания, желание исправить ситуацию, в которой они оказались, и чувство полного бессилия. Хлоя хотя бы знала о том, что за ними присматривает полиция – может, если бы она не вышла на связь очередным вечером, Джек или Эмма забили бы тревогу. Конечно, могло быть уже слишком поздно – но, если бы Годфри выбрал подвал, а не немедленную казнь, их могли успеть спасти. Только один кусочек истории никак не вставал на место:

– Почему тебе было противно? – спросила она. Эосфор закусил губу, сглотнул – воспоминания и правда были болезненными.

– От себя, – наконец, сказал он. – Меня разрывало, я не мог понять, что происходит, хотел защитить тебя и заставить уйти, и в то же время – остаться рядом хотя бы… хотя бы вот так. Поэтому, когда ты сказала тогда про ваш с Уайтом план, я почувствовал, как… как смерть дышит в затылок, – по коже у Харрис от этих слов пробежали мурашки. – Но что еще хуже – она потянулась к тебе, и это было невыносимо. Ты отказывалась меня слушать, я почувствовал себя таким… – он придушенно умолк, не в силах подобрать слово. Но Хлое оно в голову пришло сразу – и она озвучила его:

– Пациентом? – предположила девушка. Лукас выдохнул, соглашаясь.

– Пациентом, – подтвердил он. – С огромной пропастью между нами, где ты была главной, и где от меня зависело так мало, что я не мог тебя спасти. Поэтому я выбрал… – судорожный вдох, – ты знаешь, что я выбрал. Я понимал, что, если даже ты вернёшься, я не смогу закрыть тебя от отца, который может ворваться с пистолетом. И мне придётся смотреть… – под рукой у Харрис бешено колотилось чужое сердце, и девушка мягко высвободилась, чтобы самой крепче обнять Эосфора. Ему не нужно было договаривать – девушка уже всё поняла. И сердце было не чужим – оно принадлежало ей.

Её гибель была его худшим кошмаром, и она хорошо помнила слова Лукаса – «ты не должна смотреть». Эосфор не хотел, чтобы она видела, как он умирает, потому что поверил, что дорог ей. Подумал, что ей будет невыносимо больно видеть это снова и снова во сне. Потому что ему было бы больно – и если это было не проявление любви, то Хлоя понятия не имела, что такое любовь на самом деле. Она родилась из страха, ну и что? Главное, что была чистой и бескорыстной.

– Никто не хочет видеть такого, – тихо сказала девушка. Лукас едва заметно кивнул, Харрис приподнялась, позволяя ему установить зрительный контакт. Это было необходимо – Эосфору нужно было почувствовать, что всё кончилось. Ему нужны были крошечные подтверждения каждый час, каждую минуту – и это нормально. Он столько прожил в страхе, что в одночасье расслабиться просто невозможно. Ему наконец-то удалось действительно попасть домой: больничные стены, пусть теперь люди в белых халатах были настроены намного дружелюбнее, всё равно не были домом. Сегодня, если подумать, его первая за полтора года спокойная ночь в по-настоящему родных стенах – здесь его никто никогда не мучил и не пытался никак навредить.

Хлоя вдруг тоже почувствовала иррациональный страх. Однажды Лукас уже смотрел на неё вот так – после этого его пришлось выхаживать в больнице. Харрис на секунду подумала, что всё произошедшее было её галлюцинацией, помешательством – вдруг она всё ещё сидит возле него в ванной и сжимает его вспоротые руки?

Девушка на секунду отстранилась, часто моргая, огляделась, нащупала запястья Эосфора – всё казалось настоящим. Кровать, комната, бинты на предплечьях.

– Что? – Лукас поднял подрагивающую руку, пытаясь управиться с пальцами, чтобы погладить Хлою по волосам. Девушка помотала головой.

– Не смотри на меня так, – она закусила губу.

– Как?

– Как будто прощаешься, – Харрис поёжилась. – Я никуда не собираюсь. И тебя не отпущу, кто бы ни попытался забрать, – звучало двусмысленно, почти ревниво, но Эосфор понял её правильно. Усмехнулся, снова проводя рукой по её волосам.

– Это ты можешь, – сказал он. – Я верю.

Девушка прищурилась. Отчего-то ей показалось, что Лукас говорил не только о том, что она защищала его от Годфри.

– О чём ты? – уточнила она. Эосфор приподнял брови, делая вид, что не понимает вопроса. До Хлои вдруг дошло – как-то разом, без подготовки. Наверное, её натолкнул на верную мысль его взгляд – уж очень он был знакомым. И главное, Харрис точно помнила: направлен этот взгляд был не на неё. – Ты что-то видел? – догадалась она. Заметила, как Лукас напрягся. Точно. – Тогда… В ванной, – Хлоя мягко сползла на подушку рядом с ним, чтобы не нависать, требуя ответа. Эосфор помедлил, явно не желая говорить об этом – но потом всё же сдался.

– Видел, – сказал он без тени улыбки в голосе. Девушка подняла голову, желая наблюдать за его лицом. Ей нужно было знать, когда остановиться.

– Что? – осторожно спросила она. – Я… заметила, что ты не смотрел на меня. Потом. Когда приехали врачи, – Харрис старательно обходила все нехорошие слова, которые могли бы натолкнуть его на плохие мысли. Впрочем, вспоминать об очередной попытке умереть и без того наверняка было тяжело.

– Аманду, – Лукас чуть поморщился. Аманда, точно. Его сестра, которая лежала на полу в коридоре, истекая кровью – в общем-то, как и он.

Да уж, вряд ли это было слишком вдохновляюще.

– Там было много крови, – почти извиняясь, сказала Хлоя. – Но я не знала, что ещё делать. В драке она бы…

– Нет, – качнул головой Эосфор. Девушка умолкла. – Не тело Аманды. Саму Аманду.

– Что?..

– Она подходила ко мне, – Лукас на секунду задержал дыхание, будто боясь, что не сдержит эмоций. – Она хотела забрать меня. Не думаю, что на облачко, – он быстро скользнул по Хлое взглядом, словно переживал, что она после этого его оттолкнёт. – То есть, – Эосфор заставил себя фыркнуть, – конечно, она была не настоящая, – в голосе у него не было уверенности, и девушка поняла, о чём он думает: Лукас думал, что она посчитает его страх перед видением глупым. Ей срочно было нужно доказать, что это не так – если засмеяться вместе с ним, он может больше никогда ей не открыться. А это не то, что должно лежать в основе отношений.

– Ты думаешь, она попала в Ад? – совершенно серьёзно спросила Харрис. Эосфор на мгновение утих, оценивая её вопрос. Наконец, с заметным облегчением выдохнул. Хлоя не спрашивала у него об очередных библейских метафорах, не называла Самаэлем – это был её личный вопрос. Не доктора, не сиделки, знающей о причудах подопечного. Она убила ради него человека, его родную сестру – и наверняка чувствовала вину за это, пусть и не видела другого выхода. Ей было нужно знать, что он думает об этом: по сути, Хлоя спрашивала, заслуженно ли отняла жизнь у Аманды.

– Определённо, – так же серьёзно, в тон ей, ответил Лукас. Девушка вздохнула, обвивая его шею руками, без слов благодаря за то, что он не винил её.

В комнате стало тихо.

Эосфор успокаивался, дыхание становилось более размеренным. Харрис молча лежала рядом, продолжая держать одну руку у него под плечами, а второй – «бродить» по его груди. Мысли сменяли одна другую, Хлоя даже не заметила, как её прикосновения перешли на его шею – больше его это не тревожило, и она медленно засыпала, теряя границы собственного тела. Казалось, и любящий мужчина рядом, и одеяло – всё было продолжением тепла, в котором Харрис тонула. Всякие философствования уже уступали сонным размышлениям о том, как бы ей перелезть через Лукаса, чтобы выключить ночник. Или стоит попросить его? Дотянется ли он? Может, лучше собраться с силами и встать, чтобы не заставлять его лишний раз напрягать руки, не причинять боли? Хм…

Хлоя собиралась подтянуть сползшее от её перемещений одеяло, чтобы физически защитить Эосфора – укрыть, согреть, прижать к себе. Но, слегка сонная, немного промахнулась – вместо одеяла скользнула под футболку Лукаса. Быстро поняла ошибку, собиралась убрать руку – и вдруг нащупала что-то на его плече. Ещё шрам – у него их было много, но до этого девушка старалась их не разглядывать. Этот же привлёк её внимание: он ощущался как вмятина в теле – небольшой, но ощутимо-ненормальный.

– Что это? – спросила она. Эосфор покачал головой.

– Хватит на сегодня печальных историй, – голос у него не был весёлым, но он постарался – заставил себя улыбнуться. Харрис хотела остановить его, снова заговорить серьёзно – но вовремя вспомнила одну важную вещь: здесь она не врач. Не для него. Она не должна вскрывать его раны насильно, потому что он и без того ей доверяет. Он всё расскажет, когда сочтёт нужным.

А на сегодня и в самом деле было уже достаточно печальных историй.

– Ты в порядке? – только спросила Хлоя. Лукас сжал её руку, убирая от своего плеча.

– С каждой минутой всё больше, – ответил Эосфор. – Пока ты рядом, хуже стать не может по определению, – и девушка уступила ему, поверила на слово: наконец, расслабилась, отложив все их душещипательные беседы на потом. Ей тоже было, что ему рассказать, если подумать.

Но не сейчас – и Лукас был с этим согласен, судя по тому, как он мягко коснулся губами её макушки, когда она всё же подтянула одеяло и устроилась с ним на одной подушке.

* * *

А на следующий день начался бюрократический судебный ад. Тяжёлый и физически, и морально – Харрис поняла, что едва будет успевать дышать, стоило им только войти в высокое здание, с трудом пробившись сквозь толпу журналистов. Им помог, конечно, Джонатан, который тоже присутствовал на суде – но неприятный осадок и осознание того, что дальше лучше уж точно не будет, остались.

Хлое не нравилось то, что Эосфора тоже привлекали – сегодня ему предстояло выступить на суде против Годфри. У неё замирало сердце, когда она представляла, с какой ненавистью будет смотреть мужчина на своего сына. Ей очень не хотелось сегодня везти Лукаса с собой, и на самом деле – не хотелось, чтобы он вообще участвовал в судебном процессе. Но это было невозможно, Эосфор был ключевым свидетелем обвинения – с того момента, как была проведена для них в больнице экспертиза, чтобы доказать его адекватность. Харрис понимала, что ей стоит смириться с тем, что он не отступит.

Ему тоже, наверняка, было страшно – но он изо всех сил пытался это скрыть. Теперь Лукас старался быть сильным. Он сам поддерживал Хлою, помогал ей, чем мог, но сейчас мог слишком мало, чтобы девушке действительно стало легче. Пока не зажили до конца его руки, ему было трудно даже самостоятельно перебираться в коляску с кровати. Но Эосфор старался – он скорее отказался бы от идеи покинуть кровать вообще, если не мог сделать это самостоятельно. Харрис старалась не оставлять его одного в палате, но вряд ли у неё получится это теперь, когда начались суды…

Что ж, Хлое придётся подавлять своё желание вскочить и зажать ему рот, прикрыть собой, увезти, спрятать – чтобы не позволить сказать чего-то лишнего, из-за чего их обоих могут пристрелить прямо в зале суда, если у Годфри осталась хотя бы парочка друзей.

Ещё девушку напрягало то, что на судебный процесс явились её родители. Чисто с юридической точки зрения они едва ли имели отношение к делу – но фактически, угроза висела и над ними. Может быть, Эосфор-старший посылал кого-то за ними следить – то есть, занимался же чем-то Рэй, когда его не было дома? Он единственный был в курсе, где живёт семья Харрис; конечно, можно было послать и кого-то другого – но парень прекрасно подходил на роль ненавязчивого преследователя. Ему не приказывали никого убивать, только наблюдать – может быть, соглашаясь на такие задания, он даже охранял родителей Хлои от своего же отца.

И пусть Рэй был на их стороне, и приехал на суд вместе с близнецами – Джорджиной и Ноа. Всё равно было страшно. Страшно, если подумать, даже за оставшуюся где-то далеко за городом Мойру, которая должна была позаботиться о Ребекке и Рике, пока Эосфор не вернётся.

Но в конечном итоге Харрис понимала: уговорить упрямую мать отправиться домой у неё уже не получится. Тем более, Дженнифер видели журналисты – вряд ли ей дадут спокойно выйти. И к тому же, присутствие родителей как-то Хлою успокоило – может быть, это было и эгоистично, но девушке стало легче, когда её обняли и пообещали, что останутся рядом до самого конца. Обычно такое говорила она; не только Лукасу, но и во время службы, успокаивая самых маленьких своих пациентов. И пусть Эосфор был рядом, пусть он уже доказал, что готов защитить её любой ценой – когда пообещал защиту кто-то другой, это всё равно было приятно. Особенно, когда Дженнифер упомянула и Лукаса.

Знакомство с ним впечатлительная актриса начала с объятий. Эосфор на мгновение растерялся, когда его вдруг резко стиснули, не здороваясь, ничего не объясняя. Но Харрис кивнула ему, и Лукас ей доверился – осторожно обнял в ответ.

– Это ужасно, – прокомментировала Дженнифер, вполне искренне шмыгая носом после того, как она отстранилась от избранника дочери. Окинула его взглядом, прижала платочек к носу. – Что этот человек с вами сделал, это просто кошмар, кошмар! – Лукас потянул вниз рукава довольно свободного пиджака, чтобы скрыть бинты на руках, и не заставлять мать Хлои ещё громче причитать.

– Всё в порядке, миссис Харрис, – заставил он себя улыбнуться. Дженнифер покачала головой. – Правда. Это не навсегда, – Эосфор постучал по подлокотнику кресла. Женщина притихла, продолжая шмыгать носом. Лукас взглянул на Хлою через её плечо – девушка сделала круглые глаза и чуть пожала плечами, почти виновато.

– Просто Дженнифер, – почти кокетливо сказала Харрис-старшая. Эосфор едва сдержал смешок, когда увидел, как её дочь закатила глаза.

– Просто Лукас, – подыграл он. Хлоя почувствовала, как по коже пробежали мурашки – они с Мойрой называли его так постоянно, и Эосфор не сопротивлялся. Но она чувствовала лёгкое напряжение – а сейчас, когда он представился её матери настоящим именем, девушка поняла: он его принял. Несмотря на то, что сейчас снова должен был столкнуться со своим мучителем, из-за которого прятался за чужим образом столько времени.

Она им гордилась.

– Хлоя постоянно всё от меня скрывает! – воскликнула Дженнифер, вновь привлекая к себе внимание. – Вечно у неё какие-то тайны: то сбежит воевать на другой конец света, то… – она перебила саму себя, промокая платочком аккуратно накрашенные водостойкой тушью глаза. Предусмотрительно, кстати. – Но ты её спас, верно? – Дженнифер ухватила его за запястье, и Лукас, не ожидающий этого, поморщился от боли.

– Мам! – возмутилась Хлоя, чуть отталкивая женщину. Присела перед коляской, осторожно закатала рукава, чтобы проверить, не сорвала ли мать бинты. Эосфор быстро накрыл её тонкие пальцы свободной ладонью, улыбаясь уже шире, искреннее.

– Всё хорошо, – заверил он.

– Больно?

– Нормально. Нормально, – Лукас мягко сжал её руку, освобождаясь от заботливых прикосновений. Харрис сообразила – он не хотел казаться слабым, особенно перед её родителями. Так что она поднялась, чуть отступила, не убирая рук с плеч Эосфора – показывая, что полностью принимает его, правда гордится им.

– Простите, – смутилась Дженнифер, опуская глаза. Лукас качнул головой, отрицая, что хоть сколько-то был на неё обижен. – Я не подумала, что… – Харрис закусила губу, неожиданно серьёзно посмотрела на руки Эосфора, будто до неё только сейчас дошло, что неуместная эмоциональность могла оттолкнуть его. Но Лукас продолжал ей улыбаться, и женщина рискнула наклониться к нему, прикоснуться к тыльной стороне его ладони. – Я… имела в виду то, что сказала. Это могла быть моя девочка, – голос стал шёпотом, а глаза опять увлажнились – теперь уже искренними, настоящими слезами. – Я всегда безумно переживаю за неё. Всегда. И то, что ты сделал ради неё… – она закрыла глаза, помотала головой, не в силах подобрать слова. Эосфор спрятал её руку в своих ладонях, покачал, успокаивая, показывая, что слушает.

Хлоя вдруг вспомнила – он не всегда был загнанным и лишённым общения. Когда-то Лукас активно общался с людьми высших кругов, наверняка участвовал во всяких званых вечерах, давал интервью, даже банально – разговаривал с посетителями своего клуба. И что немаловажно – он знал, как обращаться с женщинами, сколь эмоциональными они бы ни оказались.

– Ваша дочь – величайшая ценность, – очень вовремя, пока Дженнифер не разрыдалась у него на плече, сказал он. Харрис-старшая открыла глаза, невольно улыбаясь – каждой матери было бы приятно такое услышать, и Эосфор это прекрасно знал. Но Хлоя чувствовала, что он не пытается подлизаться, говорит искренне – и это грело и её душу тоже. – Не только для вас, но и для меня тоже. Поэтому я не сомневался в том, что сделаю. Что хочу её защитить.

– Но всё-таки, – покачала головой Дженнифер.

Лукас, похоже, впервые не нашёлся, что сказать – об этом и правда было трудно говорить. Он не хотел лишнего бессмысленного пафоса, чтобы родители Хлои не подумали, что он пытается им понравиться – Эосфор прекрасно понимал, что даже сейчас представляет собой довольно жалкое зрелище. Особенно для людей, которые плохо его знали. Осудить было легко.

Хлоя уже собиралась что-то сказать, чтобы убедить мать отойти, но та вдруг заговорила:

– У тебя… – женщина осторожно высвободила свою ладонь, прищурилась – заметила, видимо, что руки у Лукаса подрагивают, когда он долго держит их в одном положении, – у тебя это пройдёт? – спросила она. Без желания унизить, лишь пытаясь как-то проявить заботу – хотя, похоже, озвучив свой вопрос, Дженнифер поняла, что звучали эти слова не очень.

– Всё пройдёт, – пообещал Эосфор, не реагируя на нотки жалости в голосе женщины. Жизнерадостно улыбнулся. – Стоит снова взяться за музыку, возродить вечера в клубе, – он оценивающе посмотрел на свои руки, желая перевести всё в шутку, – и буду как новенький, – Дженнифер тоже заулыбалась – Хлоя даже хмыкнула, в очередной раз удивляясь тому, как легко было настроить мать на нужный лад. Пара слов – и та снова была похожа на себя, почти смеялась. Наверное, оттого ей было проще справляться с работой актрисы – а может, и с жизнью в целом.

– Я люблю такое, – поделилась Дженнифер. – Обязательно приду послушать, – пообещала она.

– Похоже, придётся устраивать у нас вечера классической музыки, – усмехнулся Лукас. Женщина чуть покраснела.

– Необязательно, я могу и…

– Так, – встрял в разговор Маркус – муж Дженнифер, что всё это время стоял чуть поодаль молча, наблюдая за разговором. – Хлоя, – мужчина протянул руку к дочери, и та шагнула к нему – почти без слов отданный и понятый приказ. – Забери-ка свою мать, – проворчал он. – А то сейчас подпишет меня на молодёжные вечеринки. Я этого уже не переживу, – девушка, фыркнув, потянула за собой Дженнифер. Та не особо сопротивлялась – легко последовала за ней, лишь пожав на прощание руку Лукаса. Эосфор не успел прикоснуться к ней губами, как того требовал бы этикет – но это, наверное, было и к лучшему: Хлоя хорошо знала характер своего отчима, и она понимала, что ей нужно увести мать подальше, а потом – вернуться как можно скорее, чтобы Маркус не запугал Лукаса до полусмерти.

Но отвлечь безумно активную актрису было довольно сложно, так что девушка судорожно пыталась придумать план.

Эосфор поднял глаза на мужчину, что возвышался над ним. Маркус стоял молча, наблюдая за тем, как дочь уводит его жену – но, когда они скрылись, он перевёл взгляд на Лукаса. Тот почувствовал – беседа будет серьёзной.

Харрис чуть наклонился, но не присел. Молчал ещё пару секунд, пытаясь сформулировать слова, с которых хотел начать.

– Нужно поговорить, – наконец, сказал он. Эосфор, не отрывая от него взгляда, кивнул. – Так. Я не силён во всех этих красивых речах – скажу прямо, – Маркус наклонился ещё больше, опираясь обеими руками на подлокотники кресла Лукаса. – Я не знаю тебя, парень. И не знаю, что у тебя в голове. Всё, что мне известно – это то, что ты год провёл в психушке, ни с кем не общаясь. А потом попытался себя убить, – он покосился на бинты, что всё ещё выглядывали из-под одежды Эосфора.

– Вы знаете, почему, – ответил Лукас. Мужчина на мгновение умолк, поджал губы.

– Знаю, – признал он. Снова выпрямился, отпуская кресло. – И только поэтому принимаю выбор дочки. Но это не значит, – Маркус нахмурился, – что я в тебе уверен. Пока что я вижу только, как она с тобой возится. Как с ребёнком, а не как с мужиком.

– Я не держу её, – спокойно сказал Эосфор. Он и правда был спокоен – наверное, во время подобного разговора сомнения должны были клокотать в его груди, но это было не так. Лукас был уверен – Хлоя сказала ему это в больнице, когда он предложил ей уйти, чтобы не оставаться рядом из жалости или – ещё «лучше», – чувства благодарности за спасение жизни. Если бы что-то изменилось, она начала бы вести себя иначе. Он почувствовал бы это – и между ними всё закончилось бы в ту же минуту. – Это её выбор.

– Может быть, – помедлив, согласился Маркус. – Но я не уверен, что ты сделаешь её счастливой. Ты говоришь, это не навсегда, – он обвёл пальцем что-то в воздухе – похоже, коляску, – но что будет, когда ты встанешь? Будешь ли ты продолжать так её защищать?

– Я сделаю всё, что будет необходимо, – ответил Эосфор. – И больше. Пока смогу дышать.

– В том и проблема, парень, – мужчина вновь наклонился над ним. – Ты можешь утопить её. Затащить в своё болото и утопить. Если она любит тебя, то пойдёт за тобой куда угодно. Ты уверен, что тебя не потянет снова что-нибудь с собой сделать? Уверен, что не разобьёшь ей сердце, когда устанешь бороться? – удар был серьёзным – Лукас уже приоткрыл рот, чтобы ответить, но не смог сформулировать ни одной фразы. Маркус кивнул сам себе. – Ты, конечно, спас жизнь Хлои. Но то, как ты её спас… То, что ты сделал, – Харрис взглянул на руку, которую не так давно неожиданно сильно сжала Дженнифер, причинив Эосфору боль, заставив поморщиться. – Я не в таком восторге от этого, как моя жена. Я служил – и видел парней, которые убивали себя. Кто бы что ни говорил, чаще всего они были слабыми, – мужчина нахмурился, перевёл взгляд, пристально посмотрел в глаза Лукасу. – Если ты такой же, если ты слабый, и тебе нужно цепляться, чтобы выжить – не тащи её за собой. Прошу тебя, – Маркус опустил руку на его плечо, наконец, присел, перестав возвышаться над Эосфором – теперь он не угрожал ему, не пытался обличать. Просил, как любящий родитель, благодарный за спасение своего ребёнка. – Ты знаешь себя лучше, чем я или моя дочь. Если ты понимаешь, что не справишься – прошу, не привязывай её к себе. Отпусти её.

– Я уже сказал, – слова били в цель, ощутимо раня, но Лукас не собирался уступать. Он верил, что справится – и безоговорочно верил Хлое. А она в нём не сомневалась – очевидно, иначе ни за что не дала бы ему шанс. – Сказал, что не держу её, – хотелось возразить, доказать, что он пытался убить себя лишь потому, что не видел другого выхода – но всё, что Эосфор мог произнести, тоже было наполнено горделивым пафосом. Он бы приуменьшил значение жизни Хлои, поставив её на одну чашу весов со своей жизнью – противореча своим же словам о бесценности. Это было не то, с чего ему стоило начать знакомство с родителями любимой девушки.

– Ты…

– Я вас услышал, – Лукас чуть опустил голову, не разрывая при этом зрительного контакта – Эосфор не собирался позволить Маркусу думать, что он слаб. – И всё понял. Вы можете не сомневаться, – Лукас приподнял уголки губ, не улыбаясь, чтобы никто не подумал, что он несерьёзно относится к разговору, но избавляясь-таки от лишнего пафоса, – что я сделаю всё, чтобы ваша дочь была счастлива. Со мной или без меня, – Эосфор протянул чуть дрожащую руку для рукопожатия. – Я знаю, как вы гордитесь ей – так позвольте ей сделать выбор. Особенно если до этого она вас не разочаровывала, – Маркус отстранился, хмурясь, опуская взгляд на протянутую ему руку. Он явно внутренне боролся, сомневаясь. Лукас улыбнулся ему, теперь уже шире, пытаясь ободрить, проявить дружелюбие – и вдруг скользнул взглядом за спину мужчине, уловив какое-то движение.

Улыбка погасла, он вздрогнул, глаза расширились. Харрис машинально обернулся, чтобы проследить за его взглядом – и нахмурился ещё больше, когда увидел, как мимо проходят несколько мужчин в форме, а рядом с ними – Годфри Эосфор.

Маркус выпрямился, посмотрел вслед прошедшему мужчине. Лукас быстро сглотнул, почувствовав, как в горле разом пересохло – Харрис-старший не вовремя повернулся обратно. Заметил, видимо, как Эосфор побледнел. Бросил взгляд на повисшую в воздухе дрожащую ладонь – и отступил, качая головой.

– Об этом я и говорил, парень, – тихо сказал он, глядя куда-то поверх головы Лукаса – то ли провожая взглядом его отца, то ли наблюдая за дочерью, которая, судя по звуку шагов, уже спешила обратно. – Ты прав, я всегда уважал её выбор. Но, похоже, в этот раз она впервые меня разочарует, – мужчина смотрел на Эосфора несколько секунд, прежде чем поднял взгляд и неожиданно мягко улыбнулся – Лукасу не нужно было смотреть назад, чтобы понять, кто подошёл.

Эосфор стиснул зубы, стараясь взять себя в руки, не допустить унизительной дрожи. Пусть Харрис-старший пока не воспринимал его всерьёз – Лукас слишком много преодолел, чтобы его остановило недовольство одного человека. Главное – помнить, что Хлоя сама выбрала его. Он ни к чему её не принуждал.

Эосфор выкарабкался с того света не для того, чтобы бояться чужого непринятия.

– Как тут у вас дела? – раздался голос девушки. Лукас почувствовал, как страх, ледяной лапой схвативший за горло при виде отца, отпускает его. Действительно – можно считать, что он уже победил. Самое страшное закончилось.

Он поднял голову, когда ощутил, как Харрис касается ручек его кресла. Тоже улыбнулся – не через силу, искренне, специально не стал смотреть на её отчима – хоть и почувствовал на себе испытующий взгляд, словно мужчина хотел проверить его реакцию.

– Отлично, – сказал Маркус, чуть морщась, когда его дочь наклонилась, чтобы поправить плед у Лукаса. Эосфор качнул головой, подтверждая его слова. Хлоя глубоко вздохнула – видимо, поняла, что светской беседой мужчины не ограничились. Оставалось только надеяться, что отчим не запугал её избранника до полусмерти – впрочем, не то, чтобы Эосфора было легко запугать после того, что он пережил.

– Что-то случилось? – выкрутился Лукас, желая как-то сдвинуть беседу с мёртвой точки. Девушка заметила, как Маркус задумчиво пожевал губами – хороший знак, на самом деле. Он всё ещё сомневался в первом своём выводе об Эосфоре: а Хлоя была почти уверена в том, что отчим не был от него в восторге.

– Я видела Годфри, – сообщила она. На секунду подумала, что зря подняла эту тему, но потом тоже отмахнулась от этой мысли – всё же, они были не на семейном ужине, а в здании суда.

– Да, мы тоже, – кивнул Лукас. Потом взгляд его наполнился тревогой, он коснулся её руки, привлекая внимание. – Он что-то сказал тебе? – напрягся Эосфор. Харрис покачала головой.

– Нет. Но мама чуть не влепила ему пощёчину, – хмыкнула она. Маркус закатил глаза.

– О, Боже, – пробормотал он. – Ни на минуту нельзя оставить, – продолжая ворчать, мужчина направился в ту же сторону, откуда пришла Хлоя. Девушка, проводив его взглядом, убедилась в том, что отчим скрылся за поворотом, и только потом присела перед Лукасом на корточки, сжала его руки. Он совсем не выглядел весёлым – и Харрис это тревожило. Перед её матерью Эосфор хотя бы притворился, скрыв их общую тревогу. Что же такого ему наговорил Маркус?

– Мой отец точно ничего не говорил тебе? – спросил Лукас, ощутив, что Хлоя сжимала его ладони крепче обычного. Девушка отрицательно покачала головой.

– Всё было нормально, – заверила она его. – Ну а мой тебе? – спросила Харрис. Эосфор неловко пожал плечами. Другого ответа и не требовалось. – Слушай, он не всегда такой, – будто извиняясь, сказала девушка. – Потом он узнает тебя получше и перестанет ворчать.

– Думаю, переживу, даже если не перестанет, – смягчая фразу улыбкой, сказал Лукас. – По крайней мере, он не пытается нас прикончить.

– Это точно, – хмыкнула Хлоя, тоже улыбаясь. Эосфор притянул её, почти усаживая к себе на колени, и обнял – ощущения были лучше, чем в глубоком детстве под одеялом, которое, по словам Годфри, защищало от монстров под кроватью. Если забыть о суде, что должен был вот-вот уже начаться, забыть обо всём – становилось приятно от того, что самой серьёзной проблемой для них был тот факт, что Лукас просто кому-то не нравился – но не настолько, чтобы попытаться его убить. Его не ненавидели – всего лишь плохо знали.

В отличие от Годфри, который с самого начала слушания смотрел на сына так, что у Харрис заходилось бешено стучащее сердце. С того момента, как они вошли в зал суда, Хлоя кожей почувствовала этот ледяной, полный ненависти, взгляд. И это было чертовски страшно – продолжать идти вперёд, толкая инвалидное кресло, стараться быть спокойной, пока внутри всё клокотало.

Девушка откровенно дрожала, не стесняясь этого – наверное, первый раз в жизни, – когда Эосфор-младший давал показания. Запнулась пару раз, когда начала говорить сама – Лукас сжал её руку, поддерживая, несмотря на то, что девушка чувствовала – ему самому было не по себе. И это ещё мягко сказано.

Им пришлось заново пережить все те дни, что они провели в доме у Эосфора-старшего – и не было времени, чтобы остановиться и справиться с нахлынувшими чувствами. Суд мог быть терпелив, но слезливым драмам вряд ли верил: истории, пробивающие на слезу не хуже этой, звучали в этих стенах каждый день.

Харрис помалкивала, когда её не спрашивали, не разрывая тёплого прикосновения рук с Лукасом. Она впервые, если подумать, слышала его версию событий целиком – и её слегка потряхивало от мыслей о том, что именно могло скрываться за его скупым упоминанием о допросах отца. Хлоя спросила его об этом лишь однажды – когда сама, по сути, вытащила из подвала. Но тогда ему не причинили серьёзного вреда – с того дня не осталось ни одного следа на его теле. По крайней мере, такого, который не сошёл через неделю. Тем не менее, спина и плечи его были покрыты старыми шрамами – и Харрис до сих пор боялась даже представить, что с ним делали до того, как они познакомились.

– У стороны обвинения имеются доказательства, – вступил их адвокат – приятель Эммы с Джеком, видимо, возвращающий им старый должок. – Видеозаписи, прикреплённые к делу. Улика 5B. Уверен, что суду необходимо целиком ознакомиться с этими материалами, прежде неопубликованными.

– Неопубликованными? – пробормотала себе под нос Хлоя. Эосфор же напрягся, неожиданно крепко сжимая её руку – девушка даже вздрогнула от боли, настолько сильно стиснул Лукас её пальцы. Похоже, он знал, о чём шла речь. Почему тогда Харрис не знала?

Хлоя уже хотела шёпотом спросить у него, но не успела – раздался пронзительный крик, и девушка на мгновение забыла, как дышать. Потому что, и это было хуже всего – она узнала голос.

Харрис подняла взгляд на большой экран, что находился напротив. Увидела знакомые стены, знакомые фигуры: в подвале особняка находились трое – Годфри, Аманда и Лукас. И, боже, Лукас…

Он был подвешен за руки – как в тот раз, когда Хлоя нашла его. С той лишь разницей, что цепи были натянуты выше, и висел Эосфор лицом в другую сторону – спиной к своим мучителям, неспособный защититься, не знающий, когда и откуда последует…

Раздался свист – и на его спину обрушился мощный удар. Чем-то длинным, узким – Харрис даже не поняла, что это было, но предмет определённо был похож на кнут. Девушка не сомневалась, что Годфри мог это сделать – и потому едва ли удивилась средневековому оттенку происходящего. Её больше заботил Лукас – хрипло кричащий, запрокидывающий голову так, будто он надеялся свернуть себе шею, чтобы окончить пытку. Трясущийся и мечущийся в попытках напрячь руки, вырваться из наручников, или чем там были обмотаны его руки – не было видно, но это не так уж и важно.

Девушка насчитала шесть жестоких ударов. Где-то с третьего она присмотрелась – и поняла, что били Эосфора, на самом деле, довольно щадяще. Хлоя видела людей, которых секли кнутом – при желании и определённом уровне мастерства, палач мог вырывать целые куски плоти. Но здесь удары были скорее жалящими, быстрыми – оттого не менее болезненными, конечно. Однако Харрис показалось – Годфри не хотел уродовать сына. Он ещё на что-то надеялся.

– Хватит, – раздался голос Эосфора-старшего. Аманда, уже замахнувшаяся для нового удара, покорно остановилась. На записи с камеры наблюдения не было видно выражения её лица, или глаз – но Хлоя представляла их, полыхающих чёрным пламенем.

Несколько секунд возни. Девушка освободила руки брата и тот рухнул, как подкошенный, на пол – даже не пытаясь сопротивляться. Она оттащила его куда-то – Харрис поняла, что в первый раз не заметила небольшой кушетки, что стояла в углу помещения. Лукаса на неё почти швырнули – и он не успел выставить руки, чтобы уберечься от удара.

– Хватит, я сказал! – громче приказал Годфри. Аманда отступила назад, молча повинуясь.

Сейчас, когда Эосфор лежал, сжавшись, на голой спине можно было различить кровавые раны – всё же без этого не обошлось. Хлоя попыталась вспомнить, видела ли она следы от них, когда осматривала его спину – и передумала, когда её замутило. Она не была особо впечатлительной: но всё бывает в первый раз – ведь Харрис ещё ни разу не видела, как отец заставляет одного своего ребёнка пытать другого.

Хлопнула дверь. Хлоя подумала, что это вышел Годфри, но оказалось – нет, спустя несколько секунд мужчина вошёл в кадр. Постоял возле кушетки, потом присел рядом с сыном. Боковым зрением Харрис заметила, как Лукас, что был рядом с ней, отвёл глаза – похоже, он помнил этот момент. Но заставлять его рассказывать об этом снова было бы жестоко – и девушка выбрала продолжить смотреть видео.

– Ты помнишь, – раздался голос Эосфора, – то время, когда мы были лучшими друзьями? – ответа не последовало. Его сын лежал неподвижно, кажется, даже не дышал – Хлоя почувствовала, как у неё замирает сердце. Она бы поверила в то, что Лукас мёртв – если бы только не помнила о том, что он находится рядом с ней и всё ещё держит её руку. – Мы были близки, – Годфри говорил почти мягко. Его сын впервые подал признак жизни – едва заметно пошевелился, но тут же замер от боли, задрожал. Камеры не уловили всех тонкостей его состояния, но девушка видела всё как наяву: его слабую болезненную дрожь, холодный пот, что ощущался хуже всего, когда стекал на открытые раны. – Что ты творишь? – вдруг очень заботливо, ласково спросил Эосфор-старший, опуская руку на неповреждённое плечо сына. – Ты ведь сам не понимаешь, – мужчина начал поглаживать его. – Ты мог бы спросить у меня, если тебе что-то непонятно. Я всегда могу всё тебе объяснить. Ты считаешь, я монстр – почему же не даёшь мне шанса оправдаться? – Лукас тихо застонал, когда отец случайно дотронулся до края одной из ран. Годфри сразу же убрал руку. Видимо, понял, что оправдываться уже поздно. – Послушай, – мягко сказал он, – Аманда всё равно выяснит, где ты прячешь данные. Ты всегда был моим любимым сыном, Лукас, – «настоящий» Эосфор рядом с Хлоей пошевелился снова, поднимая глаза на экран. – Я не хочу мучить тебя. Не хочу тебя ломать, – мужчина поднял руку выше, скользнул по щеке сына. Эосфор сделал болезненный вдох – даже на записи было слышно, с каким усилием он втянул в себя воздух.

– Она… она его… убила… да?.. – медленно, почти по слогам, выговорил Лукас. Харрис внутренне сжалась, услышав его голос – да, люди переживали пытки и похуже, но только из-за этого нельзя было умалять того, что только что случилось с Эосфором. Это было страшно; это было впервые – и это сделали с ним самые близкие ему люди. Физическая боль сочеталась с ужасом осознания и чувством предательства.

– Кого? – помедлив с ответом, уточнил Годфри. Его сын сглотнул.

– Джексона, – пробормотал он. Хлоя не смогла вспомнить никого с таким именем – но судья, на которого она взглянула, кивнул своим мыслям, перелистывая какие-то записи. Лукас же стиснул зубы – девушка поняла, что речь шла о ком-то из его близких.

– Ты знаешь, что он уехал по работе, – осторожно сказал Эосфор-старший. Его сын едва заметно пошевелился, не оборачиваясь, будто пытался защититься. Годфри опустил голову, понимая, что ему не верят. – Да, – признал он. – Да, убила.

– Она же… она наша сестра… – голос задрожал, в нём послышались слёзы. Но Лукас не разрыдался – судорожно втянул в себя воздух, сдерживаясь. Тише и спокойнее спросил: – Она… и меня убьёт? – теперь даже на записи было видно, как он дрожит.

– Нет, – Годфри снова прикоснулся к плечу сына. – Если ты поступишь разумно. Сделай правильный выбор.

Эосфор-младший молчал. Харрис как будто слышала его мысли: он не понимал, как оказался здесь. Вот была точка А – его счастливое, судя по рассказам, и отношению отца, детство. И вот – точка Б, прямо сейчас: он лежит с изодранной спиной, и сделала с ним это его родная сестра. Которая способна его убить, если он откажется отдать то, что им нужно.

Лукас издал тихий вздох. Опустил голову, пошевелился, не обращая внимания на боль, сжался. Девушка поняла: он сделал выбор, о котором просил его Годфри, и не в пользу отца. Судя по тому, как опустились его плечи – Эосфор искренне считал его верным.

После этого видео последовала нарезка из других записей. Похоже, больше они не разговаривали об этом – либо адвокат хотел сделать акцент на том, что Лукас пострадал за своё желание обличить отца – и на том, что Аманда, очевидно, была нездорова психически. Хлоя едва успевала ужасаться происходящему на экране – способы допроса становились всё более жестокими, сами допросы – всё более продолжительными. Ран на теле у Эосфора не становилось меньше, они не всегда успевали заживать.

Удары кнута были детской забавой для Аманды. Она продолжала своё дело любым способом, каким только могла выдумать: душила брата, избивала, угрожала оружием – в памяти у Харрис что-то шевельнулось, когда она увидела, как обессилевшему Лукасу делают укол, после чего – прижимают к виску пистолет. Он говорил ей об этом в первый их вечер.

Она видела, как людей мучили, не давая им спать, но не могла себе представить, что можно выдумать что-то обратное этому.

Но худшее было ещё впереди. Эосфор переставал кричать, всё чаще пытался сдерживаться, чтобы не радовать, по крайней мере, сестру-маньячку – и той становилось мало. Хлоя была готова ко всякому, когда увидела, как Аманда срывает с брата одежду, приковывает его к чему-то, чтобы совсем лишить свободы движений. Но когда девушка начала нагревать что-то в углу с характерным звуком – Харрис похолодела. Она не верила, что Эосфор действительно сделает это – думала, молилась, чтобы это была всего лишь угроза.

Но Аманда не остановилась. Когда она вновь вошла в кадр, то спиной закрыла от «зрителя» то, что держала в руках. Но Лукас, которого всё ещё было видно, яростно начал вырываться – так он вёл себя, наверное, только в первых двух видео.

– Нет, – замотал он головой, когда сестра сделала ещё шаг к нему. Изо всех сил, почти безумно, дёрнулся, силясь освободиться – едва ли получилось просто пошевелиться, немного отстраниться. – Не надо. Не надо, пожалуйста, не надо! – крик был диким, и Аманда резко приблизилась, зажимая брату рот. Эосфор бешено извивался, даже на записи видно было ужас, написанный на его лице.

– Не смотри, – услышала Хлоя над своим ухом. Вздрогнула, быстро подняла взгляд на настоящего Лукаса. На записи раздался невнятный звук – краем глаза Харрис заметила, что Аманда подобрала какую-то тряпку и сунула её в рот брату. Тот продолжал сопротивляться и мычать, отчаянно, хоть и понимал, что это ни к чему не приведёт. – Не смотри на это, – он не дрожал – но Харрис знала это его состояние.

Неестественно прямая спина, почти каменные плечи, напряжённая линия челюсти. Только сейчас Эосфор не отталкивал её, а напротив – тянул к себе, будто хотел обнять, укрыть от того, что она могла увидеть. Хлоя поддалась, прижалась к нему – но было уже поздно. Она в последний раз бросила взгляд на экран и увидела, как Аманда вжимает что-то в плечо брата – даже сквозь кляп Лукас дико закричал. По залу прошла волна, Маркус быстро посмотрел на них, но девушка не успела уловить его эмоций. Судья стукнул молоточком, призывая к тишине – а Эосфор, реальный, мягко коснулся виска Хлои, закрывая её ухо и глаза, защищая от того, что она могла увидеть дальше. Девушка зажмурилась, прячась в его объятиях.

Но было уже понятно – Аманда пытала его, прижимая к телу раскалённые куски железа. Харрис вздрогнула, когда до неё дошло – вот, что за «вмятину» она вчера нащупала на плече у Лукаса. Он не был готов рассказать ей о самой страшной пытке, которой подвергла его сестра, сейчас это сделали за него – и Эосфор не воспротивился, желая, чтобы его мучения стали достойным аргументом против отца. Хлоя скользнула руками по его телу, боясь прижимать их слишком сильно, чтобы не нащупать под рубашкой и пиджаком похожие следы. Она понимала, что в прошлом у него было много боли, раз он так её боялся при первой встрече в больнице – но не могла подумать, что когда-нибудь увидит добрую половину из того, что ему пришлось пережить.

И – странно, – но именно сейчас девушка почувствовала необъяснимый прилив любви к Лукасу. Он справился со всем этим, чтобы быть сейчас здесь. Он вытерпел немало – началась новая запись, – в тот день, когда она уехала делать анализ его крови. И потом, в ванной, со вскрытыми венами – чтобы быть сейчас с ней. Эосфор оказался в пограничном состоянии, он мог бы бороться и выжить – что и сделал, или мог сдаться и умереть даже после успешной операции.

Лукас отпустил её, когда последняя запись подошла к концу. Харрис всё равно слышала его жалобные стоны – что же, хотя бы кричать было можно. Но когда она взглянула на экран, то увидела, как его скручивает от боли, когда Аманда, удовлетворённо улыбаясь, подносила небольшой приборчик к спине брата. Хлоя не ошиблась, его мучали при помощи электричества. Болезненно, действенно, почти не оставляет следов, если делать всё правильно. Однако Эосфор не произнёс ни единого лишнего слова. Нигде не вышел из роли, которую сам себе написал: слабый, беспомощный, потерявший память. Никак не выдал Хлою, о которой что-то говорила Аманда – кажется, пока убеждала отца, что она опасна.

– Кто её знает, куда она умотала, – сказала та, отступив от висящего обессиленного брата на пару шагов. – Мне она не понравилась с первой минуты. Он мог ей всё рассказать, и она уехала вскрывать его тайники.

– Брось, – поморщился Годфри. – Он ничего не помнит. Я думал, он притворялся, когда увидел его с телефоном, но… он просто устал. Хотел, чтобы она забрала его с интервью. Мы сами виноваты, надо это заканчивать.

– Я могу заставить его вспомнить, даже если это правда, – хмыкнула Аманда, поднимая прибор. – Но я уверена, что они сговорились. Могу выяснить это, – она бросила его кому-то, кого не было в кадре. – Если надо, то затащить сюда.

Лукас на записи приподнял голову. Устало, с трудом вообще пошевелился – Харрис помнила, как плохо ему было после этого несколько дней, и представляла, как чувствовал он себя в тот момент.

– Доктор… – Эосфору трудно было дышать, и тем более – говорить, но он заставил себя подтянуться, чтобы суметь издать звук. Голова у него запрокинулась, Аманда нахмурилась, подошла ближе, предупреждающе схватила его за волосы. Лукас всхлипнул – Хлоя впервые не поверила ему, почувствовала, что он притворяется. На прошлых записях Эосфор не плакал. Вернее, слёзы лились у него сами по себе, но здесь они были целью. Он целенаправленно душил себя рыданиями, пытаясь закосить под психически больного.

– Что «доктор»? – напряглась Аманда. Её брат хрипло втянул в себя воздух, и девушка тряхнула его. – Продолжай!

– Доктор… добрая… – он зажмурился, когда руки свело от нагрузки. – Доктор… – язык заплетался – и вот это было настоящим. Лукас был оглушён болью, но продолжал пытаться что-то сказать. Аманда вслушивалась в его несвязную, на первый взгляд, речь. Но все в этом зале сейчас знали, что Эосфор только притворялся. Все понимали, что пока Лукас умолял «не убивать» – чего никогда не делал до этого, по крайней мере, вслух – он говорил не о себе. Он отвлекал своих мучителей от Харрис, которую знал всего три дня – и которая, если подумать, оставила его наедине с ними, совершенно не подумав о последствиях. Эосфор догадывался, что никто не убьёт его, пока не будет найден его тайник. Раз уж он был всё ещё жив – отец ни о чём не знал. Он будет жить, это точно – а вот девушка могла пострадать. У Хлои сжалось сердце – она никогда не думала о том дне в таком ключе.

Девушка почувствовала на себе взгляд. Огляделась – люди смотрели на неё, но чаще – на Лукаса, будто не верили, что измученный пленник на видео и Эосфор – один и тот же человек. Но самое главное – на неё смотрел отчим, Маркус, и Харрис вздрогнула, когда увидела его лицо. Она никогда не видела его напуганным, но сейчас глаза мужчины были полны страха и гнева. Хлоя видела, как он стискивал кулаки, и как мать осторожно коснулась его плеча, успокаивая, не позволяя вскочить и навалять Годфри – несмотря на то, что сама недавно пыталась влепить тому пощёчину, и оттаскивать её пришлось дочери.

Несколько секунд Маркус смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Лукаса. Что-то в нём изменилось. Девушка задумалась бы над этим, но ей сейчас было не до того.

В конце концов Эосфор остался беспомощно висеть один в подвале – и Харрис буквально по минутам помнила, что было после того, как видео оборвалось. Она огляделась – в зале было тихо. Годфри сидел, молча глядя на потухший экран – когда несколько человек обернулись на него, он низко опустил голову.

Хлоя поверила бы, что он раскаивается – но сразу после окончания нарезки неопубликованных видео, включили другие записи. Сначала из коридора, в тот вечер, когда Эосфор-младший опубликовал весь компромат – он опустил голову, будто ослабевая, когда услышал собственный голос, свои попытки убедить себя в том, что должен умереть сейчас. Потом – те, за которые Лукас так пострадал: тайком снятые им во время деловых встреч, некоторые – с того же подвала, но с более мягкими наказаниями других детей, от мала до велика. Годфри присутствовал почти везде, а Аманда была палачом для каждого – но больше никто в кадре не появлялся, и никто не разговаривал, кроме неё и Годфри. Что было странно, потому что Хлоя точно помнила, как тем вечером из подвала вышли трое: вместе с сестрой там были Зак и Макс. Но у Макса, очевидно, было полно своих проблем – а вот Захария почти нигде не светился. Дело было запутанным.

Но в то же время – очевидно проигрышным для Эосфора-старшего и его дорогостоящего адвоката. Материалов было выше крыши – суд, в общем-то, являлся всего лишь необходимой формальностью. Адвокату нечего было возразить, а одно преступление цепляло и тянуло за собой другое, и от обвинений Хлои, как лечащего врача Лукаса, очень скоро перешли к другим злодеяниям Годфри – его сын был первым свидетелем против него по каждому делу, которые бессмысленно было расследовать по отдельности. Те из присутствующих детей, что не отказались давать показания, сквозь зубы цедили слова – и адвокаты постоянно одёргивали их, что-то напоминая. Слушание затягивалось.

Видимо, это не устраивало не только Харрис, тревожно поглядывающую на Эосфора, что казался совершенно измученным – судья, наконец, объявил перерыв, когда стук молоточка перестал действовать на присутствующих, среди которых поднималась волна негодования. Хлоя немедленно толкнула коляску, желая как можно скорее оказаться на свежем воздухе – или хотя бы у открытого окна.

Лукас с ней безмолвно согласился – его качнуло, когда девушка тронулась с места, будто он почти спал. Хлоя понимала, что он был ещё слишком слаб, вряд ли до конца оправился после того, что сделал с собой в доме отца – но перенести начало судов было невозможно. Так что она сделала то, что было в её силах – вывезла Эосфора в конец коридора, подальше ото всех, и настежь открыла окно. Глубоко вдохнула. Оперлась обеими руками на подоконник, почувствовала, что ладони немного дрожат. Собралась, вспомнив, что нужна Лукасу – обернулась к нему, пряча дрожь, наклонилась. Присела, понимая, что её может не вовремя качнуть.

Эосфор был заметно бледнее, чем до начала суда. Было видно, что он старается держать себя в руках, но получается у него уже не очень. Он устал, а тут его ещё и заставили проскочить по худшим воспоминаниям за всю жизнь – конечно, Лукас был измучен.

– Как ты? – тихо спросила девушка, поглаживая его по щеке. Он опустил веки, тоже делая вдох полной грудью – в зале было, как оказалось, довольно душно. – Если тебе плохо, мы можем обратиться к судье… – начала было она, но Эосфор выдохнул, не открывая глаз:

– Нормально, – уже привычно поднял руку, удерживая её ладонь у своего лица. Помолчал, покачал головой, печально усмехаясь. – Я не хотел, чтобы ты видела, – голос у него был будто бы севший, тихий, но очень серьёзный. – Это отвратительно.

– Перестань, – нахмурилась Харрис. – Ты ведь сам понимаешь, что это неправда. Ты знаешь, – он поднял веки, посмотрел на неё, – что я восхищалась тобой с нашей первой встречи. И сейчас, когда знаю, что именно ты пережил, восхищаюсь ещё больше. Лукас, – Хлоя сглотнула, стараясь убрать комок в горле, застрявший ещё тогда, когда она услышала, как Аманда нагревает кусок металла, – ты герой. Ты прошёл через настоящий плен, через всю войну, не держа оружия, – девушка не заметила, как перешла на шёпот – но именно так сейчас и стоило говорить. Это было не для чужих ушей. Это было для мужчины, который пережил страшные пытки, чтобы отстоять то, во что верил.

Он прикоснулся к её руке.

– Ты прошла со мной, – тихо, едва ли слышно.

– Такую малую часть… – Харрис опустила голову, глубоко вздохнула. – Я не понимала до конца, что застала самые спокойные дни твоей войны. Годфри почти все время был таким обходительным, все твои братья и сёстры… Я знала, что они запуганы – но не могла до конца осознать, насколько. Какой пример был у них перед глазами, – Хлоя опустила веки, пытаясь справиться с чувствами. То, что нахлынуло на неё, было ей незнакомо. Она привыкла отстраняться от трагедий, даже когда непосредственно была связана с происходящим.

Обычно всё было довольно просто: Харрис привозили пострадавших, она с ними работала, пыталась расколоть их мучителей, если те оставались в живых – легко было очерстветь при такой работе, хоть Хлоя и старалась этого не допустить. Но она легко отпускала чужие страшные истории и шла к новым, прекрасно зная, что вряд ли когда-нибудь встретит своих пациентов снова. Особенно живыми.

А сейчас сбежать от кошмара было нельзя. Эосфор сидел прямо перед девушкой, смотрел ей в глаза, придерживал за локоть, желая успокоить. И самое главное – он был с ней. Во всех смыслах: он стал частью её жизни, частью её семьи, пусть они едва ли могли назвать себя парой в том смысле, который привыкли вкладывать в это слово люди. Он не был ей чужим. Его личная трагедия стала и её трагедией тоже.

– Мы позаботимся о них, – сказал Лукас. Девушка согласно качнула головой. – Рэй скоро займётся вопросом опеки, у него есть счета, которые принадлежали ему только формально. Там хватит на всё, – Эосфор пытался переключить внимание с себя, и кажется, у него это получалось – Харрис открыла глаза, посмотрела на него, попыталась улыбнуться. – Им больше никто не навредит, – добавил Лукас. – И не только благодаря мне. Без вас, – он качнул головой, указывая на Эмму и Джека, что беседовали где-то в конце коридора. – Я бы ничего не сделал.

Хлоя шмыгнула носом, понимая, что вряд ли сейчас сдержится – взглянула на друзей, представила, сколько они боролись за них с Лукасом, сколько работали…

По коже пробежали мурашки. Всего этого могло бы не быть, если бы Годфри всего-навсего заглянул в собственный же подарок родному сыну.

Раздалось покашливание. Харрис подняла взгляд – увидела отчима, что стоял чуть поодаль. Слишком далеко, чтобы начать разговор первым, но слишком близко, чтобы решить, что он не собирается с ними говорить.

– Пап? – голос у девушки едва не сорвался, но сейчас ей нужно было немного отвлечься от всего этого – переболеть страданиями Эосфора она должна будет позже, сейчас Хлоя нужна ему – кто его знает, сколько ещё будет судов, и как долго продлится одно только сегодняшнее заседание. – Что случилось?

– Подумал, вы проголодались, – сказал мужчина, кивая на пакет, что был у него в руках. – Сходил до машины. Утром мать сэндвичей наделала, – Харрис хотела сделать шаг вперёд, чтобы взять упакованные бутерброды, но прежде, чем она это сделала, отчим протянул пакет Лукасу. Тот на некоторое время завис, глядя на еду. Потом поднял взгляд на мужчину.

– Спасибо, сэр, – слегка растерянно сказал он, принимая угощение. Мгновение помедлил, будто пытаясь понять, какой реакции от него ждут, а потом – развернул и протянул один из сэндвичей Хлое. Себе пока не взял. Харрис-старший молча постоял рядом, почти присев на подоконник, хмурясь, пожёвывая нижнюю губу – была у него такая привычка, когда он пребывал в задумчивости. Потом выпрямился, сделал шаг вперёд, видимо, приняв решение.

– Просто Маркус, – сказал он, протягивая Эосфору руку. Лукас, едва заметно хмурясь, не понимая, несколько секунд смотрел на ладонь мужчины, потом – взглянул на него самого. Лоб его разгладился, он приподнял уголки губ. Протянул свою руку в ответ, пожимая чужую – и Харрис не стал крепко стискивать её в ответ, когда наткнулся пальцами на края бинтов.

Хлоя выдохнула, наблюдая за происходящим. Похоже, её отчим – отец, по факту, – только что тоже принял Эосфора в семью.

Заседание продлилось ещё три часа. После перерыва в основном слушали Лукаса: он казался окончательно вымотанным, когда судья, наконец, решил окончить на сегодня слушание. Харрис ещё нужно было заехать в больницу, чтобы забрать у Мелинды лекарства, которые ускорили бы выздоровление Эосфора. Он уже отчаянно хотел начать ходить, или хотя бы нормально почувствовать ноги – но, похоже, во второй раз Годфри не пожалел препарата, что обездвиживал его сына.

Даже спустя две недели в больнице, даже после переливаний крови Лукас едва ощущал прикосновения, а двигать ослабевшими после столько продолжительного бездействия ногами пока и вовсе не мог – и доктор Уоррен пообещала помочь, потому что его это начинало пугать. Но, похоже, Эосфор не мог поехать вместе с девушкой – и Хлоя, толкая коляску по коридорам здания суда, серьёзно задумалась над тем, что ей делать с этим фактом. Заезжать в «Хэритэйдж» было не очень удобно, больница была почти на другом конце города – Харрис бы вернулась домой очень поздно, и безумно уставшей.

А хотелось ещё успеть отдохнуть – на завтра назначили ещё одно слушание, хоть и чисто формальное – Хлою должны были оправдать в деле об убийстве Аманды. Адвокат это ей гарантировал – и девушка, в общем-то, не сомневалась в успехе. Эмма с Джеком и так постарались максимально облегчить ей жизнь – Харрис никто не арестовывал, она могла оставаться дома, разве что пришлось подписать бумагу о том, что Хлоя никуда не уедет. Мягко говоря, это было не совсем законно, ведь она всё-таки убила человека – но судья даже бровью не повёл, когда узнал о смерти Аманды – в записях промелькнул этот момент, хотя дело об её убийстве рассматривалось не сегодня. Харрис никто не собирался обвинять и судить строго, ведь безумие старшей дочери Эосфора было очевидным для всех, кто посмотрел хоть одно видео из тех, что были сегодня предоставлены – даже в том отрывке, где девушка сама лишилась жизни, было ясно: она хотела убить как минимум двоих присутствующих. Её бездействие возле истекающего кровью брата уже было ненормальным, даже если бы запись была без звука – она уже стала бы доказательством невиновности Хлои.

Рэй, как назло, был занят – уезжал вместе с Джо и Ноа в приют, где те, вообще-то, должны были временно оказаться. Харрис переживала и за них – она всё не успевала повидаться с девочками, а с Риком не виделась вообще с тех самых пор, как они покинули особняк. С Ноа, кстати, тоже – но с ним девушке и не хотелось разговаривать. О чём она могла поговорить с тем, кто запер Лукаса в ванной, заставив думать, что его хотят убить? Нет, Хлоя, конечно, знала, что Эосфор не сердился за это на мальчика так, как она сама, но, наверное, ей слишком мешали принципы. Лукас ни слова не сказал об опеке над братом, когда Рэй занялся оформлением документов – он не собирался мелочно мстить Ноа, и это, безусловно, было правильно. Но Харрис прекрасно знала, что Эосфор до сих пор испытывает страх перед принятием ванны – это не прошло для него бесследно. Хоть он ничего и не говорил ей, это было очевидно.

Так что Ноа ей нравился – и она понятия не имела, что могло бы заставить её поменять о нём мнение.

Но, естественно, в мире всё было взаимосвязано: когда человек в чём-то уверен, Вселенная непременно хочет его переубедить. Когда Хлоя преодолела пандус при помощи Джека, и хотела уже спросить друга, не закинет ли он Лукаса домой, если у него есть время – мир будто бы пошатнулся. Раздался уж очень знакомый звук – и Харрис, и Гонзалес синхронно подняли головы, немедленно идентифицировав его. Это был выстрел, причём, не из пистолета – скорее всего, из винтовки. Хлоя на секунду иррационально застыла, широко распахнув глаза – она боялась оглядываться. Вдруг пострадал кто-то из её близких? Вдруг стреляли в неё, а она чудом ещё не упала и не почувствовала боли? Вдруг…

Джек схватил её за руку, собираясь потянуть за собой, заставить пригнуться, укрыться от снайпера – но Харрис не поддалась ему. Она дёрнулась, вырвалась, потянула на себя коляску – прежде, чем грянул бы ещё выстрел, Хлоя сделала единственное, что посчитала верным, что было её первым порывом – стиснула Лукаса в крепких объятиях, закрывая собой. Почувствовала его сопротивление, но не пошевелилась, зажмурившись, мысленно взмолившись всем богам о помощи.

Эосфор, однако, с этим фактом не смирился – рванулся вперёд, отталкиваясь от коляски, которую не поставил на тормоз, когда они остановились. Кресло отъехало в сторону, Лукас, которому страх придал сил, на ногах не удержался – рухнул на землю, накрывая девушку. Джек немного смягчил падение, подставившись, так что сильного удара не последовало.

Несколько секунд показались минутами. Харрис услышала странный гул, словно кто-то включил замедленное видео – когда она рискнула приоткрыть глаза, мимо пробежали какие-то люди. Сверху кто-то завозился, Хлоя испуганно вскинула голову – успокоилась лишь тогда, когда увидела глаза Эосфора. Джек пошевелился где-то под боком – пришлось подвинуться, чтобы позволить другу выползти из-под них. Падение было непрофессиональным, но Гонзалес постарался им помочь.

Харрис села. Скользнула взглядом по телу Лукаса, что пытался приподняться и отползти в сторону – грудь его не было видно, и девушка похолодела, когда поняла, что не слышала от него ни единого звука после выстрела.

– Ты… – голоса у неё не было, страх пережал горло, не позволяя даже нормально дышать. Джек, подхватив Эосфора под руки, всё же помог ему перевернуться.

– В порядке, – раздался над её плечом голос друга. Хлоя судорожно вздохнула, когда кольцо на шее ослабело. Гонзалес склонился и над ней, по-хозяйски ощупал её, прокомментировал: – И ты тоже, – он выпрямился, оглядываясь, пытаясь понять, куда все бегут. Долго разбираться не пришлось – охрана суда и полицейские разгоняли зевак, расчищая площадь перед зданием суда. Кто-то побежал к соседним постройкам, кто-то – вызвал помощь. Джек помедлил, не зная, куда ему деваться – по долгу службы ему надо было бы помочь своим коллегам – но бросить друзей он не мог.

Сомнения Гонзалеса быстро разрешил отчим Хлои – девушка не успела даже моргнуть, а Маркус уже был рядом. Матери не было видно – похоже, Харрис-старший оставил жену в здании, запретив высовываться.

– Всё нормально? – быстро спросил мужчина, оглядывая троицу. Его едва не оттолкнули охранники, бегущие на помощь полицейским, но он этого, кажется, даже не заметил.

– Да, сэр, – коротко отчитался Гонзалес. Проводил взглядом пробежавших мимо охранников – Маркус кивнул, понимая, видимо, о чём думает Джек. Харрис поднялась – друг протянул ей руку, помог, слегка отряхнул одежду, создавая видимость заботы. Девушка знала об этом приёме – на самом деле Гонзалес лишний раз ощупывал её на предмет повреждений, а заодно – приводил в чувство после падения. Она мягко отстранила его – мол, я в порядке, – и потянулась к Лукасу, что до сих пор не вымолвил ни слова. Харрис понимала, что его наверняка оглушило произошедшее, и потому старалась не паниковать – главное, на его одежде не было крови. Стреляли один раз и не по ним. Всё было в порядке – а если сейчас дать волю чувствам, будет только хуже: ещё не хватало уехать с суда на «Скорой» с нервным срывом.

Джек и Маркус подняли Эосфора – тот едва ли сопротивлялся, когда его осторожно усадили в коляску. Лукас помотал головой, пытаясь прийти в себя, разогнать туман перед глазами – Харрис-старший качнул головой, указывая Гонзалесу на толпу. Джек намёк понял – быстро погладив Хлою по плечу, он направился к месту происшествия.

– Что случилось? – наконец, подал голос Эосфор. – Кто… – очень вовремя люди расступились, подчиняясь стражам порядка, и стало видно фигуру, что лежала на белоснежных плитах, орошая их своей кровью. Лукас выпрямился, подался вперёд, широко распахнув глаза. – Это… – он хотел было толкнуть коляску, подъехать поближе, но Харрис ему не позволил – крепко стиснул ручки кресла, не давая даже тронуться с места. Ему не потребовалось объяснений – он понимал, кто там лежит.

– Годфри… – Хлою слегка качнуло, когда она сделала шаг к отчиму, и тот протянул дочери руку, позволяя ухватиться за неё, подтягивая ближе к себе. – Это… Это Годфри, – Харрис растерянно огляделась, – но кто это сделал?..

Маркус уже вдохнул, чтобы ответить – может, чтобы предложить уехать подальше, или напомнить, что здесь всё ещё может быть опасно, несмотря на то, что полицейские уже собрались начать искать снайпера. Но он не успел издать ни звука – вдруг ровный шум утихающей толпы расколол душераздирающий крик. Кто-то расталкивал стражей порядка, проскакивал мимо них – и никто не успевал вовремя отреагировать, чтобы схватить нарушителя. Девушка сначала даже не узнала голос – но потом услышала знакомые интонации, и неожиданно для самой себя поняла: это был Ноа.

Мальчик рухнул на колени возле тела отца. Крик повторился, Лукас вновь подался вперёд, но Харрис-старший упрямо дёрнул кресло к себе. Кто-то подошёл к Ноа, довольно грубо потянул, видимо, не разобравшись, кого хватает – подростка или взрослого человека. Мальчик всхлипнул – так громко, что услышала вся площадь.

– Папа… – хватка на его плечах немного ослабла, полицейский, видимо, понял, кого поймал. – Папа, пожалуйста, папа!.. – рыдания стали ещё громче, и Хлоя почувствовала – они не были фальшивыми. Ноа было больно. Он оплакивал отца искренне, что казалось странным даже для него. – Папа, пожалуйста… я не хочу… я не хочу один… папа… – всхлипывания прервал почти вой – Харрис бы никогда не подумала, что этот прилизанный красавчик может издать такой звук. Что-то шевельнулось внутри, девушка вдруг поняла: Ноа мечтал о семье. О настоящей семье, где его бы любили. Если верить рассказам Джорджины, он стал новым любимчиком Годфри – но, судя по всему, настоящей любви в их отношениях никогда не было. Эосфор-старший пытался заменить им Лукаса, к которому испытывал когда-то хоть какую-то симпатию.

Ноа не был изначально испорченным маленьким взрослым: он всё ещё оставался шестнадцатилетним мальчиком, который хотел, чтобы его любили. И теперь, когда умер единственный, кто хотя бы притворялся, что любит его – Хлоя сильно сомневалась в том, что парень не чувствовал притворства отца, – всё в его мире рухнуло. В конце концов, это был всего лишь ребёнок, который искал способ добиться хоть чьей-то любви и избавиться от любых препятствий на пути к своему такому хрупкому счастью.

Харрис взглянула на Лукаса. На лице у того была сложная смесь эмоций, пока он смотрел туда, где двое или трое мужчин очень ласково пытались убедить его брата пойти с представителем органов опеки. Эосфор помнил ужас, который ему пришлось испытать из-за младшего брата, когда тот жестоко обманул его, но, похоже, и он почувствовал всё то же, что и Хлоя. Ему было жаль Ноа, он хотел ему помочь, и понимал, что сейчас ничего сделать не сможет. Всем этим должен был заниматься Рэй, который тоже проталкивался сейчас через толпу, чтобы забрать младшего брата, успокоить его, уговорить поехать с ним и представительной женщиной из опеки. Мальчик закричал, когда его попытались оттащить назад, голос у него по-детски сорвался. Начал вырываться, едва увидел рядом с братом социального работника – плач превратился почти в визг, оглушающий.

Но сострадание не было единственной эмоцией Лукаса – нет, в его взгляде было что-то ещё. Что-то трудноопределимое, почти болезненное – когда губы у него слегка задрожали, Хлоя вновь проследила за его взглядом – и поняла, что Эосфор смотрит на тело своего отца. Они не успели ни о чём поговорить – Годфри не просил прощения, Лукас не давал его. Последнюю беседу между отцом и сыном сегодня слышали все: Эосфор-старший бросил фразу о том, что не хотел убивать его до самого конца. И Харрис не сомневалась, что в смерти Годфри не было никакой вины Лукаса – но казалось, будто сама судьба отомстила за его мучения. За всё, что с ним было сделано.

– Нас могут забрать в полицию для допроса, – тихо сказала Хлоя. Эосфор, сглотнув, взглянул на неё. Девушка вдруг поняла, что ещё упустила в его глазах – облегчение. Лукас не был святым, он, может быть, не желал отцу смерти, как не желал смерти и Аманде, но сейчас, когда его мучитель лежал в нескольких метрах от него, поверженный чьим-то выстрелом, он понимал, что его страдания наконец окончены. Что какое бы решение ни принял суд – хуже уже не будет. Лёгкая неуверенная улыбка коснулась его лица, и Харрис поразилась в очередной раз тому, что сделал её отчим – Маркус, обычно довольно скупой на эмоции, осторожно обнял Лукаса сзади за плечи. Девушка вдруг подумала – вот такого движения она каждый раз ждала от Годфри, который пытался доказать ей, что заботится о сыне.

– Всё кончилось, сынок, – едва слышно шепнул на ухо Эосфору мужчина. – Всё кончилось.

По коже у Хлои пробежали мурашки, когда она увидела, как Лукас опустил веки, выдыхая.

Их задержали ещё на полтора часа. Джек постарался организовать работу так, чтобы допрос не оказался бесконечным – но расследование вёл не он лично, так что пришлось потерпеть. В общем-то, допросили их почти сразу, в первую очередь – всё остальное время потратили на поиск снайпера и связи между ним и Эосфором. Стрелка поймали почти сразу – вот только он уже успел избавиться от оружия и отказывался говорить, кто его нанял. Вскоре правда, установили, что это был внебрачный сын одного из компаньонов самого Годфри – так что с того момента интерес к ним с Лукасом полицейские потеряли.

Но тут же ко всему этому прибавилась новая проблема: как выяснилось, срыв Ноа не прошёл бесследно. Пока полицейские допрашивали Рэя и его спутницу из опеки, мальчик, не отводивший взгляда от места, где оставалось тело его отца, потерял сознание. Просто выпустил руку сестры и сполз прямо на землю, как марионетка, у которой обрезали ниточки. Социальный работник была явно недовольна происходящим, попыталась обвинить в чём-то Рэя, начала угрожать ему, обещая отнять ещё даже не полученные им права опекуна. Джек вовремя оказался рядом – отвёл женщину в сторонку, что-то ей шепнул, и та утихла.

Эосфор собирался отправиться в больницу вместе с братом, но у него возникла очевидная проблема: он не знал, куда деть Джорджину. Если бы они ночевали в клубе, всё было бы гораздо проще. Но Мойра осталась в особняке, присматривала за младшими детьми и ждала Рэя – он не мог разорваться. Не мог отправить Джо одну через весь город домой, и не мог оставить брата, которого должны были забрать в больницу. Просить Доу лишний раз тащить Рика и Ребекку в город тоже казалось нелогичным. Гонзалес успокоил и Рэя: поговорил, убедил ехать по делам в опеку и потом – сразу же домой, пообещал лично присмотреть за мальчиком. Женщина из опеки с кислым лицом предложила свою помощь: хоть Джек и был полицейским, он не мог являться официальным представителем Ноа, однако в её полномочиях было сопроводить его в больницу и присутствовать при допросе, если он понадобится.

– Мы могли бы назначить встречу на другой день, – сказала она. – Состояние и благополучие детей – самое главное.

– Если после им будет позволено остаться с будущим опекуном до оформления всех документов, – прежде, чем Эосфор отказался бы, надавил Гонзалес. Социальный работник поджала губы, но кивнула. – Хорошо. Идёт.

Харрис слышала лишь часть разговора, и понимала все сомнения и тревоги Рэя – именно она подтолкнула его к правильному решению, молча кивнув на уставшую, замученную Джорджину. У неё на руках был не менее измученный Лукас, и она как никто другой понимала его брата в эту минуту.

Разъехались они, когда уже было довольно поздно – повезло, что отчим вновь предложил Хлое помощь: отвезти Эосфора домой, пока она поедет за лекарствами. Можно было бы сделать наоборот, но Мелинда не знала Маркуса в лицо – да и Харрис была бы не против посидеть с бывшей преподавательницей за чашечкой чая, чтобы хоть как-то прервать этот безумный день. Поставить его на паузу: всё обдумать, принять, успеть осознать и прочувствовать. Её жизнь менялась – девушка получила достаточно жестоких откровений, ей нужно было сесть и разобраться в них. И в идеале, чтобы рядом никого не было – или чтобы «кто-то» присутствовал ненавязчиво, желательно – попутно выдавая мудрые и простые советы.

Хлоя устала давать эти советы всем самостоятельно. Лукаса она любила – но и ради него ей необходим был перерыв.

Она даже не подозревала, насколько.

* * *

Эосфор представлял, какой безумно уставшей и измотанной придёт Хлоя, так что, оставшись дома один – громкое слово, скорее, под дистанционным присмотром от Мойры, что звонила ему каждый час, – постарался сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить вечер. Например, сразу после того, как его привёз Маркус, отправился в душ – сам, чтобы девушка не возилась с ним поздно вечером, когда силы его оставят совсем. Их и тогда было мало, и заботиться о себе казалось чем-то эгоистичным – но Лукас хорошо понимал, что для Хлои это важно. Она не позволит, чтобы он был голодным или грязным – и ей придётся помогать ему. Не лучше ли, если он сам сделает добрую половину её работы, и, если сможет – прибавит к этому что-нибудь ещё?

Например, сделает себе повязки – как получится.

Пару раз руки его подвели. Эосфор почти падал – Харрис постоянно, ещё с самой больницы, просила его быть осторожнее. Теперь, дома – звать Мойру, или не стесняться просить помощи у неё самой, но Лукас был упрям – а Доу сейчас рядом не было. Обычно он кивал, делал виноватое лицо, но неизменно, каждый раз, как девушка спрашивала, не нужно ли ему чем-то помочь, отрицательно мотал головой. Сейчас и мотать было не для кого – когда Эосфор понял, что коляска случайно откатилась чуть дальше, чем нужно, он понял и то, что оставил мобильник далеко в своей комнате.

Вернее – думать об этом было приятно, – в их с Хлоей комнате.

Потом он попытался что-то приготовить на ужин. Получилось плохо – руки не слушались после приключений в ванной комнате, как бы двусмысленно это ни звучало. Лукас подумал бы, что жалеет себя – но совесть голосом Харрис напомнила, что он, вообще-то, был на грани смерти едва ли больше трёх недель назад. Лукас, по-хорошему, ещё не должен был никуда выходить: ему бы сидеть, есть фрукты, и отсыпаться, чтобы поскорее вернуться к нормальной жизни. Но сегодня он умудрился пережить суд, где его почти насильно протащили по воспоминаниям о каждом шраме, что был на его теле; сегодня он потерял отца – и обрёл, кажется, нового, в лице Маркуса, отчима Хлои.

Странно, кстати: мужчина явно был настроен против него – и вдруг разом стал мягок, благосклонен, терпелив к его физической слабости. Видимо, что-то он разглядел в тех видео – хоть Эосфор видел себя жалким и беспомощным, бывшему военному было лучше знать. Лукас думал, Маркус больше никогда не подпустит его к своей дочери – а тот не только смирился с её выбором, но и, похоже, начал уважать. Даже предлагал помощь дома – Эосфору стало неловко, и он отказался, что было, наверное, правильным выбором. Ему не хотелось задерживать родителей Харрис, потому что он ещё не знал, насколько его хватит – может быть, стоило бы ему коснуться головой подушки, и силы бы разом кончились? Если Маркус разглядел в нём силу, не стоило отказываться от этого, размазывать себя в его глазах – если Лукас не способен накормить девушку, которую столь рьяно защищал, то на что он вообще годится?

Так что Эосфор нашёл выход – всё же попросил о помощи Мойру, которая написала ему, что едет из особняка. Рэй безумно переживал из-за потерявшего сознание Ноа, но Джек чудом убедил его перестать паниковать и предоставить дело ему. Брат ему доверился, всё же уехал вместе с Джо, чтобы как можно скорее сменить Доу.

Так что девушка не отказала – она приехала раньше Хлои и привезла что-то с кафе, в которое заскочила по пути. Готовить ей, очевидно, было некогда – да, если бы у Лукаса меньше тряслись руки, и он был бы способен хотя бы держать нож и ложку, проблем было бы меньше. Но из пакетов у Мойры пахло довольно аппетитно – и Эосфор был вполне доволен этой маленькой победой для себя. Пусть он не смог приготовить что-то лично, зато – нашёл выход.

Когда сила воли у Лукаса начала сдавать – он хотел поужинать вместе с девушкой, – и у него уже появилась мысль поесть одному, лифт, наконец, тихо и коротко зазвенел – и это вызвало новый прилив гордости у Эосфора, хоть в голове и мелькнуло что-то о том, что нужно было бы Харрис встретить. Он должен был набираться сил – и то, что ему хотелось полежать в постели, было нормальным.

Привыкнуть бы ещё к этим мыслям.

Хлоя прекрасно понимала, что вернулась довольно поздно. Посиделки с Мелиндой не продлились долго – Харрис едва успела пересказать события дня. Это немного помогло разложить всё по полочкам, но на душе всё ещё было тяжело – и им не хватило времени, чтобы поговорить нормально. Скоро доктора Уоррен отправили на вызов – женщина пообещала Хлое спокойно побеседовать как-нибудь потом, в выходной, но девушка не обольщалась. Сейчас было гораздо важнее закончить с судами, поставить Лукаса на ноги – главное, она получила свою эмоциональную разрядку. Может, ещё немного поплачет, когда будет принимать ванну – Харрис всем своим существом стремилась к воде, желая смыть с себя всё, что могло налипнуть за день: от реальной пыли после падения на землю – до ужаса и боли, которыми были пропитаны все видео в коллекции её адвоката.

Эосфор встретил её уже в постели. При одном только виде подушки девушка почувствовала, как сильно устала – тем не менее, она нашла в себе силы улыбнуться в ответ, когда Лукас, похоже, устроившийся спать, встретил её радостной улыбкой. Хлоя откатила от кровати коляску, присела рядом, ответила на поцелуй, на все вопросы о её состоянии, придирчиво осмотрела его руки – поправила повязки с мазью, которые слегка сползли вниз, когда Эосфор перебирался в кровать. Нащупала влагу на одной из подушек – волосы у него почти просохли, но было очевидно, что он не так давно вышел из душа.

– Сам? – укоризненно глядя на него, спросила она. Лукас пожал плечами – мол, мне вообще не стыдно, я бы и больше сам сделал, если бы смог. Харрис глубоко вздохнула. – Ты неисправим, – и чмокнула его в лоб.

– И голоден, – прибавил Эосфор. Девушка кивнула – точно, у неё тоже в животе урчало. Последнее, что она съела – пару сэндвичей, что принёс из машины отчим. Выпить чаю с Мелиндой не удалось, и Хлоя успела проголодаться. – Там Мойра привезла что-то, – сказал Лукас, коснувшись её руки, почти хвастаясь своим маленьким достижением – суметь обеспечить им ужин, пусть и не самостоятельно. Харрис улыбнулась, принюхалась – и правда, с кухни пахло чем-то вкусным.

– Пойдём ужинать? – предложила она. Эосфор едва слышно вздохнул, почти с тоской глядя на коляску – и девушка легко уступила, сообразив, что Лукас просто устал – потому и перебрался в кровать, пока ждал её: – Ну, или давай я сюда принесу. Разложим бумагу, а потом выкинем? – он кивнул, и Хлоя поднялась с кровати. Но, кажется, слишком резко – голова слегка закружилась. Девушка постаралась это скрыть, чтобы не напугать Эосфора, и поспешила отойти подальше. Вышла из спальни, отделённой от остальной части лофта небольшим подъёмом, и направилась к барной стойке, за которой находилась небольшая кухонька, будто спрятанная от лишних глаз.

Ей и правда нужно было поесть. Может – на ночь и с утра проглотить горсть каких-нибудь витаминов, чтобы выдержать ещё весь следующий день. Суды шли без перерыва, и завтра был не менее важный день – особенно серьёзный, если вспомнить, что несколько часов назад убили ещё и Годфри. Слушание могли отложить, если кому-то было выгодно повернуть дело против Харрис, но пока никакой новой информации ей не поступало. Значит, пока всё было в силе – и завтра им предстоит не менее тяжёлый день.

Разве что, девушка надеялась, без новых убийств и тяжёлых историй на видео.

Хлоя остановилась у барной стойки. Отчего-то кухонька ей показалась меньше обычного, словно она всё ещё спускалась по этому подобию пандуса, с которого Лукасу было удобно съезжать на коляске. Девушка уцепилась за стойку, понимая, что это не земля у неё под ногами вдруг закачалась, а она сама потеряла равновесие. Перед глазами резко потемнело, она инстинктивно глотнула воздух, шагнула вперёд, пытаясь нащупать ещё какую-нибудь опору, но не удержалась, споткнулась, будто бы на ровном месте, и почувствовала, что летит на пол. Удара не ощутила – отключилась раньше, чем коснулась земли.

Лукас вздрогнул, услышав громкий стук – звук падения.

– Хлоя? – позвал он. Ответа не последовало. Нахлынули неприятные воспоминания – точно такой же звук раздался, когда девушка упала без сознания в своей комнате в особняке, когда случайно выпила молоко со снотворным. – Хлоя, всё в порядке? – тишина. Эосфор забеспокоился. Но как бы Харрис ни уставала, на него она время и силы всегда находила – он старался этим не злоупотреблять, но вот конкретно сейчас, не получив ответа, начал серьёзно переживать. Ему пришлось извернуться в постели, лечь на бок и высунуться достаточно, чтобы выглянуть из спальни. Кровать была на возвышении, но сдвинута к стене, если просто сесть на ней, увидеть всю квартиру было невозможно.

Лукас окинул помещение взглядом. Хлои нигде не было видно. Он вытянулся ещё, и наконец, увидел – светлые волосы на полу возле барной стойки. Растрепавшиеся, и что хуже всего – неподвижные. То есть, если бы девушка просто что-то поднимала, они были бы выше, а если бы случайно упала, то уже вставала бы, верно?

Увидеть Харрис полностью ему не удавалось, но она определённо не двигалась. Его охватил страх – что с ней случилось?

– Хлоя? – голос прозвучал беспомощно, и Эосфор вдруг осознал весь ужас ситуации. Девушка не отвечала, а он не мог подбежать к ней и посмотреть, что случилось. Ситуация в доме отца повторялась.

Единственным логичным решением был мобильник – Лукас потянулся к своему. Он был довольно стареньким – почти вся техника Эосфора была у ныне покойного отца в особняке. Так что Мойра пару дней назад нашла лишний телефон и отдала Лукасу, чтобы он мог, если что, ей написать или позвонить. Как назло, гаджет был разряжен – старая батарейка не держала заряд столько, сколько нужно.

Но вот сейчас он не мог просто спокойно копаться в поисках провода для зарядки или ждать, пока устройство, зарядившись на несколько процентов, наконец, включится. Это тратило драгоценные минуты – гораздо быстрее было бы просто добраться до Хлои самому.

Первым естественным порывом Эосфор огляделся. Коляска стояла далеко – и совершенно в другой стороне от лежащей на полу девушки. Выбор был небольшой: либо хладнокровно ждать, пока не зарядится мобильник, либо добираться до кресла – кто сказал, что это быстрое решение? – либо плюнуть на всё и действовать.

Отбросив мобильник на кровать, Лукас снова высунулся с постели и опёрся руками на пол. Кровать показалась уж слишком высокой, падать с такой было страшновато, но у него не было выхода – перебираться в коляску, съезжать по пандусу, потом пытаться аккуратно подъехать к Харрис было бы намного сложнее и дольше. Ничего страшного, на самом деле, здесь невысоко, если он нигде не зацепится, то доберётся до девушки, найдёт у неё мобильник и наберёт номер Мойры, на вызов которой наверняка «Скорая» приедет намного быстрее.

С кровати он сполз рывком, чтобы не успеть испугаться и затормозить. Теперь уже некому было смягчить падение, как днём – Джека рядом не было, так что падение на пол оказалось ощутимее падения на землю. Руки подломились, Эосфор рыкнул, почувствовав, как чуть зажившие раны на предплечьях полыхнули болью. К таким нагрузкам он ещё не был готов, но деваться было некуда. Лукас приподнялся, упрямо тряхнул головой, заставляя мельтешащие перед глазами предметы встать на место. Ноги были тяжёлыми, непослушными, и он изо всех сил старался напрячь их, чтобы хоть как-то себе помочь в передвижении. Что-то получалось: то были мелкие движения, будто от случайной мышечной судороги. Но всё же – движение. Какая-то польза от этих уже почти привычно бесчувственных отростков.

Цепляясь за углы, выступы, он приблизился к пандусу. Думал, что легко скатится с него – на деле всё оказалось немного сложнее. Но всё же, Эосфор его преодолел – пусть и рискуя свернуть себе шею.

Наконец, он подобрался к Хлое. Девушка лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Лукас осторожно коснулся её плеча, легонько потряс. Харрис дышала, он это видел, значит, была жива. Даже если кто-то снова умудрился её отравить, у него ещё было время. Прежде, чем начать искать мобильник, Эосфор передвинулся ближе, сел, опершись спиной на барную стойку, и приподнял голову девушки. Аккуратно ощупал. Крови, вроде бы, не было.

Копаться в карманах у Хлои было неприятно, но Лукас успокоил себя тем, что делал это во имя её спасения. С разблокировкой возникли небольшие проблемы, а «экстренно», на память, он бы номер Доу не воспроизвёл. Но Эосфор быстро сообразил, что может использовать отпечаток пальца девушки вместо пароля. Руку её он взял бережно, на всякий случай, даже не стал разрывать прикосновение, чтобы считывать её пульс – тоже совсем как тогда.

Он нашёл номер Мойры. Девушка не отвечала, пришлось перезванивать. Но, видимо, внизу была вечеринка, и Доу либо не слышала звонка, либо была занята. Тут холод прошёл по телу Лукаса – на голом полу можно было легко замёрзнуть. Эосфор взглянул на Хлою – та была в тонкой рубашке и строгих, но таких же тонких брючках. Ей, может, сейчас и не было холодно, но вот простыть она точно могла.

Лукас отложил мобильник, поставив на громкую связь. Отпустил руку Харрис, подтянулся к барной стойке, чтобы как следует опереться на неё, а потом – собрался с духом и, подхватив девушку под руками, потянул на себя. Хлоя, кажется, слабо застонала, но в себя не пришла. Эосфор устроил её поудобнее, уложив головой себе на грудь, обнял, согревая, передавая своё тепло. Ноги у него разъезжались под весом Харрис, но это было не страшно – девушка была намного ниже ростом, и Лукасу удавалось держать её так, чтобы не позволять открытым участкам тела соприкасаться с полом. Интересно – уже второй раз за день он оказывался на полу вместе с Хлоей, но на этот раз – она была сверху.

Как бы это ни звучало.

Мойра ответила лишь через после третьего звонка. Эосфор уже основательно замёрз, и кое-как сумел объяснить, что именно случилось. Доу не стала задавать лишних вопросов – немедленно пообещала прийти, и сбросила звонок. Обещание она исполнила – уже через две минуты ворвалась в лофт и подбежала к ним. Лукаса потряхивало от холода и усталости, огнём горели только будто бы разрывающиеся снова на куски руки, и он концентрировался на этих ощущениях, чтобы вслед за Харрис не потерять сознание.

Что было дальше, запомнить не удалось, но кажется, в полусне ему послышался голос Мелинды Уоррен, с которой он успел познакомиться, пока лежал в больнице.

В следующий раз Эосфор открыл глаза уже явно при другом освещении. Когда ему удалось разлепить веки, он понял, почему проснулся – Хлоя нежно, заботливо поглаживала его по голове. Девушка выглядела неважно, но, кажется, выспалась. Лукас попытался что-то сказать, но прежде, чем он произнёс хоть слово – чихнул. Смешно, нарушая всю романтичность момента. Сонно заморгал, снова открывая глаза, и услышал тихий смешок. Попытался сесть, но ему не позволили.

– Тише, – Эосфор мотнул головой, пытаясь окончательно проснуться и понять, почему Харрис была рядом – ведь, по его мнению, прошло не более нескольких минут. Разве она уже очнулась? – Мойра всё рассказала, – голос был тёплым, Хлоя улыбалась. Лукас всё-таки приподнялся, освобождаясь от её рук, огляделся, пытаясь установить хотя бы время суток. Солнце недвусмысленно сверкало за полупрозрачными шторами на огромных окнах в пол. Но когда девушка пришла, был поздний вечер. Неужели, он отключился и проспал всю ночь, не заметив, как его перетаскивают на постель? Не вспомнив о Харрис, что потеряла сознание?

Совесть больно укусила. Это было уже слишком: сходить в душ и заказать еду – одно дело, но…

– Что с тобой случилось? – голос был чуть хриплым, может быть, Эосфор слегка простыл, замёрзнув на полу. – Я испугался за тебя…

– Просто устала, – Хлоя наклонилась к нему, касаясь губами лба – не для поцелуя, а чтобы проверить температуру. – Всё в порядке. Выспалась, поела, и всё хорошо. Правда. Это от усталости.

– Тебе нужен отдых, – пробормотал Лукас, опускаясь обратно – руки плохо слушались, и девушка удержала его, не давая просто упасть лицом на подушку.

– Тебе тоже, – сказала она. – Прошу, полежи. Ты и так вчера геройствовал.

– Хлоя…

– Лежи, – настойчиво повторила девушка, делая вид, что хмурится. Эосфор видел её улыбку и понимал, что она просто притворяется, изображая его доктора. Он сам вяло улыбнулся, опускаясь обратно, чуть сползая вниз. Харрис прилегла рядом, мягко касаясь его щеки, успокаивая, напоминая о своём присутствии. Лукас уже привычно потянулся к её руке, погладил запястье, крепче прижал к себе, скользнул кончиками пальцев по тыльной стороне её ладони. Замер на секунду с закрытыми глазами, стараясь не выдать мысль, что пришла ему в голову.

Он нащупал у неё на безымянном пальце колечко. Эосфор замечал его ещё в доме отца, Хлоя часто его носила, она вообще любила кольца – видимо, издержки всё той же невозможности украшать себя во время службы в горячей точке. Лукасу вдруг пришла мысль – он знал, где Харрис решила хранить все свои колечки. В маленькой коробочке в своей тумбочке, которая не запиралась на ключ – они, в общем-то, ничего друг от друга не скрывали. Оттуда она доставала её вчера, перед судом, Эосфор зачем-то обратил на это внимание – видимо, не зря.

Девушка, решив, что он засыпает, осторожно высвободилась из объятий. Заботливо укрыла его одеялом, куда-то отошла. Похоже, до очередного суда время ещё было, и она хотела дать Лукасу отдохнуть.

Он чуть приподнял веки, наблюдая за ней. Хлоя в свете лучей утреннего солнца, что проникали через огромные окна, казалась ему сошедшим с неба ангелом. Да так, по сути, и было – она появилась в его жизни тогда, когда он жил в настоящем Аду. Вытащила из бесконечной петли мучений, спасла душу, защитила от худшего, да к тому же, и последнего, что он мог сделать в своей жизни – покончить с собой.

Эосфор вновь закрыл глаза. Вспомнил минувший день. То, как рванулся вперёд, закрывая Хлою собой от снайпера. То, как позже притянул девушку, взвалил на себя, чтобы согреть её. Может, в момент порыва возле суда он это не почувствовал в полной мере, но вот вечером – ощутил.

Не только холод – нет, было, конечно, холодно, но присутствовало и другое ощущение – идеального совпадения. То, как близки были их тела, и как идеально они переплетались – безо всякого сексуального подтекста. Лукасу казалось, он был создан для того момента их объятий, для того, чтобы Хлоя оказалась полностью защищена им, согрета. На тот момент это было всё, что он мог сделать, чтобы помочь ей. Как и тогда, в особняке. Тогда он тоже смог только втащить её на кровать, изначально – подтянув и прижав к себе. На этом пока его возможности были исчерпаны, но ведь…

Ведь он мог сделать и больше. В будущем. Верно? Потому Маркус Харрис и принял его: мужчина почувствовал, что может доверить ему свою дочь. Эосфор был способен о ней позаботиться. А ещё – он всегда мог стянуть у неё одно колечко, чтобы точно иметь возможность позаботиться об этом самом будущем. Только нужно было дождаться, когда девушка оставит его в коробке.

Но не сейчас. Позже, когда он ещё немного окрепнет, чтобы обещание не было пустым. И когда у Хлои появится возможность оставить его одного.

А пока – он был нужен ей, он должен был собраться с силами, чтобы помочь ей добиться оправдания за убийство Аманды.

Лукас моргнул, тяжело вздохнул, отрываясь от подушки. Нет, не время спать. Ему нужно подняться и сесть в коляску. Глотнуть лишнюю таблетку обезболивающего, чтобы суметь управиться с одеждой и креслом…

И это того стоило. Решение суда стоило всех усилий, что пришлось приложить по пути туда и во время процесса – Харрис оправдали.

А процесс по основному делу приостановили. Нужно было расследовать убийство Годфри. С него уже ничего нельзя было взять – снайпер остановил его чёрное сердце одним точным выстрелом, и сейчас было важно – кто за этим стоял. Дело не было закрыто, всё ещё нужно было очистить штат: а может, и всю страну.

Хотя можно было сказать, что расследование не потребуется – нужно было лишь систематизировать всё то, что имелось. Эосфор-старший годами поддерживал отношения с одними и теми же людьми, вёл себя крайне осторожно, заключая сделки с проверенными «клиентами». Благодаря его осторожности данные Лукаса не устарели. Они помогли вскрыть схемы, по которым работал Годфри. И чего там только не было: наркотики, спонсирование террористических организаций, связь с мафией, даже торговля людьми – вместе с убитым главой ко дну должны были пойти все те, чью причастность к его делам удастся доказать. В штате кто-то махнёт огромной метлой, убирая огромных пауков из самых тёмных углов.

Практически вся семья Эосфора должна была оказаться за решёткой. Остаться на свободе могли лишь самые младшие дети, которым ещё было просто рано участвовать в делах отца. И ещё – трое их старших братьев: помимо, очевидно, Лукаса, ещё Рэй – и, что удивительно, Зак. Харрис ещё надеялась, что злодеяния Захарии вскроются – но оказалось, Эосфор-старший его почти не привлекал к своим делам. Зак вечно был на подхвате: то у своей сестры, то у отца – его не воспринимали всерьёз, и в общем-то, ему повезло в этом.

И даже брат не стал ни в чём его обвинять – Хлоя была с этим решением Лукаса не согласна, но спорить с ним она не стала. Наверняка Эосфору просто мучительно хотелось сохранить остатки своей семьи: если он почему-то верил, что Захарии можно дать шанс, девушка просто обязана была его поддержать. Может быть, уберечь от лишней боли и лишних ошибок, если Зак не оправдает доверия брата. Но пока что ему нужно было пережить остальные суды – те, что ещё ждали других его братьев и сестёр…

Материалов против них полиция имела предостаточно – и пока шло следствие, у Лукаса было время, чтобы подлечиться, ведь он до сих пор оставался одним из важнейших свидетелей почти по каждому отдельному делу.

В ближайшее время им оставался только один суд – назначенный ещё через день. Тоже весьма формальный, условный, но всё же необходимый: Эосфору нужно было подтверждение его дееспособности. Конечно, он мог давать показания в судах до этого, но лишь на основании проведённой ещё в больнице психиатрической экспертизы. Психиатром оказалась Рэйчел Гарднер – та, кто подтолкнул Уайта к расследованию, заметив странное исчезновение Лукаса и Хлои. Встреча с ней была довольно тёплой: тем не менее, женщина не отступила от своих обязанностей и провела экспертизу, как полагается.

Она выступила на суде как независимый эксперт – хотя, конечно, будь это суд другого рода, с возражающей стороной, адвокат наверняка обнаружил бы лежащую на поверхности её связь с Харрис. Тем не менее, судью слова Гарднер убедили. Да и официальный опекун Эосфора был мёртв – так что, встретившись с абсолютно адекватным человеком, суд принял решение не препятствовать возвращению статуса дееспособного.

Лукаса, неожиданно для самого себя, это воодушевило. Он почувствовал себя свободнее, хотя в принципе мало что изменилось: но для него это оказалось важно.

Может, хотя бы потому, что он почувствовал: теперь он может официально сделать то, что задумал.

И никто ему не помешает.

Глава 11

Высоко над трубами домов

На следующий день Хлоя решила всерьёз заняться личной жизнью: каким бы прочным ни казался их союз, на одной романтике далеко уехать было нельзя. Харрис понимала, что надо наводить порядок в своих делах: решить, что делать с собственной квартирой, помочь родителям, разобраться с новыми своими владениями: Эосфор старался не филонить и занимался финансовыми вопросами клуба, но Хлоя искренне стремилась помочь и ему – и он уступал. Девушке был необходим контроль над жизнью – Лукас не собирался его у неё отнимать. Ей и просто не хотелось лишний раз расслабляться, пока проблемы ещё не были решены – она прекрасно понимала, что, если расслабиться сейчас, потом собраться будет уже гораздо сложнее.

Ещё Харрис строго следила за лечением Лукаса: дозировала лекарства, помогала с массажем, напоминала об упражнениях – и так до бесконечности. Эосфор стремился к цели – встать на ноги, но пока успехов было маловато. Это не радовало, и энтузиазма тем более не прибавляло – но Лукас продолжал пытаться.

И Хлоя не оставляла его, вместе с ним преодолевая то, что она могла помочь преодолеть. Ведь её не было рядом, когда он проходил через Ад – вероятно, то, что они пытались сделать сейчас, едва ли было хуже ежедневных пыток.

Эосфор тоже так думал.

И эта круговерть в первые дни после суда только начиналась: все понимали, что она будет длится и длиться, целыми днями, может, неделями: не бесполезная, но за «раз» не приносящая и большого успеха.

Мойре пришлось хорошенько поработать двойным агентом, скрывая от Харрис их с Лукасом тайный заговор. Им едва удалось уговорить Хлою оставить их вдвоём – Эосфор, как ребёнок, притворился слегка приболевшим. Харрис оставила его на Доу – они не просчитались, девушка решила разобраться со всеми проблемами за раз, чтобы потом отходить от Лукаса как можно реже. К тому же, она никак не могла бы остаться – у неё была назначена важная встреча, от которой зависело будущее – и Лукас мог бы ей помочь, вообще-то, – но их с Мойрой цель казалась более важной. Пойдя на сделку с совестью, можно было убедить себя в том, что она оправдывает средства. Да к тому же – зачем Харрис таскать его коляску и всюду выискивать лифты?

Вечером у них было назначено небольшое торжество – они решили отметить череду своих побед. Оправдательный приговор для Хлои, возвращение полной дееспособности Эосфора, откровенно говоря – и по Годфри никто не собирался особо плакать. Это был идеальный момент, чтобы совершить задуманное – и совершенно неважно, сколько гостей будет. Наверное, чём больше – тем лучше. Девушке ни к чему было загонять себя с самого утра, бегая с его креслом – вот с этим Харрис согласилась.

Когда она ушла, Мойра выждала несколько минут, как они договаривались, и поднялась наверх. Улыбнулась, когда двери лифта открылись: Лукас встречал её. Доу точно знала, что Хлоя оставила его в постели, значит, до коляски он добрался сам. Видно было капельки пота на шее, чуть дрожащие руки, стискивающие подлокотники кресла. Он был в одной тонкой домашней футболке – но издалека из-за бинтов могло показаться, что на нём кофта с длинными рукавами. Впрочем, это только выглядело пугающе – руки заживали, уже были гораздо более «функциональными», Эосфор привыкал к нагрузке.

– Поедем? – спросила Мойра, вопросительно глядя на него. Приподняла брови, указывая взглядом на руку. Лукас быстро пошарил по карманам и вынул на свет кольцо. – И не стыдно тебе, – с теплом в голосе усмехнулась девушка. Вопрос риторический, конечно – естественно, ему не было стыдно стащить на время одно колечко, чтобы подобрать обручальное по размеру.

– Это её любимое, – парировал Эосфор. – И я видел, она носила его именно…

– Ладно, ладно, – рассмеялась Мойра. – Поехали, ворюга.

– Кто бы говорил, – в ответ кольнул её Лукас, но звучало это не обидно – девушка заметила на губах своего спасителя смущённую улыбку.

Они провернули целую спецоперацию. Никто, кроме них двоих, ничего не знал – даже Рэй, которого Доу выдернула для того, чтобы он последил за баром и решил несколько вопросов.

В магазине Эосфор придирчиво осматривал поблёскивающие в электрическом свете кольца. Мойра придерживала коляску, но чисто для вида – на них тревожно поглядывали консультанты, боясь, видимо, как бы они не врезались в стекло.

– Ну что, выбрал какое-нибудь? – спросила Доу, наклоняясь к уху Лукаса. Тот поджал губы и покачал головой. – Ничего не нравится?

– Нет, просто я… – он замялся. – Ты знаешь, что Хлоя сделала для меня. И я не знаю, как это выразить… то есть… Я не могу представить её с этим огромным бриллиантом, – Эосфор указал на ближайшее кольцо. – На неё это не похоже. Какое-то слишком…

– Пафосное? – подсказала Мойра. Лукас кивнул.

– Она невероятная, и гораздо ценнее всех драгоценностей в мире, и мне хотелось бы передать это в, ну… в этом колечке. Но оно… ничего не выражает, понимаешь? Все эти камни, – Эосфор даже не смотрел на цену, скользя взглядом по блестящим украшениям, – выглядят на фоне произошедшего просто побрякушками. И в то же время…

– Ты не можешь подарить простое колечко, потому что его будет недостаточно, чтобы передать твои чувства, – перебила его Доу. Лукас ещё раз кивнул.

– Не знаю, что делать, – он откинулся назад, прижимаясь спиной к коляске. Девушка опустила руку на его плечо – и улыбнулась, почувствовав настроение Эосфора. Он не сомневался в том, что хочет сделать – сомневался только в ценности предмета, посредством которого пытался передать свои чувства. – Они все пустые. И жутко дорогие. Все деньги, что у нас есть – по сути, отцовские. Ну, или твои, – не глядя, Лукас протянул назад руку, и Мойра её слегка сжала. – Я их не заработал.

– Ты имеешь на них право, – возразила девушка. – Я не собиралась ничего присваивать.

– Имею, – довольно легко согласился Эосфор. – Но сколько бы я ни отдал за кольца, они не будут так ценны, как если бы… – он умолк, даже не зная, как описать свои сомнения, но это было уже и не нужно.

– Понимаю, – тяжело вздохнула Доу.

Домой они вернулись ни с чем. Сидели в интернете, перебирая сайты ювелирных магазинов, старались что-то выдумать – и наконец, Лукас сдался.

С видом человека, который уже все решил, он направился к спрятанному в стене в спальне сейфу. Припомнил код, открыл – повезло, Мойра сумела уберечь тайник от шавок Годфри, которые переворачивали жилище его сына несколько раз вверх дном в поисках компромата. То есть, они, конечно, всё равно нашли этот сейф, и даже вскрыли, но никаких ценностей не тронули. Справедливо было сказать, что Эосфор-старший не стал отнимать у Доу ни клуб, ни содержимое сейфа или счетов, что раньше принадлежали его сыну. Он и без того был обеспечен, и всё то, что досталось Мойре, не имело для него никакого значения. Его интересовали только данные, которые мог спрятать здесь Лукас – и, не найдя их, Годфри оставил это место в покое.

Сейчас же Эосфор-младший что-то искал в этом тайнике. Девушка не смотрела, что он делает. Тактично дала время справиться с чувствами и принять решение. Наконец, Лукас закрыл сейф и глубоко вздохнул.

– Ты что-то придумал, – констатировала она. Он кивнул. На губах у него появилась одновременно счастливая и чуть болезненная, вымученная улыбка. С усилием он заставил себя оторвать от души вещицу, которую он так стискивал в ладони, и показать Доу. Девушка немедленно узнала предмет, даже несмотря на то, что она сидела на кровати с другой стороны от сейфа.

Эосфор держал кольцо своей матери – единственное, что ему досталось от неё. Отец вручил его ему, когда парню исполнилось четырнадцать. Размер подходил идеально, это Мойра сразу вспомнила – судьба?

– О… – с её лица исчезла улыбка. – Лукас… ты уверен?

Эосфор, не отрывая взгляда от колечка, кивнул.

– Хлоя спасла меня, – ответил он. – Так будет правильно. Это кольцо женщины, что дала мне жизнь – и я хочу отдать его той, что сохранила эту жизнь.

– Но как же…

– Неважно, – оборвал он её. – Знаешь, вот так мы начнем всё заново. Я подарю это кольцо Хлое, а потом мы вместе поедем и выберем для свадьбы новые… – Лукас чуть запнулся, – если она согласится.

– Думаешь, Хлоя тебе откажет? Серьё…

– Я ничего не думаю, – твёрдо сказал Эосфор. Потом чуть смягчился, опустил плечи, поднимая взгляд на девушку: – Не знаю. Я надеюсь, что она согласится.

– И хочешь… сделать что? – Мойра отложила ноутбук и придвинулась к нему ближе, перебравшись через низ кровати. Он чуть замялся.

– Я хочу, – сжав кольцо в горячей ладони, заговорил Лукас, – сделать ей предложение. С этим кольцом, потому что она его достойна. Оно её достойно. Так мы закроем старые истории и отправимся к новым. Ты знаешь, что, если бы это кольцо было последним, что у меня осталось, я бы никогда с ним не расстался, – он поднял его к самым глазам, разглядывая – Доу знала, что Эосфор выучил каждый изгиб, каждую тончайшую деталь этого украшения. – Умер бы на улице с голода, но никому бы его не отдал. Потому что его носила та, что… – глубоко вздохнул, понимая, что повторяется. Помолчал. – Но и Хлоя ведь сделала то же самое, – сказал он, наконец. – Верно? Значит, оно её по праву.

Мойра секунду думала, а потом до неё дошло.

– Да, – медленно кивнула она. – И ты на самом деле не расстанешься с ним, если она согласится. Ты хочешь, чтобы вы вместе выбрали то, с чего начнёте собственную историю.

– Это самое ценное, что у меня есть, – подтвердил Лукас. – Но она – ценнее. Мне бы оно уже не понадобилось, если бы не Хлоя, – Эосфор так бережно, мягко произнёс имя девушки, что Доу не сразу поняла, что у него в конце сорвался голос. Когда до неё это дошло, было уже поздно – Лукас уже справился с собой, взял себя в руки.

– Ладно, – сказала Мойра, сглаживая этот момент. – Хорошо. Тогда я, пожалуй, достану где-нибудь коробочку, чтобы сразить нашу принцессу наповал, – Эосфор усмехнулся, протягивая ей колечко.

– А что, разве я один буду делать предложение сегодня? – подколол он Доу, невинно приподнимая брови. Мойра чуть зарделась. – Разве у вас с Рэем ещё ничего не назрело? – девушка фыркнула, отводя взгляд. Лукасу хотелось просто сменить тему, отвлечь её от своего очередного героического решения – он не любил пафос, несмотря на то, что часто поступал так, что без этого было не обойтись. Но Эосфор даже не подозревал, насколько точным был его выстрел: и пока что Мойра не собиралась ему ни о чём рассказывать, несмотря на то, что ей жутко хотелось поделиться своими чувствами с человеком, что её вырастил.

Но пока, наверное, говорить о чувствах было рановато. Доу всего лишь пыталась помочь другу: и у них закрутилось всё настолько быстро, что девушка даже не была ни в чём уверена. Впрочем – она усмехнулась, вспоминая об этом, – ничего сложного не было в том, чтобы принять единственно верное решение.

Буквально несколько часов назад, пока Харрис ещё была дома, они с Рэем ездили в опеку. У парня вечно что-то не получалось с документами – но вот, наконец, всё было оформлено, как нужно. И хмурая женщина, что приняла у него бумаги, недовольно окинула взглядом Мойру.

– У вас, – уже глядя на Эосфора, начала она говорить, – нет жены, – и отодвинула документы. Рэй приподнял брови.

– И что?

– Приоритеты, – губы у женщины сложились в почти ехидную ухмылку. – Вы такой молодой, – она снисходительно оглядела Эосфора, – такой неопытный. Вы уверены, что хотите заботиться о четверых детях? Младшей из них всего девять, она уничтожит вашу личную жизнь, – женщина начала постукивать длинными ногтями по столу. – Я ценю ваши братские чувства, но девочка мала. Если бы вы были уже женаты, отдать вам её было бы проще – она бы стала старшей сестрёнкой вашим детям, потом – нормальной тётей… То есть, – она почти фыркнула, – что вы можете ей дать? – Рэй заметно побледнел, не зная, что возразить. Он понимал, что должен продолжать бороться – но привычка постоянно молчать дома играла теперь против него. Парень не мог подобрать слов.

– То есть, ей будет лучше, если вы продадите её на усыновление, как щенка от породистого питомца? – вступилась тогда за него Мойра. Женщина снова скривила губы.

– Я не обязана перед вами отчитываться, – парировала она. – Хотя это не то, – неловкая пауза, – что я имела в виду.

Доу нахмурилась. Она поняла, что попала в точку – девятилетнюю Ребекку уже кому-то пообещали. Поразительно, как жестокие люди могли делать деньги даже в этой области.

– Мне всё же любопытно, – в голосе зазвенела сталь, – в чём ваша проблема. Вы считаете, что в чужой семье Ребекке будет лучше, чем с родным братом?

– Если бы у её брата была полноценная семья, чтобы у девочки был пример перед глазами…

– И вам не кажется, что ей будут уделять меньше внимания, если у них появятся свои дети?

– Девочка получит хороший пример! – уже надрывалась женщина. Мойра стиснула кулаки, не зная, куда их деть – ей хотелось финальным аргументом врезать противнице по лицу.

– Хорошо, – наконец, сквозь зубы процедила она. – В чём проблема? В том, что у него нет жены? – женщина кивнула. Доу обернулась к Эосфору, что пытался справиться с минутной заминкой, и притянула его к себе, схватив за воротник – им не удавалось остаться наедине по-настоящему. Они постоянно пересекались в клубе, где было полно людей, или при Лукасе с Хлоей, помогая им – то дома, то ещё в больнице, теперь вот на судах, – и зарождающаяся симпатия не переросла пока ни во что более серьёзное, чем неловкие прикосновения рук, и чуть более долгие, чем положено, объятия.

Сейчас же Мойра почти впилась в губы парня – настойчиво, почти яростно: эта порывистость осталась у неё с улицы. Там всё всегда было просто: дают – бери, бьют – беги. Чёрное и белое. И если она очевидно нравилась Рэю, а он нравился ей – почему же ей нужно откладывать в долгий ящик то, чего они оба хотели, особенно если это могло помочь его близким?

Эосфор удивил её – его шок продлился не более нескольких секунд. Скромный, тихий, полноватый Рэй вдруг исчез – на его месте оказался кто-то уверенный, сильный – то, как он обхватил её талию, прижимая к себе, стало даже более ярким воспоминанием, чем то, что она сказала дальше – когда смогла, наконец, оторваться от горячих губ, чтобы сделать жадный вдох:

– Есть, – сказала Доу. Откинула волосы назад, освободила одну руку, чтобы убрать их с глаз. Посмотрела на женщину, чья нижняя губа дрожала, будто она хотела закричать на них, выгнать – бумажная крыса была побеждена. – Есть у него теперь жена, – Мойра почти оскалилась вместо улыбки. Снова взглянула на Эосфора. Уголки губ сами собой смягчились. – Женишься? – спросила она. Рэй прекрасно понимал, что Доу сделала это ради детей, чтобы помочь ему – но новый блеск в его глазах был свидетельством веры в то, что у них может всё сложиться гораздо лучше, чем фиктивный брак на пару лет, пока старшие близнецы не станут совершеннолетними.

Так что он кивнул, скользнул по телу девушки ладонями – прежде, чем та возмутилась бы или ответила, нашёл её запястье, сжал, поднёс к своим губам. Осторожно поцеловал – уже без той страсти, что внезапно в нём обнаружилась.

Так что, в общем-то, Мойра поднялась к Лукасу с небольшим опозданием не только из-за того, что выжидала, пока Хлоя не уйдёт подальше. И кольца она смотрела не только для своих друзей.

Кстати, кольцо…

Девушка взяла его, невероятно бережно, с протянутой руки Эосфора. Поднялась, направилась на выход, к лифту. За секунду перед тем, как двери перед ней открылись, обернулась к Лукасу. Тот уже полулежал в кровати – кое-как перебрался из коляски обратно. Видимо, хотел немного передохнуть – или готовился к роли простывшего героя.

– Спасибо, – устало донеслось из постели. Доу хмыкнула.

– Ты принял правильное решение.

– Как и десять лет назад, – после короткой паузы, ответил Эосфор. Мойра не удержала улыбки, шагая вперед, в лифт – он все-таки не забыл.

Да, ровно десять лет назад сын жестокого отца привёл её сюда, обогрел, накормил, и, наверное, впервые объяснил, что такое душ. И самое главное – он об этом помнил. Наверное, не зря Лукас решил приурочить ещё одно своё важное решение к круглой дате.

Как и она сама.

Эосфор устало откинулся на приятно прохладную подушку. Больше всего ему сейчас хотелось поспать до прихода Хлои – он и правда истратил много сил. Но с противным тонким почти слышимым звуком его пилила совесть: Лукас вспомнил, что обещал Харрис заняться бумагами, делами клуба. Рассортировать их, разложить по папкам – ничего сложного, даже будь он по-настоящему простужен.

Он глубоко вздохнул, заставляя себя открыть глаза. Нужно было встать. Хлоя не знала, что они с Мойрой пытались провернуть – она бы расстроилась, если бы Эосфор не выполнил своего обещания. Не подала бы виду, но занялась бы бумагами сама – вместо заслуженного отдыха и подготовки к торжеству. Нет, позволить себе испортить ей впечатления ото дня Лукас точно не мог.

Так что, собравшись с силами, он уже приподнялся на постели, когда лифт снова приветливо звякнул. Эосфор часто заморгал, быстро бросил взгляд на часы – неужели, он задремал? Прошло больше пары минут? Харрис закончила все свои дела и приехала домой?

Лукас уже привычным мощным рывком подался вперёд, чтобы сесть. Опустил руку на подлокотник кресла, что стояло рядом. Поднял виноватый взгляд на открывающийся лифт – и не успел ничего сказать, хоть уже и вдохнул, чтобы это сделать.

В лофт – без приглашения, весьма спокойно, – вошёл Джек Гонзалес. Друг Хлои, может быть, он подвёз её? Она заглядывала в полицейский участок?

– Привет? – довольно растерянно, полувопросительно сказал Эосфор. Джек нашёл его взглядом, кивнул ему.

– Привет. Минутка будет? – Лукас тоже кивнул, спеша перебраться в коляску.

– Что-то случилось? – спросил он. Гонзалес почему-то молчал. – Джек? Что такое? – подняв глаза, Эосфор лишь заметил, как друг Харрис склонил голову, молча указывая на своего спутника.

Лукас, скатившись с подъёма, ведущего в спальню, машинально опустил взгляд – и почувствовал, как в горле у него пересыхает.

Нет, с Джеком приехала не Хлоя.

* * *

Ноа был… что же, он думал, что последние события его всего лишь ранили. После того, как их отвезли в больницу, он понятия не имел, что с ними будет дальше, не лучше дела обстояли и у Джорджины – близнецы не разговаривали, но, несмотря ни на что, чувствовали состояния друг друга. И мальчик боялся каждого нового дня. Каждой минуты, на самом деле. «Тупой» Рик неожиданно стал самым родным и тёплым – от него не хотелось отходить ни на шаг. Он тоже понимал, что происходит. Он тоже боялся попасть в приют. Маленькая Ребекка перестала раздражать, и вдруг захотелось, как и она, к кому-нибудь прижаться и спрятаться. Спастись.

Но Ноа был слишком взрослым, чтобы не понимать, что это было для него невозможно. А когда убили отца, он осознал: невозможно для него теперь не только это.

Ноа потратил полтора года на то, чтобы стать значимым. Чтобы выбиться из общего числа братьев и сестёр – услышать из уст отца своё имя, почувствовать его прикосновение на плече, поймать на себе его взгляд. Тот факт, что Годфри ничего к нему не чувствовал был мучительно очевиден – но мальчик врал себе, как мог. Убеждал себя, что отец просто слишком занят своими важными делами. Доказывал в бесконечных дискуссиях с зеркалом по вечерам, что все события в его жизни слишком детские для его великого и могущественного отца. Что вот ещё немного, он подрастёт, пройдёт время, и Годфри обратит на него больше внимания. Ещё чуть-чуть, и он задержит на нём взгляд подольше – просто ему позвонили, может, на обеде у него будет меньше забот, или он возьмёт его с собой не только носить бумаги, но и на переговоры?..

И теперь всё рухнуло. Мир развалился на части, как хрустальная ваза. Отца больше не было. И Ноа больше не мог тешить себя надеждами, прятаться за мечтами: он больше не чувствовал защиты. Не чувствовал себя нужным. Даже в приказах была иллюзия необходимости – мальчик ощущал, что его родили специально для какой-то цели. Пусть даже носить бумаги – цель ведь может стать более значимой, верно?

Но со смертью Годфри исчезло всё. Теперь у Ноа не было цели, не было чувства предназначения, и он… что же, он перестал представлять из себя хоть что-то.

Мальчик и без того несколько недель чувствовал себя абсолютно подавленным. Когда их забрал из больницы Рэй, Ноа выбрал тактику повиновения – беспрекословно подчинялся, если брат что-то поручал ему, бездействовал, если ему напротив, запрещали что-то делать.

С него ощутимо сошёл лоск. Он перестал прилизывать волосы – было не для кого, ведь только отец однажды похвалил его новую причёску. Всех остальных она раздражала, а зачем… зачем раздражать тех, кто из последних капель милосердия терпел его присутствие?

Ноа было страшно. Он понимал, что шёл ва-банк, пытаясь угодить отцу. Понимал, как вёл себя по отношению к остальным. Понимал, что его… что его не простят за это. Что все его просто терпят. Что теперь больше никто никогда его не пожалеет и не приласкает – не то, чтобы мальчик часто видел это от Годфри, но всё же…

Он плакал по ночам. Даже прямо перед этим злосчастным судом, словно чувствовал, что время у того единственного, кто мог бы его однажды полюбить, на исходе. Ноа задавался вопросом, думает ли о нём отец? Может ли беспокоиться, что сталось с ним и со всеми остальными младшими детьми? Или ему было всё равно?

Он не хотел ехать в суд. Не хотел после суда ехать с Рэем и Джо куда-то в страшное место под названием «опека». Зачем нужно его присутствие? Не для того ли, чтобы брат выбрал из них прямо на месте, и отдал его в приют? Может, их с Джо уже будут… смотреть потенциальные усыновители? Хотя… это вряд ли. Конечно, кто-то мог взять Ноа к себе, если бы он оказался в приюте – но разве он будет привлекательным для усыновителей, если тайну его имени сохранят? Ему всё-таки уже шестнадцать лет. Люди, у которых нет своих детей, чаще всего берут себе малышей, младенцев, а не тех, кому через полтора года исполнится восемнадцать. Даже в приюте, практически как товар, Ноа не будет нужен.

Ну а если его и возьмут, то, скорее всего, только для какой-нибудь тяжёлой работы где-нибудь на ферме. В Калифорнии их было достаточно, и там всегда нужны были дешёвые работники. Будут ли там хотя бы притворяться, что он кому-то симпатичен?..

Так что Ноа не выдержал. Он трясся, когда полицейские вместе с братом и женщиной из опеки смогли отодрать его от мёртвого тела отца. Мальчик смотрел на свои руки, с которых плохо оттиралась влажными салфетками кровь, и снова чувствовал под ладонями рану, которая так быстро перестала пульсировать. Смотрел на недружелюбную женщину и брата, на полицейских, на сестру, которая была ненормально спокойна, как будто рада тому, что они остались сиротами.

Впрочем, может, она и плакала – перед глазами у него вспышками света пульсировал мир, и Ноа в какой-то момент просто выбрал тьму, в которую было так приятно погрузиться.

А когда он вновь открыл глаза, окружение его явно изменилось. Больше вокруг не было толпы людей, не было вообще никого – кроме пожилой женщины в белом халате, которая, похоже, только что поставила ему какой-то укол. Вокруг было темно, темнее чем в тот момент, когда вся его жизнь полетела ко всем чертям. Странно…

Мальчик почувствовал страшную слабость, когда попытался сесть. Женщина заботливо помогла ему, посоветовала не напрягаться – но забота её была холодной, такой же, какая была у полицейских несколько недель назад. До Ноа постепенно дошло, когда он огляделся – пусть в голове шумело, пусть она кружилась, но он смог идентифицировать больничную палату. Не ту, в которой их держали в прошлый раз – оно и понятно. Вряд ли всё случившееся было сном.

Мальчик не спрашивал, какое было число. К тому моменту, как его уложили спать – как маленького, проводили по стенке к туалету и обратно, покормили, подоткнули одеяло, – Ноа уже вспомнил, что и до этого приходил в себя. На пару минут, скользил мутным взглядом вокруг, отвечал кому-то на какие-то вопросы. Похоже, с того момента, как он потерял сознание – с момента убийства отца, – прошло около суток. Наверное, у него была истерика. Может, он так смутно помнил те периоды, когда приходил в себя, потому что мёртвое тело Годфри на руках было первым, что всплывало в памяти, и Ноа снова бился в рыданиях. Наверное, для того ему и кололи успокоительное, или что там было в этих шприцах… Чтобы он замолчал и никому здесь не докучал.

На следующий день его провели по разным врачам. Мальчик не мог отделаться от мысли о том, что медосмотр мог быть условием для отправки в приют – он беспрестанно крутил в руках телефон, но никак не мог заставить себя позвонить Рэю. Ноа не мог представить себе, с чего начать разговор, если брат вообще ответит. Стоит спросить, когда его заберут домой? А если не заберут? Что лучше, сидеть и бояться, но при этом надеяться, или получить точное подтверждение тому, что его решили бросить? Почему к нему никто не приходил? Неужели, это была правда?..

Он так и не сумел заставить себя задать вопрос врачам или женщине из опеки, которая мелькала где-то в коридорах. Ноа пугало её присутствие, он старался спрятаться, пусть это было и по-детски. Хотел прикинуться больным, чтобы его отправили домой, чтобы никто не взял его в приют, и…

То ли это сработало, то ли женщина приходила в больницу не за этим. День прошёл спокойно. Ноа уже не укладывали спать, потому что он ходил гораздо увереннее, и не по стеночке – ему сейчас и не хотелось, чтобы чужие взрослые на него обращали лишнее внимание. От каждого исходила опасность, никто не мог по-настоящему заботиться о нём – просто потому, что это Ноа.

Именно поэтому, когда на следующее утро вместо уже знакомой медсестры к нему пришёл друг Хлои, полицейский, мальчик немедленно напрягся. В голове у него промчались самые разные мысли: что Джек хотел его арестовать, каким-то образом обвинив в смерти его отца, или что он узнал о том случае с Лукасом, или…

Гонзалес очень пугающе отослал медиков подальше. Прозвучали не обещающие ничего хорошего слова: «нам сообщили, я могу его забрать». Ноа панически подумал прыгнуть в окно, убежать, спастись – но это было бессмысленно. И довольно глупо, ведь у полицейского наверняка был пистолет, верно? Если он считает его преступником, ему можно будет использовать его, ведь это работает примерно так?

– Ноа, – раздался голос Джека, и мальчик вздрогнул всем телом, когда понял, что врачи отступили, оставив их наедине. Стало страшно. Где была та добрая медсестра, которая теперь казалась не подозрительным взрослым, а единственным человеком, что мог защитить его?

– Куда забрать, – голос, едва ли сломавшийся, – и тут он был плох, у братьев это происходило раньше, – задрожал. Губы тоже. Ноа был так жалок. – Куда забрать… – звук превратился в шёпот, такой безнадёжный и слабый рядом с сильным и взрослым полицейским. – Я никуда не хочу…

Джек уже приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, вдохнул, но вдруг передумал. Молча склонил голову набок, прищурился.

– И даже домой? – спросил он. Мальчик шмыгнул носом, помотал головой, опустил её, стиснул в руках подушку. Почувствовал себя ещё меньше и незначительнее.

– Неправда.

– Что неправда? – осторожно спросил Гонзалес. Ноа поджал губы, искоса посмотрел на него.

– Вы не отвезёте меня домой. Я знаю.

– С чего ты это взял? – Джек как можно мягче усмехнулся, сделал шаг вперёд, и мальчик снова вздрогнул, обнимая подушку, словно закрываясь ею. Гонзалес не остановился, подошёл ближе, сел на стул возле кровати.

– Я… им не нужен. Они меня ненавидят. Они хотят от меня избавиться. Никто не пришёл ко мне… Никто не хочет, чтобы я вернулся домой.

– Тем не менее, я здесь, чтобы вернуть тебя туда. И это правда, – Ноа молчал. – Ты не хочешь?

– Я хочу… но ничего не изменится. Они не будут…

– «Не будут» что? – и говорить это было страшно, больно. Но Джек смотрел так, словно ему было не плевать. Да и почему Ноа должен был держать это при себе? Разве это не общеизвестный факт?

– Не будут… любить меня.

– Почему? – после короткого молчания последовал логичный вопрос. И ему не хотелось на него отвечать. Но ведь Гонзалес и так обо всём знал, верно? Видимо, это был такой допрос. Что же, лучше признать правду.

– Потому что я предавал их всех. Потому что я… я чуть не утопил Лукаса. Я думал только о том, что хочу, чтобы отец любил меня, и делал всё, чтобы ему угодить, даже если он ни о чём не просил, я…

– Ты пытался утопить Лукаса? – нахмурился Джек. Сердце у Ноа замерло. Полицейский не знал об этом. Но было уже поздно.

– Я… думал, что они с Хлоей что-то замышляют против папы, – каждый раз, когда он думал о Годфри, отзывался болью в груди. Но боль менялась, из обиды превращалась в отчаяние и наоборот. – Я хотел… хотел узнать, что именно. Хотел узнать, что было в коробке, которую им привёз Рик…

– Зачем?

– Чтобы папа похвалил меня… чтобы был в безопасности, я не знаю, – вырвался позорный детский звук – почти всхлип. – Мне было нужно, чтобы он похвалил меня, чтобы заметил, я хотел сделать это для него!.. Я включил воду в ванне, запер Лукаса, и… и я слышал, как он меня звал, когда я запер дверь. Я… думал, что он это заслужил. Я хотел отомстить ему за то, что его всегда любили, а не меня!

– И ты не вернулся, чтобы помочь ему?

– Нет. Нет, я пытался выяснить, что они задумали, но… оказалось, что ничего. Та странная коробка, которую я видел, была с какой-то дурацкой лампой. Пока я с ней разбирался, уже пришла Хлоя, открыла его. Мне… мне нельзя было вернуться.

– А зачем тебе возвращаться?

– Я…

– Ты хотел всё исправить? Ты что-то понял, когда увидел лампу?

– Я не знаю! Я думал… думал, там какой-нибудь яд. Какая-нибудь бомба, или… не знаю…

– Послушай, – перебил его Джек, касаясь плеча. Это было не мягкое прикосновение Джорджины или неловкое – Ребекки, нет. Уверенная, крепкая хватка, твёрдая рука – по телу прошли мурашки от понимания: этого Ноа и не хватало. Так долго ему была нужна такая рука, такой взрослый человек, который остановил бы его и что-то объяснил. Мальчик задержал дыхание, поднимая на полицейского полные слёз глаза. Может, сейчас был как раз такой момент? – Послушай, Ноа. Я пришёл к тебе только потому, что Рэй очень занят. Ему как можно скорее нужно оформить документы в опеке, чтобы никто из вас не оказался в приюте. Он не мог отложить это ни на минуту, понимаешь? Мойра помогает Лукасу и Хлое. Моя жена, Эмма, сейчас находится с твоими сёстрами и братом. Мы все стараемся помочь Рэю, чтобы он мог помочь вам. Ты думаешь, он бы бросил тебя, что бы ты ни сделал до этого? Думаешь, он отдал бы тебя в приют, оставив только троих?

– Он просто не знает, что я сделал с Лукасом, иначе бросил бы меня…

– Нет, – Джек покачал головой. – Нет, Ноа. Это так не работает. Семья не откажется от тебя. Поверь мне, я знаю это.

– Откуда вам знать?..

– Потому что семья – это не только твои родные, но и те, кто выбрал тебя, кто принял тебя, такого, какой ты есть. Не все родные могут это сделать, не буду спорить – но тебе повезло. За тебя борются. Семья всегда делает невозможное, чтобы помочь тебе, даже если это безумно тяжело для них самих. Тебе остаётся только стремиться к тому, чтобы всё, что было ими сделано, оказалось не зря.

– Я не понимаю, – снова шмыгнул носом Ноа.

– Хорошо. Ты же знаешь, что Хлоя была раньше военным врачом? – мальчик покачал головой. – Нет? Ладно, теперь знаешь. В общем, в её обязанности входила помощь пострадавшим при военных действиях. Она должна была утешать детей, женщин, помогать им разговорами, таблетками, поддерживать. Ей не обязательно было даже лечить их до конца, достаточно было остановить истерику и выудить из них необходимую нам информацию. Конечно, она очень старалась. Но это не главное. Как ты понимаешь, она не должна была держать в руках оружие. Она не должна была сталкиваться с настоящим злом, если только оно не было в наручниках и безоружно. Но однажды случилось так, что мы её не уберегли. Даже себя не уберегли, что уж тут говорить. Нас обдурили, и один… плохой парень добрался до нашего оружия. Он убил нескольких человек у нас в лагере. Ударил меня ножом в живот. И я, такой здоровый военный, ничего не мог сделать – просто лежал на полу и плакал, потому что у нас не было никакого выхода. Он что-то требовал, угрожал нам. И нам ничего не оставалось, кроме как уступить ему, чтобы спасти хоть несколько жизней. Но так получилось, что Хлоя пришла поработать с жертвами нападения, и увидела это всё. Увидела меня на полу, увидела наших убитых ребят. Мы были семьёй, и она не отвернулась от нас. Не убежала, чтобы спасти себя. Знаешь, что она сделала?

– Что?..

– Она убила того плохого парня. Взяла скальпель, подошла к нему сзади и зарезала. А теперь подумай, – Джек придвинулся немного ближе, внимательно посмотрел в глаза мальчику. – Что ты делал, когда искал ту коробку?

– Я…

– Ты пытался защитить отца, не так ли? От страшных злодейских, – Гонзалес пальцами изобразил в воздухе кавычки, – планов Лукаса и Хлои.

– Ну… да, – Ноа закусил губу, раздумывая. Боль в груди от упоминания о Годфри снова как-то изменилась. – Но…

– Что?

– Они не были злодеями, – медленно сказал он. Ощущения были странными, словно боль наконец отступила, превратившись во что-то другое, какую-то тяжесть. – Папа был. Он был монстром, – и этот вывод точно позволил понять, что именно Ноа чувствует: обыкновенную обиду, детскую зависть.

– Почему? – очень вовремя подтолкнул его вопросом Джек. Ответ был уже готов:

– Потому что… они просто пытались друг друга защитить. По-настоящему. Не так… не так, как папа защищал нас. Они… – да, и на самом деле, было неважно, даже если Хлоя действительно что-то планировала заранее. Хотя всё, что Ноа увидел тогда, говорило лишь о том, что единственное, что Харрис «незаконно» планировала – это подарок для его брата. Больного брата. Даже если он нормальный, как мальчик краем уха слышал от Джо, и видел потом в суде – он не мог ходить. Лукас не был здоров. Ему просто нужна была забота.

Стало вдруг как-то тошно от этих мыслей. Всё верно: Ноа пытался спасти отца от «злодеяний» брата и доктора. Но на самом деле всё было проще – он завидовал. Завидовал тому, как они были близки.

– Если бы папа любил меня, – сквозь болезненный комок в горле, – так… так, как мне хотелось… – на самом деле – так, как должен был бы любить обычный, нормальный отец. – Я бы… я бы всё это не сделал. Я не запер бы Лукаса и не полез бы к ним… – дёрнуло где-то в груди. Это была ложь: если бы отец его любил, наверное, ему ещё больше хотелось бы защитить его. Не значит ли это, что Ноа оказался бы там в любом случае? Неужели, у него совсем не было выбора? Или он просто… Да. Верно. – Всё было бы иначе, – вырвалось тоскливо, болезненно, – если бы я заслуживал его любви. Я… я должен был заслужить его любовь. Но всё, что я мог сделать, было недостаточно, – что-то капнуло на подушку, Ноа прищурился – и вдруг понял, как-то запоздало, что это были его горькие слёзы. Мальчик на секунду очнулся – он откровенничал с тем, кто помог Хлое разрушить его мир. Пытался найти смысл в его словах, открывал душу, зачем?..

А хотя… неважно. Ему было нужно рассказать это хоть кому-нибудь.

– Думаешь? – спросил Джек. – Почему? – Ноа вопросительно моргнул, упрямо утирая мокрую щёку. Гонзалес пояснил: – Ты только что назвал своего отца злодеем. Монстром. Ты действительно так думаешь?

– Да.

– И ты считаешь, что любовь монстра можно как-то заслужить?

– Но Лукас же как-то заслужил! – вырвалось у него. Завистливо и сокровенно. – Он его любил! Папа его любил! – звучало почти как обвинение.

– Но тогда он не был монстром? – Ноа замолчал. Стиснул зубы. Джек качнул головой, понизил голос: – Послушай. Подумай, что вероятнее: то, что ты, не выбирая, где и у кого родиться, должен был прикладывать невероятные усилия, чтобы тебя полюбил тот, кто так хлопотал о твоём рождении? Или то, что не любящий никого человек однажды впустил лучик света?

– Что?..

– Ты говоришь, Годфри любил твоего брата. Лукаса. Но он же пытал его. Он не остановился, когда Лукас встал у него на пути – нет, он его смёл, как танк. Так ли уж сильно тогда любил? Или до этого ему просто хотелось держать при себе свет, пока его это не обжигало? – Ноа нахмурился. Эти слова действительно имели смысл. И его хотелось обдумать, вникнуть, в него хотелось верить. Неужели, это могла бы быть правда? Неужели, он не был виноват в том, что его не любил тот, чьей любви ему хотелось больше всего на свете? Неужели братья могли бы…

– Подумай об этом, пока будем ехать домой, – сказал Гонзалес, потрепав его по плечу. Потом встал с места, подошёл к двери палаты. Ноа поднял на него взгляд, когда полицейский бросил ему на кровать куртку, дружелюбно улыбаясь.

– А Лукас… – и он несколько раз моргнул, стараясь скрыть слёзы, которые всё это время подступали, душили его. В горле вдруг стало «просторнее», свободнее, у него даже получилось сглотнуть. – Как… как думаешь, он меня простит?

Джек пару секунд смотрел на него, о чём-то думал. Потом тепло улыбнулся.

– Давай у него и спросим, – предложил он, касаясь ручки двери.

Ноа немедленно поднялся с места.

И вот теперь Лукас смотрел на него – напряжённо, недоверчиво.

– Мы приехали тебя навестить, – первым заговорил Гонзалес. Эосфор сглотнул, перевёл на него взгляд. – Ты не против?

– Я… – Лукас стиснул колёса инвалидного кресла. – Не ждал.

– Да, знаю, извини, что не позвонили. Так что мы ненадолго, как позволишь, – Джек на секунду прищурился, чутко уловил лёгкую дрожь Эосфора. Он не был готов ко встрече с младшим братом. Хлоя рассказывала лишь часть истории, упоминала, что у них были сложные отношения, и теперь уже Гонзалес точно знал причину – конечно, Лукас пережил настоящий ужас, когда Ноа его едва не утопил. Он имел право не верить необычно тихому и послушному мальчику.

Конечно, Джек не был психологом – но он старался быть неплохим человеком, и потому коротко кивнул Ноа:

– Слушай, совсем забыл. Хотел передать часть документов из участка. Можешь принести их сюда из машины? – и Гонзалес бросил мальчику ключи. Тот их поймал, на секунду замялся – и отступил назад, к лифту. Молча, опустив глаза. Похоже, тоже почувствовал напряжение своего брата.

Когда лифт коротким звонком сообщил, что отправился на нижний этаж, Эосфор судорожно выдохнул.

– Слушай, вам нужно поговорить, – сказал Джек. Лукас медленно покачал головой.

– Я не могу.

– Лукас, – Гонзалес подошёл ближе, когда кресло мягко скатилось вниз по пандусу, присел на корточки перед ним, удержал. Заглянул в глаза. – Вы должны поговорить. Нельзя сделать Ноа изгоем в остатках вашей семьи. Ему очень нужна семья.

– Я понимаю, – тихо сказал Эосфор. – Но это… – он облизнул губы, бросил быстрый взгляд на двери лифта. Брат не торопился возвращаться – видимо, давал время Джеку убедить его. – Это тяжело. Он…

– Он рассказал, что сделал с тобой. И от Хлои я кое-что слышал. Лукас, я понимаю, что это очень сложно. Но тебе стоит это сделать. Нельзя его бросить.

– Я знаю, то есть… Я же посоветовал Рэю взять над ними опеку. Это лучшее решение, максимально адекватное, я знаю, что нельзя бросить брата из-за моих… проблем с ним. Но… – он покачал головой, – я не могу просто взять и солгать ему, что всё забыл, Джек. Если ты этого от меня хочешь.

– Не этого.

– Я до сих пор боюсь один в ванной оставаться, – вырвалось у Эосфора. Гонзалес замолчал, повисла короткая пауза, – и… об этом даже Хлое не говорил. Я знаю, это кажется глупым, но я просто не могу, Джек, пожалуйста, не заставляй меня. Я не смогу прикинуться, что всё нормально.

– Это не глупо. Нормально – уважать свои страхи. И я не прошу тебя врать ему, прикидываться. Ему это не нужно. Ему нужны действия, Лукас.

– То есть?

– Найди в себе силы сказать ему правду. Что ты не готов простить его сейчас, но не отказываешься от него. Скажи ему что-нибудь действительно значимое. Просто покажи, что ты всё ещё считаешь его своей семьёй. Если это так.

– Это так, – подтвердил Эосфор. Быстрее, чем хотел бы. Закусил губу. – Ты думаешь… для него это важно?

– Да. И для тебя тоже. Иначе ты бы не попросил Рэя оформить опеку над младшими детьми. Слушай, – Гонзалес поймал неуверенный взгляд Лукаса и ободряюще кивнул ему, – это не пройдёт в один момент. Но лучше начать сейчас. Ноа раскаивается в том, что делал. Он очень хотел, чтобы отец любил его так же, как тебя. Ему нужна семья, вся, какая осталась. И тебе тоже. Разве нет?

Эосфор медлил с ответом. Внутри что-то сопротивлялось, но Лукас понимал: Джек был прав. Он очень хотел сохранить то, что осталось от его семьи, ему не хватало их – даже тех, кто мучил его перед отправлением в психбольницу. Довольно часто, засыпая в своей палате, Эосфор думал о Рэе, Заке, Джорджине, даже Максе и Монике – обо всех, кого мог вспомнить. Ему отчаянно хотелось их увидеть, он чувствовал себя изгоем, чувствовал, что от него оторвали что-то очень важное.

Теперь, когда практически все должны были оказаться за решёткой, Лукас даже пошёл на то, чтобы максимально облегчить участь Захарии. Может ли он сделать с Ноа то же самое, что сделали с ним уже больше года назад, лишив семьи? Вряд ли. Никто не должен был переживать это.

– Значит, что-нибудь значимое? – пробормотал Эосфор, переводя взгляд на Джека. Тот, видимо, что-то почувствовал – чуть приподнял уголки губ, кивнул. Лукас медленно качнул головой, подталкивая колёса кресла вперёд – будто делая шаг навстречу. Улыбка Гонзалеса стала шире, он отступил назад, нажал на кнопку лифта. Тот немедленно поехал наверх. Наверное, они с Ноа заранее договорились об этом – Джек наверняка предвидел, что Эосфор не захочет сразу говорить с младшим братом.

Что же, если Ноа остался в лифте и ждал всё это время – это будет доказательством слов Гонзалеса о том, что для него это было важно.

Несколько секунд спустя двери лифта мягко разошлись в стороны. В лофт неуверенно сделал шаг Ноа – дождавшийся окончания разговора, непривычно тихий, будто заранее внутренне сжавшийся. Он сразу же посмотрел на Джека, словно ожидая ещё какого-нибудь сигнала. В руках у него и правда были папки с бумагами – Гонзалес кивнул в сторону Лукаса, явно давая мальчику понять, что он должен передать бумаги сам. Губы у Ноа слегка дрогнули, когда он перевёл на него взгляд.

Но он всё же подошёл. Неловко протянул папки. Опустил взгляд вниз, боясь смотреть в глаза – но вот брат забрал у него бумаги, и мальчик моргнул, поняв, что смотрит на коляску и неподвижные ноги Лукаса.

Неощутимо, на уровне мысли, его будто бы подтолкнул сзади Джек. Ноа ещё несколько раз моргнул, отступил на шаг, нашёл в себе силы – и сделал вдох. Он сам ещё не знал, что собирается сказать – стандартное «прости»? Бесполезное «я всё понял»? Может, всё вместе, но сказать ему ничего не позволили.

– Хорошо, что ты здесь, Ноа, – сказал Лукас. Когда до мальчика дошло значение фраз, он вскинул на брата удивлённый взгляд. Этого Ноа точно не ожидал услышать.

– Х-хорошо?.. – полувопросительно повторил он.

– Да. Ты ведь сейчас не занят?

– Я… – Ноа перевёл растерянный взгляд на Гонзалеса. – Нет…

– Хорошо. Ты не мог бы… – Лукас на мгновение будто бы задержал дыхание перед этим словом – но всё же произнёс его: – помочь мне?

– П-помочь… я?..

– Да, вечером у нас будет небольшое торжество, Джек может оставить тебя здесь. Мне пригодилась бы твоя помощь, только… – Эосфор едва заметно дёрнул уголком губ, – только не в ванной, – и неожиданно протянул руку Ноа. Тот несколько секунд соображал. А потом глаза у него защипало – дошло.

Лукас ничего не забыл. Он не забыл, как брат обманом затащил его в страшную ловушку. Как он солгал ему, что собирается помочь, хотя его об этом никто не просил.

И вот теперь Лукас сам просил у него помощи. Это было довольно прозрачным объяснением: у Ноа есть шанс стать хорошим в этой семье. В остатках этой семьи.

– Что мне надо сделать? – спросил он, смаргивая что-то горячее и солёное. Брат кивнул на стопку бумаг, что почему-то так неправильно, но по-домашнему уютно находилась на барной стойке.

И Ноа шмыгнул носом, кивая, сжимая ладонь Лукаса, согласный на всё, лишь бы доказать брату, что на этот раз он не сделает ничего плохого.

Несколько часов спустя.

Харрис приблизилась к шестиэтажному зданию, которое уже – поразительное дело – привычка! – считала домом. У самого входа остановилась – заметила знакомую машину.

Мойра вышла из машины вместе с Джорджиной, Ребеккой и Риком. Очевидно, она передала «вахту» в лице Эосфора Рэю, с которым сейчас ей удавалось делить работу – ему нужно было официальное трудоустройство, чтобы никто не мог придраться в вопросе опеки над младшими детьми. Так что он должен был остаться на месте, чтобы всё подготовить – вечером они с Лукасом планировали провести в клубе маленький праздник. Неожиданно тех, кто беспокоился о них, оказалось довольно много: её родители, Эмма с Джеком, Джонатан вместе со своей женой, Рэй и, видимо, младшие дети… Скромное торжество превращалось в нечто более крупное. Вот Мойра и отправилась за детьми, которых они не могли надолго оставить на одну только Джорджину – Ноа, наверное, был ещё в больнице.

– Вечером придёшь? – спросила Харрис, приветствуя подругу объятиями. На улице моросил мелкий дождь, но это её не остановило – девушка всегда находила время, чтобы пообщаться с Доу. Наверняка их дороги сейчас должны были разойтись: может быть, клуб был всего лишь местом для некоторого перерыва в безумном распорядке дня. Что, если ей снова нужно куда-то бежать после короткого перекуса?

– Даже не знаю, – с сожалением вздохнула Мойра. – Пообещала Рэю помочь… – она сделала неопределённое движение рукой, намекая, что уже запуталась в делах и обещаниях. Заметив, что Хлоя слегка расстроилась, девушка ободряюще хлопнула её по плечу: – Да не переживай. Будем точно вовремя, – она шутливо отдала честь.

– Постарайся, – хмыкнула Харрис. К ней на секунду прижались Джорджина с Ребеккой – Хлоя приобняла их на секунду, не разрешая себе больше отнимать у них время. Доу устало улыбнулась и быстро вбежала наверх по ступенькам – дети последовали за ней.

Хлоя проводила подругу взглядом. Честно говоря, она понятия не имела, что делала бы без Мойры – аккуратной и исполнительной, искренне привязанной и благодарной Лукасу. На её примере можно было понять, почему Эосфор сомневался в своих чувствах, когда услышал слова Хлои про благодарность – он уже видел такое. Но Харрис искренне нравилась философия Доу – Мойра не разделяла этих понятий: она любила Лукаса, как брата, и безусловно приняла Хлою, которая спасла его. Так жить было гораздо проще: они стали одной семьёй, и не нужно было разбираться в «сортах» любви – различать их можно интуитивно, не раня людей. Это было для Харрис чем-то новым: она, как врач, всегда старалась всё-таки разделять чувства и работу. Как оказалось, делать это с человеком, который стал тебе близок – совсем необязательно.

Но самое интересное – это не означало, что девушка должна сближаться с каждым возможным будущим пациентом. Эосфор мог оставаться для неё особенным – да и вряд ли у неё когда-нибудь ещё случится встреча со столь же удивительным человеком, как он.

Хлоя понаблюдала за Рэем, что командовал подготовкой к вечеру, пока ждала лифт. Эосфор, заметив девушку, кивнул ей, помахал рукой, и Харрис ответила тем же. Всё было уж слишком спокойно, но Хлое сейчас это нравилось: ей нужно было немного домашнего покоя и уюта после событий последних двух месяцев. Всё происходило уж слишком стремительно, настолько, что она едва не упустила собственное счастье.

Девушка закрыла глаза, когда вошла в немного странно задержавшийся лифт – может, Джо на минутку заглянула к старшему брату? – и почувствовала, как он мягко поехал наверх. Ей нужно было ещё столько всего решить… Если понадобится, оказать помощь Рэю. Пережить будущие суды, если они ещё будут. Лукас не мог простоять дольше нескольких секунд без поддержки – ему нужна была забота и любовь.

Но прямо в этот момент – всё было хорошо. Всё шло своим чередом: дети были все вместе, рядом, Эосфор должен был в конце концов встать на ноги, а Рэй – завершить борьбу безусловной победой. Всё должно было наладиться.

А сейчас можно отдохнуть. Просто отдохнуть.

Лукасу, похоже, было уже лучше – по крайней мере, из кровати он уже выбрался. Пытался сделать себе сок – дотянуться до соковыжималки было сложновато, но Эосфор не сдавался. Возле прибора аккуратной стопкой были сложены бумаги – похоже, даже с температурой он нашёл в себе силы поработать, чтобы не подвести девушку.

Сердце будто окунули в тепло. Телу было всё ещё немного холодно от капель дождя, покрывающих его и одежду – но вот что-то в груди приятно сжалось, согревая изнутри.

– Привет, – Харрис скинула с себя верхнюю одежду. Лукас вздрогнул, поднимая взгляд – похоже, он был так увлечён своим занятием, что даже не услышал сигнала лифта.

– Привет, – ему всё-таки удалось поместить лимон в соковыжималку, и Эосфор почти гордо нажал на кнопку. Хлоя улыбнулась, подошла к нему, присела рядом на корточки, осторожно коснулась лба.

– Всё нормально? – спросила она. Лукас качнул головой – он всё ещё был довольно горячим, словно пробежал пару километров, но в остальном был в порядке. Раз уж ему захотелось сока – он и правда шёл на поправку. Соковыжималка пискнула, сообщая, что лимонный сок был готов. – Давай помогу, – предложила девушка, заметив, что рядом лежали яблоки. Эосфор, оценивающе взглянув на прибор, помедлил, и кивнул, соглашаясь – тянуться к высокой соковыжималке, что стояла на не менее высокой барной стойке было тяжело.

– Сейчас, – Харрис обошла стойку, перелила уже выжатый лимон в стакан, что стоял рядом. Подумала пару секунд – решила, что тоже хочет сока, и закинула ещё один цитрус – Лукас пристрастил девушку к этой жуткой кислой смеси лимона с яблоком, и Хлоя, которая сначала даже не поняла, как такое вообще можно пить, постепенно перешла на тёмную сторону. И её безусловно радовало то, что Эосфора не оттолкнул от любимого сока тот случай, когда во время семейного ужина кто-то подмешал туда снотворное с обезболивающим. Что-то любимое, привычное, могло стать серьёзным оружием против человека, пускай это даже всего лишь сок – но Лукас это преодолел. Не дал своим прежним мучителям победить даже в этом.

Хотя что-то до сих пор было для него проблемой: например, Эосфор вздрагивал, если кто-то касался его виска или затылка. Харрис заметила это, когда однажды поцеловала его на ночь – ей хотелось сделать это нежно, и она естественным для себя порывом мягко обхватила ладонями его лицо, чтобы погладить щёки. Он напрягался во время таких поцелуев и до того, хоть отвечал на них, старался сгладить заминку – но именно тогда Хлоя поняла, что к чему. Наверное, даже лёгкие прикосновения к вискам напоминали ему о тех моментах, когда сестра угрожала оружием.

И несмотря на то, что Лукасу, как музыканту, всё равно нужно было привыкать к любимым накладным наушникам, девушка теперь каждый раз старалась неудобно изгибать запястья, чтобы не напоминать ему в нежные, тёплые минуты о том страхе, что навсегда засел где-то внутри.

– Хлоя! – позвал её Эосфор, отвлекая от размышлений и наблюдений за тем, как соковыжималка делает свою работу. Харрис вздрогнула, поднимая взгляд – Лукас сам подъехал к окну, и сейчас смотрел на что-то. Оборачивался к ней, поглядывал, нетерпеливо постукивая длинными пальцами по подлокотникам кресла.

– Что случилось? – спросила она, быстро переливая сок в высокие стаканы.

– Посмотри, – Эосфор улыбался почти как ребёнок, и Хлоя, взяв второй стакан, подошла к нему и выглянула на улицу. Дождь, едва ли набравший силу, пока она ехала домой, кончался. Воздух посвежел, избавившись от городской пыли. Мир стал ярче. Девушка скользнула взглядом чуть ниже – и остановилась, поняв, о чём говорил Лукас.

Крошечные капельки ещё не прекратившегося дождя ещё парили в воздухе, но солнце уже выглянуло. Его свет преломлялся через них, отражался в больших окнах зданий напротив, создавая красивую иллюзию.

Это была радуга. Очень низкая, вряд ли заметная, если не приглядываться. Почти случайная. Казалось, она стремилась опуститься на землю.

Вдруг в голову пришла неожиданная мысль.

– Это ведь… – Хлоя неуверенно заулыбалась, – это… мы сейчас…

– Мы сейчас буквально где-то над радугой[4], – закончил за ней фразу Лукас. Харрис выдохнула, скользя взглядом по искрящимся каплям воды – радуга должна была растаять, и она хотела сохранить её в памяти.

– У нас есть время полюбоваться, – сказала она, медленно опускаясь в специально придвинутое мягкое кожаное кресло и протягивая Эосфору стакан с соком. – До самого вечера.

– А потом? – спросил он, тоже не отрываясь от созерцания радуги.

– А потом нужно будет сходить в душ, переодеться, спуститься. Сделать объявления о наших победах. Хотя не то, чтобы кто-то до сих пор не был в курсе, – хмыкнула Хлоя.

Лукас умолк. Отвёл глаза от чуда, которое сам же заметил. Посмотрел на Харрис – она продолжала разглядывать радугу, чуть улыбаясь. Ветерок с террасы, дверь которой была приоткрыта, трепал её длинные светлые волосы. В груди чуть кольнуло – знакомое ощущение, от которого Эосфор никогда бы не хотел избавляться.

Он сунул руки под плед. Припомнил, как стискивал в ладонях кольцо, что до сих пор было у Мойры – которая чудом успела примчаться назад, да ещё и забрать всех младших братьев и сестёр. Даже Ноа, который неожиданно исполнительно перебрал и разложил все бумаги – они поднялись на самый верх, чтобы забрать его с собой на нижний жилой этаж. Доу могла о них позаботиться. Ему можно было не думать об этом некоторое время.

Лукас задержал дыхание, представляя, как кольцо его матери будет поблёскивать в бархатной коробочке.

И выдохнул, зная, что никакие «важные объявления» не сравнятся по важности с тем вопросом, который он собирался задать Хлое этим вечером при всех присутствующих на торжестве.

А пока что – они были где-то над радугой.

Они были где-то высоко над трубами домов.

Спустя несколько часов Харрис начала подготовку к празднику. Она собиралась облачиться в милое, воздушное платье, которое оставила на кровати. Эосфор, под стать ей, решил надеть костюм – хоть и понимал, что смотреться это будет довольно жалко, поскольку он до сих пор в коляске. Впрочем, Лукас отнёсся к этому спокойно: даже то, что одежда была ему слегка великовата, было лишь на руку, учитывая то, что он задумал. Почти домашнее торжество позволяло допускать некоторые вольности: и он подумывал о том, что сможет снять пиджак в течение вечера.

Они воевали с одеждой, когда лифт неожиданно ожил. Спустился вниз, потом поднялся, звякнул, привлекая к себе внимание. Эосфор с удовольствием оторвался от своей пытки – застёгивания болезненно маленьких пуговиц на рубашке, – чтобы проверить, кто к ним пожаловал. Руки его были ещё не готовы к столь тонкой задаче, и Харрис всё откладывала поход в душ, собираясь помочь Эосфору с галстуком-бабочкой, который ему тоже наверняка было бы сложно завязать самостоятельно – но и она вздрогнула, поднимая взгляд на медленно расходящиеся двери лифта.

Наконец, лифт открылся. Из него выглянул Джонатан Уайт – быстро окинул взглядом лофт, даже потянулся к стене – видимо, символично постучать на всякий случай. Вовремя заметил Лукаса с Хлоей, остановился. Эосфор поспешил толкнуть колёса кресла, чтобы выехать навстречу гостю.

– Добрый вечер, – сообразив, что его уже заметили, поздоровался журналист. Скользнул взглядом по Лукасу и притормозил, заметив, что рубашка его была наполовину расстёгнута. – Похоже, я не вовремя…

– Нет-нет, всё в порядке, – Эосфор быстро подтянул ткань воротника, заодно продемонстрировал чуть дрожащие руки. – Просто воюем с пуговицами, – Уайт, заметив болезненную дрожь рук Лукаса сочувственно и понимающе кивнул.

Прежде, чем кто-нибудь сказал бы что-то ещё, Харрис немедленно напряглась:

– Что-то случилось? – Джонатан покачал головой, и девушка приподняла брови. Ей не хотелось казаться негостеприимной, или тем более – неблагодарной, это получилось само собой. Уайт, видимо, был неплохим психологом – обязывала профессия, – так что он это прекрасно понял. Чтобы сгладить неловкий момент, мужчина кивнул на коробку, которую держал в руках.

– Ничего особенного. Решили передать небольшой презент в честь праздника. Чтобы никого не смущать, – пояснил он, передавая коробку Хлое. Та секунду думала, а потом режим немедленной паники у неё отключился – до неё дошло, что происходило. Видимо, Рэйчел, жена Уайта, не хотела приходить на их праздник, пусть и домашний, с пустыми руками. Но они понятия не имели, будет ли кто-то ещё готовить какие-то подарки виновникам торжества – так что, чтобы никого не задеть, решили передать свой презент заранее, лично в руки.

Это было мило.

– О… спасибо, – Харрис вдруг почувствовала, что даже немного покраснела. Джонатан ободряюще улыбнулся, и девушка приняла красиво запечатанную коробку. Остановилась, слегка растерявшись, когда в спальне зазвонил телефон, стоящий на зарядке. – Ой, извините, я… – она немного неуклюже поставила подарок на барную стойку, взглянула на Лукаса – неуверенно сжала галстук, который до сих пор держала. Сунуть его Эосфору казалось как-то неправильно, ведь он рассчитывал на её помощь, но и звонок мог оказаться весьма важным.

– Я справлюсь, – заметив её сомнения, заверил Лукас, протягивая руку к галстуку. – Всё хорошо. Иди ответь.

– Я помогу, мисс Харрис, – вызвался Уайт, мягко перехватывая у неё чёрную ленту. – Не беспокойтесь.

– Спасибо, – повторила Хлоя. Коротко коснулась плеча Эосфора и поспешила в спальню, к телефону.

– Сейчас, только застегну оставшееся, – вспомнил Лукас, когда Джонатан сделал шаг вперёд, держа в руках галстук. Уайт качнул головой, опустил его на колени Эосфора:

– Не мучайся, парень. Я же вижу, что тебе тяжело. Давай помогу, – Лукас выдохнул, благодарно кивнул, опуская руки, которые вот-вот могло свести судорогой от излишнего напряжения. Джонатан расправил в спешке поднятый воротник, нашёл нижнюю застёгнутую пуговицу, и…

Нет, он давно что-то подозревал. Чувствовал: здесь было что-то не так, ему о чём-то не сказали. Жена и раньше подкидывала идеи для работы, пару раз это даже оказались довольно громкие дела – Уайт привык слушать её, доверять её интуиции. Рэйчел никогда не настаивала на своём, лишь мягко подталкивала, предлагала – он ценил её тактичность. Может, конечно, так она им манипулировала – блестящий психиатр мог сделать манипуляции практически незаметными. Но Джонатан предпочитал считать, что жена просто его уважает – и он уважал её в ответ.

Поэтому и занялся делом Эосфора, под которого и так давно копал, когда Рэйчел предложила ему проверить странное исчезновение одного из пациентов в своей новой больнице. И дело оказалось одним из самых громких за всю его карьеру – потому он, не окончательно очерствевший и повёрнутый на своей работе, испытывал некоторые нежные чувства к тем, кого практически спас. Хлоя, Лукас – их жизнь кардинально изменилась, стала лучше – в том числе, и благодаря ему, его риску и труду. Это того стоило.

И Джонатан очень старался отталкивать все странные мысли, что лезли ему в голову. Но теперь это уже было невозможно.

Потому что не могло быть у бедного Лукаса – очень милого, сильного парня… этого.

Просто не могло. Не бывает таких совпадений. Не в таких гигантских городах.

Не упоминала ли однажды Рэйчел, что…

Уайт моргнул, заставив себя пошевелиться, когда Лукас поднял на него вопросительный взгляд. Усилием воли удержал спокойное выражение лица, быстро застегнул пуговицы на рубашке Эосфора. Помог ему завязать галстук-бабочку, ещё раз поправил воротник.

– Спасибо, – от души поблагодарил его Лукас. Джонатан легонько дотронулся до его плеча. Секунду помедлил, отступил назад.

– Не за что, – заученная улыбка профессионального журналиста. – Ладно. Будем ждать вас внизу, вместе со всеми. Надеюсь, не помешал, – он быстро нажал на кнопку лифта. Тот вновь приветливо распахнул свои двери.

– Конечно, нет. Спасибо! – повторил Эосфор, светло улыбаясь, снова жизнерадостно куда-то толкая своё кресло. Он ничего не заметил.

Джонатан улыбался до тех пор, пока двери лифта не закрылись, и он мягко не сдвинулся вниз. Тогда улыбка с губ мужчины исчезла.

Ему срочно нужно было поговорить со своей женой.

* * *

Мойра, как и обещала, вернулась вовремя. Именно она помогала с оборудованием: настроила микрофоны, повесила петличку Лукасу, сунула ему же в карман коробочку с кольцом – сжала руку, когда поняла, как он волнуется. Словно школьник перед первым свиданием.

Хлоя толкнула коляску, вталкивая её на маленькую сцену. Эосфор даже не держался за подлокотники кресла – он знал, что девушка не навредит ему. Она чувствовала, как нужно двигаться, какие усилия прилагать, чтобы ускориться, или как мягко остановиться, не заставив его податься вперёд и рухнуть лицом на пол. Лукас улыбнулся этим мыслям, представляя себя домашним котом, подставляющим хозяйке пушистый живот – и совершенно забыл о том, что выходит на публику, от чего почти уже отвык. Но вот кто-то перенаправил освещение, и Эосфор ощутил на коже знакомое тепло от софитов – огляделся, увидел больше десятка пар глаз, что были направлены на него. Всюду были знакомые лица: родители Хлои, её друзья – Эмма и Джек. Журналист – Джонатан Уайт, как и обещал – со своей женой. Пришёл, не просто использовал их ради сенсации, а действительно стал другом, что поддерживал на судах, отважно выступая в качестве свидетеля. Он улыбался, глядя на них, стоящих на сцене.

Как и Мойра. Но, что было приятно, глядя на то, как неловко Лукас приближается на коляске к Хлое, ни Доу, ни Джонатан с женой ещё ничего не подозревали. Ну, кроме того очевидного, во что Эосфор посвятил Мойру: что он собирался сделать Харрис предложение.

Только Ноа, невольный сообщник, был в курсе. И он неловко – будто не верил, что это уместно, – кивнул брату, когда тот взглянул на него.

Девушка начала говорить. Она что-то говорила о том, что благодарна всем присутствующим за поддержку и помощь, что без них они бы ни за что не справились. Что-то о новой жизни – а Лукас тем временем подбирал слова, стараясь справиться с собой, чтобы в самый ответственный момент у него не задрожал и не сорвался голос, или чтобы не выпалить самые важные слова, как мальчишка, на одном дыхании. Доу незаметно подняла руку, демонстрируя Эосфору скрещенные на удачу пальцы – и Лукас решился. Девушка ободряюще кивнула ему, когда он толкнул колёса кресла.

Но вот когда в самом конце речи Хлои Лукас резко подался вперёд и неожиданно ловко, отточено согнул ноги, до этого дня почти неподвижные, бесполезные, Мойра замерла. Даже похолодела – напряжение в его фигуре было выражено неимоверное, но, похоже, Эосфор был уверен в том, что делает.

Вместо того, чтобы попросить о помощи или сунуть руку за кольцом, он вцепился в собственные колени и подогнул их, а потом, уверившись в том, что коляска на тормозе, чуть оттолкнулся от неё и сполз на пол. Харрис ещё ничего не видела – и люди в клубе не успели даже ахнуть. Но Хлоя почувствовала движение сзади – Мойра видела, как девушка на секунду онемела, поняв, что присутствующие слегка испуганно смотрят на Лукаса, что должен был быть позади неё.

– Хлоя? – позвал он, чувствуя её заминку. По голосу нельзя было понять, что происходит.

Ей не хотелось поворачиваться. Доу вдруг почувствовала её страх – казалось, в голове у девушки мелькает тысяча мыслей о самом плохом варианте развития событий. Может быть, Эосфора кто-то успел отравить, и он тихо бился позади неё в конвульсиях, пока их близкие, потеряв дар речи, наблюдали за этим – прошло всего несколько секунд, никто не успел бы отреагировать. Может, она упустила в шумном помещении звук выстрела с глушителем, может, его скрутило в паническом припадке, может, друзья Годфри решили напомнить о себе, может, может, может…

Мойре уже хотелось выскочить вперёд, крикнуть, помочь Харрис – но она удивила её, собравшись с силами и обернувшись к Лукасу. Хлоя моргнула, не увидев его в коляске, и лишь потом скользнула взглядом ниже. Эосфор рассчитал всё точно – сейчас он сидел на полу, подогнув ноги, рядом с девушкой. Казалось, что он просто опустился на колени.

– Что?.. – Харрис приподняла брови, пряча тревогу и напряжение. Её растерянный голос эхом пронёсся по залу, контрастируя с её же собственной бодрой речью несколько секунд назад.

– Без тебя всех нас здесь не было бы, – голос у Лукаса чуть дрожал, но это слышала, наверное, только Мойра – ей так казалось. – Меня, по крайней мере, точно, – нервная улыбка коснулась его губ, и присутствующие чуть расслабились, раздались смешки – не злые, сочувствующие, полные облегчения. – И все знают, что из нас двоих спящей красавицей был я, – прибавил Эосфор. Кто-то засмеялся уже громче, и это придало ему сил. В конце концов, он столько лет провёл на сцене – сделать предложение тут было самым правильным решением. – Но я не хочу, чтобы так было и дальше. Я хочу позаботиться о тебе и твоём будущем, – Хлоя что-то хотела сказать, будто бы возразить – ей, наверное, показалось, что Лукас снова пытается её оттолкнуть. Мойра усмехнулась вслед за остальными. Всё обстояло как раз наоборот.

– Ты… – но Эосфор не дал ей ничего сказать, прилагая усилие, которое Мойра и представить себе не могла – и будто бы чуть приподнимаясь, выставляя одно колено вперёд и тут же запуская руку в карман. Теперь его положение было совершенно неустойчивым, но ещё более похожим на то, что Лукас пытался изобразить.

И, довершая иллюзию, подрагивающими то ли от волнения, то ли от усталости руками, Эосфор вынул бархатную коробочку, которую Доу достала для него. Открыл. Блеснуло начищенное кольцо. Мойра ощутила, как что-то сжимается в груди – и как кто-то тёплой мягкой рукой сжимает её ладонь.

– Хлоя Харрис, – учитывая, что он не мог дотянуться до стойки с микрофоном, сидя в коляске, они повесили ему микрофон-петличку, и сейчас слова Эосфора разносились по всему залу так же отчётливо, как и речь самой Хлои пару минут назад. – Не окажешь ли ты мне честь, – быстро кашлянул, – разделить это будущее на нас двоих, и… стать моей женой? – Лукас приподнял руку с колечком, и не устоял – недостаточно окрепшие, всё ещё сильно онемевшие ноги балластом потянули его к полу, но он изо всех сил старался удержаться. Сил этих было немного, Эосфор завалился на бок, успев только защитить его одной рукой.

Девушка постояла секунду, словно пытаясь переварить происходящее. Все молчали – никто не осмеливался сейчас шутить или смеяться. Лукас не потерял гордого и решительного вида – опёрся на коляску и смотрел на Харрис снизу-вверх.

Хлоя медленно наклонилась к нему. Опустила его руку с коробочкой. Убрала от его рта микрофон. Серьёзно посмотрела в глаза. На периферии сознания отметила дрожь рук и губ, капельки пота на лбу – так вот чем Эосфор занимался, пока якобы болел дома. Репетировал этот номер. Вот почему он, когда Харрис пришла домой, был таким горячим, словно у него температура. Вот почему он вообще стоял те несколько секунд каждое утро, о которых она думала, поднимаясь сегодня на лифте.

Лукас пытался провернуть это для неё. Он не мог ходить, но заставил себя встать на колени, чтобы дать ей немного «нормальности» в их сумбурной жизни.

– По-моему, – тихо сказала девушка, прекрасно зная, что мощный микрофон всё равно разносит их речь по всему залу, – я уже это сделала, – и она осторожно коснулась губами его щеки, закрывая глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит – раскручивается всё та же пружина, что едва не лопнула в доме Годфри Эосфора.

Ощутила, словно находясь в чужом теле, как Лукас касается её руки. Чуть отстранилась, позволяя ему сделать то, что он хочет. Он замялся, держа кольцо.

– Значит…

– Значит, да, – Хлоя кивнула, стараясь, чтобы губы не дрожали. – Да.

Как на её пальце оказалось заветное колечко, и как они с Мойрой – откуда она взялась, лиса, ведь только что была в зале? – подхватили Эосфора, помогая ему подняться, позволяя оказаться на одном уровне с ними, Харрис уже не запомнила.

Сложно запомнить что-то, чего почти не видишь из-за застилающих взгляд полупрозрачных искорок слёз.

Рэйчел Гарднер сидела за самым ближним столиком возле небольшого подиума, «сцены», где Лукас невероятно трогательно и мило сделал предложение Хлое. Это было светло, искренне, и…

И достаточно близко, чтобы женщина могла увидеть кольцо, которое теперь блестело на пальце у Харрис.

Это было своеобразной точкой. Нет, она давно что-то заподозрила: ещё в тот момент, когда узнала, что её предшественницей на посту главврача в психбольнице была очередная жена Годфри. Это само по себе было странно, ведь Эосфор не любил позволять своим жёнам чем-то заниматься. Если Карен была главврачом – значит, на то была причина.

Значит, тот безымянный пациент, которого Годфри забрал из больницы, тоже что-то означал. Кем-то был.

Гарднер подкинула мужу идею заняться этим вопросом. И всё шло хорошо. За исключением, конечно, того, что её сестру по несчастью жестоко убили.

А Лукас… нет, Рэйчел не хотела знать, кто он такой. Ей было достаточно того, что он был человеком, что он заслуживал нормальной жизни, что…

Кого она обманывала?

Гарднер всё поняла ещё в тот момент, когда муж сходил в дом Эосфора и примерно прикинул возраст Лукаса. Но надежда в ней теплилась: у Годфри было множество детей. Может быть, это было совпадение.

Она надеялась. Надеялась даже после того, как провела экспертизу для суда. Тогда её попросила о помощи Хлоя, и Рэйчел не посмела отказаться – это наверняка выглядело бы странно.

Так что она согласилась. Ответственно подошла к делу: не просто заполнила нужные бумаги, а действительно пришла в больницу – чтобы у суда не было ни малейших сомнений, а у адвоката Годфри – ни одного повода подставить их с Хлоей.

Гарднер должна была вести записи. Начала с формальностей: пол, полное имя, возраст. И когда она задала вопрос в убийственно точной формулировке:

– Дата рождения? – прозвучал и убийственно точный ответ.

Был назван тот самый день. Тот, который она очень старалась забыть на протяжении многих лет. Тот, о котором, как она думала, ей даже удалось забыть.

Рэйчел тихо поднялась с места, пока друзья и семья Лукаса с Хлоей поздравляли их. Шумели, радовались – в этом шуме никто не заметил, как она покинула свой столик.

Но уйти показалось… невежливым, что ли. К тому же, быстро мелькнула мысль – она была здесь не одна. Муж наверняка удивился бы её внезапному исчезновению, ведь таких выходок она себе никогда не позволяла.

Так что женщина медленно приблизилась к барной стойке, решив сделать вид, что просто хочет немного выпить. Ей бы, в принципе, это не помешало, чтобы заглушить внезапно ожившие вместе с образом этого кольца воспоминания. К тому же, там уже стояли подносы с готовыми напитками – не нужно было привлекать ничьё внимание, чтобы что-нибудь себе заказать.

Радостное волнение достигло пика и постепенно стало утихать. Кто-то включил музыку погромче, приглашая желающих расслабиться и потанцевать. Рэйчел почувствовала себя отвратительно, когда на глаза ей попались родители Хлои: такие радостные, хлопочущие вокруг будущих молодожёнов. Дженнифер потянула мужа за руку, когда включили музыку – мужчина упирался, но не особо активно. Лукас что-то сказал им, улыбаясь, и Маркус смягчился, всё же поддался. Брутальный, серьёзный военный отправился танцевать со своей женой – и Гарднер отвернулась, когда поняла, что они могут заметить, как она на них смотрит.

Нет, Джонатан тоже пошёл бы танцевать. Может быть, сам бы предложил. Творческая личность, он не особо был ограничен рамками образа «серьёзного мужчины», мог подурачиться, если ему хотелось – за эту особенность, душевную лёгкость, Рэйчел и любила своего мужа.

Или она просто пыталась компенсировать этим то, что однажды потеряла?..

– Вам нехорошо? – раздался вдруг совсем рядом чей-то голос. Гарднер вздрогнула, подняла глаза – поняла вдруг, что на несколько минут практически перестала двигаться, опустила голову на руку и уставилась в одну точку. Ей стоило прекратить раздумывать над своим прошлым и взять себя в руки – она даже не заметила, как Мойра зашла за барную стойку, чтобы сделать ещё несколько коктейлей и вымыть уже пустые стаканы.

– Всё нормально, – ответила Рэйчел. Девушка прищурилась, протирая один из стаканов.

– Точно? Кажется, вы побледнели. Поверьте, – она усмехнулась, – я хорошо разбираюсь в оттенках лиц. В баре каждый вечер можно составить целую радугу из посетителей.

– Да… да, я просто… – Гарднер глубоко вздохнула, взывая к своему профессионализму, пытаясь натянуть ответную вежливую улыбку. – Это всё очень трогательно, – она неопределённо махнула рукой куда-то в сторону подиума, где Лукаса с Хлоей уже давно не было. – Но я не очень люблю толпу. Просто стало немного… душно, – и это была ложь: по слегка приоткрытым любимым платьем плечам прошла дрожь. Какой-то необъяснимый озноб. Рэйчел на мгновение замерла, боясь, что её передёрнет от этого ощущения.

– Может, тогда стоит выйти подышать? – предложила Доу.

– Да, я подумала об этом, просто показалось слегка неприличным. Все радуются, а я сбегу, – плечи всё же чуть задрожали, и Мойра снова прищурилась. – Так что я села поближе к кондиционеру, – спасая ситуацию, выкрутилась Гарднер. Девушка качнула головой.

– Логично, – просто согласилась она. Повисло неловкое молчание. Разговор, вроде как, был исчерпан, но Мойра не отходила от стойки, продолжая делать коктейли. Рэйчел казалось, что девушка ждёт, пока она сама с ней не заговорит – однако Доу молчала, и рука её ни разу не дрогнула. Либо она была гениальным манипулятором, либо Гарднер накрутила себе невесть что.

Женщина взяла ещё бокал с каким-то необычным коктейлем. Она хотела бы взять что покрепче, опрокинуть в себя немедленно, но тогда ей точно пришлось бы что-нибудь рассказать Мойре. Так что Рэйчел предпочла иллюзию контроля: осторожно потянула коктейль через соломинку. Этот процесс немного успокоил её, а коктейль оказался действительно вкусным – так что Гарднер не пожалела о своём выборе.

Ей почти удалось отвлечься от своих мыслей и ото всей ситуации в целом, когда её локтя кто-то коснулся. Она снова вздрогнула, оглянулась – на соседнем барном стуле устроился её муж. Рэйчел уже собиралась сказать ему что-нибудь, может, соврать, как и Мойре, если он спросит, почему она ушла, или предложить вкусный коктейль, чтобы сразу же сменить тему, но Джонатан заговорил первым:

– Вот ты где, – он выдохнул почти расслабленно, лениво, сам потянулся за бокалом.

– Вот она я, – заставить себя улыбнуться мужу оказалось немного проще. – Тут прохладнее, верно? – Гарднер приоткрыла рот, чтобы сказать что-нибудь ещё, но её муж неожиданно отставил стакан и повернулся к ней. Она удивлённо моргнула – и краем глаза заметила, что за барной стойкой теперь было пусто. Мойра исчезла, когда к ней подошёл Джонатан, словно что-то почувствовала.

– Верно, – тихо сказал он, когда мимо проскочил Рик вместе с Лукасом в инвалидном кресле. Помолчал. Посмотрел в глаза, и Рэйчел почувствовала, что ей некуда деться от этого взгляда. Наконец, Эосфор вместе с братом скрылись где-то за углом. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – ещё тише, убийственно серьёзно спросил Уайт.

– Я… о чём? Что случилось? – у неё внутри всё замерло – но муж не мог ни о чём знать. Нужно было держаться до конца.

Джонатан протянул к ней руку, коснулся левого плеча. Потянул ткань платья немного вниз.

– Например, про то, как много общего у нас с Маркусом Харрисом, – муж снова посмотрел ей в глаза. – Про твоего сына. Моего, видимо, пасынка, – сердце у женщины пропустило удар, и она не нашла в себе силы стряхнуть с себя руку Уайта. Он всё знал.

Гарднер опустила взгляд – туда, к месту чуть ниже ключицы, которое муж приоткрыл, стянув платье ниже. Посмотрела на своё тёмное родимое пятно в форме чуть расплывшегося сердечка – как будто потянутого в сторону. Неужели, оно досталось и её сыну тоже?..

– Я… – горло болезненно сжалось, получился шёпот. Она не знала, что ей сказать.

– Я спасал всё это время не Америку, – всё так же тихо, не отрывая взгляда от её лица, добавил Джонатан. – А твоего ребёнка. Верно?

Рэйчел опустила веки, чувствуя, как всё у неё внутри горит – включая глаза, в которые словно насыпали чего-то едкого.

Её ждал тяжёлый разговор.

Примерно четырнадцать часов спустя.

Хэритэйдж.

Гарднер никогда не думала, что окажется в такой ситуации. Она почти тридцать лет убеждала себя, что для неё это не имеет никакого значения. Что всё осталось позади – и она преодолела это с честью.

Но вот она – сидит в пустом ночном клубе в полдень. Сидит и не может заставить себя сдвинуться с места, хотя только что была так воодушевлена.

Вчерашняя беседа с мужем оказалась действительно очень тяжёлой. Не потому, что он спорил или в чём-то обвинял её, нет – напротив, Джонатан был весьма сдержан. Он ни разу не намекнул, что Рэйчел использовала его, чтобы узнать о судьбе её общего с Годфри сына. Уайт лишь попросил рассказать правду – женщина рассказала. И он ей поверил.

На самом деле, Гарднер никогда от него ничего не скрывала. Даже о существовании Лукаса её муж заочно знал: она рассказала ему о своём первом раннем браке. О том, что оставила сына бывшему мужу. Что расставание было мирным, и она не хочет к этому возвращаться, чтобы не травмировать ребёнка, у которого наверняка уже была «новая» мама. Джонатан как-то предлагал найти её сына – лишь раз, и тогда Рэйчел ответила ему твёрдое «нет». Муж больше не лез с этим предложением: пусть у них и не было своих детей, пусть из них двоих психиатром была она – Уайт тоже был неплохим знатоком психологии. И он не хотел заставлять её делать шаг, к которому Гарднер не была готова. Он не хотел, чтобы найденный мальчик страдал от этой правды.

Джонатан был хорошим человеком. Настолько, что сейчас Рэйчел казалось – она его не заслуживала. Его заслуживала какая-нибудь другая женщина, такая же хорошая, добрая, которая не бросила бы своего ребёнка, и…

Гарднер вслух прокашлялась, заставила себя собраться. Муж был прав в своём выводе, который он сделал после того, как услышал историю целиком: ей нужно было поговорить с Лукасом. Хотя бы выяснить, хочет ли он вообще её знать. Пусть даже не упоминая о том, что именно она его мать.

Но встать и пойти к лифту было слишком сложно. Страшно настолько, что выпить для храбрости с утра казалось не такой уж плохой идеей… Вот только бар не работал.

– Рассказывайте, – раздался совсем рядом уже знакомый голос. Рэйчел перевела тоскливый взгляд с бутылок на человека, который с ней заговорил.

Это была Мойра. Она ловко, привычно заскочила на высокий барный стул, который казался для неё невероятно высоким. Сердце у Гарднер защемило – прошлым вечером Джонатан открыл свои материалы и начал рассказывать ей о её же сыне. И теперь ей было известно, что Мойру Лукас практически вырастил – этот клуб был её домом. Она наверняка копировала какие-то его привычки, даже не осознавая этого. Делал ли он так же?

Нет, неважно. Рэйчел не должна была об этом думать.

– О чём? – рассеянно спросила она. Доу покачала головой:

– Я ведь вижу, – мягко сказала девушка. Гарднер промолчала. Мойра пожала плечами, слезла со стула, зашла за барную стойку. – Второй день вы сидите на этом месте и делаете вид, что всё в порядке, – продолжила она. – Но, когда всё в порядке, люди не сидят в баре с утра пораньше.

– Я просто…

– Вы – мать Лукаса. Так? – Рэйчел вздрогнула, резко подняла на девушку глаза.

– Откуда…

– Значит, «так». Не волнуйтесь, я ничего не подслушивала, если вы вчера говорили с мужем об этом. Просто у меня есть глаза, – она обвела в воздухе круг, в центре которого была Гарднер. – Я видела, как вы побледнели, когда увидели кольцо. Оно принадлежало его матери. Кто ещё мог бы так отреагировать?

Рэйчел глубоко вздохнула, опустив веки.

– Да, – наконец, признала она. С опаской открыла глаза – но Доу не отвернулась. – Я… сама не знала об этом. До недавнего времени. И Джонатан об этом не знал, пока… – рука её сама по себе скользнула к месту под ключицей.

– Родимое пятно? – спросила Мойра. Рэйчел кивнула. – У вас такое же?

– Да, и он вчера увидел его у Лукаса. Я узнала… немного раньше.

– И вы пришли поговорить с ним?

– Я… думаю, что нет.

– Нет? Но почему?

– Я не могу рассказать ему. Я практически… виновата в том, что с ним случилось. Во всём плохом, что с ним случилось. Я была так молода, когда всё это произошло, и…

– Нет, нет, стоп. В чём вы виноваты? Как вы можете винить себя во всём, что случилось в его жизни? – не поняла Доу. Гарднер сглотнула – в горле немного пересохло в момент слабости. Она никогда никому не рассказывала эту историю целиком: что же, похоже, пришёл тот самый момент.

– Я… мне было семнадцать лет, когда я попала к Годфри. Он был довольно молод, ему было около тридцати, или немного больше… Тогда он всё равно казался мне стариком. Мои родители были бизнесменами, то есть… они пытались спасти бизнес своих родителей. У них даже что-то получалось, но нужны были займы. И когда что-то пошло не так, всё могло рухнуть. Они не могли расплатиться с долгами, и… появился Годфри. Я не знаю, занимали ли они лично у него раньше, или он узнал о них случайно. Годфри был согласен помочь им, но только… только в обмен на меня.

– На вас? – тёплый, сочувствующий голос Мойры вернул её к реальности, к этому моменту, когда Рэйчел больше не была беспомощной девочкой. В груди немного потеплело.

– Да. Мать пыталась предложить ему часть дохода, но отец быстро согласился. Они отдали меня ему за несколько недель до моего совершеннолетия. Я думала, что моя жизнь окончена, что я стану его постельной рабыней, или типа того, но… Он оказался очень странным для человека, который купил себе молодую девочку. Он привёл меня домой, усадил на диван, поговорил со мной. Объяснил, что всё, что ему от меня нужно – это ребёнок. Только ребёнок, и потом он меня отпустит. Я ему не поверила. Он показал мне своих старших детей, предложил с ними познакомиться. Сказал, что самое главное для него – это то, что я молода и здорова. Выделил отдельную комнату. Пообещал, что не тронет меня до моего дня рождения, если я не хочу. Я просидела в комнате до вечера, а потом… пошла его искать. Сказала, что мне некуда будет идти, даже если я рожу ему ребёнка и он меня отпустит. И он ответил, что это не будет проблемой. Спросил, чего бы я хотела, чем бы хотела заниматься, где хотела бы жить… – она устало покачала головой. – И я выбрала психиатрию. Я мечтала изменить свою жизнь. Мечтала об уютной квартире и прекращении вечной гонки в бизнесе родителей.

– То есть, вы просто остались у Годфри?

– Да, осталась. Он даже не побоялся заключить со мной один из множества своих фиктивных браков. Порой я видела других похожих девочек от богатых родителей, даже когда была уже беременна. Поэтому, когда я узнала дату рождения Лукаса, я всё ещё надеялась, что он… не мой. Что он чужой. Что кто-то родил в один день со мной.

– Это могло бы быть так, – мягко согласилась Доу.

– Я была молода и здорова, и беременность прошла прекрасно. Годфри отправил меня в дорогую больницу под самое Рождество, и я родила там. Я слышала, как мой ребёнок заплакал, как врачи сказали, что это мальчик, что он довольно крупный, и красивый. Наверное, врачи говорят это всем роженицам, – Рэйчел нервно хмыкнула, провела ладонью по лицу. – Но, когда они попытались поднести его к моей груди, я оттолкнула их. Я не захотела на него смотреть. Я хотела увидеть Годфри, это было всё, о чём я думала, пока рожала.

– И Годфри?..

– Он пришёл утром, когда я выспалась. Мне пытались принести мальчика ещё раз, врачи подумали, что я не понимала, что делаю, когда отталкивала его. Годфри кому-то заплатил и ребёнка унесли. Я спросила, в силе ли наша сделка. Он сказал, что да. Спросил, выбрала ли я себе новую жизнь. И я рассказала ему о вузе, в который хотела поступить, о месте, где хотела бы жить. Прямо в палате я подписала все бумаги на развод, сняла кольцо, которое он зачем-то подарил мне, и отдала ему. Годфри сдержал все свои обещания. Он платил за моё обучение, пока я сама не встала на ноги. И то кольцо я больше никогда не видела, – судорожный вздох, – пока вчера Лукас не сделал предложение Хлое, – Рэйчел подняла глаза на Мойру. Вот сейчас девушка должна была от неё отвернуться. Должна была сказать что-то обличающее.

– И вы считаете, что в чём-то виноваты? – вместо этого приподняла брови Доу.

– Я продала его, – неуверенно сказала Гарднер. – И он страдал.

– И что? У вас был другой выход? Или у вас есть третий глаз на затылке?

– Что?..

– Вы дали ему жизнь. Он жил в огромном особняке, и, несмотря ни на что, у него было прекрасное детство. Годфри любил его. Как умел, но любил. Пока Лукас не оказался лучше него, понимаете? Он спас столько людей, когда разоблачил отца!

– Но он страдал, – повторила Рэйчел.

– А вы не страдали? Может, я не страдала? Если бы не Лукас, я бы умерла на улице совсем маленькой. Посмотрите на меня сейчас, – Мойра развела руки в стороны, – посмотрите. Я красивая. Я умею читать. У меня есть работа и дом. Вы понимаете, что всё это сделал ваш сын?

– Значит, он лучше и меня тоже, – сокровенно и болезненно, тихо сказала Гарднер, опуская глаза. – И я не знаю… я не думаю, что он захочет меня знать.

– Я бы хотела знать свою мать, – так же тихо сказала Мойра. – Но это невозможно. Не отнимайте эту возможность у Лукаса. Он сейчас дома. Поднимитесь и поговорите с ним.

– Но я не знаю, как он отреагирует. Что, если он ненавидит меня? Если я ему противна?

Доу немного помолчала.

– Я не могу сказать за него, – наконец, сказала она, – но я могу сказать, что видела. Он ничего о вас не знает. Отец подарил ему ваше кольцо, когда ему исполнилось четырнадцать, кажется. С тех пор Лукас его хранил, – Мойра видела, как Рэйчел кусает губы, сомневаясь. И подалась вперёд, тепло обхватила её ладони своими. – Вчера он сказал мне, что лучше бы умер на улице от голода, чем кому-нибудь отдал его. Он сделал с ним предложение Хлое, которая спасла его жизнь. Я не имею права заставлять вас. Я даже не могу вам советовать. Просто подумайте, пожалуйста – стал бы он это делать, если бы ненавидел свою мать? – Гарднер не отрываясь, будто цепляясь за соломинку, смотрела в глаза девушке.

– Я… – губы у неё позорно дрогнули.

– Если вы не пойдёте к нему, я никогда никому не расскажу ничего из того, что сейчас услышала, – серьёзно пообещала Доу.

И, может быть, именно это – обещание девочки, которую такой вырастил Лукас, – подтолкнуло Рэйчел в правильном направлении.

Она крепко сжимала в руках ручки бумажного пакета, когда поднималась на лифте. Было странно заходить к Лукасу просто так: они не были близки, и едва ли были знакомы. Её приглашали лишь потому, что её знала Хлоя – и потому, что Рэйчел была женой Джонатана, без помощи которого они бы не обошлись.

Так что по пути в клуб, ещё не зная, сможет ли она вообще заставить себя подняться наверх, поговорить с сыном, Гарднер заехала в супермаркет и набрала всяких фруктов и сладостей. Наверное, это было довольно запоздало, ей стоило взять такой набор в больницу, когда она собиралась проводить экспертизу для суда – но лучше поздно, чем никогда.

К тому же, ей нужен был повод зайти к сыну лично. Нельзя было просто зайти без приглашения к нему домой и заявить с порога: «я – твоя мать. Делай с этим, что хочешь». Это Рэйчел понимала, как психиатр – но как человеку ей было бы проще всего поступить именно так.

Лифт слишком быстро остановился. Приветливо звякнул, бесшумно открыл двери. Она вспомнила, как советовала своей пациентке делать по одному маленькому шагу вперёд до тех пор, пока не станет слишком поздно что-то менять, и жизнь кардинально изменится. Глубоко вдохнула. И сделала свой маленький шажок вперёд.

Лукас был в спальне. Полусидел на кровати, высоко подняв подушку, на коленях у него лежал ноутбук – похоже, он был чем-то занят. Харрис не было видно – наверняка Мойра знала об этом, когда предлагала Рэйчел поговорить с сыном.

Он запоздало оторвал взгляд от ноутбука, когда услышал звон лифта. Гарднер успела сделать несколько неуверенных шагов вперёд, оглядеться. Ей показалось, Лукас отреагировал не на звонок лифта, а на звук её шагов – отличающихся от шагов Хлои, которую он наверняка ждал.

Неужели, у него был такой тонкий слух? В кого это? Неужели, в её деда-скрипача? Или Рэйчел просто надумывает себе, стараясь отметить любое сходство сына с собой или своими родственниками?

– Привет, – вырвалось у неё раньше, чем она успела придумать что-нибудь получше. Лукас моргнул, так знакомо, так, как она сама иногда делала, когда чему-то удивлялась. Мысли об этом почему-то причинили боль. Годфри, каким бы он ни был, вырастил её ребёнка, дал ему всё самое лучшее, и от него в их мальчике наверняка было гораздо больше, чем от неё. Лукас мог сам не замечать того, как повторяет какие-то привычки отца – но не её. Это было просто совпадение.

– Здравствуйте, – он немного прикрыл ноутбук, бросил взгляд ей за спину. Когда понял, что Рэйчел была одна, огляделся, видимо, собираясь искать коляску. – Ой, я…

– Я не помешала? – спросила женщина, чтобы не позволить уже слишком хорошо воспитанному Лукасу за что-нибудь извиниться.

– Нет, нет, всё в порядке. Проходите, я сейчас налью чай, или кофе, если хотите… Минуточку, – он собрался подтянуть к себе инвалидное кресло и перебраться в него, но Рэйчел покачала головой, поднимаясь в спальню:

– Не нужно. Я ненадолго. Просто хотела передать кое-что… – и это вдруг показалось недостаточно важной причиной. Всё, что они хотели им подарить, вчера передал Джонатан. Зачем ей было идти одной на следующий день? Нет, это было странно. – Передать кое-что от Хлои, – выпалила Гарднер. Немедленно пожалела об этом – а что, если Харрис прямо сейчас вернётся домой? А если Лукас спросит у неё, почему она не привезла пакет сама?

– Она, вроде бы, поехала показывать квартиру будущим съёмщикам, – неуверенно сказал он. – Говорила, что ненадолго.

Точно. Враньё уже может обернуться против неё, а если она не замолчит прямо сейчас – будет ещё хуже.

– Да, ну… Просто мы встретились, и я была свободна. Она переживала, как ты здесь один. Вот и всё, – ставя точку, Рэйчел подняла злополучный бумажный пакет и опустила его на кровать рядом с сыном. Это было довольно бесцеремонным вторжением в личное пространство, но ей не хотелось напрягать его лишний раз, заставляя садиться в коляску. Похоже, он был и не против неформального общения – уже хорошо. – К тому же, я толком не поздравила вас вчера, и… – от её неловкого движения рукой пакет упал. Но гостиницы не рассыпались, и Лукас потянул его за ручки наверх, поставил. Прищурился, что-то разглядывая. – Мы с Джонатаном очень за вас рады. Я знаю Хлою довольно давно…

– Это ведь не от неё, верно? – спросил Эосфор, поднимая на Рэйчел глаза. У неё на секунду замерло сердце. Как он понял? – Это от вас.

– Что? – Лукас сунул руку в пакет и вытащил из него спелое манго. Гарднер вопросительно посмотрела на него.

– Хлоя знает, что у меня аллергия, – он закусил губу, сдерживая улыбку. – Она бы его не взяла.

– Да… ладно. Ты меня раскусил, – Рэйчел рассмеялась, опускаясь на краешек кровати рядом с ним, и Эосфор тоже заулыбался. – Это от меня. Подумала, было как-то неприлично не зайти вчера.

– Вы не обязаны, – он качнул головой. Гарднер опустила глаза – и вдруг показалось ему не только слегка смущённой, но и какой-то уж слишком печальной.

Лукас осторожно коснулся её руки. Женщина вздрогнула, подняла на него взгляд. Эта реакция показалась немного странной.

– Что случилось? – мягко спросил он. – Кажется, вы чем-то расстроены.

– Нет, – Рэйчел покачала головой. – Нет, всё в порядке. Просто… я правда очень рада за вас с Хлоей. Она заслуживала лучшего, и то, что ты делаешь для неё, и уже сделал… Я просто думаю о том, как же ей с тобой повезло. И, конечно, это не моё дело, но и не только ей, в смысле… – её снова понесло не туда, но предложение было уже начато. Нужно было договорить. – Ну, если вы захотите когда-нибудь иметь детей. Я не знаю, хотите ли вы вообще, просто мне кажется… Кажется, что ты будешь прекрасным отцом, если так заботишься о тех, кто тебе дорог, – Гарднер осмелилась поднять на Лукаса взгляд. Он тепло улыбнулся, едва заметно кивнул.

– Спасибо. Я… тоже не знаю, как к этому относится Хлоя, но я бы хотел.

– Это хорошо, – опять неловкая пауза. – То есть, просто… Просто хорошо, что ты любишь детей. Однажды вы к этому придёте.

– Надеюсь, – Эосфор чуть отвёл в сторону взгляд, видимо, о чём-то подумал. Едва слышно хмыкнул, вновь улыбаясь своим мыслям. – Я бы сделал всё, чтобы позаботиться о Хлое и ребёнке.

Рэйчел немного помолчала. Снова заставила себя сделать крошечный шаг. В конце концов, всегда было правильным решением довериться совету специалиста – и сейчас специалистом была не только она, но и её муж, и Мойра, которые ждали её внизу.

Так что женщина решилась заговорить опять:

– Хорошо, что ты будешь рядом с Хлоей, если она решится. Ты будешь ей нужен, – Лукас благодарно кивнул. – Знаешь, когда… когда я была беременна, за мной тоже ухаживали. Мой муж был очень… ну, я ни в чём не нуждалась. У меня была защита. Пусть и на грани насильной защиты, это… это всё равно было очень важно. Я была уязвима.

– О, я не знал, что у вас есть ребёнок, – приподнял он брови.

– Есть… – Рэйчел сглотнула. В горле опять стало сухо. – Но мне пришлось с ним расстаться. Очень рано.

– Что случилось? Он умер? – осторожно спросил Эосфор. Голос его сразу стал сочувственным, но это сочувствие не унижало.

– Нет. Просто… тот год был для меня очень сложным. Я потеряла свою семью, и совсем не хотела… – это звучало отвратительно, так что женщина умолкла на мгновение. – Наверное, мой ребёнок ненавидит меня за то, где ему пришлось оказаться. Через что ему пришлось пройти, – она опустила голову.

Лукас сжал её руку, заставляя посмотреть на себя.

– Послушайте, миссис Гарднер. Я тоже вырос без матери. Но без неё меня никогда бы не было. Если ваш ребёнок к этому ещё не пришёл, я надеюсь, он обязательно когда-нибудь это поймёт, – Рэйчел невольно улыбнулась, когда встретилась с ним взглядом. – Сколько ему лет? – мягко спросил Эосфор.

– Почти тридцать.

– И вы… не искали его? Не хотели бы с ним поговорить? – женщина уже сделала вдох, чтобы ответить – чтобы сказать что-нибудь красивое, например, что она говорит с ним прямо сейчас, но что-то мешало ей это сделать. Что-то сдавливало горло и зажимало ледяной рукой рот.

И она поняла – это был страх. Страх того, что такой добрый и понимающий Лукас сейчас навсегда ожесточится к ней, если поймёт, что она сделала: обменяла его на себя, и забыла о нём на долгие годы.

Но и солгать Рэйчел отчего-то тоже не могла. Её сын не любил ложь. Он чувствовал, когда ему лгут.

– Я… – она закусила губу, качая головой. Эосфор немного изменился в лице – стал серьёзнее.

– Извините, если я лезу не в своё дело. Вам, должно быть, неприятно вспоминать об этом, если уж у вас всё ещё не состоялась встреча.

– Не то чтобы… – глубокий вздох. – Просто я чувствовала себя… оторванной. Я боялась его принимать. Боюсь и сейчас.

– Это нормально. Просто однажды вы почувствуете, что вам это нужно, и тогда страх уже не будет иметь значения. Встреча с ним будет гораздо важнее, – он тоже помолчал, задумался. – Ведь это ваш ребёнок. Вы дали ему жизнь.

– Да… наверное. Пускай и из-за корысти.

– Что?

– Это было… что-то типа суррогатного материнства, – Лукас приподнял брови, явно задавая вопрос – почему она вообще тогда чувствует вину? Суррогатное материнство было довольно распространённым явлением, нормальным – так что Рэйчел пояснила, обвиняя себя:

– Можно сказать, я продала его. Я продала своего единственного сына, чтобы… чтобы оплатить себе обучение. Чтобы быть сейчас той, кто я есть, – Эосфор отпустил её руку и дотронулся до плеча:

– Вы дали друг другу путёвки в жизнь, – и от его ободряющей улыбки стало так мучительно больно, что женщина зажмурилась. Она мучила его, рассказывая ему его же историю. Если он так долго хранил её кольцо, ему пришлось пройти через все этапы смирения с фактом отсутствия матери в его жизни. Он заставлял себя говорить добрые, правильные вещи – но это не означало, что Лукас этим не переболел. Не означало, что он не страдал из-за неё.

– Да, – Эосфор вздрогнул, услышав её сорвавшийся шёпот. – Но это… несправедливо. Неправильно, – похоже, было сделано достаточно маленьких шагов – её понесло, слова лились так просто, искренне: – Это… это было худшим, что я сделала в своей жизни. И виноваты не мои родители, которые забыли поздравить свою дочь с Рождеством, после того, как продали её за долги. Виновата я, ведь это я в Сочельник написала отказ от ребёнка, прежде чем вообще родить его, я… – она зажмурилась на мгновение – но сдерживать эмоции было уже поздно.

Рука Лукаса на её плече дрогнула. Рэйчел устало открыла глаза – где-то впереди тихо загудел лифт, спускаясь, видимо, вниз.

Женщина перевела взгляд на сына. Он чуть хмурился, глядя на неё, приоткрытые губы едва заметно дрожали.

– Вы… – Эосфор вновь прищурился, хмурясь ещё больше. – Вы пришли поговорить со мной именно об этом, верно? – он немного нервно облизнул губы. Гарднер кивнула. Правда давалась так легко, когда она в третий раз за сутки пересказывала эту историю. – Почему? – и Рэйчел чувствовала, что Лукас всё понял.

У неё ещё был шанс сбежать. Сказать, что ей хотелось поговорить с тем, кто сможет её понять. С тем, кого, может быть, тоже однажды бросили под Рождество.

Но было ли это честно по отношению к нему? Нет. И он больше не заслуживал этой нечестности.

Гарднер потянулась к верхним пуговицам на своём платье и расстегнула их.

И отогнула воротник платья – ровно в ту же секунду, когда вернувшийся на этаж лифт сообщил о своём прибытии коротким звонком.

Раздались шаги. Рэйчел было не важно, кто пришёл – она смотрела на своего сына, желая поймать, может быть, последние секунды, когда он ещё не ненавидит её.

Шаги остановились возле спальни.

– Пожалуйста, – на голос сил не хватило – шёпотом попросила Рэйчел, – пожалуйста, скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь, и я уйду.

Лукас молчал несколько секунд. Потом приподнял уголки губ. В тёмных глазах что-то изменилось, блеснуло.

Эосфор покачал головой и тихо сказал:

– Нет, – сглотнул, моргнул – и ресницы у него отчего-то увлажнились. – Нет, не уйдёшь, – и он протянул ей и вторую руку, как мог, пытаясь обнять.

Рэйчел беззвучно всхлипнула, подаваясь вперёд, чтобы ответить на эти объятия.

– Точно, – еле слышно вслух пробормотала Хлоя Харрис, медленно отступая назад из спальни. Она вспомнила конец своей практики – и то, как в больнице устроили небольшой, тихий праздник для студентов.

Гарднер была тогда в лёгком открытом платье с открытыми плечами. Вот, где Хлоя видела такое же родимое пятно. Вот почему оно показалось ей очень знакомым.

Что же – Лукас недавно потерял отца. Пускай он обретёт мать.

Харрис тихо отошла, оставляя их наедине – и задумчиво крутя на пальце кольцо, которое когда-то, судя по всему, принадлежало Рэйчел.

У неё почему-то защипало в глазах.

* * *

Точно так же в глазах у Хлои щипало, когда она смотрела на Эосфора спустя ещё несколько месяцев – на то, как он покачивается, пытаясь самостоятельно подняться по ступенькам к алтарю.

Быстро, по меркам выдуманных кем-то приличий – вообще почти спонтанно они сыграли свадьбу. Не пышную, как мечтала, может быть, Дженнифер Харрис, но это было и ни к чему: всем было уже известно, к чему приводит излишнее бессмысленное внешнее богатство. И у них было всё, что нужно для торжества: «Хэритэйдж», близкие люди, и отчаянное желание стать ещё ближе – настолько, насколько это вообще возможно.

Они знали друг друга так мало – но, казалось, это было не так. За это время им удалось прожить вместе целую насыщенную жизнь, из незнакомцев превратиться в настоящую семью.

Хлое было достаточно лёгкого красивого платья, которое она выбрала с Эммой и матерью, и того пространства, что имелось в церкви – а потом и дома, на первом этаже клуба. По-хорошему, она сказала бы «да» даже в растянутых джинсах и старой футболке – если бы ответа от неё ожидал Лукас. Потому что она чувствовала его любовь каждой клеточкой своего тела, знала, что вряд ли когда-нибудь ещё позволит кому-то так растопить своё сердце.

Ей нравилась эта жизнь; ей нравились те люди, что появились в этой жизни. Им ни к чему было ждать окончания следствия, закрытия последнего дела, связанного с семьёй Эосфора: все, кто был им дорог, все, кому были дороги они – были рядом. Им удалось пережить худшее – по крайней мере, Харрис очень надеялась на это. С обычными жизненными неурядицами можно было справиться – гораздо сложнее было бы пережить ещё одного снайпера, который в любой момент мог их разлучить.

Хлоя впервые торопилась жить, может – и не зря. Раз уж даже служба не смогла её толком растормошить, напомнить о скоротечности жизни и хрупкости счастья – это сделал Лукас.

Он всё же преодолел ступеньки – ходить Эосфор уже мог, и тело своё полностью чувствовал – но пока не был способен преодолеть большое расстояние без перерывов или без помощи. Мелинда успокаивала их – ему, в общем-то, ещё повезло. Лечение было успешным, и нужно было всего лишь нагружать себя почаще – ноги не получали нагрузки слишком долго, естественно, они держали его не очень хорошо.

Слёзы вдруг разом исчезли, когда Лукас вдруг оказался рядом. Харрис почувствовала его тёплые руки, и неожиданно для самой себя осознала: он действительно был тут. Он действительно справился со всем, что с ним случилось. Эти тёмные глаза больше не были полны страха, Эосфор смотрел на неё – чего так боялся сделать в момент их первой встречи. Лукас был готов её защитить, взять на себя заботу о ней и её будущем. Он ей это пообещал.

Поэтому ответ на вопрос священника был таким лёгким и очевидным, несмотря на все сомнения и страхи, что могли бы напомнить о себе – вернее, о ней самой. Старой Хлое из прошлого. Закрытой, неприступной, нелюбимой.

Теперь она была не такой. И всё изменилось: потому что её любили.

И девушка чувствовала это в каждом движении Эосфора: когда он надевал ей кольцо – новое кольцо, которое они выбрали вместе, – на палец, когда целовал, чуть притягивая к себе – чтобы не наклониться больше необходимого и не упасть, не навредить ей. Она чувствовала его любовь, когда он провёл её до машины – хоть и мечтал сделать это, подняв на руки, – девушка об этом знала, и не настаивала на скорой свадьбе, чтобы дать Лукасу эту возможность. Но он и сам не хотел ждать: видимо, решил, что поднять её на руки в первый день брака – не так уж важно. Главное – делать это потом, и почаще.

Впрочем, Харрис было сложно поверить, что она когда-нибудь позволит этому случиться. Не потому, что она была против: нет, просто, когда они, преодолев ещё полосу препятствий, оказались в клубе, когда обнялись, стоя в центре танцпола – непривычно пустого сегодня, и когда раздалась музыка – Хлоя поняла, что она хочет, чтобы это продолжалось вечно. Может, не сам танец – но то, что происходило во время него.

Они были безумно близки в тот момент, когда можно было просто прижаться к его груди. Рядом находился кто-то ещё, где-то покачивалась в такт музыке ещё одна пара: Мойра и Рэй. Это всё-таки случилось – и Харрис, бросив на них мимолётный взгляд – не хотелось отрываться от собственного счастья, – увидела, какими улыбками они обменивались. Что же, может, скоро каждый перегорит к другому – но пока что они не были похожи на людей, вступивших в фиктивный брак.

Вслед за ними кружились Джонатан и Рэйчел. Вдалеке шумела Джорджина со своими друзьями, братьями и младшей сестрёнкой. Где-то рядом танцевала и Дженнифер со своим мужем – Маркус, по нему было видно, нисколько не сомневался в решении дочери. Хлоя помнила, с какой гордостью он передал её руку Лукасу, насколько искренней была эта гордость.

Она тоже им гордилась. Едва дышала, не отрывая теперь от него взгляда – ей было страшно нарушить его хрупкое равновесие. Слишком сильно толкнуть, заставив рухнуть с высоты – приличной такой, – его роста.

Но Эосфор старался изо всех сил. Он был неимоверно напряжён, и Харрис – нет, теперь уже тоже Эосфор, – наслаждалась теплом в его объятиях. Она таяла в его руках, под этим полным любви взглядом – ему было тяжело, но он не говорил об этом. Старался дать всё, что было в его силах. Лукас хотел подарить ей их первый танец – и делал всё, что мог, пусть это и стоило ему серьёзных усилий. Он отказывался передохнуть, чтобы не испортить романтичность момента.

Самое важное – что сейчас «цена» этих усилий была всё меньше и меньше. Они начали свой путь с того, что каждый пожертвовал своей жизнью ради другого. И да, Эосфору было сложно стоять долго из-за того, что у него продолжительное время были парализованы ноги, но, если подумать – это уже было не самоубийство. И не встреча со снайпером – нет, у него просто болели ноги. Это на целый лестничный пролёт ниже в иерархии ценностей, чем отнятая жизнь. Да, всё ещё серьёзно и страшно – но уже не смертельно.

И Хлоя хотела бы, чтобы усилия каждого из них стоили бы ещё «дешевле» – чтобы самым тяжёлым выбором был, например, выбор имени для их ребёнка.

Или – берите ниже! – кличку для будущего питомца.

Она крепко обняла Лукаса, опуская голову ему на грудь, не имея абсолютно никаких сожалений по поводу того, что они просто качаются, стоя на одном месте, а не танцуют, например, вальс. То, что происходило сейчас, было гораздо интимнее, чем красивые, быстрые движения, которые завораживали тех, кто наблюдал, а не тех, кто кружился в паре.

У них впереди наверняка было ещё очень много танцев. Этот день был гораздо важнее, чем каждый из них и все они в сумме: потому что именно с него брали начало все их общие возможности, включая и танцы.

Мелодия была будто бы бесконечной. Тепло чужого тела проходило сквозь кожу и согревало саму душу.

Время должно было остановиться.

Но оно не остановилось – и, наверное, хорошо. Иначе Хлоя бы сейчас не лежала в постели – вроде бы уже такой привычной, но по-новому мягкой. Их невинные объятия, что помогали уснуть каждую ночь, когда-то должны были стать такими – почти жадными, жаркими. Когда-то Лукас должен был расстегнуть ей платье не для того, чтобы помочь, а для того, чтобы позволить своим горячим рукам соприкоснуться с нежной кожей девушки.

Однажды они должны были стать ещё ближе – и первая брачная ночь, как бы заезжено эта фраза ни звучала, была идеальным вариантом.

Хлое едва удавалось вовремя делать вдох между поцелуями. Эосфор не был настойчив, но он просто был – и сейчас его оказалось как никогда много. Он прикасался к ней и раньше, не задумываясь над тем, как делает это – но в эту ночь всё было иначе. Две души получили официальное разрешение соединиться. Бьющиеся сердца желали стать ещё ближе, настолько, насколько это физически возможно.

Лукас не позволил себе сразу потерять голову. Он ждал этого уже давно, потому и стремился вернуть чувствительность своему телу – но не для себя. Вернее, не только лишь для себя одного. Жар, зарождающийся в груди и волнами прокатывающийся по телу, не мог заставить его забыть о главном стремлении: сделать для Хлои всё. Всё, что она может пожелать, всё, чего Эосфор не мог дать ей раньше, не наткнувшись потом на её сочувствующий взгляд. Он настолько устал быть тем, кому требовалась помощь, ему так надоело принимать её от любимой девушки – теперь наступила его очередь позаботиться о ней. Это прозвучало в его клятве, в коротком «да», что было сказано в церкви. Это было его мечтой с того самого утра в саду, когда Лукас едва не поцеловал столь недостижимую тогда Хлою.

Теперь она была перед ним, ждала его, нуждалась в нём – и он едва ли мог поверить в реальность происходящего.

Эосфор скользил губами по её животу. Девушка стискивала его плечи, почти царапала, бездумно запускала пальцы в его волосы, чуть сжимала – отпускала, будто одёргивала себя. Лукас был так близко, и в то же время – уж слишком далеко. Ей нужны были его глаза. Нужны были его губы.

Преодолевая свой порыв, она сжала колени, ощутимо надавливая на рёбра Эосфора, заставляя его остановиться. Наконец, он от неё оторвался – поднял голову, посмотрел в глаза.

– Иди сюда, – потребовала Хлоя. Лукас чуть замялся, не желая отступать – но девушка, отпустив его, приподнялась и потянула за ворот расстёгнутой, но не снятой рубашки.

– Я…

– А я говорю, иди сюда, – обожгла она его ухо шёпотом, притягивая к себе. Эосфор сдался, выдохнул горячий воздух, и вместе с ним, похоже, остатки самообладания. Он на секунду будто бы ослабел, и Хлоя перехватила инициативу: толкнула его, сама перекатилась – и оказалась над ним. Крепко сжала руки, прижимая к подушке, пока устраивалась у него на бёдрах – потом пришлось отпустить их, чтобы справиться с замочком, таким раздражающе надёжным. Ремень на брюках уже был расстёгнут, и Хлоя хотела бы вовсе от него избавиться – но для этого нужно было бы потратить несколько лишних секунд. Слишком долго.

Девушка не запомнила, как вновь оказалась спиной на подушке. Лукас обращался с ней гораздо более бережно, чем она с ним – её бы кольнула совесть, если бы Хлоя сейчас была бы в состоянии её слушать. Всё, о чём она могла думать – это переизбыток прикосновений и этот непередаваемый звук, что издал её муж, когда она скользнула языком и горячими губами по шраму на его шее.

Хлоя вцепилась в запястья Эосфора, когда он мягко двинулся вперёд. Этот её жест казался почти паническим, словно она передумала. Но это было не так – и Лукас правильно её понял. Он ждал, пока она не привыкнет, медленно придвигался ближе, помогал, опираясь на одну руку – хоть ему наверняка было ещё тяжело и неудобно. Наконец – теплый выдох куда-то в её макушку. Они были одним целым. Смешно устали, но добились своего – и Хлоя подняла бы веки, но её муж, верно ощутив, что теперь она была готова, немного переменил свою позицию и сделал первый толчок.

Несколько минут Хлоя провела с закрытыми глазами. Ей казалось, если добавить хоть что-то прямо сейчас, хотя бы свет – она взорвётся, произойдёт сенсорная перегрузка. Но Лукас замедлился, выжидая, пока она не посмотрит на него. Поглаживая её грудь и плечи – он был так трогательно терпелив, что девушка почти всхлипнула без слёз – она вдруг поняла, почему Эосфор на секунду воспротивился, когда она потянула его к себе. Он был так внимателен и нежен, чтобы отплатить ей за то, что она сделала для него. Он хотел в ответ сделать для неё всё возможное, но…

Но эта ночь была не только её.

Когда Хлоя открыла глаза, он прижался губами к её плечу, приподнял, пропустив ладони под лопатками, притянул к себе. Девушка и сама обвила его шею руками, прижимаясь крепче, оставляя место лишь для тонкой прослойки воздуха между их животами. Теперь уже Лукас доказывал, что они оба дома, что их никто не тронет. Что ему удастся её закрыть от всего страшного своими тёплыми, широкими плечами – точно так же, как сейчас. Что это его желание, стремление защитить, никогда не изменится: ни через час, ни через десять лет.

Он дал ей свою фамилию. Он отдал ей всего себя. Он ей практически поклонялся: сейчас, мягко пробегая кончиками пальцев по бокам и бёдрам, чуть позже – давая отдохнуть, покрывая мягкими поцелуями шею и плечи.

Может, это было пиком самовлюблённости, но не принять это тепло, всю эту любовь, было бы преступлением.

Не в силах сдержаться, она, кажется, всё же оцарапала его плечи. Лукас не пошевелился, когда Хлоя сделала это – честно, даже почти не почувствовал. Все его мысли сейчас были сконцентрированы на том, чтобы не потерять контроль. Они не подумали о защите, поддавшись страсти – что, если его новоиспечённая жена ещё не была готова к тому, о чём он сам пока едва смел мечтать? У неё было так много амбициозных целей, она была целиком погружена в них – о, нет, плохое сравнение, лучше сейчас об этом не думать.

Переждав, пока девушка под ним не ослабела, отпустив его шею, Эосфор уложил её обратно на подушку, стараясь лишний раз не двигаться. Потом закусил губу, опёрся на кровать, попытался отстраниться – и Хлоя, что наблюдала за ним из-под чуть приподнятых век, вдруг напряглась, подаваясь вперёд, обхватывая его талию, не позволяя сдвинуться с места.

– Стой, – выдохнула она, – подожди.

– Что?.. – Лукас снова замер. – Я… сделал что-то не так?.. Тебе больно?.. – догадался он. Конечно, больно – нужно было потратить больше времени на подготовку: может, переоценить себя было сложно, но…

Хлоя помотала головой, отбрасывая назад прилипшие к раскрасневшимся щекам волосы – Эосфор, всё ещё стараясь сохранять неподвижность, осторожно приподнял одну руку и убрал их с её лица.

– Нет, нет, – в доказательство девушка чуть сползла вниз, обвила его бёдра ногами. Он сморгнул пот. – Я имела в виду… останься, – она, продолжая слегка царапать, скользнула руками к его лицу. Для контраста – осторожно, мягко, – коснулась колючей щеки. В тёмных глазах напротив явно читался вопрос – несмотря на их лихорадочный блеск, на отчаянное желание без вопросов выполнить её просьбу, Лукас всё ещё пытался понять её. От этой безмолвной заботы щемило сердце, наполняя тело совершенно другой лёгкостью, душевной. – Я хотела бы, чтобы у нас появился ребёнок, – не испытывая его, не заставляя его спрашивать, пояснила Хлоя. Эосфор будто бы слегка протрезвел, часто заморгал – но не дал ей успеть усомниться в нём.

Мыслительный процесс занял у него всего пару секунд.

– Мой… – хриплый голос вдруг стал почти шёпотом, – мой ребёнок?.. от меня… – напряжённые плечи будто ослабели. – Правда?.. – вырвалось у Лукаса. Тот же вопрос он задал ей, когда она впервые его поцеловала – и Хлоя помнила это.

– Правда, – кивнула она, обхватывая его лицо ладонями, целуя чуть дрожащие губы. – Останься.

Эосфор снова сделал так, как она просила – потому что на этот раз у них совпадали желания.

Но он был почти уверен, что Хлоя точно не хотела, чтобы после светлого момента единения перед глазами у него нехорошо потемнело.

Девушка заметила его состояние не сразу. Она поняла, что что-то не так, только когда Лукас, ослабев, сполз на кровать рядом с ней. Хлоя тогда опустила веки, ожидая тёплых прикосновений к своим плечам, каких-то бессмысленных милых слов, которыми обменивались пары в постели – и ничего не произошло.

Она вздрогнула, услышав его дыхание – словно его резко ударили в живот. Девушка распахнула глаза, немедленно идентифицировав этот звук. Он не должен был сейчас прозвучать – это она знала точно.

Эосфор смотрел чуть поверх неё, крепко стискивая угол подушки. Дрожь его не прошла, а лишь усилилась – Хлоя поняла, что произошло. Он так старался позаботиться о ней, что забыл о себе – и когда расслабился, впервые на самом деле потерял контроль. Она его упускала, отдаваясь во власть его прикосновений, но ему это сделать не удавалось. Он старался быть для неё идеальным, и стоило ему расслабиться… Лукаса настигли те чувства, что он заталкивал поглубже – беспомощность, страх, которые никуда не делись после освобождения из плена отца. Лишь ждали своего момента – и этот момент наступил.

Девушка, смяв постель, торопливо села. Склонилась над ним, осторожно коснулась плеча – и Эосфор, едва взглянув на неё, почти сразу зажмурился. Сделал вдох, выдох, пытаясь взять себя в руки.

– Эй, – мягко позвала она его. – Всё хорошо…

– Прости… – сказал Лукас. Закусил губу, жмурясь крепче. – Прости, я… – он открыл глаза и Хлоя увидела, как старательно он отводит взгляд. Она поняла – ему было стыдно. Он не хотел омрачать их первую ночь своими проблемами, но они нагрянули без приглашения – придавили его, мешая даже дышать.

– Тише, – девушка подтянула одеяло и прикрылась, сразу же «отключая» физическую интимность момента. Дело было не в том, что ей хотелось это сделать – важно было не дать Эосфору никакого напоминания о том, чем они тут должны были заниматься. Нельзя было, чтобы к этим чувствам примешалось ещё и чувство вины. – Всё в порядке. Я всё понимаю, – она коснулась губами его губ, щеки, носа – без страстного требования, лишь утешая. – Это нормально. Я здесь, – Хлоя сжала его руку, протянутую к ней – наверняка неосознанно, – я с тобой.

– Я не хотел сейчас об этом… – подтверждая её мысли, пробормотал Лукас. Дрожь его медленно утихала. Он приоткрыл рот, чтобы сказать что-то, может, объясниться, но слов не нашёл – она и так всё знала. Наверняка знала. Потому они сейчас и были вместе. – Извини, – ещё раз тихо сказал он, освобождая свою руку – Хлоя уступила, понимая, как ему нужен сейчас контроль над ситуацией. Несколько минут они помолчали – вот и он уже неловко улыбнулся, будто пытаясь посмеяться над самим собой – но девушка чувствовала его смущение. Немое подозрение – Эосфор подтянул простынь, чтобы тоже прикрыться, но это было сделано уже по другой причине. Он хотел спрятаться от её взгляда, как будто думал, что может быть после этого ей неприятен.

Как если бы решил, что больше она не захочет с ним спать – в каком бы то ни было смысле. И она понятия не имела, как доказать ему обратное.

Думала, думала – и всё было не то. Всё казалось эгоистичным. Всё было не о нём – и казалось, её бесполезность и как жены, и как медика, достигла критической отметки. Не совершила ли она ошибку, так привязав к себе этого сильного и ласкового человека?..

Несколько минут они молчали. Неожиданно в голову Хлое пришла мысль – такая простая, что девушка даже удивилась тому, что не подумала об этом сразу. Лукас хотел сделать для неё всё – и начал с неё. Не с себя. Он доказывал ей свою любовь – почему бы ей не сделать то же самое?

Она высвободилась из мягких объятий. Эосфор напряжённо взглянул на неё, будто только что получил подтверждение своим мыслям – но Хлоя и не думала об этом. Приподнявшись, она погладила его плечи, потом скользнула руками за них – мягко, нежно обвела те шрамы на спине, до которых дотянулась. Медленно перешла на бёдра. Лукас вздрогнул. Хлоя собралась было сползти немного ниже, чтобы было удобнее, но он вдруг поймал её за плечи, крепко сжал – это было единственным почти грубым движением, что он себе позволил. И, если подумать, не только сегодня – но и вообще за всё время их знакомства.

– Погоди, – напряжение в голосе выдавало его настроение. – Ты… уверена?

Хлоя была уверена – и молча подтвердила это, коснувшись губами его груди, после чего – стащила с него простынь. Попытавшись однажды получить что-то для себя, он потерял контроль над страхом – что же, тогда она сама отдаст ему столько, сколько сможет. Она избавит его и от уже возникшего чувства вины, и от страха: пусть не за одну эту ночь, но в конце концов – этих ночей у них теперь будет много.

Эосфор вцепился в кровать под собой, крепко зажмурился, приоткрыл рот, часто дыша. Похоже, Хлоя верила в то, что делала – а он когда-то принял решение верить ей. Нельзя было отказаться от этого просто так, из-за одной неудачи.

Зато – он точно это помнил, – нельзя было допустить неудачи в другом их намерении.

Так что, когда мягких, почти невинных поглаживаний и поцелуев стало мало, он отбросил всё, что его мучило: будущий ребёнок никогда не должен был стать таким же, как его дед. И думать о худшем, что было в твоей жизни, пока ты пытаешься создать жизнь новую – худшая идея, что вообще может прийти в голову.

Это был небольшой шаг вперёд – оставшийся путь они должны были пройти вместе, ведь не зря на пальце у каждого блестело тонкое кольцо.

– Люблю тебя, – единственное внятное, что удалось сказать Лукасу, когда девушка на мгновение отстранилась, желая перевести дух. Давая отдых и рукам, Хлоя уже почти привычно обняла его, притягивая к себе, не доминируя – разделяя с ним момент. Он уткнулся в её плечо, в шею, опустил веки, спасаясь от длинных волос, что лезли в глаза. – Люблю тебя больше жизни, – беспомощный выдох, когда её рука опустилась на его живот, поглаживая, напоминая, что это не борьба, а момент принятия. – Правда. Ты мне её подарила…

Девушка на секунду замерла, смешно фыркая, чтобы убрать волосы и со своего лица. Приподнялась, опираясь на его грудь – Эосфор задержал дыхание, наблюдая за ней. В полутьме лофта она казалась почти сверхъестественной, нереальной.

– Мы подарили её друг другу, Лукас, – сказала она, не отрывая от него взгляда. Слегка наклонилась, опуская вниз и бёдра. – Ты спасал меня каждый день, что мы провели вместе, – ещё ниже, теперь Хлоя говорила почти в его губы, дыша на них, задевая их своими. – Я никогда не отпущу тебя к этим ужасам, – медленный, долгий поцелуй, последний порыв отстраниться, чтобы снова посмотреть в глаза. – Я люблю тебя.

Эосфор несколько секунд смотрел на неё – сложно было сказать о чём он думает. Она и не стремилась понять. А в голове у Лукаса проносились все его мысли, мечты о ней, то, что он воображал себе, пока мучительно размышлял, сможет ли вообще хоть когда-нибудь вернуться домой. Встать на ноги. Сделать её и себя счастливыми и свободными. Тогда это всё было недосягаемо, и это душило его, медленно убивало изнутри – осознание того, что любимая женщина может погибнуть вместе с ним по его же вине.

А сейчас они – поблёскивающие кольца тому подтверждение, – были женаты. Эосфор получил даже больше, чем мечтал – она хотела от него ребёнка. Говорила, что любит его. Любит…

– Я знаю, – сорвалось с его губ.

Это был единственный правильный ответ.

Примечания

1

Песня гавайского музыканта Израэля Камакавивооле (гав. Israel Kamakawiwoʻole)

2

– песня «Heart and Soul», популярна в исполнении на рояле в четыре руки.

3

Совершеннолетие в штате Калифорния наступает в 18 лет.

4

Строчка из одноименной песни «Somewhere Over the Rainbow»

Content

Лана Земницкая
Пациент #666

Глава 1

Глава 2 Однажды я захочу проснуться выше облаков

Глава 3 Твои мечты могут стать реальностью

Глава 4 Я вижу друзей, пожимающих руки

Глава 5 Я вижу голубое небо и белые облака

Глава 6 Почему, о, почему не смог я?

Глава 7.1 Они словно говорят: я люблю тебя

Глава 7.2 Они словно говорят: я люблю тебя

Глава 8 Проблемы пахнут лимонным леденцом

Глава 9 Мечты, которые ты решился осуществить

Глава 10 Я слышу плач детей и наблюдаю, как они растут

Глава 11 Высоко над трубами домов

Примечания