Николай Петрович Пащенко

Зеркало времени

Роман-притча в трёх частях

«Посмотрите у мирских и во всём превозносящемся над народом Божиим мире, не исказился ли в нём лик Божий и правда его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отторгнута вовсе, изгнана с некиим торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай» — вот нынешнее учение мира. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных — зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности ещё не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передаёт по воздуху мысли. Увы, не верьте такому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтобы утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить её. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек?»

Ф.М. Достоевский. «Братья Карамазовы»

Часть первая

ГОСПОЖА ОДО

С любовью моим сыновьям Илье и Дмитрию посвящаю

Глава первая

ПУТЬ НА ИВОДЗИМУ

1. В дымных зорях Токио

«За-пазз-дыв-ваем-м… Ззап-пазз-дыв-ваем-м», — словно жалуясь, ноют моторы сверхмощного «Боинга-двадцать девятого». Безумный, безумолчный, ноющий рёв распространяется через конструкции бомбовоза, отзывающиеся десятками металлических подголосков. Грохот двигателей рвёт мне уши и мозг, но всё-таки не способен заглушить воя наружных воздушных потоков, обтекающих громаду воздушного корабля и пересиливаемых напряжённым телом машины на скорости триста миль в час. Всплески словесных уподоблений в гудении гигантского тела самолета я воспринимаю периодами.

Именно в эти озвученные металлическими резонансами секунды мне кажется, что поминутные взгляды на бортовые часы лишь подтверждают отставание текущих событий от моего внутреннего времени. И тогда я не могу отделаться от неимоверного впечатления противоестественного вращения фосфорных стрелок в обратную, против солнца, сторону. Касаюсь циферблата пальцем в кожаной меховой перчатке, иногда даже постукиваю. Обратное движение стрелок возникает у меня всякий раз перед непонятным внутренним ощущением невозможности, ирреальности нынешнего полёта. Однако потом перед глазами вновь оказывается привычная картина, раз за разом повторяющаяся в боевых вылетах.

Я иду ниже инверсионно-спутных струй, видимо и осязаемо текущих от бомбардировщиков передового отряда соединения. Иду сразу за головными эскадрильями, во второй, самой многочисленной группе воздушной армады. Перед собой изумительно чётко наблюдаю в чёрном ночном небе вытянутые серые тела десятков тяжелогружённых «Сверхкрепостей». Они похожи на гусынь, которые, как одна, распластали и, словно по волшебству, в единое мгновение остановили в замахе свои крылья. Это очень мощные, тысячасемисотдюймового размаха крылья с приподнятыми к белым и голубым звёздам консолями. Моя машина ощущает приближение к чужим спутным струям в первую очередь своими несущими плоскостями и начинает обеспокоенно подрагивать всем телом.

Полосы светлого инея инверсий из выхлопных коллекторов двигателей передовых «Боингов» проносятся над моей головой поверх гнутого параболического остекления обтекаемого носа машины. Тугие дымные жгуты медленно расплываются, утолщаются, рыхлятся по мере удаления от породивших их самолётов. Расползание множеств инверсионных следов в стратосфере кажется единственным живым движением в поле зрения утомлённых за многочасовой полёт глаз. Пошёл нескончаемый шестой час полёта.

Мелко, злобно дрожит жёлто-зелёный лакированный дюралюминий внутренней стороны обшивок кабины. Семьдесят два ревущих цилиндра четырёх сверхмощных авиадвигателей, в сумме более восьми тысяч лошадиных сил, влекут машину с набором высоты влево по гигантски растянутой дуге, вслед за головными кораблями, туда, где на западе, на невидимом пока во мраке главном японском острове Хонсю с погашенными огнями тоскливо коротает ночь уже предупреждённый и ожидающий нашего налёта Токио.

На подлёте к Японии соединение иногда встречали вражеские перехватчики. Были и сбитые с обеих сторон. Однако американских бомбардировщиков для противника чересчур много. Полудюжина сбитых из сотен машин, нагруженных тысячами тонн бомб, ничего для японцев не изменит. Мы летим, и всё, что в ближайшее время произойдёт, слишком неотвратимо. И для них, и для нас.

На аэродромах вражеской столицы пополнили боезапас, заправились горючим и заканчивают прогревать движки истребители противовоздушной обороны. Скуластые механики торопливо прилаживают к тщедушным телам пилотов-юнцов подвесные системы шёлковых парашютов — страна Ниппон не успевает восполнять непредвиденно катастрофические потери лётчиков. Вчерашних гимназистов запихивают в кабины боевых самолётов, еле обучив взлетать и жать на гашетки авиационных пушек и пулемётов, не успевая даже откормить. Не всем из этих недоростков в короткой жизни понадобится умение приземлять истребитель после первого и одновременно последнего воздушного боя. Хотя к Токио, разумеется, стянуты и многие из уцелевших ветеранов.

Слабость противника нам на руку. Но из-за накопившегося за время полёта опоздания с выходом на цель рассвет застигнет нас ещё при подлёте к столице, и по светло-розовым крестикам наших «Сверхкрепостей», подсвеченным снизу восходящим солнцем, куда как сподручно будет целиться из предрассветных сумерек земли остроглазым японским зенитчикам.

В экипажах не любят, когда соединение в вылетах на Японию лидирует первый штурман Уолтер Джиббс, кем-то удачно окрещённый бурбоном-теоретиком. Люди язвительно судачат между собой, что весь-то его практический лётный опыт ограничивается туристскими рейсами от Скалистых гор на учебную бомбёжку ледников Гренландии и обратно. Как быть, мистер Первый штурман, с вашими любимыми наземными ориентирами, отсутствующими над безбрежным океаном? Поэтому наше опоздание — прямое обвинение вам, сэр.

Меня тоже угнетает дисциплинарная невозможность реально что-либо изменить, вмешаться самому и переломить ход событий. Импульс желания оттолкнуть от себя недовольство ситуацией через штурвал передается на рули глубины машины, и мой громадный тяжёлый «Суперфортресс» выполняет замедленный и растянутый клевок.

Вспоминаю, как многие в соединении с облегчением вздохнули, а кое-кто и перекрестился, когда перед последним Рождеством, в двадцатых числах сорок четвертого года, осколком зенитного снаряда Джиббсу царапнуло ляжку, и он отправился в госпиталь, на Гавайи. Надеялись, что у него достанет ума и возможностей возвратиться на преподавательскую работу, однако вернулся он снова к нам в соединение. В той же должности, в том же звании, с медалью «За боевые заслуги» — маловат оказался осколок.

Теперь полковник-штурман преподносит себя тыловому начальству в качестве эксперта-фронтовика. Ещё большая истовость кадрового служаки стала излучаться дубовым лицом Джиббса, и с возросшим, рвущимся в бой апломбом он принялся пропагандировать наиновейшую в стратегической бомбардировочной авиации теорию. Он подцепил её на совещании по обобщению и распространению боевого опыта в союзнических военно-воздушных силах, на которое ухитрился попасть сразу после госпиталя.

С докладом на долго готовившемся совещании выступил британский математик-теоретик и, мало того, прокрутил привезённый с собой секретный киноролик.

Фильм начинался с показа трофейных или выкраденных кадров, снятых немецкой пропагандистской кинохроникой и живописующей обломки союзнических бомбовозов, изобильно наваленные вокруг германских промышленных центров. Это здесь, на ТВД, Тихоокеанском театре военных действий, наши боевые потери глотает океан. А на суше подобные зрелища впечатляют, если не шокируют: совершеннейшая авиационная техника мира, обращённая противовоздушной обороной, особенно зенитными орудиями, в нагромождения искорёженного металлолома. Эмоциональный удар киношка умело смягчала демонстрацией поддержки авиаторам, по логике фильма, вконец исстрадавшимся по помощи со стороны науки, высоколобых корифеев от математики, которым всё равно, чем занять излишне отпущенные мозги, лишь бы что-нибудь посчитать. В фильмике они научно решали задачу снижения боевых потерь тяжёлых стратегических бомбардировщиков.

Для того, чтобы сжать время прохождения многосотенных армад бомбардировщиков над целью и, соответственно, снизить потери боевых машин от обороняющих объект зенитных батарей, высоколобые придумали пускать самолеты в несколько этажей друг над другом, этаким многослойным «бутербродом». Сказать по научному, предложили объёмное трёхмерное решение поставленной двухмерной плоскостной задачи, а попросту — посоветовали заменить тощий долгий ковёр коротким пролётом над целью многослойной этажерки из бомбардировщиков. Получится сжатый по времени бомбовый залп.

То, что некоторые экипажи в срединных и нижних этажах неминуемо попадут под свои же родные, отечественные бомбы из люков летящих выше машин, целокупно не подвергало сомнению рационализм теории повышения концентрации конечного числа самолетов над объектом бомбометания. Вследствие усиления концентрированности дьявольской смеси из самолетов и бомб и сокращения времени нахождения над вражескими зенитками общие потери машин должны, несомненно, уменьшиться и дать солидную экономию дорогостоящих бомбовозов.

Сыпать бомбы на головы своих — экономично?!

Джиббс, вернее, с подачи Джиббса его высокопоставленный покровитель из Пентагона настоял, чтобы проверку безнравственной, по мнению многих лётчиков, математики в частях, воюющих, кстати, не над фашистским Третьим рейхом, а на другом конце Ойкумены, в абсолютно иных боевых условиях, поручили соединению, где штурманом Джиббс. И Уолтер летит сейчас за орденом, славой и долларами. Командиру соединения, полковнику Кристиану Грейзеру, вроде, ничего не оставалось, как подчиниться приказу сверху. Но и он, и Джиббс себя подопытными кроликами не считают: их корабль летит в первой десятке, по которой зенитчики успевают только прицелиться и по пролёту первых бомбардировщиков вводят коррективы в свои ПУАЗО — приборы управления артиллерийским зенитным огнём. Все последующие удовольствия достаются, естественно, остальным, слепо идущим за лидерами. Но когда голова думала о хвосте? Чтобы спасти голову, к примеру, ящерица хвост отбрасывает. Изображая из себя рьяных жизнепроводников идеи, спущенной сверху, и громкоголосо вознося осанну подпирающей её людоедской науке, в деле оба не терпящих друг друга полковника вовремя и дружно улизнут в сторонку. Их твёрдые принципы на них самих не распространяются.

Так что вовсе не дисциплина и долг руководят нами в нынешнем полёте. Наверное, покорность. Наверное, тупость. Привычка не думать. Привычка подчиняться кому угодно.

С другой стороны, здесь каждый должен делать своё дело. И наилучшим образом.

Осматриваюсь и оглядываюсь на отсек экипажа позади пилотской кабины. Встречаю настороженные взгляды бортинженера, радиста, ближних стрелков, успокаивающе киваю им. В каждом полёте понимаю и вновь забываю на земле, что не воздушные струи обтекания, а потоки закономерных сомнений множества нервничающих людей, живущих или доживающих под весьма условной защитой хрупких плексигласовых и дюралевых скорлупок, словно острыми когтями, цепляются за каждую заклёпку на крыле, за каждый из четырёх грибовидных колпаков огневых установок фюзеляжа и за каждый из одиннадцати настороженно молчащих чёрных воронёных стволов вооружения «Сверхкрепости».

Стараюсь вообразить, как задействовать всю эту циклопическую мощь для реального продления собственной и других жизней, когда грянет бой?

«Мы все перед боем помешанные. Мы психи. В большинстве ещё молоды и переживаем перед боем одно и то же. В нас копятся сгустки злобы, которые не терпится выплюнуть хоть во врага, хоть в друг друга. Хоть в белый свет, наудачу, кому достанется. По-моему, нас специально доводят до белого каления перед боевым применением. Трясучки и злости в нас накоплено с преизбытком. Но… Боя всё ещё нет, потому что мы запаздываем».

«Суперфортресс» снова клюёт носом, замедленно, растянуто. Второй пилот Грегори Диган адресует мне вопрошающий, почти интимный взгляд. Между лётным шлемом и кислородной маской, закрывающей всю нижнюю половину лица, видны только переносица и тусклые звёздочки в его глазах, и всё, о чём он хотел спросить и о чём хотел поведать, он вложил в их выражение, бесполезно пожевав губами под маской.

Молча киваю ему и снимаю руки во влажных меховых перчатках со штурвала. Диган согласно берет управление, но всё поглядывает на меня, пытаясь уловить, нет ли дрожи внутри каменного истукана на левом командирском сидении. На минуту сдвигаю вниз кислородную маску и пытаюсь ободряюще улыбнуться, однако спёкшиеся за долгий полёт в режиме радиомолчания губы не разлепляются, и я просто подмигиваю Дигану. Тот успокаивается, глупый, наивный мальчишка — у Грегори Дигана всего-навсего третий боевой вылет, — подчёркнуто старательно ссутуливается над штурвалом, своим физическим усилием вытягивая машину на её место в походном ордере. Даёт командиру отдохнуть до боевого курса.

Пользуюсь возможностью и растираю онемелые щёки и нос, долгое время сдавленные жёсткой маской, потом прилепляю её на место, чтобы ненароком не потерять сознания без кислорода. Неглубокими выгибаниями разминаю одеревенелые спину и шею. Мельком взглянув на часы, приборы, кабину, внимательно всматриваюсь в пространство вокруг тяжёлого воздушного корабля.

Над нами продолжает торжественно пребывать чёрно-серебряное небо стратосферы с редеющими, колючими звёздами. Внизу, в глубине, под ногами и самолётом, проплывают серые кучевые предутренние пелены над чернотой бескрайнего океана. Далеко справа, за нахлобученным по брови шлемом Грегори, на норд-осте, досыпают непроницаемые волокнистые дымы облаков, а чуть выше этой зловредной (потому что через неё ничего не видно) дымки, разделяющей библейски древние воды и небеса, на уровне плеча Дигана, вытягивается, медленно разрастаясь, буро-кровяная полоса. Там, за кромкой земного шара, воровской украдкой неумолимо подползает навстречу новому дню равнодушное к нашей войне солнце.

Приходит злая мысль: «День настанет не для всех. Даже сегодняшнего утра, до которого пустяк доплюнуть, чьи-то жизни не осилят. Тускнеют звёзды. Уже почти светло».

В поле зрения появляются истребители сопровождения. По хорде, сокращая себе путь, обгоняют неповоротливых «гусынь» серебристо-оливковые черноносые «Мустанги» Р-51D. Они отличаются каплевидными фонарями кабин. «Мустанги» летят плотными роями. «Мустанги» прилетели с небольшого тихоокеанского островка — Иводзимы. Чуть поодаль и ниже проплывают густой стаей тяжёлые «Корсары» F4U. У них изогнутые, как у чаек, крылья, спереди похожие на букву «W», под которыми щетинятся частоколы ракет. «Корсары» приданы дополнительно из корпуса морской пехоты. Им предстоит штурмовать зенитные батареи. Палубные «Корсары», заполнившие собой толщу обозримого воздуха, словно гигантский рыбный косяк, бесчисленными парами идут с авианосцев обеспечения.

Авианосцы — те засекреченные базы, которые, в ответ на нескромные вопросы военных корреспондентов, откуда, из какого места на Японию нападают неимоверные множества американских самолётов, парализованный полиомиелитом и величайший из любых президентов мира Франклин Делано Рузвельт, двенадцатый год подряд управляющий государством и доведший его от Великой депрессии до состояния непревзойдённого военного могущества, со своей тихой интеллигентской улыбкой уклончиво поименовал Шангри-Ла, то есть таинственной, сказочной и волшебной страной. Интервью показали в кинохронике, и теперь этот военный секрет знают все.

Истребители, снижаясь, стремительно уходят в предрассветные сумерки на расчистку воздуха над столицей, на подавление зениток — для нашего спасения, — и дай им Бог хорошо выполнить свою работу. Над нами угасают последние звёзды, и я отгоняю от себя непрошенные предчувствия.

— Двадцать минут до боевого курса, чиф-пайлот, — отмечает мой толковый штурман Бенджамен Голдмен по внутренней связи. Я поморщился. Он своевольничает, хотя я не раз требовал от людей обращаться ко мне коротко: «Сэр». Парень не из тех, кто упустит присвоенное право вольности в воздухе, и потому я к нему равнодушен, только виду не подаю. Отвечаю, что понял, и умолкаю. Не обрываю его, как это сделал бы Джиббс: Голдмену скоро работать над целью. Кроме того, допускаю, что вольность к командиру в воздухе — для Голдмена талисман. Но ведь этот обеспечивающий возвращение талисман ему не для отдыха или развлечения, и, значит, я стерплю.

Истребители сопровождения растаяли в левом секторе. Застывшая, статичная картинка за кабиной вновь представляется мне ирреальной, ненастоящей: всё видимое вокруг есть, оно существует, и его нет. И я есть, и меня — нет в тускло серебрящемся небе! Ломается состояние. Наверное, это всё-таки предчувствие, и сегодня мне, как никогда, потребуется повышенная психологическая стойкость. Она помогла бы собраться с силами, сосредоточиться на том, что предстоит, но пока её в себе я не ощущаю. Не надо бы вспоминать перед боем об оставленной на земле Кэролайн, а я о ней думаю. И странно мне сию минуту уверовать, что она, вспоминая обо мне в своей овеваемой тёплым утренним бризом постели, сумеет никому не ведомым, волшебным образом прикрыть и уберечь, надеюсь, нужное ей существо в виде лётчика, проносящегося в чужом, смертельно опасном небе за тысячи миль от родной авиабазы.

По утрам она подолгу не спит после ночного дежурства, старается не думать о тех, кто воюет, оказавшихся в просторе океана и над ним, и только постепенно-постепенно успокаивается. Мне достаточно бы просто знать, что она сейчас всего лишь грезит о моём возвращении и вскоре умиротворится и уснёт на своём уже обжитом после освобождения от японцев, даже удобном Сайпане. На этом острове я познакомился с ней, когда вместо Голдмена, отправившегося за комплектом новых полётных карт, как-то в спешке сам зашёл за прогнозом погоды на метеостанцию. Кстати, от Сайпана, одного из Марианских островов, расположенных ближе к сердцевине Тихого океана, до японской столицы две с половиной тысячи километров, это всё-таки более шести часов надокеанского полёта с нашей крейсерской скоростью.

В самом начале марта меня временно обязали возить на только что отвоёванный у японцев остров Иводзима комплекты запасных частей, приборы, авиаколёса, мощнейшие восемнадцатицилиндровые двигатели воздушного охлаждения типа «двойная звезда» для гигантских «Сверхкрепостей» и отдохнувшие экипажи для перегонки на Сайпан отремонтированных машин. Пять недель я видел Кэролайн лишь урывками, а на истерзанную Иводзиму, где мне пришлось бывать чаще, чем на главной базе на Сайпане, и засиживаться по нескольку суток, её службу пока не переводят. Не исключается, что и совсем не переведут — пропахшая жёлтой серой от своих природных залежей Иводзима невелика, главной базой ей не бывать, значит, на ней не служба, а метеопост, не более того. И на этом посту какой-нибудь туповато-старательный «старший по погоде» капрал Фредди, а не повелительница небесных чудес неподражаемая и прихотливая, как командованием порученные её ответственному влиянию небеса, лейтенант Кэролайн Ван Веерден.

В итоге пришлось настоять, чтобы меня вернули к боевой работе. Сегодня первый мой полёт на Японию после месячного с лишком перерыва — от этого ли тяжко на душе или ещё и от того, что перед вылетом из-за разных проволочек с предполётной подготовкой я не успел встретиться с моей драгоценной?

Стоило подумать о ней, как видится её жалкая комнатка с жалюзи от тропического солнца на обоих угловых окнах во втором этаже над дешёвеньким баром, откуда круглосуточно доносится джазовая музыка. Вспоминается тесная лестница, по которой мы после лёгкой выпивки и танцев всякий раз пытаемся подняться обнявшись. Тосковать о любимой — значит осознавать всю горькую бесполезность воспоминаний о том, как привлекательна Кэролайн в своей военной форме и юна, соблазнительна, желанна, невесомо легка в моих руках без неё… Спохватываюсь и, чтобы не накликать на нас несчастья, шепчу, что вера моя в Кэролайн сейчас, на таком огромном расстоянии, зыбка, неустойчива, прихотлива, как фатум на войне да и среди случайностей обычной жизни, и для меня сию секунду, в общем бесполезна: она — там, я — здесь. Я словно в другой эпохе, в другом мире… И я шепчу:

— Но прости, прости, Кэролайн, с каждой секундой я все дальше от тебя, и нас с тобой, дорогая, уже не столько связывает, сколько разделяет Великий океан, океан Пасифик… Сейчас, над океаном, верю только в себя и мой самолёт, больше ни во что.

И думаю: «Это правда: у меня была возможность выбрать, на чём летать. Хотелось бы, чтобы оружие оказалось наилучшим, и я, придя в армию с удостоверением невоенного пилота, выучился управлять именно этим совершеннейшим супербомбардировщиком».

… Тесно и душно вдруг в холодноватой на стратосферной высоте кабине. Что-то путается в голове, в сознании. Я словно раздваиваиваюсь. Продолжая лететь в бомбардировщике и с изумлением вглядываясь в самолётные часы, секундная стрелка которых принимается вращаться в обратную сторону, я ощущаю себя в совершенно ином мире:

— Штурман, наше место? — Я хочу знать, над какой географической точкой земной поверхности проходит мой самолёт, но не узнаю своего голоса. Он отделился от меня. Теперь мне кажется, я в кабине один. Узко и тесно. Мягко опустился фонарь кабины, разом отделяя меня от остального мира, и от этого чуть подзаложило уши, но внутри ещё держится аэродромная удушливая сладковатая вонь авиационного керосина, сгоревшего в ракетных двигателях соседних аэрокосмических МиГов. От давным-давно привычного, но неожиданного в кабине «крепости» запаха я слепну. Я ничего не вижу вокруг себя при поднятом светофильтре!

Мне никто не отвечает. Даже немыслимо яркие белые и голубые звёзды молчат. Я знаю, что они где-то вокруг есть, но не вижу и не слышу их. Я совсем один в бескрайней и пока беззвёздной чёрной пустоте, которая начинается, как видят единичные избранные, очень высоко над землёй, намного выше верхних границ стратосферы и дневного синего света…

…Но я дисциплинированно возвращаюсь оттуда, из дивной наднебесной высоты:

— Верю в себя, верю в мой «Суперфортресс»…

Шепчу под кислородной маской: «Вот ещё молитва для меня, сбереженная про чёрный день: «Сильным и прочным сделай его тело из лёгкого материала, подобное большой летящей птице…, - вспоминаю университетские переводы с санскрита. — Посредством силы, таящейся в ней, которая приводит в движение несущийся вихрь, человек, находящийся внутри этой колесницы, может пролетать большие расстояния по небу самым удивительным образом… Колесница развивает силу грома… И она сразу превращается в жемчужину в небе…»

Чтобы совершить неслыханное, древний индус, а может быть, арий, как считал мой дед по отцу, должен был прежде возвыситься духом над самим собой, стать вровень с могущественной природой, а после этого утвердить себя в живом союзе с ней. Он должен был познать сыновнее единство с животворящим началом всего сущего, чтобы отринуть от себя всё низменное, недостойное человека, и вознестись на рукотворной колеснице над потрясёнными смертными, которым подобное оказалось не по силам, — иного пути и средства для Взлёта ведь нет.

Из этой мысли я и должен черпать волю, чтобы восстановить и сохранить цельность сознания. С пелёнок её внушал мне дед, эмигрант из России, дворянин Петр Андреевич Волов. Он был помешан на ведической культуре, её зарождение выводил из Крито-Минойской цивилизации, «бывшей до всех времён», откуда, по его убеждению, произошли и арии, и их собратья праславяне, пользовавшиеся задолго до так называемой кириллицы одной и той же архаической письменностью, и с фанатическим упорством, даже с беспримерным рвением отыскивал сродство в славянских языках и санскрите. В Штатах дедова фирмочка участвовала в постройке первых гидропланов Игоря Ивановича Сикорского, с которым они были хорошо знакомы ещё по Санкт-Петербургу. Я обожал бывать в дедовом рабочем кабинете, три стены которого были увешаны фотографиями созданных самолётов и лётчиков, а всю четвёртую до потолка заслонил собой книжный шкаф, полки которого ломились от всяких интересных старых книг на разных языках, картографических атласов с путями передвижений народов и больших тетрадей с черновиками научных изысканий, записанных экономным мелким почерком. Случалось такое не часто, кабинет постоянно был на английском замке и отпирался лишь с приездом деда в свой первый дом, не задорого построенный в Огасте и по-русски подаренный моим родителям.

Дед увлекался мировой историей, по-русски говорил архаизмами. Взахлёб, не щадя себя, работал на большую авиацию и втайне поклонялся грядущему величию России.

— Ты русский по духу и крови, Майкл, а жить, хоть где ты будь, каждому из смертных надлежит только со своей основой. Иначе смысла не будет. И заложи ты её в душу свою на самое дно, где корни. Положи то, что накопил за сто веков славоносный народ, из которого мы вышли. Даст Бог, вернётесь, подымете страну. А уж на каждодень, сверху клади то, что у здесь живущих почерпнёшь. Оне, внучок, ты знай, — скорохваты, да пока не глубокие. Корни забыли, а здешние когда ещё поотрастят. Хотя и споро, скажу взаправди, торопливо живут.

Это по его настоянию в университете я стал изучать русскую культуру и русский язык. При финансовой помощи и моральной поддержке деда получил прекрасное высшее образование. Но ещё в преддверии Великой депрессии дед о чём-то смекнул и прозорливо двинул меня в лётную школу. Окончив её, за двенадцать лет я облетал всю поверхность планеты, кроме, разве что, закрытой для мира социалистической России и труднодостижимых полюсов. Перед Второй Мировой я был уже командиром огромного четырёхмоторного семнадцатитонного пассажирского гидросамолёта конструкции Сикорского, «Clipper» S-42, с мягкими VIP-диванами, холодильником для креветок, крабов, мяса и напитков, ковровыми дорожками, фешенебельными интерьерами по санузлы и ванные включительно и — чуть ли не впервые — голубоватой, не беспокоящей зрение ночной подсветкой салонов. И вся эта роскошь послушно и регулярно, соответственно расписанию рейсов, поднимается в воздух в тысяча девятьсот сороковом году!

Работая в авиакомпании «Пан Америкэн», я летал и над Северной Атлантикой, и с терпеливой тихой гордостью возил по тридцать пассажиров из Сан-Франциско в Новую Зеландию почти через весь Тихий океан. Был вполне счастлив, летая на самой совершенной авиационной технике того времени по самым протяжённым мировым маршрутам. Попросту сказать — я был нужен. Или, по-современному, востребован.

Не видя теперь перед собой лица деда, полагаю: «Мне, по его убеждению, станет легче, если поверю, что все ещё этот мир во мне нуждается. Если сумею настолько ощущать и понимать мои связи с миром, что глубоко и всерьёз в них уверую, как верили мои далёкие предки в свою необходимость для окружающего мира, в значимость свою и в житии и потом, после смерти. Как верил мой дед. А он верил, что бессмертен только тот, кто всегда нужен другим, а если нужен не навсегда, то и живёт он ровно столько, сколько Богу и миру необходим. Не долее того».

Новая странная иллюзия накатывает на меня, не вырывая из кабины бомбардировщика:

— Через минуту — боевой, чиф-пайлот, — напоминает штурман, скорее всего, не впервые. Он отвлекает. Как раз перед тем, как Голдмену открыть рот, я размышлял о том, почему оказался в действующей армии, в дальнебомбардировочной авиации, в параболической кабине опередившей время «Сверхкрепости». Почему стал летать на военной машине Майкл Уоллоу? Не путь ли Сент-Экса, французского и всемирного писателя и лётчика Антуана де Сент-Экзюпери, подсказал дорогу мне? Да разве был я тогда знаком с его сокровенными письмами любимой жене Консуэло?

Штурман отвлекает, но я рад, что снова не один, что слышу его, что вижу строй авиасоединения — стаи сотен серебряных «гусынь» и их бледнеющие следы в небе. Почти светло. Кажется, выпала из меня какая-то часть моего жизненного времени… Я, во истине, пребывал в совсем ином мире. Что это со мной? Господи, что это со мной?!

— Сброс! — Снова штурман. Доклад Голдмена означает, что он наконец отбомбился, и пять с лишком тонн бомб, привезённых моей «Сверхкрепостью», нащупывают с высоты небес сквозь рассекаемую толщу воздуха цилиндрические баки нефтебазы и похожие на чёрных пиявок алчные субмарины в порту. И какая-то часть бомб, если не все, попутно поразит теснящиеся вблизи порта торговые и рабочие кварталы игрушечных убогих деревянных домиков с картонными стенами и раздвижными перегородками, затянутыми бумагой.

Их обитатели давно оплатили и чёрную вязкую нефть и примитивное, с точки зрения вечности, стареющее сразу после создания оружие своим хроническим недоеданием, рабочим потом и здоровьем. И теперь вместе с дымом от лачужек к вечным небесам поднимется и их пылающая кровь, чтобы затем осыпаться на пожарища их земных жилищ седым горячим пеплом. А сами эти неизвестные мне люди превратятся в безмолвные жемчужины в небе. В последнем запоздалом прозрении они не успеют послать последние проклятия всему странному жестокому миру и мне — их убийце. И той лучшей жизни, какой они так никогда и не узнают. Потому что смерть от бомб — быстрая. Я — возмездие им за то, что они согласны жить так, как живут… За то, в итоге, что они, начав войну, сами пожелали умереть так, как им ныне предстоит, от чужих бомб.

«И аз воздам…», прямо по Библии…

Но самолёт всё ещё тяжёл. Гусыня не рассталась со своими яйцами, идёт в воздухе грузно, плотно, ровно. После освобождения от бомб облегчающего рывка кверху не последовало — вот новая для меня загадка в каком-то из сквозящих друг в друге миров…

Что подводит меня — память или сознание? Я решил включить радио лишь после того, как мы отбомбимся, чтобы ничем не отвлекаться на боевом курсе, и делаю это немедленно вслед за сбросом, потому что не могу не верить безупречному и проверенному штурману. Не рехнулись же мы с ним оба одновременно?

В наушниках оглушающая сумятица…

Да, в наушниках бесподобная оглушающая сумятица дюжин одновременных воздушных боёв. Я уловил её прошлой памятью и только потом включился в происходящее. Впереди, ещё до подхода армады бомбардировщиков, уже началось ожесточённое сражение в небе над Токио. От множества будоражащих человеческих голосов, лая команд, выкриков, стонов, треска и скрежетов, неожиданно прорвавшейся откуда-то музыки, новых воплей, предсмертного хрипения, ругательств и нечленораздельных выкриков я прихожу в себя. Сознание приобретает предбоевую чёткость.

— Через десять минут — боевой курс, чиф-пайлот, — предупреждает штурман из своего курятника в самом носу кабины.

— Понял.

Ничего я не понял, отозвался автоматически. И не понял, не уловил, памятью или предчувствием был охвачен всего минуту назад, словно обрывками сна. Уже без эмоций напоминаю стрелкам о разрешении вести огонь по неприятельским истребителям без дурацких запросов позволить стрельбу.

— Лупите что было сил, парни, как только возникнет малейшая угроза атаки! Валите их всех!

Значит, действительно ещё не бомбили. Только-только входим в ближнюю зону противовоздушной обороны. Так пораньше надо было вспомнить о стрелках. Двое из них — новички, предполётный инструктаж выветрился из их костяных лбов ещё до старта.

Судя по «плотности» шума в эфире — бой обычный. Полковник Грейзер три дня назад признался, что ждёт, когда же авиация у японцев пойдет на убыль. Ведь только что стёрли с лица земли их завод авиадвигателей в Акаши. Наших потерь над Акаши почти не было — из-за внезапности налёта. А над Токио снижения активности их авиации пока не заметно. Просто временами их самолётов взлетает нам навстречу немного поменьше. Но дерутся они зверски, один самурай в нечеловеческом состоянии боевой ярости способен броситься на дюжину наших машин. И успевает нескольких сбить, пока не свалят и его. Бывает, что и уйдёт.

Кристофер Виг, командир борта N44-86297, имевшего свойское неофициальное наименование «Детройтский джаз», собирался заключить с начальником ремонтников Джейкобом Портером пари, что по крайней мере до Рождества, до Нового 1946 года, прыти у японцев не убавится, несмотря на то, что устаревающие аэропланы у них уже наполовину деревянные из-за нехватки металла. Собирался, но не успел. После рядового налёта на рейд Нагасаки он успокоился вместе с «крепостью» и экипажем на дне шельфа в проливе Осуми из-за прямого попадания зенитного снаряда в кабину — вот же дичайший случай!

О предстоящем пари знали многие, кроме, как ни странно, полковника Грейзера, который почти не интересуется жизнью и бытом в экипажах — он у нас орёл, и по определению превыше всего земного. Повторно заключить несостоявшееся пари желающих пока не нашлось. Думаю, из суеверия. Молоденький стрелок кормовой артустановки из летевшей впереди машины капитана Даррелла увидел, как у «крепости» Вига в огненном шаре вдруг исчезла вся носовая часть фюзеляжа, а бомбардировщик как ни в чём ни бывало всосал факел и потом с четырьмя по-прежнему работающими моторами какое-то время продолжал лететь сам собой с остатками экипажа в своем обезглавленном чреве, разверстом напирающему потоку. Бедный парень от потрясения тронулся умом: обливался слезами и, не переставая, вопил, что не допустит, чтобы его возил по воздуху безголовый «агрегат». Ему ведь из его места в корме удалённого в обоих реалистических смыслах носа собственной машины не видно. Вот, наверное, он и испугался, что вовремя не заметит, когда его «гусыне» самураи неожиданно отсекут клюв вместе с головой.

Густо-синее небо над головой, а в правом секторе, на северо-востоке, за круглым шлемом Дигана, уже заметно порозовело.

— Чиф, внимание, снизу-спереди «Тони», — штурман раньше меня заметил японцев, мне их, как и второму пилоту, из-за приборной панели просто пока не видно.

— Продолжайте наблюдение, капитан Голдмен.

Грегори Диган оцепенел и напряжённо всматривается в сереющий воздух перед собой. Он мгновенно возбудился от обычных слов штурмана, потому что по неопытности не понимает, что атака спереди сейчас маловероятна: вражеским истребителям недостает высоты.

— Диган, даже поднявшись и проскочив сквозь хвост строя нашей группы, японцы практически не успевают развернуться и догнать нас.

— Да, сэр.

— Наши скоростные машины поспешат далеко уйти, пока вражеские истребители будут проделывать свои эволюции. Японцы и не станут разворачиваться нам вдогонку, им ничего другого не остаётся, кроме как снизу идти в лоб «крепостям», следующим за нами.

— Я понял, сэр. Хорошо.

«Боинги» хоть не намного, но на высоте всё же быстроходнее этих остроносых «Хиенов» — «Ласточек» — Ки-61.

Японские высотные перехватчики «Тони», так мы кодированно их называем, чтобы лётному составу и высшим штабам сразу, без растолкований, было понятно, о каких машинах, встретившихся в воздухе, зашла речь, довольно красивы и, наверное, легки и приятны в управлении. Их техническая архитектура элегантно пластична. Эти Ки-61 «Хиен», выпущенные фирмой «Кавасаки кокуки», имеют поджарый, вытянутый, как тело гончей собаки, фюзеляж и развитые, непропорционально длинные, почти планёрные сорокафутовые крылья. В их истребительных статях чувствуется кровное родство с германским «Мессершмиттом-109», а особенные крылья даны им для таких стратосферных высот, которые, как говорят, нордическим арийцам — пилотам «Мессершмиттов» — поначалу и не снились. Наверное, только наши лётчики-истребители, повоевавшие и в Европе, и здесь, знают, правда это или нет. Но лицензионные немецкие двигатели остались с прежней мощностью, и уже не отвечают сегодняшним требованиям боя. Заменить движки японцам реально, в больших количествах, нечем, и абсолютно ясно, что красавцы-истребители теперь обречены.

«Привыкай, Грэг. Чувство хозяина неба не выдаётся бесплатно».

Отворачиваюсь от Дигана и деловито пронизываю взглядом тёмно-сиреневые сумерки внизу, насколько позволяет остекление. Вот теперь я их, стервецов, вижу. Не замеченная «Мустангами» пара «Тони» барражировала в воздухе мористее, заблаговременно поджидая нас.

Оба вражеских самолёта почти одновременно облегчаются, сбрасывают двухсотлитровые подкрыльевые бензобаки и разгоняются, сильно дымя моторами. На форсированном газу они выполняют правый боевой разворот, оказываются только на полторы тысячи футов ниже моей машины и набрасываются на уже подбитую «крепость». Трудно понять, кто это горит, — далековато. Загоревшийся «Боинг» выполз из строя и вяло снижается, кренится на левое крыло и уходит под пол моей кабины. «Хиены» остервенело клюют жертву со «змейки». Играя в небе, как две безобидных стрекозки, они размашистыми ножницами сходятся и расходятся за хвостом бомбардировщика, слепят его стрелков, выбивают экипаж, глушат огневые установки и тоже пропадают из виду. Заметно, что пулемёты «крепости» упорно молчат. Наверное, уже без боеприпасов. Стрелки, отбиваясь, расстреляли всё. Теперь кусают локти и погибают один за другим. Четыре двадцатимиллиметровых авиапушки пары «Хиенов» против одной в хвосте «Боинга» — его кормовому стрелку не позавидуешь, но только этот храбрый оруженосец, прикрывающий спину своего воздушного рыцаря, всё ещё жив и, вижу, отстреливается.

Где же чёртовы тугодумы «Тандерболты»? Это их обязанность — прикрывать нас с тыла.

— Чиф, ещё пара нам в лоб… Облегченные они, что ли? О-ох… Командир, вон они, вон, прут парами по всему фронту!

Коротко рыкнула верхняя спарка крупнокалиберных пулемётов из колпака позади пилотской кабины. Их гул отозвался звоном и дрожью во всём теле корабля. Не выдержал новичок, «продул» стволы. Бесполезно — пока ещё далеко, но молодец Хаски, что не проворонил, вовремя обнаружил противника. Слева мою машину на скорости, с прижимом чуть книзу, обходит звено «Мустангов». Шестёрки их крыльевых пулемётов, а это реальная сила, тоже ведут заградительный огонь, трассирующими очередями разгоняя «Тони» и расчищая нам путь к цели.

— Робинсон, что там с горящим «Боингом»?

— Уходит, как может, обратно домой, сэр, — отвечает кормовой стрелок. — И да хранит его Господь… «Тандерболты» сбили одного «Тони». Другой смылся, сэр.

Голос негра спокоен и торжественно-деловит. Не наблюдаю за ним в полёте, но убеждён, что в хвосте моей «Сверхкрепости» он священнодействует. Иного я и не потерпел бы в собственном арьергарде. С той же искренностью, с какой склоняется перед капелланом, получая благословение, Робинсон приникает и к прицелу. А ведь мелкий, смотреть не на кого, щуплый негритёнок с двумя шариками выпуклых глаз. Вечно поддергивает форменные брюки, хоть носом не шмыгает. Но — ой какой снайпер!

— Через две минуты — боевой курс. Правее на градус, чиф-пайлот.

— Выполняю, Голдмен.

Диган оставляет управление, откидывается на спинку сидения, и я мягко и властно сжимаю свой штурвал ладонями в меховых перчатках. Я отдохнул и привычно приготовился к моей боевой работе.

Диган салфеткой вытирает лицо, оттянув маску, кажется, хочет что-то сказать, но перехватывает мой испытующе-предостерегающий взгляд и принуждённо улыбается.

Я промолчал. Занят. Высота — около предельной для имеющейся полётной массы. «Сверхкрепость» теперь почти на границе своей лётной способности: вялая, неповоротливая, в воздухе неустойчивая. Держать её трудно. Но я держу.

Над моей машиной, выше и ниже неё, в нескольких уровнях, расположились воздушные корабли соединения, перестроившиеся согласно предписанной Джиббсом диспозиции.

Вот-вот…

Сразу после сброса я, если уцелею, за счет крутого снижения сильно и резко разгоню машину, чтобы вынудить зенитчиков не успевать вводить в расчёты стрельбы всё новые и новые поправки, а самому как можно быстрее уйти от Японии на юго-юго-восток, в океан.

— Сэр, сзади, выше-слева, на три четверти… Кажется… Это — «Хаяте»! Японцы! Сэр, это восьмёрка «Хаяте»!

— Обрадовали, сержант Новак… Именно сегодня я не расположен к вашим шуткам. Робинсон, в чем там у вас дело?! Выплюньте чуингам!

— Нет причин для факта беспокойства, сэр. Ожидаю, когда эти блохи вползут в мой прицел, сэр. Разрешите заметить, до сброса бомб я не жую.

— Учту, что до сброса не жуёте. Где чёртовы «Тандерболты», Робинсон?

— Они догоняют этих подонков — «Хаяте», сэр. Не стал вас отвлекать. Факта действительной опасности нет, сэр.

Значит, неповоротливые «Тандерболты» опять чуть не проспали уже мою машину. Японские истребители «Ураганы — Хаяте» гораздо более серьёзные воздушные противники, чем «Тони». Они более опасно вооружены, чем «Тони», и уж точно быстроходнее наших громадных «Сверхкрепостей». «Ураганы» Ки-84 почти на равных дерутся с мощными семитонными «Тандерболтами», а на вертикалях, пожалуй, и посильнее, потому что намного легче.

Мой «Суперфортресс» задрожал, словно старый боевой конь при звуках битвы. В очереди крупнокалиберных пулемётов вклинивается резкий отрывистый лай кормовой авиапушки. «Значит, «Ураганы — Хаяте» уже за моим хвостом, и это по ним долбит из хвоста Робинсон».

— Через минуту боевой, — это голос Голдмена. — Чиф, сносит, ещё полградуса вправо.

— Выполняю.

Стрельба на «крепости» смолкает. Робинсон доложил, что небо сзади очистилось. Сержант Новак молчит, но пока не до него. Я сосредоточен, слежу, как могу, чтобы надо мной и подо мной не оказалось других машин. В то же время выдерживаю курс, облегчая работу бомбардиру Голдмену. Взошло некстати солнце на занимаемой самолётом высоте. Теперь мой огромный серо-серебристый воздушный корабль перестал сливаться с серым предрассветным небом, режимное время закончилось. Бомбардировщик хорошо различим из полумрака сумерек снизу, в сильно увеличивающие оптические прицелы вражеских зениток.

Быстрый взгляд влево-вверх: над «крепостью» с высоты обратно к материку устремляется модернизированный Ки-100, планёрными крыльями похожий на «Тони», но с двигателем воздушного охлаждения и цилиндрической носовой частью фюзеляжа. За ним гонится наш пузатый короткокрылый «Тандерболт» с мощнейшим двигателем, каких на моём «Боинге» целых четыре. Наверняка на пикировании «Тан» превысил шестьсот миль, то есть разогнался почти до тысячи километров в час. В секунду замечаю на его тёмно-синем борту между кабиной и белой звездой в голубом круге намалёванную грудастую розовотелую девицу в красных туфельках и с гитарой в руках. Девка весело скалит хищные, по-мужски крупные зубы. Японец горит. Его, скорее всего, зажгла пара «Мустангов», оставшихся на высоте.

«Тандерболт» уверенно настигает Ки-100 и бьёт его из всех своих стволов почти в упор. Из-под крыла японского истребителя отлетает стойка с колесом. Ки-100 медленно переворачивается и… вдруг разваливается, раздираемый на скорости бешеным потоком воздуха на клочки. От него отделяется мотор с неожиданно замершими лопастями воздушного винта. Облако взрыва догоняет и окутывает разлетающиеся куски бывшего самолёта и обрывки металла и фанеры. Пилот, видимо, убит парой секунд раньше. Теперь он вместе с машиной превратился в жемчужину в небе.

— Уберите снос! Полградуса вправо…

— Выполняю, капитан.

— Командир… Боевой!

С напряжением ожидаю этой команды штурмана, подсознательно опасаясь её пропустить. До сброса нельзя и на волосок отклониться от боевого курса, строго должны выдерживаться скорость и высота, иначе промажешь. И только услыхав голос Голдмена, с полусекундным опозданием я ощутил частые удары в фюзеляж снизу, треск разрывов снарядов из вражеской авиапушки внутри моего корабля, почти костяной хруст пропарываемых обшивок и сокрушаемых осколками силовых шпангоутов. С таким болезненным звуком захрустели бы мои собственные кости в хищных крокодильих челюстях. Нижние огневые установки молчат. Ничего не докладывает Робинсон, его кормовая пушка бездействует.

Атака на «крепость» снизу повторяется.

В момент наивысшего напряжения нервов перед бомбометанием ко мне внезапно приходит ясновидение. Или это состороннее видение, которое сродни ясновидению. Понимаю, что оно вспыхнуло на предельно обострившемся чувстве пространства. Потому что на миг от неожиданности открывшегося стало по-настоящему страшно. Но только на единственный миг. Словно со стороны, как несколько минут назад, когда на моих глазах остервенелые «Тони» избивали серьёзно повреждённую и едва отвечающую им огнём «крепость», я вдруг увидел мой собственный самолёт.

В прозрачном и чистом узком пространстве, ограниченном по сторонам вертикальными дымовыми колоннами — последними следами сгоревших машин, — распластал огромные крылья гуашево отчётливый на акварели утра светло-серо-серебристый четырёхмоторный самолёт. Солнце безучастно поблёскивает на стёклах кабины и смотровых выпуклых боковых блистерах, ослепительно сверкает в дисках винтов, бешено перемалывающих отточенными ножами лопастей стерильную пустоту стратосферы. Но самолёт застыл на месте, как будто увяз концами крыльев в колоннаде стоячих дымов. Недвижимо напряжены вздувшиеся, удерживающие его, серые инверсионные канаты. Они намертво вцепились, словно вмёрзли, в ледяной металл несущих плоскостей. Самолёт-гигант околдованно неподвижен на боевом курсе, а чуть пониже его, блёкло-салатовый на фоне палевых и дымчатых лоскутиков бесчисленных кварталов Токио, с места на место, не приближаясь, деловито переползает крохотный крестовый ядовитый паучок — «Хаяте» — порождение зловещего мрака в глубинах военных подземелий. Он прицеливается разнесёнными на щупальцах кроваво-красными с тонким белым кольцевым ободком глазками, отражающими блеск восходящего солнца, поводит крыльями, словно хищно раскрывающимися жвалами. Поднимает воронёно поблёскивающую головку с вытянутым к моему самолёту хоботком и выплёвывает из него невесомую огненно-жёлтую паутинку судьбы. Деловито, заботливо оплетает ею хвостовое оперение «Боинга», кабины оцепеневших, парализованных стрелков, израненное чрево не успевшей разродиться гусыни. Он уже вплотную подбирается паутинкой к самым крыльям, всё ещё удерживающим «крепость» в разреженном воздухе стратосферы, а чтобы жертва не вырвалась из липкого плетения паука, невидимый загонщик с земли с паскудным усердием помогает хищнику и щедро вываливает перед атакованной машиной пригоршни грубо-клочковатых, самопроизвольно разрывающихся чёрных и серых тоже ядовитых облачков, отрезая намеченной жертве путь к спасению.

Умом я понимаю всю необъективность и неполноту промелькнувшего, как злостное наваждение, видения. В действительности моя машина завязла в самой сердцевине многослойного пирога, толщу которого вот-вот пронижут болтающиеся в воздухе после вываливания из отсеков и непредсказуемо выбирающие себе последний путь фугасные и зажигательные бомбы.

Я знаю, что по хищному паучку беспощадно хлещут сходящиеся огненные трассы близлетящих «крепостей», и жить ему в сверкающей паутине осталось считанные мгновения. Но он неотступно въедлив, этот паучок, он чует кровь жертвы и, кажется, не отцепится от неё даже мёртвый.

— Сброс!

Корабль облегченно рвётся вверх и вдруг содрогается, словно от взыгравшей придури выскочил с готовой гладкой дороги на воздушные ухабы. Это опять зенитки. Видно не разрывы снарядов, а беззвучные отсветы вспышек молний на переплётах остекления кабины. Отсветы означают, что снаряды рвутся совсем близко. И только теперь отстранившийся от всего мира до сброса бомб мой мозг с опозданием воспринимает глухое злобное рычание пулемётов «крепости», град осколков, дырявящих борта, разгорячённые выкрики стрелков, передающих друг другу в прицел теневые силуэты осатаневших «Хаяте», снующих вокруг бомбардировщика буквально со всех сторон.

Страшная оранжевая беззвучная вспышка справа. Подобно волку, на бегу цапающему зубами пулевую рану в боку, самолёт теряет направление скачков через ухабы и резво валится из строя вправо. Словно ища и не находя спасения в непредвиденно предательском небе, он интуитивно стремится хоть на мгновение припасть к простёртой под ним матери-земле, но ужасается огромности расстояния до неё и, опомнясь, тут же передумывает.

Вдвоём с Диганом мы едва удерживаем неожиданно и неузнаваемо взбесившуюся машину от стремления свесить правое крыло и боком ссыпаться на землю. Теряя высоту, она всё же кренится вправо, от солнца к западу, вываливается из строя бомбардировщиков и продолжает свой безумный одинокий бег к мечтаемой свободе.

Диган нетерпеливо осматривается, ещё пытается понять, что изменилось в лётной конфигурации воздушного корабля, но я уже сработал и выполнил экстренно необходимое.

Из первых слов доклада верхнего стрелка понял, что в аварийном темпе сработал правильно: до крыльевого силового кессона вырвана часть задней кромки правой плоскости за умершим третьим мотором, самопроизвольно раскрылись створки охлаждения правого крайнего двигателя — я немедленно раскрыл для симметрии створки на левом крайнем. Но оторванную заднюю кромку крыла реально заменить почти нечем. Триммерами отбалансировываю машину по крену, и нехотя-нехотя она выравнивается. Усилия на штурвалах постепенно, но ощутимо ослабевают.

«Сверхкрепость» сразу теряет почти шестьдесят миль скорости. Свой скоростной максимум — триста пятьдесят миль в час — ей в этом полёте уже не развить. Как не подняться больше на свой потолок — сорок три тысячи триста футов — тринадцать тысяч метров. Створки — «юбки» — на двух двигателях, один из которых не работает, растопыриваются во все стороны и действуют как приличные воздушные тормоза. Приходится флюгировать, то есть развернуть по потоку, лопасти гигантского бесполезного мёртвого пропеллера, воздушный винт замедляет вращение настолько, что из кабины видно мерные взмахи закрученных полотнищ отдельных лопастей, но скорость всё равно продолжает падать. А без скорости я не могу удержать самолет на занимаемой высоте. Он тяжело нависает над машинами, величаво выплывающими из-под нас вперёд и вправо всего в двухстах ярдах ниже. И начинает неудержимо и грузно снижаться. Наше возвращение постепенно увязает в болоте сплошных вопросов и проблем. Слышу хрипящий голос сержанта Новака:

— Это была… бомба, командир… Она разбила самолет майора Уилки… Я ранен, сэр… Робинсон и Хаски мне не отвечают… Госп-поди, я видел, я видел, как она… К-как она на них падала!.. Господи, как она на них п-падала!.. Как она на них-х-х… Я… О, гос… Меня… Я ра-нен… Я… Н-на мне кровь…

— Новак, вы в состоянии перевязаться?!

— Я… терял сознание… сэр… А-а-а-э-э-й-х-х-х-р-р… М-а-а-э…

— Новак! Сообщите состояние! Кто может, помогите, кто может, — помогите сержанту Новаку! Хаски, Лопес, Робинсон, ответьте командиру! Робинсон, Робинсон, ответьте командиру!..

Корабль сотрясается с треском и затихающей вибрацией в конструкции. Исчезает слышимость, наушники немеют. Но, может быть, люди меня услышат! Да, конечно, наверное, они меня обязательно услышат, но и это лучше уж потом, погодя.

Пока и говорить и некогда, и некак — зубы сжаты. Надо срочно увести машину из-под «крепостей», сыплющих бомбы вниз и заметно обгоняющих меня. Ведь я не знаю в каждую секунду времени, кто из наших надо мной и что они, самозабвенные идиоты, делают. В такой ситуации они все сейчас для меня враги!

Не прекращая оценивать приблизительное положение машины в пространстве, боковым зрением замечаю, как шевельнулся на своем правом сидении Диган. Молодчага, наверное, овладел собой и взял на себя руководство стрелками. Без связи вообще некому подсказать мне, как пробиться в сторону от строя под чистое небо, а не тащиться под летящими выше бомбардировщиками. Никак не до тебя, и потому справляйся сам, только пойми это правильно, Грегори!

Мою серьёзно израненную гусыню продолжает обгонять на глазах расползающийся строй бомбардировщиков. У всех пилотов в головах только одно: к чертям идиотскую диспозицию — поскорее отсюда! Далеко, уже милях в пяти впереди, на полном газу удирает от всех нас чей-то одинокий «Боинг». Я более чем уверен, что это машина Грейзера и Джиббса, потому что эскортирует её целая свора истребителей.

Новые разрывы спереди. Сразу следом — справа, за крылом, и в корме, но, чувствую, машина управляется. Боль… Эта боль задержала в моих ушах вскрик-стон штурмана, услышанный до онемения наушников: «Командир, я…» Голдмен тоже смолк.

Вероятно, я воспринял прощальные слова штурмана с задержкой, с выпадением из действительного времени и из памяти. Стрельбу бортовых пулемётов я ведь тоже не в состоянии синхронизировать, правильно привязать к развёртывающейся последовательности событий. Происходящее живёт собственной для него упоительной и отъединённой жизнью независимо от меня.

И я — здесь! И меня здесь нет!..

…Кажется, я терял сознание. Сколько меня не было, не знаю: миг нового взрыва, минуту или час. Я здесь и меня здесь убедительно, категорически нет…

…Мне кажется, вокруг снова ночь. И небо полно звёзд, каких не видно с земли — дневных. Это от них в кабине тишина и мягкий задумчивый рассеянный свет. Я сказал — задумчивый? Почему кабина настолько узка, что я локтями могу упереться в её боковые стенки? Где Диган?» Диган, отзовитесь!» Курс — девяносто семь градусов. Курс на Иводзиму. До Сайпана не долететь. Кто только что пел: «…в свежем просторе над юной землей Синею птицей ты вместе со мной…» Я никогда не слыхал этого шлягера! Кто она, эта призывно поющая женщина? Русская? Пела по-русски. «Отзовитесь, Диган!» Курс на Иводзиму…

…Диган зачем-то снял шлем, повернул голову и улыбается мне. Хочу понять, что такого забавного он увидал на моём мокром от пота теле. Осматриваю себя. Не различаю, какого цвета на мне комбинезон. Кажется, цвета он ослепительно белого, ярче звёзд.

Ещё удар в бренное тело самолёта. И ещё…

…Мои грудь и живот, как поле. По белому снежному полю бежит-струится безмолвный красный ручеёк. Он почернел внизу. Почернел, словно запёкся оттого, что на бедро мне легла тень переплёта остекления кабины. Всё. Всё…

Нет, ещё не всё. Сосредоточиться. Я ещё жив. Я веду «Сверхкрепость» домой. Домой. До-мой! Курс — сто семьдесят градусов, курс на Иводзиму. Даже только лишь до неё — более четырех часов, почти тысяча миль, полторы тысячи километров. Такой размах. Такая война над Тихим океаном. До Сайпана мне вообще не долететь.

Диган продолжает приветливо улыбаться мне. Зажмуриваюсь, чтобы восстановилась резкость зрения, и снова гляжу на него. Я ошибся, Диган не улыбается. Это не лицо его в жёстком солнечном свете, а расстрелянный лётный шлем. Диган обвис в привязных ремнях, у него без крови разворочен затылок. Кровь ушла в полости внутри его тела и в бельё, под лётный комбинезон. Его тело, как и моё, плавает в этой липучей сырости, пахнущей ржавым железом и сгоревшим порохом.

— Кто жив — отзовитесь! Кто жив — отзовитесь!..

Ни слова мне в ответ. Не чувствую запаха пороховой гари от разрывов снарядов, не слышу свиста потока, врывающегося сквозь пробоины в обшивке, — его-то я должен слышать, как и шум двигателей. Не могу вспомнить, как узнать, работают ли двигатели, но воздушный поток в кабине резок и осязаем. От ледяных струй, режущих выше маски моё лицо, я и пришёл в себя. Но тишина… Почему я не слышу рёва двигателей?! Почему я их не слышу?! Я ничего не слышу!

Заученно обегаю взглядом приборную доску, хотя не вполне осознаю, что стану предпринимать дальше. Высота — двадцать пять тысяч футов, это семь с половиной километров. Три двигателя, кроме правого среднего, на номинальном режиме выдают по две тысячи лошадиных сил, положенную им мощность на занимаемой высоте. Створки охлаждения крайних двигателей растопырены. Правый средний винт остановился и зафлюгирован, лопасти огромного двухсотдюймового пропеллера установлены по потоку для уменьшения его вредного воздушного сопротивления. Только один мой пропеллер весит столько же, сколько весь чёртов японский истребитель вместе с пилотом, горючим и боеприпасами. Наверное, я оглох… Слава Богу, не ослеп. Я не потерял сознания. Продолжаю лететь и управлять всё ещё живой «Сверхкрепостью». Курс — сто семьдесят градусов, курс на Иводзиму. Скорость машины… Скорость… Провал…

…Ещё безмолвно сотрясающий мир удар, от которого я выплываю из сиреневой глубины, как хищные небесные акулы — истребители «Хаяте», устремлённые на меня всего минуту назад. Скорость по прибору одна тысяча пятьсот, истинная — две тысячи четыреста сорок километров в час. Высота, занимаемая моим МиГом, семнадцать тысяч метров. Курс возвращения на Иводзиму — девяносто семь градусов. Высота растёт…

Главное теперь — выдержать курс! Если я вырублюсь, машину вытащит к острову спаситель-автопилот. Если вырубится автопилот, откажут астронавигационный комплекс и спутниковая ориентация, и если машина «оглохнет» и не засечёт приводные сигналы авиабазы, если откажет комплекс автоматизированной посадки, то бортовой компьютер сможет только дать команду на торможение и спуск с баллистической траектории в плотные слои атмосферы. Тогда я, скорее всего, окажусь лишь на траверсе Иводзимы, и катапульта пилотской кабины сработает в ближайшей, по мнению компьютера, точке к авиабазе.

Надо нацелиться как можно точнее на Иводзиму, пока я не вырубился, пока хоть что-то ещё «соображает» искусственный интеллект моей аэрокосмической машины. Высота двадцать девять тысяч метров и продолжает расти. Тело машины напрягает перегрузка. Через три минуты отстрелятся от корпуса самолёта вырабатываемые конформные баки. Тридцать восемь тысяч метров… Рёв двигателей отстаёт, свиста потока не слышно, воздуха здесь уже почти нет. Воздуха мне, мне больше воздуха… «Отзовитесь… Борис, отзовитесь…» Провал… Нет, не провал… Возвращаюсь… Я не должен терять сознание. Внизу, среди скал и зарослей, живые люди-солдаты. Они, наверное, в защитных складчатых робот-скафандрах. В правых руках у них двуствольные автоматы как продолжение руки. Я должен продолжать помогать им?

Машин Хэйитиро и Стаха рядом нет. Я — один. Мне надо ещё несколько секунд, чтобы прийти в себя. Перегрузка. Высота — сорок девять тысяч метров. Продолжает расти. Я ищу на себе красный ручеёк на белом поле, почерневший внизу, хотя на фонаре моего МиГа нет решетчатого переплёта. Но ручеёк есть, вот он. И есть боль. Тупая, изнурительная боль в груди и в животе.

Но я всё ещё жив.

Могу проверить системы МиГа. Главное сейчас для меня — целы уникальные крылья машины. На мониторе панорамного обзора крылья сверкают и переливаются в лучах солнца, как два меча с огненно отточенными лезвиями. Работоспособны оба оперения машины — переднее горизонтальное и заднее, похожее на приподнятые крылья гигантской бабочки, они обеспечивают высокую боевую манёвренность МиГу в атмосфере. В ближнем космосе они не нужны, а при спуске с орбиты могут сгореть в бушевании огненных вихрей, охватывающих тормозящую машину, и теперь, на пятидесятикилометровой высоте, начинают убираться в фюзеляж, обладающий вместе с крыльями несущими свойствами. Действуют все струйные рули. Втянулись воздухозаборники под фюзеляжем. Оба двигателя работают в ракетном режиме на номинальной тяге и возносят, возносят, возносят меня. Но я их не слышу и не могу вспомнить, нормально ли это.

Справа начинаю видеть ослепительный голубоватый ореол атмосферы над земным шаром. Джордж Уоллоу, оператор, похоже, уснул в своей задней кабине. Его усыпили яркие дневные звёзды. Они убаюкивают на этих околокосмических высотах, и он спит.

— Борис… Борис, отзовитесь!..

Голос женский, но не Полины. Её со мной давно нет.

«Наедине с прекрасным, гордым миром… Над золотым и синим океаном…»

Я давно выполнил полётное задание и теперь с ополовиненной заправкой возвращаюсь на Иводзиму. На Иводзиме ближайшая ко мне запасная авиабаза из числа тех, на которые мне международным соглашением разрешено приземляться. Высота семьдесят восемь тысяч пятьсот метров и продолжает расти… Я среди сверкающего солнцем холода почти космических высот… Курс… Курс — на Иводзиму!..

…Какая холодная, леденящая сырость под кислородной маской! Вся нижняя часть моего лица целиком плавает в промозглой сырости. Полётная высота — двадцать две тысячи футов и продолжает уменьшаться.

…Я не верю, не верю, не верю, что в самолете я один! Просто все молчат, все безмолвствуют на своих местах — это странный, превращённый в бессмыслицу корабль с привидениями, продолжающими, однако, нести военную службу и всё ещё не исключёнными на земле из списков живых, — «Флайнг Дачмен», воздушный «Летучий Голландец»… Если мы вернёмся, если только мы вернёмся, я прикажу написать на носу «Сверхкрепости» это новое имя в нашем соединении.

…Мне пригрезились голоса в немых наушниках, но эти голоса — всего лишь других экипажей. Мои люди молчат. Они ушли вперёд от меня и больше никого не проклинают. А те, кто выжил, кто может держаться в строю, — бранясь и переговариваясь, все они улетели далеко вперёд, на юго-юго-восток. Курс на Иводзиму. К трассе их предполагаемого возвращения стянулись наши и вражеские подлодки и авианосцы.

— Новак, Робинсон, как там у нас насчет прикрытия? Кто несёт наш шлейф? Проснитесь, паршивцы, что ж вы, парни, в самом деле, да чёрт вас побери! Новак, Хаски, Робинсон, отзовитесь…

Тихо. Неладное всё же случилось. В корме самолета молчит Робинсон. Не верится, но я веду огромнейший воздушный корабль с никем не охраняемым тылом. С голой, беззащитной спиной, в неё теперь кто угодно способен безнаказанно стрелять. Вонзить нож. Всадить пару авиационных снарядов. Или может приблизиться и пулемётной очередью просто чуть пощекотать обнажённый зад. И всё.

Справа, из-за мёртвого второго пилота, в сектор обзора вползает… изящный силуэт «Мустанга» Р-51D. О-ох!.. Ну и ну!.. Я похолодел и почувствовал, как волосы шевельнулись у меня под шлемом, потому что за пару секунд до этого интуитивно почувствовал его приближение! Потому и запрашивал стрелков… Но ответа мне нет.

Красавец-истребитель подходит вплотную. Я вижу индекс D7 под его кабиной, опознавательный знак соединения — двойной двухцветный треугольник, перечёркнутый белой стрелкой, — и бортовой номер на невысоком трапецевидном киле: 413 922.

Пилот всматривается вовнутрь прозрачной простреленной параболической скорлупы в носу «крепости», убеждается в бездыханности Дигана и, взмыв над «Боингом», переводит истребитель на мою сторону. Сдвигаю вниз кислородную маску, зубами стаскиваю с левой руки перчатку, роняю её на пол и голой белой обескровленной ладонью шлёпаю, стучу по гладкому стеклу. «Мустанг» дважды качает крыльями. Пилот, сгибая кисть руки, тычет ею в направлениях моих стрелков, словно пересчитывает или перечисляет их для меня. Затем рисует на каплевидном фонаре своей кабины большой косой крест и медленно поднимает к небу лицо.

Я предполагал, но внутренне не решался поверить в то, что он мне подтвердил.

Наконец он вопрошающе ткнул рукой в мою сторону. Большим и указательными пальцами изображаю колечко, смыкаю и размыкаю его — ранен. «Мустанг» снова покачал крыльями. Пилот обдумывает ситуацию, потом размашистым «жестом» всей своей машины предлагает пойти за ним влево, мористее, к востоку.

Понять его можно двояко: он хочет увести меня с кратчайшего пути, с известной врагу трассы, на менее опасный маршрут, подальше в сторону от вражеских авианосцев с их истребителями и зенитными орудиями или стремится подвести ближе к своим, чтобы я, при невозможности вести машину, смог покинуть её, и тогда меня быстрее найдут в океане и подберут. Я необдуманно соглашаюсь. Рад, что теперь не один, только поэтому.

Он тоже согласно кивает головой и начинает энергичное движение в сторону и немного вверх, чтобы освободить мне пространство для манёвра. Но тут же неожиданно возвращается и озабоченно указывает на левую плоскость моей машины. Оглядываюсь: задымил левый средний двигатель. Вот насчет этого предчувствие меня крупно подвело.

Включаю принудительное пожаротушение, облегчаю воздушный винт и сбрасываю мотору обороты на треть. Без него мне не удержать высоты. Надо сохранить мотор в строю, а той порой поглядеть, что он ещё может. С его помощью следует выиграть время, чтобы перевязаться. У меня после перевязки много и других дел: надо попробовать включить автопилот и попытаться обойти ближние отсеки самолета — как там бортинженер и радист? Они что — тоже мертвы?

Он настолько разбит, мой замечательный самолёт — в этом я удостоверился при обходе радиорубки и закутка с окаменелым бортинженером (пробитые шкалы измерительных приборов, вырванные из креплений и свисающие жгуты проводов, исковерканные блоки радиолокационного комплекса наведения, заледеневшие на высоте кровь и предсмертная блевотина), дальше простреленных плексигласовых колпаков передних обзорных блистеров я вдоль фюзеляжа уже не пошёл, — что лучше не тревожить раздумьями этот Ковчег Мёртвых, эту бывшую боевую единицу, которая по воле злого рока утратила первородное значение и самоценность.

Но и сейчас я ещё не должен думать о тебе, о нежная, о ждущая, о зовущая меня Кэролайн!.. Весь Божий свет мира для нас обоих — ныне только в моих глазах, о Кэролайн, и нельзя, чтобы они закрылись! Ради тебя, ради нашего будущего сына я обязан вернуться, о моя прекрасная, о моя возлюбленная Кэролайн!..

…Красный, запёкшийся внизу ручеёк. Я напился, и мне не стало больнее. Значит, мои внутренности не повреждены. Подкрепился шоколадом и сделал укол в бедро сквозь комбинезон. Однако до перевязки я потерял много крови, а работа предстоит серьёзная. Таблетки колы лишь подбадривают, не возмещая крови, а возня с собой уже измотала меня и обессилила.

«Сдох» левый «больной» двигатель.

«Крепость» стала отставать от «Мустанга», поначалу не очень заметно, так как, одновременно с ним, будто играючи, катилась с небесной горы и теряла высоту, за счет чего несколько поддерживалась скорость. Но я уже знал, что отныне узкий обтекаемый истребитель будет неуклонно удаляться от моего громоздкого корабля. Так минутная стрелка неприметно, но неумолимо уходит от неподвижного деления циферблата.

Время моего корабля и моё собственное время на сей раз объединились и вместе стали неподвижным и грозным делением. Точкой окончания отсчёта.

«Крепость» ощутимо отяжелела в моих руках. Она безмерно отяжелела на моих гнусно-предательски слабеющих руках — лучше и вернее сказать так. Пилот «Мустанга» заметил мое отставание в перископ заднего обзора и обеспокоился. Он облетел «крепость», изучая, что произошло, и занял место слева от меня для переговоров.

Я ожидал, что он первым «заговорит» со мной, но ошибся и в этом. Отчётливо наблюдал, как он идёт рядом, как неслышимо для меня выкрикивает что-то в эфир из одинокой тесноты своей кабины и прижимает к горлу ларингофоны.

Удерживаю в небе медленно снижающуюся «крепость». Ожидаю результата переговоров, глядя то на молодого пилота, то на его «Мустанг», обращённый ко мне теневой стороной, — резкий, выпуклый при контровом освещении. Там никак не договорятся. Неожиданно даже для себя, накреняю «крепость» вправо, на курс возвращения к Иводзиме. Здесь и сейчас, в данной точке мира, старший — я. Вот я и принял решение. Потому что отныне я никому больше не верю. Этому парню — тоже. Поверю только себе. И если только поверю. Больше не рассуждая, поворачиваю воздушный корабль.

«Мустанг» взревел так, что стало слышно в моей простреленной скорлупке, выпустил густые сизые струи дыма из выхлопных патрубков своего тысячашестисотсильного «Паккарда» и резво взмыл на добрую сотню футов, потом завис и приотстал, пропуская под собой замедленный взмах моего гигантского крыла. Едва я закончил поворот, он немедленно снова занял своё место рядом со мной. Пилот продолжал по радио убеждать в чём-то военно-воздушное начальство.

До сих пор не знаю, почему я повиновался побуждению повернуть на Иводзиму. Единственное, чем я ещё хоть как-то могу снять вопросы к себе по этому поводу, то и только то, что за миг до этого смог предугадать и воспринял внутренним слухом, подобно голосу из будущего, крики чаек на морском берегу, которыми начинается Песнь Возвращения. Кэролайн часто крутит эту запись. Да и что ещё, если чуть подумать, кроме криков чаек над морем и плеска волн, услыхал взволнованный Одиссей, через десять или двадцать лет отсутствия вновь ступая на берег родной Итаки? Таких же криков и плесков, кстати, как и везде.

Наговорившись с руководством, пилот «Мустанга» трижды приглашал меня следовать за ним и своей машиной указывал новый курс для меня. Всякий раз я отрицательно мотал головой из стороны в сторону, преодолевая слабость от потери крови и тошноту от головокружения.

Наконец «Мустанг» смирился, немного отошёл от меня и полетел параллельно «Сверхкрепости» с моим курсом и моим снижением. Здесь уж я не выдержал, отчаянно заколотил ладонью по остеклению и потребовал жестом, чтобы он поднялся выше.

Вот тупой школяр на мою голову!

Я видел, что его машина устойчива в воздухе даже при моей черепашьей скорости, и можно не опасаться, что она сорвется в штопор. Однако отбить возможную атаку японских истребителей еле ползущий «Мустанг» навряд ли сумеет. Для манёвров нужны скорость и хороший запас высоты. Кто его учил?

Спутник должен был хорошо видеть мою голову, освещённую с юго-востока солнцем, и я, преодолевая головокружение и тошноту, демонстративно обвёл взглядом небо над собой. В ответ «Мустанг» согласно качнул крыльями и стал набирать высоту.

С его уходом вверх вокруг меня раздвинулся простор.

2. Восхождение над океаном

Чем ниже я спускаюсь, тем меньше, кажется мне, становится вертикальная скорость снижения машины, пока на считанные дюймы в секунду. За бортом оттаивает высотный иней, по лобовому стеклу снаружи медленно скользят капельки воды, подгоняемые движением пограничного воздушного слоя. Уже дышится без кислородной маски. Мне стало вериться, что более плотный воздух сможет лучше держать машину. Значит, смогу урвать от ожидающей меня вечности толику времени, чтобы вновь заняться собой ещё в этом мире.

К боли в груди и животе от осколков я немного притерпелся. Определилась не беспокоящая поза, но она же и расслабляла. Я ослабел от кровопотери, и новая пригоршня таблеток колы не предотвратила неутолимого желания опустить голову на штурвал и забыться. Стала одолевать сонливость. Почувствовал, что одуреваю. Хотел закричать, чтобы громкими криками периодически прогонять сон, и не смог. На крик не стало сил.

«Бог с ними, с силами, — вяло подумалось мне. — Не стоит теперь думать о том, чего у меня нет. Надо думать не о том, чего нет… Думать не надо… Нет, не думать надо… Надо думать о Боге». Наверное, в наступившем отупении я достаточно долго варьировал на все лады эту однообразную мысль, пока не спохватился.

«…Радуйся, таинственным изображением Сына в чаше ТАЙНУ БОЖЕСТВЕННОЙ ЕВХАРИСТИИ нам открывающая…»

Надо вспомнить что-то особенно будоражащее, чтобы не отключиться. Мысль о будоражащем вызвала у меня невольную улыбку. Что сейчас способно меня взбудоражить? Полумертвеца?

Поверь, слишком больно думать сейчас о тебе, о нежная Кэролайн. Уж лучше — об абстрактных, нейтральных к сердцу цифрах. Из четырёх двигателей полноценно тянут только два, а ведь четвёрка — целочисленный символ человека: я практически ополовинен. Вот какой неожиданный отыскался из меры чисел ответ на мои тревожные думы непосредственно перед атакой Токио!

Четыре поворотных огневых колпака бессильны, мертвы на моём корабле, ими теперь некому управлять. Все одиннадцать стволов бортового оружия бесполезны. Я разоружён и беззащитен, но жив. Жив! Жив! Пока я жив, нас с пилотом «Мустанга» — двое! И самолетов тоже два. От накатившей волны головокружения никак не могу вспомнить, что означала половина от четырёх в раннехристианских представлениях моих далёких предков — славян.

Я не смог уйти от войны, как и все, кто в ней сейчас участвует. И кто подсказал бы всем нам заблаговременно, как войны избежать?

Оказывается, за годы и годы в воздухе начал уже позабывать мою летнюю поездку на Аляску незадолго до защиты степени доктора искусств.

«… Начало июня — время поздней весны на Аляске. По утрам — прозрачно-стекольная, с хрустом осыпающаяся наледь с валунов в воде и заберегов на ручьях, бегущих с хребта к каменистой, мелководной, но с норовом, особенно по весне, речушке, впадающей за грядой темнохвойных холмов в реку Кускокуим. При ясной погоде под сиреневым, темноватым ещё небом первой розовеет снеговая вершина Мак-Кинли. Рассвет с арктическими пронзительными, чистейшими красками без полутонов — алой, золотой, оранжевой и киноварью. В тени на склонах гор снег густо-густо-синий. В глубоких распадках он почти фиолетовый. С короткой ежеутренней песней — молитвой Творцу и приветствием солнцу, новому дню и соседям — пробуждаются во множестве птицы и принимаются деловито сновать над лишаистыми камнями, разноцветными мхами и ярко-изумрудными травами за кормом и с кормом птенцам, не обращая на меня никакого внимания. Через два часа после восхода солнца над пестроцветьем одно- и двухэтажных деревянных кубиков — охряных, голубых, зелёных, красных домов лесорубов — возникает и усиливается далёкое шмелиное жужжание.

Самолет приближается и проходит над посёлком так низко, что видно не только бортовой номер, на мгновение различаешь на оранжевом прямоугольном скругленном киле белую надпись «Локхид — ВЕГА». Аэроплан лихо разворачивается перед ярко-зелёным склоном, очищенным от леса, и, блеснув на солнце верхней обшивкой кабины и крыльев, приземляется на лугу за речкой. Он доставляет одного-двух пассажиров и почту. Вчера на нём сюда прилетел и я.

Рядом с гостиницей, перед которой я ожидаю назначенной мне встречи, проезжает громоздкая автоцистерна «Студебеккер» с дизельным горючим для трелёвочных тракторов, работающих в лесу миль за двадцать от посёлка лесорубов.

Дом подрагивает, мелким дребезжанием отзываются в окнах стёкла. Запах дыма от грузовика медленно растворяется, уплывает. Стихает в округе, и светлый воздух вновь прозрачен и чист. Ещё по-утреннему прохладно…»

…В кабине тяжёлой военной «Сверхкрепости» я вдруг ощущаю весенний талый запах голубого фирнового льда с вершин Аляскинского хребта…

«…Отец Николай — «русский американец» с давней примесью индейской крови, я слышал, что бабушка его была квартеронкой, а кто тогда он, — высокий, осанистый, красивый, можно сказать: породистый. Он ранне седовласый, худощавый, темноликий и с прямой спиной в свои пятьдесят с небольшим лет. Спокойное тонкое бритое лицо с горбоватым крупным носом. Медленное движение морщинок у крыльев носа, когда с большим достоинством он разговаривает. Долгополое суконное пальто, надетое сверху на рясу. Светло-голубые вполне европейские пристальные глаза в тени под полями шляпы. И в речи он нетороплив. Его дикция отчётлива совершенно по-петербургски. Мне рассказывали, что он там с мальчишества учился.

Мы вместе поднимаемся по влажной тропинке вдоль неширокого ручья, пересекающего посёлок и делящего его надвое, к центру, где на естественном возвышении белеет небольшая аккуратная православная церковь. Пока мы шли от гостиницы улицей, с нами из двориков почтительно здоровались взрослые — белые, метисы и индейцы — и их дети. Отец Николай степенно покачивал полями шляпы в ответ. Некоторые выходили из дворов приложиться, и отец Николай благословлял свою паству.

Разговаривали мы, по моей просьбе, по-русски.

— Владыка просил меня помочь вам, — отец Николай остановился перед бревенчатым мостиком через ручей. Речь шла о рекомендательном письме, привезённом мной из Калифорнии от настоятеля православного собора в Сан-Франциско:

— Но я помог бы вам и самосильно. Увы, не весьма многие интересуются ныне культурой, тем паче, положенной в основе православия. И тем более помог бы, что вы не на священнослужителя учитесь, а как я понимаю, заканчиваете мирской университет…

— Закончил недавно. Сейчас возникла возможность продолжить вхождение в науку. Моя тема: раннехристианские представления славян об окружающем мире. О человеке. Взаимосвязи человека с миром.

— Редкая, я бы сказал, любопытная и сокровенная тема… И там, в России, сегодня не актуальная. Их интересуют вопросы индустриальные, далёкие от человека. Что ж… Тогда попробуем… Вам, следовательно, известно, что, по их, то есть древних славян, представлениям, тело Адамово создано было Господом нашим от земли, кости — от камней, кровь — от моря, очи — от солнца, мысли — от облак, свет в очах — от света Вселенной, дыханье — от ветра, и тепло его тела создано от огня?..

— Известно, святой отец.

— Не берусь толковать апокриф о сотворении Адама, однако небесполезно было бы знать, в каком главном направлении происходит ваш поиск. На чем зиждите ваши личные представления?

— В ряде ещё древнерусских сочинений, отче, — заговорил я, — человек именуется миром малым в отличие от великого мира…

Я заметил, что отец Николай и впрямь заинтересовался. Выражение лица его не изменилось, но несколько напряглись, как бы подобрались сеточки морщин по сторонам глаз, ещё подтянулась кожа впалых щёк и строже стал взгляд. Меня его внимание ободрило, я продолжал:

— Малый мир, мне думается, не только сам человек, но и его душа, его воля, его право. Тот мир, где человек живёт, в котором мы вольны в своем выборе. Мир великий — тот, для нас недоступный и нам неподвластный, о котором мы догадываемся. Так в моём понимании, святой отец, подобная трактовка, при всем её лаконизме, указывает, пожалуй, не на противопоставление малого человека макрокосму, миру большому, а скорее, на их, то есть, великого и малого миров, внутреннее сродство.

Отец Николай с ответом не торопился, и я продолжал:

— Люди, однако, противоречивы. До сего дня видим, как со сменой поколений люди, рождённые в статусе элиты и условиями своей жизни лишённые необходимости постоянно подтверждать свою к ней провозглашённую принадлежность, группой, или целым слоем или даже вместе со всем управляемым элитой народом подвержены спуску, а то и гибели страны, как Россия, и даже всего народа, потому что от статута, от начально провозглашённого устава с течением времени остается лишь форма. Другое противоречие между сопричастностью каждого живущего миру великому, то есть ощущению себя участником мировой истории, например, войны и, тут же, осознанием себя ничтожной частицей перед необозримым лицом Вселенной.

Простите, отец Николай, ещё попутный вопрос, коль скоро мы коснулись войны. Разделяете ли вы мысль, что любая более-менее крупная война, помимо причин религиозных, политических и экономических обязательно оказывается подчинена и влиянию разности культур? Если Война — это и война культур, то тогда, в подобном понимании, причины культурного плана следовало бы учитывать и квалифицировать как относящиеся к наиболее протяжённым и могущественным периодам. Вы согласны?

— Пожалуй, — отец Николай с интересом посмотрел на меня и отвечал, обдумав и продолжая обдумывать услышанное. — Пожалуй. Война причинна разности культур…

Пожалуй. На ту войну мало кто под таким углом смотрел. Но к тому: специалисты по культуре слабо разбираются в войнах, а военные игнорируют культуру. Чины и звания тем и другим идут за владение своим ремеслом, а не чужим. Может статься, они и сами не захотели смотреть так. Либо оказались неспособны увидеть. — Он усмехнулся. — Пожалуй… Но — судьи кто?.. Потому сказал бы, в развитие вашей мысли: любая война в её широком понимании есть война отсутствия культуры с отсутствием культуры… Причём, тот и другой противники каждый могут быть высококультурными в пределах своего региона — географически. В пределах своей группы — социально. Локально. Как вы сказали, местечково. Провинциально. Местечково, провинциально, семейно — по достигнутому и оценённые. Ибо не используемы судьями критерии универсальные. Не по силам творениям грешным оказалось явления сложные расценить под углом зрения заповедей Господних. Ведь это, замечу, третье противоречие.

К нему пояснение: могущественные и протяжённые во времени периоды труднее охватить и ныне, и в ближайшей обозримости, и их как следует осмыслить, и здесь препятствие — кратковременность бытия человеческого, а также необходимость каждому индивидууму затрачивать то или иное личное время на приобретение знаний. Минимальная грамотность забирает всё больше времени. По сути, учимся всю жизнь. Собственно, ни у кого не возникает вопроса из-за разности объёмов знаний у различных людей в пределах одного народа. Но разница между разными народами сказывается уже и в бытовых знаниях, однако не всеми это видится также из-за осёдлости масс… По уровню и объёму знаний одного времени между собой близки от разных народов только лица, имеющие узкое специальное образование. Но ведь оно и служит для решения только узкоспециальных задач: техники, медицины…

— … А также и то, — я извинился перед священником взглядом за то, что прерываю, чтобы не уйти далеко от существенного для меня момента, — что от поколения поколению передаётся ничтожная часть запаса знаний, многое опровергается и отвергается, а через поколение, и два, и три и так далее — доля передаваемого уменьшается, наверное, в геометрической прогрессии. Попробуйте сказать, отец Николай, сколько знания постоянного, не абсолютного, а, условно скажем, устойчивого, — накоплено нынешним человечеством за все поколения, число которых не перевалило за всю его историю и через тысячу?.. Сколько насчитываем поколений от Адама и Евы — восемьсот? Неимоверно мало! Само знание, истинное, абсолютное знание должно обладать качествами, отличающими его от лжезнания, хотя бы какими-то явственными знаками — подсказками для поисковика… Но… Прошу прощения, продолжайте.

Я продолжал:

— Мы приближаемся к порогу нового очередного переосмысления окружающего мира, и порог этот — вновь, как и прежде, проявившаяся прерывность и локальность нашего знания. Так ведь и столицы знания нет. И нет эталона знания. Я хочу предвидеть, какое знание для введения в официальный оборот изберут для себя прежде всего элиты. Не злорадствую и не собираюсь навязывать никому своего мнения. Однако я хотел бы такое мнение иметь.

— Да… Что ж… «…Каждый может сметь своё суждение иметь…», — терпеливо выслушав меня, улыбнулся отец Николай, но интонация в его голосе показалась мне довольно неопределённой. Не улыбка вышла смутной, а её уход с лика священника выглядел пасмурным, как если бы что-то из рассказанного царапнуло по сердцу и его.

— К вам же, святой отец, я приехал с некоторыми частными вопросами, характеризующими более форму, нежели содержание. Наш с вами общий знакомый, отец Антоний, направляя меня в Сан-Франциско за письмом, говорил, что древним российским образцам, как ему представляется, наиболее близка ваша церковь. В Россию, точнее, в Советский Союз, я поехать не могу, там вырубается религия и насаждается нечто иное, там стираются с лица земли храмы…

— Благодарен отцу Антонию, однако невольно подвели его возраст и память… Не близка, нет, не близка наша церковь древним образцам. — Отец Николай понял, какого именно участия хотел бы я от него. — Скажем вернее: храм.

Он заговорил очень неторопливо и весомо:

— Наш храм един с другими храмами в своем каноне. Пожалуй, храм наш прост, не усложнялся и не искажался перестроениями и потому более понятен, наверное, это имел в виду отец Антоний. Но вот, к примеру, очень проста старая русская православная церковь в Нуниваке, однако обветшала. Её собираются реставрировать или уже начали, тогда она закрыта лесами. Верующие там в большинстве эскимосы, и вряд ли достаточна ныне их грамотность в интересующих вас вопросах.

С места, на которое я вас привёл, храм наиболее обозрим. Взгляните и убедитесь: храм Божий подобен самому человеку — созданию Творца всего сущего. Он как увеличенный в размерах, преизрядный человек. Глава — купол храма, а шея — барабан, который на себе возносит возвышающийся купол. Под шеей — плечи храма. Вот очи — окна храма, над ними — бровки. Алтарь обращён всегда на Восток, встречает нарождающийся новый день. Встречает грядущее и обращён к нему. Нет, не случайно, что в архитектуру храма заложено сходство с человеком. Я бы сказал, сродство. Чтобы почувствовать, почему так сделано, пройдёмте к храму.

Входя в храм, мы обнажили головы и сотворили три малых поклона:

— Создавый мя, Господи, помилуй. Боже, милостив буди мне, грешному. Без числа согрешил, Господи, прости мя.

В храме было двое-трое молящихся. К священнику за благословением подошла немолодая женщина в тёмном платке со скорбно поджатыми губами. Он склонился к ней, негромко что-то сказал, она принялась поправлять горящие свечи на закапанном воском металлическом лотке, а он прошёл в один из приделов к большой иконе.

Пока отец Николай молился, я наскоро прочёл «Отче наш». Перед иконой Богородицы произнёс краткую молитву: «Матушка Пресвятая Богородица, покрый нас своим честным покровом, спаси, сохрани и помилуй великой твоей милостью». Помолился покровителю моему Михаилу-Архангелу.

Отец Николай приблизился и продолжал, водя меня по церкви:

— Мир, как творение Божие, свят и упорядочен, и потому естественно иерархичен. Когда вы вступаете в храм, то приобщаетесь к миру высокой святости. Обратите внимание, святость упорядочена и иерархична и в строении, и во внутренности храма. В самом деле, внутри храма в самой верхней его части купольная роспись — вознесение Христа. Ниже, на купольных сводах изображены апостолы, евангелисты. Ещё ниже, на стенах храма — великомученики, мученики. Святые воины в самом низу. То есть расположение всех элементов росписей иерархическое и также канонизированное. Почему я сказал о естественной иерархичности?

Храм с его миром высокой святости есть частица мира не малого, но великого. Идея храма — через уподобление сему зданию смертного человека помочь этому человеку, ничтожной крупинке сущего, войти и соприкоснуться с миром бессмертным, миром великим, — идея зодчим уловленная, осознанная, глубоко прочувствованная.

Храм словно говорит человеку: вонми, то есть внимай, всмотрись и вслушайся: мы с тобой — не чужие. Храм словно показывает самим собой человеку: вглядись, вот ступени лестницы, входя в меня, ты уже оказываешься на её первой ступеньке. Лестница для всех. И для тебя. Иди по ней, иди, поднимайся. Выше, выше… Вот изображения тех, кто по ней поднимался до тебя. И поднялись. Прошли свой путь. Они уже высоко. Их предшественники ещё выше. Это они — небесная элита.

Элита надстоящего Мира Великого. Но это и их любовь, обращённая с высот к нам на земле, помогает сейчас подниматься и мне, и тебе и другим. Логика такой иерархии естественная и простая. Святая логика.

Цели и действия небесной элиты чаще всего оказываются совсем другими, чем у элиты земной, но это предмет уже не нашего рассмотрения…

Отец Николай умолк, но я всё продолжал чувствовать его внутреннее волнение. Нас обоих, оказалось, увлёк, а священника и глубинно взволновал его собственный безыскусный рассказ. Он вглядывался в глаза ликов святых, словно ждал слова теперь и от них, и молчал.

Я тоже безмолвно вглядывался в изображённые лики. Уста святых были сомкнуты. Но мне казалось, что я улавливаю не то чтобы шёпот, а какие-то будто бы дальние-предальние звучания, ещё более тихие, чем дуновение самого слабого ветерка.

Мы с отцом Николаем вышли из храма, приблизились неторопливо к извитому берегу ручья и остановились, обернувшись к храму.

— Наверное, нет постоянного знания. Но нужна ли устойчивость знания? Ведь так, близко ли — далёко, достигнется предел, и движение дальнейшее будет невозможно. Думаю, коль скоро вы затронули тему признаков знания, вам надо будет учесть, — продолжал отец Николай, возвращаясь к моему интересу, — что некогда существовали знания со скрываемыми признаками, тайные, для посвящённых. А ныне почти выродились, вышли из применения такие, как символика животных — она осталась отчасти в знаках Зодиака, — а также другая символика, связанная и с древней картиной звёздного неба, и с частями тела человека — взять фаллический культ одной из эпох Древнего Египта и Древнего мира в целом, нынешних тайских народностей в Сиаме, да и в других местах тоже, к примеру, всё ещё отмечаются связанные с этим культом праздники в Японии.

Заметьте, и наш христианский храм канонически исполнен в виде символического лингама — мужского животворящего начала… В этом и сегодня наши учёные-священнослужители усматривают древнюю традицию преемственности христианством культур прежних человеческих цивилизаций в части, освящённой Основателем. Но есть ещё другая символика — звуковая, — и с нею определённо связывался культ голоса, как более высокоуровневого производного от частного элемента человеческого тела — его голосового аппарата. Мы молимся и религиозным чувством, и мыслями, и голосом. Голосом, рождающим наше звуковое обращение к Господу, хотя слышимы Ему самые наилегчайшие мысленные дуновения. Голосом! Ибо голос усиливает наши обращения и в сопредельных миру сферах, обращая к Господу также и их. Да-да, человечество в многовековом развитии своём прошло и через этот «голосовой» этап. На Канарских островах аборигены для общения всё ещё пользуются языком свистов, ведь с горы на гору не докрикнешь, а свист доносится без искажений на весьма приличные расстояния. Повторюсь, Господь знает и тайные мысли. А противоположностью звуковой символики в современной форме следовало бы считать обет молчания. Хотя, думается, обет молчания иные подвижники принимают и по другим причинам.

Ранее существовали и ныне доживают всё менее употребляемые опростившейся массой символика растений и, в частности, язык цветов, вспомните философию сохранившихся в Британии друидов… Символика драгоценных камней. Ну, и другие. Наверное, следует учесть и когда-то бывшую символику крупномасштабных, в сравнении с размерами тела человека, образований: гор, рек, лесов. Кажется, отсюда рукой подать и до древнегреческих нимф ручьёв, и до анимизма первобытных племён. У наших православных эскимосов быт насквозь пронизан анимизмом и анималистикой. Я понимаю, вас интересует и это? Вдумайтесь, это не просто знания, это — общелюдской научный инструментарий к быту, к жизни. И не обязательно магический… Просто мы, цивилизуясь, кое-в-чём обеднели и многое позабыли…

— Да, всё, о чём вы рассказали, святой отец, важно чрезвычайно. И то, и это и это тоже, потому что я пока не знаю, что из огромного массива материала, обладающего, к тому, огромным же и внутренним сопротивлением, я использую и к каким выводам в итоге анализа приду. Я понимаю, что эти тайные некогда знания ещё и инструментарий для работы с миром, нам не видимым. Одно время я пытался двигаться к решению заинтересовавшей меня темы и через числа, отталкиваясь от художественных образов известного Велимира Хлебникова. Вы знали его в России?

Отец Николай покачал головой:

— Нет, лично знаком не был. Его ведь считали, сколько помнится, велемудрым, даже заумным поэтом с редкостными интересами, но несчастливой судьбой, а люди всюду, к прискорбию, таковы, что плохо относятся к неудачникам и несчастливцам. Блажен он, если сам себя несчастливым не считал, не просто ему жилось. Я осведомлён мало, вернее, почти совсем не знаком с его творчеством.

— Позвольте мне, отче, напомнить из его вещи «Доски судьбы»: «Похожие на дерево уравнения времени, простые как ствол в основании, и гибкие и живущие сложной жизнью ветвями своих степеней, где сосредоточен мозг и живая душа уравнений, казались перевёрнутыми уравнениями пространства, где громадное число основания увенчано или единицей, двойкой, или тройкой, но не далее. Это два обратных движения в одном протяжении счёта, решил я. Я видел их зрительно: горы, громадные глыбы основания, на которых присела отдыхать птица степени, птица сознания для пространства. И точно тонкие стволы деревьев, ветки с цветами и живыми птицами, порхающими по ним, казалось время». Но чтобы двигаться от его образной философской системы не вслепую, надо обладать таким же даром его образного видения и владеть языком его поэтики, чего у большинства из нас, включая меня, признаюсь, и в помине не бывало. И сейчас я на распутье…

— Теперь я лучше понимаю вас, — сказал отец Николай. — Да только цифровая система в сфере символик была весьма проста и потому даже на интуитивном уровне понятна многим. Однако вы и её можете использовать в своей работе. Единица — число один — раскрывало верующим смысл единства Бога. Двойка — смысл двуединой природы Христа…»

…Вот о чём забыл я и ищу, вспоминаю значение числа «два»:

Бог — потом Человек, как сын, творение и раб Божий, если я сейчас в кабине «Сверхкрепости» верно восстанавливаю смысл некогда высказанного отцом Николаем. Для меня сейчас жизненно важны именно такие и понятие и очерёдность соотношения: Бог — Человек. Но ведь соблазнительно трактовать и в обратном соотношении: Человек — Бог. Вот он я — человек, которому требуется то-то и то-то. Вот и дай, Господи, мне…

Так-так… Есть вопрос. Так ли? Так ли, там ли? Как довоенный аппарат системы Бодо для телеграфной связи: «там ли — там ли»… Осязаемо, потому самоочевидно. Тик-так. Как внутренний метроном. Так-так. Так-то: на трезвые очи никто Бога не видел. Если Он и есть, так ведь где-то. Он самодостаточен, у Него есть всё, Он ни в чём не нуждается. А вот мне — требуется… Или требуются… И таким образом многие соблазняются. И трактуют так, потому что им кажется, что подобным образом они освобождаются от оков, наложенных на их свободные желания Богом… Желаниям несть числа. И грехам… Мне надо не потерять сознание… А при чём здесь число «два»? Что оно означает?.. Что означает лично для меня число «два»?..

«… — Тройка, число «три», — продолжал между тем отец Николай, — это принятое в христианстве триединство Бога: Бог — Отец, Бог — Сын, Бог — Дух Святый.

Четвёрка, «четыре» — это уже символ окружающего нас материального мира, составленного из четырёх элементов (воздуха, огня, земли и воды) и имеющего четыре стороны света: «…поклонился на все четыре стороны…»

Вдумайтесь, сколь важно было осознать, что Свет, необозримый для смертного, прилепленного к земле, всё же познаваем — двигайся по любому из четырёх направлений, но по одному — единственному, потому что невозможно идти во все стороны сразу. Кроме того, четыре — это и неодушевлённый, — здесь отец Николай усмехнулся с неожиданной иронией, — я сказал бы, неодухотворённый, то есть неживущий, человек. В старой русской деревне о таких в мои далёкие юные годы говорили: «неживущой». Обесчувствленный, обессмысленный, несбывшийся, несостоявшийся человек. Принято сожалеть о подобных нереализовавшихся людях, только ведь Бог любую шельму метит, таких, без злорадства замечу, тоже. Какая-то да ведь есть тому причина…

Далее. Пять, пятерня — рабочий орган: руки, ноги. Дай пять. Пятерик ржи. Пятиалтынный. Пять — мера, число необходимое, но приземлённое, бытовое. Пять — несовершенное, неполноценное число, половина от десятки пальцев-тружеников: двух рук, двух ног. А вот божественное число три, соединяясь с материальным числом четыре, как раз и представляет собой полноценного человека — это число семь: семь отверстий в голове, отвечающих жизненным потребностям человека. Семь смертных грехов, которым противопоставляются семь святых таинств. И семь возрастов человека. И семь управляющих человеком священных планет. Наконец, неделя — семь дней сотворения мира — и семь тысячелетий человеческой истории от Адама и Евы до наших пращуров… То есть всё, связанное с природой как человека, так и его жизни, семирично. Семирична природа самого тела человеческого.

Четырежды взятое три символизирует, в отличие от простой суммы, уже сверхчеловеческое, надчеловеческое воплощение: двенадцать апостолов, двенадцать месяцев года… И еще… Двенадцать — роковое число лет для несчастной России… «Двенадцать» у Александра Блока!.. То, где: «В белом венчике из роз…»

А вот три, взятое трижды, — сверхвоплощение Божественного, девять кругов рая, к примеру. Ну, и так далее. Всё это подробно вы у меня найдёте…»

«…Есть апостольское число: для России оно — двенадцать…», — сказал всем Андрей Вознесенский. Откуда, откуда это?..

… Мне не дадут додумать.

«Мустанг», эскортировавший меня, дождался замены — для моего сопровождения подошла сразу пара таких же истребителей, — он дал газу и стремительно ушел на юго-запад. На мгновение мне показалось: дым за ним какой-то странный, не настолько сильно должен бы дымить его двигатель на форсаже. И тут только я обнаружил, что ещё шестёрка вновь появившихся «Мустангов» крутится намного выше меня и ведёт бой с японскими палубными истребителями А6М3 с трапециевидными законцовками крыльев и более новыми А6М5 «Зеро», бьётся, не пропускает их алчную свору к моей «крепости».

— Горячо им, но они справляются, — пробормотал я сквозь зубы. — Держите их подальше от меня, парни… Я слишком дорого стою, вам в складчину вместе с японцами за «Сверхкрепость» не расплатиться. Справиться бы ещё и мне…

Бой разгорается очень высоко, он заполняет сразу несколько явственно различимых этажей в небе, я отчётливо вижу это над собой по всё уменьшающимся с занимаемой высотой резво кружащимся в необыкновенной карусели самолетным силуэтикам.

Подошли палубные истребители «Хэллкет» с наших авианосцев. Они выглядят дубовато, как топором сработанные, по сравнению с обтекаемыми, аэродинамически вылизанными японскими «Зеро». Но у «Хэллкэтов» сверхмощные двигатели и куча пулемётов в каждом крыле, и каждый скорострельный пулемёт — с увесистым секундным залпом.

Вижу, как зачадил, полого устремляясь к воде, подбитый японский «Зеро». Он нависает спереди-прямо над моей головой и увеличивается на глазах. Всё ускоряется его падение, умножаемое мощью ещё работающего двигателя. Чёрт его побери, кажется, японский пилот решил меня таранить! Сумасшедший!!!

Подбитый самолет словно скользит вдоль лезвия невидимого ножа, не меняя ни курса, ни крена, ни угла пикирования. Вот оно что: похоже, заклинило управление. Я слышу нарастающее завывание его падения, начал визжать пошедший в самопроизвольную раскрутку воздушный винт. «Зеро» опасно сближается с «крепостью», уже заметны повытертые ботинками места на окраске борта фюзеляжа под фонарём пилотской кабины, но и мне невозможно ни отвернуть, ни притормозить, — «крепость» еле держится в воздухе и неспособна к маневрированию.

«Зеро» в секунды обгоняет мою небесную черепаху, перерезая ей курс, и проносится всего лишь в сотне футов от меня. Носом и консолью крыла он взрезает неподатливую воду и переворачивается в целых водопадах брызг. Небеса в ужасе отпрянули, вздыбились на мгновение над погибающим человеком и тяжко опустились-опали своей померкшей голубизной над его океанской могилой — замечаю верхнебоковым зрением.

А глаз по инерции пробегает далее по гребням волн, отыскивая упавшую машину, но её уже нет на поверхности величественных золотистых и синих вод, сомкнувшихся клубками водоворотов и вскипевших из глуби мириадами зеленоватых воздушных пузырьков. Лётчик не покинул машину и теперь тонет вместе с нею. Глубина здесь не меньше двух миль. Тонуть им придется очень долго. Его тело и кости за несколько лет привычно растворит и пополнится им океан… И на дне надолго останется лежать пустая алюминиевая скорлупка, облекаемая грязью донного ила.

— «В море соли и так до чёрта — морю не надо слёз…», — опять Вознесенский? Откуда, откуда это?

Целая куча «Зеро»… Значит, неподалёку за горизонтом японский авианосец? Наверняка, с эскортом, — думаю я. — Лишь бы не по курсу, не то вылезу прямо на них.

Сегодня я тащу на себе мою «Сверхкрепость», настал мой черёд, и уже я должен долететь до этой трижды благословенной Иводзимы. Для таких, как я, морская пехота и захватила зеленокудрый, местами каменистый, местами жёлто-песочный от залежей природной серы и запылённый ею островок, по прихоти природы, по случаю оказавшийся всего лишь в тысяче миль от страны Восходящего солнца.

Высота — шесть тысяч футов, одна тысяча восемьсот метров в метрической системе, и мой измордованный «Боинг» продолжает неудержимо скатываться вниз, вниз, вниз, к волнам и глубинам Тихого океана. Нет, разумеется я не знаю моего будущего, но похоже, что… Полет по прямой с постоянной скоростью и почти установившимся снижением — элементарный линейный график в виде наклонной прямой, через время «t» пересекающейся с осью координат на поверхности океана. Неужели не ясно?

«Неужели не ясно?» — капризно выпятив розово-перламутровые губки, снисходительно спросила меня Кэролайн, когда я довольно неуклюже повторил попытку войти в её доверие. — «Неужели с самого начала было не ясно, что у нас с вами ничего не получится?»… Судя по определившемуся графику, мою «крепость» смогут начать обживать и собирать в ней трофеи через тридцать четыре минуты. Имею в виду мародёров из числа обитателей океанских глубин. «Неужели не ясно?»

Если вернусь — клянусь: мы поженимся. Всё, сгинь!.. Мне пока не до тебя!.. Курс — на Иводзиму… Лететь до неё ещё не меньше двух часов… До поверхности воды только полчаса снижения. Как бы я хотел, чтобы именно сейчас меня в моей «крепости» не было…

За полёт я оброс здоровенной щетиной… «Какое бескультурье», — сказала бы Кэролайн. Я всегда брился после приземления, а уж потом шёл к ней. Полсуток в воздухе — и каких — не шутка.

Только сейчас меня озарило, только теперь я нашёл себе полновесное оправдание и понял, зачем я принимаю участие в этой проклятой войне: своими грозными бомбами я хочу примирить всех и вся!

В сорока семи боевых вылетах я обрушивал бомбы на тех в Японии, кто покушался на мою культуру, на мою цивилизацию, не понимая её прогрессивности! Но, клянусь, с не меньшим удовлетворением я отбомбился бы и над моей собственной страной по тем бетонноголовым дикарям, кто не достиг моего уровня культуры, кто тянет мою страну вниз! Их жизни ничуть не весомее, чем японцев, чем моя собственная, ведь они не понимают, что воевать стоит только за культуру и расчистку пути для неё, а не ради денег, не ради чего бы то ни было другого, какие бы высокие цели, мотивы и принципы ни выдвигались при этом политиками — разве любые иные цели в сравнении с культурными ценностями вообще хоть что-то стоят! Как в этом извратившемся мире ничего не стоят сами наши жизни…

Современный уровень развития науки и техники уже позволяет свести все культуры в единое русло и, тем самым, устранить опасность и причину войн…

Да, любая война протекает в определенном культурном пространстве, то есть и в идеологическом или религиозном руслах, или, может быть, объёмах. Идеология, религия — вот более высокие и могущественные периоды, нежели сравнительно краткосрочные экономические, а тем более политические притязания. А ведь идеология и религия — всего лишь элементы культуры… Что же, что тогда в этой короткой нашей жизни настолько возвеличивается, что царит надо всем ещё выше?.. Неужели только деньги, подчинившие себе всё в этом немирном мире?

Самолёт мой теряет высоту неукоснительно и категорически. Как хочется лечь на штурвал… Что по-японски означает Иводзима? Что-то невыносимо щемящее в сердце, поэтическое?

Лишь наступит прилив,

Вмиг скрывается отмель,

И тогда в камыши журавли улетают, крича…

Неисповедимо всплыло в моей памяти неведомо когда и как занесённое в неё драгоценное творение средневековой японской поэзии…

…Самолёт мой самостоятельно больше в небе не держится — его держу я. Держу вот этим двурогим штурвалом, вращающимся вправо и влево на трубчатой и тоже качающейся от меня и ко мне металлической стойке… Если я лягу на штурвал и, тем самым, толкну его от себя, не пройдет и минуты, как всё для меня закончится… На штурвал… Лечь на штурвал… Ложиться на штурвал… я себе… запрещаю… Запре-щаю!..

«Где «Мустанги»? Почему я вновь ничего не слышу? Чёрное небо, яркие дневные звёзды над моей узкой кабиной… Где я?.. А кто — я?.. У меня вновь раздваивается сознание… Бабушку Джорджа Уоллоу, который спит в задней кабине, звали Кэролайн… Кто же тогда я?! Как всё это понимать?.. Если бы всё шло нормально, через полчаса с этой высоты я уже видел бы этот остров… Откуда я знаю длинный узкий галечный мыс под взорванной скалой, совсем голой три четверти века, шестьдесят пять лет со времени минувшей Второй Мировой войны?.. На этом затерянном в океане острове дислоцирован запасной аэродром сил ООН в азиатско-тихоокеанском регионе, и я месяца три не был на Иводзиме… Главное, главное, главное — долететь. Пускай Джордж ещё поспит… Какая прекрасная и умная машина — мой МиГ!..»

…Не больше тысячи футов — триста метров — до оси абсцисс на поверхности океана. Кажется, я снова терял сознание, пребывал кратковременно неведомо где. Кажется, я вновь куда-то проваливаюсь, потому что первый признак этого — обратное движение стрелок моих личных часов… Что было силы бью каблуком по самолётной приборной доске и разбиваю ненавистные часы!..

… От резкой боли в груди и животе и услышанного собственного стона я прихожу в себя. Полтора часа полёта до Иводзимы. Последние десятки галлонов горючего в баках. Высота — я вижу это уже без прибора — не более семидесяти футов, это как семиэтажный дом, двадцать один метр, если по три метра на этаж. Мой самолёт стремится задрать нос, и у меня такое впечатление, что если не мешать ему это сделать, он ещё более плотно будет сидеть в воздухе. Полтораста миль в час — вполне приличная скорость для полёта гораздо ниже бреющего. Я физически ощущаю, как воздушный поток, скашиваясь книзу за крылом, упирается в воду, уплотняется и помогает мне держать машину. Отчётливо вижу и ощущаю, как самолёт повторяет, опуская и вновь поднимая нос, пологие профили океанских волн, каждая из которых вытягивается под ним на добрую тысячу футов.

…Мерно, утомительно методично раскачивается мой воздушный корабль над самой поверхностью протяжённых океанских волн, подчиняясь воздействию их могущественных периодов. Впереди меня по пологой дуге идёт пара «Мустангов», указывая мне дальнейший путь. Но я уже и сам отчётливо вижу спасительный остров. Не больше двадцати миль до него, по юношеской привычке в уме пересчитываю: тридцать три километра, похожих на годы. Медленно, слишком медленно приближается узкая фиолетовая полоска слева на далёком дымчатом океанском горизонте. Продержаться, не потерять сознание от изнуряющей тошнотной слабости.

Я вижу, как с острова поднимается навстречу мне четырёхмоторный самолёт. Стало быть, я иду по ветру. Так и буду садиться, если долечу: мне не развернуться для посадки против ветра, совсем нет высоты — пять метров, на развороте я задену о воду крылом.

Через три минуты «Сверхкрепость» Б-29-45МО бортовой номер 44-86292, с собственным именем «Энола Гэй», проходит надо мной. Значит, мне — тихоходу — лететь, держаться за воздух, не касаясь верхушек волн, ещё не меньше семи минут. У меня уже нет сил… А я всё ещё лечу… Современный уровень развития науки и техники уже позволяет свести все культуры в единое русло и, тем самым, устранить опасность и причину войн… Какая старательно взлелеянная людьми бессмыслица — бомбы, ранения, смерти, война!..

…На самом краю острова, на узкой галечной полоске суши лежит разбившийся при попытке приземлиться американский истребитель сопровождения «Мустанг». Он не дотянул до бетонки аэродрома. В чёрной саже его изуродованный нос. Ниже раскрытой пилотской кабины перед большой белой звездой в голубом круге индекс D7, на изящном киле шестизначный номер 413922.

Пожарная машина, за ней — «Додж-три четверти тонны», четверо с носилками, укрытыми белой простынёй… В носилках на крупной гальке тот самый парень, который первым вёл и оберегал меня!..

Он не покинул меня, когда уже горел заживо, дожидался и дождался подкрепления!

…Всё это мгновенно мелькает слева от меня и убегает назад, назад, в прошлое…

…Даю, больше не жалея, полный газ двум двигателям, и полуживая, но в последний раз подчинившаяся моей воле машина неуклюже перепрыгивает каменистую возвышенную кромку с искорёженными остатками береговых укреплений перед плато с гладкой посадочной полосой. Закрылки… Левый закрылок при отсутствующем правом выпускать нельзя. Колёса…

Черт побери, колёса!.. Колёса не выпускаются. Колёс больше нет. Чёрт с вами, мгновенно забываю о них. Сбрасываю газ. Тише, тише, медленнее, медленнее… Задрать нос… Больше посадочный угол!.. Ещё, ещё чуть больше… Ничтожным креном нацеливаюсь садиться рядом с полосой, чтобы моими обломками не загромоздить её для других самолетов.

Чрезвычайно велика и опасна без закрылков скорость! Ещё больше посадочный угол!..

Сбоку, сбоку мелькают и проскакивают назад ожидающие моей посадки спецавтомобили и люди. Всё — назад, назад, в прошлое…

…Ужасающий жестяной грохот и звон рвущегося о камни тонколистового авиационного дюралюминия…

Меня оглушает нечеловеческий вопль. Это — мой голос?! Мой неузнаваемый голос. Ору не жалея сил и горла:

— Живой! Жи-во-ой!.. О-о-о-о-й-й!..

Я всё ещё живой. Ощущал бы я себя, стань я мёртвым?!

Я не открываю глаз, потому что слышу над собой и рядом японскую речь. Японского языка я не знаю, хотя и заглядывал в военный разговорник морских пехотинцев. Не думал, что японский мне окажется нужен. Это сказано на японском:

— Одо-сан… Одо-сан… Русский… Одо-сан… Русский…

Сказано один раз, но я прокручиваю в мозгу лишь отчасти понятое из целой фразы разносторонне и не однажды и всячески пытаюсь понять, почему, каким образом я неожиданно оказался в плену.

О-до. Одо, — что за слово-то такое с ощутимым ударением на первом заглавном «О»?

На Иводзиму ли я залетел?!

Пытаюсь разобраться в мгновенно возникшем и закрутившемся в мозгу клубке противоречий. Однако тот же мужской голос повторяет по-английски, вероятно, чтобы его понял и я:

— Госпожа, мисс Одо, русский лётчик пришёл в себя.

«Кто тут русский? Почему на Иводзиме, — а куда же ещё могли привести мою «крепость» верные «Мустанги» — почему на этой проклятой Иводзиме снова японцы?» — не покидают меня сразу два страшных вопроса.

Не хочу открывать глаза, потому что меня страшит мир, который я могу увидеть, едва поднимутся почти безжизненные, обесчувственные веки. Страшат эти неожиданно вставшие надо мной люди. Нет никакого сомнения, это японцы. — «Я в плену?! Нахожусь в их госпитале? Тогда это конец…»

Медленно открываю глаза.

Вижу над собой удивительный серый потолок. Вижу безрадостно серые стены.

Смотрю в немыслимый потолок, но развитым и тренированным боковым зрением замечаю: слева от меня двое черноволосых мужчин в серых халатах, один из них, пожилой, невысокий, в очках, другой моложе, высокий и сутуловатый. Справа — миловидная черноволосая женщина, тоже в сером халате. Она сидит, они стоят. Все они — желтолицые, хотя, согласно странной логике их мира, должны иметь кожу тоже серого цвета, как у песочных рептилий. Но они желтокожие. Это японцы!

Спрашиваю, не узнавая своего голоса, по-английски:

— Я нахожусь в военном госпитале?

Мне отвечает пожилой мужчина, который в очках, также по-английски:

— Вы находитесь в частной клинике уважаемой Одо-сан. Мы удовлетворены, о, мы очень и очень рады, что вы чувствуете себя лучше, и мы гордимся, что вы теперь в состоянии нам отвечать.

Он медленно и с запинками повторяет эту же фразу по-русски.

Я отчаянно хочу, чтобы им передалось сжигающее меня бешенство:

— Я не понимаю по-русски. Я — американец. Говорите со мной, чёрт побери, по-английски! Я — американский военный лётчик. Я капитан Военно-Воздушных Сил Соединённых Штатов Америки. Меня зовут Майкл Уоллоу. Я категорически требую, чтобы со мной обращались как с военнопленным!

Женщина наклоняется ко мне, я замечаю её движение стороной немигающих сторожких глаз и избегаю прямого взгляда в её сторону, не могу смотреть на пугающую меня японскую женщину.

Боюсь вновь заорать и, сцепив зубы, молчу. Моё тело бьёт непроизвольная и непрестанная нервная дрожь. Я чувствую, как моим внутренним напряжением из внешнего угла левого глаза у меня выдавливается едкая слезинка и очень медленно начинает скользить вниз, к мочке уха, цепляясь за щетинистые волоски на давным-давно небритой щеке.

Японка негромко и медленно, с горловыми переливами, словно воркуя в звуках «л», с затруднением, и хорошо, что без приторности, но с гнетущей меня настойчивостью в голосе говорит по-русски:

— Мы работаем с вами уже… очень давно, гос-подин мэй-джёр Гус-тов. Гос-подин Бо-рис… Это так? Вас зовут Борис? Это неу-кос-нитерь-ри-но вер-но?

— «Да тьфу ты, чёрт бы тебя побрал! — Во мне вновь вскипает бешенство — реакция на её осторожные, вкрадчивые слова. — Только тебя мне ещё неукоснительно и не хватало!»

— Я американский военный лётчик капитан Майкл Уоллоу, — сотрясаясь в самопроизвольной дрожи, похожей на похмельную, повторяю заведённо-автоматическим, неживым, незнакомым, каким угодно, но только не своим голосом. Руки бессильны, я не могу их поднять, чтобы стереть щекочущую меня слезинку. А эти изверги в халатах мою слезу не замечают.

— Мы добива-рлись этого… сорок девять де-ней, — медленно и негромко сообщает невесть кому госпожа Одо (мне, я думаю, в последнюю очередь, — ведь непохоже, что она оправдывается передо мной, а в её интонациях явно звучит как будто бы извинение за возможно причиняемое беспокойство), Одо-сан, эта «уважаемая» японцами молодая, неправдоподобно красивая и, вероятнее всего, беспредельно жестокая женщина в сером халате распевно-гортанным голосом лесной горлицы, которая своим слабым птичьим горлышком не в силах преодолеть звукосочетаний из двух согласных. — Мы основатерь-ри-но надея-рлись, что наши обе-…щие… м-м-э-э-э… об… — щие уси-рлия (вот именно: с видимым усилием она произносит свои слова по-русски, и это она невольно подсказала мне вдруг позабытое — «с усилием») не пропадут и не станут отсу-то..-со-то… — сто-во-вать на…на-па-раса-но. Вы теперь уже по-ни-мае-те меня правирь-ри-но, господин Борис?

Окончания русских слов на «-но» получаются у нее отдельно и все утвердительные русские фразы звучат с какой-то полувопросительной интонацией: «… сорок девять де-ней?», «… на-па-раса-но?».

«Напрасно!..», — мелькает в моём бедном встревоженном уме. Напрасны её усилия, потому что я не хочу смотреть ей в лицо. Ненавижу её. И втайне опасаюсь. Что-то опасное для меня она со мной уже проделывала, чую всеми моими наличными фибрами. Она, наконец, заметила мешающую слезу и всё-таки промокнула мне глаз и щеку салфеткой. Лучше бы это сделал тот второй, моложавый, а не эта…

— На сегоде-ня с вас достаточи-но, — она высказывает мне это своё то ли предположение, то ли убеждение по-русски с сильным японским акцентом и снова с полувопросительной интонацией, как будто говоря эту гадость мне, посомневалась-таки, впрямь ли, вправду ли с меня на сегодня «достаточи-но» и не добавить ли мне на всякий случай ещё (чего, какой действенной встряски или трёпки?), — вы ве-сё ещё очень и че-рез-мер-но с-рлабы. О, пожа-рлуйста, потер-пите нем-ного. И еще, пожа-рлуйста, ни о чём не бе-со… — покой-тесь. Это не…оправа-дана-но и недопуси-тимо. Бе-со… — покой-со-то-во, мы по-рлагаем, вам пов… — редит, — с запинками, но внутренне всё-таки убеждённо говорит мне Одо-сан и затем повторяет сказанное по-английски — очень чисто и правильно, точно, тонко.

«Да неужто ж ей русский труднее английского? В английском ведь тоже полно сдвоенных и строенных согласных: Лондон, Темза, Вестминстер».

И с изменённой, показавшейся мне не диковинно-экзотической, не птичьей, а более человеческой и участливой интонацией, старательно, по-женски мягко и почти правильно она добавляет по-русски:

— Я очень, очень рада за вас.

Она быстро, негромко и властно говорит что-то своим спутникам по-японски. Кажется, мне делают укол в руку. Не успеваю понять, почему не чувствую ни положения, ни самого наличия у меня рук… В рваных, путаных мыслях возникает беззвучная, бесконечно долгая пауза.

Я снова проваливаюсь в тьму беспамятства.

2.1. Борис находит автора

— Кто ты? — Спрашиваю негромко, когда понимаю, что и тот или то неизвестное, что находится в тишине и непроглядной темноте рядом с мной, тоже знает, что я ощущаю его присутствие. Я чувствую его уже много дней, точнее, вечерами, когда никуда не надо торопиться из дому. Иногда ощущаю рядом с собой и по утрам, когда проснусь и, не торопясь подняться, считанные минуты нежусь в постели — позволяю себе только в выходные. Да что минуты? О эти наидрагоценнейшие несколько утренних секунд, когда пробуждающийся организм ещё не отошёл ото сна, и не захлопнулся беззвучно, но вполне ощутимо, скрытый где-то очень глубоко внутри человеческой личности невидимый люк в подсознание!

Ощущаю рядом с собой что-то несомненно живое и неизвестное. «В чём дело-то?» Спрашиваю негромко и не вслух, а мысленно (вы вдумайтесь, вдумайтесь — мысленно негромко!):

— Кто ты? Кто? Представься.

— Пожалуйста, не открывай глаз. Внутренне расслабься. Не отвлекайся на постороннее. Так тебе легче будет воспринимать меня. Меня зовут Борис.

Мне кажется, его обращения ко мне я воспринимаю, как собственные мысли, а чтобы о них поведать, эти интуитивные ощущения и образы необходимо переводить в слова, которых «прямо под рукой» для описания редкостных явлений не хватает. Кто, что такое — этот «Борис»?

— Я — Борис Кириллович Густов. Не считай меня мёртвым, пойми, это будет неправильно, это — совсем другое. Я обращаюсь к тебе из иного рукава времени. Можешь считать, возможного или чуть-чуть из будущего…

— А я не люблю, знаешь ли, фантастики, — прерываю бесцеремонно, потому что так оно и есть, сильно поднадоела, много неоправдавшейся чепухи. Обращаюсь к нему словами мысленно. Наверняка, он меня понимает. Пусть знает тогда, что на фантастику — точнее, на бесплодные фантазии — свободного личного времени у меня не находится. Для игр время найти, конечно, можно. Уточню: для деловых игр. В конце концов, как посмотреть, и бизнес — игра, но на реальные деньги.

— Это не фантастика. — Он продолжает настаивать, хотя по-прежнему без эмоций:

— Если ты будешь придумывать свои вопросы и задавать их мне, впустую уйдет много времени. Было б лучше, если бы ты просто меня выслушал и записал. Ты смог на меня настроиться. Ведь ты понимаешь, что не сам к себе обращаешься, что я — это совсем не ты. Это не раздвоение тебя. Я — другое существо, другая личность, я — вне тебя и внутри тебя одновременно. Совпали наши личностные настройки: частоты, амплитуды — только и всего. Я — не ты, я не помогаю тебе, скорее, привлекаю к себе твоё внимание.

— А как ты выглядишь?

— Когда Иисус Христос рассказывал притчу о рабе, зарывшем для пущей сохранности данное ему материальное сокровище — талант, — то ничего не сказал, как раб выглядел и во что был одет, — это ли было главное…

Посмотрись в зеркало. Я выгляжу почти так же, как ты, как любой, кто обо мне узнает, если ты напишешь, то есть сделаешь то, что по ряду причин неудобно или невозможно сделать мне. Выгляжу здоровым и полноценным мужчиной. Напиши меня таким. Стань автором. Вот и всё, чего бы я от тебя хотел.

Я решительно пресек его душевные излияния:

— А из какого времени ты ко мне обращаешься?

— Будем считать, что в сроках ты, в общем, близок к моей действительности. События, о которых я хочу тебе рассказать, начались два года назад, считай, если хочешь, в две тысячи десятом. Пусть будет так. С тех пор многое произошло, много воды утекло.

Далеко не сразу, но я подчинился, стал слушать и записывать. Правда, я всё же выговорил себе право задавать уточняющие вопросы и известную свободу в отношении привычных мне образа жизни и образа мыслей, чтобы мой внутренний собеседник не вообразил, что в моём лице обрёл для себя вечного слугу или покорного раба. Здесь уж Борис не стал настаивать. Нехотя, но со мной согласился, вероятно, втайне, про себя, посчитав меня лодырем или тугодумом.

И вот что он для начала рассказал. Не стану его судить. Слушаю теперь моего невидимого мне собеседника, пытаюсь понять. Сам думаю. Или думаю, что сам думаю. Чувствую или пытаюсь прочувствовать. Снова думаю. И диктую своему компьютеру. Что ж, пожалуй, начну.

«Господи, воззвах к Тебе, услыши мя, услышь мя…», — откуда, откуда это?

Боже мой, мне не сразу пришло в голову, что на дворе-то у нас год двухтысячный…

Глава вторая

ВСЛЕД ЗА «холодной войной»

3. Тайное совещание,

или Начало истории, которой автор сей притчи заинтересовался и неожиданно для себя стал записывать с января 2000 года со слов Бориса Кирилловича Густова, поведавшего её автору через двенадцать с лишком лет, на масленичной неделе года 2012, то есть будущего, лишь предполагавшегося автором

Владелица частной лечебницы, расположенной в одном из дальних пригородов Токио, госпожа Акико Одо приняла полковника Военно-Воздушных Сил США Джеймса Миддлуотера в своём втором кабинете. Кабинет был устроен глубоко под землёй и этим дополнительно защищён от возможного наружного подслушивания, в целях надёжного обеспечения секретности. А она была обусловлена их изначальным устным соглашением.

Знакомы они были лет пятнадцать, с университетской юности в Англии, где Джеймс с лёгкостью, без особого старания, осваивал гуманитарные аспекты высшей математики, а Акико Одо изучала методы нейроисследований и психические патологии. Вслед за тем, уже на родине, Джеймс Миддлуотер окончил военную академию и выучился на военного лётчика, а Акико защитила диссертацию по теории памяти в университете Васэда в Токио. Вот практически всё существенное из личного, что знали они друг о друге, изредка перезваниваясь, общаясь по визуальной связи или обмениваясь коротенькими электронными записками по случаям юбилеев и праздников. Всегда и теперь тоже, они обращались друг к другу, как в юности, по имени. Вынудили их повстречаться и начать сотрудничать неожиданно возникшие во внешнем мире обстоятельства.

Тому чуть больше полутора месяцев, как Джеймс обратился к Акико с просьбой встретиться, впервые прилетел в Японию и в личной беседе предложил бывшей однокашнице заняться любопытным случаем психопатологии, «детально разобраться с состоянием сознания одного пострадавшего при обычном патрульном полёте российского лётчика из состава межнациональных сил ООН». На непростой выбор Миддлуотера повлияли его убеждённость в профессиональной квалификации Акико, её фанатичной трудоспособности, молчаливости и щепетильной личной скромности.

Она оказалась единственной из профильных практикующих медиков-учёных, кого он мог бы рекомендовать подключить к необычной работе, предложенной ему командованием.

Высокопоставленных военных, возглавивших связанную с русским пилотом тайную операцию, во многом устроила относительная отдалённость Японии от США, Европы, Индии и арабского Востока. Совсем рядом был только Китай. Но Китаю, предполагалось, до описываемой истории дела никакого не было, и можно было его в расчёт не брать. Тем более, что никакой своей обеспокоенности или заинтересованности эта страна, чьё внимание в значительной степени было поглощено собственным бурным экономическим ростом, в происходящих событиях не выказала. Военным руководителям Миддлуотера импонировали также развитость и широкопрофильность научных исследований, высокая технологичность и особенная культура, свойственные стране пребывания госпожи Акико Одо, талантливой молодой учёной, ко времени описываемых событий добившейся известности и начавшей приобретать признание и в мировых научно-медицинских кругах. Ей самой тема уже на первый взгляд показалась небезынтересной. Финансирование предлагалось щедрое и, поразмыслив, она согласилась.

Эта рабочая встреча Джеймса и Акико была по счёту третьей и оказалась внепланово срочной. В предыдущих встречах подробных разговоров, в которых детально обсуждалась бы тема, между ними не было: в первую Джеймс коротко договорился с бывшей однокашницей и сразу улетел, а потом доставил русского и после общих малозначащих фраз отбыл тоже почти сразу, в основном полагаясь на профессионализм своей знакомой и её удачливость. Кроме того, тогда было совершенно не ясно, каких результатов она сможет добиться от человека, впавшего в состояние почти полной невменяемости.

Всякий раз Джеймс был в штатском и изменял внешность, стараясь походить на повседневных пациентов лечебницы, нуждающихся в специальной медицинской консультации. Сегодня Миддлуотер появился в идущем ему обличье пожившего всласть бизнесмена-ипохондрика. Но, тем не менее, усевшись посреди небольшого кабинета в не слишком располагающее к отдыху одноногое кресло-вертушку, он постарался принять суверенный вид не обычного богатого полудельца-полубездельника, замороченного больше надуманными головняками, а лица безусловно значительного, облечённого чрезвычайными полномочиями официального посланца другого, причём, сильнейшего государства мира. И теперь Миддлуотер впервые оказался в подземных владениях госпожи Одо.

Оба собеседника ощущали известную скованность, какая обычно случается между малознакомыми или редко встречающимися в самом начале разговора, пока не выяснено, что за дополнительные цели возникли перед участниками в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, и не выработан или утрачен общий язык.

Госпожа Одо в традиционном белом халате, но без головной шапочки, которую трудно было бы поместить на огромный, тщательно сформированный купол глянцево-чёрных волос, спокойно сидела с внимательным, непроницаемо-вежливым выражением ухоженного лица в однотипном посетительскому, неудобном для грёз, кресле за своим свободным ото всего матово-коричневым рабочим столом. Сравнительно громоздкий квантовый геле-биологический ДНК-процессор стационарного компьютера штучного российского производства был выполнен в виде одной из массивных тумб рабочего стола.

Она только что выключила просмотр записи впечатлений своего пациента об участии в налёте на Токио, переведённых мощным компьютером в видеозвукоряд, и терпеливо ожидала реакции визитёра. Но он пока молчал.

Она явственно ощущала затаённое волнение Миддлуотера, подчёркнуто сосредоточенно разглядывавшего крупномасштабные компьютерные расшифровки графических индийских мантр для созерцательных медитаций (он припомнил, на Тибете подобные не компьютерные, а рукотворные оригинальные изображения зовутся мандалы).

Графические расшифровки мантр — по одной многоцветной ирреалистической картине — располагались на трёх стенах кабинета, выше глухих дверок встроенных в стены шкафов и дверей в помещение архива с множительной и печатной техникой и хорошо оснащённую лабораторию; четвёртая стена, левая от входа, напротив рабочего места владелицы, была занята шестидесятидюймовым плоским и тонким экраном монитора, — другой обстановки в кабинете не было. Да — в углу ещё старинные высокие напольные часы, это они и звонят периодически. Похоже, века девятнадцатого, наверное, фамильные, значит, дорожит она ими, если под землю упрятала.

Помогать Миддлуотеру наводящими вопросами госпожа Одо не спешила, решила проявить благоразумное терпение. Ведь не обо всех причинах его обеспокоенности она могла догадываться.

От точечных галогеновых светильников у потолка, отблески которых тлели и на лаковом полу, загорелые жестковатое лицо и руки Джеймса окрасились в тускло-холодные тона и выглядели рабочими органами робота-гуманоида, создателем не предназначенного для высокоточных действий. Этот же искусственный бестеневой свет смягчил природную смуглость кожи Акико, подбелил тонко-выразительное лицо и подчеркнул присущее облику японки воспитанное в зрелые годы выражение царственной снисходительности, впрочем, без высокомерия, не располагающего, как известно, к доверительности. Напротив, мягкая внимательность в выражении глаз хозяйки приглашала к откровенной беседе и подчёркивала обещание не только выслушать, но и решить задачу, если она в принципе решаема.

Разумеется, главной причиной их внеочередной встречи был её вызов американского заказчика — русский лётчик впервые упомянул в своем полубреду по поводу бомбёжки Токио о реально состоявшемся аэрокосмическом полёте, и Миддлуотер прилетел настолько срочно, насколько смог.

Госпожа Одо предполагала, и появление Миддлуотера её убедило, что в ряду важнейших дел для полковника было и это, связанное с засекреченным русским, особое поручение не только военно-воздушного руководства Джеймса. При первой же встрече она почувствовала за узко поставленной перед ней задачей нескрываемый интерес и некоторых очень высоких лиц, выражающих в заокеанской стране жёсткую политическую волю. Миддлуотер тогда намекнул, что только в операции по укрытию засекреченного пациента задействуется множество профессионально подготовленных людей. И, более чем вероятно, с японской стороны тоже.

«Горячую» новость от госпожи Одо Миддлуотер тут же доложил руководству и уже на следующее утро получил новые инструкции и приказание немедленно вылететь в Токио. Туманное поначалу для него дело неожиданно запахло тратами ещё больших денег и желанной перспективой в карьере. Готовясь на военном аэродроме к полёту и облачаясь в лётный костюм, Джеймс размышлял, как теперь более плотно, максимально результативно повести дело с Акико. В течение всего полёта, на сорока тысячах футов над Тихим океаном, эти и сопряжённые с ними проблемы не шли у него из головы. Миддлуотер устал за время перелёта, сам управлял самолётом — боевым истребителем, — и сейчас, чтобы скрыть внутреннюю озабоченность, будь он в своем кругу, не постеснялся бы зевнуть. Вот только Акико может воспринять зевок как явный перебор в его защитной облицовке, что и делу, и взаимопониманию на пользу не пойдёт.

Джеймс старался сосредоточиться на предстоящем разговоре и всё-таки не находил к нему своеобразного ключа, который ни за что нельзя выпускать из собственных рук без риска оказаться оттёртым в сторону от кормила: «Непривычно? И кому? Мне, человеку насквозь положительному, заслуженному, официально признанному и уверенному в себе, уже полковнику, который, несмотря на молодость, храбро повоевал в мире, достойно держится в любом обществе, в сравнении с этой хризантемой-Акико, непонятно почему неплохо чувствующей себя и в малопригодной для нормального обитания среде патологических идиотов».

Действительно, в отличие от Акико, Миддлуотер никогда в душе не чувствовал себя призванным стать психологом. В Великобританию, в то отдаляющееся время юности, он приехал учиться по настоянию родителей. Их воля была, как ему объясняли и мать, и особенно настойчиво отец, продиктована возродившейся, в пику скоротечной вспышке популярности юго-восточно-азиатского Сингапура, модой на чисто европейское университетское образование. О нём магнаты успели подзабыть за девяностые годы двадцатого века, баснословно прибыльные за счёт ограбления стран рухнувшего Восточного блока. И теперь узкий круг избранных американских финансистов испытал разочарование в связи с заблаговременно не спрогнозированными провалами ряда крупных инвестиционных проектов в различных регионах земного шара.

Общей причиной никем не ожидаемых финансовых неудач денежные мешки теперь усматривали чрезмерную упрощённость методологического подхода наёмных специалистов-экспертов при оценках ими ряда перспективных рынков. Стало ясно, что юную поросль себе в помощь следует готовить не традиционными, а глубоко модернизированными методами. Причём, в атмосфере первично-коренного и тщательно поддерживаемого классического академизма, более внимательного к детализации, чрезвычайно много значащей для грамотных, с разных ракурсов, рассмотрений исследуемых объектов. Значит, учить детей надо в Великобритании, откуда когда-то всё и началось.

Акико Одо ещё тогда, в доброй старой Англии, в университете, обратила на себя внимание Джеймса вначале на лекциях по философским приложениям высшей математики. Это была настоящая, азиатская, не американская японка из какого-нибудь национального таун-квартала, сродни чёрным Бруклину или Гарлему по скученности, только с преобладанием иного цвета кожи у обитателей. Девушка с пристальным, как у снайпера, и цепким, как у агента-розыскника, взглядом, с симпатичным, по-своему даже красивым, живым, совсем не кукольным лицом и роскошными чёрными волосами, позволяющими ей в какие-то торжественные для неё дни редкостно разнообразить причёски, но зачастую просто свешивающимися ей на спину и покрывающими лопатки. Она была не столь вытянутой ввысь, как евроакселератки, напоминающие тощебёдрых и с неразвитыми икрами баскетболисток из команды бройлеров, цыплят-скоровыростков, обладала гармоничной и пропорциональной классической, пока ещё воистину девичьей, развивающейся фигуркой. Практически не пользовалась косметикой, не тратила деньги и себя на дорисовывание изначально отсутствующих модных выражений в своём естественном облике.

Заинтересованный взгляд Джеймса стал выделять юную Акико Одо в немноголюдной (поскольку большинство студентов из числа тех, кто не пребывал в высшем учебном заведении, а действительно учился, прилежно корпело перед тускло-серыми экранами мониторов в поисках предположительно полезного в инфоразвалах Интернета), пропахшей ветхозаветной пылью умерших веков университетской библиотеке, где сберегались от варварства крестьянских восстаний, промышленных революций, обеих горячих Мировых войн и уцелели почти никому не нужные и непонятные труды: манускрипты, написанные безвестными ныне авторами ещё вручную на выделанных из телячьих шкур пергаментах, первопечатные покоричневелые инкунабулы, всякие многофунтовые фолианты, стянутые почерневшими металлическими застёжками.

Невозможно понять зачем, но, к вящему удивлению Джеймса, Акико всякую замшелую и пахучую дрянь читала, казалось ему, с тем большим интересом, чем грязнее выглядела эта гадость и чем противнее было взять её в руки, хотя бы и в белых защитных перчатках, как будто из донаучных открытий, заплесневелых ещё до незапамятных эпох предсредневековья, всей этой драгоценной галиматьи, которую прилежно переписывали друг у друга полуневежественные средневековые учёные монахи, хоть что-то вразумительное можно было почерпнуть про нейроцитологические штучки вроде аксонов и дендритов. «Возьмите и истолките майскую засушенную жабу вместе с верхнебоковым зубом непорочного болотного фиолетово-бородавчатого дракона и залейте это охлаждённой росой, собранной при вечернем отваривании трёхсотлунной амброзии…» — вот ведь какого рода невразумительные рецептурные перлы предписываются средневековыми мудрецами.

Неутомимо и остро завораживаемый привлекательной особой взгляд юного Джеймса самопроизвольно принялся находить японку, то углублённую в книгу или записи, то погруженную в личные сокровенные размышления на скамье под липами в чинном, веками облагораживаемом университетском парке.

И устарело обустроенный парк и одряхлевшие липы старательно и неподдельно вздыхали над собственными воспоминаниями, не нужными скоро сменяющимся профессуре и зачумленным учёбой студентам в смешных картузиках. Они вспоминали о некогда богами посланном, но давненько не появляющемся под благословенной сенью их кущей сэре Исааке Ньютоне. Ещё более древний университетский дуб, настоящий реликт ушедших эпох, ворчливо упрекал липы в комплексе зависти к легендарной ньютоновой яблоне, ведь дробинки липовых плодов — ибо справедливо сказано ещё до нас: липовые, — вались они на чью-нибудь голову хоть пригоршнями, вряд ли способны оказались бы вбить в неё мысль о земном тяготении. И любую здравую мысль вообще, по той же причине. Дуб обвинял липы в старческом маразме и облыжном вранье перед подрастающей молодёжью в лице кудрявых легкомысленных каштанов. Негодующе вздымая к небу ветви в шелестящих резными листьями широченных рукавах своей мантии, честный старый дуб почти по-профессорски подвергал инакомыслящих остракизму и уверял больше воображаемых и якобы внимающих ему слушателей, что высокочтимый сэр Исаак Ньютон был в своё время деканом физического факультета совсем в другом не менее почтенном университете. Липы в притворном ужасе чуть покачивали раскидистыми зелёно-мудрыми головами в роскошных кронах — ай-ай-ай, дуб-старик совсем выжил и из памяти, и из ума. И только юные стрижи, точь-в-точь как суматошно-суетливые студенты под ними, летучими счастливыми группками нарушали парковое благочиние при малозаметном потеплении английского юго-востока в начале каждого лета и весело верещали, отрываясь от гнезда, вставая на крыло и научаясь жить в воздухе.

А ищущий взгляд Джеймса невольно продолжал высматривать непонятную и не поддающуюся познанию Акико на дорожках в парке или за столом в студенческой столовой. Его же ревнивая, всё взвешивающая и сравнивающая с богатствами своего тщательно оберегаемого мира, пара глаз следила за внутренней жизнью заинтриговывающей японской студентки и на городских концертах явно выделяемой Акико музыки Джорджа Гершвина, Альфреда Шнитке и Сергея Рахманинова.

Миддлуотеру казалось, что и среди однокашников, даже оживлённо общаясь с ними, она, тем не менее, всегда пребывает в зоне глухого психологического одиночества и совершенно не стремится завести ни друзей, ни подруг, чем исключает возможные предположения в однополой сексуальной настроенности. Джеймс скоро поймал себя на том, что любуется ею, особенно на занятиях лёгкой атлетикой в крытом спортивном манеже и на стадионе, а также в бассейне, хотя вид женского тела в спортивных трико и ещё более откровенных, словно из обрезков бельевых верёвок скроенных купальниках не способен был возбуждать в нём сексуальное чувство, и понял, что думает о ней всё чаще. Но при этом оценивает её как не до конца понятную вещь в себе, изредка — как лакомую экзотическую конфетку, по какой-то причине изготовленную только для утешения самой себя.

Джеймс тогда хорошо понимал, что серьёзных отношений между ним и Акико и возникнуть никогда бы не могло. Она была бы определённо непредставима рядом с ним в родительском доме, самый дух которого отсчитывал своё осуществлённое величие от времени отцов-основателей страны и страдал от не объяснимого и не оправданного никакими позднейшими демократическими установлениями попустительственного засилья цветных в стране, однако на студенческий пикник он ненароком пригласить Акико всё-таки попытался.

Она, похоже, притерпелась к тому, что он всегда неподалёку, а когда он отважился заговорить с ней, после его первых слов подумала, что ослышалась, но потом ответила белозубым сиянием обаятельнейшей улыбки. И разговаривать с ним вежливо отказалась, сославшись на занятость и сделав вид, что не всё понимает в его американской скороговорке. Если бы Джеймс был психологом, ему не составило бы труда приметить мелькнувшую в непроницаемой азиатской глубине её глаз искорку настороженности, тут же тщательно и погашенную. Непонятно чем обусловленной настороженности, а никак не любопытства. Отступать Джеймс не привык, атака в лоб успеха не принесла, за осаду он перестал бы уважать сам себя. Понял, что стал думать только о ней, и разозлился.

Акико Одо не производила впечатления девушки культурно не развитой, скованной или закомплексованной, но в развесёлых студенческих пирушках не участвовала, и бесполезно было бы вызывать эту восточную дикарку на откровенность или надеяться овладеть ею, когда подвернётся случай, и она утратит контроль над речью и собой. С ней подобные случаи просто-напросто не происходили. Поразмыслив, он возобновил попытки легализованного сближения. Миддлуотер решил не выказывать перед ней малейших эмоций в точности так же, как всегда вела себя с ним и другими она.

Акико ответила на очередное приветствие и в этот раз невинно спросила:

— Может быть, кто-то ещё мной интересуется?

— Мне кажется, есть такой, — немного опешив, ответил Джеймс. — Думаю, Тойво. Ну тот, парень из Суоми.

— Как думаешь, Джим, смогу я там продавать в аптеке лекарства?

— Зачем тебе заниматься этим?

— На случай, если ему надоест со мной забавляться, его родным не понравлюсь, приём больных продолжат вести только финские врачи. Я финского языка не знаю. Остаётся одна латынь, это аптека и лекарства. Только такое трудоустройство.

— О'кей. Можно просто дружить, Акико, — не уступал он.

— Для чего? Цель?

Он подавленно молчал.

— Нет-нет, Джим, со мной ты добиваешься невозможного, — наконец пошла на разговор дольше минуты Акико. — Поверь мне и сбереги свои время и силы. Я буду тебе очень благодарна, естественно, в душе, если ты в отношении меня не только примешь рыцарский обет не переступать известной грани, но и облегчишь моё пребывание здесь тем, что возьмёшь на себя труд отшивать других мной любопытствующих.

Иных объяснений её аскетизма он не добился, как не смог бы достичь успеха на этом неблагодарном поприще, наверное, и никто другой. Позже он разузнал стороной, что происходит она из небогатой, если не бедной, чуть ли не деревенской семьи и, несмотря на огромные приложенные усилия, в своей стране не смогла вписаться в программу правительственной поддержки юных дарований. В Великобритании Акико, или как собратья-студенты сокращённо-американизированно называли её, Эйко, учится на средства всемирно известного грантодателя и не вправе рисковать потерей ни своего лица, ни будущего.

Отношения, похожие на дружественные, всё-таки сложились и сохранялись между ними все университетские годы. Она позволила Джеймсу поблизости от себя присутствовать — к ней не прикасаясь. Развлекаться ему приходилось с другими девушками, не отягощёнными обязательствами или непонятными личностными комплексами. Но как же странно было Джеймсу видеть, насколько схожи их с Акико параллельные пути: часто рядом, но не вместе! Их даже направили практиковаться в профессиональной деятельности в одну и ту же страну — Нидерланды. Правда, Акико поехала в Дельфт, а он в Амстердам. В Амстердаме он оценил дальний замысел отца, нацеливавшегося через планируемую женитьбу сына получить перспективный выход на алмазообрабатывающую промышленность, родственную знаменитой компании «De Beers». В итоге Джеймс в Амстердаме обручился, а после окончания университета и женился, не интересуясь, осуществил ли отцовский замысел. Он ошалел от сознания, что настолько повзрослел, что всё, что с ним происходит, касается его лично; с другой стороны, процесс близкого познания ранее чужого человека — невесты, а потом жены — затягивал и сам по себе, и Джеймс, разрываясь в последний университетский год между обоими берегами Ла-Манша, пребывал словно в дурмане. Жену-голландку ему пришлось увезти домой в Штаты.

Названная в честь английской принцессы ещё при её жизни восхищавшимися ею родителями жены Джеймса, курчаво-белокурая сероглазая голландка Диана и внешне походила на неё, только была заметно крупнее и спокойнее, и дома, когда он уже не отвлекался от жены на учёбу, скоро показалась Джеймсу довольно пресной. Он убедил родителей в целесообразности для себя военной карьеры, из дому стал отлучаться надолго и всякий раз ощущал на душе праздник дважды: вначале отъезжая из дому, а потом при возвращении в спокойно и размеренно живущую без него семью — на считанные дни. И принудил личного внутреннего критика к согласию и подчинению вымученной, но торжественной декларацией о том, что чувствует себя самим собой только на свободе, а не в неволе. Отец Джеймса, Говард Миддлуотер-младший, сам бывший лётчик, казалось, не слишком огорчился выбором сына лётной профессии, но, похоже, не проявлял и существенного интереса к его карьере.

Встретившись теперь с Акико, вглядываясь в живые угольки её глаз, в повзрослевшее, но всё ещё свежее, молодое лицо, и отметив появление тонких складочек по сторонам губ, когда она улыбалась, Джеймс спрашивал себя, не упустил ли более счастливую судьбу, но ответа не находил. Ему было известно, что по непонятной причине Акико одинока. Она знала, что у него есть семья — жена и дочь. И выбранная им теперь для себя неуязвимая позиция официального представителя могущественного государства позволяла Джеймсу избегать возможных расспросов Акико о его личной жизни. Но до сих пор дополнительных вопросов она ему и не задавала.

А что он? Она стала ещё привлекательнее. К ней всё ещё классно тянет, по-студенчески мелькнуло впечатление об Акико. «Будущее покажет, достижима ли глубина в наших отношениях, которые, наверное, могли бы стать и более близкими. Хотя аборигены здесь, в Японии, на этом Востоке, все с большими странностями», — стараясь удерживаться в оптимистическом состоянии, подумал Миддлуотер. Собрался с духом, кашлянул, облизнул губы и прохладно-вежливо проговорил:

— Расскажи мне, пожалуйста, Эйко, в каком сейчас виде этот русский?

— С медицинскими подробностями? Всю клинику? — уточнила Акико, в очередной раз отмечая про себя, как не вяжутся невнятная, как сквозь вечную жвачку, американская речь и подростковый голос Джеймса с его мужественной, представительной внешностью.

— Нет-нет, клиническая картина не очень меня интересует, я всё-таки не специалист.

— Хорошо, Джим, — очень мягко, как ему показалось — профессионально успокаивающе, — согласилась японка.

Госпожа Одо поднесла к губам персональный компьютер и вывела на большой монитор видеозаписи, зафиксировавшие состояние пациента на различных стадиях заболевания. Глядя то на Миддлуотера, то на экран, она напомнила, что первые семнадцать дней в её клинике лётчик молчал и ни на что не реагировал. Он словно старательно всматривался во что-то и как будто ничего не мог рассмотреть. Когда ему пытались заглянуть в глаза, казалось, что его отстранённый, странный, но всё же не совсем бессмысленный взгляд пронизывал стоящего перед ним человека насквозь и уходил куда-то в бесконечность. На лице русского ничего не отражалось, когда его кололи иголкой. Его водили за руку, кормили, обслуживали и укладывали: он вёл себя, как сомнамбула. Подтолкнут — идёт. Упрётся в стену на повороте коридора — остановится лицом к стене, но самостоятельно завернуть по ходу движения не догадывается. Стоит перед стеной и снова как будто всматривается предельно напряжённо во что-то, что находится намного дальше любых доступных нормальному зрению пределов. Поначалу он производил жутковатое впечатление человека, в затаённом волнении чего-то ожидающего в своей отключенности от мира, как если бы что-то невероятное с ним вот-вот могло или должно было произойти, и при этом необъяснимо бездействующего.

— Когда я привёз его к тебе, он был в таком именно состоянии, — заметил Миддлуотер, согласно наклоняя голову и продолжая внимательно вглядываться в изображение вяло движущегося русского лётчика на мониторе. — Или близком к такому.

Акико сидя поклонилась, словно тоже кивнула ему, и продолжала комментировать демонстрацию:

— После обследования мы провели общую стимуляцию его центральной нервной системы. И после неё он по-прежнему продолжал никого из нас не замечать. Но вскоре Густов стал издавать уже отдельные звуки, часто нечленораздельные. Потом он начал шептать, сначала невразумительное. Затем заговорил, всё более внятно, и полтора месяца на разные лады рассказывал, казалось, самому себе одну и ту же историю о том, как перед Второй Мировой войной беседовал на Аляске со священником, бомбил в 1945 году Токио, а в конце концов долетел до спасительной Иводзимы. Я показала тебе то, что он наговорил, мы перевели это в видеозвуковую форму, там даже присутствуют его впечатления о моей скромной особе. Нынче он всё больше входит в избранную им для себя роль американского военного лётчика времён Второй Мировой войны. Представь, что он каждую ночь вновь и вновь переживает кошмары налёта на Токио…

— Знаю об этом, Эйко, дорогая, тщательно изучил и усвоил твои материалы, но я уже отмечал, что этот его бред для нас нисколько не интересен. При чём здесь Вторая Мировая война? Воздушный налёт на Токио! Истинный бред… — Миддлуотер в негодовании передёрнул плечами и как будто даже брезгливо поёжился.

— Для нас, Джим, на самом деле, его рассказ, эти трудно проверяемые на достоверность легенды — подсказка, как с ним быть дальше. И чуть позже объясню, почему. Рассказ его многократно записан с первичных видеозаписей, затем отпечатан и отредактирован таким образом, чтобы не утратились детали. Сняты повторы и… ругательства на обоих языках. Несколько раз больной употреблял русские и ещё какие-то нераспознанные слова и выражения, когда упоминал русские источники. Наверное, не только русские… К анализу мы приступали немедленно, как только сообщалось что-либо новенькое. На контакт, напоминающий осмысленный, он пошёл позавчера, и я немедленно известила тебя.

— Когда он заговорил о реальном полёте на МиГе?

— Четыре дня тому. Немного, отдельные проблесковые воспоминания, а развития темы пока нет.

— И ты успела это отразить в отчёте… Можно ли надеяться, Эйко?

Миддлуотер поймал себя на том, что как заворожённый смотрит, как дышит на её шее, в согласии с речью Акико, вполне уместное янтарное ожерелье. «Как всё-таки своеобразны звуки, издаваемые её восточным горлышком», — подумал он. Японка полуприкрыла гладкими выпуклыми веками слегка раскосые глаза и прикоснулась правой рукой ко лбу:

— Сложно сказать, но думаю, да. Поскольку он рассказывает и по-английски и по-русски, усиленно восстанавливаю мой несовершенный, брошенный было за отсутствием времени русский язык, и в этом догоняю тебя. У меня свой метод изучения языков.

Миддлуотер молча покачал слегка головой из стороны в сторону, не понимая, как можно в сумасшедшем доме работать в таком сумасшедшем темпе и не сойти при этом с ума.

Начало первого же длительного разговора с Миддлуотером навело госпожу Одо на мысль, что своим впервые обстоятельным визитом американец вырывает её из привычного жизненного распорядка, но его манера речи не настраивает её на деловой лад, а смешит, как будто внутри неё кто-то над визитёром хихикает и просится наружу, чтобы отсмеяться вволю. Она заставила себя не смотреть на Джеймса, пока он пояснял ей, что не хочет сразу запутаться в деталях, и приводил доводы о том, что она, разумеется, понимает: с тем, что Миддлуотер привезёт от неё в своей голове (ему запрещено делать любые записи), что, вернувшись в Штаты, расскажет специалистам, будут работать квалифицированные штатовские эксперты. «Поэтому попробуй довести до меня просто и понятно, — говорил Миддлуотер, — в чём здесь дело с этим русским лётчиком, с какими ты столкнулась сложностями, — но в самых общих чертах», — а Акико еле сдерживала себя, чтобы не рассмеяться вслух.

С трудом, но это ей удалось. «Нет, в университете мне над ним так смешно не было, мы, видимо, совсем отвыкли друг от друга», подумала она, а вслух произнесла:

— О'кей, Джим, но тогда мне придется начать всё-таки издалека. Я постараюсь, чтобы всё было просто и понятно для тебя. И тогда позволь сначала задать тебе мой вопрос. Можешь ли ты ответить, с кем из людей тебе пришлось общаться больше всего? Скажем, в течение последнего года. Да, хотя бы за последний год.

— За год?.. — удивился Миддлуотер, откинулся на спинку кресла и воззрился в потолок. — Ну… Это сложно. Каждый день я разговариваю с несколькими десятками человек… С домашними, на службе, с подчинёнными. С руководством… По дороге на работу по видео, по телефону, в автомобиле… Эти толпы людей мне незнакомых, кого я в жизни встретил один раз, случайно, и больше никогда не увижу… Стоп. Погоди-погоди… Вопрос твой с двойным каким-то дном… Ну, конечно же, общаюсь с собой, любимым! Как и каждый из нас. Конечно же, с самим собой! Больше всего в своей жизни каждый из нас общается с самим собой.

Он изумился простоте мысли, которая сама по себе никогда не приходила ему в голову.

— Совершенно верно, — вновь очень мягко согласилась Акико, удерживая в себе рвущийся на волю смех. — Любой из нас мог бы многое рассказать о своём общении с самим собой и, пожалуй, вправе был бы озаглавить свой рассказ, например, так: «Наедине, запятая, с собеседником». И здесь, в подразумевающемся заголовке нашей темы, не смейся, Джим, у меня всё в порядке с грамотностью, со знаками препинания…

Миддлуотер понимающе улыбнулся.

— Но как же так, удивишься ты, удивится иной слушатель: ведь многими любимое состояние «наедине», — с неторопливым назиданием продолжала говорить Акико, — это когда человек один-одинёшенек и рядом никого нет. А всё дело в том, что собеседником может быть кто угодно, прежде всего, сам этот человек. И я, как видишь, отношусь к этому вполне нормально, философски, без комплексов.

Джеймс иронически посмотрел на неё, но ничего не сказал. От неё он ожидал не этого.

— Разговаривает сам с собой, — невозмутимо продолжала Акико, отметив и запомнив его взгляд, — так принято именовать известную ситуацию, когда человек бормочет, беседует, спорит или совещается сам с собой. Когда он делает это про себя, молча, то на внимательных окружающих это обычно производит весьма благоприятное впечатление, поскольку они полагают, что человек занят. Занят тем, что думает. Часто они заблуждаются, ведь думать и мысленно разговаривать самому с собой — вовсе не одно и то же. Если у человека, занятого беседой с собой, при этом с языка соскакивают отдельные слова или междометия или даже издаются некоторые нечленораздельные звуки, то и в этом случае великодушное терпение соседей не позволяет им заподозрить в индивидууме что-либо дурное, а вызывает в них даже сочувственное понимание: посмотрите, как он разволновался; удивительно, ах, какая она эмоциональная. Если человек разговаривает с собой очень увлечённо или мычит сам себе вслух, да ещё и жестикулирует при этом, размахивает руками, то окружающие могут заподозрить состояние приличного опьянения. Либо клинический случай.

Миддлуотер позволил себе сдержанно засмеяться.

— Как, наверное, почти любой человек, и я лично склонности беседовать с самой собой довольно долго за собой попросту не замечала, — мягко, но уверенно продолжала Акико, и непросто было оценить её эмоциональное состояние и уловить её собственное отношение к тому, о чём она рассказывала. — К примеру, мы не очень-то обращаем внимание на спокойное дыхание или биение сердца в нормальном состоянии. Но, как оказалось, до поры — до времени. Прикинув в уме, всякий внимательный человек, обретший определённый опыт, легко убедится, что в сравнении с количеством времени, уделённого «беседам» с собой, как ты сказал — любимым или любимой, — просто меркнет или представляется исчезающе малым объём времени словесных контактов с окружающими, даже если он лектор или записной болтун.

Ты прав, Джим, и в том, что вряд ли самый обычный, нормальный современный человек в состоянии вспомнить обо всех поинтересовавшихся у него, к примеру, который час, за год или хотя бы за месяц, не говоря уж, за всю жизнь. Это наши предки, особенно деревенские, на всю жизнь запоминали, как выглядел случайно встреченный на дороге человек либо попутчик, какого он был возраста, во что был обут и одет, о чём расспрашивал, какими новостями поделился, какая в это время стояла погода. С тех пор количество наших случайных контактов с людьми в единицу времени выросло в тысячи раз. Мы перестаём помнить тех, кого когда-то встречали. Более или менее хорошо знаем узкий круг наших постоянных собеседников, и только иногда в память врезается случайный собеседник, почему-то пришедшийся кстати, чем-то, видимо, очень созвучный взыскующему интересу нашего «я», оттого и запомнившийся. Не покажется ли, в таком разе, странным, что мы, «практически здоровые» и достаточно нормальные люди, как правило, даже не интересуемся, с кем (или чем) именно мы общаемся, когда разговариваем сами с собой?

Итак, Джим, вопрос первый: с кем мы общаемся? В отношении русского лётчика Бориса Густова вопрос мой звучит так: с кем внутри себя он общается? Что он общается с кем-то внутри себя, отчётливо видно уже в нескольких эпизодах, убедись, вот, например… И вот… И ещё здесь и здесь.

Она обратила внимание Джеймса на движущиеся картинки на огромном мониторе.

— Глаза русского, Джим, то обращаются внутрь себя, как у беременной женщины, то взгляд его вновь устремляется вдаль, то в нём явственно прочитывается выражение какого-то непонятно чем обусловленного вызова. Кому? На кого он так реагирует?

А с кем внутри себя увлеченно общается «практически здоровый», со всех сторон абсолютно нормальный мистер Джеймс Миддлуотер? И чем общается? Может быть, он подскажет — и мне будет легче. Прошу вас, сэр. О-о-о, вижу, вы затрудняетесь… Позвольте, я отвечу за вас, потому что над этим много размышляла, а вы, похоже, пока не готовы ответить мне, сэр.

Миддлуотер порывался было ответить, сдержался, но с некоторым опозданием, и в итоге пробормотал или промычал нечто невразумительное.

— Как-как? — переспросила Акико. И продолжала полушутя-полувсерьёз:

— Спасибо за первый ответ. Если я правильно вас поняла, сэр, человек общается со своим умом? А чем он общается? Тоже умом? Ум с умом? Можно позавидовать. Оказалось, в человеке два ума, и они — эти великолепно устроенные и блестяще образованные умы, — друг с другом общаются. Даже спорят. Какой класс!.. Конечно же, два ума лучше в голове, чем один или чем вообще ничего. Как это назвать — двоеумием? Верно?

Воспринимаю еще один вариант ответа. Один отдел ума разговаривает с другим отделом? Отделом — тоже ума? Тогда это почти как в крупной организации. Только в корпорациях или концернах отделы, а также умы и умники друг с другом больше служебными записками обмениваются. И подшивают их, непрерывно подшивают — не надеются на компьютерную память, которую, случается, злодеи воруют вместе с компьютером. Или хакеры утаскивают чужие тайны отдельно от компьютеров, через сеть. Чужие компьютеры они потом сокрушают программными вирусами.

Ум общается с сознанием? Тогда вопрос: на чьей стороне играет нынче ум, за кого в текущем сезоне выступает сознание? Игровыми полями они меняются? Каковы правила игры? Кто рефери или арбитр? По каким цветам «рубашек» их прикажете различать? И это — как в армреслинге: кто из них кого припечатает, ум верх возьмёт или сознание? Или спорные вопросы они решают голосованием?

Еще улавливаю ответ: сознание общается с подсознанием. Задаю наводящий вопрос: общаются напрямую или через переводчика? Потому что предполагаю, что сознание и подсознание выражают себя каждое по-своему, их, если можно так сказать, «языки» несколько отличаются один от другого. А лучше назвать то, чем они оперируют — свойственные им образно-знаковые формы. Но — какие? Чем они различаются?

— Я протестую, — не принимая полушутливого тона Акико, вяло и недовольно сказал Миддлуотер. — Специалист, Эйко, всё-таки ты. Как-то, знаешь ли, несерьёзно… Ты стремишься меня подзавести?

— Протест принимается. Предлагаю тебе кофе, молодой мастер Джим, по-моему, ты уже засыпаешь, как в это время у себя дома. — Акико грациозно поднялась приготовить и подать кофе. — Для повышения работоспособности помассируй-ка пока вот эту точку Хэ-Гу на обеих руках. Нащупай указательным пальчиком противоположной руки. В точке при нажатии выход нерва ощутим. Поочередно, с тыльной стороны кисти. По девять надавливающих вращений на пясти сначала по часовой стрелке, потом — против. — Она показала Джеймсу точку в основании большого пальца руки, чуть отступя от основания пальца указательного.

— Совсем не ради смеха я хочу, чтобы ты понял, Джим, мои по-настоящему серьёзные трудности. Они имеют не только медицинский, но и философский, гораздо более общий характер. Да-да, а ещё очень и очень общечеловеческий характер. И я не могу прибегнуть ни к каким общепринятым в человеческой среде уловкам, когда все переживания настолько в нём, этом русском, обнажены и до такой степени внутренне мучительны для него. В состоянии ли мы сегодня дать исчерпывающие формулировки, что же это, наконец, такое: ум, разум, сознание, подсознание? Или хотя бы понять, пускай ещё без не придуманной кем-то терминологии. Пока медицинская наука этого не может. Хотя и понимает уже, что перечисленные мной и характеризующие личность человека категории не синонимичны. Вот тебе — объективно — моё первое затруднение, при всём при том, что я специалист.

Я не знаю, Джим, какая рука у него преобладающая, правша он или левша, а мне важно это знать, потому что при таких, как у него, или похожих заболеваниях психики сразу возникает подозрение на поражение височно-теменно-затылочной области только одного, противоположного наиболее развитой руке полушария, а именно левого для правшей. Оттого, что на сегодня я могу поставить диагнозы: алексия, афазия, аграфия — то есть он не читает русские, английские и вообще никакие тексты, адекватно не реагирует на словесные к нему обращения, не отвечает по существу, не пишет, не рисует и так далее — всё это при том, что тонкие исследования не указывают на повреждения полушарий головного мозга и связей между ними, — я не могу уверенно назначить лечения. В его даже не сознании, или не только и не столько сознании, — лучше сказать: в сердцевине его личности — поражены, вероятно, не крупные, не анатомические структуры и поражение произошло даже не на клеточном и не субклеточном уровне — вот всё, что на сегодня с большей или меньшей степенью уверенности я могу утверждать. Парадоксально: «видимых» моей, лучшей, кстати, сегодня, диагностической аппаратуре физических повреждений нет, однако нервная система пациента не работает так, как надо. Но почему, скажи, ответь мне, я должна работать вслепую? При почти нормальном габитусе что у него в анамнезе? У его предков? Пила ли горькую его бабка? Какими заболеваниями страдал его неведомый отец? Дед? Наконец, кто, действительно, все они?

В голосе Акико зазвучали горько-суховатые нотки:

— Я хотела бы знать определённо, что с ним произошло? В результате какого такого воздействия это с ним случилось «в обычном патрульном полёте»? Мне нужна первичная достоверная информация, Джим, иначе мы долго будем топтаться вокруг да около. И всё-таки у нас с ним наметился уже кое-какой успех…

— У тебя очень хороший кофе, — смакуя маленькими глоточками, неторопливо проговорил Миддлуотер. — Почти как американский. Что за сорт?

— Этот кофе из лучших сырцовых сортов «моле». Я, видишь ли, не покупаю то, что продаётся в наших магазинах. Нам привозят сырец прямо из бразильского порта Сантус. Там чародеи-дегустаторы партиями готовят кофе, поступающий на фабрики обжига и затем фасовки по всему миру. В прошлом году я помогла хорошим знакомым устроить маленькую фабрику высококачественного кофе здесь, и сорта «дуро», а тем более «рио», меня не интересуют. «Моле» действительно любят в Соединённых Штатах, поэтому тебе знаком этот вкус. Кофе я не злоупотребляю. Пью изредка сама и хочу приучить к хорошему кофе и мою страну.

Джеймс, дорогой, если я не до конца понимаю, о чём с тобой советоваться, что мне делать, о чем по делу с тобой говорить, я просто вынуждена окажусь перевести разговор к характеру данного мне поручения и своему к нему отношению, хотя я и в данном случае делаю то, что сегодня в моих силах.

— Договоримся так, милая Эйко: всё в свое время, — значительно посмотрев на неё, откидываясь в кресле, не рискуя задрать на стол и вытягивая по полу длинные ноги, расслабленно произнёс Миддлуотер. — От ответственности я не уйду. Расскажи мне, всё-таки, пожалуйста, об особенностях твоей работы именно с ним. Обещаю: потом я посвящу тебя в специальные вопросы, насколько это окажется необходимым для дела.

Акико вынуждена была согласиться. Но по её лицу скользнула лёгкая улыбка, когда она вслух признала разницу между её подчинённым положением, как она его скромно оценила, и самооценкой Джеймса, вряд ли ввязавшегося бы в нестоящее дело, если оно не связано, как минимум, со спасением мира, для чего, считается многими в его стране, оправданно использование любых средств.

Трудности и, одновременно, особенности её работы с этим русским лётчиком, по её же словам, заключались в том, что когда сталкиваешься с таким сложным случаем, зачастую невозможно разграничить, особенно в самом начале, какие патологические моменты чисто медицинские, а какие принадлежат к сферам духовным, относятся к болезням духа, где наилучшими специалистами оказываются вовсе не медики.

— Кто же? — удивился Миддлуотер.

— Разумеется, священнослужители, — коротко ответила Акико и, дав Миддлуотеру время на осмысление сказанного, собралась было продолжить свой рассказ.

Но Миддлуотер встревоженно прервал её:

— Ещё раз, пожалуйста, что это вдруг за священнослужители? Откуда ещё они здесь взялись?

Госпожа Одо повторила, что когда приходится иметь дело с человеком, у которого пострадало сознание, правильнее изначально исходить из того, что проблема его душевного здоровья может лежать как в чисто медицинской плоскости, так и в плане духовном, где медики не очень разбираются в специфических тонкостях духа, где квалифицированный священнослужитель, да простят её за такую интерпретацию качеств его даже не профессии, а призвания, высшего служения, разбирается определённо лучше врачей:

— Теперь мы предположили, что имеем дело как раз с таким сложным случаем, когда нужен совместный труд и специалистов в области психиатрии, и священнослужителя, православного священника. Поэтому необходимым и единственно на сегодня верным представляется, чтобы пострадавшим занимались одновременно и врачи-специалисты, и профессионалы в сфере исцеления духа. Уверена, что лучше, грамотнее, эффективнее, чем священнослужители, никто в настоящее время делать этого не в состоянии.

Миддлуотер вновь недовольно прервал её. Ему сразу показались несколько удивительными встретившиеся здесь, в Токио, обстоятельства. Акико скоро поняла его и продолжила за него. Здесь и вправду многое для него выглядит не так. Эта восточная женщина, не похожая на солидного, преуспевающего, уверенного в себе психоаналитика-американца. Её неуместно весёлое, даже шутливое настроение. Этот странный кабинет без толстых, умных, роскошно изданных книг и всяческих загадочных психотерапевтических атрибутов, внушающих уважение к непостижимой обычным умом профессии и вызывающих священный трепет у богатых родственников больного, «загружающих» специалиста, нанятого за большие деньги, своим собственным пониманием проблемы и в силу этого обстоятельства требующих «профессионального» исполнения полномасштабно разыгрываемого перед ними спектакля. Ни свеч, ни воскурений, ни хрустальной сферы, ни даже коричневого от древности черепа на задрапированной блестящим атласом подставке. Ни слова о неслыханных медикаментах и процедурах, стоящих баснословные деньги, применяющихся для восстановления сознания пациента, в выздоровлении которого весьма заинтересованы высокопоставленные особы, денег на это точно не жалеющие. Но ведь уважаемому визави и хотелось чего-нибудь попроще, попонятнее. И просил он именно об этом. Так? Это верно?

— Тебя смущает это, Джим? Отсутствие такой обстановки? Или беспокоит что-то ещё?

Миддлуотер сверкнул глазами, недовольно пожал плечами и не ответил.

— У меня всё в порядке, Джим, и в таком моём фешенебельном кабинете ты можешь побывать наверху теперь же. Правда, волшебного черепа и свеч нет и там. Здесь у меня святая святых, и тебе оказано моё личное доверие. Здесь я становлюсь сама собой. А случай с Густовым оказался действительно сложнейшим. Естественно, я вынуждена применять адекватный его сложности комплекс нетрадиционных приёмов. Поэтому с пострадавшим работает небольшая группа только исключительно необходимых специалистов.

Миддлуотер после кофе и массажа оснований сразу и больших, и указательных пальцев несколько ожил. Сообщение о группе специалистов его встревожило, но свое беспокойство он постарался скрыть напускной задумчивостью:

— Может быть. Может быть… В таком случае скажи всё же, какие специалисты с ним сейчас работают?

Акико стала рассказывать, что, как Джим и просил, она, прежде всего, исходила из обеспечения полной секретности исследований по этой теме. К примеру, известный специалист-филолог Такео Ичикава из города Нагоя получает от неё для анализа обезличенные материалы. Он проводит анализ представленного текста, записанного по рассказу Густова, и не знает, кто его автор. Никаких упоминаний о МиГах в текстах, передаваемых филологу, нет. Ичикава снабжает примечаниями всё достойное, с его точки зрения, внимания. Это как комментарии специалистов к книге Льюиса Кэрролла про Алису в стране чудес: каждое слово, каждое понятие анализируется, привязывается к источнику и вновь тщательно исследуется. Кто же, если не филолог, наилучшим образом проанализирует слово? К примеру, Ичикава отметил, что цитата Густова о том, что «каждый может сметь своё суждение иметь», неточна. Фактически это слова Молчалина из комедии русского дипломата и поэта Александра Грибоедова «Горе от ума», с совершенно иным смыслом:

В мои лета не должно сметь

Своё суждение иметь.

С материалами анализа Ичикавы потом работает Акико лично. Ичикаве, кстати, текст понравился. Он даже поинтересовался, нельзя ли прочесть всю книгу мемуаров этого американского лётчика, летавшего на знаменитом стратегическом бомбардировщике «Боинге-двадцать девятом». Чтобы выяснить, издана ли она, он хотел бы знать название книги. А если не издана в Японии, он мог бы перевести её на японский язык. Он считает, фамилия Уоллоу выглядит и может оказаться псевдонимом. С ней явно стоило бы покопаться отдельно.

— Ненужная самостоятельность с его стороны, — ещё более недовольно произнёс Миддлуотер и нахмурился. — Этот бред не издавался нигде. Незачем его издавать. Покопается и ещё найдет, не дай Бог, американского пилота… Ну, вообще какого-нибудь другого человека с такой фамилией… Зачем нам это?

— Я пояснила филологу в частной беседе, что некоторые из моих пациентов, случается, порой небезынтересно, даже талантливо описывают свои внутренние ощущения. Филолог не мог поверить, что записан рассказ одного больного. Причём, я не сказала ему, что это мой больной. Ему, должно быть, под сотню лет, удивился Ичикава, похоже, этот американец трудился над мемуарами, когда ещё не болел. Я не стала уверять его, что это старый рассказ, ведь филолог, наверное, спросил бы меня, в чём тогда актуальность этих строк. Постаралась, чтобы любознательный специалист понял, что я не смогу и не стану приветствовать его предложений по расширению работ за предварительно указанные мной рамки. А для меня столь обширные впечатления Ичикавы от скромного текста ознаменовали и очередные подсказки, и новые осложнения в работе.

— Какие? — коротко поинтересовался Миддлуотер. Слушая неторопливую речь Акико, он, в свою очередь, решил набраться терпения. Про себя ругал её за штатскую наивность. Вот так и может произойти случайная утечка информации. Разве что умник-филолог такой же простак, как она. Нет, совершенно нельзя выпускать это дело из своих рук.

— Первое. Ичикава и не заподозрил, — продолжала Акико, — что автор «мемуаров» не в себе. Если бы не упоминание о МиГах, вряд ли можно было предположить, что что-то здесь не так. Но о МиГах Ичикава и не знает, и не догадывается. Второе: нужна проверка истинности того, что Густовым описывается о Второй Мировой войне. Было такое или подобное на самом деле или нет? В этом мне нужна твоя помощь. Нужно проверить по архивам, был такой полёт или рассказ о нём Густова — чистая фантазия? Существовал лётчик с такой фамилией — Уоллоу — в действительности или нет?

Джеймс хитровато прищурился, невольно улыбнулся точности теоретического вычисления японцами второго участника аэрокосмического полёта, в котором пострадал экипаж МиГа, и, пряча настороженность, вынужден был согласиться с Акико в отношении обоснованности организации архивного поиска. Он согласился также, что филологи являются специалистами «по текстам и словам», но ему непонятно, какое всё-таки отношение может иметь к состоянию психики секретного пациента филология.

— Здесь как раз всё просто, — чуть удивившись, сказала Акико. — Книги, литература, и не только художественная, и в наше время являются простым, легкодоступным и долгосрочным средством физического сохранения и передачи самого ценного — мыслей человека. Ведь это мысли в нашем мире имеют наивысшее значение и наивысший приоритет — не взгляд, не интонация, не то, как человек спит, ходит или разговаривает, с чего пьёт и ест и на чём спит. Мысли — вот ценнейшая информация, скрытая от других. Литература же тайные мысли человека доносит до нас. Этим художественная литература существенно отличается от кино и театра. Там мысли требуется произносить вслух, озвучивать — мы не совершенны, мысль не всегда сыграешь. Это уникальное качество литературы. И кому, скажи, как не филологу, оценить мысли, приведённые в литературе? Верно? А он ещё и психолог.

Миддлуотер наконец понял и согласно наклонил голову.

— Джеймс, — прищурив глаза, снова мягко заговорила Акико своим переливчатым голосом, — я действительно согласна объяснять тебе, почему выбрано то или иное направление в работе с нашим подопечным. Но я не стану согласовывать с тобой никаких моих действий по работе с его сознанием, если уж я взялась за эту работу. Предлагаю условиться об этом на будущее сразу. В этих стенах только не вполне психически здоровые люди, которые в состоянии конфликта с тем, что осталось снаружи. Здесь мы друг с другом не конфликтуем. Мне, аналогично, сейчас представляется, что волею судеб мы с тобой оказались из-за ситуации с этим русским лётчиком вместе в одной лодке. Если угодно, на одном спасательном плоту. И мы разом или выплывем и спасёмся — или берега не достигнем. В складывающихся обстоятельствах не имеет значения, начищены ли твои ботинки и повязан ли галстук. Для нас важны именно обстоятельства, которые нам диктуют, что делать, и вынуждают обоих действовать согласованно. Сейчас важно, умеем ли мы грести, плавать и выплывем ли?

Миддлуотер подчёркнуто замедленным кивком изобразил своё согласие и с этими её доводами, и приглашением продолжать сотрудничество и по её профессиональным правилам. Только предупредил, хмурясь и давая понять, что в целом озабочен:

— О'кей. Мне всё же хотелось бы, чтобы в нашем деле главенствовала не техническая возможность совершить то или иное, а действительная практическая необходимость. И не упускай важные моменты, как ты говоришь, детали.

«Может быть, и он прав, Джим, — подумала, стараясь согласиться, Акико. — Всю мою жизнь я подчиняюсь необходимости и тому, что постоянно кому-то должна. Ведь только поэтому, столкнувшись с первыми препятствиями, обратилась к собственному здравому смыслу, памяти, интуиции, чутью, которые и подсказали, что я должна была либо знать раньше, либо нащупать, что поведение Бориса похоже на поведение человека, которому внушили под гипнозом, что он — совсем другой человек. Но ведь и под гипнозом ничего от русского добиться мне не удалось».

Акико озабоченно потёрла средним пальцем руки правую бровь. Вслух она задумчиво, почти в тон Миддлуотеру, произнесла:

— Ты призываешь меня покориться необходимости. Ну так я всю жизнь только это и делала. Я принадлежу к народу, который…

Джеймс тут же энергично возразил:

— Никто из нас не представляет здесь интересы какого-либо народа. Сразу условимся: или только личные или интересы своего правительства…

— Ну, хорошо… Хотя в этом ты меня и не убедил. И ещё я столкнулась с одной сложностью, о которой не могу не рассказать. Наверное, ты предполагал спросить у меня, что дало обследование сознания нашего пациента под гипнозом?

Миддлуотер кивнул вполне благосклонно и вновь приготовился слушать.

— Мне поведение русского, когда он рассказывал о якобы совершённом им полёте в военном небе над Токио тоже напомнило то, как ведёт себя человек, которому внушили под гипнозом, что он — это на самом деле совсем другой человек. Обычно такое перевоплощение под гипнозом легче удается в отношении родственников.

Если я тебя загипнотизирую, Джим, и внушу тебе, что ты стал твоим собственным родным отцом, то ты расскажешь мне даже о том, чего сам знать никак не можешь. О том, что происходило в действительности с твоим отцом ещё до твоего рождения. Расскажешь, извини и пойми меня правильно, даже о таких интимных подробностях, о которых твоему отцу, возможно, хотелось бы забыть навсегда. Но себя и о себе, пребывая в обличье, или в образе своего отца, ты знать уже не будешь. Не сможешь узнать предметы и приборы, которыми любишь пользоваться сейчас, и не сумеешь привести их в действие. Их вид тебе просто-напросто ничего не подскажет — тебе в юношеском возрасте твоего отца они были бы неизвестны. Но мне ничего и под гипнозом выудить из русского не удалось. Любая информация о нём самом и его самых близких, да и дальних родственниках из его глубинной памяти как будто напрочь исчезла.

Представив себя посвящённым в святая святых родного отца, а потом представив реакцию на это самого отца, Миддлуотер испытал состояние лёгкого шока, а затем и ужаса.

Убедившись, что прерывать её рассказ Джеймс пока не в состоянии, госпожа Одо продолжала:

— Мы, как видишь, исходим как раз из железной необходимости, Джим, работая маленькой командой. Именно при необходимости, — невозмутимо рассказывала Акико, с удовольствием наблюдая, как Джеймс интеллектуально переваривает полученные наконец сильные впечатления, — привлекаются другие специалисты. Они исследуют каждый свой кирпичик, но им также неизвестно, каким окажется всё интересующее нас здание. Но, знаешь ли, Джим, в наше время границы между науками нечёткие… Границы знаний смещаются, однако не прекращается процесс познания…

— Дорогая Эйко, это война никогда не прекращается. — Миддлуотер решил наконец перехватить инициативу в разговоре, взять её в свои руки. Прекрасный чёрный кофе и массаж точек Хэ-Гу теперь уже явно подействовали, и Миддлуотер заметно оживился:

— Осознанно и избирательно меняются лишь её формы. Разнообразятся способы ведения операций, сами операции могут быть боевыми, идеологическими, экономическими, диверсионными, дезинформационными… Какими угодно! На войну у банкиров всегда находятся и деньги, и прочие средства. По всему, настало время ознакомить тебя чуть побольше… Так или иначе он сам проговаривается.

— Кто с кем воюет, Джим? Меня до сих пор не очень интересовали международные отношения…

Миддлуотер вновь удивился про себя узости запросов и интересов однокашницы: жить потаённо, как жемчужина в раковине, укрыться какой-то древне-средневековой отшельницей внутри современнейшей лечебницы — непонятно зачем; не интересоваться внешними событиями и ежедневно сотрясающими мир новостями — так отгородиться от всего сущего надо ещё суметь. Зачем укрываться, в каких целях? От конфликтов снаружи?

— Наверное догадываешься, Эйко, что втайне все воюют со всеми. Буду откровенен. В глобальном плане в двадцать первом веке это война всё-таки между цивилизациями, а для каждой из них — война одной изолированной человеческой культуры с другими, в этом твой лётчик совершенно прав. Все мы жалкие провинциалы. По духу, по культуре чужие. Все, все — чужие…

Миддлуотер потёр левой ладонью грудь против сердца, скривил губы и замолчал.

— А цели этой тайной войны? — Акико удвоила свою внимательность.

Миддлуотер задумался. Акико поняла, что ему не хочется сообщать ей лишнее. Но ведь и она не предполагала полностью раскрывать ему свои творческие тайны. Она вправе воспринимать то, что собрался ей рассказать Миддлуотер, по-своему, точно так же, как своеобразно слышит её он.

— Ну да, войны… Цели? Цели у каждого свои. Мы приходим к предварительному выводу — как вариант, Эйко, — что против твоего лётчика было применено психотронное оружие. Не психотропное оружие — от химического или бактериологического воздействия — у них, Густова и второго лётчика в герметичной кабине, ничего подобного не было и быть не могло, а психотронное, от воздействия какими-то физическими приборами, обрати на это внимание. Джордж Уоллоу, действительно американский лётчик-астронавт, в задней кабине МиГа уцелел, мы предполагаем, Эйко, потому, что просто-напросто потерял сознание. Сегодня я у тебя, чтобы, в том числе, подтвердить или опровергнуть психотронную версию.

Госпожа Одо удовлетворённо улыбнулась, показывая, что рада тому, что оказалась права, предполагая, что не случайно о человеке с такими именем и фамилией упоминал в своем рассказе русский лётчик, и осторожно поинтересовалась состоянием американского члена экипажа МиГа.

— Он уже прошёл обследование, с ним всё в порядке. Но его сейчас укрывают так же старательно, как и Бориса Густова. Если у тебя к нему есть вопросы, передашь их со мной. Здесь без выбора! И вот почему.

Видишь ли, появление нового оружия всегда нервирует и его обладателей, и потенциальных противников. И если это было новейшее психотронное оружие, возникает множество вопросов.

Кто применил? Где оно расположено? Каков принцип его действия? Где и в каких обстоятельствах оно может быть размещено и применено в следующий раз? Вот что меня интересует в первую очередь в твоих исследованиях. Поэтому никакого использования связи, никаких от тебя материалов в Штаты. Всё, что надо, от тебя будет доставлено президенту в моей голове. Только в моей голове и моей памяти.

Второе: всё подробно по этому самолёту.

Видишь ли, Эйко, если очень коротко: Россия сама дала эти свои самолёты… Дала, но зачем? Нет, пожалуй, следовало бы прежде пару слов сказать о том, что по просьбе правительств некоторых стран Центральной Азии потребовалось оперативное присутствие боевой авиации в районах, удалённых от океанов, где располагаются наши авианосцы. Дозаправка в воздухе истребителей технически отработана давно, но на неё уходит много времени. Скоростные беспилотные самолеты также имеют ограниченный радиус действия. Долголетающие тихоходны и легкоуязвимы.

К ещё большему сожалению, фото- и телекартинки — вот всё, на что сегодня оказались способны спутники. Из космоса нам нечем стрелять… Всё когда-нибудь погубят непрофессионалы, как со «звёздными войнами»… Хотя, мне кажется всё чаще, что профессионалы, допущенные к политике, на самом деле, ещё хуже. — Он успокаивался с трудом. Его выдавали искрящиеся глаза. — Как раз спутники и дали новую информацию об этих МиГах… У нас в администрации разразился очередной скандал, перешедший в шок, когда мы узнали, что у отсталой России появился более чем высотный — космический — боевой, военный самолёт, способный взлететь из Центральной Сибири, через каких-то тридцать-сорок минут завязать воздушный бой в небе над Парижем либо, соответственно, в другой стороне, над Аляской, Хьюстоном или Майами. Драться там, а потом дать газу — и… Вернуться как ни в чём ни бывало, домой или, скажем, в Австралию, или улететь вообще куда угодно, хоть к чёртовой матери!.. У нас до сих пор почти ничего не сдвинулось по злополучной программе космического бомбардировщика — в точности как со «звёздными войнами». А в этой полунищей и безграмотной России — аэрокосмический самолёт-истребитель! Нам ещё не на чем летать, а у них уже есть, чем сбивать!

Русский, первый космонавт Юрий Гагарин, впервые облетел планету за час и сорок восемь минут, а тут такое… Тут не вопрос, а целая книга из одних вопросительных знаков! Всю разведку поставили на уши. Так вот, когда не в кино, а реально возник кризис в Центральной Азии, у нас оказалось нечем оперативно покрывать очаги вокруг этих паршивых Гималаев…

— Погоди, погоди, Джим… Самолёт — космический. А как же озоновый слой над планетой? — спросила госпожа Одо. Она вклинилась в быструю речь Миддлуотера с трудом, поскольку Джеймс ожил и разговорился, как будто спешил не только довести до сведения Акико необходимый минимум информации, но и стремился в её лице приобрести сторонника и исполнителя, послушного его воле.

— Да Бог с ним, этим озоновым слоем! Ты погоди со своим любопытством и выслушай, пожалуйста, — отмахнулся от её несвоевременного вопроса Миддлуотер:

— Да, Россия сама официально предложила цивилизованному миру эти свои самолёты. Они двухместные. Мы настояли, чтобы в них были обязательно международные экипажи. Русские согласились. Но отбор лётчиков производился ими, русскими, то есть Россией. Дело в том, что не все могут летать на этих их МиГах. В чём здесь дело? Тоже проблема. Пилоты утверждают, что на определённой высоте должны дать мысленную команду, и самолёт разгоняется, переходит в набор высоты и по ближнему космосу мчится, куда надо. Во всяком случае, примерно так. Видишь ли, не каждый может сосредоточиться в нужной степени — так русские говорят. Из обслуживания они секрета не делали — механики на Гавайях, на Марианских островах — на Сайпане, — и неподалёку, на прекрасной Иводзиме, и их, и наши. Конструкция — ничего необычного, похож на огромные истребители Сухого или последний перехватчик Микояна-Гуревича. Заливается стандартный авиационный керосин…

Госпожа Одо смотрела на собеседника недоверчиво:

— Не сильна в авиационной технике, но… Мысленную команду?.. Самолёту?!

— Что здесь удивительного? — Миддлуотер почти вспылил. Это можно было понять по дрогнувшему голосу. — Ракеты «воздух-воздух» советских истребителей МиГ-29, полк которых после упразднения Германской Демократической Республики достался бундесверу, наводились на цель движением зрачков пилота! Самолёт, помимо неплохой, как потом выяснилось, авионики, уже имел речевое устройство для информирования лётчика — он беседовал со своим пилотом! Он отвечал женским голосом, когда пилот обращался к самолёту, как к женщине — «Рита». И немцы весьма высоко оценили машину. Так это было чуть не двадцать лет назад, а сам «двадцать девятый» МиГ создавался ещё лет на пятнадцать-семнадцать раньше…

Вот в память тех МиГов и их создателей самолёт, говорят, и получил собственное имя МиГ, хотя этому ОКБ давно не давали работать. Чисто научный или деловой авторитет сегодня не в чести, только бизнес, интересный высшему руководству. Воздушно-космическую машину продавил в производство её создатель, он не только академик, он ещё и якобы друг детства нынешнего русского президента, так у нас предполагают… Ну и что, что этот космический самолёт получился никому не понятный? Мы всё ещё не знаем, что из себя представляет электрический ток, но ведь пользуемся им, верно?..

…Почему они, эти русские, Эйко, дали свои самолёты? Ещё какой вопрос! Наши аналитики пришли к выводу, что это было просто-напросто их очередное политическое решение. Как будто в Кремле сказали: «Вот зададим вам загадку, а вы головы поломайте за себя и за нас, а нам и думать лень». Стратегия непрямых действий, вроде бы. Но я в это не верю, им такое не по зубам. По всей вероятности, их президент разбирается в этой проблеме, да и во всей аэрокосмической технике, не лучше, чем в кроссах голландских кур. Имею в виду не бег по пересечённой местности, а серии селекционного улучшения куриной породы. Это хобби моего отца, а он зря пальцем не пошевельнёт. — Он невесело усмехнулся. Прошёлся, настраиваясь, по кабинету.

— Мы крайне нехотя разрешили полёты над нашими штатами, — торопливо, словно спешил прожевать и проглотить собственные слова, вновь принялся рассказывать Миддлуотер, — но только расположенными в бассейне Тихого океана, несмотря на то, что зенитные ракеты и ракеты с экспериментальных гиперзвуковых перехватчиков не могут догнать этот серийный самолёт. Вдумайся, улови разницу: у нас эксперименты, а там — уже серия! Их самолёт находился в серийном производстве! Сбить же его можно только мощным и потому сегодня только наземным лазером. А лазеры такой мощности не везде есть, они стационарны и работают лишь в пределах оптической видимости. Когда тучек нет! В Пентагоне прямо-таки свирепеют от всех перипетий, связанных с этим самолётом. И военных понять можно.

У аналитиков возникла гипотеза, что лучевое оружие «передвижной», то есть намного меньшей мощности было применено против экипажа. Опасность такого оружия не надо объяснять. Его сложнее засечь и неимоверно сложно, если вообще возможно, регистрировать его перемещения. Оно бьёт не по грубой и прочной технике, а по тонкому и нежному мозгу пилота, и оттого на много порядков дешевле! Поэтому оно по карману не только государствам, но теперь и бродячим шайкам!

Если экипаж поражён передвижным лазером, «карманной лазерной указкой», мы опять безоружны, и потребуются колоссальные средства на разработку, производство и развёртывание систем контроля и противодействия. А если это не так, чем тогда оправдать расходы — первое, и второе: а что же произошло, что было на самом деле? Кто, кто вывел из строя сверхзащищённый даже от космического излучения экипаж и каким именно лазерным оружием — наземным, воздушным или космического базирования?

Сейчас в нашей ситуации появилось ещё сразу несколько весьма осложняющих всё дело обстоятельств. Плохо не только то, что мы не можем воспроизвести их самолёт, несмотря на всё, что ни предпринималось. Самолёты теперь создаются долго, десятилетиями. Этот их МиГ, а по-русски это слово означает ещё и «мгновение», задумывался, вероятно, давным-давно, когда мы с тобой только ещё учились в Великобритании. Никто же не верит, что МиГи просто взяли и продали, как стейки в маркете. Нельзя исключить, что русские и впрямь дали свои самолёты намеренно. Так поступают лидирующие компании со своими пионерными разработками: покопайтесь, пока мы уйдём далеко вперёд. Попробуйте сделать хотя бы один, а мы, если надо, пустим на вас три ничем не сбиваемых, неуязвимых сотни. Я просто вижу, как их держат наготове, вижу ровные ряды их тёмно-синих носов в раскрытых воротах сибирских ангаров! Они взлетят, накроют полторы-две тысячи важнейших объектов, и вы, янки, приползёте сдаваться на брюхе, если ещё сможете ползать! Но слишком многое за то, что сейчас и сами русские не могут сделать другой новый самолёт на том же физическом принципе — ни больше, ни меньше, ни мощней, ни слабей.

Госпожа Одо взглядом выразила весь свой скептицизм по отношению к тому, что в одной стране, причём, высокоразвитой, не могут повторить построенного в другой.

— Впечатление такое, — продолжал Миддлуотер, не обращая внимания на реакцию собеседницы, — что нащупали некий режим интуитивно, эмпирически — получился этот МиГ. И всё! Теория? Вопрос. По свежим данным, как раз после гибели главного конструктора академика Августова русские тоже упёрлись в стену. Он, кстати, отец твоего Бориса. Погиб вместе с женой в автокатастрофе, если это, конечно, правда. Наверное, исключаются разборки между российскими авиационными конструкторскими бюро, хотя их то сливают в единый концерн, то они снова не уживаются и разъединяются.

Предполагают второе, что правдоподобнее: некстати обострившиеся противоречия между различными вышестоящими финансовыми кругами. В общем, обычная неразбериха вокруг бюджетного пирога, что у них, что у нас, при общей аморфности и дистрофичности их производящих структур, включая прозябающий без средств военно-промышленный комплекс.

А сейчас её, то есть матери твоего лётчика, Надежды Александровны Августовой, родной брат, дядя Бориса, Гурьян Александрович Соболев возымел шанс стать одним из сибирских губернаторов. Этот регион Сибири нам потенциально интересен. Представляешь, как теперь вся эта чехарда вокруг проблемы с МиГами воспринимается нашей администрацией? Похоже, впрочем, что у нас в Вашингтоне политики иногда и сами не знают, чего хотят от всего этого, шарахаются в разные стороны. Наверное, всё-таки нажиться на этом… Но каким образом? И такой нагнетается суперпсихоз!..

Вряд ли Борису известно об этой машине больше, чем простому лётчику, на заводах он не работал, просто служил в войсках… Ну, а вдруг?! При любом развитии ничего с этим лётчиком не должно произойти!.. Ни волосок с головы, ни пылинка на его мундир… Скандал обеспечен! На носу выборы президента… А он спятил, этот лётчик!.. Этот русский натурально спятил!

Я тоже голову сломал над всеми этими делами. Через боковую структуру заказал в вашем издательстве «Коданся» новые материалы по математике пространств… Впрочем, тебе, Эйко, это наверняка неинтересно… Давай вернёмся к твоему лётчику. Неплохо он вжился в роль Уоллоу, довольно детально. Ещё разок про эту ситуацию с отцом Николаем и высказыванием Молчалина. Мне надо всё это поточнее запомнить.

— И у тебя тоже сладкая каторга, Джим, при выполнении работы? Это нормальное состояние для трудолюбивого творческого человека. Мы довели до сознания Бориса, что цитата ошибочна, — неторопливо заговорила госпожа Одо, давая Миддлуотеру возможность передохнуть и собраться с мыслями. — И представь, всего через пару дней он начал уверять самого себя — и нас, — что отец Николай сознательно её изменил применительно к данному случаю. И тогда я прихожу к выводу, что образ священника с Аляски навеян Борису общением с реальным отцом Николаем. Но вдруг да и жил на Аляске некогда некий священник, которого столь подробно описывает Борис? Точного ответа я не имею, Джим. И есть ли нужда в подобной однозначности, коль скоро она нам не по силам и не по разуму? Действительно, с Борисом, с благословения нашего архиепископа, постоянно работает представитель японской православной церкви, владеющий русским языком. Они вместе посещают храм. Здесь до сознания Бориса доводится молитва-акафист Богоматери перед иконой «Неупиваемая чаша», икон с таким названием, естественно, много, и самой сильнодействующей из них считают ту, которая находится в России, в городе Серпухове. Такие акафисты помогают изменять сознание у алкоголиков, наркоманов, пьяниц и других людей с пострадавшей психикой.

Ещё на практике в Дельфте, Джим, в Нидерландах, я столкнулась с апробируемой там русской разработкой, изменением больного сознания по методу профессора Шичко. На то время это был самый недорогой, но очень эффективный способ изменения сознания психически больного человека, не имеющий ничего общего с зомбированием, то есть формой изменения сознания, допустим, под гипнозом. Не жестокий и не кровавый, то есть без приковывания наручниками к кровати на период ломки и хирургического разрушения патологического центра удовольствия, возникшего в мозгу в результате действия отравы. В отношении Густова я уже использую методику Шичко — звуками, если больной утратил владение письмом, — и пробую подобрать её сочетание с общими принципами теории Карла Ясперса. Мы провели замеры энергетических потенциалов молитв и средствами объективного контроля оцениваем состояние пациентов до прочтения молитвы и после прочтения, и воздействие молитвы весьма впечатляющее. Слова, которые он повторял, даже будучи вне себя: «Радуйся, таинственным изображением Сына в чаше ТАЙНУ БОЖЕСТВЕННОЙ ЕВХАРИСТИИ нам открывающая…» — из акафиста, и хочу добавить, что этот акафист, хотя и направлен в большей мере против алкоголизма, индивидуально на Бориса воздействует благотворнее других, мы пока не знаем, почему. Изображение серпуховской иконы даётся и когда он молится здесь, оно выводится на монитор в комнате Бориса, и в помощь ему включается звукозапись молитвы.

Меня всё-таки не покидает мучительное ощущение, Джим, — сокрушённо покачивая головой, призналась госпожа Одо, — что русский лётчик был, он действительно был на Аляске в тридцатых годах прошлого века, перед Второй мировой войной. За пятьдесят лет до своего появления на свет?! Но тогда, получается, он вполне мог быть и в кабине бомбардировщика, с которого бомбил старый Токио!

— Я специально побывал в Нуниваке на Аляске, Эйко, — заговорил, проникаясь внутренним напряжением собеседницы, Миддлуотер. — Старое название этого посёлка — Русская миссия. Там действительно живут православные эскимосы. Древнее кладбище с могилами выходцев из России. На деревянных крестах, а в Арктике дерево долго не гниёт, сохранились русские имена и фамилии. Эскимосы там до сего дня употребляют множество бытовых русских слов и понятий: «такан»-стакан, «блютса»-блюдце, «лоскак»-ложка, а взрослые мужчины называют себя «касак». Надо думать, это их самоназвание произошло от русского слова «казак». Значит, ты говоришь, Борис не назвал посёлка на Аляске, где якобы встречался с отцом Николаем…

— Ни разу не слышала, Джеймс. Мы с филологом Ичикава установили источник, из которого он использовал апокриф об Адаме и Еве. Это рукопись ХVI века, она хранится в Государственной Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге. Как мог он знать о ней?

— В описании «Сверхкрепостей», Эйко, он непостижимо точен. Так уже при первом рассмотрении считают военные эксперты. А ведь он на них не летал, на этих «Боингах-двадцать девятых». Вряд ли их когда-либо и видел. Но спроси его, Эйко, какой порт в Токио он бомбил, это не Йокогама ли? И говорит ли ему о чём-нибудь название Такарацука?

— Пока он не воспринимает наши вопросы. Я тоже опираюсь на официальные военные архивные данные. Истребители Ки-61 действительно производились в Кагамигахаре. 19 января 1945 года налёт «Сверхкрепостей» полностью уничтожил завод авиадвигателей в Акаши. По этой причине пришлось переделывать носовую часть красавчиков «Хиен» под другие двигатели, имеющие воздушное охлаждение. Так появился Ки-100.

Собеседники разговорились и говорили всё быстрее, почти перебивая друг друга.

— Некоторые наши эксперты, Эйко, считают, что не могло быть Ки-100 в небе Токио весной 1945 года, что они появились в воздухе в самом конце войны.

— Если речь идет о других районах боевых действий, Джим. Может оказаться, что не все данные заведены у вас в компьютерные информационные базы, я тоже с этим столкнулась. И не забывай: никто так не врёт, как очевидцы; никто не знает о предмете меньше, чем узкие эксперты.

— Это верно, Эйко. В идеале истинный эксперт должен знать всё ни о чём. И ничего обо всём. Куча снимков поверхности Марса всё еще, более двадцати лет, остается в цифровой форме, у богатой Америки нет средств профинансировать их расшифровку, обработку и анализ. Марс пока ей не особенно нужен. Что ж… Так тому и быть. Значит, так надо. Или кому-то пока не надо. И этому тоже есть свои объективные или субъективные причины… Скорее даже, и вправду, чья-то личная незаинтересованность. Потому и денег нет.

— 9 марта 1945 года налётом «Боингов-29», бросавших зажигательные бомбы с малой высоты, избирательно был уничтожен старый деревянный центр Токио. Мне горько, больно говорить об этом, Джеймс, поскольку речь идет о моей родине. В эту ночь против янки, среди прочих, сражался только один истребитель Ки-100 из 18-й сентай. Но в апреле противовоздушная оборона Токио включала уже и 244-ю сентай, авиафлотилию под командованием майора Кобаяши, всю укомплектованную Ки-100, на которых летали наши выдающиеся асы.

— Борис «не взял» на себя ответственность за участие в знаменитом налёте на Токио 9 марта, — с нескрываемым сарказмом усмехнулся Миддлуотер. — Он «летал» в апреле, но почему-то на большой высоте и над не сгоревшим ещё в марте Токио… А ведь это вопрос!.. «Сентай, кокутай»… Не удивляйся, мне уже пришлось ознакомиться кое с какими материалами о той войне. У нас нет сведений об использовании многослойного строя бомбардировщиков ни над Германией, ни на Тихоокеанском театре военных действий. Но научная теория многослойного бомбометания действительно разработана была, причём, в Великобритании. Какая-то параллельная, но очень правдоподобная информация… Что это такое с русским лётчиком, Эйко? Ну не должен, не может знать обычный летун из полуразваленной России о таких тонкостях! Да ещё в столь многих и различных отраслях знания.

— А если он возьми да и окажись из тех редких людей, которые обладают энциклопедическими знаниями? Как, например, его выдающийся отец? — спросила госпожа Одо, выдавая некоторую свою осведомлённость. — Или, возможно, теперь он просто-напросто пребывает в принятой им на себя роли уникума…

— Допускаю и это, но вынужденно… — Миддлуотер осекся и задумался. — Не тихое человечество, а какой-то зверинец! Что ж, тогда… Тогда… — После короткой приостановки волнения полковник разъярился, вновь засверкал глазами и приглушил голос: — А если он не спятил? Притворяется? Тогда, пожалуй, с ним надо понастойчивее поработать, тогда он, глядишь, кое-что поинтереснее библейских биографий Адама и Евы сможет вспомнить!

— Джим, не стоит спорить. Спор неконструктивен. Остынь. Ты не детектив, не прокурор и не судья, а я не адвокат русского лётчика. Не нападай. Мы в одной команде.

— Эйко, дорогая, я в этом деле назначен именно куратором! Поэтому не станем тратить времени на пустые извинения. Эйко, без обид, поверь, мне тоже с тобой сложно — в наших странах различный подход к проблемам: в Японии первостепенное значение уделяется философскому и эстетическому аспектам, только потом рассматривается полезность, а мы, практичные американцы, — прагматики. У нас во главе угла моменты чисто утилитарные. Поэтому плюнем на ненужные реверансы. К делу! Продолжаем. Пожалуйста, выведи на монитор портреты тех, кто непосредственно работает с Борисом.

Акико коснулась клавиши внимания и продиктовала задание карманному компьютеру, поднеся его к губам. С Борисом непосредственно контактировали два помощника госпожи Одо по лаборатории, православный священник и буддийский монах, которым Миддлуотер сразу заинтересовался:

— Этот бонза откуда ещё тут взялся?

— Да это… Он мой старый друг, — солгала Акико в интересах дела и привычным жестом пригладила правую бровь. — Я попросила его помочь, и Саи-туу был настолько любезен, что согласился.

На самом деле пожилой монах появился вблизи лечебницы неожиданно. Охранник, заметив монаха в жёлтом одеянии мирно сидящим на газоне перед въездом в зелёный парк, в центре которого располагались лабораторные и больничные корпуса клиники госпожи Одо, опешил было и подумал, не примерещился ли ему этот пришелец. Охранник мог бы поклясться, что по шоссе, на которое он посмотрел за пару минут до появления монаха, не проезжала ни одна автомашина. Не приближался со стороны окраинных кварталов и сам этот монах. По сторонам от новёхонького двухкилометрового шоссе от города к клинике не было пока высажено ни деревца, и в чистом поле укрыться ярко одетому человеку было совершенно невозможно. Поэтому охранник предположил было, что посреди газона якобы «медитирует» виртуальный развязный рекламоноситель, сродни тем, что приятным женским или мужским голосом убеждали срочно завернуть в супермаркет и купить жевательную резинку, рисовые шарики, чизбургеры или напитки, но тут же вспомнил, что законодательно такие рекламные штучки в транспортных средствах, жилых частных территориях и офисах теперь запрещены.

Посомневавшись, охранник доложил о появлении перед лечебницей странного монаха и получил от начальника приказ продолжать наблюдение. В бинокль было заметно, что монах и не глядит сквозь заграждения на охраняемую территорию, сидит смирно в своем ярко-солнечном, но пропылённом одеянии, расправив на коленях широкие складки одеяния, внешне похожие на свободно ниспадающие рукава, раскрылившись, как наседка на гнезде с вылупившимися цыплятами, и вообще не поднимает глаз. Охранник припомнил, пока колебался, опасен ли старик, что подобные позы принимали буддийские монахи перед тем, как облить себя бензином и поджечься в знак протеста против очередной войны или нарушений прав человека, но совершали свои жуткие аутодафе не на пустырях, а в местах многолюдных, публично. Он забеспокоился и настоял, чтобы к неизвестному подошёл кто-нибудь из руководства.

Вышедшему за ограду Фусэ, помощнику госпожи Одо, Саи-туу объяснил, что пришёл к госпоже сам, поскольку ощутил внутри себя, что здесь в нём возникла нужда.

Тогда с монахом встретилась и сама владелица клиники.

— Саи-туу не знает важного, но несчастного господина, которого госпоже предстоит лечить, — проникновенно глядя в глаза владелице лечебницы, еле выговорил монах, именуя себя в третьем лице и с трудом подбирая японские слова. — Если Саи-туу скажет, что его чувствует, поэтому пришёл помогать здесь, госпожа поверит? Бесплатно, без денег, это долг.

Госпожа Одо немного удивилась, но поверила, хоть и не сразу и не словам. Саи-туу настолько мучительно подбирал и так замедленно произносил нужные слова, стараясь, чтобы поняли совершенно определённо, о чём он хочет сказать, что допытываться у него о чём-либо было сущим наказанием. И понимал японский язык с трудом, английского же не знал вовсе.

Охранник показал монаху на его холщовую сумку на плече, и тот безропотно протянул её для проверки: косточковые чётки, истёртый то ли свиток, то ли коврик с еле различимыми письменами, небольшой молитвенный барабанчик, да ещё деревянные чашка для питья и миска для подаяний.

— Чем у тебя занимается этот монах? — поинтересовался американец.

— Ухаживает за больным. Изумительно искусно успокаивает его, это для нас очень важно. По углам комнаты и под кроватью лётчика положил по горсти риса от злых духов. Разбрызгивает с заклинаниями подсолённую воду. Читает молитвы, вращает молитвенный барабан, поет свои сутры…

«Какие-то дико восточные штучки», подумал Миддлуотер и нетерпеливо, от спешки ещё более невнятно продолжал:

— «От злых духов…» Сутры… Бред!.. Ну пускай и дальше поёт. О'кей. Хочу теперь понять, — видно было, что Миддлуотер озадачен уже всерьёз, — твой лётчик оперирует сведениями, которыми не должен и не может владеть. Какому нормальному человеку нужны такие огромные количества, невероятные массивы ненужной информации? Есть ли вероятность того, что он предчувствует какие-то знания, что он просто вытаскивает их из будущего? Точно так же, как из прошлого? Это что — спиритизм? Он кто — медиум?

Акико неопределённо коротко пожала плечами. Из опыта общения с богатыми клиентами она не принимала на веру чужие мнения, но избегала употребления слова «нет»:

— Рано, пока слишком рано делать даже предварительные прогнозы. Снова твоя однозначность?..

— Он не рассказывает, как попал в такое состояние? Хоть что-нибудь он вспоминает по существу, по интересующим нас проблемам?

— Об этом, Джим, мы можем судить пока только косвенно. Тот же филолог из города Нагоя, а у него ещё и второе высшее образование, он психолог, так вот, он обратил внимание, что всякий раз, начиная своё повествование с ощущения пребывания себя в кабине «Сверхкрепости», с неимоверного вращения стрелок бортовых часов в обратную сторону, лётчик как будто насильно заставляет себя входить в это состояние. Его рассказ очень тяжёл. Ему неимоверно трудно. Он как будто не может рассказывать, он словно занят другим. Он словно погружается во внутренний мир другого человека, во внутреннее состояние совсем иной души. Не самый короткий путь к чудесному спасению, но, как оказалось, безупречно сработавший…

— Ты хочешь сказать, что Густов оказался способен спланировать своё движение по такому пути? Он хоть что-нибудь планирует, Эйко? Я, честно говоря, не понимаю, как свихнувшийся может сочинять достаточно правдоподобные рассказы от лица другого человека? Не всякому нормальному по силам такое!

— Вдумайся, Джеймс, что ты только что сказал?! Да ведь это делают многие сумасшедшие. Кто-то воображает себя Наполеоном, кто-то водопадом. И красочно повествуют о своих ощущениях. Некоторые даже довольно артистично исполняют роли водяных струй.

— Я действительно не то сказал; мне хотелось спросить, каким образом он строит модель мира, о котором правдоподобно, если не правдиво, рассказывает?

— Боюсь, Джим, мы сегодня не очень продвинемся. На твой сложный вопрос весьма простой ответ: он строит модель мира возможного. В этом смысле он делает то же самое, что и любой из нас, вполне нормальных людей. Согласись, картина мира, представляющаяся каждому из нас, глубоко субъективна, хоть охрипни, доказывая, что именно ты, и никто другой, объективен в своих истолкованиях. Вот поэтому мы и представляем себе мир возможный, а не тот, который, может быть, и существует в какой-то реальности. Индуизм и буддизм прямо говорят об этом: окружающий нас мир — не более чем иллюзия. Вдумайся, Джим, ты сам что из себя представляешь, сбросив костюм или военную униформу? Ты, твоя личность, любые чувства и навыки — это всего лишь твои сознание и память! Больше за душой у тебя ничего нет! Правда, у меня язык не повернётся сказать о тебе, что ты — иллюзия. И о себе тоже. Ты ведь мне неплохо платишь!

— Так что же, значит, он здоров?! — воскликнул Миддлуотер. — Но как он может быть здоров, когда он, как я понял, находится не в своем сознании, а в сознании другого человека?

— У него — фрагментарные, локальные представления о чужом сознании и памяти другого человека, Джим! И те и другие, о — всё это не более, чем его иллюзии! И хотела б я знать, какую картинку мира воспроизводит в себе он!..

— Момент! Погоди, погоди… — Миддлуотер не собирался выпускать из своих рук бразды правления. — Эйко, да ведь на самом деле чудес не бывает! Есть же какой-то простой и ясный ответ; первое: либо он вошёл в сознание человека, которым он был в прошлой жизни, допустим, что это был дед Джорджа — Майкл Уоллоу, который действительно летал на гидросамолетах Сикорского, в звании капитана командовал «Сверхкрепостью», в апреле 1945 года был ранен, — Эйко, мы тщательнейшим образом всё это проверили и, формируя дело, произвели нотариальное удостоверение биографий отца Джорджа и деда Джорджа, — Майкл Уоллоу был ранен при налёте на Токио, привёл подбитую машину еле с четвертью полуживого экипажа на Иводзиму, грохнулся на этот богоспасаемый остров, в госпитале вылечился, затем женился на Кэролайн Ван Веерден и родил, чёрт побери, отца этого потерявшего в полёте сознание Джорджа! Майкл Уоллоу — это родной дед Джорджа!

Второе: каким-то образом «сорвало» информационную оболочку с мозгов потерявшего в полёте сознание Джорджа Уоллоу и «накинуло» её на мозги Бориса. Джордж присягнул, что ничего особенного, никаких подробностей о своей семье Борису Густову не рассказывал. Он не возил с собой даже фотографии родителей и деда с бабкой, только единственное фото собственных жены и детей, которое тоже никому не показывал. А Борис «получил» чудесным способом эту информационную оболочку и каким-то непонятным образом её использовал при собственном практически отключенном сознании.

Третье: Борис сам каким-то манером вошёл в информацию в памяти Джорджа, которой тот располагал, но сам Джордж и не подозревал, что располагает… Тьфу!.. Сам спрыгнешь с ума с этими нашими непонятными делами…

Госпожа Одо вежливо молчала.

Миддлуотера словно понесло, потоки слов полились из него безостановочно, с периодами, похожими по протяженности на океанские:

— Прости, Эйко. Моя супруга Диана, а у нас Дайана, историк по образованию. Правда, работать ей не пришлось. В домашних условиях обожает исторические романы, эпохой античности неожиданно увлекла мою мать, в ущерб даже вечному увлечению модами, и широко просвещает меня, когда мы видимся, поэтому обращусь к древним аллегориям. Наверное, нам неслыханно повезло, что Густов не вошёл в образ Наполеона и «довольно артистично» не потребовал к себе для утех свою любимую креолку Жозефину, австрийку-жену или полячку-аристократку Валевску. Но учёных французов-экспертов по эпохе наполеоновских войн мы бы ещё нашли. Выписали бы, коли надо. А вот если бы Густов «въехал» в сознание фараона-реформатора Аменхотепа IV, который ввёл культ поклонения Солнцу и принял имя Эхнатона, то наверняка принялся бы вспоминать бы свою дорогую любимую супругу Нефр-эт, которую мы очень по-свойски почему-то стали именовать Нефертити. Тогда уже ты, Эйко, полагаю, в свою очередь, срочно отыскала бы не только эксперта, безупречно болтающего на арго древнеегипетских каменотёсов и изъясняющегося в то же время высоким стилем жрецов, но быстренько откопала бы и наиближайшего сподвижника фараона по солнечному заговору!

Я живу в величайшей стране мира! И действительно уважаю, не побоюсь упрёка в наивности, даже люблю по-своему моего президента, служу ему. Но, по-видимому, у каждого из нас есть свой приставленный пакостливый карлик, свой крошка Цахес. И я окончательно «съехал» бы, пытаясь растолковать моему непосредственному «Уолтеру Джиббсу», по чьему именно персональному упущению города Содом и Гоморра, подвергнутые гневу Господнему, вошедшие даже в такой авторитетный источник, как Библия, и потому известные «буквально всем», о которых «все говорят», оказались превентивно не наказаны обстрелом нашими крылатыми ракетами? Каким персонально должностным лицом из нашей администрации своевременно не использован прекрасный шанс перевооружить устаревающими для нас самих крылатыми «Томагавками» египетские колесницы, чтобы с этого что-то ещё и поиметь?! По какой причине упустили здесь финансовую и политическую выгоду для страны? Кто за это упущение ответит перед налогоплательщиками? Мне кажется, мой сенатор «Джиббс» считает, что Египтом до сего дня правит фараон, но, вполне возможно, власть его конституционно ограничена парламентом с попеременно меняющимся большинством то республиканцев, то демократов… Благодарю тебя, дорогая Эйко. Действительно, пора прощаться.

Полковник остановился.

— Приглашаю к столу, Джим, — вставая, сказала Акико и по-японски вежливо и степенно поклонилась, — лёгкий овощной ужин. Хотя в Вашингтоне, пожалуй, уже близится к прошедшему утру. Специально приказала купить и приготовить любимую тобой капусту брокколи.

Миддлуотера приглашение неожиданно для госпожи Одо раздосадовало. Или так он отреагировал на упоминание своей столицы. Он бросил на неё подозрительно-испытующий взгляд и вежливо, но холодно отказался.

— Тогда последний вопрос, Джеймс, — невозмутимо перенеся и ледяной взгляд, и отказ патрона вместе поужинать, всё так же чётко вымолвила своим переливчатым голосом госпожа Одо:

— Русское военное руководство Бориса не интересуется, где он и что с ним?

— Их чиновникам, как и нашим, уверен, ничего не нужно, кроме персональных кресел. Они, как всегда, не в курсе, пока он не определён для них руководством, тоже занятым преимущественно собственными делами. Мой президент, думаю, в лучшем случае, всё же информирует непосредственно их президента. А уж как тот использует эту информацию… Хо-хо!.. Тут же забывает или не считает нужным спускать её в работу… Разницы нет.

— Наверное, разница всё же есть. Знаете ли, сэр, — с напускной отменно вежливой серьёзностью, скрывая иронию, произнесла госпожа Одо, — у меня сложилось устойчивое впечатление, сэр, что этим самолётом русские на этот раз здорово утёрли вам нос, сэр.

Миддлуотер укоризненно и устало вздохнул. Взгляд его на Акико красноречиво подтвердил и понимание юмора, и нежелание продолжать разговор в шутливом тоне:

— А у меня, благодаря твоей подсказке, дорогая леди, в итоге сложилось стойкое убеждение, что энциклопедически образованный русский человек Кирилл Михайлович Августов когда-то просто-напросто взял, да нечаянно и чихнул, а вот теперь весь мир утирает носы… Что было бы со всеми нами, если бы ему вздумалось высморкаться?!

Когда Миддлуотер ушёл к лифту в сопровождении вызванного охранника, госпожа Одо, прохаживаясь по кабинету, коснулась лба правой рукой, сосредотачиваясь, и поднесла к губам левую ладонь с персональным компьютером. Наедине с компьютером она обращалась к нему по женскому имени:

— Джоди, справка: современные цивилизации мира.

Мелодичный голосок компьютерного звукосинтезатора с интонацией слегка удивлённой дамы ответил через секунду:

— К крупнейшим цивилизациям мира на современном этапе относят: западную, православно-славянскую, конфуцианскую, латиноамериканскую, исламскую, японскую, индуистскую, африканскую. Всего восемь.

— Джоди, благодарю. — Госпожа Одо удовлетворённо улыбнулась. Как ни хотелось бы Соединённым Штатам свести всё геополитическое устройство к однополярному миру, объективно из их затеи долго ещё ничего не выйдет. «Джеймс даже не приметил в моём кабинете суперсовременный мощнейший биологический компьютер, с которым связывается Джоди, отчего и проистекает её всеведение. Вот какой не любопытствующий оказался в гостях у меня мистер детектив», — подумала она.

— Джоди, был ли в недавней истории однополярный мир? — Госпожа Одо задала этот вопрос импульсивно, неожиданно для себя.

Джоди «задумалась», но ответила, хотя и с долей неопределённости:

— Некоторые исследователи считают, что после победы над Наполеоном самой могущественной державой мира на короткое время стала Россия. Она по мощи и богатству превзошла тогда даже владычицу морей Англию. Самым могущественным императором во втором десятилетии девятнадцатого века признавали самодержца Александра I, Благословенного. В прошлом, двадцатом веке однополярность мира исторической наукой чётко не определена. Расплывчаты и небесспорны критерии. По сути, их нет.

«Но прошло и то, и это и ещё многое-многое другое», — подумала госпожа Одо и распорядилась: — Джоди. Материал: совещание с Миддлуотером. Время: сегодня. Задачи: первая — сравнительный анализ информации от Миддлуотера. Вторая — анализ состояния Миддлуотера. Исследуемые параметры в объеме аналитической программы. Цели.

Первая: степень достоверности каждого из информационных блоков. Вторая: кто из администрации влияет на состояние Миддлуотера, оценить вероятность по характерным высказываниям, употреблённым в разговоре Миддлуотером. Дать прогноз действий американской администрации на месяц. Третья: подготовить реферат по современным психотропным и психотронным воздействиям. Четвёртая…

Она диктовала задание компьютеру автоматически. Одновременно в мыслях её уже вырисовывались очертания обширных системных заданий самой себе. Обязательно проконсультироваться у специалистов по новейшему оружию. У военных и невоенных, которые знают и расскажут больше, чем носители погон. Она продолжала:

— Результаты в архив. На анализ состояния Миддлуотера шифр личный. Краткий отчёт о совещании с Миддлуотером. Электронная подпись: советник Одо. Адрес архива и шифр почты премьер-министру. Копию отчёта в архив. На копию отчёта шифр личный. Джоди, благодарю.

Джеймс Миддлуотер между тем уселся в неброскую, среднереспектабельную «Ноксалану», специально подобранную для сегодняшнего облика. Времени у него было в обрез, как раз на дорогу до посольства, а затем на военный аэродром. Он также назвал женское имя, обращаясь к персональному компьютеру:

— Вивиан. Последняя запись. Текстовый редактор. Все антипатриотические высказывания владельца стереть. — Он мысленно добавил: «К чёртовой матери». — Материал архивировать. Привести к мнемоническому виду… Вивиан, благодарю.

«Даже сумасшедший русский её боится, — вспоминая видеозаписи и внутренне содрогаясь, подумал Миддлуотер о японке, трогая автомобиль с места. — Стоило пообщаться с ней подольше, как стало понятно: она поднатаскалась и теперь до судорог, до потери пульса способна запугать кого угодно. Вот почему с ней никто не хочет жить. Она опасна! Вот почему она одинока. Заперлась в своей клинике, как в оранжерее, укрылась от мира. И только работает…

Чёрт возьми, а я наконец-то понял, почему мне так хорошо в воздухе! Только в воздухе я свободен и от всего и от всех!.. Только в благословенном воздухе!»

— Записано, в общем, верно. — Это вновь отдался во мне беззвучный бессловесный голос Бориса Густова.

— Ответь мне, Борис. Ты обращался ко мне… единственному?

— Нет, — помедлив, ответил он. — Остальные из твоего и вообще из прошлого времени, кто не были глухи ко мне, меня обманули. Пообещали, пособирались и не сделали. Значения, впрочем, это никакого не имеет. У меня к ним, как у тебя ко мне, нет претензий. К ним у меня ничего нет. Разве что-то может быть к пустому месту? Но ты-то не отнёсся ко мне, как к пустому месту…

— Могу ли я встретиться с тобой в моём времени? В моём текущем времени, реальном времени. Можем ли мы с тобой встретиться?

— Зачем?

— Что тогда твой рассказ — предостережение?

— Ты думал: «Предупреждён — вооружён». Думай и дальше. Пока.

— У меня к тебе ещё есть вопросы! — Моё непроизвольное восклицание, конечно же, было мысленным. Похоже, что оно запоздало и отправилось в пустоту, к неведомым краям Вселенной, поскольку при этой попытке контакта ответа я не получил.

«Господи, воззвах к Тебе, услыши мя, услышь мя…», — я вспомнил: это же молитва моего дважды тезки, графа Николая Петровича Резанова из рок-оперы «Юнона» и «Авось!», вот откуда этот вопль человечьей души, уставшей страдать от одиночества двести лет назад, в самом начале девятнадцатого века.

Слова эти — на церковно-славянской версии великого русского языка.

4/ «Гуманное оружие»

Госпожа Одо ощущала непреходящий, хотя и ненавязчивый интерес определённой части правительственных сфер и своей страны ко всему кругу проблем её работы с повреждённой психикой русского лётчика. Ещё раньше военных также интересовали некоторые прикладные моменты в разрабатываемых молодой учёной темах, касающихся поведения людей в конфликтных ситуациях. Но её лично военные дела никогда не влекли, она в них не разбиралась. И только теперь ей пришлось обратиться к специально подобранным для неё военными специалистами открытым, доступным сведениям о новейшем оружии, которое не всегда убивает, но эффективно, гарантированно искалечить может.

На удивление, много свободной информации выдала и Джоди.

Идея разработки «гуманного», или «несмертельного оружия», полагали эксперты, впервые возникла в Соединённых Штатах Америки и была с энтузиазмом поддержана политическими деятелями многих стран. Окончанию холодной войны, считается, объективно способствовало трудно, но достигнутое человечеством осознание невозможности применения любых видов оружия планетарного уровня — ядерного, химического, бактериологического, биологического — по причине глобальной, всеобщей пагубности его воздействия. В это же время резко увеличилось число локальных вооружённых конфликтов. В ряде стран шли гражданские войны. Наркомафия прокладывала новые маршруты контрабандных поставок ядовитого зелья. Мир никак не мог справиться с проявлениями терроризма. Политическое и военное руководство многих стран Запада стало приходить к мнению, что специфика и ограниченность географических размеров развёртывающихся и грядущих военных действий требуют создания специализированного оружия, именно для этих локальных целей наилучшим образом приспособленного.

И тогда по заказу властей предержащих учёные разработали вначале идеологию нового оружия: противника вовсе не обязательно убивать, если достаточно тем или иным способом эффективно привести его в небоеспособное состояние на определённый период времени, требуемый расчётами и подтверждённый множеством проведённых опытов.

Теперь госпожа Одо с интеллигентским чувством брезгливого любопытства открывала для себя ей дотоле неизвестную новую довольно грязную сферу деятельности человека и очень скоро пришла к выводу, что не напрасно обеспокоились Соединённые Штаты. Джинн вырвался из бутылки, процесс распространения и применения несмертельного оружия также вышел из-под контроля и принял глобальный и непредсказуемый характер.

Если в конце прошлого, двадцатого века разработчики вооружений только ещё отыскивали принципы подхода к созданию нового оружия, а к двадцать первому веку имелись отдельные виды оружия в опытных образцах, то примерно с середины первого десятилетия наступившего нового тысячелетия некоторыми видами несмертельного оружия уже комплектовались вооруженные силы ведущих в плане милитаризации держав.

Воздействие новых видов вооружений предусматривается широчайшее и разнообразнейшее. В зависимости от вида оружия, оно может применяться как против людей, так и против техники, не обязательно военной. А оружием стало практически всё, о чём только можно подумать.

Высоколобые интеллектуалы от монструозных демонических военно-промышленных комплексов планеты принялись состязаться между собой в изысканиях способов «гуманного», как у них язык повернулся такое сморозить, воздействия на самое могущественное и одновременно самое несчастное существо во Вселенной и его братьев меньших.

Сильнейшее световое и звуковое воздействие выводит из строя органы чувств людей и животных, ультра- и инфразвуки неслышимого человеческим ухом диапазона поражают внутренние органы живых организмов, проникая даже внутрь укрытий и боевой техники. Импульсные узкие пучки электромагнитных излучений выводят из строя системы управления военными, промышленными и хозяйственными объектами, системы энергоснабжения. Информационно-электронными средствами выводятся из строя компьютерные базы данных атакуемой страны, её связь, разрушаются банковские системы, дезориентируются средства массовой информации и огромные массы людей. Химическое или бактериологическое воздействие переструктурирует материалы конструкций военной техники и боеприпасов, разрушая либо тем или иным способом обездвиживая технику, лишает горюче-смазочные и взрывчатые материалы их запланированных свойств, превращая их в негорючие, не смазывающие и бесполезные.

Госпожу Одо в первую очередь заинтересовали признаки применения несмертельного оружия в отношении психики человека. Слишком многое свидетельствовало в пользу высказанной Джеймсом Миддлуотером психотронной версии. Но какой конкретный вид оружия был применен против экипажа МиГа?

Ей хотелось бы это знать определённо, чтобы подобрать методы лечения в соответствии с медицинским правилом: лечи подобное подобным. Однако Миддлуотер сразу отказался представить в её распоряжение данные объективного контроля из «чёрных ящиков» аэрокосмического летательного аппарата. Намекнул, что и сам не располагает возможностью доступа к этим засекреченным его правительством материалам.

Оба они понимали, что их международное сотрудничество в работе по данной теме контролируется спецслужбами той и другой стороны. Чтобы не сорвать работу, ничего другого не остаётся, как продолжать неформальные, дружеские отношения, не ввязывать и не особенно посвящать в свои дела военных, дипломатов и спецслужбы. Получать консультации необходимых специалистов, не отягощая их деталями и щедро с экспертами расплачиваясь. Вовремя подавать отчёты наверх. Не задавать руководству опасных лишних вопросов. И побольше думать самим.

Думать, понятное дело, больше приходилось госпоже Одо. Полковник Джеймс Миддлуотер в сложившейся ситуации выполнял роль простого курьера с информацией для экспертов и властей своей страны и финансиста исследований японской учёной. Она и вникала теперь в особенности результатов применения оружия начала третьего тысячелетия. К обсуждению привлекла только ближайшего своего помощника господина Ицуо Такэда. С ним вместе скрупулёзно сравнивала результаты лабораторного контроля за состоянием Густова с доставленными характеристическими данными «гуманного оружия».

Акустическое воздействие приводит к расстройству координации движений, нарушает психомоторные реакции, вызывает судороги и тошноту. Такие болезненные признаки у членов экипажа аэрокосмического МиГа отсутствовали. Зато не исключалось, что экипаж мог испытать временное ослепление, что уже навело бы на мысль об использовании неведомым врагом источника когерентного или некогерентного, а скорее всего, всё-таки лазерного излучения. Было ослепление или его не было? О каких оранжевых вспышках рассказывает русский лётчик? О них раз за разом напоминал помощник госпожи Одо Такэда.

Госпожа Одо понимала, что военным хотелось бы, чтобы она, как учёная, основываясь на данных отмечаемой ею патологии, точнее определила причину её возникновения. Подсказала им, какое оружие искать. Ясно, что не военные клейкие вещества, приклеивающие людей или ходовые колёса и гусеницы техники к поверхности хоть дороги, хоть почвы. Как это ни удивительно, однако придумано и такое, химическое «гуманное оружие», всеобщая липучка. Как против вредоносных мух и комаров.

Подробных и точных сведений о вражеской атаке экипаж МиГа не представил, оказался не в состоянии. Такэда, кланяясь, с извинениями признал свою некомпетентность.

Долгими вечерами анализируя справочные данные от специалистов военно-исследовательского центра в Токио, госпожа Одо склонна была согласиться с версией, предложенной Джеймсом Миддлуотером, а именно: против экипажа МиГа, совершавшего полёт над районами Центральной Азии, был применён лазер малой мощности, вызвавший потерю сознания американским оператором аэрокосмического самолёта Джорджа Уоллоу и разрушивший психику командира экипажа русского майора Бориса Густова. Отмеченные у Густова нарушения функций головного мозга и центральной нервной системы, специфические галлюцинации могли, опять-таки, предположительно, свидетельствовать и об избирательном воздействии на экипаж направленным электромагнитным излучением сверхвысокочастотного диапазона. Это вполне мог быть маломощный источник когерентного излучения, узконаправленно воздействующий на центральную нервную систему и внедряющий в мозг человека разрушительную программу — интеллектуальный вирус. Такую догадку высказал Такэда. Хотя сложность, разветвлённость, структурированность и протяжённость в описываемом времени видений и ощущений русского лётчика вряд ли походили на психогаллюцинации, своеобразные «глюки», порождённые разрушающимся интеллектом.

Но, как и военные специалисты, госпожа Одо не могла исключить и любые другие версии. В конце концов, там и там пусть ищут сами. На то они и специалисты. И японцы и американцы. Ей же необходимо сосредоточиться на своём собственном деле. Слишком много будет потеряно времени и сил, если она будет работать на военных вместо того, чтобы пытаться лечить засекреченного пациента. Ведь в её заботах военные ей, по большому счету, не помощники. В конце концов, каждый получает за своё.

Джеймс Миддлуотер появился у неё вновь примерно через недельку в полюбившемся ему маскирующем облике европейского изнервничавшегося бизнесмена. Может быть, ему и тем, кто его опекал, просто не хватило времени на всеобъемлющую подготовку нового облачения и бездны «сценических» аксессуаров, приличествующих другой, не менее изысканной роли, поскольку голодранцам в престижной клинике японки нечего было делать. Выслушав рассказ госпожи Одо о том, что не напрасно она приняла срочные меры к выведению русского из личины американского лётчика Майкла Уоллоу — русский пилот Борис Густов принялся действовать прямо-таки в стиле предприимчивого американца эпохи первоначального накопления капитала и попытался бежать, — Джеймс встревожился не на шутку:

— Он действительно смог бы сбежать от тебя?!

— Это исключено, — со спокойным достоинством ответила Акико. — Можешь опробовать на себе и испытать всё, что пережил он, а пока посмотри запись его попытки.

Мгновенно возбудившись, Миддлуотер прикипел взглядом к зеленоватым картинкам на мониторе. Похождения Густова были засняты при помощи высокочувствительной аппаратуры ночного видения. Русский лётчик половину ночи притворялся, что спит, потом, под утро, неслышно поднялся с постели, скрутил простынею матрац и запихнул под одеяло эту куклу размером со съёжившегося во сне человека. Воображая, что движется с приличествующими ситуации предосторожностями, как плохой драматический актер, изображающий побег, в полной темноте он приблизился в своей больничной пижаме к закрытой двери палаты и прислушался. Всё было тихо. Он выбрался в коридор, тускло освещённый синим ультрафиолетовым бактерицидным ночником.

— И тут же попал в ловушку-лабиринт, — с ощутимым удовлетворением прокомментировала видеозапись госпожа Одо. — Ими оборудованы выходы из всех боксов, где содержатся те, кому я не доверяю. Если ты, Джим, попытаешься выйти отсюда без меня или сопровождающего, либо, взяв меня в заложники, вместе со мной, но против моей воли, тебя ждёт то же, что произошло с этим Борисом. Стоили мне автоматические лабиринты дорого, но работают эффективно. Действуют нормально. Как правильно говорят русские, за деньги и черти пляшут. Смотри же!

Едва ночной беглец двинулся на цыпочках вдоль коридора, озираясь и вслушиваясь, позади него беззвучно выдвинулась из стены перегородка, отрезав ему возвращение в палату. Русский оглянулся и сделал шаг обратно. За его спиной метрах в полутора от него из стены тут же выдвинулась вторая перегородка, отрезая ему возможное продвижение вдоль по коридору к выходу из здания. Он стремглав бросился от палаты и натолкнулся на стену. Принялся метаться, но всякий раз позади него что-то срабатывало и выдвигающиеся снизу, сверху и с боков перегородки сужали пространство, в котором пребывал беглец, пока он не остался на «жилой» площади три на три фута. Когда он вытягивал руку, пытаясь остановить движущиеся перегородки, они лишь замедлялись до скорости в несколько миллиметров в секунду, чтобы не повредить Борису пальцы, но не останавливались совсем, и двигались вновь в обычном своем режиме, когда беглецу надоедало сопротивляться усилиям мощных скрытых приводов.

— От его толчков в стены сквозь поры в облицовке потолка автоматически подавался усыпляющий газ, — проговорила с гордостью госпожа Одо. — Как только он перестал биться в стены лабиринта, подача газа прекратилась и передозировки не произошло. Ему, конечно, в узкой клетушке было тесновато, так что ни свернуться клубочком, ни подложить под щёку ладонь он оказался не в состоянии. Просто, засыпая, он свалился как-то неловко на бок и задрал зад… Посмотри, как он улёгся, у него руки остались где-то за спиной, кверху кистями. Наручники не потребовались. Зато наутро он пробудился в своей постели и вряд ли смог сразу вспомнить, что выделывал этой бурной для него, но не для охраны, ночью.

— Теперь и я вижу, что не следует вместо дурака Богу молиться, — успокоенно рассмеялся Миддлуотер. Фраза вырвалась у него совершенно неожиданно для себя самого, на русском. — Русский, будучи ненормальным, ведёт себя, как обычный человек: ищет выход из безвыходного положения, рвётся к свободе. Правильно. Всё за себя надо делать самому. Кроме глупостей, ведущих в тупики. Меня ты убедила, подобное на себе я испытывать не хочу. И никому не пожелаю. Вот разве только выспаться… Нелишне, но нет времени. И комфорта для сна в твоём лабиринте маловато. По сути, лабиринт-сторож — это тоже гуманное оружие.

Госпожа Одо удивлённо приподняла брови, подумала и согласно кивнула:

— Да, тоже, сэр. Вероятно, уже скоро ты сможешь разговаривать с Борисом Густовым по-русски. Что касается пословицы… Я сейчас как раз изучаю русские пословицы, и эта звучит: «Научи дурака Богу молиться, так он и лоб расшибёт». Как тебе нравится моё произношение, Джим?

— Ого! Оно почти безупречно! Я изумлён и восхищён. Я в восхищении!

— Я говорила тебе, что у меня собственный метод сверхускоренного изучения языков.

— У каждого своё. А помнишь, Эйко, это высказывание: «Я в восхищении!»? Откуда, ответь мне, цитата, дорогая? — спросил Миддлуотер.

— Ты победил, Джим, пока не знаю…

— Бессмертный Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита». Это высказывание много раз повторялось на балу у сатаны.

— Прочту или прослушаю обязательно. Ты меня уел, — чисто по-русски, под конец фразы вполне конкретно выразилась госпожа Акико Одо и вернулась к более привычному английскому:

— Однако на вторую же ночь Густов вновь попытался повторить неудавшийся было побег. На этот раз он действовал молниеносно и успел пролететь, подобно метеору, почти половину пути до выходной двери. А дальше произошло всё то же самое. Сперва прекратилось его продвижение к выходу из здания. Потом закрылся путь обратно. Борису становилось всё теснее и теснее. Своими действиями он сам включил подачу газа и уснул. Пришло время воздаяния за неправильно выбранное поведение. И я ускорила работы по размыванию того, что так ему понравилось в чужой душе. Я смою, вычищу из его памяти всё то, что позволяет русскому считать себя американцем Майклом Уоллоу. Вряд ли и теперь он замышляет новый побег. А если побежит снова — никуда он не денется, итог будет тот же самый.

Миддлуотер был совершенно удовлетворён тем, что увидел на этот раз, и почти успокоился.

— Не желает ли мистер полковник отужинать? — Госпожа Одо постаралась быть отъявленно любезной в качестве гостеприимной хозяйки дома и, кроме того, задала этот вопрос по-русски с видимым удовольствием. — Нынче жареная треска под бобовым соусом и салат с кремом из сладких бататов и морских водорослей, сэр.

— Нет, благодарю, я снова сыт, а самое «горяченькое» я оставил на потом. Иначе не смог бы с тобой общаться. Я устал, да и не по мне такие зрелища, но деваться некуда. Сейчас ты мне его… Хочу сам теперь взглянуть на этого твоего русского. И я уеду.

Миддлуотер поднялся и попросил:

— Пожалуйста, покажи мне его.

Госпожа Одо вывела на монитор картину обзора палаты, в которой пребывал русский лётчик, и пояснила, что его сейчас поведут на процедуры в бассейн:

— Именно этими процедурами осуществляется ускоренное изъятие личности, в которую он себя поместил.

— Он сейчас в состоянии обслуживать себя? — спросил Миддлуотер, демонстрируя своим вопросом, что несмотря на утомление, он способен всеохватно контролировать ситуацию и проявлять свою заботу о деле даже там, куда не всякому боссу захочется заглянуть.

— Никто не упрекает нас за пору младенчества, — с печальной снисходительностью и тоже чуть устало улыбнулась госпожа Одо. — В чём-то он сейчас действительно похож на младенца и делает свои интимные дела сам, но когда подтолкнёшь. С ним в этом плане очень хорошо обращается Саи-туу.

— Прекрасно, подотрёт ему задницу, хоть какая-то реальная польза от монаха… Пожалуйста, проводи меня к твоему русскому, — сказал Миддлуотер. — Я всё-таки хочу посмотреть на него живьём.

Они поднялись на лифте в лечебный корпус и остановились в холле, ожидая, когда в сопровождении служителя-санитара русского поведут в бассейн на специальные процедуры.

Акико взглянула на Миддлуотера и поняла, что американцу было бы неприятно и, пожалуй, страшновато прикоснуться к Густову. Тогда она сама подошла к Борису и положила ему ладонь на спину. Густов двинулся вперёд неверными шагами. Русский лётчик пошёл через холл, а она осталась стоять на месте, и к ней приблизился Миддлуотер. Двигаясь, как человекоподобный шагающий механизм, Борис добрёл до стены, почти в неё уперся и остановился. Похоже, он и не видел поворота из холла в коридор. Служитель подошел к Борису и под руку повёл его в процедурный кабинет, где перед бассейном на тело больного должны были наклеиваться датчики объективного контроля. Одновременно эти датчики тщательно изолировались от влаги.

Миддлуотер двинулся вслед за Борисом, замер в дверях кабинета и долго ещё смотрел на больного. Борис остановился посреди кабинета и принялся водить руками с растопыренными пальцами в воздухе. Коренастый служитель, собиравшийся раздевать больного, отошёл в сторонку.

Борис не замечал вокруг себя никого и ничего, просто стоял и водил руками перед собой и над собой, словно своими замысловатыми движениями что-то ловил или доставал из воздуха, а временами как будто рвал что-то и обрывки с нескрываемой ненавистью отбрасывал.

Джеймс пересилил себя, медленно приблизился и заглянул русскому в глаза. Ему показалось, что они у Густова настолько неживые, что его явственно обдало мертвенным холодом из жухлых, со съёжившимися глазными яблоками очей больного. Зрачки у свихнувшегося русского походили на две полые трубки, уводящие в глубины не души, а в какой-то немыслимый леденящий мрак, в жуткую чёрную пустоту. Миддлуотер отшатнулся.

— Посмотри на его губы, Джеймс, — негромко сказала госпожа Одо, останавливаясь за спиной американца. — Сейчас я не могу понять, что он беззвучно шепчет. Мы делаем запись движений губ, но у нас пока нет такого специалиста, который читал бы по губам с русского языка. Тоже придётся выучиться самой.

— Потом, всё это лучше потом, — сбивчиво и как-то невпопад пробормотал потрясённый Джеймс. — Уйдём отсюда, не будем им мешать. Присядем в холле. Но ведь это жестоко… В таком ужасном состоянии я… Я всё-таки таким его ещё не видел… Если б не в дорогу, я бы сейчас крепко выпил.

Он вышел в холл и опустился в удобное кресло.

— Одно я понял, — сделав волевое усилие, наконец сказал Миддлуотер. — В таком состоянии бежать от тебя он не способен. Это успокаивает. Но… Неужели он совершенно не помнит себя? Он ведь был здоровым, бодрым, сильным человеком… Что, что могло так на него подействовать? Что ты собираешься с ним делать? Неужели тебе не жаль его мучить?

— Взбодрись, Джеймс, это ты говоришь мне явно сгоряча, — стоя напротив Миддлуотера, с грустной, но успокаивающей профессиональной уверенностью в голосе заговорила госпожа Одо. Джеймс смотрел на её туфли и ноги.

Акико это отметила, но поняла, что Миддлуотер всё ещё вне себя и равно не воспринимает ни того, ни другого:

— А имеем ли мы с тобой, милый Джеймс, право на подобную псевдожалость? Это моя повседневная работа, а не просто, как ты говоришь, нечто «горяченькое», будоражащее эмоции и щекочущее нервы, и я бываю удовлетворена, если мне удается действительно помочь человеку. Это моя работа и моё служение. Да, очень жаль, но так надо! Хирургу тоже жаль, но он берёт нож и режет, спасая жизнь. Да, это действительно страшно. Ты носишь в себе целый мир, Джим. Ты помнишь своё детство, родителей, семью, жену и дочь. В твоей памяти цвета утренней или вечерней зари, бездна запахов, вкус коньяка, ананаса или винограда, рокот прибоя, плеск волн и шум дождя. Тепло костра, огненный свет солнца, скрип снега и блеск любимых глаз. Всё это ты носишь в себе, а у него теперь ничего этого нет! Я всё стёрла.

— Я могу это понять, — взволнованно перебил её Миддлуотер, — и когда ты мне только начала об этом говорить, я сам подумал об этом же: я вспомнил, какие остроумные, живые ребята со мной служили, это были прекрасно подготовленные специалисты, инженеры, пилоты, великолепные друзья, за словом в карман не лезли, не тушевались в сложнейшей боевой обстановке — цвет нации, элита Вооружённых Сил! Но это и ужасно!..

Его передёрнуло от мгновенного озноба. Со страдальческой гримасой Миддлуотер договорил:

— Русский сейчас превратился в развалину, и ничего похожего на то, что должно быть у живого нормального человека, у него сейчас нет…

— Ничего нет, — подтвердила Акико. — Он сейчас перед нами «играл» на невидимых миру струнах и обрывал с себя никому не видимые нити, «паутинки судьбы». Я не знаю, в каком из тридцати трёх миров он сейчас пребывает, но его нет среди нас, в нашем мире. И он ничего о себе не знает в нашем мире и в наше время и ничего здесь не может. Он ощутить себя человеком сейчас не умеет. Всему этому его и надо научить. А перед тем, как возродить в нём человеческую личность, я хочу попытаться вывести его из ложного состояния, в котором он осознаёт себя совсем другим человеком. Может быть, мне это удастся… Прощай.

Спустя неделю Густов заговорил снова. По-английски. И как нормальный человек. Но рассказывал он о себе в настоящем так, словно частью себя уже находился в будущем и только вспоминал о том, что когда-то с ним было. Иногда он как будто одновременно пребывал и в настоящем, и в будущем, стягивая время и вновь блуждая в лабиринтах и ущельях времени. На очередном консилиуме, где присутствовали отец Николай из токийского православного кафедрального собора «Никорай-до», Такэда и его помощник Фусо Фусэ, госпожа Одо, ничем не выражая новой своей обеспокоенности, предложила коллегам ознакомиться со свежими записями видеоконтроля за русским больным.

Глава третья

ПО ТУ СТОРОНУ

5. Мир без цвета, вкуса и запаха

Видеоряд подтверждал почти полную безэмоциональность Густова. Он бормотал:

«Я живу в удивительном сером мире. У меня большая комната с двумя светло-серыми окнами, по размерам она — почти зал; рядом ванная, туалет. Ещё комната — для физических упражнений — и чуть поодаль бассейн. Всё-всё здесь только серое: стены, потолки, полы, мебель, инвентарь, ширмы и занавеси, приносимая на сером подносе посуда, мои одежда и обувь. Всего в моём мире шесть светло-серых окон, отделяющих его от остального света, из которого ко мне поступает одна лишь гнусная серость, но мне неизвестно значение числа шесть. Периодами я не знаю, как меня зовут, и не интересуюсь этим и ещё многим и многим другим.

Меня занимают ощущения, на которые раньше я ни разу не обращал внимания. Бесцельно, автоматически я свыкаюсь с ними, но постигнуть их смысл и значение не в состоянии, только об этом сам не догадываюсь. Мне кажется, в этом я почти ничем не отличаюсь от обычных людей, считающихся нормальными: их тоже занимают их собственные ощущения, смысла и значения которых они не понимают глубоко и не догадываются выучиться такому постижению, постоянно занятые своими повседневными какими-то бестолковыми и бессмысленными никчёмными делами, которые лучше бы не делали, чтобы не приносить друг другу откровенного вреда. Разве что они уверены, что знают, как их зовут, и воображают, что что-то вообще знают и в этом мире значат, настойчиво уверяя в этом себя и других.

Их внутреннее знание о себе позволяет им надуваться чувством собственного достоинства. Я тоже мог бы надуваться, но мне сам этот процесс самостоятельного надувательства не интересен. Интереснее и, может статься, полезнее, поучительнее, надувать не себя, а других, и посмотреть, что с надуваемыми, как лягушка через соломинку в заду, людьми от этого может получиться. Ведь слишком многим интересно самостоятельно надуваться, львиная доля их жизненного времени посвящена именно этому увлекательному занятию. Так почему б им не помочь?

Надутая лягушка не может нырнуть и уйти от опасности, но зачем нырять человеку, чей внутренний взор постоянно устремлен на себя, а то и снизу вверх, в небеса, где только и нашлось бы достойное ему место?

Приходящие люди, которые моют, бреют, кормят и стригут меня, являются сюда в халатах, брюках, перчатках и шапочках только такого же серого цвета, как мои пижама, бельё и домашние тапочки. Они возникают из двери, за которой тёмно-серая стена, и уходят, закончив свою работу, за серую дверь. Кажется, они мужчины, я не гляжу в их невыразительные серые лица, мне они неинтересны. Они такие же липкие и не пахнущие, как весь этот серый неконтрастный мир, не имеющий переходов через какие-либо грани и не демонстрирующий въяве своих границ. А их работа, за которую они получают так называемые деньги, не хуже и не лучше любых других человеческих подневольных, за плату, или своей охотой избираемых, разнообразных дел. Я здесь живу, не получая денег.

В моём сером мире почти ничто не ощутимо. Очень тихо. Здесь не слышно течения времени. Мне только показывают тень времени в виде перемены света и тьмы за окнами. Но я понял значение их чередования и уже в состоянии разделить интервалы между потемнениями на двенадцать примерно равных частей, хотя и не помню, что эти части должны означать. Помогает мне неизменность режима. В темноте я сплю, и тогда отсчёт времени мне не требуется.

Иногда люди, может быть, те же самые, входят в мой мир в белых халатах и без шапочек. Пожилой внимательный мужчина в очках — господин Ицуо Такэда, — вероятно, мой куратор, лечащий врач или некто в этом роде. Второй — поначалу безымянный, моложавый и сутуловатый — ассистент, а три дня назад Такэда назвал его при мне Фусэ.

Самая непонятная и неприятная мне из них госпожа Одо. Враждебная дама!

Такэда занимается общим состоянием моего здоровья; выслушивает, измеряет, осматривает, ощупывает. Фусэ сопровождает меня на гимнастику — дважды в день, и трижды — в бассейн, примерно по два часа каждый раз. Когда я пытался заговорить с Такэда или Фусэ, они холодно, но достаточно вежливо прерывали меня единственным коротким: «Простите?» Фусэ по-английски произносил это слово чище, чем Такэда, вероятно, до войны Англии с Гитлером и Японией выучился в Кембридже или Оксфорде, более тонкий анализ по единственному слову вряд ли у меня выйдет. Да и зачем он мне? За роботоподобную непроницаемость я стал их молча презирать.

Из них троих разговаривала со мной одна-единственная госпожа Одо, ничем иным я её не выделял. Эта красивая фурия вообще ничего со мной не делала, войдёт, сядет и сидит, на меня не смотрит, глядит куда-то в сторону. Так равнодушно глядеть можно вообще в любом другом месте, вовсе не обязательно — в моей серой юдоли. Я старался отвечать ей безразличием к её персоне.

Не было сомнений, что меня серьёзно охраняют: дважды через открываемую дверь доносились голоса, интонацией похожие на военные команды, и металлический стук, как если бы лёгкое оружие вроде японской винтовки «Арисака» опустили к ноге, пристукнув прикладом о бетонный пол.

Мне кажется, что я, благодаря усилиям госпожи Одо, уже забыл о попытках побега и веду себя почти смирно. Я не выглядываю за двери, не пытаюсь применить насилие по отношению к входящим — верю, что для этого не настало ещё время, зато тщательно изучил всю обстановку, а три дня назад передвинул в комнате мебель.

Ни глазков, ни окуляров, ни микрофонов, ни проводов — ничего. И всё-таки я чувствую себя под непрерывным наблюдением, кто-то же отворял бесшумно сверхпрочную дверь перед выходящими от меня, а потом затворял и запирал её без единого звука. Механизм? Какой?

Госпожа Одо входила ко мне лишь в сопровождении молчащих Фусэ или господина Такэда. Я понимал её — такая хрупкая, она в тонкой талии переломилась бы пополам от одного моего щелчка. Но ко мне относились не зло, и усложнять своё положение моими же силами смысла не было.

Три дня назад я спросил в бассейне у примелькавшегося Фусэ:

— Почему вы меня привязываете и заставляете лежать в бассейне? Мне гораздо больше нравится плавать.

— Простите?

Я понял, что ничего не изменится, и спокойно лёг затылком на серую резиновую надувную подушку, позволив зловредному Фусэ надеть мне на запястья и щиколотки серые кольца-манжеты, удерживающие тело под поверхностью жидкости. Температура её, очевидно, регулировалась, причём, таким образом, что постепенно утрачивалось ощущение тела. Потом словно растворялось ощущение вообще себя, своей личности в целом. Болей не возникало, но всё-таки становилось остро не по себе, когда сначала возникала невозможность понять, где именно оканчиваются границы тела — у концов ли пальцев рук и ног или у стенок бассейна, а вскоре невозможно было определить, до каких пределов досягает сознание.

Мне представлялось свилеватое песчаное дно озера у самого берега, накатывающие волны размывали все неровности, рельефные рисунки песка постепенно изглаживались, с ними вместе растворялся и я.

Мне кажется, в первом из бассейнов была не вода. Что-то маслянистое, липкое, текучее. Кажется, даже душистое. Глицерин? Но разве мог я показать паршивцу Фусэ, что понимаю, во что они меня окунают? Вода — горьковатая, с какими-то настоями и припарками — была, мне кажется, во втором, а, может быть, ещё и в третьем из бассейнов. Их было три? Уже не помню.

Любой нормальный человек мысленно может махнуть куда угодно, но ведь всегда есть ощущение, что твоё сознание при тебе, оно всегда рядышком. В проклятом же бассейне (точнее, в бассейнах) всё и вся обращалось в свою противоположность. Как говорят, осуществлялось (или пресуществлялось?) с точностью до наоборот.

И всякий раз, каждый день, наступали моменты, когда чувствуешь, что практически исчезаешь: то ли тебя вообще уже больше нет, то ли ты размазан по всему объёму Вселенной. Что, по-моему, одно и то же. Изверги улавливали, когда возникало у меня состояние утраты себя, и стремились, чтобы оно продолжалось возможно дольше.

Да пёс с вами, старайтесь. Только зря это, ничего путного из этого для вас не воспоследует.

Но сегодня я решил проявить сочувствие к их усилиям и обратился к госпоже Одо:

— Три дня назад я спросил вас: с какой целью из меня делают русского, и вы обещали ответить.

— Наш разговор об этом был вчера, — немедленно ответила госпожа Одо, — сейчас я могу лишь повторить, что мы считаем целесообразным обращаться с вами и к вам в вашем настоящем лице и времени, соответствующему моменту. Для вашей пользы, независимо от того, кем вы продолжаете себя считать.

— В таком случае я очень убедительно попрошу вас изменить кое-что в моём мире ещё до обеда. Я переставил мебель, но мне этого мало.

— Чего вы хотите?

Я не совсем был готов ответить ей. Моя просьба возникла в связи с тем, что необходимо было обдумать её слова об обращении со мной, как с русским, и я не хотел, чтобы она следила за тем, как и о чём я думаю, как способен прослеживать чужие мысли я. Спохватившись, что затягивать молчание также было нельзя, я сказал о первом пришедшем в голову:

— Ну… Хотя бы столик с апельсинами…

— Хорошо, — кротко, с глубочайшим терпением согласилась госпожа Одо. — А вечером вас выведут в сад.

— Одного?

— А с кем бы вы хотели выйти?

Я размышлял не слишком долго:

— Эти два молчаливых господина всё равно станут отмалчиваться. Понимаю, видимо, им разговаривать со мной запрещено вашими инструкциями. Если мне захочется говорить — тогда… Придется идти вам?

— Хорошо. Я пойду с вами.

— Без них? Поверьте, вам нечего меня бояться, я не подниму руку на женщину.

— Хорошо, — с еле уловимой заминкой, но в целом спокойно согласилась она.

Мне нельзя было показать ей, что я взволнован. Совершенно непонятно было, что означает прогулка в саду. Но это было уже хоть какое-то изменение, раздвигающее пределы моего мира. Кроме того, необходимо было осмотреть сад, чтобы продумать побег.

Через четверть часа в мою серую комнату внесли черную узкую одноногую подставку под небольшое белое фарфоровое блюдо и положили на него четыре оранжево-золотистых апельсина. Я сдвинул столик от окна в центр. Весь день до вечера я кружил по комнате, в назначенное время уходил на гимнастику и в бассейн, возвращался и вновь подходил, отходил и снова возвращался к блюду с апельсинами. Они были очень большими. Что в комплексе всё это могло означать? Я смотрел на них, нюхал и ощупывал их пупырчатую свежую кожуру.

Постепенно стала прослеживаться какая-то не совсем ясная связь между конференцией Большой тройки в Ялте, предстоящим вступлением Советского Союза в войну против Японии и тем, что из меня по-прежнему пытаются сделать русского. Они хотят меня, натурального американца, завербовать?

Весь день я думал над этой проблемой, на которую меня навело созерцание ароматных апельсинов.

Четвёртый апельсин при подобном раскладе наверняка подразумевал лично меня, плюсом к Большой тройке, кого же ещё он мог символизировать, если рассуждать логически. Поняв это, я вновь и вновь пытался предугадать вероятные ходы противника и выработать активное противодействие врагу.

Когда потемнело за окнами, за мной пришли. Я настолько поглощён был своими мыслями, что не обращал большого внимания ни на сад, ни на саму госпожу Одо.

«Чего они от меня хотят?» — Я заметил, однако, что три дня назад госпожа Одо стала избегать обращаться ко мне по имени. Потому, наверное, что я не отвечал ей, когда она называла меня Борисом.

— Да, почти месяц я никак не называю вас, — неожиданно ответила госпожа Одо, хотя мне показалось, что я ничего не произнёс вслух, а только подумал. — Давайте-ка попробуем теперь разобраться, как вы любите, логически. Пожалуйста, обратите внимание на мои слова. Вы упорно не глядите на меня при разговоре — я отношу это обстоятельство не к отсутствию у вас хороших манер, а только к вашему нынешнему состоянию. Я вижу, что вы способны стали воспринимать некоторые из моих обращений к вам. Однако же, мне, например, стоит огромного труда спрогнозировать: что, от чего и насколько в вас отзовётся. Я вижу также, что вы уже способны понемногу начать нам доверять. Здесь, в лечебнице, никто не желает вам зла. Вы очень поможете нам и себе, если отныне мы станем работать вместе. Вам очень понравилось, что в комнате появились апельсины. Но возникли и сомнения, которые вы выразили вслух, верно? Поэтому скажу, что появление и содержимое апельсинов впрямую не связаны с проблемами конференции Большой тройки в Ялте зимой 1945 года. Вы можете просто их съесть. Думаю, небольшая подсказка не будет лишней для ваших размышлений. Попробуйте запомнить и обдумать то, что я сейчас вам сообщу: всё, рассказанное вами о себе, мы записали и немного отредактировали. Опустили повторы, расположили информацию в связном порядке. Вы помните, что перед завтраком просматривали и прослушивали эту запись? Вы должны хорошо это помнить! Итак?

Несколько последних фраз она вдруг произнесла по-русски и воззрилась на меня.

— Да… Кажется… Да, помню, — сказал я на всякий случай. Я вдруг заметил, что она стала говорить по-русски почти чисто, запинаясь очень редко, когда подбирала поточнее какое-нибудь малоупотребительное слово.

Но я никак не мог понять, какой смысл в том, что она уверенно заговорила со мной непонятно почему на русском языке. Сейчас она мешала мне додумать какие-то очень важные для меня мысли. Я решил ограничить мои размышления на тему русского языка тем, что припомнил, что дня три назад, она, кажется, разговаривала со мной почти по-птичьи. Только на каком языке, тоже на русском?

— Дополнить записанные сведения вы не пожелали. В таком случае, — настойчиво въедаясь в мои мысли, по-русски продолжала госпожа Одо, — давайте побеседуем о чем-либо ещё, исключая перипетии вашего возвращения на Иводзиму в «Сверхкрепости». Что вы можете рассказать мне дополнительно?

— Не знаю.

— Я хотела бы, чтобы вы сами что-нибудь вспомнили. Первое пришедшее вам в голову. Вспомнили и рассказали мне. Нам легче станет вам помогать. Вы знаете, какой сейчас год? Скажите по-русски.

— Пожалуйста. Девятнадцать сорок пятый?

— Кто ваши родители?

— Нет. Ничего не знаю.

— Ваша жена? Друзья? Женщины?

Я подавленно молчал. Я не понимал смысла её слов и расспросов. Мне совершенно нечего было ей ответить:

— Я не понимаю. И не знаю… Я не готов. Как будто тряпкой всё стёрли со школьной доски. Я не успел переписать себе в тетрадку… Мне бы надо то, чем пишут…

— Что именно хотели бы вы записать?

— Я знаю, что мне надо писать. Я должен записать… В гостинице в Сингапуре я оставил книгу. Кажется, она о лётчиках… Я бы мог узнать, что я в ней написал…

— У вас есть дети?

— Н-не знаю… Кажется, будут… Всё вдребезги… Трамтарарам. Никто нигде. Нигде ничего. — Наверное, я ответил ей невпопад, потому что не знал, что отвечать. Она опешила, нахмурилась и, похоже, она это во мне поняла, потому что возобновила вопросы, на которые, по её мнению, я должен был отвечать не задумываясь:

— На каких типах самолётов вы летали?

— Сначала на учебном Як-130-УТС. Потом — МиГ-23УТИ, МиГ-29УБ, Су-35. Это были старые, но простые машины. Новые машины ещё проще.

— Какие машины вы имеете в виду?

— Я же сказал, новые. Последних выпусков. Они очень простые.

— Те, на которых летали в армии? На каких типах самолётов вы там летали?

«Пойми по ней, — подумал я, — о чем её любопытство, о моих личных интересах или о военных тайнах? Если они всё еще существуют… Тогда о каких?!». А вслух ей сказал:

— В армии — на одном типе. Это Су-37 из малой серии, «Терминатор». У них вместо рукояток управления двигателями тензоруды.

— Как? Почему у русского военного самолёта такое странное название? Насколько я знаю, — непритворно удивилась госпожа Одо, — терминатором обычно называют какую-то границу раздела, предположим, между светом и тенью, между днём и ночью на планете. Так и говорят — линия терминатора…

— Здесь то же самое. Сам самолёт — эта граница. Всё, что дальше, всё, что находится за этой границей, — он может уничтожить. У этого самолёта нет противников.

— Кроме вашего аэрокосмического МиГа?

— Я вас не понимаю…

— Ваша первая крылатая машина?

— Гидросамолет «Наяда».

— О чём говорит его название? — Госпожа Одо продолжала задавать вопросы быстро, без пауз, почти без обдумывания, точно сознательно не давала мне опомниться.

— Его построил и назвал мой отец, я только помогал сколачивать, клеить, обтягивать. Чуть не в детстве. Название похоже на имя моей матери. Её зовут Надежда Александровна, Надя. В девичестве она была Соболева. А отец иногда обращается к ней: Наяда.

— Как зовут вас?!

— Я не… Не знаю… Борис?

— Сейчас же спать! — Госпожа Одо подозвала к себе Фусэ, который появился неожиданно, словно вырос из-под земли, и властно заговорила по-японски.

Когда меня уводили из сада, к госпоже Одо подошли господин Такэда в очках и ещё более пожилой невысокий мужчина с бритой смуглой головой, на которой были нанесены красные значки, похожие на квадратики, одетый в жёлтый поношенный балахон до пят, и с посохом в крепкой коричнево-смуглой руке.

«Как азиатский Дед Мороз», — улыбнулся про себя я. Моё внимание к забавному старику я оставил с ним, в саду, но в этот раз мало что подслушал.

Гораздо позже я узнал от этого второго мужчины, что он, вроде бы, буддийский монах, имя его не японское — Саи-туу, а национальность свою он давно от себя «отринул». Таких монахов некоторые ещё называют, если не ошибаюсь, бонзами, но это вряд ли правильно, а Саи-туу господин Ицуо Такэда называл «осьо», «ощьо» или же «ошё» — мне трудно точнее воспроизвести особенное шипение при произнесении этого слова.

Оказалось, что Саи-туу постоянно находился при мне и ухаживал за мной, но я его до встречи в саду почему-то не замечал. Здесь, в саду он обратился к господину Такэда, который знал китайский, маньчжурский и монгольский языки и некоторые из околотибетских языков и диалектов, чтобы тот перевёл для хозяйки важное сообщение.

— Одо-сан, — обратился к госпоже Одо господин Ицуо Такэда, — я постараюсь переводить как можно более точно, но мне бывает довольно сложно понять ошё Саи-туу, поскольку часто он употребляет иносказания и не очень известные мне слова. Он говорит, что состояние господина Бориса похоже на одно из состояний умирания, описанное в тибетской «Книге мёртвых». Он ждал подтверждения своего предположения очень долго и сегодня получил его, изучая поведение господина Бориса в саду и следя за его мыслями. Простите, за изменениями в состоянии господина Бориса, происходящими от его сокровенных мыслей. Вероятно, ошё, если я верно вас понимаю, не мыслей из ума, а от сокровенной для разума работы его подсознания?

Он теперь увереннее будет помогать вам, Одо-сан, излечить его. Ещё Саи-туу говорит, что он… Я так понимаю… Я правильно понимаю, ошё?.. Вероятно, он достиг, посредством благосклонной помощи Будды, редкого для людей состояния, позволяющего проникать внутрь колец времени. Простите, точнее, внутрь временной спирали… Когда так, то это достижение, по сути — дар Божий, может оказаться величайшим благом, если суметь правильно пользоваться подобной одарённостью. Или большим горем и разочарованием, если, наоборот, не научиться… Потому что свойство такого рода всегда похоже на обоюдоострый меч. И достигается оно действиями, которые, в зависимости от обстоятельств, можно истолковать либо как большое благодеяние, либо как большое зло…

— Он — это кто? Кто? Кто из вас достиг редкого состояния проникать внутрь временной спирали, — нетерпеливо переспросила госпожа Одо и взволновалась, — вы или господин Саи-туу?

— Он, простите, Одо-сан, переводчик из меня слабоватый… Он, то есть Саи-туу, он говорит, что это господин Борис достиг такого состояния. Ошё Саи-туу подобного дара не имеет, но отчётливо осознаёт его возможные благополучные или неблагоприятные исходы, потому что знаком с подобной практикой.

Меня качало, как пьяного, когда я возвращался из сада. И от чистого свежего воздуха, и от волнений, вызванных прогулкой. Не помню, как разделся и укладывался. Мне кто-то помогал?

Когда я проснулся, за окнами сиял настоящий солнечный день. Оба окна палаты (почему не шесть?) выходили в настоящий, живой, пахучий, многоголосый зелёный сад. Покачивались в кронах деревьев ветки, слышалось щебетание птиц, шелестели листья, с них срывались искрящиеся в солнечных лучах капельки росы. В окна ко мне задувал настоящий душистый ветер. Мне показалось, я слышу в его дуновениях жалобные, влекущие звуки тростниковой пастушеской свирели, вспоминавшиеся Одиссею, когда он думал про свою недостижимую Итаку. И я сладостно дышал всеми ароматами сада, которые тёплыми волнами наносило в комнату».

6. В русле золотой реки

— А он все-таки ненормальный, — заметил Миддлуотер, когда госпожа Одо в очередной раз рассказывала ему о текущем состоянии русского лётчика. — Ведь Ялтинская конференция завершилась 11 февраля 1945 года, а описываемый им полёт происходил в апреле того же года. Не только сдвиг во времени, а и… Ты знаешь, по большому счёту физики сегодня считают, что времени как физической категории в природе нет. А я этим гениям не верю. Они все тоже с заскоками, хотя бы теоретическими. А он… В общем, он, этот русский, просто — псих.

— Тебе всё время кажется, Джим, что он притворяется, — без укоризны в голосе отозвалась госпожа Одо.

— Господи, не считай же меня необразованным дураком, кажется не мне, — с досадой немедленно возразил Джеймс. — Боюсь, что кажется и мнится некоторым из экспертов, которые анализируют то, что я им привожу. Это по их выводам принимаются решения о продолжении финансирования, а не по твоим медицинским картам. Решения готовятся и принимаются там. И головоломок передаётся для них немало. Не все из них они в состоянии распутать, прошло много времени, не всё сохранилось. Кроме того, путаются и лгут, обеляя себя, очевидцы и современники событий. Послушай, что эти эксперты вывели в одном из отчётов… Что-то они всё-таки знают. Образец наукообразной канцелярской премудрости! Она, кстати, не секретная.

Он включил свой компьютер.

— «В представленном для анализа информационном материале, — трудолюбиво и методично забормотала Вивиан, — содержится ряд хронологических, географических и фактографических неточностей. Вооружённые силы Соединённых Штатов Америки в действительности овладели 9 июля 1944 года островом Сайпан, находящемся всего в двух с половиной тысячах километров от Токио… (- Это, скажем, примерно, как от Москвы до Омска в его Сибири, чтобы было понятно Борису, — дополнительно уточнил Миддлуотер.)…Однако в то время в Токио высшие власти наивно полагали, что США тоже уже истощили свои материальные ресурсы и не смогут применить против Японии такие же массированные бомбардировки, как против гитлеровской Германии. Не смогут воевать одновременно на двух грандиозных театрах военных действий. Но американцы сразу после захвата Сайпана принялись сооружать грандиозную взлётную полосу для стратегических бомбардировщиков Боинг-29. И 24 ноября они совершили свой первый налёт на Японию, имея целью разбомбить авиационный завод в Мусасино. Но авиазавод оказался скрыт плотной облачностью. И тогда «Сверхкрепости» обрушили весь свой бомбовый груз на столицу Японии. Потом возвратились на Сайпан, покрыв за один боевой вылет более пяти тысяч километров.

9 марта 1945 года более трёхсот двадцати бомбардировщиков США, поднявшись с острова Гуам, действительно бомбили с малых высот старый деревянный центр Токио. Тогда погибло под бомбами и в огне свыше ста тысяч человек, то есть больше, чем от атомной бомбы в Нагасаки 9 августа 1945 года…»

— Эта официальная историография ещё более или менее соответствует впечатлениям Бориса Густова, — пояснил Миддлуотер. — Отчет длинный, сплошные «и…» и «но…», не стану приводить его весь. Но вот и неточности. Он вряд ли мог видеть бомбардировщик «Энола Гэй» в апреле при подлёте к Иводзиме. Ведь самолёт относился к 509-му сводному авиаполку 20-й воздушной армии США. Полк базировался на острове Тиниан, недалеко от Сайпана, а не на Иводзиме. А имя собственное, в честь своей матери, самолёту присвоил командир полка, полковник Тиббетс, незадолго до атомной бомбардировки Хиросимы.

— Незадолго — это когда? Когда конкретно? Из отчета экспертов я поняла, что на Японию действительно налетали и часами нависали над ней тучи тяжёлых бомбардировщиков, вываливая целые эшелоны взрывчатки. И что? Я документально сообщаю о состоянии русского то, что есть на самом деле, — подчеркнуто сухо, еле сдерживаясь, заговорила госпожа Одо. — Что думают по этому поводу ваши эксперты, какие по их выводам принимают решения, — на всё это мне трудно повлиять… Не моя это проблема и не моя задача. Я не собираюсь ни предугадывать политические решения, ни предвосхищать планируемые события.

— Разумеется, — угрюмо согласился Миддлуотер. — Работа есть работа. Сделаем и её… Но я не могу отделаться от впечатления, что вокруг всего этого уже заварилась какая-то чертовщина… Я хочу, дорогая Эйко, чтобы ты твёрдо знала ещё вот о чём. С девяностых годов прошлого, двадцатого столетия во всех ведущих разведках мира уже имелись специально подготовленные агенты, читающие…

— По губам на расстоянии? — иронически вырвалось у госпожи Одо. — Мне срочно необходим такой, чтобы прочёл записи движений губ Бориса…

— Отнесись со всей серьезностью! Пожалуйста. Прошу тебя. Эйко, это действительность, это правда, а не фантастика. Есть подготовленные агенты, читающие мысли. Сядет такой рядом с тобой и читает, считывает всё, о чём ты думаешь. Особо сильные читают и на расстоянии, вне прямой видимости. Ты должна это знать, мне приказано… В общем, я только напоминаю тебе. Прими меры защиты себя и его.

Госпожа Одо молча наклонила голову. Джеймсу Миддлуотеру вовсе не обязательно знать, что в состоянии изменённого сознания ей также доступно чтение чужих мыслей. Только ей пока требуется довольно значительное время для вхождения в это состояние изменённого сознания.

— Вот ещё что, — продолжал Миддлуотер. — Пожалуйста, расскажи мне в нескольких словах о научном плане лечения. Без твоих специальных «штучек», чтобы я усвоил и мог доложить моему президенту.

— Научном? С удовольствием, — переспросив, согласилась госпожа Одо. — Он ведь, кажется, у вас философ? Можешь сообщить мистеру президенту, что я использую для работы по восстановлению сознания засекреченного пациента новейшую отечественную, то есть японскую аппаратуру и разработанные мной методики. В основу моего плана лечения положена теория Карла Ясперса об экзистенции — способе бытия человеческой личности. Я учитываю поправку Кьеркегора об открытой возможности для человеческой личности и мнение Сартра, также одного из апологетов столь почитаемого у вас на Западе экзистенциализма, о том, что сущность человека заранее задана и определена. Я не согласна лишь с тем, что самому человеку его экзистенция непознаваема и неподвластна и, тем более, им необъективируема. Я полагаю, что человек подготовленный может разгадать собственную или даже чужую экзистенцию, но такой тонкой технологии подготовки исследователя Карл Ясперс в своём времени ещё не знал. Он считал, что человек может объективировать свои знания, способности, практические умения, но всё это только в виде внешних предметов. Настало время человеку войти внутрь собственной человеческой и божественной личности. Только предельно осторожно.

Поэтому я лишь частично исхожу из логики, заимствованной из Гештальт-комплекса, содержащего для меня определённые технологические моменты, в том числе пентаграмму Гингера, включающую, как известно, пять элементов, описывающих объёмные намерения и деятельные стороны, характеризующие личность, а именно: физическое измерение, эффективное измерение, рациональное измерение, социальное измерение и духовное измерение. Вместе с «рацио» его личности я, чтобы избегнуть схоластики в самом подходе, использую понятие экзи…

— Погоди-погоди, — Миддлуотер недовольно посмотрел на госпожу Одо, заподозрив лёгкую издевку. — Что такое ты говоришь? Как всю эту экзо… Экзи… Как эту муть запомнить человеку с университетским не медицинским образованием? Эту экзотику… Эк… Эзотерику. Ты ставишь перед собой задачу воссоздания его разрушенной личности?

— Да, разумеется. И обращаюсь к тебе именно как к выпускнику того же университета, который окончила и я.

— Понятно. Но кого ты хочешь из него вырастить или, лучше сказать, воспитать? Кто сам собой получится? Или человек с заранее заданными свойствами?

— Я, по всей вероятности, должна восстановить в нём те его свойства, которые были заданы ему при рождении, иначе это будет не его личность. Правильно я понимаю задачу?

— Вот, — оживился Миддлуотер, — восстановительный ремонт? Теперь понятно. Ты дай ему хорошее образование, чтобы он не безмозглой пустышкой, не куклой, не манекеном мог слетать. Там, в полёте, я понимаю, ему придётся крепко посоображать!

— А сколько знаний ему давать? — Видно было, что теперь госпожа Одо немного растеряна от неожиданно прозвучавшего слова «ремонт». Она не успела поднести правую руку ко лбу и замерла в удивлении от непривычно громкого смеха американца.

— Сколько он сможет взять! — Миддлуотер, очень довольный, откровенно и громко расхохотался. — Но учти: мне нужнее храбрый исполнительный боец, чем новый Эйнштейн. Хотя, для такой аэрокосмической машины… Ты создай ему новое сознание. Что в нём хитрого? Немного интеллекта, чуть-чуть культуры, чтоб мыл руки перед едой. Религиозные правила. Необходимый минимум специальных знаний и умение воевать. Ничего не упустил? Да Бог с тобой, Эйко, кто уж у тебя из него получится!

«И тебе, Джеймс, тоже нужен раб, а не партнёр», — с досадой поняла Акико.

— Я удовлетворён, Эйко, твоей работой, — всё так же довольно продолжал Миддлуотер. — Ты вселила в меня уверенность, что у нас всё получится. Теперь можем подписать договор. Две стороны по договору: я и ты. Ты знаешь, что я представляю правительство Соединённых Штатов Америки. Ты — себя лично. Отвечаешь за последствия исцеления больного. Иначе не будет финансирования. Теперь тебе надлежит встать в самом начале обширного международного предприятия. Едем к нотариусу!

Одна из статей подписанного Акико и Миддлуотером «хитро» зашифрованного для посторонних лиц договора гласила:

«Стороны договора в присутствии нотариуса заявили, что они находятся в полном здравии, твёрдой памяти и ясном сознании; действуют добровольно, без принуждения, угроз или насилия; понимают смысл и значение своих действий и не заблуждаются в отношении сделки; по состоянию здоровья могут самостоятельно осуществлять и защищать свои права и исполнять свои обязанности; психическими заболеваниями, препятствующими осознанию сути подписываемого ими документа, не страдают; обстоятельств, вынуждавших бы их совершать данную сделку на крайне невыгодных для них условиях, не имеется.

Стороны договора также подтверждают, что они получили от нотариуса все необходимые и достаточные разъяснения по заключенной сделке. Никаких изменений и дополнений к изложенным выше условиям договора у них не имеется».

«Жаль, что нотариусы не берут на себя более сложный труд, чем все действительно важные разъяснения по заключенной сделке, вот бы и проконсультировали меня ещё, от чего и как этого русского лечить», подумалось госпоже Одо, едва она авторучкой привычно начертала на двуязычных печатных бланках с водяными знаками два иероглифа, означающие её короткую фамилию, и три иероглифа, означающие имя.

Джеймс заметно удивился тому, что последний иероглиф напоминает арабскую семёрку. А госпожа Одо была до глубины души потрясена мимоходом сказанными словами Миддлуотера о предстоящем русскому новом полёте.

За всё утро наступившего дня госпожа Одо ни разу не напомнила о себе и ничем не потревожила меня. На её молчаливых соучастников я не обращал ни малейшего внимания, привычно выполняя под их руководством ежедневные процедуры и упражнения, почти не отвлекаясь ни на людей, ни на занятия, механически съел апельсины и целиком был поглощён собственными размышлениями. Мне важно было серьёзно продумать, как действовать дальше. Но пару раз меня всё же отвлекли от напряжённого внутриумственного анализа.

Первый раз это удалось Такэде, Фусэ и Саи-туу, когда они разглядывали меня голого через какой-то оптический прибор вначале до посещения бассейнов, потом в глицерине и воде, а затем сразу после завершающего бассейна, причём часто повторяли слово «аура». Мне пришло в голову, что подобное со мной уже делали, поскольку некоторые движения моего тела, которые меня просили выполнить, я вспомнил как раз памятью тела. Вспомнил, что слышал слова «компьютер», «видеосъёмка» или что-то подобное в этом роде. Слова были мне знакомы и поэтому отвлекали, мешали сосредоточиться и размышлять. Второй раз меня отвлекла именно госпожа Одо. Пришла в мою комнату, молча взяла меня за руку и повела с собой. С нею был человек, чем-то похожий на моложавого банковского клерка, однако, внешность его я не смог бы описать, настолько невыразительна и неинтересна она была. Госпожа Одо называла его и Джеймсом и Джимом. Вдвоём они привели меня в другую комнату — через одну от моего мира. В ней находились монах Саи-туу в своем жёлтом долгополом одеянии и молодой бледнокожий пациент в серой пижаме. Это в ней было шесть якобы окон, но ни за одним из них сада не было. Ко мне нетерпеливо обратился Джеймс:

— Вам знаком этот человек?

Я без колебаний ответил, что нет, не знаком. Ему подобных, донельзя больных, ко всему безразличных, словно потерянных людей с таким мёртвым, потухшим взглядом, совершенно без собственных мыслей, я ни разу в жизни не видывал.

— Это Станислав Желязовски. Вы называли его Стахом. Вы приятельствовали. Он пилот второго космического МиГа. Это Стах, Стах!..

Мне добавить было нечего. Но Джеймс настаивал:

— Он поляк. Оператором у него был русский — Александр Дымов. С Дымовым произошло то же, что и тогда с Джорджем, он вернулся из их последнего полёта в бессознательном состоянии. Александр был в задней кабине. И сейчас в полном здравии. А Стах пилотировал, привёл машину из района Центральной Азии и посадил её на авиабазу Акротири в Средиземном море. Сразу после приземления Стах уверял, что является русским лётчиком, в восьмидесятых-девяностых годах прошлого века служившим в Таджикистане. Теперь замолчал. Знакомая картина, Эйко?

— Ещё бы, — отозвалась госпожа Одо. — Мёртвое лицо, этот остекленевший взгляд… Сейчас ошё Саи-туу будет жить в комнате как раз между ними. Они оба нуждаются в его помощи. Джеймс, хочу тебя спросить, наверное, для Желязовски теперь понадобится католический священник?

— Не торопись. Он потомок выходцев из Львова. Там у них католики, греко-католики, какие-то греко-римляне, униаты, ещё какие-то религии, религии от религий. Разберусь, тогда решим.

— Почему-то я знаю, — неожиданно для себя самого и присутствующих довольно глубокомысленно сказал я, — что Стах любит произносить такую фразу: «Я всегда рассказываю, как оно есть. Но никогда не говорю всерьёз». Он мне из-за этой фразы понравился.

Джеймс так и подскочил ко мне, потянулся и почти схватил меня за руку. Но мне и теперь добавить было больше нечего. От меня ничего не добились ни Джеймс, ни Одо. Я же вновь захотел единственного, чтобы меня отпустили, не мешали думать. В конце концов от меня отступились. От них меня увел невозмутимый Фусэ и оставил в покое. Теперь ничто не мешало мне предаться размышлениям.

В итоге мысленного анализа я пришёл к выводу, что моя коварная хозяйка, госпожа Одо, изощрённо владеет гипнозом, а возможно, и ещё какими-то средствами воздействия на психику и сумела подготовить и ввергнуть меня в состояние потрясения, почти шока от предчувствия грозной опасности, имеющей прямое отношение ко мне.

Я не сомневался, что уже разнообразие применяемых против меня средств и ощутимая (тем более подозрительная) дорогостоящая роскошь превращения моего обиталища в серый мир, лишённый цвета, запахов и вкуса, многое говорят о серьёзности и значительности целей тщательно подготовленного и теперь производимого совращения.

Вначале я избегал рассуждений вслух. Но впечатлений к обеду у меня стало появляться настолько много, что остро потребовалось как-то их упорядочить. Заглянул Фусэ. Просьба дать мне бумагу и то, чем пишут, натолкнулась на вконец опостылевшее: «Простите?»

Иного я и не ожидал. Но жгучая досада всё же охватила меня. Чувство острой неудовлетворённости — первые полшага к действию, а чтобы сделать полный шаг, надо только понять, в каком направлении двигаться, в какую из четырёх сторон света.

Я решил драматизировать обстановку и, с этой целью, бойкотировать брошенную мне приманку в виде раскрытых двух окон с шелестящим за ними садом. Переставил кровать так, чтобы не отвлекаться заоконным миром, тем самым всё глубже сосредотачиваясь на решении своих проблем и одновременно ускоренно продвигаясь в сторону обострения отношений с господином Такэда в очках и высоким, сутуловатым Фусэ. В конце концов, они окажутся вынуждены сказать мне, чего хотят от меня добиться, размышлял я, привычно рассматривая серый потолок. Иначе я им не союзник.

«Враги — союзники… А почему бы — и нет?»

— Ни за что не поддамся любым её уловкам и козням, — вслух рассуждал я, поднявшись и расхаживая по комнате, а затем возвращаясь в постель, но не прерывая потоков своих мыслей и приятно для моего слуха звучащих слов. — Если цельность сознания, невзирая ни на какие помехи извне, помогла мне довести и посадить «крепость» на Иводзиму (не моя же в том вина, что остров вновь отдали японцам — взлетевший навстречу «Боинг» бежал, истребитель «Мустанг» был сбит на подлёте, а «Доджи» и «Виллисы», замеченные мной у начала бетонки, достались неприятелю в качестве трофеев), мне надо сохранить эту самую, спасшую уже меня, цельность сознания, чтобы действовать дальше и спасти себя окончательно.

Итак, к окнам, за которыми вновь стал серым сад, я больше не подходил. Кружил заворожённо рядом с апельсинами, которых снова стало в пирамидке четыре — три в основании, один сверху, — наклонялся, чтобы понюхать их и погладить. Потом снова съел их. Масличный эфир обрызгал мне руки и пальцы, и они стали пахнуть апельсинами. И тут я вспомнил о маленьком чёрном плеере, как бы случайно оставленном Фусэ три дня назад на прикроватной тумбочке. Тумбочка оставалась в той части моей комнаты, куда я, убрав из неё кровать, решил больше не возвращаться и отгородился от неё серой раскладной ширмой. Я тайно прокрался туда. Плеер оказался на месте. Разглядывая его, я подметил сходство чёрной пластиковой коробочки с компьютером в левой руке госпожи Одо, с которым она почти не расставалась. Я осторожно, чтобы не зашуметь, принёс плеер (что это за штуковина на самом деле?), окончательно лёг в постель и заново с критичным вниманием прослушал свой собственный рассказ о налёте на Токио.

Запись еще больше укрепила мою решимость оставаться тем, кто я есть на самом деле, то есть Майклом Уоллоу.

Потом я обратил внимание на то, что плеер (или компьютер — какая разница?) может работать и на запись, как диктофон, и наговорил ему всё, что думал о госпоже Одо, её соучастниках, их варварских методах обращения с цивилизованными людьми и сером мире, в который они меня заточили. Прослушав новую запись, я решил начать, наконец, отсчёт реального времени, завести собственный календарь, и дописал в своеобразный звуковой дневник: «Сегодня день первый».

После дневного сна я обратил внимание, что апельсинов вновь стало четыре. Пятый в небольшое блюдо не входил. О, я вспомнил, что может быть и число «пять»! Не шесть и не два, а пять само по себе. Кровать вместе со мной переставлена в простенок между окон, причём сами окна сдвинули друг к другу, а за окнами уже не сад, а озеро, дальний берег которого зарос лесом. Стены в комнате тоже сдвинуты, отчего она уменьшилась и стала уютнее, однако всё оставлено серым. Я выглянул из комнаты: спортзал и бассейны взяли и поменяли местами. «Напрасно, — подумал я, — вам ничем не удастся меня удивить.» Отставил от стола стул, уселся и старательно надиктовал мои новые впечатления.

Госпожа Одо пришла ко мне одна, когда опускались сумерки, и в комнате начало темнеть.

— Сидите-сидите. Вы вновь настаиваете на том, что вас зовут Майклом Уоллоу, — сказала она утвердительно.

— Да, — коротко отозвался я.

Она не удивилась, как если бы пришла, изначально настроившись не удивляться.

— Прошу вас, расскажите, как выглядит ваша невеста, чтобы мы могли сообщить ей о вас. Какие у неё глаза, какого цвета волосы? Её зовут Кэролайн, я не ошибаюсь?

— Да, Кэролайн. Её зовут Кэролайн… Кэрри… Кэролайн… — И тут я замялся. Я никак не мог вспомнить, как она выглядит. Нелепицу в предложении госпожи сразу не заметил.

— Понимаю вас, это не просто, — почти ласково проговорила госпожа Одо. — Известны ли вам и другие женские имена? Пожалуйста, прикройте глаза и вспоминайте…

Я повиновался, но не знал, что ей отвечать. Из моей памяти не всплывали ничьи зрительные образы. И вдруг пришло, словно кто шепнул на ухо, странное имя:

— Гульчохра… Официантка из ресторана «Согдиана»… Потом я называл её Гуль…

— Где он находится? — Госпожа Одо задала этот вопрос по-прежнему спокойно, и я это отметил, потому что…

— Н-не… Не помню… Кажется, в Таджикистане…

Вот здесь спокойствие как сдуло с госпожи Одо. Она побледнела, нервным жестом выдернула из кармана халата левую руку и поднесла к глазам. На ладони её была чёрная коробочка, похожая на мой диктофон-магнитофон. Засветился дисплей, там было жухлое лицо молодого больного, которого я видел три дня назад. Он молчал, взгляд его оставался мертвенно-безучастным. Я мог видеть его на дисплее, не поворачиваясь к госпоже. Ещё лучше можно было рассматривать его без дисплея, у себя в голове, внутренним зрением.

Голос госпожи Одо продолжал звучать спокойно, безэмоционально:

— Чем она привлекла вас, почему вы её запомнили?

— У вас волосы, как у неё… Поэтому я её вспомнил… Но от её волос пахло духами — холодным синим горным льдом… У неё три родинки на левой лопатке, как у моей хорошей знакомой Инары… У Гульчохры горячие маленькие ушки. Крепкие полные ноги с округлыми коленями и крупными щиколотками. Мягкие бёдра. И прохладная нежная кожа вокруг пупка. Эта девушка никогда не таяла от жары. Этим она мне нравилась… А от вас ничем не пахнет. Вы стерильны. Вы для меня серы, как серо почти всё в этом маленьком мире.

Госпожа Одо качнулась назад от последних моих слов, но продолжала выслушивать меня терпеливо, не перебивая. Ни мимикой, ни словом, ни жестом она не выказывала своих эмоций и, казалось, не соучаствовала и не соприсутствовала при моём повествовании. Она долго молчала, когда я окончил свой короткий рассказ. Меня же не обеспокоило воспоминание, память сразу выключилась, и я с удовлетворением сосредоточился на том, чтобы отстоять своё сознание и себя как личность.

— Какого цвета лес за озером? — неожиданно спросила госпожа Одо.

— Серого.

— А озеро?

— Тоже.

— Какого цвета вчера были деревья в саду?

— Не вчера, а три дня назад. Зелёного. Потом — снова серого.

— А комната? Вы обратили внимание — цвет комнаты сразу после сада?

— Желтовато-зеленоватого. Цвет, да, уверен, желтовато-зеленоватый. Пожалуй, как цвет лакокрасочного покрытия внутри кабины моей «Сверхкрепости».

— Как называется это покрытие? Вспомните ваш «Боинг»… Итак?..

— Его название… Покрытие называется… Interrior Green.

— Как окрашивалась «Сверхкрепость» снаружи?

— Моя уже никак. Имела натуральный цвет полированного алюминия. Когда поняли, что «Боинги-двадцать девятые» на высоте, в стратосфере, демаскируются своими же инверсионными следами, то от окраски снаружи отказались и выиграли в весе, лётных качествах и стоимости огромного самолета.

— Какие ещё цвета вы знаете? — Госпожа Одо, как и три дня назад, видимо, решила гнать меня без передышки. Она раскачивала меня, как лодку. Надо быть настороже.

— Я уже говорил — серый.

— Какого цвета апельсины?

— Золотистые. И оранжевые.

Вопрос — ответ, вопрос — ответ, беспрерывно, безостановочно. Меня немного удивило, что я выдерживаю такой темп: говорил почти не думая, словно за меня отвечал настроенный на гонку или пальбу очередями словомётный автомат.

— Кто такая Инара? Та хорошая знакомая, что с тремя родинками на левой лопатке…

— Я Такую не знаю. Такая — это имя? Нара — город в Японии — вы о нём? Наша цель.

Госпожа Одо раздумывала несколько секунд, затем вновь задала вопрос, и гонка продолжалась.

— Вы чувствуете боль после ранения?

— Да.

— Куда вы были ранены?

— В грудь и живот.

— Вы в этом уверены?

— Да.

— А висок? Правый висок?

— Я знаю, что он заклеен, но он не должен болеть. Я не был ранен в правый висок.

— Пожалуйста, покажите на груди и на животе, куда вы были ранены.

Я поднялся, расстегнул пижаму и показал.

— Вас не удивляет, что здесь ничего нет? — спросила госпожа Одо. — Следов ранений здесь на вашем теле нет.

— Не удивляет, — спокойно ответил я. — Самолёт прошили с левого борта. У меня болит в левом подреберье и левом боку — вот здесь и здесь. Hier und da, как сказал бы немец. Здесь и тут. Раны зажили — боль осталась. Наверное, на погоду.

И подумал: «Если она полагает, что меня должно взбесить её обращение со мной, как со стремительно глупеющим человеком, пусть думает что угодно. Пускай тогда лучше уж моё равнодушие выводит её из себя. Но не могу же я издеваться над нею. Она, похоже, искренна. Не достаточно ли ей, чтобы оградить себя от моих дерзостей?»

— Вы вспомнили, что сбросили лётный шлем себе на колени непосредственно перед аварийным приземлением на МиГе? — с нажимом, с ощутимым психологическим давлением спросила госпожа Одо, снова усаживая меня лёгким касанием и отходя к окну.

— Когда вы об этом сказали — вспомнил. У меня был плохой обзор вперёд и вправо, помутнело стекло. Мне пришлось заглядывать вперёд с левой стороны. Шлем мешал прижать голову к стеклу. Голова была повернута влево, поэтому при жёстком, грубом касании земли меня бросило вперёд, я сильно ударился правым виском о приборную панель.

— На машине Стаха после лучевого воздействия тоже помутнело стекло. Оно способно защищать экипаж от жёстких ультрафиолетовых лучей на больших высотах? Стекло специальное?

— Естественно.

— На боевой машине Джеймса стекло фонаря кабины предохраняет и от лазерного излучения, — заметила как будто для себя госпожа Одо. — Почему у вас оказалось такое слабое стекло? Что ещё вы могли бы рассказать о полёте на МиГе?

— Каком полёте? Больше ничего вспомнить не могу. — Я действительно не понял смысла её вопроса.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросила госпожа Одо.

— Не знаю. Я не стар? Это связано со временем? Века, месяцы, эпохи. Дни, недели, сутки. Год. А какой сейчас год?

— Две тысячи десятый по вашему счёту, — торжественно, как показалось мне, ответила госпожа Одо, и я подумал, что она не лжёт. Ничему другому я не поверил бы настолько всерьёз, как поверил неожиданно прозвучавшей в её голосе торжественности. На цифры года я не обратил внимания, уж очень большими они были, и я не смог вспомнить моего года рождения, а вот торжественность глубоко поразила меня. Ведь это была едва ли не первая эмоциональная окраска слов, звуков, вышедших из уст госпожи Одо.

— Я родилась при императоре Хирохито, за девять лет до наступления ныне длящейся эры Хэйсэй, и сейчас мне тридцать один год, — сказала госпожа Одо. — Вы знаете что-либо о нынешней эре?

Я задумался. Ответ я как будто откуда-то прочитывал. Решил ответить:

— Да, немного. Её название взято из старинных книг и легенд и означает: «Воцарение полного мира на земле и в небесах». Оправдалось оно пока частично и только в отношении Японии и ещё немногих стран, в мире малые войны были и остаются.

— Сколько лет вам? — повторила свой вопрос госпожа Одо.

— Тридцать… Почти, вы сказали, тридцать один?..

— Вы на год меня старше, вам в январе исполнилось тридцать два года, — мягко поправила она. — Здесь, у нас, в Японии, вы без малого полгода.

— Мне казалось, что только три дня… Где же я был всё это время? Хотя бы часть из этого выпавшего из меня времени…

— Вы были там же, где и сейчас. Здесь, у меня. Позже отвечу точнее. Вы двигались, лечились, ели, спали, но — вы жили не своей жизнью. Почти полгода вы живёте одним-двумя эпизодами, по какой-то причине известными вам из чужой жизни. Но в рассказе своём вы допускаете маленькие неточности. Именно они и навели меня на идею, что всё, вами описываемое, никогда полностью не случилось в действительности.

Видите ли, все ваши рассказы — о жизни в каком-то из возможных параллельных миров. Так могло стать, но по каким-то причинам не произошло, не наступило. Мир многовариантен. Предположим, что мир реально прожил какую-то часть времени по одному свершившемуся из множества вариантов. Реализовал вектор по одному из возможных направлений развития. Остальные не наступили. Остались в виде не свершившегося плана, в виде невостребованной информации, оставшейся во Вселенной. А вы её откуда-то считали и приняли за состоявшуюся реальность. Потом мир повернул и прожил какое-то время по вектору свершившегося варианта из другого пучка возможных развитий. И так далее. Вы верите мне?

— Да. Но это ровно ничего не значит.

Госпожа Одо что-то произнесла на непонятном мне языке, но не по-японски. Замолчала, вопросительно глядя мне в глаза и ожидая ответа.

— Я не понимаю вас, — предупредил я.

— Не понимаете по-русски? Снова не понимаете? — Она будто бы удивилась.

— Не понимаю, нет, ничего не понимаю, — подтвердил я. — Говорите со мной по-английски. Please.

Я не поражался собственному хладнокровию. Я вообще ничему уже не поражался.

Майкл ещё помнил русский язык, мало того — изучал русский. Но если она лгала мне, лгала самоуверенно, продуманно, подготовленно и изощрённо, почти неуловимо задумываясь, прежде чем задать очередной вопрос во время гонки, перед нечастыми, как я чувствовал, экспромтами, то её расчет был построен на детально разработанной «легенде», и целью было выбить меня из колеи, вытолкнуть, выбросить меня из моей собственной тарелки. Её целью было раскачать меня, а мне это было не надо. Так почему я должен ей говорить правду?

Если бы я хоть на секунду поверил ей — давно сошёл бы с ума. Очевидно, она этого от меня и добивалась. Торжественностью решила меня обмануть… Сейчас я русский не знаю. Нет его в природе. Как я могу знать то, чего нет? И не было. И меня не было. А в общем, мне всё это глубоко безразлично. «Ин аллен Гипфельн ист Ру… — Горные вершины спят во тьме ночной…». Могу я быть немцем? Запросто! Гёте? Лермонтов? Что я предчувствую, какие горы? Откуда навеяны мне мысли о горных вершинах? Горы, горы, горы — откуда, откуда это?

— Это не прошлое, — продолжая размышлять вслух, негромко и медленно заговорила госпожа Одо. — Прошлым вы не живете. Движетесь не из него. Вы просто черпаете оттуда информацию. Источники? Да самые разнообразные… Прошлым вы не живете, что, между прочим, было бы намного проще для вас. Вы постоянно устремлены из настоящего в будущее, как и большинство из живущих людей. Просто иногда в вас шевельнется предчувствие. Вы наделены от природы за троих чувствующей душой. Это сильно осложняет вам жизнь в настоящем, поскольку вы видите кратчайший путь к цели. Я это уже знаю о вас, сравнивая вас с собой. В этом, я думаю, мы схожи. Ожидаете, что люди рядом также видят этот путь, но у них нет такого дара, и они вам завидуют. Им хочется вас превзойти, потому что вы возбуждаете в окружающих неукротимое желание состязаться с вами. А когда они понимают, что проигрывают, то стремятся вас задавить теми средствами, которыми располагают. У них ведь есть право выбора и право на ошибки, за которые им ещё когда-то придётся нести ответственность. Они не знают, через какой срок наступит это «когда-то»: через год, через век, через миг. И они делают свои ставки, они осуществляют свой выбор. Очень часто они выбирают ошибки.

Может, я и ошибаюсь, говоря это о вас, как о себе. Отец Николай — не тот, не с Аляски, а настоящий, наш японский православный священник — отец Николай сказал мне, что вы понесли наказание в виде временного лишения собственного сознания за свою гордыню. Возможно, вы осуждали ошибающихся людей… Это он подсказал мне и о гнёте… Что же делать?! Вы поступили ко мне для лечения, и мой долг оказать вам помощь. Если нельзя возродить старое, надо дать вам новое сознание.

Понимаете ли, господин Густов, вы стремитесь одновременно жить и в настоящем и в будущем. Не совершаете ли вы преступления против Времени? Чем вы защищены? Какую защиту вы способны использовать в своих рискованных экспериментах при мысленных перемещениях во времени? В реальности, при полетах на сверхскоростном самолёте, при пересечении множеств временных поясов в течение одного полёта, что именно, какие временные факторы, какие временные перегрузки испытывают ваше существо, ваша личность, ваша психика? Пилоты, да и весь экипаж современных авиалайнеров, включая стюардесс, если не предприняты специальные меры, зачастую заболевают профессиональным десинхронозом — потерей временной ориентации… Однако же…

Возможно, что ваше личное стремление быть одновременно и в настоящем и в будущем и спасло вас — лечи подобное подобным, — поскольку в роковую минуту вы сумели, смогли услышать голос будущего и успели уцепиться за нить, протянутую к вам из него. Разглядеть её и уцепиться удаётся также не всем, потому что она в миллион раз тоньше паутинки.

Она вновь задумалась и принялась прохаживаться по моей то ли комнате, то ли камере, то ли палате. Вначале я следил за нею боковым зрением, а потом мне надоело, и я глаза закрыл. Но видеть её не перестал. Я свободно мог видеть, куда она смотрит, когда она поворачивалась спиной ко мне, и как она моргает, как движутся её зрачки сообразно скачкам обрывочных мыслей, которые она не додумывала, и они отлетали в сторону от неё, постепенно тускнея.

В какой-то момент я решил, что могу с её мыслями позабавиться. Зрение, а я не сразу это понял, здесь, в осуществлении этой затеи мне только бы мешало. С закрытыми глазами я принялся гнать самые бледные её мысли прочь, и они прилипали к стенам, занавесям, мебели, переползали по разным поверхностям, как перекатывается под ветерком тополиный пух, и постепенно истаивали в пространстве, а мысли ярко окрашенные, наоборот, старался привлечь к себе, но не впускал их в своё тело. Их наносило, и они переваливали через меня, как облачка через горный хребет. Снова горы? Скоро мне надоело и это занятие. Мне надо было остаться одному, чтобы спокойно и серьёзно обдумать, как быть дальше, как избавиться от этого давящего японского плена.

«Завязывала бы, что ли», лениво, неотчётливо пожелал я.

И, вроде, она это почувствовала.

— Я помогу вам, — сказала госпожа Одо. — Я давно знала, что обязана это сделать…

Она несколько раз неслышимо прошлась по серому ковру в моей комнате в глубоком раздумье. Медленно подошла ко мне, остановилась напротив, на расстоянии побольше вытянутой руки, и я лицом почувствовал встревожившее меня тепло, идущее от её тела, и вновь услышал её негромкий, спокойный голос, пожалуй, излишне жестковато, чуть гортанно произносящий английские слова:

— Мне трудно опереться на то, что вы рассказывали. Всё настолько зыбко, настолько разрозненно, здесь почти нет сознания. Почти нет работы сознания, бессистемные единичные проблески. Идёт из такой глубины, которая не полностью нам подвластна, ибо обитает в другом измерении.

Не могу опереться на разнокатегорийные явления. Если возможно, пожалуйста, вспомните какие-нибудь ещё факты из вашей действительной памяти. Не хотите ли вы прилечь? Я подожду.

Она возвратилась к окну, чем успокоила моё существо, и замерла возле него, глядя на блёстки от звёздного света на ночной глади озера. Когда она отошла от меня, я мысленно поднялся со стула и из-за её спины тоже посмотрел на озеро. Посредине тёмного водного зеркала тихо струилась звёздная река. Я видел её золотой цвет. Что-то похожее на звёздное самосветящееся течение я уже когда-то в своей жизни где-то наблюдал в действительности…

В моей жизни? Где и когда? Тут я заинтересовался.

— Я лучше вижу с закрытыми глазами, — сказал я. — Позвольте мне рассказывать так, как я вижу…

— Да, — не сразу отозвалась госпожа Одо и слышимо вздохнула. — Рассказывайте.

Я встал со стула в действительности, снял пижаму и лёг. Откинув голову на подушке, вольно уложив руки поверх простыни, которой укрылся, некоторое время я смотрел в зенит и, мне показалось, стал различать звёзды, звёздное небо сквозь потолок затемнённой, сумеречной комнаты.

Мне вдруг стало удивительно легко вспоминать, как если бы кто-то вспоминал за меня. Но я не сразу определил, с чего начинать, чтобы, родившись от зрительных образов, слова мои прозвучали для госпожи Одо связно. Не сразу и настроился на подбор наиболее точных и простых по конструкции фраз, лёгких для восприятия человека, не знакомого с тем, что я собирался рассказать.

Полуодетый, я медленно поднялся с постели и встал на цыпочки. Не моя, мощная и чужая энергетика заставила меня реально поднять полусогнутые руки перед собой. Ладони самопроизвольно развернулись от меня, словно ограждая мое существо жестом защиты, но одновременно словно ощупывали нечто передо мной.

Госпожа Одо, вероятно, по-своему понимала причину задержки моего рассказа и не торопила меня, молча ожидала у окна ко мне спиной, и один раз я услыхал её чуть более глубокий, чем обычно, вдох. Но, отметив про себя её вдох, я отстранился от всего окружающего, продолжая в нем пребывать.

— Я, как сейчас, вижу ночной полёт на моём истребителе над Гиссарской долиной. Она не очень широкая, но достаточно протяжённая…

— Простите, — не поняла госпожа Одо и, не оборачиваясь, переспросила, — вы сказали, где?

— Над Гиссарской долиной… В Таджикистане. Перед тем, как меня перевели в космическую авиацию… Меня перевели… Меня?.. Я пока не могу… вспомнить… об этом… О… Об этой службе… Сейчас… Перед космическим самолётом я год летал на обычном Су-37 над горными хребтами и долинами юга Средней Азии. — Замечу, мне стало легче говорить, когда я смог настроиться на новый аспект разговора. Но ей я об этом не сказал.

Я замолчал на несколько секунд, потому что увиденная внутренним зрением вновь дивная панорама ночных горных хребтов, между которыми застыли всклубленными озёрами серые в свете луны майские дождевые облака, напомнила мне ещё один полет, правда, дневной, но тоже в горах. Очень трудно доставшийся мне полёт в дни моей юности; я увидел въявь три бугристых хребта, три каменных пояса на Южном Урале и вспомнил странно отдавшееся во мне здесь, на чужбине, загадочное название далёкой уральской горной вершины — Яман-тау…

Когда твой самодельный гидросамолёт с тонким днищем, не имеющий колёс, прижимает нисходящим воздушным потоком к острым скалам под тобой — такое не забывается. По неопытности я не знал тогда, что полёты в горах относятся к категории сложнейших и опаснейших, залетел без спросу, глупо, что называется, сдуру.

Сознанием я отметил лёгкий писк технического устройства у окна, где стояла госпожа Одо. В этот самый миг как будто невидимое лезвие вошло внутрь моего «я» и аккуратно, невесомо и безболезненно разделило моё сознание пополам. Возникли два параллельно текущих потока времени, каждый со своими событиями.

Одно из моих сознаний продолжало следить за смыслом того, что я произношу для себя и госпожи Одо:

— Простите, я отвлёкся… Сейчас вспомню… Когда идёшь парой на истребителях вдоль границы, а потом обратно…

Другое сознание отделилось от моего стоящего на цыпочках тела, словно выплыло из головы между безмолвно шевелящихся губ, и подплыло к госпоже Одо. Вторым своим сознанием я воспринял сразу несколько потоков, которые в эти секунды составляли эмоции её существа: беспомощность, безмерное удивление, испуг, отчаяние, желание немедленно что-то предпринять.

Мелькнула искорка любопытства и, медленно вытягиваясь, поплыла в пространстве. Когда искорка достигла моего тела, госпожа Одо повернулась лицом ко мне.

Лицо госпожи Одо побелело, затем сразу запунцовело, даже лоб. Над верхней губой выступили мельчайшие капельки пота. Бледным остался лишь подбородок. Судорожно втянув в себя воздух, она на несколько мгновений утратила возможность дышать; наконец вместе с хриплым выдохом из её груди непроизвольно вырвался призыв к шинтоистской богине Солнца:

— О Аматэрасу амиками!..

Она бросилась из моей комнаты, и моё второе сознание безмолвным облачком устремилось за ней. Бесшумной ласточкой она пролетела по коридору и замерла на пороге комнаты давешнего молодого больного. Для меня стало ясно, что я вижу Стаха. Он стоял возле своей кровати на цыпочках с закрытыми глазами. Тело было вытянуто кверху и напряжено. Полусогнутые руки он выставил перед собой развёрнутыми ладонями вперед. Губы его медленно шевелились.

— Простите, я отвлёкся… — на своём прекрасном английском тихо бормотал Стах. — Вспомню… Когда идёшь парой на истребителях вдоль границы, а потом…

У госпожи Одо непроизвольно всплеснули и беспомощно обвисли руки. Пятясь, не справляясь с эмоциями, она отступила в коридор и почти прикоснулась спиной к противоположной от двери стене. Затем, кое-как овладев собой, выпрямилась и неверными шагами приблизилась к комнате Саи-туу.

Старый монах стоял посреди своей комнаты на цыпочках с закрытыми глазами, подняв полусогнутые руки перед собой с вывернутыми вперед ладонями и тихо и неумело бормотал по-английски, то есть на языке, которого почти совершенно не знал:

— Когда идёшь парой на истребителях вдоль границы, а потом обратно…

Он не только произносил те же слова, что и я, и Стах, но ещё как будто вслушивался. Губы его постепенно перестали шевелиться. Руки его сложились у груди в молитвенный жест, ладони прижались друг к другу. Золотистые искорки перебегали по жёлтому одеянию Саи-туу. Его лысая смуглая голова начала мерно покачиваться, словно в такт неслышимой другим ритмической декламации, на губах появилась слабая улыбка удовлетворения. Внезапно он открыл глаза и увидел госпожу Одо. Правой рукой он сделал предостерегающий жест, а левой ладонью прикрыл свои губы.

Госпожа Одо замерла в оцепенении. Что происходит?

Саи-туу сделал к ней шаг и указал на компьютер, который она продолжала сжимать в руке. Она включила трансляцию из моей комнаты. Саи-туу взял госпожу Одо за руку и повёл её в столовую зону. Она безропотно повиновалась. В столовой она поставила бормочущую коробочку на стойку возле бара и налила в бокальчик выдержанный скотч. Вид у неё был совершенно потерянный.

Оставив госпожу, Саи-туу вернулся к Стаху, приложил ему палец к губам, отчего Стах сразу умолк, потом бережно уложил его в постель. Стах умиротворённо вытянулся и закрыл глаза. Саи-туу постелил в комнате Стаха плетёную циновку, устроился на ней, полуприкрыл глаза и принялся медитировать.

Госпожа Одо выпила и налила себе ещё.

Компьютер трудолюбиво продолжал негромко бормотать по-английски не женским, а моим собственным голосом, и Одо включила синхронный перевод на русский язык:

«Когда идёшь парой на истребителях вдоль границы, а потом обратно, хорошо видно ночные горы в свете луны, да даже и без луны, при одних лишь южных звёздах, потому что глаза уже привыкли к темноте. Машины в рёве воздушного потока и грохоте турбин мчатся среди звёзд, и достаточно лечь на крыло, как видишь бесконечные горы, горы и горы. Когда возвращаешься от юга к центру страны, справа замечаешь по хребтам линию сдвига — сброса части гор и долины на несколько сот метров вниз при бывшем здесь когда-то землетрясении. Видишь изредка чёрную извилистую речушку на тёмном дне ущелья, несколько тусклых огоньков горного кишлака. Увиденное в долю секунды, запечатлеваясь в памяти, тут же и закрывается, как следующей страницей альбома, новым горным хребтом, высоким, со множеством серых снеговых вершин. Потом мелькает новое ущелье, которое сменяется склоном, вдруг приблизившимся из глубины так, что видно редко разбросанную по нему чёрную кустарниковую поросль арчевника. И ещё — горы, всё новые горные хребты, складчатые, сглаженные или с острыми торчащими камнями, скалами и отрогами. И вновь ущелье, в котором спит стадо ночных облаков, укрыв всё на дне долины под собой. Потом — новые горы. А далеко-далеко на востоке, кажется, вровень с тобой, в ясном лунном свете возносятся к звёздной выси вечно-белые, высочайшие вершины Памира — пик Ленина, пик Коммунизма, пик Корженевской. Ночные горы, увиденные в упор из кабины боевого самолёта, — картина незабываемая.

Но больше всего мне нравилось лечь на крыло на моем скоростном «Терминаторе» Су-37, пролетая в десяти-двенадцати километрах над Гиссарской долиной. Облако, светло-жёлтое дымящееся облако электрических огней Душанбе, и от столицы Таджикистана на юго-запад вдоль долины уплывает золотая река: густо расположенные города, посёлки, бывшие колхозные селения почти смыкаются друг с другом, и это их ночные огни между свободными пашнями и укрытыми посевами полями золотым плёсом долго-долго текут не прерываясь, подобно настоящей равнинной реке, и только кое-где они как будто расслаиваются, раздваиваются и растраиваются, разбиваются на протоки — отдельные извилистые световые русла, — и снова текут и текут, а потом сливаются вновь.

Я долго и много летал, но такого чудесного зрелища, как вид с высоты на ночную Гиссарскую долину, я не видел больше нигде… Душанбе, кстати, по-таджикски означает второй день недели — понедельник… Один, два, три — як, ду, се. Дни в неделе этой страны по порядку счёта: первый, второй, третий — якшанбе, душанбе, сешанбе».

…Госпожа Одо тихо и обессиленно плакала, опустив голову на руки, безвольно сложенные на стойке бара.

7. Лунное одиночество,

или Первый опыт уловления автором сокровенных мыслей самой госпожи Акико Одо

У каждого из нас своя частная судьба. Может быть, когда-нибудь, очень и очень не скоро, завершившиеся, исполнившиеся судьбы наших душ станут похожи друг на друга так же, как, например, выглядят одинаковыми мириады росных капелек на каждой из травинок обширнейшего некошеного луга, мягко заливаемого светом утренней июньской зари.

Кто, кроме Бога, это знает?

Может быть, для исполнения того, что назначено, каждой душе придётся побывать принцем и нищим, полубогом и поганцем, преследователем и беглецом, учеником и учителем, попрошайкой и миллиардером, здоровяком и инвалидом, гением и сумасшедшим, стариком и младенцем, палачом и жертвой, возлюбленной и возлюбленным. Пожить в разных странах, мирах, вселенных и разных временах, побывать в разнообразных культурных и социальных средах, дать очередному индивидууму побыть счастливейшим из смертных или испытать на себе религиозную, расовую и национальную рознь. Ощутить себя ничтожеством или никем. Быть может.

До того, как над лугом встанет солнце и высушит росу, до того, как роса станет жемчужными облаками в небе, — что вберёт в себя каждая из росинок со своей отпустившей травинки? Что принесёт душа Богу из своего очередного земного странствия? Но разве не смеются одинаково принц и каторжник, когда хоть на мгновение забудут, кто они? Разве не плачут одинаково от боли, от отчаяния, пока не соберётся новая воля и не успокоит? Или не станет силы даже и плакать. Акико, ты коришь себя за то, что плачешь…

Разве не ты обладаешь неженским упорством и волей, подобной упругой стали боевого меча? Разве не ты сама себя выковала и воспитала, разве просто было тебе получить прекраснейшее образование и стать выдающимся специалистом, излечившим десятки тяжелейших случаев психических расстройств? Самой вырастить высокий для своего возраста авторитет и получить признание даже официальных властей… Создать прекрасную, оснащённейшую лечебницу… Отобрать и воспитать помощников, основать научную школу…

Разве не ты всё ещё красива, не стандартной, модной на сезон, а собственной, индивидуальной, личной красотой?.. Духовно ли бедна?.. Почему же ты тихо-тихо плачешь, о Акико? Не потому ли, что оплата собственной юностью и молодостью временами (только временами, когда освобождается от круговерти забот голова, а ум ещё не успевает погрузиться в тяжкие думы), — в такие времена слишком драгоценной вдруг покажется оплата, ведь она — собственные юность и молодость. Ушли, и скорбь не восполняет.

Разве об этом не смог бы подумать любой из живущих, кто что-то из выданного на жизнь потратил уже на дело и чего-то добился… Отчего ты ощущаешь себя несчастной, нежная Акико? Горе твоё — от ума?

Я, автор, слушаю и слышу твои потаённые мысли, о Акико:

«Не слишком ли я умна для окружающих? Ведь думала, понимала, что отпугиваю, да как переделать себя? От себя отказаться? Во имя чего? Мне на что и кому пригодиться?

Так и оставлю,

никому не сказав,

свои думы!

Ведь нет никого,

кто был бы со мною…

Нет рядом того, кто мне так бы сложил:

Из-за фиалки,

только одной лишь —

на поле Мусаси

все травы

кажутся дивными мне.

Могла ли я думать в далёком детстве, когда впервые услышала, запомнила и полюбила стихи, отозвавшиеся в душе чудным предчувствием будущего, в котором, знала, придётся и волноваться и переживать — так ведь это не так скоро, — (но и будет ведь за что!), что настолько болезненно платить собой за то, что приходит и будет.

Не меня ли в сердце кольнуло, когда по видеосвязи разговаривала с женой Стаха Эвой (Пани Эва Желязовска! — позвала телефонистка, — а та опаздывала, и вот, появилась красивая, изящно двигающаяся при всей своей крупности, высокогрудая, уверенная в себе — такая притягательная, победительная, в наилучшем возможном исполнении самка!)?

Меня, меня кольнуло. Потому что Станислав, будь он здоров, и Эва — прекрасная пара, которой хотелось бы любоваться, зная, что и такое восхитительное людское сочетание на нашей планете есть, и я это увидела. Мне не с кем состязаться. В высших кругах я не принята. Мне доверяют лишь обслуживать себя. Жёны коллег-соперников по работе для моего с ними соперничества недоступны. Иногда меня приглашают прочесть платную лекцию, но в университетах я не преподаю. Мое тщеславие замкнуто вовнутрь, нет ничего ориентированного наружу, вовне. Кольнуло и продолжает колоть, потому что сейчас у меня ничего не получается… Не понимаю. Что дальше делать — не знаю. Нет, нет, не слишком я умна. А что же те, другие, кто совсем не умны, как они живут?.. Они не мучатся?

Ни бодрствую, ни сплю, —

и так проходит ночь…

Настанет же рассвет —

весенний долгий дождь

и думы о тебе.

О тебе? Это — о ком?»

Воспринимая печальные мысли твои, милая далёкая Акико, я, автор, могу ли не задаться и уловленным от тебя вопросом из глубины твоей души:

«Разве не одинока на небесах Луна, одна-одинёшенька среди мириадов звёзд и вдали от недосягаемой Земли?..»

8. Врачу, исцелися сам!

Утром госпоже Одо не хотелось открывать глаза. Лень было шевельнуть языком, чтобы отдать распоряжение послушнице Джоди затемнить стёкла спальни и подготовить обжигающую, по-японски, ванну. Казалось в полудрёме, что спит в деревне, в отцовском доме, и это отец разжёг горн в своей кузнице, греет металл до свечения и стучит молотком, что-то подправляя, перед тем, как кивнуть молотобойцу, бьющему в массив заготовки будущего лемеха большим тяжёлым ковочным молотом.

Если так, ей сейчас предстоит проснуться, быстренько приготовить еду для отца и в узелке унести ему в кузницу. Потом прибрать в доме и в скромном дворе и садиться за умные книги — детства со сказками у неё в деревне не было. Но отец и не позволял ей заниматься настоящим крестьянским трудом, считал, что зарабатывает достаточно, чтобы доченька ни в чём не нуждалась и могла учиться. Акико и обязана была учиться — горькая томительная привилегия и влекущий долг — только учиться: ни на подруг, ни на праздники, ни на что иное у неё лишнего времени не было.

Сонно подумала, что давно нет ни отца, ни его кузницы… Приснилось. Уснула опять.

Уже после восьми часов кто-то постучался в дверь. Явился этот монах Саи-туу. На невообразимой смеси центрально-азиатских языков и нескольких десятков японских слов, но более жестами и взглядом объяснил, что пришёл лечить хозяйку. Заметил, что длительно переживаемое ею сильнейшее нервное напряжение повлекло болезненные мышечные и суставные ощущения. И ещё ненужную слабость от переутомления.

Оказывается, это он спозаранок стучал молотком у гаража, при помощи заточенной стальной трубки нарубил тонкие, полусантиметровые в диаметре кружочки из красной меди. Точечный японский массаж шиацу — жёсткое надавливание пальцами перпендикулярно телу — в эту пору весенних обострений мог бы причинить госпоже ненужную боль. Весной особенно удачно можно делать цубо — аппликацию металла на акупунктурные точки тела. Такую методику госпожа Одо знала и безропотно перевернулась на живот, обнажая спину.

Саи-туу вслух называл китайские точки, накладывал на них кружки, которые фиксировал прозрачным пластырем: от точек Цзянь-чжэнь возле плеча и точек Цзянь-цзин в области лопатки — далее вниз вдоль позвоночника — до точек Пан-гуан-шу и Чжун-ляо на крестце. Послезавтра надо будет заменить медь на нержавеющую сталь, а через два дня ещё на совсем другое вещество, чтобы не возникло привыкания организма к металлу.

Какой странный монах этот Саи-туу!.. И как же странно отнеслась к его приходу госпожа!..

За кропотливой, неспешной работой по наложению кружочков исподволь, очень осторожно ошё начал вызнавать, что неприятного мог поведать вчера утром госпоже такой уважаемый служитель культа, как священнослужитель отец Николай. Ведь госпожа Одо молчала-молчала половину дня, это видел вчера Саи-туу, а потом переживала, и дело у неё не клеилось. Наверное, отец Николай выразил опасение, что очень трудно или совсем невозможно будет помочь больному господину Борису. Пусть госпожа знает, что дело это выгорит. Всё получится: просто не настало ещё время для настоящего лечения. Об этом Саи-туу узнал из справочных астрологических таблиц, которые очень долго и тщательно изучал; ведь с их помощью всё учитывается: от момента зачатия господина Бориса его уважаемыми родителями до расположения планет и фаз Луны. Дело в том, что у господина Бориса просыпается его собственное сознание, только пока ещё не на длительное время. Но оно уже заявляет о себе, и надо быть особенно внимательным к его проявлениям. Они еле заметны, но несомненны.

Господин Борис ведёт себя как растущий ребенок. Что-то хочет, чего-то не хочет. Что-то ему нравится, что-то не устраивает. Он учится определённо выражать себя. Только не плачет. Он учится, учится.

В Новом Завете, который ему читает отец Николай, Бориса больше интересуют всякие чудесные события и приключения. А Старый Завет он пока слушать не хочет. Совсем как маленький. Он пока только осваивается с собой, со своими желаниями.

К примеру, вот что произошло вчера вечером. Внутренняя сущность сознания господина Бориса, которым тот ещё не вполне выучился управлять, пожелала освободить от излишних страданий ум нового больного господина Стаха. Как раз по той причине, что она стала справляться с новыми условиями, в которые оказалась вовлечена благодаря драгоценному свойству, достигнутому при благосклонном содействии Будды. Она очень-очень старается, его внутренняя сущность, она учится управлять своими новыми возможностями. Когда Саи-туу это понял, то просто помог тому вредному содержимому ума господина Стаха перетечь к уму господина Бориса. Для ума господина Бориса это не вредно. Это как небольшое количество пищи после голодания. Ведь господин Борис увеличивает свою не только физическую энергетику благодаря ежедневной гимнастике по китайской системе ци-гун. Полезными для психики господина оказываются и некоторые укрепляющие упражнения из системы у-шу.

— Ответьте мне, пожалуйста, ошё, — чуть повернув к монаху голову и извинившись движением бровей, поинтересовалась госпожа Одо, — как вы лично относитесь к возможности использовать элементы первобытных культур, в частности, той же китайской гимнастики у-шу, для оздоровления современного человека? Поясню: в своё время мне пришлось выдержать серьёзное давление уважаемых мной отца Николая и господина Ицуо Такэда из-за того, что именно вы стали использовать и у-шу и ци-гун. Я поддержала тогда ваше решение, поскольку заметила благотворные изменения в состоянии больного, подтверждённые данными и объективного контроля.

— Смотря что иметь в виду, — тут же отозвался монах, потом в тон владелице лечебницы задал вопросы и сам немедленно и неторопливо принялся на них отвечать:

— Что означает слово «первобытные»? Какой смысл господа вкладывают в понятие «первобытная культура»?

Саи-туу с не меньшим уважением, нежели госпожа, относится к названным ею участникам исцеления господина Бориса. Трудно, однако, безоговорочно принять высказанную ими точку зрения, тем более, что не им лично она принадлежит, а заимствована ими, прежде всего, у официальных представителей современных религий. Если встать на позицию тех, кто ездит в автомобиле и пользуется спутниковой связью и банковскими пластиковыми картами и потому на современных им жителей рядом расположенных районов планеты, украшающих себя перьями и охотящихся с копьём и стрелами, смотрит как на дикарей, тем самым не впадёшь ли в грех гордыни, от которого так настойчиво предостерегает уважаемый священник отец Николай, и не усугубишь ли тем самым свою карму?

Если же знать, что такой взгляд на рядом живущих, но «отсталых в своём развитии людей» высказывался «опередившими» их на протяжении уже многих сотен тысяч лет, можно понять и суть, и логику и необходимость смены цивилизаций.

Ушли прошлые цивилизации, в пыль превратились материальные свидетельства былого их могущества. Остались люди, сберёгшие устные предания, сохранившие в мифах и легендах бесценные знания, неведомые тем, кто принадлежит к нашей Пятой цивилизации и, как им кажется, хранит её культурные устои, высокомерно считая соседей по планете «первобытными» дикарями. В точности то же делали и далёкие предки современных нам дикарей.

Значение старейшей системы гимнастики у-шу, мудро сбережённой китайцами, полагает Саи-туу, в том, что она прочищает и тренирует наиболее древние энергетические каналы в семи телах человека. А система ци-гун, наверное, на тысячи лет моложе, чем у-шу, и тренирует, соответственно, энергетические «новообразования», которые на самом деле тоже уже очень древние. Без энергетических каналов-связей во всех своих составах не обходится ни один человек, даже если не предполагает, что они в нём есть, если даже отвергает по незнанию их наличие. Однако он не смог бы отвергать их наличие, если бы у него этих энергетических каналов не было. Без них он просто не был бы человеком.

Сила сознания господина, как и всякого человека, зависит от того, какими энергетическими ресурсами располагает его эфирное тело. Саи-туу постоянно следит за энергетикой эфирного тела господина Бориса и «подкачивает» в него энергию дополнительно. Когда сознание господина прояснится, ему легче будет воспринимать и философскую основу совершенствования. Тогда он сможет осваивать элементы даже йоги. Всё в человеке взаимосвязано со всеми окружающими мирами.

А господин Стах теперь уже, пожалуй, здоров. Можно сегодня вечером, когда тот проснётся, будет в этом убедиться. Господин Борис взял на себя боль другого больного и помог ему. Нисколько нельзя было мешать господину Борису. Он упрямится, но он ведь продолжает расти. Неумелое воздействие, которого опасается сам Саи-туу, способно задержать рост сознания господина Бориса.

Какой он хитрый старик, этот Саи-туу!.. Пришел извиняться за своеволие, так поняла его госпожа Одо. За что же ей на него сердиться? Вреда самоуправством он никакого не причинил.

— Ошё Саи-туу, — обратилась к монаху госпожа Одо, — ответьте мне, пожалуйста, почему вы постоянно именуете себя в третьем лице?

— Потому что бессмысленно прямо называть то, чего в вечной действительности нет, что является не более чем кратковременной иллюзией, — смиренно поклонился перед её спиной, отвечая госпоже, старик. Он подбирал нужные для ответа точные слова не меньше трёх минут, и этого времени хватило, чтобы Акико справилась с удивлением.

Она удивлялась молча, а старый монах между тем за работой продолжал неторопливо плести свои словесные тенёта. Пусть госпожа не думает, что на ней или на Саи-туу есть какая-то вина. И на господине Борисе никакой вины тоже нет. Здесь иная ситуация. Разве не должны мы помогать Тому, Чей Лик подобен Цветущему Лотосу, чтобы дать состояться предначертанному, чему надлежит свершиться? Саи-туу очень благодарен госпоже за предоставленную возможность помогать. Но если бы у Саи-туу тоже был свой компьютер, то и трудоёмкие научные астрологические расчёты и другие практические дела сильно бы ускорились. А ещё Саи-туу очень хотел бы изучить английский и японский языки с помощью того маленького вибрационного приборчика, который изобрёл и построил господин Такэда. Общение Саи-туу с госпожой и другими специалистами на понятных им языках очень бы облегчилось. Этот прибор уже невероятно сильно помогает в деле исцеления господина Бориса. Могущественный приборчик!

Верно ли, что с помощью сверхвысокочастотной модуляции, наводимой излучателем этого прибора внутри объёма помещения, можно вкладывать любые знания из компьютера прямо в тонкоматериальное ментальное тело человека и оттуда, из третьего тонкого тела, они уже сами, как известно, приплывают по невидимым каналам-меридианам и оседают в памяти? Верно ли, что информацию от излучателя этого прибора можно направлять как в будущее, так и в прошлое?

— Не считаю себя отъявленной материалисткой, ошё, — усмехнулась, на минуту повернув лицо и не отрываясь щекой от подушки, госпожа Одо, — но в таких возможностях прибора совершенно не уверена, хотя господин Такэда на них во всех обсуждениях упорно настаивает. Как их проверить?

Монах терпеливо выслушал пациентку и продолжил гнуть свою линию. Не надо опасаться полезного нового для себя. Бояться вообще не надо ничего. В далекой юности Саи-туу боялся не то что прикоснуться к женской спине, а даже поглядеть на женщину, это святая правда, это истина. С тех пор он прошёл много дорог, много стран, где почтён Будда. Саи-туу помогал и мужчинам, и детям, и старикам и женщинам. Даже роды принимал шесть раз. Поэтому теперь не боится ни к кому и ни к чему прикасаться. Может быть, чистая религия и не одобрила бы его прикосновений к госпоже и, тем более, к компьютеру. Но кто знает, в ком сегодня чистая религия? И чем она лучше самой жизни? Важно ведь, что чувствуешь. А что, кроме спокойствия, необходимого для внимательного созерцания Бога в себе и мире, должен и может чувствовать монах, странствующий по дорогам жизни?

Какое уж тут спокойствие?! До сознания госпожи Одо наконец-то дошло, что в отношении выздоровления второго лётчика, поляка, монах вовсе не шутит. Неужели Станислав Желязовски будет здоров? Что за чёртова ерунда?! Она проснулась окончательно. Со жгучим нетерпением госпожа Одо отпустила старика, морщась, оделась и устремилась к Желязовски.

Тот спал. Дыхание и пульс его были спокойны и ритмичны, кожные покровы были как у нормального спящего человека. Саи-туу пришёл следом и, показывая госпоже прекрасные, изумительные признаки начавшегося выздоровления Стаха, щурил свои хитрые глазки и удовлетворённо и умиротворяюще кивал, как нынешней ночью.

Всё равно день начался не так, как планировалось. И ещё очень долго было до вечера.

Вчера с самого утра тягостно стало на душе у госпожи Одо после обмена мнениями о состоянии Бориса с отцом Николаем. И она, и отец Николай это почувствовали и не стали углубляться в опасную тему, отложили.

Но вот сегодня…

Отец Николай был с Борисом. Лётчику воспроизводилась аудиозапись, и он старательно повторял вслух, по-русски, молитву оптинских старцев. В центре России с давних времён возникла Оптина пустынь, святое место, где совершали подвиг духа поколения оставивших мирскую жизнь.

Кажется, туда вознамерился выбраться русский граф и писатель Лев Николаевич Толстой перед самой своей смертью, хотя у некоторых исследователей есть и другие мнения о последнем путешествии великого графа.

«Он давно стремился к уединённому подвижничеству», — так, не углубляясь в биографию Толстого, в своё время рассказывал японский православный священник госпоже Одо, когда согласовывал с нею работу по восстановлению густовского сознания.

Молитва показалась госпоже ясной и простой:

— Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твёрдым убеждением, что на всё святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым человеком, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силы перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.

Госпожа Одо, как и отец Николай, считала, что такая гармонизирующая отношения с Богом и миром молитва особенно важна для Бориса, потому что и изначально, и всё ещё его внутренняя агрессивность удерживалась на очень высоком уровне. Господин Ицуо Такэда находил агрессивность вполне допустимой для человека военного, ведь миролюбивый офицер — такой же нонсенс, как бизнесмен, тормозящий оборот денег. В человеке военном принято ценить как раз агрессивность и коварство. Даже и Саи-туу великолепно владеет своим посохом в качестве боевого оружия, подобно монаху-воину двенадцатого века во времена противостояния Тайра и Минамото, двух могущественнейших японских кланов того времени. Потому и обращается к нему Такэда, как в древние времена к учителю фехтования копьём — ошё. Это теперь так стали вежливо называть и обычных монахов — ошё. С течением времени сменились значение и содержание слова. Когда сознание лётчика восстановится и исправится, пройдёт и излишняя внутренняя агрессивность.

Когда Фусэ вместе с санитаром увели Густова в бассейн, госпожа Одо, отец Николай и Саи-туу прошли в кабинет господина Такэда. Госпожа Одо поручила Такэда заказать компьютер для Саи-туу. Потом кивнула.

— Очень медленное продвижение по пути выздоровления у нашего пациента, — получив разрешение говорить, извиняющимся тоном принялся высказываться господин Такэда. — Он говорит по-русски лишь короткое время после молитвы Богоматери. С вашего разрешения, Одо-сан, мне хотелось бы включить компьютерную запись утренних размышлений больного.

Госпожа Одо согласилась. Отец Николай эмоционально поглаживал густую чёрную бороду длинными нервными пальцами.

«Сегодня — день второй, — послышалась по-детски старательная диктовка Бориса в его звуковой дневник. — Два дня назад я разговаривал с госпожой Одо. Она пыталась помешать мне сберечь цельность сознания, но ей это не удалось и никогда не удастся. Я полностью сохраняю контроль над моей психикой и в качестве доказательства моей полноценности и вменяемости сделаю следующий шаг: при первой же встрече с нею спрошу прямо, где моя «Сверхкрепость», и когда я смогу предъявить её военному суду в качестве доказательства преступления Уолтера Джиббса? Мою «крепость» и мой погибший экипаж… Я не запомнил, о чём она меня расспрашивала, но это и не имеет никакого значения…»

— Уже не «три дня назад», а два дня. Он словно нагоняет наше время. Но сегодня он ещё более погружён в себя, — сказал отец Николай. — Как в самом начале лечения. Он даже не заметил вас, Одо-сан, когда вы вошли к нам с ошё Саи-туу. Не сделали ли мы ошибку, когда сообщили ему, что он нездоров? Не лучше ли было для него считать себя здоровым? Если ему суждено остаться в подобном состоянии на длительный период, вероятно, не следовало бы вводить его в излишнее огорчение от осознания своей умственной неполноценности.

— Из чего следует ваше предположение о том, что он осознаёт свою ущербность? Фактов, пригодных для анализа и подобных выводов, мне кажется, пока недостаточно. Ошё Саи-туу выразил и другую, не менее оправданную точку зрения, — мягко возразила госпожа Одо, стараясь никак не обнаружить собственного мнения и понимая, что в этом ей не преуспеть, — уже выдала себя возражением.

— Это видно по целому ряду косвенных признаков, — упрямясь и настаивая на своём, неизменно ровным голосом ответил отец Николай. — Его упорство в отстаивании чужого «я» в качестве своего. От этого он не сосредоточен на молитве, на её смысловой значимости, когда молится. Эффект от целительного действия молитвы снижается…

Развернулась дискуссия, в которой госпожа Одо преимущественно молчала и выслушивала доводы и аргументацию каждого из работающих с русским лётчиком специалистов. Она предощущала, что отец Николай хотел бы поговорить с нею наедине. И о другом. Так и случилось. Ей после оживлённого, но малорезультативного консилиума пришлось уйти с ним в её кабинет.

— Чувствую сердцем, — прямо глядя ей в глаза своими японскими глазами, без обиняков, по-японски же, сказал отец Николай, — что должен предупредить вас, Одо-сан. Хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Не в расширительном истолковании, но лишь в пределах того, о чём скажу.

Она взглядом подтвердила, что готова выслушать его точку зрения, потому что укрепилась в верности своего предположения, что речь пойдет о ней, а не о больном. Сама опасалась, вероятно, того же, что и отец Николай.

— Очень важно, что чувствуете в себе лично вы, когда собираетесь более упорно, более сильными средствами воздействовать на разум многострадального господина Густова. Вы лично, понимаете?.. Важнее всего то, что при этом воздействии может происходить с вами, Одо-сан, с вашей душой. Нельзя дать себе увлечься процессом. Нельзя выходить за обозначенные нравственностью пределы… Смысл того, что мы делаем, вовсе не в получении результата непосредственно нами. «Суббота для человека, а не человек для субботы», — сказал Господь наш Иисус Христос. Это он, госпожа, он, этот несчастный русский лётчик, он сам должен глубоко измениться, иначе результат не закрепится! Как же вы не понимаете, Одо-сан, что наш подопечный страдалец, раб Божий Борис, пытаясь спастись от страшной неведомой опасности в образе командира экипажа американского самолёта, бомбившего в 1945 году Токио, в образе обывателя минувшего века, хотя и беседовавшего со священником с Аляски, входил в состояние души человека всё-таки неверующего?! Те знания, которые собирались им для диссертации, ни на йоту не прибавили лично ему веры…

Глубокие чёрные глаза госпожи Одо выразили немой вопрос.

Отец Николай с содроганием в сердце прочёл его и продолжил:

— Святой Апостол Павел сказал перед лицом обращаемых: «Если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви, то я ничто». Без любви в душе нет истинной веры, Одо-сан. Без любви человек — ничто. Страждущий лишь рассказывал о любви к американской девушке Кэролайн, но говорил он от имени другого человека. А что есть в его сердце? Другом сердце? И что — в вашем, когда вы собираетесь его и далее лечить?

— Любовь — критерий веры? Я правильно вас поняла? — спросила госпожа Одо.

— Признание своей грешности тоже. Это столп веры, — очень мягко — хотя и с трудом, но все же успокаиваясь после высказанного, — проникновенно и убеждённо ответствовал отец Николай. — Поймите, Одо-сан, поспешность чрезвычайно опасна. Раб Божий должен признать свою изначальную грешность. Желает спастись и покаянно просит Господа простить его, грешного, ещё при входе в храм…

— Да, помню. Ваша религия отрицает кармические долги, — задумчиво проговорила госпожа Одо. — Но как признание им грешности увязано с его любовью? Он ведь как младенец. В текущем состоянии он почти совершенно не помнит себя. Младенец, по-вашему, тоже грешен? Только что родившийся?

Отец Николай утвердительно наклонил голову.

— А русский, повторяю, почти не помнит себя. Он, мы уверены, в таком состоянии и не вспомнит, за что, за какие неведомые его сознанию грехи, он должен раскаяться, — сказала госпожа Одо. — Поэтому, если мы чисто теоретически допустим, что он безгрешен…

— Содэска! (Вот как!) Зачем нам это допускать? Если твёрдо знаем, что задолго до нашего рождения возник и существует первородный грех, — возразил, напоминая, отец Николай. — От Адама и Евы. От Змия. От вкушения плода Древа познания добра и зла. Раб Божий родился, и уже грешен. И чем больше он в дальнейшей жизни согрешил, тем сильнее и искреннее должен раскаяться. И тем ценнее его раскаяние в глазах Господа. Только тогда человек душу свою спасёт. Только тогда ему посильно подняться до Божией Чистоты.

Он помолчал, затем словно через силу произнёс:

— Прошу меня извинить, Одо-сан. Сайонара, до свидания, Одо-сан.

Священник вышел, шелестя рясой, словно напоследок укорял, уже уходя, а госпожа Одо в сердцах порывисто отвернулась к окну и принялась поочередно потирать и пощипывать обе брови, рискуя уничтожить их совсем. Какая неожиданность! Содэска! Почему отец Николай именно так её понимает?

«Врачу, исцелися сам!», — вспомнила она пришедшую к ней неведомо откуда русскую фразу. Ах, как долго ещё до вечера!..

Внутренняя культура, тренированность и работа привычно помогают госпоже успокаиваться.

— Джоди, поиск. Энциклопедически образованные люди. Примеры.

Через несколько секунд удивлённый голосок молодой образованной дамы поведал своей владелице, что относит к таковым Канта, Гёте, Лессинга, Гумбольдта Александра, Гумбольдта Вильгельма…

— Джоди, достаточно. Из биографии последнего. В чём его главные отличия от современников, равных ему по положению?

Машина «поняла» задание буквально:

— Из биографии Вильгельма Гумбольдта, написанной Гаймом. Источник — русский перевод, 1899 год.

Начало цитаты: «Существовал и средний путь, золотая середина; эта серединная мудрость, не требовавшая ни гениальности, ни нравственных усилий… завладела всею немецкою умственной жизнью… Это была мудрость, совершенно отвечающая умственной посредственности, которая составляет испокон века принадлежность той толпы, которая зовётся образованными людьми. Конечно, многие стояли ниже этой средней мерки, немногие единичные личности выше её». Конец цитаты.

— Джоди, благодарю, — немного нервно прервала верную, но бездумную машину госпожа Одо. — «Почему Джоди ориентируется лишь на европейских энциклопедистов, что в ней за дурацкая зауженная, ограниченная программа?

Нет, не слишком умна. Получить пощёчину — от кого? От бездушной компьютерной «грамотейки» Джоди… О-ох, отец Николай!.. Какой стыд…

Трудно, слишком трудно. Нет методики. Нет предшественников. Неизведанные пути спасения. Ни меры, ни мерок.

Одни только мысли, одни горькие днём и тягостные ночью думы…

Кому мои поверю думы?..

Так и оставлю,

никому не сказав,

свои думы!

Ведь нет никого,

кто был бы со мною…

Только Джоди со мной. Благодарю, Джоди. За то и терплю. Как ты-то меня терпишь, чудо моё интеллектуальное?..»

9. Информационный удар

«Как же всё-таки долго до вечера!..

Между прочим, у меня стало складываться впечатление, что русский лётчик всё чаще стал вести себя, как Джоди. Если спросишь — отвечает. Особенно, когда застанешь его пробуждающийся ум врасплох».

Фусэ старательно причёсывал Густова после китайской гимнастики и дневного душа. Закончив, поклонился госпоже и вышел.

— Гульчохра из «Согдианы»… Она — таджичка? — неожиданно, как хитрый следователь, по-русски спросила госпожа Одо.

— Обычная, не интеллигентная таджичка не пойдёт с русским, — Борис не растерялся и не опешил, ответил сразу.

— Почему?

— Побоится. Они… Побоится, ей страшно. Они боятся своих мужчин-мусульман. Забиты слишком. Эта девушка, Гульчохра, наверное, крымская татарка, из переселённых Сталиным в Среднюю Азию. Те — посвободнее.

— Откуда вы знаете о ней, Борис?

— Из головы. Из своего ума. Из действительной памяти. Просто знаю о ней, вот и всё.

— Да, понимаю, — сказала госпожа Одо, отходя к окну, и поймала себя на том, что слукавила. Одновременно она отметила, что лётчик не возразил, когда она назвала его Борисом. — Ваша Гульчохра ведь тоже азиатка… Я, конечно, всегда знала о тамошних женщинах, но не очень верила. Расскажите, как познакомились.

Густов присел на стул и прикрыл глаза. Заговорил медленно, словно в чём-то ещё сомневался или припоминал:

— Мы с ней не знакомились… У вас такие же волосы, как у неё. У этой Гуль… У неё чёрная очень густая чёлка до бровей… Локон, загибающийся с височка вперёд, к щеке. Волосы взбиты на макушке над затылком. Открытые маленькие ушки — вы с нею очень похожи в профиль…

Госпожа Одо вперила в Бориса внимательнейший взгляд, веря и не веря.

— Вдруг мне вспомнилась эта Гуль, эта юная красавица Гульчохра, словно чёрный камень на судьбе. — Борис заговорил нараспев, как сказитель, не открывая глаз. — Я не знаю, что побудило меня сказать вам, что она — крымская татарка. Возможно, будь она всё той же мусульманкой, но татаркой, пусть из Крыма, иначе могла бы сложиться её жизнь. Гуль — роза… Знаете, в Таджикистане я любовался январскими, вдумайтесь, январскими розами под снегом. Он выпадал сразу после Нового года и лежал недолго, всего несколько дней. Его скоро съедало тёплым ветром, и от солнца розы вновь оживали и, казалось, продолжали распускаться, когда до появления новых бутонов было ещё очень далеко — до середины или даже до конца марта.

Госпожа Одо застыла, стоя на месте, с немым вниманием воспринимала всё, что происходит с Борисом, и видела глазами то, о чём он рассказывал, а он продолжал:

— Розы января — это были цветы прошедшего лета, дожившие до зимы. Малейшего снега, кстати, в тёплые зимы могло совсем не быть. Снег там — случайный. Наверное, и с нами происходит что-то подобное, но вовсе не обязательное, хоть случайное, хоть не случайное.

Там, где жила Гуль, с юга Гиссарскую долину ограничивает пологий Бабатагский хребет, а с севера — высокий, скалистый, со снеговыми пиками Гиссарский.

Гиссар по-таджикски означает крепость. Настоящая горная крепость. Искендер Зулькарнейн, Александр Двурогий — так предки нынешних жителей той стороны называли Македонского за его боевой шлем, украшенный по сторонам позолоченными рогами, защищавшими от удара мечом сверху и голову, и плечи, — обошёл непреодолимый и тогда, и сегодня Гиссар и вторгся в Среднюю Азию западнее хребта, через современный Термез. Его влекла Мараканда — Самарканд — древняя столица Согдианы.

Странно сплелись роза имени, крепость приверженности религиозным традициям веками забитого народа и название древней азиатской столицы в судьбе молодой женщины. Нет, не в ресторане мы познакомились. Я не любитель ресторанов, могу разве что поесть там, если больше негде.

Она была родом из полудикого горного кишлака на самых отрогах малодоступного Памира, ещё обитаемых, и, кажется, с неполным средним образованием. Мать Гуль согласна была выдать дочь за своего младшего брата — дядю Гуль, тогда деньги за калым не ушли бы от небогатых людей за пределы близкородственного круга.

Отец девушки с мнением жены не считался, он давно решил, что дочь надо продать в богатую семью из долины. Заметьте, что дело происходило ещё в советские времена. Красота Гуль должна принести в дом долгожданный большой калым, которого хватило бы на легковой автомобиль, пусть подержанные «Жигули». Автомобилем отец Гуль завозил бы из долины импортный вещественный товар, ловил бы попутных пассажиров. Он много ездил, искал, расспрашивал, знакомился, поиздержался и, наконец, договорился.

Так Гуль оказалась младшей невесткой в большой семье. Она безропотно впряглась в воз самой тяжёлой домашней работы, которую охотно уступили, если не переложили на неё, старшие невестки. Гуль ладила со всеми членами новой семьи. Она только присматривалась к зрелой социалистической жизни большого шумного города, только ещё привыкала к столичному размаху и новому для себя укладу. Своего мнения о том, что хорошо в них, а что не очень, пока не имела.

Муж любил её, разрешил носить европейское платье без шальвар с кисточками внизу и покупал ей дорогие украшения. Но и она, как все в этой семье, должна была отрабатывать за хорошее отношение к себе и тоже приносить в дом большие деньги. Она не возражала, когда после краткосрочных курсов её устроили работать официанткой. Освоилась она скоро, преодолела природную застенчивость. Посетители «Согдианы» не скупились на чаевые расторопной красивой официантке, и дело пошло.

Но года через два, когда её муж прижил сына на стороне с какой-то вдовой, его мать, а её свекровь убедила его, что Гуль бесплодна, и настояла на разводе, радуясь, что может высказать мнение, которое невозможно оспорить, и на своём настоять.

Гуль сняла с себя и оставила им украшения и ушла в общежитие. На украшения она теперь могла заработать и сама, но оказалось, что это не самое сложное из того, что ей предстояло пройти. Её родной отец был вне себя от развода и сильно страдал, будучи не в силах перенести позора перед соседями, который навлекла на него дочь. Ему, как и бывшему мужу Гуль, не пришло в голову показать дочь специалистам.

Да и время уже было упущено, развод состоялся.

Гуль долго не могла полностью оправиться от тройного, если ещё не сильнее, удара: утеряны муж — любовь — дом — семья. В родительском доме — злоба отца и слёзы любимой матери. У самой Гуль — бесплодие. Ещё немного, и она начала бы потихоньку спиваться, а потом пошла бы по рукам — до дна жизни, до свалки. По древним обычаям караван-сараев.

Познакомились мы с Гуль в автобусе, совершенно случайно. Автомашина моя была в ремонте, и вот по дороге из Душанбе в Комсомолабад автобус попал в аварию, съехал с поднятой над полями дороги и разбился. Было это где-то между городами Файзабадом и Оби-Гармом. Я дремал, но успел вцепиться в поручень и выскочил в проход между сидениями на автомате. Автобус прыгал по камням вне дороги, а я удерживался на ногах под звон помутившихся, лопающихся и осыпающихся стёкол, под нестерпимые, отчаянные вопли перепуганных женщин. Обнаружил, что водитель погиб на месте при встречном столкновении, а Гуль сидела сразу за кабиной и поранилась осколками стекла, отделяющего рабочее место водителя от салона. Из густых волнистых волос Гуль на лицо ей потекли струйки алой крови, и молодая женщина сильно испугалась.

Когда автобус скатился по склону вниз с дороги, снёс три тополька, перепрыгнул через арык в хлопковое поле и, наконец, остановился, я оглядел быстрым взглядом салон и удостоверился, что раненых, кроме впереди меня сидящей женщины, обхватившей окровавленными пальцами голову, нет. Я силой вытащил Гуль из автобуса, потому что она кричала от страха и не хотела идти. Оказал ей первую помощь. В бумажнике я всегда возил с собой бактерицидный пластырь — в среднеазиатском климате бывают опасны даже занозы в палец. Люди, выбравшиеся из автобуса, столпились вокруг нас, возбуждённо переговаривались и смотрели, как я смываю Гуль арычной водой кровь с лица и с кофточки. С кофточки на левой груди Гуль. Я перехватил осуждающий взгляд какой-то старухи и зло посмотрел на нее. Старуха отвернулась, чтобы в свою очередь не испепелить меня взглядом.

Ехать дальше, выше в горы, уже не хотелось ни мне, ни Гуль. Я узнал, что молодая женщина из Душанбе, и мы возвратились обратно вместе на частной машине. По дороге Гуль утомилась и успокоилась.

Отвечая на мои вопросы, она виновато улыбалась, потом хмурилась и качала головой, вспомнив о пережитом страхе. Отвлекалась разговором и улыбалась снова своей странной, виноватой улыбкой.

— Сильно испугался, — повторяла она о себе. По-русски говорила неуверенно, с обычным в её среде таджикским акцентом. — Не едем в гори. Не хочу ранена испугат маму. Сильно маму люблю. Мне мой мама самий родной.

Она очаровала меня ещё когда была в состоянии шока. «Родная». Я понял, что вот эта Гуль мне и есть самая родная. Мы уехали с нею на квартиру к моему другу-холостяку, отбывшему в отпуск, потому что я не мог привезти её в офицерское общежитие, где сам мыкался в полупьяном холостяцком окружении. Нет, далеко не сразу она поддалась на мои уговоры. Мне помогло, что я служил в том краю уже четвёртый год и кое в чём разбирался. Даже мог ей кое-что сказать на её языке, правда, больше ругательное.

Гуль была прелестна. Через неделю она уже соглашалась выйти за меня замуж, но надо было получить разрешение на брак у неё дома, в кишлаке на Памире, а Гуль боялась предстоящего разговора с родными. У неё пропадало настроение и портился характер, когда она вспоминала, какое испытание нас ждёт. Она оживилась, когда мы пошли в магазины и стали вместе подбирать подарки для её родителей.

— Ман туро дуст медорам. Я люблю тебя, — шепнула мне Гуль, когда мы выходили из дому, на своём языке и повторила по-русски, чтобы я её правильно понял.

К сожалению, не принято было, чтобы живущие там русские стремились освоить другой язык. Местные тоже обходились минимумом русских слов. Иначе мы с ней лучше и скорее выучились бы понимать друг друга. Но я до сих пор повторяю в уме её ласковые признания: «Ман тууро дуст медораам», выделяю в уме буквы, потому что боюсь забыть правильные ударения в этих навек запомнившихся драгоценных для меня её словах.

Чем больше я узнавал Гуль, тем больше она мне нравилась сочетанием природного женского лукавства и трогательной, бесхитростной, почти детской доверчивости.

В нас, советских людях, вообще с пелёнок была заложена, воспитана потребность помогать всем, кто в этом нуждается, и глубокая вера в разумность такой помощи. За это я с благодарностью вспоминаю советскую власть.

Нуждаемость в чём бы то ни было и для всех определяло партийное руководство, а для нас, кадровых военнослужащих — командование. Внедрено в подкорку и затверждено в ней, привычной уже ко всему, и ещё глубже, понятие долга и подвига, например, «погиб при исполнении интернационального долга». Во Вьетнаме, в Египте, Ливии, Сирии, Ираке, на Кубе, в Сомали, Алжире или Афганистане и Никарагуа. Да где угодно, куда послан.

Послан теми, кто тебя в глаза никогда не видел, а ты согласился.

Она была предельно откровенна со мной. Я не испытывал ни сомнений, ни ревности, когда видел, в каких гнусных условиях она работает в «Согдиане», и не осуждал её за прошлую жизнь, в которой ей было не на кого опереться. И хотел подставить ей плечо, чтобы ей стало на кого опереться. А у нас тогда начались задержки с выплатой жалованья офицерам. Но я не знал ещё, что развал армии и всей жизни в стране затянется надолго, будь он неладен.

Я убедил её, что ей надо будет обязательно учиться, когда мы после посещения её горных родителей вместе уедем в военный городок вблизи большого аэродрома. Обещал всяческую помощь, готов был вместе с нею пойти учиться, заново пройти курс средней школы. Я был бы счастлив сидеть с ней за одной партой и глаз с неё не спускать. И в переменки тоже. Убедил, что с бесплодием и можно и нужно бороться, что её бывшая свекровь вообще могла ошибиться в своем зачуханном диагнозе. Она ведь не была специалистом-медиком.

Вначале Гуль не очень верила мне, но выслушивала с возрастающим интересом. А когда поверила, преобразилась. У меня слёзы выступают, когда это время вспоминаю. Дома она постоянно что-то напевала, любила пройтись передо мной танцующей походкой, поддразнивала, соблазняла, сгорая от желания близости, или просто передо мной танцевала от хорошего настроения.

Кокетливо улыбнётся, обнимет, прижмётся ко мне и шепчет на таджикском или фарси ласковые слова или стихи, которых я не понимал, зато прекрасно чувствовал их смысл для нас обоих. Лучше этого в целой жизни у меня ничего не было. Куда же мне для неё из моего родительского села оказалось нужно заехать…

А когда мы приехали к её родным… Отец не пустил нас в дом.

— Ин аз имкон берун аст, это невозможно. Гульчохра — националка, а ти — иновер, она не может вийти за тебя замуж, — хмуро сказал мне её отец. — Мы живем високо гори, мы ближе к Аллах, чем те, в долина. У них там всё-о можно. Там, внизу, разврат. Здес — нет. Я здес в кишлак никого не обману. Я кажди ден читаю Коран. Если б ти бил мусулман, ти мог би жениться на иноверке, когда она сперва принимает ислам. Наоборот — у нас нэлза. Толко свой вера, свой кровь. Нэт.

Больше он ничего не сказал и ушел в прадедовский горский дом, похожий на дрянную лачугу. Гуль выбежала из двора и плакала неподалёку в каком-то овраге, потом закаменела, и бесполезно было уговаривать её плюнуть на всё и уехать со мной. Против воли отца Гульчохра никогда не пойдёт.

Со времени кинофильма «Джульбарс» советская власть себя в тех краях успела дискредитировать. И тамошние баи сумели приспособиться к неукоснительным, но тривиальным, совсем не сложным партийным требованиям.

Гуль ни за что не уехала бы со мной без родительского благословения. Она была убеждена в обратном: больше мы никогда не увидимся.

В Душанбе я уехал один по дороге, познакомившей нас.

Без Гуль мне тяжело было в городе, где всё напоминало о ней. Но я запретил себе подходить к ресторану и к её общежитию. А вскоре меня перевели в Россию. Друг написал мне в часть, что отец снова выдал Гуль замуж за солидного человека, вдовца, имеющего уже взрослых детей и несколько внуков. Новый муж запретил ей работать в городе. Гуль снова надела шальвары. Почти не выходит из квартиры, даже в магазин. Только с мусорным ведром, когда во двор по графику приходит уборочная машина.

Но почему она осталась там?! Что, какие слова или средства я не нашёл, чтобы убедить её отказаться от нелепых установлений, бросить всё и уйти со мной? Вижу её со мной, со странной виноватой улыбкой, с которой она смотрела в мир.

По делам службы мне пришлось побывать там в апреле девяносто второго года. Пошёл уже второй месяц, как…

В женский праздник Восьмого марта во дворе своего четырёхэтажного многоквартирного дома, где жила в новой семье современная нам азиатская девушка таджичка Гуль, она облила себя бензином и спичкой подожгла. На том чёрном месте насыпан свежий песок между клумбой и детской площадкой…

Мне рассказали соседи её повторно овдовевшего мужа, как сокрушался, как раскаивался он, что позволял ей много смотреть телевизор — лучше бы она, не разгибаясь, делала самую чёрную работу: «Её убили эти картинки из проклятого ящика, ударила эта зловредная информация о другой жизни у её сверстниц!» Но она и выполняла у него чёрную работу.

В день моего приезда, День космонавтики, Гуль должно было исполниться девятнадцать лет. Не верю, что её толкнули к самосожжению религиозные требования. Это какая-то укоренившаяся в том народе в виде дурацкого, идиотского обычая тяга к самоубийству. Но почему?! Что, какие слова или средства я не нашёл, чтобы убедить её отказаться от нелепых установлений, бросить всё и уйти со мной? Я не могу представить себе Гуль обугленным чёрным камнем и её предсмертный крик. Вижу её живой, со странной виноватой улыбкой, с которой она смотрела в мир. Вижу её живой, хотя дым от ёе короткой сгоревшей жизни давно растаял подобно жемчужине в небе…

Скажи мне теперь, зачем была у нас советская власть, если она не захотела и не смогла дать мне счастье? А какая даст? Вот потому мне чихать на то, что придёт следом за ней, то не будет лучше. И никто мне не помешает. А ты? Ты мне — помешаешь?

Госпожа Одо разобрала не все ругательные слова, которыми заканчивался рассказ, и посчитала их нерусскими. Заметила себе ещё и ещё прослушать запись, тщательно выписать непонятое и передать для исследования специалистам по разным языкам.

Заканчивая рассказ, Борис разволновался, говорил уже с трудом, заметно ослаб.

— Я хочу лечь, — еле ворочая языком, обессилено клонясь со стула и вновь выпрямляясь, деревенеющим языком бормотал он. — Не понимаю… Я никогда не был в Таджикистане. Не был, н-е-е был! Я рассказывал по-русски, но я не понимаю, зачем вы делаете из меня русского… В Средней Азии служил Саша Дымов… Он уже не летает. Он же теперь совсем не-е ле-та-а-ет… Он, теперь я знаю, на всю жизнь остался одиноким. Но Саша никогда не рассказывал, как всё это было у него… Зачем вы заставляете меня это делать?! Я измотан… У меня текут слёзы, я ничего не вижу… Можете вы меня оставить в покое?..

По вызову госпожи Одо к Борису пришёл и остался с ним Саи-туу. Что-то негромко и неразборчиво принялся приговаривать и нараспев бормотать. Потом вдруг разводил руками в широких жёлтых ниспадающих складках, будто собирал отовсюду что-то и после принимался это закачивать в Бориса невидимым насосом. Борис начал успокаиваться.

Но госпожа Одо, против обыкновения, не уходила.

— Откуда вы знаете то, что рассказали мне? — спросила у Густова госпожа Одо. В отличие от Бориса, она всё никак не могла успокоиться.

— Не помню. Знаю, и всё тут. Ваша настойчивость иногда меня утомляет. Почему вы всякий раз хотите дойти до самого конца? Вспомните, сколько из начатого нам не удаётся завершить? Плюньте. Мир загажен незавершёнкой. И для нашего мира это вполне нормально.

Саи-туу предостерегающе поглядел на госпожу, торопливо приблизился и шепнул ей на ухо:

— Много сил у господина отнимают переходы во времени…

«Положительно, — скрепя сердце подумала госпожа Одо, выходя, — сегодня все они словно сговорились меня поучать…» Она остановилась на пороге и обернулась, потому что Густов произнёс что-то вовсе непонятное:

— Хайр, Гульчохра. Хайр, то дидан.

— Что-что? — переспросила госпожа Одо. — Что вы сказали?

— До свидания, Гульчохра, — повторил Густов по-русски. — До того, как мы увидимся.

— На каком это языке? — спросила госпожа Одо, от переживаемого волнения еле находя русские слова.

— Думаю, что на фарси. Или, что почти то же самое, по-таджикски. Думаю. Только думаю. Я не знаю этих языков. Я не знаю, откуда я это знаю.

Госпожа Одо внимательно на него посмотрела, но не произнесла больше ни единого слова. И ушла молча.

Когда госпожа Одо вошла в комнату к Станиславу, тот отпрянул от неожиданно сдвинувшейся двери. Не разобрав, кто входит из тени коридора, он торопливо поздоровался по-гречески, не зная наверняка, какое сейчас время суток:

— Калимэра… Калиспэра? Калинихта?

Она впилась в пациента острым взглядом специалиста. Глаза Стаха были ясные и живые. Не отводя глаз от входящей в белом халате, неловко держа перед собой приподнятые руки и пошевеливая растопыренными пальцами, Желязовски медленно пятился, отступал внутрь комнаты, удивлённо приоткрывая и вновь закрывая рот. Взгляд его исподлобья был вполне осмысленным, несмотря на ещё заметную болезненность в лице. Не получив ответа, Стах заторопился, продолжая выпуливать греческие слова:

— Хэрэтэ (Здравствуйте)! Дэн каталовэно (Я не понимаю)… Дэн милао элиники кала (Я не говорю по-гречески хорошо)? Мэ синхоритэ (Извините)! Инэ эпигон (Это срочно)! Хриазоэ тын воифия сас (Мне нужна ваша помощь)!

Госпожа Одо в молчании застыла, лицо её в тени не различалось.

— …еsperanto? — сглотнув слюну, в отчаянии отрывисто спросил Стах. Самое начало его вопроса госпожа Одо от неожиданности не расслышала. Ей показалось, что на время она чуть было не оглохла.

— No, — тоже опешив от неожиданности и едва найдя в себе силы устоять на ногах, ответила госпожа Одо. Встряхнув головой, чтобы взять себя в руки, она стала замедленно приближаться к пациенту. Думать она была совершенно не способна и потому отвечала автоматически. — No, I speak English.

— Oh, it is great, — облегчённо вырвалось у Желязовски.

Он заговорил быстро-быстро, словно опасался, что его вновь покинут и не дослушают:

— Великолепно! Прекрасно, что с китаянкой можно говорить по-английски. Вы работаете здесь? Как на военную авиабазу Акротири в Средиземноморье попадают китайские медики? Вы работаете уже по всему миру? Я уж было отчаялся найти выход отсюда — дверь не открывается, стёкла непробиваемые. Оконные рамы не поддаются! Или это не окна?

— Обо мне чуть позже, — с бодрым радушием ответила госпожа Одо, чувствуя холодок в коже на голове, пробирающий до корешков волос. — «Боже мой, он всё ещё думает, что находится на острове в Средиземном море. Где эта база Акротири — на Кипре, на Крите?.. Но он уже думает! О, как я устояла на ногах?! Наверное, так и седеют», — в никак не проходящем запале думала она. Убеждая себя, твердила: «Я держу себя в руках, я держу себя в руках». И вслух произнесла:

— Скажите лучше, мистер, как вы попали к нам? Мы пытались понять что-либо из информации в «чёрных ящиках» вашей машины, но из них ничего интересного вытащить пока не удалось.

— Думаю, вспоминаю с тех пор, как проснулся, — Желязовски развел руками. И вновь слова посыпались из него, как горох из дырявого мешка.

Он заговорил торопливо, не скрывая накатывающего облегчения:

— Ничего умнее не смог придумать: наверняка это был информационный удар. Впечатление такое, что вчера в полёте мне в голову каким-то образом в долю секунды вкачали такую сверхдозу информации, что мозг мог запросто перегореть, как электрическая лампочка в момент броска напряжения! Мало того, что я в один миг охватил всю мою предшествовавшую жизнь. Я охватил все жизни, прожитые не только мной, но и каждым из всех прошлых и нынешних людских поколений — сразу, вмиг!

Я почувствовал себя апостолом, исполнившимся Святого Духа! Я мог понимать в тот момент все языки человечества, даже давно забытые. И говорить на них, хоть на всех сразу.

Во мне возникли сразу миллионы временных потоков, и в каждом из них я мог бы находиться и жить.

Мир после такого, то есть мир реальный, наш мир, — согласитесь, — да после такого он кажется просто убогим!

Я был, как Юберменш у наших соседей, немцев.

Юберменш Ницше. Супер, какой-то сверхчеловек — вы меня понимаете?!

Я всегда рассказываю, как оно есть.

Но не в силах понять, всерьёз ли воспринимать мои собственные ощущения? Простите, я так давно не разговаривал… Извините мне мою говорливость! Сверхдозу, не меньше! Белое пятно. Это покруче наркотиков!

Это был как будто белый взрыв. Края как бы обрамлены столбцами и веточками, я вначале подумал, всяких цифр… Много-много во всяких направлениях мелких чёрточек и столбиков из микроскопических цифр, как в компьютерной рекламе. То есть вид у них был, конечно, не цифр. Словно задник за театральной сценой, а за ним в темноте ещё и подпорки!.. И дальше стенка из красных и жёлтых кирпичиков, где становится совсем темно. У меня глаза уже замылены телевизионной компьютерной рекламой. Но я-то знал, чувствовал, что это как бы цифры… Нет, не так, у меня недостает слов… Но это были все-таки не цифры, а что-то другое! Думаете, неправдоподобно? Но было так! Или почти так, как… Было, было… Но! Но!.. Знаете ли… Вдруг не могу описать! И это — я… Какие-то частички, кванты… А потом белое пятно разрослось — и все… Кaput. И дальше я уже не помню. Как вы думаете, мэм, мог бы так выглядеть… Таким или подобным образом — мог бы восприниматься человеком информационный удар?

Я всё время думаю, что ненароком подсмотрел… Увидел Божью сцену… Где и происходит представление с нами… Я случайно, я же этого не хотел… Тяжело Богу с нами!..

— Обсудим, — еле стоя на слабеющих ногах, уклончиво ответила госпожа Одо, чтобы дополнительно не взбудоражить лётчика непониманием. — Позже. Кстати, вы не вспомнили новых подробностей полётов в Таджикистане?

— Простите? А чьих полетов? Где? Я — польский лётчик. Я никогда не был в Таджикистане.

Госпоже Одо пришлось перевести Станислава в другой корпус, чтобы он не увидел Густова и не встревожил его невзначай, и прикрепить к нему Фусэ. Это, конечно же, было неудобно, поскольку увеличивалась нагрузка и на пожилого помощника госпожи Одо господина Ицуо Такэда. Но она осознанно не пошла на расширение круга осведомлённых о секретных пациентах.

Саи-туу остался с Борисом. Он довольно щурил хитрые глазки и заверил госпожу, что настало время выучиться и ей, и господину Борису набирать в себя колоссальную внутреннюю энергию. Саи-туу этому методу их обоих выучит. Вот тогда все этапы исцеления пойдут очень быстрыми темпами.

Посоветовавшись с Джеймсом, госпожа Одо решила вызвать жену Стаха Эву сюда: «Пусть-ка она, — сказать бы так же крепко, как иногда выражается Борис, по-русски, — она, несравненная, сама теперь поухаживает за собственным супругом!»

Ему общение с женой должно пойти на пользу. Он выглядел почти здоровым, перестал болтать и начал разговаривать. Госпожу Одо удивляла и заботила лишь приглушённость его эмоций. Пускай их вновь разожжёт в нём молодая горячая любовь.

* * *

«И всё же я была бы слишком проста, — так думала одинокими поздними вечерами, а нередко и пронзёнными птичьими любовными трелями и свистами дивными, в нескончаемые, волшебные, высокозвёздные чарующие ночи, не в силах от истомы уснуть, умная и высокообразованная молодая одинокая японская женщина госпожа Акико Одо, сняв и оставив вместе с официозным макияжем на ночь у зеркала во всю стену сумасшедше дорогой и роскошной ванной свою маску повелительницы чудес в масштабе частной лечебницы, — я была бы слишком проста, если б хоть на мгновение поверила тому, что со мной и вокруг меня этой весной происходит».

Она не могла уснуть, надела просторный махровый домашний халат, смешала лёгкий коктейль и устроилась перед видеоэкраном с бокалом в руках. Но за любимой рок-оперой «Юнона» и «Авось!» почти не следила, рассеянно взирала на действия персонажей, развёртывающиеся на экране, однако представление в записи всё же воспринимала урывками. И когда они перепутывались с её взволнованными мыслями, всё звучало в её голове одновременно.

«Я воображаю себя дирижёром. Перед ними. А перед собой? Но не в глазах Твоих. А когда мы Тебя не понимаем, Господи, нас убивают.

Что я для себя заслужила, Господи? Или не было ещё моего служения Тебе?

Обращусь к Тебе по-русски за того, кто за себя и помолиться не может. Он в Твоих руках игрушка?

А я? Я — тоже марионетка, Господи? В чьих равнодушных руках? В чьих, Господи, ледяных руках?! Полюби мене! С небес бо наземь пришла. В небо отыду.

Мне позволишь быть откровенной с Тобой? Тогда как боль мою круглосуточную переложу в Тебе понятные звуки?

Собственные мысли Акико и слова из арий рок-оперы обращались в её воспаленной голове в какую-то дикую, фантасмагорическую смесь:

«…Проезжая в восьмерной карете по простору избавленной от узурпатора Европы для задуманного нами надлежащего ея мирного успокоения и устроения, мы, милостью Божией, Император Александр Павлович… не понимаем истинного размера Земли, ныне памятуя о явленном в отдалившемся детстве великокняжеским учителем географии рукодельном глобусе…», — о Боже, зачем мне императорский масштаб? Из какой нелепой истории уловлены обрывки бывых обветшалых, одряхлевших, противоречивых, больше не нужных мыслей?

Какое неумное представление! Слепчество жалкое, обрёванное!

И я, я тоже слепну от слёз, когда сердце обессиливает и частит, как мысли!..

Тысяча восемьсот шестой год. Оттуда мне помоги, дево!..

Спаси мене, жено Божие… Ах, нет!.. Не к земной страдалице Кончите де Аргуэльо, но к Небесной покровительнице обращаюсь… На Тебе, Мати Небесная, на Тебе едину едино уповаю, услыши мя. Изнемогла я в отыскании пути… В чём мне средство Твоё исцеляющее и житие человецев возобновляющее днесь?

Сегодня, сегодня, Мати моя, живу, в сей ныне проживаемый день аз есмь.

«Будь благословен… Будь благословен… Не страшись любви свое-е-ей…»

Он, он — Твой воин, Господи… Господи, плачу, прости. А я Тебе — что ещё должна? Помочь ему должна? На мне сошлась его судьба?

Тогда я — на что, кроме?!

Плачу и пою Тебе тонким моим голоском. В чём мне и где способное средство?

Благослови, мя, Отче, а потом выпей и отвлекись, как мой земной отец, не ревнуй, не будь суров, дай мне сослужить Тебе, полюби, но только забудь обо мне на время, дай доброе дело свершить во славу Твою!

«Дево светлая… Божия жена… За тебя молю я…» И я…Сгорая, спаси мене, молю!..

Ибо ныне отчуян сердцем во мне напряжённый указующий Перст Твой, Мати моя… Помоги дщери и рабе слабой Твоей. Благослови… Аминь».

Услышат Он и Она и русский, и славянский, и церковно-славянский. И поймут. И простят! Потому что всегда нас любят.

Глава четвертая

Всемогущая Цирцея

10. Как мы думаем,

или Что автор узнал из мыслей госпожи Акико Одо, когда сумел точнее настроиться на восприятие её личности

Наутро госпожа Одо, проснувшись, против обыкновения, задержалась в постели, чтобы не отвлекаться ничем и хорошо подумать обо всём, что содержалось в её докторской диссертации по теории памяти, обсуждалось с коллегами на участившихся консилиумах, мало что полезного давших, а уж потом вставать:

«С тех пор, как я себя помню, мне всегда нравилось учиться. Мне нравилось получать, а затем самой находить объяснение вначале фактам, а потом и жизненным явлениям.

Мне нравилось ощущать себя умной, отличающейся, наделённой пытливым разумом. Но теперь всё чаще я, рассуждая, стала вязнуть в каком-то болоте, засасывающем и не выпускающем из себя. И стала молиться о вразумлении меня.

Наверное, это произошло закономерно. Потому, наверное, произошло, что я сама себя окружила миллионом условий и условностей. Пробуксовываю. Не там ищу. Не так ищу. Невежественный монах понимает больше, чем я. Находит простые понятные объяснения, словно детям сказки рассказывает. А почему — невежественный? Потому, что еле знает английский и почти не говорит по-японски? Это поправимо, только ему зачем? Что же я знаю о нём, что с такой лёгкостью вдруг взяла и посчитала его невеждой? И почему я, грамотная, высокообразованная, высокопрофессиональная Одо-сан, зашла в тупик? Что мешает мне почувствовать себя свободной и хотя бы помыслить, подумать свободно, без условностей, словно сказку и себе самой рассказать?

Я никогда не забуду, с каким сложным чувством впервые держала в руках человеческий мозг. Странно было осознавать, что у меня самой внутри черепной коробки такой же мозг, но живой, мыслящий. Наш посредник между вечным сознанием и данным на текущую жизнь телом, передающий телу веления сознания. А этот мозг, чужой, уже отработавший, умерший, лежащий в неумелых руках, стал препаратом; священным, но все-таки всего-навсего учебным пособием для студентов.

Мне тогда, ещё на втором курсе, казалось, что мозг устроен чрезвычайно сложно.

И на предметном столике оптического микроскопа гистологические срезы только подтверждали: да, сложно до чрезвычайности. А в электронном микроскопе нейроны, аксоны, ганглии, дендриты и прочие мозговые и нервные клетки, узлы и сплетения, укрупнившись из окружения, наоборот, стали казаться очень простыми — до видимых цепочек симпатичных молекул. Но ещё глубже, уже невидимый нам микромир — на уровне элементарных частиц, о которых лично я имею самое смутное представление, — предстает вновь бесконечно усложняющимся. Мы не знаем, что они, эти частицы, делают и как.

Нет, совсем не сложно устроен мозг, если рассматривать в изученном объёме и его строение, и физиологию и биохимические процессы, — но в изученном, освоенном объёме.

А меня и в студенческие годы смущало, что наука уже спешит-торопится разбираться в генном устройстве биологических тканей, в том числе и тканей отделов мозга, но проскакивает мимо самого существенного, скользит где-то рядом с тем, что интересно мне по-настоящему: а где же зарождаются, развиваются и сберегаются мысли? Переформулирую проблему: какими путями к нам приходит, сберегается, перерабатывается, усваивается и исходит от нас информация? Так я определила для себя, чем в жизни буду заниматься. «Я не смогу улежать, пора подниматься. И посоветуюсь с Такэда», подумала госпожа Одо и откинула одеяло. Автоматически проделывая все утренние процедуры, не переставала размышлять, периодически сверяясь с верной Джоди.

«Технология» мышления уже изучена: мысль зарождается или, точнее, приходит и заявляет о себе — мы её улавливаем. Мы общаемся с мыслью, знакомимся, оцениваем, какова она. Мы можем согласиться с нею — тогда следует действие. Если не соглашаемся, то откладываем на потом или забываем. Даже соглашаясь с мыслью, зачастую действие всё-таки откладываем на потом — таков человек. Ум наш медлителен. Действие необязательно.

Ещё в студенческие годы я обратила внимание на высказывания Альберта Эйнштейна относительно его собственной «технологии» мышления, относящиеся к далекому 1945 году. Немногим из живших и ныне живущих приходило в голову задуматься о том, как, собственно, мы думаем. Тем ценнее было натолкнуться на свидетельство высочайшего учёного авторитета, хотя и из другой сферы умственной деятельности, но внимательного, широкоохватно мыслящего, наделённого даром логически точного словесного изложения. Акико включила карманный компьютер, чтобы освежить в памяти признания гения:

«Слова, так как они пишутся или произносятся, по-видимому, не играют какой-либо роли в моём механизме мышления. В качестве элементов мышления выступают более или менее ясные образы и знаки физических реальностей. Эти образы и знаки как бы произвольно порождаются и комбинируются сознанием. Существует, естественно, некоторая связь между этими элементами мышления и соответствующими логическими понятиями. Стремление в конечном счёте прийти к ряду логически связанных одно с другим понятий служит эмоциональным базисом достаточно неопределённой игры с упомянутыми выше элементами мышления. Психологически эта комбинационная игра является существенной стороной продуктивного мышления. Её значение основано прежде всего на некоторой связи между комбинируемыми образами и логическими конструкциями, которые можно представить с помощью слов или символов и таким образом получить возможность сообщить их другим людям».

Не хотела бы комментировать. Не сомневаюсь в искренности рассказа. Но для меня сегодня ясно, что многое в процессе собственного мышления не до конца было понятно самому автору приведённого высказывания. Вероятно, и он не вполне был удовлетворён итогом своего анализа и пытался структурировать, чтобы продвинуться чуть подалее:

«У меня упомянутые выше элементы мышления — зрительного и некоторого мышечного типа. Слова и другие символы я старательно ищу и нахожу на второй ступени, когда описанная игра ассоциаций уже установилась и может быть по желанию воспроизведена. Как уже сказано, игра с первоначальными элементами мышления нацелена на достижение соответствия с логической связью понятий».

Оказалось, мне почти не на что здесь опереться. Великий физик-теоретик рассказывает несколько о другом, что сегодня уже не может, не способно мне помочь. От технологии мышления, оставшейся ему тайной, до технологии лечения мне здесь не перебросить мостка.

Мысли мы теперь научились косвенно «отслеживать», смогли регистрировать тонкую электрическую активность, сопутствующую мыслительной деятельности. Но регистрация побочного, хотя и параллельного мышлению процесса — это вовсе не регистрация мысли как таковой. А сами мысли? Память? Химическое вещество, содержащееся в нервной клетке, — это и есть память? Оно что — законсервировалось? Не подвержено никаким изменениям?

Ерунда. Химизм сопутствует мышлению в качестве одной из сигнальных систем, это во-первых. Химические реакции дают энергию для жизнеобеспечения клеток всего нашего тела, во-вторых. Но не в химии первопричина. Как «живёт» бит информации в ферромагнитной ячейке памяти компьютера? Здесь чистой химии нет, электромагнитный процесс. Собственно, и химия — это электромагнитные процессы соответствующих уровней, разрядов и категорий. Но важнее другое: у компьютера пока нет человеческого сознания. И у Бориса не включается, почти не работает его собственное сознание. В этом сходство. А в чём, в чём причина?

Биты и байты просто придуманы людьми, нет их в природе. Биты, байты, килобайты, мегабайты характеризуют ёмкость памяти. Информация возникает в компьютере будто из пустоты и исчезает, когда её стирают, тоже будто в пустоту. Или сберегается в ячейках, которые для машины придуманы и сделаны. И здесь, у мозга и у компьютера — различие и сходство. Наличие ячеек и у мозга, и у компьютера — общее. Одни сделаны, другие «не сделаны», а сотворены — различие. Но ни в тех, ни в других внешней информации на самом деле нет. Почти нет, кроме внутренней, сопутствующей самому материалу ячейки.

Информация, её условная единица — бит — просто привязана к ячейке, как к коновязи, к месту, для бита предназначенному. Информация «повисает» рядом с предусмотренной для неё ячейкой, хоть в мозгу, хоть в компьютере.

Бит — малая частица поля. Информация является частью не пустоты, а «вечного» поля, берется «из поля» и «возвращается» в поле, когда её стирают из памяти компьютера. Она тоже «вечна», как и поле. Она неизменна, она существовала до нас, «до всех времён», и продолжает существовать «всегда». Но разные, элементарные её частички — они, возможно, о разном, каждая о своём. Как ноты. Информационные кванты. Электрический ток ведь тоже не течёт по проводнику, а поддерживается рядом с проводником в виде… поля? Какого? Только ли электромагнитного? Акико, размышляя, рассеянно посматривала на настенный монитор.

Джоди давала мне справки из развивающейся новой физики — кажется, фракулярной. Если только я чего-либо не напутала…

Физическим вакуумом начинают считать целокупное единство гравитационного и электрического полей в некотором геометрическом пространстве. По какой-то причине поля, возмущаясь, способны приходить в движение, приобретающее вихревой характер. Динамика электрического поля порождает электрический заряд, динамика гравитационного поля порождает «заряд гравитационный» — массу, то есть вещество.

Отцы теории электромагнетизма полагали, что заряды создают поля. Когда-то очевидным считалось вращение Солнца вокруг Земли. Оказалось — наоборот: Земля вращается вокруг Солнца. Так и заряды не создают поля, но сами создаются полями. Мы часто путаемся даже в истолковании очевидного.

В этом русле: динамика поля информационного — что она порождает? Биты? Байты? Создает уплотнения и разрежения информационного поля. Уплотнения сбиваются в сгустки поля подобно тому, как в молочных сливках крохотные частички жира, теряя свою белковую оболочку-пахту, сбиваются в ком масла. Вот информационную ёмкость сгустков уже можно измерить и в битах и в мегабайтах. Получается, что не всегда мозговая клетка порождает мысль. Или: не всякая мысль порождена мозговой клеткой. Или: мысль порождена не мозговой клеткой. Информация порождена не нашими мозговыми клетками. Информация существовала «всегда», то есть с момента Творения, как минимум, если ещё не раньше.

Напротив, то образование, которое мы для удобства называем мыслью, по сути вначале является сгустком информационного поля, до поры до времени существующим самостоятельно и пока никак не привязанным к клетке мозга. Сгусток ещё не мысль, пока не соприкоснулся с сознанием. Он — возможная мысль. Потенциальная, но никем не познанная мыслеформа. Сгусток, будучи, скажем, потенциальной идеей или образом, является частичкой энергетического и, следовательно, вполне материального поля. Образно говоря, в процессе эволюции разума сгусток поля с течением времени «породил» ячейку для себя — в мозгу, а потом через творчество сознания — в компьютере.

Тогда мыслью будем считать сгусток информационного поля, претерпевший преобразование и «привязавшийся» к сознанию, где бы, в каких мирах оно ни было, а на земле — и к мозгу, управляющему телом. Сгусток информации, прицепившийся к некой комбинации мозговых клеток, к которым на земле привязалось сознание.

Мозговая ячейка — клетка, — возможно, только воспринимает мысль, если способна на это, как радиоприёмник, настроенный на определённую волну и только её и «слышащий». Вот зачем нам столько миллиардов нейронов. Каждый из них «настроен» на свою дольку информации, свой микросгусток. Но не исключено, что каждый из нейронов универсален, и воспринимает всё, как ячейка в памяти компьютера, которой без разницы, что, какое содержимое хранить, лишь бы хранимое было в подходящей форме.

Сообщества нейронов образуют более крупные «устройства» для хранения и операций с информацией. Если не совпадают «рабочие» частоты или амплитуды информационных субблоков или блоков в мозгах разных людей, люди не способны друг друга понять. Возникает так называемый конфликт представлений. Он может быть острым или вялотекущим. Но из всех видов межчеловеческих конфликтов он имеет самое широкое распространение. Обучение, тренированность просто подключают более широкие сообщества мозговых клеток к одновременному, многоканальному общению, облегчают нам взаимопонимание. Мы уже знаем, что более крупный, тяжёлый мозг способнее к общению.

Однако устройство мозговой ячейки отнюдь не свидетельствует о том, что она является и антенной, воспринимающей свою информацию непосредственно из вселенского, космического, околоземного, около- или внутриобъектного или околочеловеческого информационного поля. Информация «оттуда», я полагаю, принимается вовсе не клеткой мозга, вряд ли способной к непосредственному приёму. В клетку мозга по энергетическому каналу передается некий специальный сигнал о поступившей информации. Человек мыслит всеми своими составами, а на физическом уровне — даже собственной кровью.

Энергообмен с окружающей средой у нас идёт через чакры. И не только через семь-восемь главных чакр. Чакр великое множество. Только важнейших сорок девять. Энергообмен — это их специализация, эти чакры служат, в том числе, приёмо-передающими антеннами. Через соответствующие чакры и воспринимается сигнал из информационного поля. А вот здесь начинается уже моя «родненькая» специальность. И начинается полнейший «непротык».

Акико вывела на экран видеоинформацию.

Во-первых, моя аппаратура не разделяет при видеосъёмке ауру пациентов на все тонкие тела. Более или менее можно распознать лишь примерные очертания эфирного тела. Остальные шесть уровней человеческого духа, или биополя, присутствуют в кадрах в виде их нерасчленённой совокупности, до наружной капсулоподобной пурпурной энергетической защитной оболочки, которая на снимках слабо, но всё же видна. У меня и у Бориса наружная защитная оболочка тёмно-синего цвета, в наши дни это практически норма, мы — «индиго». У моего отца наружная капсула наверняка была ещё пурпурной. Разрешающая способность моей (сегодня лучшей в мире!) аурометрической техники оставляет желать много лучшего. У Бориса удалось лишь зафиксировать пульсацию ауры. А за счёт какого или каких из тонких тел? Всех в комплексе? Только гадать. Эфирное же тело, как я понимаю, — всего лишь трёхмерное, хотя и тонкоматериальное. Но ему соответствуют излучения более высоких размерностей. Сознание — уже не трёхмерное. Ещё более тонкие элементы души у нас пяти- и шестимерные.

Кстати, что за материалы по высшей математике заказал Джим в нашем издательстве «Коданся»? Не по многомерным ли пространствам? И не проверишь его, хитреца… А почему бы и нет? Дам команду Джоди. Пусть займутся, кому положено…

У больного Желязовски нам даже не удалось сделать достаточно много записей, чтобы обработать их на компьютере и получить достоверную динамику ауры. Он нахально, нагло, брутально, других слов не подберу, неожиданно выздоровел, как и было предсказано (или отмечено) ошё Саи-туу.

Во-вторых, сравнение динамики пульсаций ауры Бориса с тонкими биохимическими реакциями его нейронов по серотонину и допамину, — а это сложные химические соединения, вырабатываемые нейронами для сигнализации друг другу и другим связанным с нейронами клеткам, по действию эти вещества напоминают морфий и опиум, — не позволило надёжно установить наличие хоть какого-то соответствия, ну хоть какой-то более-менее определённой их взаимосвязи или взаимозависимости. Чёткая, достоверная корреляция мною не замечена. Что само по себе наводит на мысль, что я попыталась сопоставить не близкие, не однородные, а разнокатегорийные явления друг с другом, как соевую похлёбку и шляпу. Тем не менее, такая взаимозависимость быть должна, просто я не могу пока ущучить её, поймать за невидимый хвост.

В-третьих, давая Борису решать логические задачи, я фиксировала затраты зонами и отделами его мозга энергии, освобождающейся в клетках мозга при «сжигании» глюкозы, которая окислялась поступающим с кровью кислородом. Получила на позитронно-эмиссионной томограмме всего-навсего мыслительную топографию, зонированное распределение его мозговой активности. Томограмма подтвердила, что Борис вовсе не глуп: при сравнительно невысокой активности коры отделов (экий лодырь!) мозговая деятельность охватывала весьма обширные области коры. Именно такая картина выявляется у людей «умных». Генетически устройство мозга Борис получил весьма совершенное. Но вот кора лобного отдела левого полушария, отвечающего за абстрактное мышление, почти не «оживлялась», получая от меня логические задания.

Стоп-стоп!.. У нормальных людей (и у Бориса тоже) при быстром, беглом чтении не возникает внутреннего проговаривания (и сопутствующего возбуждения коры речевой зоны в левом полушарии). Возбуждение правого полушария, отношения к речи не имеющего, направлено как раз на то, чтобы самому себя заблокировать и не мешать «руководить» речью специализированному на этой функции левому полушарию. Быстрота действий свидетельствует о работе не медлительного нашего сознания, а об активности подсознания.

Вот здесь-то я и попадаю всякий раз в тупик, из которого не нахожу выхода. Вспять, возвращаюсь вспять. Обратным ходом.

У Бориса как раз и не работает сознание! Наша первая система…

Он некритично впитал чужую мыслеформу, вероятно, от Александра Дымова, переживающего утрату своей Гуль, перенесённую к Густову Стахом Желязовски. Какой протяжённый путь в пространстве и времени она прошла не узнанной и не прочитанной! И воспроизвёл её для меня своим рассказом словно от первого лица Борис. Ведь он и сам, рассказывая, делясь «своей» болью, глубоко верил, что тоскует по Гульчохре! А перед этим тосковал по Кэролайн. Но он не играл разработанную кем-то роль подобно талантливому актёру-исполнителю, он сам чувствительно проживал впитанное им чужое ощущение, которое тоже в чём-то сродни мыслеформе. И проживал некритично, без самоконтроля!

Воспринимаемая эфирным телом Бориса информация в форме энергетических сгустков через энергетические каналы-меридианы подаётся к органам чувств, через органы чувств идёт к подсознанию, которое особо её не анализирует — не его это дело. Поступает подсознание и в дальнейшем в соответствии с собственной природой, но в конечном счете, как ему заблагорассудится — быстро, но точно только при простых действиях, не рассчитанных на более-менее отдалённую перспективу. То есть у моего пациента Бориса подсознание сознанием практически не контролируется. И перед сознанием не отчитывается. Так что же, Борис напрямую постоянно управляется своим собственным подсознанием?! Второй системой?! Вот в чём фантастика!

Я не учитываю, искусственно упрощая картину, что в мыслительном процессе человека принимают участие кровь, содержащая воду, поваренную соль и железо, и клетки всего тела, насыщенные энергоинформационной средой — водой, основой клеточного сока и межклеточной жидкости. Человек такое мыслящее существо, которое думает всем своим организмом. А между сознанием и подсознанием у Густова словно перегородка, какая-то стена, которую я никак не могу пробить! Не исключаю, что у меня умишка недостает. Но не могу и исключить активнейшее противодействие самого Бориса. Я ведь всё ещё для него пребываю в образе врага. Вот такая «закольцовка». Откуда я стремилась уйти — туда и пришла.

Каким же ты был до страшного воздействия этого нового оружия, Борис?

Туда, назад, — всё время

брожу по небу я…

И это оттого, что там,

на той горе, где жил я,

ветер так силён…

Древняя танка и о тебе, Борис? «На той горе» — это в России? Это в России «ветер» так силён?..

Что пропустила я в моих рассуждениях?

Первое. Снова первое. Предположим, мозговая клетка не так хранит информацию, как я первоначально полагала, когда готовила диссертацию. Или совсем не хранит. Не мозговая клетка хранит, а поле, с мозговой клеткой непосредственно связанное. Иначе с гибелью клетки пропадала бы и информация, но ведь этого не происходит. Сознание, хотя бы на время, сохраняется даже после гибели систем мозговых клеток! Вспомним военные случаи ранений в мозг. Сознание сохраняется подсознанием?! Ой-ой-ой!..

Мозговой клетке соответствует элемент тонкого, индивидуального, имеющегося у каждого из нас, эфирного тела, элемент поля, с нею связанный энергетическим канальцем. Поля знаний, то есть ментального. И других тонких полей, или уровней тоже.

Информация, представляющая собой сгусток поля, воспринимается из ментального тела или ему передается соответствующей «антенной», частицей эфирного тела. Вероятно, поблизости от этой локализованной частицы эфирного тела информация и может сберегаться, как электрический заряд вблизи обкладок конденсатора.

Если информация поступила в виде сгустка поля более высокой размерности, чем эфирное тело, может существовать преобразование, позволяющее четырёх-пятимерный сгусток впихнуть в трёхмерное пространство эфирного тела.

Но, может быть функцию преобразования выполняет ментальное тело? Как мало я знаю! (Не пытается ли Миддлуотер подобрать математический аппарат для преобразования многоразмерного элемента в малоразмерный и наоборот? Знаний у него для этого достаточно?) Когда размерности сгустка и эфирного тела совпадают, ещё проще. И сигнал об информации передается по энергетическому канальцу-меридиану к нейрону. Вот мысль в ум и пришла. Когда мысль приходит в виде образа, мы пытаемся интерпретировать её моделью — словом, картинкой, мелодией. Значит, слово, звук, образ — упрощённая модель мысли.

А вот товарищ Сталин, как истый материалист, считал, что мышление вне слов невозможно, то есть полностью игнорировал зрительные, слуховые, тактильные и возможные иные образные формы. Но разве композитор или художник мыслят словами? Может ли скульптор словесно описать свою оригинальную статую, чтобы она рельефами отличалась от других и натуры? Между прочим, в этом, вероятно, специфика и одна из разгадок сталинского железного примитивистского логического мышления. И философское «мысль изреченная есть ложь» — справедливо как раз по этой причине, из-за несовершенства, примитивности подобранной сознанием и использованной им модели мысли. Но ведь каждому из нас известны и чисто мысленные образы — не зрительные, не слуховые и не связанные с прикосновениями чего-то к телу! Их и описать-то трудно. Это просто мгновенные мысленные ощущения…

Для распознавания лично распознающим свою мысль и другими людьми — чужую мысль — упрощённая модель мысли должна соответствовать требованиям, присущим также и знаковой системе, либо обладающей аналогичными с нею свойствами.

Ибо распознаются нами только знаковые системы?

Но ведь возможен приём информации, которая и не оформлена в виде знаковой системы… Возможен? Тогда перебрось мосток от экзистенции Карла Ясперса к хотя бы наипростейшей графической знаковой системе… Воспринять можно, распознать — нет. Нет — пока? Тогда зачем мне критерии, характеризующие знаковые системы — удовлетворить научное любопытство? Не получается у меня быть узким психопатологом… Помечу себе на будущее: попробовать в этом плане поработать с символическим языком «Локос», давным-давно разработанным японским специалистом Юкио Ота для международного общения в виде простых графических знаков-символов…

Джоди! Возьми, дорогая, и это на заметку…

И ещё, Джоди: посоветуюсь с Такэда и скажу ему: «Такэда-сан, мне нужно устройство, способное воспринять «азбуку Морзе» из энергетических каналов между тонкими уровнями человека и преобразовать эти сигналы в информацию, удобную для нашего с вами объективного восприятия».

Второе. Информационные сгустки поля, а их много, образуют информационный слой вокруг каждого из нас — нашу память. Своеобразные, «замороженные», законсервированные до следующего востребования мыслеформы. Операционный энергообмен совокупности трёхмерных клеток коры мозга с памятью, хранящейся в многомерном тонком теле человека, по схеме мыслительного процесса — вот работа нашего сознания. Утрата памяти — это спящие и погибшие нейроны из-за кислородного голодания от дефектного кровоснабжения.

Но ведь и вокруг каждого природного объекта существует его персональное информационное поле: вокруг муравья, вокруг булыжника, вокруг горы. Божество горы древних эллинов… Нимфы ручьёв… Они откликались, если к ним обращались герои. И время тогда было другим… Они, божества и нимфы, материализовывались сознаниями тех, кто этим знанием владел. В нимфу ручья можно было влюбиться и, материализовав до своего состояния в то время, жениться на ней, иметь от неё детей. Мифы древней Греции прямо об этом говорят. Отчего не взглянуть на мифы любых исторических возрастов и народов под сугубо реалистическим углом восприятия их содержания? Мы, если вернём себе разум, снова станем способны общаться с природой и воспринимать её отклики!

Если встать под душ, можно в буквальном смысле смыть с себя негативную информацию, которая, по-видимому, имеет низкую размерность. Информацию положительную, вероятно, имеющую более высокую размерность в сравнении с негативной, нашу память, ведь мы с себя водой не «смываем».

А у Бориса и память частично «смыло» и повредило что-то ещё. Канальцы? Энергетические меридианы соответствующих тонкоматериальных тел? По тому, что я заметила, получается, что у Бориса «не идёт» энергообмен в отношении себя, но неплохо получается в отношении других, о ком он и знать-то не должен бы. Каковы в этом русле мои действия? Что я должна предпринять? «Прочистить» меридианы, пробить их, если это действительно они не проводят сигналы? Каким образом? Что, что я должна предпринять?

А что я в самое последнее время предприняла? Смешно и грустно вспомнить это стихийное бедствие, вызванное «польским нашествием на Японию».

Приехала шикарная Эва Желязовска. Пришлось в конце концов настоять, чтобы она съехала от меня и разместилась в гостинице. У меня в стационаре полторы дюжины хроников, дающих средства для развития клиники. Часто по привычке говорю — лечебницы, — но не курорта и не иного заведения. Почему?

Потому что Станислав и Эва сразу начали совокупляться, чего я почему-то не предполагала, имея в виду платоническую «молодую горячую любовь», приличествующую почему-то театральному её выражению, и проделывали это не в самое подходящее время, когда она непредсказуемо являлась «проведать» мужа, не считаясь с внутренним распорядком, и, по-моему, в самых неподходящих местах и корпуса, и парка. Откуда угодно в любой момент могло послышаться польское: «Кохам, кохам, кохам… — Люблю, люблю, люблю…»

Как это касалось меня? Они натурально мешали работе охраны, почти развратили её. Суровые могучие бойцы пускали слюни и принимались ощупывать и почёсывать в карманах бриджей свои оживившиеся члены, едва завидев неотразимую Эву.

Кроме того, Эва натащила с собой каких-то сумок, кофров, и камера хранения сразу переполнилась. Она решила сама лечить мужа, как дома. «Кажется, у него ностальгия, элегия и весеннее обострение» — был её диагноз, поставленный певучим славянским голосом. В слове «элегия» ударение она делала на «и» и, вероятно, считала эту свою «элегию» названием заболевания мужа. Её подход живо напомнил мне сельского лекаря из давнишнего грузинского фильма «Не горюй!» Лекарь по моче больной определял, с какой ступени лестницы бедная женщина свалилась. Все болезни излечивал снадобьем, помнится, из трёх компонентов: «митиус», «фитиус» и «кальтиус». К сожалению, мне эти целебные вещества неизвестны. Знай я их, пожалуй, не было бы стольких проблем с лечением моих больных!

Эва решила и кормить Станислава сама, «как дома», и стала готовить ему, рискуя ароматами свести гурманов с ума и накликать всеяпонский наплыв обожателей польской кухни ко мне в клинику (о Аматэрасу, какая двусмысленность!). Эва решила развернуть здесь бизнес и пароходами отправить японские товары домой, в Польшу, ограничилась, однако, контейнером. Присмотрела палаты себе под офис и заказала дополнительно средства связи и оргтехнику (которые, к счастью, не получила, скорее всего, что-то напутав). И без них мне казалось, что всё Эвино тело стрекочет подобно ткацкому станку: как средний японец с карманным компьютером, так Эва привычно не расставалась с мобильным телефоном. В комнате Стаха появилось большое зеркало, на котором Эва оставляла инструкции мужу и рисовала помадой губки и сердечко. Ей ужасно стали мешать даже не липучие взгляды охраны, а честно исполняемые охранниками служебные функции. Я почувствовала себя просто лишней на этом свете, когда осмелилась отменить Эвины торговые заказы на мою клинику и переадресовала их ей на гостиницу. Впрочем, я всё же могла бы принести ей пользу, если бы «пробила» Эвины грузопотоки в обход строгой таможни. Но я не «пробила».

Я выдержала очень недолго. Как только убедилась, что Стах практически здоров, тут же поручила ураганную супружескую польскую чету попечению Джеймса Миддлуотера. Куда он их спрячет, его забота.

Джим появился вскоре и, аки библейский змий-искуситель, стал соблазнять Эву прелестями отдыха и бизнеса на Сандвичевых островах (как Джим объяснял ей, названных так из-за прямо-таки дурного пристрастия аборигенов к сандвичам, бутербродам — простейший, посильный, но фешенебельный бизнес!) и Соломоновых островах (получивших наименование из-за ценителей мудрых мыслей, которых у милейшей пани Эвы хоть отбавляй). Стах догадывался, что Миддлуотер шутит, да кто же будет против уехать из скучной клиники с давно не виденной женой и отдохнуть с ней под шум прибоя, тем более, не за свой счёт. География жутких островов его не насторожила, да и чувствовалось, что Джим явно пошутил.

Замечу, что дней восемь после отъезда супругов Желязовски всё в округе в радиусе полумили пахло всё-таки вполне приятными польскими духами.

Правда, незадолго до их отъезда и ещё без Джеймса, я рискнула устроить небольшой спектакль с переодеваниями и сменой ролей. Зная, что Борис и Стах приятельствовали, я захотела посмотреть, не наведёт ли Стах сознание Бориса на работу с самим собой.

По моей идее, Борис должен был навестить приболевшего приятеля. Соответственно, пришлось одеть Густова в приличный штатский костюм с галстуком. Присутствовала и Эва, поскольку настоял на этом Желязовски. «В Афинах, в Греции, Одо-сан, мы были вместе, втроём: я, Эва и Борис», — пояснил он.

Борис пока не узнавал и не запоминал Стаха на длительное время, но я убедила его принять приглашение моих хороших знакомых участвовать в устраиваемой ими в мою честь вечеринке, где Густову отводилась роль моего кавалера. Лёгкое греческое вино должно было придать непринуждённость встрече. В комнате, где проходила вечеринка, предусмотрен был сумрак при свечах, «натуральный интим», по определению моих европейских гостей.

Эва подвыпила раньше, ещё когда готовила греческую мусаку — что-то вроде запеканки в микроволновке из заранее обжаренного мясного фарша, тушёного с помидорами, баклажанами, зелёной травкой, всё это впереслойку с определённым сортом сыра, кажется, пармезана, пока он не расплавится и не скрепит собой содержимое разнообразных слоёв — и завизжала от восторга, увидев Бориса. А меня впервые кольнула в сердце не зависть, а ревность к былой жизни всей этой компании, весело гуляющей под моей крышей, пока я не поняла, что такой весёлой и насыщенной искренностью и дружбой и должна быть нормальная, полная человеческая жизнь, и только тогда саднящее чувство отпустило моё бедное сердце.

Когда мы с Борисом вошли, Эва неожиданно завизжала, дёргая за руки и тиская русского. Густов невольно улыбнулся, дёрнулся, как от щекотки, и вечеринка начала раскручиваться, виток за витком. Объятия, потом воспоминания.

Я не была в Афинах, но благодаря этой троице, кажется, не заблудилась бы, попади я в легендарную столицу Греции. Вместе с ними (рассказывал и демонстрировал снимки и видеозаписи на мониторе почти во всю стену по большей части Стах, Эва, улыбаясь и поблёскивая расширенными глазами с подведёнными веками, слушала его и бесцеремонно вставляла свои замечания на польском, не все из которых я поняла) я тоже полюбовалась широкой панорамой четырёхмиллионного города с вершины холма Ликабетт, прокатилась в такси по улицам Панепистимиу и Стадиу, связывающим главные площади города Омония и Синтагма, перекусила в бистро в Экзархии. Побывала в порту пригорода Афин Пирея. Слышала квохтанье кур и блеяние коз в столичных двориках, обоняла доносящиеся оттуда дымки летних кухонек и запахи вина и уксуса, жареного мяса, цветов жасмина и баклажанной приправы, все эти разнообразные, чудесные, соблазнительные ароматы, сопутствующие готовящимся и проводимым на южном воздухе семейным трапезам.

В афинском музее «Бенаки» я «ознакомилась» с очередной экспозицией почти тысячи «фаюмских портретов» — масок, изготовленных древнеегипетскими мастерами методом восковой живописи на доске, вставлявшейся в бинты мумии вместо лица. Живые взгляды через тысячелетия — поражают. Мастерство, с которым с блеском исполнены портреты, кажется неправдоподобным, а ведь портретам, полагают, десятки веков.

Эву особенно увлекали ювелирные и антикварные лавки района Монастираки. Она не покидала бы их сутками. К востоку от площади Синтагма вполне можно заплутать в переплетении закоулков «старого города» Плаки. С удивлением узнала я, что древний храм Афины — знаменитый Парфенон — превращён был турками в мечеть, а в рядом расположенном Эрехтейоне они разместили гарем.

Я с завистью воспринимала это живое биение вечерней жизни в моем скучном доме, жизни, изобилующей шутками, дарящей впечатления и эмоции, той долгожданной полноты, которая так для меня и не наступила надолго и, едва поманив, кончилась с ушедшей юностью.

— О милая-милая Греция, о Эллада, — то и дело с пьяненьким восторгом звонко провозглашала Эва на родном языке и добавляла по-гречески, — ка-ло-ка-гатия!

На это Стах, улыбаясь, но с меланхолической ноткой в голосе отвечал, обращаясь к жене на польском то «Эвичку», то «коханочку»:

— Тутай вшистко бардзо добжэ, коханочку. Тутай, Эвичку, вшистко тэж бэндзе добжэ. — Здесь всё очень хорошо, любимая, и всё тоже будет хорошо.

Эва с Борисом «станцевали» сиртаки: Бориса Эва таскала по комнате за руки во все стороны и, хохоча во всё горло, двигала им, как манекеном, при этом Станислав и я ритмично били в ладоши в возрастающем темпе.

Ближе к ночи Эва возжелала исполнить танец на столе, по-гречески, под протяжные звуки «бузуки» из телефона, но Стах ей не дал, чтобы она со стола, не дай Бог, не свалилась.

— Можешь представить себе, Борис, весь пробивший меня ужас, — подвыпив, шумно делился с приятелем Станислав, — когда я узнал, что нахожусь вовсе не в Средиземноморье, у берегов давно любимой Эллады, а совсем на другом конце света… Вот дьявольщина, куда, думаю, попал, на самый Дальний Восток… Как выйти отсюда?! Словно в плену у всемогущей Цирцеи! Возьмёт, да и превратит в свинью, как спутников Одиссея… Ты же любил, вспомни, Борис, наизусть читать «Одиссею»:

— «Встала из мрака с перстами пурпурными Эос…»[1]

— Что ж ты молчишь, Борис? Выпей ещё! Пей же, пей ещё! Ну, дальше, дальше:

«…Чином гостей посадивши на кресла и стулья, Цирцея

Смеси из сыра и мёду с ячменной мукой и с прамнейским

Светлым вином подала им, подсыпав волшебного зелья

В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала; когда же

Ею был подан, а ими отведан напиток, ударом

Быстрым жезла загнала чародейка в свиную закуту

Всех; очутился там каждый с щетинистой кожей, с свиною

Мордой и с хрюком свиным, не утратив, однако, рассудка…»

Ваше здоровье, госпожа Одо — о всемогущая Цирцея! Я и в самом деле окреп, намного лучше себя чувствую, чем до встречи с вами… Благодарю вас за всё!

Вечеринка удалась на славу, однако в целом надежд моих ни в малейшей степени не оправдала. И Станислав и Эва, разгорячённые, как расшалившиеся школьники, и занятые своими рассказами, воспоминаниями и друг другом, не заметили ничего особенного в поведении Бориса.

Он и в самом деле больше слушал и улыбался, благодарил за протянутый бокал, подавал то, что просили. Почти не пил. Идеальный по воспитанности гость.

Наутро мне пришлось убедиться, что я вынесла из этой встречи впечатлений намного больше, чем он. Борис, к моему отчаянию, не смог вспомнить ни Стаха, ни Эву. Рассказы об Афинах, как оказалось, его не заинтересовали. Как ребенок, увлечённый подаренной игрушкой, не обращает внимания на принёсших её гостей его родителей, так внешне улыбающийся Борис остался внутренне погружённым в себя и не выразил никаких эмоций по поводу встречи, не дал никаких оценок забавным мелочам, которыми изобиловала вечеринка. Он её не вспомнил, как если бы на ней не присутствовал!

В нём продолжало оставаться какое-то препятствие, я чувствовала его и продолжаю ощущать, но не могу понять его природу. В самом деле, Борис танцует, помнит, как пользоваться салфетками и носовым платком, как взять и поставить нужный, определённый бокал с коктейлем, как поцеловать руку даме, но ведь всё это проделывал далеко ещё не полноценный человек. «Он ведет себя заведённо, как натасканный автомат», думала в отчаянии я, вечером с теплящейся надеждой наблюдая, а наутро со злым разочарованием и вздымающейся волнами ревностью вспоминая Эву за то, что это она танцевала с Борисом, и всё оценивала и добрую сотню раз вновь и вновь пересматривала поведение Бориса.

И меня, что называется, заело. Я решилась искать, где и не теряла, и готова стала мир перевернуть, чтобы добиться своего. Совсем как пани Эва.

Кстати, когда мы прощались с семьей Желязовски, от имени персонала лечебницы Такэда-сан вручил супругам хорошую Си-пиновскую авторучку со встроенными компьютером, звукосканером для считывания, восприятия и автоматического перевода текста с шестнадцати языков, цифровой камерой и устройством для выхода в Интернет, а Эва отдарила меня действительно неплохими, но нестойкими польскими духами «Пани Валевска».

— Дзенькуе бардзо, пани Эва, — по-польски, но с русским выговором, поблагодарила я, радуясь, что могу произнести фразу на новом для меня языке.

— Дзенькуе, — глянув как-то по касательной, вскользь, мимо моего лица, и обдавая меня от плеч и до пят гоноровым шляхетным холодом, высокомерно ответствовала Эва, вряд ли разобиженная тем, что не смогла равноценно отдарить (не понимаю эту гордую славянку-прибалтийку, чем тогда ещё?), и, взяв под руку восстановившегося и отдохнувшего Стаха, гордо двинулась к ожидающему автомобилю Джеймса, унося с собой все свои непревзойдённые юные прелести.

Эве я помочь не могла. Ведь от того, что русский граф Лев Николаевич Толстой описал высокомерие немецкого теоретика-генерала Пфуля, ни «пфули» не исчезли, ни высокомерия у некоторых немцев (и не только у немцев) не убавилось. Произведения великого Толстого, как и многое другое, они просто не читают. Даже не предполагают, что накрепко приколоты энтомологической булавкой и мастерски описаны для науки и обиходного пользования на благо читателям всего мира.

11. «Я подарю вам новое сознание»

После отъезда тайфунной польской четы злостные чудеса продолжались, но какие-то мелкопакостные, несерьёзные, последышевые. Я загрузила Джоди очередным анализом дневниковых аудиозаписей Бориса, а она «не поняла» и выдала мне два анализа первичного густовского материала о налёте «Сверхкрепостей» на Токио.

Во-первых, Джоди по случайному алгоритму выбрала чем-то задевшие её «воображение» словосочетания и отослала меня к заботливо отысканным ею первоисточникам.

Например, оттолкнувшись от слов «вихри» и «крылья», она (в целях отыскания способа исцеления сознания Бориса!) посоветовала мне изучить доказательство теоремы русского профессора Николая Егоровича Жуковского о циркуляции воздушных вихрей вокруг профиля несущей поверхности, то есть самолётного крыла, — я очень надеюсь, что ничего не перепутала в этой мудрёной для меня аэродинамической терминологии.

Во-вторых, Джоди нежданно-негаданно проявила себя в качестве «знатока» японской филологии и отнесла рассказ Бориса к категории «дзуйхицу» — литературе эскизов, набросков, ничем не предусматриваемых и ничем не сдерживаемых полётов фантазии; эмоционального порхания кисти, обмокнутой в тушь, по бумаге. Что ж… Не стану строго судить мою более чем старательную, однако поистине недалёкую Джоди.

Но из старинной литературы категории «дзуйхицу» я лично люблю немногое: записки «Из-под подушки» утончённой поэтессы и императорской фрейлины Сэй Сёнагон, жившей в конце десятого века, и «Записки из кельи» Камо-но Тёмэя, человека знатного происхождения, придворного, оставившего мир ради единения с Буддой в тиши отшельнической кельи на склоне горы Тояма. Камо-но Тёмэй закончил своё произведение в 1212 году на седьмом десятке лет и вскоре умер.

У Тёмэя весь строй произведения, вся архитектоника повести укладывается в композиционную схему китайско-японской поэтики того времени: «окори» — зачин, повествующий о непрочности, греховности и таинственности всего бытия; «хари» — изложение, развернуто представляющее всё эту же заявленную тему; и затем «мусуби» — патетическое заключение, убеждающее в верности всё того же печального взгляда на жизнь: «Вот какова горечь жизни в этом мире, вся непрочность и ненадёжность и нас самих, и наших жилищ».

Борис в облике Майкла Уоллоу отбивается от шумной «гусиной» стаи, теряет экипаж, остается один и находит долгожданное успокоение в замкнутом мире.

Невольно и я ощутила себя отшельницей: бурная, многолюдная университетская юность пролетела, я уединилась в раковине лечебницы.

Чёрт бы побрал тебя, противная Джоди, что ты себе позволяешь?

Одиночество… Настоящая жизнь, бегство от суетного мира — в отшельничестве. Но ведь и жизнь отшельника так же ненадёжна, непрочна и греховна в нашем мире, как и всё остальное. К такому выводу приводит нас досточтимый Камо-но Тёмэй.

А мне пришло на ум показать Борису фотопортрет его жены — Полины. Видеозаписи с её обликами добыть мне не удалось. Её-то, свою жену, он мог бы вспомнить, любил когда-то, а может быть и сейчас «любит», если говорить о том, что он должен бы делать и чувствовать в нормальном состоянии, которого я от него добиваюсь.

Туда, назад, — всё время

брожу по небу я…

И это оттого, что там,

на той горе, где жил я,

ветер так силён…

Чудесное наитие снизошло на меня, когда я спросила Бориса, летал ли он в юности во сне. Его рассказ часто прослушиваю, но здесь, для памяти, звукозапись привожу в сокращении. Важно для меня то, что повествование — редкий случай — идёт из подсознательной памяти всё-таки через частичку сознания Бориса.

«… — Скажите, — медленнее, чем прежде, и ещё доброжелательнее обратилась ко мне госпожа Одо, — в юности вы летали во сне? Пожалуйста, вспомните. Это очень важно.

Едва она задала мне этот вопрос, я понял, что не хочу отвечать. Но за мгновение до того, как во мне начал подниматься из отдалённейших глубин неприятный осадок, вызванный и её притворной доброжелательностью и существом заданного ею вопроса, мне послышался тонкий писк неведомой до этого радости — стало ясно, что я выучился чувствовать, ощущать окрашенность обращаемых ко мне слов, и от всего, вместе взятого, я испытал минутное замешательство, но потом осадок пересилил мою радость.

Мне действительно неприятно было бы пересказывать мадам Экспериментаторше юношеский сон, потому что психоаналитики, к каковым она, несомненно, сопричисляет себя, мне кажется, никогда в глубине души не уважают своих пациентов: «А, ясно… Он летал… В юности многие летают во сне… Лёгкость, свобода… Ясно-ясно… Охо-хо, юность — прекрасное время жизни…»

Да, я летал. Но не легко и не свободно… Незаметно для себя я стал пересказывать госпоже Одо свой давний, намного-намного больше, чем три дня назад, виденный сон…

Тот давний сон жив во мне до сей поры страшной тяжестью моего взлёта, острой памятью о сильнейших болях в глубинных мышцах спины и шеи, в мускулах груди. Летать далеко не просто, если взлетаешь сам, собственной силой…

Мне снилась глухая окраина сибирского — я уверен: сибирского — города. Ночь. Темень. Я поднимаюсь в небо, как распластанная над снегами птица. О, как мне тяжело!.. Самый воздух вокруг напитан моим напряжением. Я ощущаю, как от страшного давления, развиваемого мной, звенит, трещит, проседает и разрушается утоптанный снег на тропинке внизу, словно под асфальтовым катком. Снег, сдавливаясь, визжит, как в сильный мороз, под проволакиваемой по нему ржавой тяжеленной стальной плитой.

От напряжения в воздухе вокруг меня начинают вибрировать стены и крыши. Сосны на хребте вдоль озера всё ещё выше меня, однако открывающийся вокруг простор начинает мне помогать. Поднимаюсь быстрее и быстрее и продолжаю подъём, покуда хватает сил и дыхания.

Я уже совсем один в сиреневом мутном небе, но поднимаюсь ещё выше — надо выбрать направление. Понимаю теперь, что мне нужен почему-то этот город, и меня интересует один-единственный дом далеко в стороне от меня. Чувствую, что хватит уже подниматься, пора двигаться к цели. Напряжения больше нет, мне очень легко, только в теле чувствуется какой-то надлом, какая-то внутренняя усталость от недавнего напряжения. И мне нужен этот дом, нужен человек в нём, это женщина — она, я знаю, ждёт меня, чтобы успокоить, утешить, помочь.

Я пока не вижу дома, лишь чувствую, что он есть, чувствую, где он, и нет ни холода, ни просторного неба вокруг меня, есть только: я — дом — женщина, которой я пока не знаю.

Медленно, на расправленных прямых руках, доверив выбор одному лишь чутью, начинаю скользить с высоченной небесной горы. Начинаю осознавать, что вовсе не дом сам по себе нужен мне, а человек, только один человек в этом доме, в этом городе, в этом мире. Подобно ласточке, вперёд сердцем стремглав лечу к самому необходимому для меня человеку.

Намного ниже меня проносятся белые и жёлтые огни города, красные гирлянды огоньков на заводских трубах, проплывают в стороне замёрзшие и заснеженные пруды и речки, тёмные пологие лесистые холмы. Не ощущаю холода, не слышу предостерегающего свиста рассекаемого воздуха, полёт мой совершенно безмолвный под учащающийся стук моего непослушного сердца, а скорость сумасшедшая. Скорость всегда захватывала и затягивала меня, но теперь я не успеваю насладиться ею, потому что совсем близок, он уже прямо передо мною, этот многоэтажный дом. Он освещён в ночи, он белокаменный и сверкает, словно глыба льда. Я проношусь над просторным двором, охваченным унылыми типовыми соседними домами, над катком, залитым посередине двора. Замечаю швы между блоками стены, а вот длинный балкон, и я схватываю взглядом часть обойной оклейки в комнате за промёрзшим, изукрашенным морозом широким окном, но не успеваю остановиться, замереть в воздухе, и со всего лёта бьюсь в край оконной створки. От левого верхнего угла по стеклу просверкивает короткая трещинка, а у меня от жестокого удара перехватывает дух, взрывается в груди и смолкает сердце, и я медленно, оледенелой снежинкой бессильно порхаю среди блёсток в морозном воздухе и опускаюсь вдоль неприступного твёрдого стекла к изморози, покрывшей лист оцинкованного железа — примитивный слив, прибитый под окном. В последнюю секунду перед превращением вознаграждаюсь лишь тем, что успеваю разглядеть молодое, привлекательное, удивительно знакомое и вместе загадочное и неизвестное женское лицо, и всматриваюсь в глаза — заметят ли они меня.

Но тёмные в сумерках, блестящие ждущие глаза устремлены за окно, в невидимую для меня даль, они смотрят сквозь меня, меня не замечая, словно не видят падающую птицу с надломленным крылом. Чудится мне, на миг в них вспыхивает мстительная радость, но они привыкли лгать, эти глаза, — они уже спокойны и непроницаемы для чужака, случайно углядевшего их секрет.

Ничего не успеваю больше ни почувствовать, ни подумать — я стал ледяной безжизненной снежинкой, застывшим последним дыханием, и у мёртвой снежинки тоже надломлено крыло…»

Когда Борис закончил свой рассказ, то продолжал сидеть безучастно, сложив руки на коленях. На меня не смотрел, но, чувствовалось, он непрерывно ощущал моё присутствие, а я стояла у окна лицом к парку и спиной к нему и тоже избегала обернуться и взглянуть на него. У него, как и у Стаха, совсем не было эмоций, эмоции были у меня. И я хотела тогда скрыть их от всех. Дело не только в том, что я лучше стала понимать, что мне делать, выслушав рассказ Бориса про его сон и посчитав, что это ему вспомнилось о Полине. У меня только что состоялась очередная встреча с Миддлуотером.

— Да, суть в том, — рассказывал мне Джеймс, — что Альберт Эйнштейн своей теорией относительности, в отличие от классической, ньютоновой физики, определил невозможность существования реальных физических процессов в соотношениях евклидовой трёхмерной геометрии. Физические процессы происходят в пространстве четырёхмерной геометрии.

Реальные физические процессы происходят в пространстве четырёхмерной геометрии! Трудно устоять на ногах, когда слышишь такое. Почему мы об этом выводе великого Эйнштейна не помним?! Я не верю, что он имел в виду только время, которого в действительности нет. Наше физическое пространство больше, чем трёхмерное…

Но продолжу прослушивание диктовок Бориса:

«…Я не знал больше, что ещё рассказать госпоже Одо. Как мог, добросовестно, без эмоций, я описал то, что непрошено всплыло перед моими глазами. Непонятно было, зачем всё это нужно моей ночной слушательнице, и непонятно было, чего она от меня хочет добиться. Не стану, пожалуй, её замечать, как не замечаю постоянно донимающих Фусэ и Такэда. Помнится, принимал уже такое или подобное решение. Надоели… Надоели все.

Но вот после дневного сна мне вдруг показалось, что я понял, почему госпожа Одо постоянно ведёт со мной диалог-спор и куда клонит.

Она упорно пытается подчинить меня своей воле. И разговор в последний раз произошёл с ней не три и не два дня назад, а вчера. Я подумал и продиктовал для памяти: «Не два дня, а вчера». Потом продиктовал ещё: «Самое главное — продолжать сохранять полнейшее спокойствие. Кто-то снова прорывается в моё сознание, только я настороже, ничего не выйдет. Спокойствие — вот моя оборонительная тактика и доказательство моей вменяемости, а когда наступит время — я нанесу удар, как положено, как учили, без предупреждения, внезапно. Я перехитрю ее, просто-напросто потому, что если захочу, смогу быть умнее, чем она».

Она, госпожа Одо, после ужина ничем не напоминала мне о себе. Что-то со мной, как обычно, ежевечерне, проделывал Фусэ. Зато в сером квадрате на серой стене появилось большое, почти в мой рост, достаточно привлекательное женское лицо. Я присмотрелся и вспомнил, что такое изображение называется, скорее всего, цветным слайдом. Или как-то иначе. Вот женщина в рост, вот где-то сидит, вот наклонилась над клумбой. Улыбаясь, тянет руку к ветке с яблоками. Снова портрет крупным планом. Лицо держалось на стене довольно долго, но ничего мне не говорило, я продолжал его рассматривать разве что от нечего делать.

— Ваша жена — настоящая русская красавица, — неожиданно прозвучал рядом со мной тихий голос госпожи Одо, я и не заметил, как она вошла. — Белокурые пышные волосы, красивые, редкостного серо-стального цвета, широко открытые в мир глаза… Вы узнаете её?

— Я знал на Аляске одну русскую. Да, на Аляске. Кажется, в Номе… В Ванкувере? Или в канадском Доусоне? Чем-то это лицо похоже. Правильное, открытое. Кто это?

— Ваша жена, — повторила госпожа Одо и уселась в кресло рядом со мной, я заметил это боковым зрением и обратил внимание, что тоже сижу в мягком успокаивающем кресле, откуда только оно взялось. — Полина Валерьевна Густова. Красива, верно? Вы любите её?

— Я не знаю, кто это. Кто такая жена, не знаю. Вы хотите, чтобы я в неё влюбился? — Я изумился всерьёз. — Но ведь это смешно, даже глупо — влюбиться в портрет. По-моему, было бы то же самое, что влюбиться в статую или в портрет женщины, умершей сто лет назад. Зачем?.. Но, может быть, мне просто не попадался такой портрет, в который стоило бы… Или просто предпочитал иметь дело с живыми людьми. Не знаю… Это не мои мысли. Думаю, что не мои, нет.

— Давайте рассмотрим вопрос об этой женщине чисто теоретически, — сказала госпожа Одо. Она постаралась, чтобы голос её прозвучал непререкаемо. — Вы вспомните, кто такая жена. Могли бы вы жениться на этой женщине и почему?

— Уберите этот портрет, он мешает мне. Пожалуйста.

Портрет погас, но я продолжал видеть в квадрате на стене неизвестное женское лицо, и оно не исчезало, даже когда я закрывал глаза. Фусэ закончил свои манипуляции с моим телом, попрощался и вышел. Я не знал, как и что отвечать госпоже Одо.

— Попробуйте тогда по лицу изображённой женщины детально рассказать мне о её жизни, — заговорила госпожа Одо. — Пусть вы совсем не знаете её, но ведь это не помеха свободному полёту вашей фантазии, «дзуйхицу». Я прочла вашу книгу из Сингапура. Ваши вещи доставлены из камеры хранения той гостиницы. Скажу сразу, книга не об этой женщине. И менее всего о вас. Вы только рассказывали. Хотя и опирались на безусловные реалии, но прежде всего, вы — романтик по складу мышления. Или были им, когда её писали. Вспомните и попробуйте пофантазировать.

— Мне мешает это лицо, — признался я. — Кажется, я всё о ней уже знаю. Хотя её и не знаю. Понимаете, если и знаю, то где-то глубоко внутри себя. Только не уверен, так ли это есть на самом деле… Откуда-то ко мне идёт что-то, не от картины. Это находится в вашем доме.

— Говорите же, теперь я весьма неплохо знаю эту женщину, — настаивала на своём, убеждала меня госпожа Одо. — Потом, если хотите, могу рассказать вам, в чём вы ошиблись.

— Нет, я не знаю этой женщины. Но попробую… Только… Чем меньше человек знает, тем больше он говорит. Постараюсь сказать о ней, которая на снимке, а не в жизни, вкратце, согласны?

— Прошу вас, — сказала госпожа Одо.

— Она невезучая… Это знают все, кто имел с нею дело. Они в этом убеждены…

— Почему? — Госпожа Одо спросила как-то очень по-женски, с блеснувшим в глазах любопытством. — Простите. И продолжайте, прошу вас.

— Потому что ей только кажется, что она чего-то хочет. На самом деле она заботится только о покое для себя, личном покое на каждую ближайшую минуту. И она хочет, чтобы все оставили её в покое.

— Хотите сказать, что она эгоистична? — спросила госпожа Одо, увлекаясь разговором.

— Я вижу, что она просто ленива, — я пожал плечами. — Душевно ленива. На снимке видно только это. Она мне неинтересна.

— Но ведь она много работает, — возразила госпожа Одо. — Она добилась определённого общественного положения. На общем фоне в вашей стране она в достатке обеспечена. Её вполне обеспечивал муж, и я не понимаю, почему у них дело подошло к разводу, почему они расстались. Но она и сама кандидат геологических наук, значит, имеет приличествующий доход…

— А кто её муж?

— Майор Густов, российский военный лётчик первого класса. Ведь майор — это старший офицер, верно? Кстати, за спасение американского военного лётчика Джорджа Эбенезера Уоллоу майор Густов награждён правительством Соединённых Штатов, и эта высокая награда теперь обеспечивает ему пожизненный пенсион. Неплохо, не так ли?

— Ничего не могу сказать, — ответил я. — Вы говорите какими-то загадками. Честное слово, мне иногда очень хочется вас понять, но я ничего не понимаю.

— Вы сами лётчик, — заговорила госпожа Одо с внутренним подъёмом, как если бы в ней что-то взбурлило. — Как вы думаете, что могло вызвать неудовлетворённость дамы, о которой мы говорим, своим мужем? И наоборот, майора Густова — своей красивой женой?

— У них есть дети? — спросил я.

— Их сыну Сергею девять лет. Он воспитывается попеременно то самой госпожой Полиной, то в доме её родителей, — ответила госпожа Одо. — Этот мальчик…

— Она была верна своему мужу? — Я невольно перебил её, мне организуют прослушивание литературных произведений, в которых зачастую речь идет о супружеской неверности. Или необязательности. Так что не природное, а межчеловеческое, общественное, понятие «жена» постепенно мне вспомнилось. — Вы говорили, что неплохо её знаете…

— Предположим, да, — на сей раз неопределённо ответила госпожа Одо. — И что же?

— Это вполне согласуется с тем, что ей ничего не надо. Вероятно, она просто ленива.

— Вы хотите сказать, — осторожно заговорила госпожа Одо, — настоящая женщина лишь та, которая изменяет своему мужу?

— Я не об этом. Если замужняя захочет гульнуть, ей ничего не стоит привести мужа к убеждению, что все вокруг дамы нехороши, а вот его драгоценная — счастливое исключение. Не знаю, здесь всё на вере. Стереотипно, но это так. В книгах, когда я читал, тоже. Я не о неудовлетворённых вообще говорю. Думаю, что этой женщине, как, кстати, её имя?

— Её зовут Полина.

— Этой женщине, Полине стало лень беспокоиться о судьбе её мужа. Нарушалось её глубинное внутреннее спокойствие, о запросах которого она сама, возможно, не догадывалась. Он, вы говорите, лётчик? Она рано устала. Или не была приучена беспокоиться не только о себе. Наверное, она не любила, её в муже многое просто устраивало. А потом перестало.

— Вот оно что… — У госпожи Одо осел голос.

— Сколько они прожили вместе? — спросил я.

— Три года она ездила вместе с ним по местам его службы. Потом оставила его, с ребёнком вернулась к родителям. Почему-то ей потребовалась помощь в отношении жилья. И с тех пор она живет одна. Иногда вместе с сыном, когда в России. Она геологоразведчик углеводородов. По году была на Кубе, в Судане и в Эфиопии. Вроде бы, и сейчас она где-то в Экваториальной Африке… Сын оставался то у её родителей, то у других родственников. Своим домом в России она не обзавелась. И мне не очень понятно, почему тогда она не захотела выезжать вместе с ребёнком, чтобы показать ему мир? Вас не заинтересовала её судьба?

— Нет. Самая заурядная одинокая судьба. И не худшая из российских женских судеб. Я считываю это…

— Я знаю. Одного лишь мужского вкуса майора Густова оказывается недостаточно. Трудно с вами согласиться. Но, предположим, я действительно недостаточно осведомлена о загадочных тонкостях тёмной русской женской души. Или душа русской женщины создаёт трудности там, где их в принципе нет. — Госпожа Одо поднялась и подошла к окну.

— Скажите, — вновь заговорила она после долгого молчания, — что в женщине вы цените превыше всего?

— Способность дарить тепло, — ответил я. — И её искренность.

— Вас, думаю, не обманывала… Не обманывали, — госпожа Одо оговорилась и тут же поправилась. — Но, вероятно, вам всегда недоставало тепла?..

Мне надоел никчёмный разговор. Я передёрнул плечами, но госпожа Одо стояла спиной ко мне и не заметила этого. Я промолчал.

— В русле золотой реки… — задумчиво проговорила госпожа Одо. — Что сегодня в нём может быть, в этом засохшем русле? Уже нет никакой золотой реки. Как нет Аральского моря и многого-многого другого. Вода ушла в пески… Меня впечатлил ваш рассказ, и я сравнила спутниковые снимки Гиссарской долины, сделанные в начале девяностых годов двадцатого века со свежими. Золотой электрической реки там больше нет… Или мы пытаемся говорить на разных языках, где не совпадают никакие понятия… А как вы думаете, в какой мере может вложить себя врач в излечение больного? В какой мере учёный может, — я не говорю: должен, — отдать себя научной работе? В какой мере учитель может вложить себя и свою душу в душу ученика?

— Если способен — то полностью.

— Что ж… Я знала, что мне это «на роду написано», — негромко проговорила госпожа Одо и повторила:

— Так по-русски — на роду написано?

— Да, — по-русски ответил и я.

— Я рада, что вы вновь можете заговорить по-русски, — медленно произнесла госпожа Одо на не вполне правильном русском языке, что дополнительно указывало на её волнение, я видел это по взбаламученным клубкам её мыслей, и вернулась к своему свободному английскому:

— Ничего у нас с вами пока не получается. Старое практически утрачено. Никакие подпорки, никакие протезы не смогут поддерживать то, чего уже почти нет. Ваше прежнее сознание утрачено. Или не возвращается, что одно и то же. Теперь я должна подготовить вас и себя. Что ж…

И у меня другого пути, как видно, нет. Молюсь за вас богине Солнца Аматэрасу. И… Нашей Богородице.

Я подарю вам новое сознание».

В тот день, оставив Бориса, я обратила внимание на Фусо Фусэ. Мне показалось, что он чем-то сильно расстроен или угнетён, как ни старается не показывать виду. Но смогла спросить его о причине только после рабочего дня. Через силу он признался, что расстроен из-за нашего русского пациента: те несколько фотографий Полины, которые Фусэ увидел, произвели на него неожиданно сильное впечатление. «Он не понял, что нельзя отказываться от такой изумительной женщины», — горечь ощутимо прозвучала в словах Фусэ о русском.

— Она тоже могла совершить какие-то ошибки по отношению к нему, — сказала я, интонацией напоминая Фусэ о требованиях нашей профессии.

— Почтительно прошу простить меня, Одо-сан.

12. «Штучки» старого монаха

Саи-туу действительно стал чуть увереннее разговаривать со мной по-английски и по-японски и немного освоил компьютер после десятка или дюжины сеансов с обучающим прибором господина Такэда. Особенно старательно он производил какие-то сложнейшие вычисления на компьютере. Мне кажется, он стал получше разбираться и в наших обсуждениях возникающих проблем на консилиумах, посвящённых состоянию русского лётчика. Но вот в один из дней он пригласил меня в свою комнату, напустив на себя чрезвычайно загадочный вид и лучась от удовольствия:

— Госпожа много нового для себя узнает сегодня. Ей легче станет заниматься исцелением господина Бориса.

В его полупустой комнатке рядом с палатой, в которой безмолвно лежал и глядел в потолок Густов, отдыхая после обеда, царил полумрак и струился, извиваясь, сладковатый дым от тлеющих сандаловых палочек. Перед развернутым алтарём и небольшой позолоченной статуей Будды теплились ароматические свечи. Рядом на подставке установлен был небольшой молитвенный барабан. Повернёт монах барабан — молитва прочитана, ещё оборот — ещё одна молитва прочитана. Монах сидел на коврике для медитаций, уткнув лицо в сложенные перед собой ладони. Рядом лежал коврик для меня. Старик выпрямился, опустив руки на бёдра и не открывая глаз.

— Сегодня госпожа увидит, как подсознание, хотя правильнее было бы предполагать помощь и сверхсознания, господина Бориса руководят процессом его исцеления. Саи-туу лишь помогает им. Ум господина пока мало знает об этом. Ум его потом восстановится, думает Саи-туу, а пока к сознательным действиям не вполне готов.

Я пришла в лёгком свитере и домашних просторных брюках, уселась и приняла позу «лотос» на своем коврике, положив руки с повернутыми кверху ладонями на бёдра.

Саи-туу негромко заговорил, и с первых его слов на меня словно стала наваливаться неумолимая дремота. Он подчинял меня своей энергетике, продолжая говорить, а потом мне показалось, что он перестал открывать рот, но я все равно слышала внутри себя его негромкий голос. Общение через внушение давалось Саи-туу легче, чем через речь.

— Госпожа, верно, знает, — начал свой проникновенный рассказ старый монах, — что есть, конечно, сложности в том, чтобы просто хотя бы узнать, что и где искать, чтобы очищаться и совершенствоваться, из-за сравнительного обилия новых сведений. Но ведь с чего-то, самого малого, начать можно. Саи-туу верит, что Провидение устраивает так, что очищающемуся человеку удаётся находить те именно знания, к восприятию которых он уже подготовлен.

Саи-туу много вслушивался в мудрые речения отца Николая и много размышлял над тем, что из них познал. Культура, к которой господину Борису, с этим невозможно спорить, надлежит вернуться, чтобы в её лоне продолжать свое развитие, если понимать содержание культуры России шире, чем уже накопленные богатства духа, которыми располагает одна только православная церковь, духовная культура России — в действительности одна из самых молодых в мире. Когда у народов России стал пробуждаться широкий интерес духовной направленности, оказалось, что в окружающем её мире издавна существуют гигантские системы сокровенных знаний, созданных и сохранённых другими народами. Госпожа, несомненно, знает о случаях, когда в силу каких-то внешних обстоятельств или внутреннего толчка человек вдруг начинает говорить на языке, который сегодня не понимает никто. Он вспоминает давно отзвучавшие мелодии или начинает петь священные гимны, которым, может быть, несколько тысяч лет, если ещё не больше. Это в нём на астральном уровне ожила память души о её предыдущем, не обязательно самом последнем перерождении. Такие факты науке известны, они описаны многими исследователями.

А господина Бориса спасла его духовная память.

Боковым зрением я видела или чувствовала, что монах не размыкает губ. И все же внутри я ощущала всё, что шло от него. Многое чувствовалось одновременно, а вот записывать для собственной памяти, иначе забудется, мне удаётся только последовательно и более или менее подробно.

Нет, Саи-туу не станет спорить с теми, кто отказывается признавать, что души воплощаются многократно. Спор с такими ограниченными людьми, считает Саи-туу, разумеется, лишён смысла. Умозрительные рассуждения о том, кто правильнее верит, толкают человека сделать шаг назад, от истины, а не к ней. Разве об этом надо говорить, чтобы сделать шаг вперёд? Саи-туу хочет, чтобы господин Борис сам и сделал этот шаг вперёд. Тогда надо понять, что самый выбор господина, с какими мыслями жить: его воспоминания о военном налёте на Токио, о таджикской девушке Гуль — всякий раз осуществлялся господином лишь в пределах известного его сознанию русла, проторённого его предками по душе в предыдущих её воплощениях. Он, как компьютер, не может оторваться от встроенной в него программы.

Человек творит своей любовью и потому незаменим во всех сферах своего обитания никем и ничем. Могущественно сердце человека. Уникален человеческий мозг, не заменимый ничем, как бы этого технократам ни хотелось. Человечество творит непрерывно. Но не всё, что у людей получилось, оказалось удачно. Наиболее неудачным собственным творением человека часто оказывается его ущербное, подвергающее сомнению несомненное, но с лёгкостью вдаряющееся в бездны бессмысленности, его личное сознание. То, что часто называют «ум». Именно то, чем человек так часто гордится, что отличает человека от остальной природы. Но сознание сознанию рознь, и есть действенные критерии полноценности и в отношении сознания.

Госпожа понимает теперь, что Саи-туу не придерживается вполне ни одной из созданных людьми наук, весьма ограниченно описывающих сложно устроенный Мир, и ни одной из религий человечества, трактующих сложнейшие процессы также односторонне и упрощённо. На нем одеяние буддийского монаха не от рождения в том месте, где проживающими людьми принята эта религия, а потому, что Саи-туу давно уже посчитал, о госпожа, что только к буддизму ближе всего подошли науки о творении, строении и развитии мира и человека, хотя основной идеей каждой религии, привлекающей к ней людей, является положение о загробной жизни богосотворённой человеческой сущности после смерти тела в материальном мире. Буддизм ближе других религий к законам Космоса, но и буддизм ограничен в географическом пространстве и также не вечен во времени. Впрочем, буддизм — не столько религия, а, скорее, культурная система взглядов на мир.

Земную короткую жизнь люди склонны строить по более простым правилам. Они проще божественных законов и не всегда выверены научно. Зачастую людские приёмы интуитивны, и это совсем не плохо в тех случаях, когда человек умеет работать и взаимодействовать со своей интуицией. Саи-туу рассказывает госпоже об этом, поскольку она готова воспринимать. Ведь не говорят детям о том, что интересно и понятно только развитым, взрослым. Это взрослым интересно знать и о том, что находится дальше вытянутой руки. Хотя и не всем. Причиной потери интереса является ограниченность понимания пути развития. Но, может быть, и сам Саи-туу страдает ограниченностью понимания, кто знает?

— Откуда Саи-туу родом? — спросила я, тщетно стремясь сбросить с себя полудремотное оцепенение и изо всех сил пытаясь выучиться, не прерываясь, мыслить, пребывая в нём. — И кто его родители?

— Саи-туу помнит об этом, о госпожа, — ответил монах. — Важнее другое — для чего Саи-туу здесь? От родителей у человека тело и первоначальные мысли о себе и мире. Он глубоко чтит своих родных, но в некоторых вещах ни родители, ни друзья — никто не помощники: ведь со своей душой должен разговаривать сам человек, нельзя передоверить этого никому. Тем более, людям неумелым.

Госпоже также было бы исключительно важно узнать о предыдущих воплощениях её души. Как всякой и всякому из живущих, да просветятся они и просветлят свои души, да задумаются наконец о том, куда идут, и да будет высок осмысленный путь их. То, что госпожа часто вспоминает своего земного отца, вовсе не многое может добавить в её служении, хотя хорошо, что госпожа любит отца и чтит. Госпожа сама должна научиться общению со своей душой. С душой отца. С душами других людей. Общение душами знаменует более высокий уровень развития личности способных к таким контактам, и более богатые возможности и результаты совершенного общения. И потому первое, чем был озабочен и занят, пребывая у госпожи, Саи-туу, было резкое увеличение энергетических возможностей и госпожи, и господина Бориса для преодоления хронологических, то есть временных и энергетических препон.

И госпожа, и господин окружены созданными Саи-туу незримыми помощниками, особыми могучими искусственными сущностями, специализирующимися на том, чтобы в тысячи тысяч раз увеличить и поддерживать энергетические потенциалы своих хозяев, опекаемых и обслуживаемых этими сущностями. Созданы Саи-туу и охраняющие территорию лечебницы сущности. Поэтому в лечебнице никакой враг, ни внешний, ни внутренний, госпожу не потревожит. Саи-туу создал и толковых незримых подсказчиков, своеобразных советников, помогающих и господину Борису, и госпоже, на их пути.

— А в ком была душа русского лётчика в её предыдущем воплощении? — неожиданно для самой себя спросила я, не очень вслушиваясь в старческую воркотню монаха, не очень её понимая и размышляя о том, что определённой цельной логикой проповедуемая стариком необычная философия, к моему удивлению, обладает.

Саи-туу покачал головой:

— Потом. Об этом может поведать только он сам, когда выздоровеет и если захочет. Это очень серьёзная тайна. Глубоко личная, как характер линий жизни и судьбы на ладонях и ступнях, которые нельзя показывать никому, чтобы открывшимся о человеке сокровенным знанием не смог воспользоваться враг. Во избежание предъявления жестокими людьми претензий новому воспреемнику души за земные долги человека её предыдущего воплощения. Люди ведь часто путают одно с другим, то есть человека — лицо физическое — и его душу — дар Божий, а хотят слишком многого любыми путями, часто незаконными, негуманными.

Саи-туу знает только, что обязан помогать господину Борису этот и ещё три последующих жизненных цикла за очень важную услугу в прошлых перерождениях.

Саи-туу заговорил вновь, и я подчинилась успокаивающему воздействию его мощнейшей энергетики. Он продолжал рассказывать мне о своих представлениях, готовя меня к дальнейшему, что нам предстояло, а мне вспомнились светлые корпуса клиники из стекла и цветного бетона на окраине провинциального тихого Дельфта и вслед за тем — давние образы такой далёкой от меня и вечно милой сердцу Голландии.

Шуршание автомобильных и велосипедных шин по асфальту, огни светофоров и терпеливо стоящие на перекрестках мокики и мини-мотороллеры с юными мамами в круглых шлемах, а сзади, к багажникам приторочены плетёные корзинки, из которых высовываются детские головёнки тоже в мотоциклетных маленьких шлемах.

Дети… Маленькие дети, отрада женских глаз.

Только в Нидерландах я впервые всем естеством своим поняла, что когда-то тоже смогу стать матерью, хотя и знала это с детства. Но — когда же?.. И неужели, чтобы это понять, обязательно необходимо было приехать в Нидерланды?

Зеленоватая спокойная гладь городских грахтов — каналов, на берегах которых молчаливо проживают свои многовековые жизни краснокирпичные дома под черепичными крышами. Тихое спокойное дыхание струй серебряного ветра над грахтами. Перестук клоомпс — деревянных башмаков — по дочиста вымытым плиткам тротуаров вдоль бесконечных витрин с выставленными по большей части жёлтыми кругами сыров.

Не сохранившаяся харчевня на площади Старого рынка, на её верхнем этаже в семнадцатом столетии творил за изредка получаемые от богатых заказчиков гроши, которых едва хватало на хлеб, сыр и малосольную селёдку, третий гигант из созвездия величайших фламандских художников — после Рембрандта Ван Рейна и Франца Хальса — Ян Вермеер. Это он написал знаменитейшую «Кружевницу», не дававшую покоя испанскому оригиналу Сальвадору Дали, который искал ассоциаций или аналогий с ней в фаллических символах — чуть изогнутых, напряжённых носорожьих рогах.

Имена элиты, жившей с Вермеером в одно время, рядом с которой бедствовал художник, а после его смерти голодала его вдова, не зная, чем в первую очередь накормить детей, никто не вспоминает. Но рядом с сегодняшним городским торгом Дельфта я всё-таки отыскала табличку с надписью о том, что некогда стоял здесь дом Мехелен, где в октябре 1632 года родился художник Ян Вермеер.

Почему мне вспомнилось об этом во время рассказа старого монаха? Почему именно в Дельфт для усовершенствования в профессии привела меня судьба, о непреложности, незыблемости и неумолимости которой в юности я ещё не задумывалась и просто жила, не ища особенных приключений? Что необходимо было мне уяснить для себя тогда, пребывая среди средневековых образов самого голландского из голландских городов? Почему вдруг вспомнился мне благословенный, тихий, провинциальный Дельфт сейчас, под убаюкивающие внушения монаха Саи-туу?

Почему вспомнился этот дивный исполин среди творцов художественных живописных образов — Ян Вермеер? Чем близок лично он лично мне?

Саи-туу между тем положил в стоящую неподалеку жаровню несколько негромко стукнувших камешков. По комнатке поплыл дым, запахло ладаном и — пряно и остро — какой-то редкостной медленно тлеющей травой.

— Пусть госпожа хорошо представит себе, как врач, как устроен внутри себя господин Борис, — негромко проговорил Саи-туу. — Его кости, жилы, нервы, сердце, печень, так?

Он не попросил меня не напрягаться, не попросил, при всей моей сосредоточенности на предмете или объекте медитации и отключении посторонних мыслей, сохранять расслабленное и созерцательное состояние ума, но я и сама знаю об этом непременном условии. Я повиновалась внушениям старого монаха.

— Госпожа вошла теперь в состояние изменённого сознания, сохранив ясность мысли. Госпожа пусть сосредоточится, думает о больном и смотрит на облако дыма, — повторил Саи-туу.

— Да, я вижу, как всё это проступает на облаке дыма, — несколько удивилась я, вглядываясь в объёмную многокрасочную картину, воссоздающую человеческое, более того, узнаваемое Борисово тело. — Ясно вижу его кости, мышцы, сосуды… Нервы, мозг… Внутренние органы…

— Госпоже лучше пока не говорить, надо сосредоточиться без напряжения и использовать всю энергетическую мощь, которой госпожа теперь обладает, — я интуитивно ощутила в себе то, о чём молчаливо сообщил мне Саи-туу. Энергетический луч я направила от своего межбровья на медленно расплывающийся перед нами дым.

Постепенно возник, проступил на облаке дыма от ладана фантом, повторяющий тело Бориса, с полупрозрачной-полупризрачной кожей, сквозь которую мягко просвечивали внутренности.

Позади солнечного сплетения внутри, в самом центре тела показалась светящаяся точка. Она медленно стала разгораться.

— Это звезда человеческой сущности, Одо-сан, она оживляет и душу, и дух человека. Звезду внутри каждого человека, о госпожа, сотворил Бог, и многие полагают, что сотни миллионов лет звезда неизменна, — отдался во мне неторопливый голос монаха. — Однако Саи-туу думает, что если меняется и самосовершенствуется Бог, а это признают и столь уважаемые теперь господином Борисом исламские теологи, то с Ним совершенствуется и Им сотворённая звезда внутри человека. Бог создал свое подобие — Человека — таким, что образу Бога подобно не стареющее физическое тело, а подобен лишь образ духовной сущности человека. Ведь понятно, что Бог на небесах не пребывает в теле, подобном человеческому. И образ Божий не подобен телу человека. Но лишь свет Звезды в человеке подобен Свету Божьему. Поэтому внутренняя Звезда человека могущественна и неограниченна в своем могуществе, а по возможности действия — и в бесконечности пространств и времён. Она наитончайшая по своему составу и, наверное, уже близка по тонкости самому Духу Святому. Дух Святой подобен дыханию Бога, «выдохнут» из Бога и, как направляющая и поддерживающая творение канва, породил пространства, оставаясь ипостасью Бога. Поэтому без Духа Святого, как без дыхания Бога, ничто не может существовать. Всё это можно с умным видом назвать таинством и тем укрыть от изучения, на века упрятать от людей куда-нибудь подальше. Но более разумен, убеждён Саи-туу, иной подход, отличающийся от безразличного или пугливого отношения к таинствам поощряемых религией невежественных бездельников. Надо учиться, с благословения Творца, с миром Божьим работать, не обращая большого внимания на шипение клерикальных невежд о якобы допускаемом кощунстве. Не они дают такой допуск к работе, а Бог. Даёт не им, а тем, кто, по воле Божьей, Богу со-творит.

Труды в Боге благословенны, ибо помогают Ему продолжать созидать и совершенствовать мир, коли нет у нас свидетельств прекращения развития мира и его попятного движения к свертыванию в яйцо.

Важно знать, что это из Божественного ядра человека истекает в его ауру созидающее сознание. Только сущность живого организма, особенно человека, способна породить и выстроить сознание, которое грубее и ограниченнее. Сознание, в свою очередь, порождает ещё менее тонкий разум, порождает действие разума — мышление — как производное, как способ, как механизм и процесс своей жизнедеятельности, своего естественного функционирования. Сейчас госпожа понимает различие между сознанием и разумом.

Уже не сознание, а разум облекает себя ещё более грубой материей, физическим телом, обеспечивающим ему условия существования. Внутри и вне человека он управляет ею и строит её и из неё так, как считает наилучшим. Разум творит. Но иногда ошибается.

— Это метафизика? — спросила я.

— Да, что же ещё? Но сегодня она и равноправное научное действие, выпущенное его открывателями, да будут они трижды благословенны, в широкий общественный оборот и живущее теперь самостоятельной насыщенной жизнью.

Из ответа Саи-туу я поняла, что в понятие метафизики он вкладывает смысл, близкий к первоначальному, аристотелевскому. Древнегреческий философ, говоря о том, что должно идти следом за в его понимании физикой, «мета-», имел в виду метод внечувственного познания Бога, сущностей и явлений в мире духовном, для нас пока или уже не проявленном, и этот метод считал, как видно, также вполне научным. Но в классической европейской материалистической философии под метафизикой стали иметь в виду нечто иное: исследование объектов окружающего мира вне их диалектического развития, в своего рода статике. При этом подразумевалось, что диалектический метод — наука, а метафизика антинаучна и должна быть истинной наукой отвергнута. Не будь этой подмены в бездуховное для науки время, Фридрих Ницше позднее не заявил бы в своей философии, что «Бог умер», за что, вероятно, и поплатился лишением слишком смелого разума ещё при жизни. Не Бог его, а его разум сам себя наказал.

— Если метафизика, — продолжал старый монах, — исходит из того, что всё вокруг нас до предела насыщено и пронизано своими сущностями, сознанием и разумом, всё, окружающее нас, живое, всё взаимосвязано, всё взаимодействует — на сегодня она верна.

От звезды человеческой сущности кверху, к Центру Космоса, к Богу, испускается светящийся луч. Такой же луч исходит книзу, и хорошо, когда он достигает расплавленного ядра Земли, по нему человек получает от неё материнскую энергию. Ниже звезды, видит госпожа, на светящемся луче разгорается красным светом точка средоточия боевой силы, она называется Тан-тьен. В некоторых восточных школах её называют также Единой точкой. Когда боец рукой ломает камень, он использует колоссальную энергию Земли через свою Тан-тьен.

А теперь Саи-туу добавляет отображению господина энергии… Пусть госпожа знает, что сейчас энергию получают и тонкие уровни самого господина Бориса.

Госпожа понимает, каких колоссальных усилий подсознания господина Бориса требует процесс исцеления. Нужно ещё в тысячу, а потом и в десять тысяч и в сто тысяч раз увеличить количество внутренней энергии, запасами которой необходимо оперировать тому, кто работает с сознанием и ближайшими элементами сверхсознания.

Саи-туу думает, что всё плохое произошло с господином Борисом от того, что он оказался лишён большой человеческой любви. Возможно, в этом есть и его вина.

Госпожа интересовалась, в ком была душа русского лётчика в её предыдущем воплощении. Узнать это — путь лёгкий. Госпоже предстоит другой, высший путь, достойный её таланта и её служения.

Госпожа видела и знает, что есть, например, орехи разные: грецкие, лесные, маньчжурские, фундук, арахис, кокос. И ещё много и других сортов. Их можно перекатывать в руках всю жизнь, подбрасывать, жонглировать, манипулировать ими, катать, ронять, терять и при этом не догадаться вскрыть скорлупу и достать полезное ядро.

Точно так же можно долго смотреть, что проделывает сумасшедший человек, посмеяться над ним или огорчиться его беспомощности, связать и уложить его, поставить укол, чтобы он уснул и не изнурял себя, и не надоедал персоналу. Но можно начать его реальное лечение, прекратив обманывать себя и других, что знаешь, как лечить, что этим только и занят. За подобный обман придётся понести ответственность.

— Пусть госпожа вообразит теперь, как совсем недавно господин Борис шевелил губами и дёргал за что-то в воздухе руками. Теперь госпожа понимает, хотя пока и не знает, как именно Саи-туу создавал, пребывая здесь, помогающие, советующие и охраняющие нас сущности, отличие которых от образа господина Бориса, на который сейчас госпожа смотрит и с которым работает, и в том, что они глазу невидимы. Но полезные их действия нами ощутимы.

Я «вообразила» прежнего, недавнего Густова, которого я наблюдала много трудных для меня дней, а Миддлуотер в ужасе воззрился лишь однажды; в памяти моей та жуткая картина сохранится навсегда и оживает перед глазами, стоит мне о ней подумать. Фантом, составленный из медлительно клубящихся дымных облаков, тут же вытянул свои эфирные «руки» кверху и принялся повторять движения рук больного Бориса, рвущих воздух.

Монах остановил меня и продолжал свое повествование и зримые опыты:

— Саи-туу изучал компьютерные записи и определил, что шевеления губ господина Бориса означают призыв к себе отрешиться от состояния рассеянности и достигнуть концентрации внимания на том деле, которым он тогда занимался. Господин увидел и попытался сам оборвать те вредные нити, которые связывают его сущность не с Богом и родными господину людьми, и живыми и ушедшими, а притянули господина к паразитическим сущностям различного происхождения, питающимся излучениями человеческой психики и высасывающим из людей их жизненную энергию.

В этом деле сознание господина, его ум не участвовали. Со стороны такое поведение больного человека справедливо кажется врачам непросвещённым абсолютно бессмысленным.

Однако господин Борис проделывал подобные движения и когда пытался помочь господину Стаху. Записи, к сожалению, не отражают направления взгляда господина Бориса во время манипуляций, а смотрел он сквозь стену на господина Стаха. Большой пользы такие действия принести не могли, но в основе этих действий лежало заложенное глубоко в сущности господина Бориса сострадание к людям. Может быть, эти излучения его личностного сострадания подействовали как молитва и привлекли дополнительное внимание тех посланцев Тонкого Мира, которые нас лечат, и они тоже включились в работу по исцелению господина Стаха. Результат госпоже известен.

Саи-туу хочет ещё обратить внимание госпожи на то, что в старые времена беременных женщин убеждали смотреть на красивые вещи, на выдающиеся произведения искусств, слушать благозвучные мелодии и не употреблять вина. К сожалению, некоторые неграмотные молодые женщины, будущие матери, не видят вреда в том, чтобы выпить и покурить. Когда они начинают вынашивать ребенка, невинная растущая сущность будущего малыша оказывается уже подключённой через неразумную мать к паразитическим энергоинформационным сущностям — эгрегорам пьянства и табакокурения. Ещё губительнее паразиты, инициирующие наркоманию. Рождённый человечек появляется на свет уже несвободным, он раб патологических духов, управляющих сообществами пьяниц и курильщиков и сосущих из них силы и энергию, и виновна в его рабстве бездумная родная мать. Я удивилась, зачем он вспомнил о беременных? А монах продолжал своё.

Шевелениями губ господин Борис выражал недовольство и пытался обрывать такие паразитические связи у тех, кого он на удалении от себя воспринимал. Если понимать то, что пытался осуществить господин, его действия достойны сожаления, поскольку он не отдавал себе отчёта в том, что делает это нужное дело с очень низкой эффективностью. Но его поведение достойно и уважения за реализуемое благое намерение. Госпожа видит, как боролся господин Борис за своё и незнакомых ему людей будущее.

Все взаимосвязано навсегда, вне времён и географических пространств. Мы и сегодня влияем на судьбы живших и до нас в их тогдашних жизнях, во мгле времён, только об этом знают немногие. Ещё больше наш долг перед теми, в ком воплотится наша душа после нас, но этого сегодня не хотят понимать, самовозвеличиваются, ёрничают, плюют в собственное будущее. Вероятно, подобным образом отнёсся к следующему воплощению тогда его души предшественник по душе господина Бориса. Он подумал, что его-то тогда уже не будет, а тот, кому его душа достанется, пускай выкручивается, как знает. Потом он долго замаливал эту грешную мысль. И частично спас положение.

Физическим страданием господина Бориса его душа теперь очищается. Так устроено, таков Божественный порядок. По крайней мере, сегодня. Но завтра Бог может этот порядок изменить. Вырастет духовно человек — смягчится и способ очищения человеческой души. Сам Бог совершенен, но развивается, выявляя всё новое и новое из Себя, и совершенствуется. И Бог ничего не боится. Бог всё созданное им любит.

Саи-туу не думает, что это страдание является наказанием. Лишение неверного сознания, на самом деле, благодеяние, но не все это понимают. Однако, страдая, и сущность господина Бориса пошла не во всём верным путём, она не хотела трудиться, хотела ухватить готовое. Такой путь длиннее и способен завести в тупик. Но, может быть, ужас её был так велик, что она не нашла тогда иного выхода. Она пыталась воспользоваться тем, что ей всего ближе — сознанием другого, похожего человека. Самым страшным оказалось то, что не к Любви прибегла во спасение душа господина Бориса. Без любви ослаблена защита человека от сил зла. Зная целительную силу любви, сущность господина Бориса притянула и захватила сознание другого человека из другого времени, воспользовалась тягой другой души к любви. Но это и другая душа жертвенно помогла душе господина собой. Так или иначе, у господина Бориса разрушения человеческой личности оказались страшные. Но, у Саи-туу появились основания так думать, не необратимые. Душа господина ещё воспарит.

Господина Бориса исцелить можно. Неизвестно только, сколько на это уйдёт времени и сил… Он выжил. Он остаётся могущественным. Но у него почти нет своего сознания, поэтому пока не окреп разум. Госпожа помнит отличия сознания и разума.

Что касается самой госпожи, теперь она не нуждается в аппликациях металлом на точки иглоукалывания. Этот метод плох тем, что вызывает привыкание. Саи-туу понимал, что госпожа уходит от известных и освоенных ею способов западной медицины, однако не готова пока была принять другие, для неё новые, неизвестные ей способы лечения. Теперь положение тоже изменяется. Пожалуй, ещё совсем немного, и госпожа будет способна исцелять себя и других наложением рук, а затем и силой собственной мысли…

— В чем целительное действие, неужели только в изображении мной фантома Бориса Густова? — спросила я у Саи-туу.

— Целительное действие таблеток, даваемых больному, не в их внешней форме, а в их содержимом, — отвечал монах, — многих знаний и усилий требует их создание, а затем, после приема внутрь, начинается их воздействие. На господина мы вместе воздействовали гораздо более сильным средством — нашей психической энергией. Расстояние роли не играет.

Я ещё нашла в себе нравственные и физические силы задать монаху взволновавший меня вопрос, едва он сформировался в моём уме под воздействием всего только что увиденного и услышанного от Саи-туу:

— Возможно ли достоверно определить, обладал ли столь выдающимися способностями господин Борис от рождения или они возникли после того, как его психика оказалась повреждена в результате неизвестного нам воздействия? Или я должна предположить, что они проявились вследствие непредвиденного эффекта от назначенного русскому лётчику лечения?

— Кто, кроме Бога, это знает, коли сам господин Борис ответить госпоже пока не в состоянии, — смиренно поклонился мне старый монах при расставании.

Я была глубоко тронута, почти потрясена увиденным и услышанным от Саи-туу.

Вновь не смогла уснуть до утренней зари.

Джоди получила от меня задание собрать всю информацию по нетрадиционному целительству, но её оказалось, неожиданно для меня, настолько много, о чём предупреждал ошё Саи-туу, что пришлось ввести дополнительные критерии отбора её для себя. И вскоре я поняла, что не в силах объять необъятного. Моим приобретением станет лишь то, что мной будет воспринято соответственно уровню развития всех моих чувств и способностей, что будет мной в работе использоваться.

В ближайшую встречу с Миддлуотером я заверила его, что всё идет по плану.

Я стала понимать, что меняется, ветвится и структурируется моё отношение к русскому лётчику. Происшедшее с ним вначале вызвало мой профессиональный интерес. Но я, после знаменательного сеанса с участием Саи-туу, ощутила, что мне прежде всего другого необходимо подняться над самой собой, и вспомнила сон Бориса о взлёте своими силами. Страшная тяжесть накопившегося… Во мне должны произойти изменения, которые принесут с собой, а может быть, следом за собой, что-то совершенно новое, о чём я никогда бы и не подумала. И всё это связано с ним, этим русским по имени Борис.

Я страшно разволновалась, как волнуется человек перед свершением.

Но вспомнила целительную мантру для высшего, седьмого нашего энергетического уровня, которую сообщил мне ошё Саи-туу:

— Успокойся и знай, что Я есть Бог.

Всё, что ни делается, — к лучшему, говорят русские. О чём же мне тогда волноваться?

Не лучше ли не сопротивляться всеблагому и премудрому Провидению, вовлекающему и меня в новый, и с благоговением верю — в прекрасный для людей мир. Изо всех сил я стала пытаться овладеть собой.

— Так всё и происходило, Борис?

— Отвечаю тебе, автор. Если ты мне не веришь, доходи до всего сам. Привет.

— Погоди, Борис, не исчезай. Почему бы нам не встретиться в моём времени? У меня дома или на даче, как тебе будет удобно. Пока я не убедился, что ты существуешь, — как поверить тебе, что ты есть?

— Со мною тебе встретиться мудрено. Да и не нужно. Хотя я рядом. Вот что: поройся-ка в своей памяти! Одного из тех в моём повествовании, о ком ты уже рассказал, ты не только встретил в своей жизни, но и спас. Ну же! Лет десять назад. Этот странный монах… Повспоминай, повспоминай и припомни. Если интересно — слушай дальше. Привет.

Глава пятая

ИЗ-ЗА КРАЯ ЖИЗНИ

13. Лучник и талисманы

Наутро, когда я проснулся и, ещё не открывая глаз, медленно отходил ото сна, первым осознанным чувством явилось ощущение неясной новизны. Мне почудилось, как кто-то окликнул меня по имени: «Борис!» Но ведь я не Борис, я — Майкл. От непонятности этого обращения не к Майклу, а к порядком поднадоевшему Борису, изменилось что-то рядом, совсем близко ко мне, и поодаль, вокруг меня, и я ощутил себя пауком, проснувшимся от легчайшего шевеления потревоженной чьим-то прикосновением паутинки, в которое поначалу не верится, особенно, если выжидание было долгим.

Я расслабленно замер и понял, что не внутренние, а внешние изменения породили во мне неудовольствие: снова, сызнова, какие-то силы извне пытаются вмешаться в мой внутренний мир, вторгаются в тонкую ткань моей внутренней жизни. Чем же, какими новыми злонамеренными средствами на сей раз? Предощущая нервное возбуждение, к которому заново я ещё не привык, заныли под ногтями кончики пальцев, и я размял их, сжимая и разжимая.

Нехотя открыл глаза, приподнялся на локте и осмотрелся с чувством, похожим на ревность, причем, слепую, не знающую, к кому-чему придраться.

Пока спал, я перенёсся в новую комнату, явно приспособленную для более комфортабельного обитания, несомненно жилую, без малейшего привкуса госпитальной казёнщины. Новое помещение я, поразмыслив, определил как часть обширного жилого комплекса, а именно — комнату-спальню, обставленную в стиле модерн удобно, продуманно, функционально, даже уютно. От рядовой, обычной спальни в европейском стиле она отличалась не только большей просторностью, насыщенностью воздухом, а пожалуй, и утончённой изысканностью меблировки и роскошью во всем: от стильного постельного белья до наружной отделки встроенных шкафов, но роскошью не чрезмерной, не утомляющей глаз безвкусным навязыванием себя.

Новые мои впечатления я всего лишь отметил, не заостряя на них внимания, но недовольство невольно отступило, сменившись лёгкой заинтригованностью.

Я определил, чем она вызвана: стена напротив меня, расположенная во всю ширину помещения прямо вдоль оси моего нового сверхширокого ложа не для одного, украсилась большим оригинальным рисунком на белом блестящем шёлке. Черной тушью свободно, размашисто, с долей условности, изображён был стрелок из лука, судя по всему, японский. Из левого верхнего угла вдоль края рисунка спускалась ажурная гирлянда красных иероглифов.

Я почувствовал, что рисунок появился в спальне не случайно и почти одновременно со мной, с разницей в часы, если не минуты, слишком уж он выпадал из европеизированной обстановки. Обычное убранство традиционной небольшой японской комнаты — пять татами, циновок размером примерно два на полтора метра, на день складываемых стопкой в углу, светильник, бумажный свиток на стене, икебана — вот где рисунок на шёлке был бы более уместен и подчеркнул бы зажиточность хозяев. Как послушный ребёнок, получивший урок, я задался целью осмыслить значение для себя появления со мной рядом мастерски и лаконично исполненного образа средневекового лучника.

«Едва ли не единственные лучники, приходящие на ум, из всей когда-либо виденной живописи, это злонравные проказники-амуры. Иных я и не припомню. А теперь попробуй-ка, попытайся описать русскими словами японский рисунок, если не в состоянии прочесть надписи на нём и не имеешь и предварительного понятия, кто он — этот рядовой, выдающийся ли, стрелок. Из мифологии он или реально существовал, чем именно, какими подвигами прославился, за что удостоился чести перенестись из небытия на тонкий шёлк? О такой чести вряд ли мечтал, живи он в самом деле встарь… И не знаешь, как называются и о чём говорят детали его одежды, его причёска, обувь, вооружение…» — раздумывал я и удивился тому, что первые утренние мысли пришли ко мне русскими, давно мною не произносившимися столь свободно словами, родились внутри меня на русском языке.

Мне даже показалось, что если бы госпожа Одо заговорила со мной по-русски, и более настойчиво, то гораздо раньше проснулся бы и второй мой язык. Но он во мне ощутимо возник только сейчас, словно в ответ на прикосновение к моей коротко стриженой голове волшебной палочки в тонкой смуглой руке прекрасной восточной феи.

Не сказал бы, что думалось мне по-русски совсем уж свободно и легко. Я словно ощупью двигался в сумерках по зарастающей в памяти и уже полузабытой тропинке, ведь деда Петра Волова, говорящего по-русски свободно, я не видел давно, с начала войны, с катастрофы при Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года. По-русски отец разговаривал редко — тогда бизнесу это почти не требовалось. По-моему, отец недолюбливал, в отличие от деда-идеализатора, и русских, точнее, советских, и Россию и всё, с ними связанное. Да и было, как он считал, за что. Всё слишком ещё свежо было в его памяти: и война — Первая Мировая, и революция, и Гражданская война и спровоцированные большевизмом волны эмиграции…

А тропинка памяти пришла теперь ко мне из юности, когда я, приехав к деду в Огасту, где родился и откуда меня увезли ребёнком, бродил в смутном одиночестве берегом вдоль реки, узнавая и не узнавая окрестности, и убеждал себя, что всё изменилось, измельчало только потому, что изменился — вырос — я. Много ли перемен на деле произошло за десять-одиннадцать лет в трудные тридцатые годы в провинциальном городке штата Мэн? Оттого и тянуло меня к реке, что чужие домишки ностальгических чувств не вызвали, а на неизменном берегу всё время казалось, что я без помех вернулся в детство.

Между тем глаза мои не отрывались от неизвестного и всё ещё не очень понятного стрелка из лука. Впечатляла, прежде всего, невиданная мною в жизни разновидность самого оружия — лука: огромного, чуть ли не в два человеческих роста, мощного, дальнобойного в своём роде, с асимметричными ветвями — крепкая голая левая рука стрелка упиралась в изогнутое напряжённое тело лука не посредине, как обычно, а всего лишь немного повыше нижней его трети, верхняя же ветвь оканчивалась бы на высоте приставленного к ноге славянского копья — вот доступное для меня сравнение. Длиннее двух метров была натянутая тетива. Стрела вытянулась поперек развёрнутого к зрителю торса лучника, вдоль его левой руки, и частью древка с остриём ещё выдавалась вперёд, за рукоять лука. Она приникла к руке и вместе с нею казалась частью живого тела стрелка. В любой миг, сорвавшись с тетивы, стрела готова была стать могущественным продолжением чудесно удлинившейся руки старинного лучника, орудием его воли.

Старая, полузабытая, но удивительно волнующая мелодия зазвучала во мне, пока я продолжал внимательно рассматривать лучника. Однако мне, я тотчас это понял, лишь показалось, что она зазвучала. На самом деле музыка загремела так, как никогда не может греметь в памяти внутреннего слуха — не хватит его мощности. И я понял, что прорвалась она в меня извне, её специально проигрывают для меня, я же раньше не услыхал её просто потому, что не обращал на неё внимания. Она не утомляла, поскольку оказалась созвучна моей потребности в ней, но слегка будоражила при спокойном созерцании, облегчала его и парадоксально переплелась с восприятием образа прицеливающегося японского лучника.

Стрелок был плотен и коренаст. Лоб его почти до макушки был гладко выбрит, как недавно была целиком выбрита моя голова. Но у него чёрные прямые волосы оставались на висках и затылке, а от макушки назад задорно топорщился клок, немного напоминающий запорожские оселедцы, только короче. Сильное тело стрелка было обернуто двумя широкими кусками грубой материи, первый перекидывался через правое плечо с груди на спину и со спины возвращался по рёбрам вперед, охватывая бок пониже левого соска. Второй же показался мне подобием просторной юбки, складки которой расправились широко расставленными и плотно опёртыми в землю ногами лучника. Позже я узнал, что это не юбка, а просторные штаны самурая, называемые хакама.

Обувь его была изображена достаточно условно и терялась в тени: то ли гэта — род японских деревянных сандалий, отдалённо напоминающих древнегреческие котурны, то ли просто толстые подошвы, привязанные ремнями к голеням и икрам, как у легионеров Рима, с той разницей, что хакама японца скрывали верхнюю часть обвязки, досягая лодыжек, а не бедер. За пояс из перевитой широкой тканевой полосы заткнуты два меча: самурайский двуручный меч — длинный меч-катан — и короткий, или малый меч — меч-компаньон, — оба в чёрных лакированных ножнах.

Музыка зазвучала тише, и я поймал себя на том, что негромко напеваю под неё: «…Я тебе расскажу о России… Где злодействует… человек…»

Ещё раз взглянув на клок волос лучника, я подумал, что и взгляд и выражение его лица вовсе не представляются ни воинственными, ни враждебными — в них, в данный, схваченный художником момент, отсутствовала самурайская боевая ярость.

Напротив, во всём его облике ясно читается готовность принести себя в жертву воплощению замысла неведомого мне властелина, указавшего своему подданному ясную, понятную цель. Рядовой, наверное, лучник, один из войска средневекового князя-даймё. Но… почему именно он? И достижима ли его высокая цель?

«…Я тебе расскажу о России, где злодействует человек…» — Какие страшные и притягательные слова!..

Но нет!«…Я тебе расскажу о России, где злодействует соловей…» — вот как правильно должна звучать эта строчка! Я вспомнил.

Если стрелок отпустит тетиву — лишь часть его унесется в неведомое будущее, отделённое от настоящего протяжённостью полёта стрелы. Всё остальное в его сознании оттолкнётся и устремится в обратном направлении, к прошлому, задержится в нём, сольётся и останется с ним, а затем тихо канет в вечность… Так и со мной: и я здесь, в настоящем, и меня в настоящем уже нет, развеялось по миру моё дыхание — где я, с кем я, в каком времени?

Если я когда-нибудь вырвусь отсюда в моё неведомое будущее, часть меня обязательно останется здесь, причем, самая-самая большая, и станет моим прошлым, таков закон жизни, останусь здесь чуть ли не весь я целиком, и не надо оспаривать это, надо всего лишь знать природный порядок вещей — почти ничего из сегодняшнего не нужно мне в будущем, у меня теперь почти нет таких ценностей, которые необходимы мне в нём неизменными…

Стало быть, лучник с его стрелой — это духовный вестник? Мне?!

Мне…

Вот-вот наступит время завтрака. Я огляделся: «Бог ты мой, насколько изысканно подобраны цвета и тона в моей новой спальне… Великолепие оттенков и переходов: нежно-сиреневые, тёпло-розоватые, тёпло-белые… А вот глубоко коричневый цвет, совсем чуть-чуть ярко-зелёного…»

Ко мне постучали.

— Да, — чисто по-русски крикнул я и тише повторил разрешение войти по-английски.

Вошёл моложавый и сутуловатый Фусэ, поклонился и поздоровался:

— Охайо, Густов-сан, доброе утро. Госпожа Акико Одо просит Вас оказать ей честь и разделить с нею завтрак. Разрешите помочь Вам одеться.

Немало удивившись небывалой разговорчивости Фусэ, я ответил на приветствие и согласился, и он пригласил из коридора парикмахера и камердинера. Меня побрили, умыли и одели. Кажется, я начал воспринимать запахи, сегодня — хорошего мужского дезодоранта.

Мы с госпожой Одо одновременно вошли в просторную гостиную из разных дверей, сблизились и приветственно поклонились друг другу. Она была в праздничном кимоно.

— Стол накрыт, — почти тотчас провозгласил официант, распахивая перед нами широкие двустворчатые двери столовой. Я предложил госпоже Одо опереться на мою руку.

Завтракали мы вдвоём, разместившись за разными концами длинного полированного стола из чёрного дерева. Госпожа Одо показалась мне не очень отдохнувшей и заметно бледной, с синеватыми подглазьями, внутренне на чём-то сосредоточенной. Её собственная отрешённость и те изменения, которые произошли во мне и заставили свыкаться с ними, помешали мне с нею заговорить.

«Какой-то маскарад с переодеваниями, для меня госпожа Одо гораздо привычнее в белом халате, домашняя, менее официальная. Н-да, лицедейка… Что новенького ещё взбредёт ей в голову? Видимо, влиятельная, раз уж ей удалось выцепить меня из лагеря военнопленных… А причина?.. Взбалмошность, каприз влиятельной особы?.. Кто же, кто она?»

В версию предстоящей вербовки мне как-то уже не очень верилось. Но прежде чем отбросить её окончательно…

— Ответьте, пожалуйста, Одо-сан, скоро ли меня отправят обратно в лагерь военнопленных? Вам ведь не удастся использовать меня в ином качестве. О добровольности — с моей стороны — не может быть речи…

Госпожа Одо не сразу восприняла смысл сказанного мной, а когда поняла, подняла лицо и долго смотрела на меня, не отвечая. Постепенно глубоко чёрные глаза её стали туманными, грустными, потом печальными. Сквозяще печальными, не по себе от таких глаз.

— Мне трудно вам ответить, — заговорила она. — Ваш вопрос неправомерен, вы у друзей. Вы находитесь у друзей, — повторила госпожа Одо. — Я рада, что вы свободно говорите на русском языке.

Её английский я воспринимаю намного легче, чем её русский, но почему русский из её уст так волнует, так тревожит меня?

— Я у друзе-ей, — иронически протянул я, а про себя воскликнул: «Ага! Ухватил, поймал её наконец! Вот оно расхождение — её слова и дела! Вот они, ножницы!.. И глубже доберусь, выведу её на чистую воду… Я обязательно доберусь и разберусь…»

— Вы у друзей, и вам не причинят вреда, — подтвердила она. — Не надо выискивать иной смысл в моих словах! А в отношении вашего возвращения… До сего времени мне не удалось ничего, почти ничего не получилось добиться, — с глубокой горечью в голосе, сохраняя бесстрастное выражение лица, произносила она не сводя с меня глаз. Но и глаза печалью тоже её выдавали. — Как профессионал, вы могли бы понять меня…

— Весьма сожалею, что вы грустны, — сказал я из вежливости, но подпустил каверзно и перцу. — В свое время убедился, что эмоции не в состоянии компенсировать нехватки профессионализма. Примите мои слова, если угодно, в качестве совета. Они ведь не годятся, чтобы утешать.

— За совет — благодарю. — Эта острая моя фраза, кажется, истощила её духовную стойкость. Она умолкла и хранила молчание до конца завтрака.

Мне тоже расхотелось вызывать её на разговор. На откровенность она не шла, поэтому я посчитал, что всё, что от нее исходит, лишено даже малости здравого смысла, я ведь вновь в этом только что убедился. Она продолжала бы гнуть своё, будучи не в силах прервать упрямого круговращения вокруг невидимого и неведомого столпа — основы, вероятно, ложной. Её любомудрие меня по-прежнему не заинтересовало. В утолении его непрерывных запросов я ей не помощник.

Ел я почти без аппетита и, не закончив, поднялся, когда увидел, что она собралась прервать завтрак и встать, как если бы вдруг вспомнила что-то или решила и, не доев, заторопилась.

— Вас проводят в оранжерею, — сказала госпожа Одо, выходя из-за стола. — Прошу, подождите меня десять минут. Мне надо переодеться по-европейски. Мы с вами поедем всё же в горы. У нас это называется… Вам известно, что такое — любование сакурой?

— В общих чертах… — Довольно естественно я пожал плечами. Что ж, коли ей пожелалось, можно полюбоваться и дивным расцветанием японской вишни…

Госпожа Одо помолчала, что-то обдумывая. Потом приблизилась, жестом предупредив моё встречное движение, еле коснулась руки, кивнула мне чуть заметно совсем не по-японски, без поклона, и вышла.

Через гостиную, холл, библиотеку, диванную, ещё холл и другую гостиную, через несколько высоких, просторных и хорошо освещённых залов, стены которых были увешаны произведениями живописи разных времён, народов, направлений, а кое-где заметил и небольшие скульптуры, — я оглядел встреченное по пути мельком, — слуга провёл меня в зимний сад. Сквозь зелень блестели стёкла и светло-серый полированный кузов роскошной представительской «Санкары-Прецизы», с наивысшей точностью исполняющей желания владельца, вспомнил я из когда-то виденной телерекламы.

«Бежать?» — мелькнула было мысль.

Но за рулём «Прецизы» сидел здоровяк-водитель, похожий по комплекции на борца сумо, а кроме слуги, проводившего меня в оранжерею и остающемуся неподалёку, в ней за растениями «ухаживали» сразу три садовника, больше смахивающих на детективов. И поздно и невозможно. Пришлось сделать вид, что меня очень заинтересовали волнистые попугайчики, которые перепархивали с места на место по зимнему саду, слетались, чтобы обменяться лаской или поссориться, издавая при этом сварливое скрипенье и скрежет.

За спиной послышался лёгкий стук каблучков. Я обернулся и, пропустив вперёд госпожу Одо, вышел вслед за нею в стеклянную дверь, предупредительно распахнутую ближайшим к нам «садовником».

Мы с госпожой Одо разместились рядом на заднем сидении автомобиля. Она резко сказала что-то по-японски, водитель отозвался: «Хай!» — «Да», — вспомнил я значение японского «хай», и тут же наружные стёкла в салоне утратили прозрачность. Водитель и двое охранников, усевшихся в первом ряду, отгородились стеклянной перегородкой, которая тоже сразу потемнела. Зажглось мягкое освещение салона.

«Настоящая передвижная тюрьма на колёсах — этот самый представительский автомобиль, — подумал я. — И в двери не выскочишь, замки явно специальные, с дистанционным управлением… И никуда отсюда… Сделаю вид, что дремлю. Пускай мадам-сан уразумеет, что я на неё обиделся. Осердился. Ишь ты: «Вы — у друзей…»

С непривычки или запланировано — после завтрака — меня укачало, и я, неожиданно для себя, крепко уснул. Спал, как мне показалось, недолго, но взбодрился и посвежел. Ехали же мы не меньше часа, прикинул я по внутренним часам.

Проснувшись, я рассудил: «Сейчас, когда приедем, меня, под конвоем держиморд, усадят на скамью рядом с госпожой Одо, и до рези в глазах с нею вместе будем пялиться на цветущую японскую вишню. Значит, весна. Значит всё ещё весна… Нет, не так. Следующая весна. Что-то она такое говорила… Прошёл год? Значит, весна сорок шестого… Когда же окончится эта гнусная война? Если б она закончилась, меня давно бы разменяли с японскими военнопленными. И отправили бы домой. Ко мне домой. Домой — это куда? Мне домой — куда?!»

— Разрешите мне остаться здесь? — спросил неожиданно умоляюще я, не глядя на госпожу Одо, когда мы добрались до места, когда автомобиль остановился, и трое стражей, охранники и водитель, вышли из машины.

— Разрешите мне остаться здесь, в машине, — повторил я требовательно, вынуждая японку отвечать мне.

— Я не люблю пронырливых журналистов, они временами беспонятны и оттого чересчур назойливы. — Госпожа Одо посмотрела, почувствовал, на меня, и мне пришлось слегка повернуться к ней, хотя в происки журналистов я как-то не поверил. — Право, не стоит обижаться, — эту фразу она произнесла по-русски. Повторила по-английски:

— Не сердитесь. Городское движение шокировало бы вас…

«Значит, город сильно разрушен. Если мы проезжали по Токио, она щадит меня… Дымное, в молниях, небо и здесь, на земле, ад Токио… Или не хочет показывать причинённого городу ущерба своему врагу».

— Не боитесь, Одо-сан, что и здесь нас станут донимать ваши… журналисты?

— Одновременно выехали несколько машин. И, хочу вас уведомить, здесь — частное владение. Private, прайвит, — сухо ответствовала госпожа Одо по-английски и по-русски, словно тоже обиделась на меня за что-то.

«Назло ей не стану глядеть ни на какую вишню, — я улыбнулся от всплеска неожиданной ребячливости. — А чтоб её, и пускай любуется сама!»

Водитель открыл дверь и помог выйти госпоже Одо, а один из тех, с безразличными физиономиями, разрешил выйти мне. Я покорно вылез и двинулся, почти зажатый охранниками, вдоль по частному владению госпожи Одо.

Деревянный двухэтажный дом с высокой крышей, спутниковой антенной, приспособленной на коньке, пронизанный солнцем цветущий сад вокруг дома. Вдалеке, за деревьями с голыми ещё ветвями, голубой хребет с возвышающейся уже вдали за ним горой, еле угадываемой сквозь толщу воздуха. И маленькая, как нэцке — миниатюрная статуэтка слоновой кости, сделанная в эпоху Эдо, — на вольном воздухе я почувствовал себя гигантом, почти Гулливером, в сравнении с ней, — маленькая, как нэцке, женщина, неторопливо постукивающая каблучками по каменным плитам, уложенным под ветвистыми деревьями.

Много ли радости мне, невольнику, много ли мне проку от всего этого?

— Как называется эта самая высокая гора? — небрежно спросил я своего охранника-провожатого, который был ближе ко мне.

— Гора Асахи, сэр, — чётко ответил тот по-английски.

— Мы на острове Хоккайдо?!

— Да, сэр.

Мысленно я присвистнул: «Ах, чёрт возьми, каким волшебным образом за час, не больше, мы преодолели такое немаленькое расстояние — от самого Токио?» — Вот ещё какая загадка… В чреве сверхскоростного грузового самолёта? Или времени прошло больше, чем час? А какая мне, собственно, разница?

Госпожа Одо ожидала меня на деревянных ступенях крыльца у входа в дом.

— Я искренне желаю вам полного выздоровления, благоденствия и благополучия в этом доме, который я очень люблю, — с коротким поклоном сказала она. — Сейчас вам сменят повязку на голове…

— Висок не беспокоит меня…

— Рада, но рана до сих пор не заживает. Причина чисто психологическая — вы не хотите. И ещё: вам надо внутренне свыкнуться с тем, что, вероятно, некоторое время… Здесь мы с вами будем почти неразлучны. Это необходимо. Надеюсь, возражать вы не станете?

— Если только в этом есть смысл. По-моему, мы безразличны друг к другу. Но вы всё решили за меня…

— Прошу вас подчиниться мне, как женщине, как вашему врачу и как хозяйке этого дома, — небрежно и сухо сказала госпожа Одо, но настолько неубедительно прозвучали её слова, что вряд ли она сама себе поверила, не говоря обо мне. Слишком уж потустороння была она в это весеннее утро.

— И хозяйке… меня? — Я постарался вложить в мой вопрос максимум сарказма.

— Вы — мой пациент, потом уж пленник. — Знакомая горечь в голосе, но дальше он снова зазвучал бесцветно и сухо. — Наши комнаты рядом. Через десять минут вас проводят в сад.

— Слушаюсь! — Я дурашливо щелкнул каблуками.

— Вы разгадали смысл рисунка, изображающего стрелка из лука? — задержавшись ещё на минуту (я вел внутренний счёт времени, словно теперь куда-то спешил), спросила госпожа Одо. Вновь ко мне пришло предощущение какой-то новой каверзы с её стороны.

— Наверное, своеобразно… — Я выжидал. — Никогда не видывал таких длинных луков.

— Да, этот лук длиной в двадцать одну ладонь, хотя и обычный боевой лук в четырнадцать ладоней сегодня натянул бы не всякий силач. Рада, что вы обратили внимание на мощь оружия. Рисунок мог бы символизировать бога войны Хатшимана. Но изображён самурай. Причем, лучник. Сословие самураев возникло в Японии в восьмом веке. И первые самураи вооружены были луками. Лук был древнейшим оружием самурая в эпохи Нара и Хэйан. Меч появился в Японии позже, говорит Мусаси. Но в дальнейшем, осваивая Кэндо — Путь меча, — и встав уже на него, редко когда самурай — настоящий мастер меча — взялся бы за лук, без крайней необходимости, верно? Что вы должны были понять, разглядывая этот символ войны?

Я пожал плечами, что в общении с госпожой Одо до сих пор проделывал частенько.

— Жаль. Вам озвучивались эти сведения. Ошё Саи-туу рассказывал вам древнюю легенду о реликвии страны — священном мече Канонотэ. Сразу вслед за его историей автоматически вы смогли повторить её, но она не вошла в ваше сознание и не сохранилась в памяти. Очень жаль. Вы уверены, что Майкл Уоллоу командовал «Сверхкрепостью», будучи в чине капитана?

— Какое это имеет значение? — раздражённо спросил я. — Не выношу упреков без повода.

— Вы правы, — поспешно согласилась она. — Пожалуй, значения не имеет совершенно никакого. Как и то, что вы не замечаете, как я одета. — Она оборвала новую тему и заспешила, словно уже куда-то опаздывала. — Пока вас будут перевязывать, попытайтесь понять, чем были для майора Густова две этих вещицы…

Госпожа Одо достала из дорожной сумочки чёрную лаковую шкатулку размером не больше пудреницы и подала шкатулку мне:

— Жду вас в саду.

В маленькой перевязочной, отделённой толстой, как стена, стеклянной перегородкой от хорошо оборудованной операционной, меня усадили на белый вращающийся табурет возле окна.

Я нетерпеливо раскрыл шкатулку. На чёрном рытом бархате лежали широкое выпуклое золотое кольцо и стеклянная синяя бусинка.

Я достал кольцо.

В двух стреловидных врезках, расположенных по сторонам отверстия под большой центральный камень (сейчас он отсутствовал), поблёскивали два маленьких бриллианта.

Я повернул в пальцах кольцо, и камни брызнули мне в глаза знакомым огнистым разноцветьем искр. От неожиданности, от удивления я выронил кольцо, оно упало и, зазвенев, подпрыгнуло и покатилось по кафельному полу. Я узнал оба талисмана майора Густова.

Откуда они могли быть известны командиру стратегического бомбардировщика «Суперфортресс» Б-29 капитану ВВС США Майклу Уоллоу? Капитану или майору Уоллоу? Капитану Уоллоу или майору Густову?

Посеяла-таки сомнения во мне госпожа Одо…

Бусинку я положил в карман, потому что кольцо излучало сильнее и сейчас более для меня важное. Я понял, откуда ко мне текла информация о белокурой сероглазой женщине, о которой расспрашивала меня госпожа Одо, — от старинного золотого кольца, которое почему-то хранится в этом японском доме.

И вновь всплыла из глубин памяти мелодия: «Я тебе расскажу о России…»

Кто сегодня злодействует в России — соловей или человек?

14. Она и я

Слуга подал мне пальто и провёл в сад. Госпожа Одо и не взглянула в мою сторону, словно не заметила, что я к ней подошёл. Она необыкновенно побледнела. Откинувшись в кресле и уложив безвольные руки на подлокотники, не мигая, смотрела в одну точку перед собой. Я понял, что она равно не видит ни цветущие розовые и белые ветви сакуры, однообразно раскачивающиеся возле кресла от ветерка, ни сплошную цепь синих и голубых горных зубцов и склонов вдали.

Слуга пригласил меня занять кресло рядом, в полутора метрах слева от госпожи Одо, но я жестом приказал ему развернуть кресло в её сторону, после чего уселся лицом к застывшему профилю моей рабовладелицы.

Мне, едва я сел, вдруг жутко захотелось заорать, отбросить ногой её кресло вместе с ней, прибить на месте слугу, сделать ещё какую-нибудь несусветную глупость. Я с трудом заставил себя сдержаться и подавил глухой и слепой взрыв эмоций в душе. Минуту спустя мне сделалось стыдно за себя: строгой, бледной, неподвижной и безразличной ко мне оставалась госпожа Одо. Может быть, она молилась. Только покоряясь воздействию её глубокой отрешённости от мира, значит, и от меня, я постепенно стал возвращаться к душевной уравновешенности и, успокаиваясь, без помех принялся разглядывать мою странную госпожу. До сего часа я старался избегать пристально смотреть на неё, разве что случайно или мельком скользну взглядом по её лицу.

Сейчас на ней были — нет, не малиновый ларинский, точнее, греминский берет, — а черная шляпка с малиновой лентой, белый шёлковый шарф, мягкий чёрный кожаный плащ, стоящий уйму денег, и чёрные сапожки. Ветерок откинул и пошевеливал полу плаща, показывая мне обрез малинового костюма и розово-серые перламутровые колготки на влекущих бёдрах, натянутые овалами колен. Тускло, матово, поблёскивали в тени под полями шляпки её глянцево-чёрные гладкие волосы, специально зачёсанные назад, точь-в-точь к форме головного убора, и мерцала, словно при бледном рассвете светлячок, одинокая искорка в тёмной непроницаемой глубине её глаза.

Я рассмотрел почти белую холёную кожу её скулы и несколько запавшей щеки, густую чёрную бровь, выпуклые неподвижные губы, чуть тронутые малиновой помадой, красиво изогнутую «японскую» линию носа, маленькую, розоватую от прохлады горного воздуха мочку уха с каплевидным бриллиантиком — и внутренне окаменел: передо мной было отражённое зеркально, повёрнутое в другую сторону по сравнению с рисунком, лицо стрелка из лука.

Я потрясённо всмотрелся: та же отрешённость, тот же отказ от своего тела, своей личности и та же ясно видимая внутренняя решимость беспрекословно подчиниться могущественной воле лишь ей одной ведомого властелина во имя достижения ясной для неё цели. Только многократ сильнее, чем у лучника, живее и выразительнее — так, как свойственно это на белом свете лишь безмерно упрямым женщинам.

Ещё через несколько безмолвных минут я почувствовал, что тело моё цепенеет, обволакивается словно бы паутиной в незримый кокон и становится в то же время высосанным, ватно-безвольным, полунаполненным, что мне не хочется двигаться, даже дышать, что мне теперь уже вообще ничего не хочется.

Я не смог сопротивляться. Сколько сумел, утишил дыхание и медленно осваивался с новым необычным состоянием.

Безгласный, безмысленный покой обволок и сковал всё мое тело, мои чувства и почти все затихающие мысли. Впрочем, нет, чувство души осталось внемлющим даже тогда, когда смолкли мысли, и только благодаря чувству души самоё душа ощутила, как её бережно оконтурили, отделили бескровно от тела, огладили, будто рассматривая, пальпируя, ощупывая и определяя, как у ценного меха, качество, а потом принялись перелистывать, словно книгу, бесценную архидревнюю сокровищницу с невесомыми от древности и нетленной мудрости пергаментными страницами.

Тогда душа возмутилась, взывая к сознанию. Сознание восстало и воспротивилось непрошеному и чуждому воздействию.

— Не надо, — услышал я голос госпожи Одо. Она не поворачивалась ко мне. Она не шевелила губами. Она вообще не двигалась. — Я не причиню вам вреда. Надо знать, что мне мешает, что ещё осталось от прежнего, не вашего, сознания… Расслабьтесь. Вспомните, как два месяца назад рассказывали мне о ваших приоритетах в ценностях семейных отношений и семейных забот… Тогда вы совершенно не откликались на вызовы души Бориса Густова. Вспомните… Вы должны смочь…

Вопреки моему убеждению, что ничего подобного не происходило, я подчинился и стал вспоминать, успев, в качестве сознательного возражения, подумать: она вовлекает меня в придумывание, в заранее созданные условия придуманной ею странной и непонятной мне игры и хочет посмотреть, как, насколько предсказуемо, поведу себя я в детально известных ей обстоятельствах.

Я предугадывал скрытую опасность, но уже не ощутил заметного подавления себя. И вновь подчинился.

Речь, по-видимому, зашла о социоигре в распределение приоритетов, о десяти карточках с семейными ценностями-обязанностями.

Припомнив надпись на первой из них, отложенной мною, «Психологический климат в семье», я одновременно вспомнил и сосредоточенно-внимательное лицо госпожи Одо в свете настольной лампы в прежнем моём сером мире и припомнил ещё, как именно положил эту карточку дальше всех от себя, на самое «приоритетное» место. Отчётливо вспомнилось движение руки, пятна света от лампы на поверхности гладкого серого стола, на сером рукаве моей пижамы.

Вспомнил, что ещё подумал тогда, почему будущие супруги не выясняют заблаговременно, как они относятся к важнейшим компонентам жизни, в которую вдвоём вступают, почему часами разговаривают о чём угодно: о музыке, театре, живописи, вещах, тряпках — и такие разговоры считаются хорошим тоном, признаком интеллигентности, образованности, общей культуры. Но ничего не говорят по существу того, что их ожидает и вскоре может отрезвить. Почему так?

Вторая карточка гласила «Дети» и подразумевала всё, вплоть до мелочей, с ними связанное. На третьей значилось «Интимные отношения». Четвёртая… Что же я тогда определил на четвёртое место?.. На карточке было написано что-то вроде такого: «Общеобразовательное, духовное, культурное и физическое развитие супругов». Мы с госпожой Одо подробно обсуждали, что входит в эти понятия.

Пятая… Что было на пятой? Вспоминаю, «Внешние связи семьи»? Верно, помнится, я, поразмыслив, вывел такой порядок из простого соображения: образованному и культурному прощелыге — такими большинство из нас делает жизнь, хотя я никогда и не утверждаю ничего всерьёз, — проще и легче завязывать связи, а уже от связей в нашем мире зависит всё остальное: «Экономика семьи», без связей что за экономика, «Здоровье, отдых»…

Потом…

Восьмая — «Жильё, улучшение домашнего быта»… Дальше для меня было просто: материальное обеспечение и продовольствие. Помнится, именно в таком порядке, все десять, я вспомнил их. Только… Да-да, припоминаю, я сказал в тот вечер госпоже Одо:

— Всё это взаимосвязано, потому что любое одно влияет на многое другое. И достаточно условно, потому что зависит от возраста, психофизических особенностей… От достатка. Наконец, от обеспеченности… У каждого — своё. Когда заболит палец или зуб — он нейдёт из головы, он выходит в приоритеты, но всё же лучше потерять зуб или палец, чем, например, голову.

— Лучше вообще ничего не терять, — ответила мне госпожа Одо. — Но так не бывает. Гораздо страшнее — потерять себя. Сейчас я занимаюсь подобным случаем…

— Достаточно, — отдалась во мне безмолвная мысль госпожи Одо. Вслух она сказала по-русски:

— Вас проводят. Помойтесь и отдохните с дорожки. Выпейте это…

Я обернулся. Слуга с поклоном подал мне бокал, каменный, как мне показалось, тяжёлый и чёрный, с густым маслянисто-коричневым питьём, напоминающим патоку по виду, цвету, полупрозрачности.

Я медленно выпил, не ощутив ни запаха, ни вкуса. Почти тотчас, как я вернул бокал, ледяное остриё ударило мне под темя изнутри, в самое основание разума, и глаза подёрнуло липкой вязкой дымкой, как если бы я мгновенно перенёсся в долины Таджикистана, где был Саша Дымов, а сам я никогда не был. Долины, затянутые мглой и тончайшей лёссовой пудрой, когда в преддверии осени задует злой и холодный ветер — «афганец». Одновременно я увидел бесконечные льды Гренландии, в которой тоже никогда не был. Увидел саванну в Африке на пути к водопаду Виктория. Белые от солнца камни на горном склоне под копытами какой-то оступающейся на камнях лошади в кожаных боевых доспехах с грубыми золотыми накладками… Звон копейного наконечника или другого древнего оружия…

Почти тотчас часть моего сознания как бы обволоклась выпитой маслянистой «патокой» и страшно отяжелела, обратилась в камень, от тяжести стала проваливаться вниз, сквозь моё тело, через отказывающие ноги куда-то в почву, физически отторгаясь от меня, начинаясь, заканчиваясь и вновь бесконечно рождаясь, повторяясь и угасая.

Слабо-слабо помню, как, шатаясь, поднялся и двинулся за слугой куда-то через сад, непонимающе подняв к блёкнущему небу глаза.

Мне стало казаться, что с каждым последующим шагом каменная тяжесть всё сильнее сковывает мои ноги, словно на крутом подъёме под непосильным грузом, но я, обессилевая, всё же продолжаю мой беспрерывный подъём в никуда, поднимаюсь, нащупывая опору, на всё большую и большую высоту, всё с большим и большим трудом продолжаю моё трудное восхождение.

На одной из незримых неверных ступеней я покачнулся, переставая справляться с телом, не удержался на ней, сорвался и обвально посыпался в беспросветную бездну, сохраняя в беспомощных ступнях тающую память о сиюминутном прикосновении к почве. Перед глазами, пока они ещё видели, стала разверзаться чернота… Я успел ещё услыхать вскрик, как почудилось, женский, но голосом, наверное, не госпожи Одо, — голосом, будто вывернутым наизнанку, — и запомнил, уже падая, первое из произнесённых кем-то по-японски слов: «Вакаримасэн…» — «Не понимаю…»

Меня охватило жуткое, ещё осознаваемое, ощущение страшной чёрной неизбывной муки, предвещающей подступившую смерть, причём, смерть успела заманчиво посулить незамедлительное избавление от муки, вызывая острое желание себя. Но… я всего лишь потерял сознание.

Точнее, я лишился управляющей мной части сознания. Осталась чувствительная, ощущающая, но не понимающая и бездеятельная, продолжающая чувствовать и под наркозом, но ничего не могущая, недееспособная сама по себе.

Это она продолжала жить, поглощая отмеренный ей срок. Это она смогла разглядеть в наступившей черноте маленькую тихую путеводную звёздочку. Это она возжелала для себя живительной осиянности слабым звёздным светом, и что-то во мне отозвалось и двинулось, унося с собой живую часть сознания вверх, к разгорающейся и растущей звёздочке. Невесомо и осторожно двинулось из покоя и заскользило над пропастью по бесконечной, провисающей над бездной во мгле, вечно живой и снова мною осязаемой серебристой нити. Сдвинулось и что-то не определившееся, не сформировавшееся пока во мне и, двигаясь, оно принялось приучаться чувствовать тупое, несвободное движение возрождающейся жизни тела.

Тогда я сказал мысленно себе: «Слава Богу, я — жив…»

Звезда надо мною растроилась, и я увидел три плоских зеркала, бесконечно продолжающихся до глубин Вселенной, три призрачных плоскости, словно посыпанных звёздной пылью, самосветящейся в кромешной тьме. Казалось временами, что все три плоскости взаимно пересекаются, но пожелав усмотреть линии их пересечений, взор скользил в необозримость, и вместе с ним ускользали вероятные линии пересечения. Глазу не за что было зацепиться.

Три звёздных блёстки медленно оторвались от ближней ко мне твердозеркальной поверхности, вдоль по которой вяло перебирал ногами я (ноги двигались по ней, но глаза утверждали, что видимая плоскость — одна, а осязаемая — другая), и, теряя яркость и вырастая каждая в самостоятельный зеркальный диск, подобно приближающимся планетам, отражающим и черноту ночи и блеск невидимого мне космического светила, всё так же медленно приблизились ко мне вплотную и повисли рядом, в подчёркнуто ощутимой близости: два диска — вверху, третий, размером чуть меньше, — под ними, на уровне моих глаз. Нижний пожелтел и зазолотился, как нимб вокруг головы святого.

Всматриваясь, я начал различать на золотом поле нимба и голову — человеческую — и потом лицо. Женское лицо. Сливаясь с сияющим нимбом, выше лица парили золотисто-огненные волосы, искусно собранные над головой в высокий узел и открывающие виски, украшенные золотыми же розами. На странно незнакомом, но известном мне лице открылись и не мигая смотрели мне в душу всевидящие неумолимые глаза стрелка из лука. Профиль, анфас, снова профиль.

Я различил зарождающуюся из сгустка темноты и слабо засветившуюся обнаженную женскую фигуру, стоящую ко мне вполоборота, спиной. Пепельные тени под лопатками, изгиб позвоночника, слабые отсветы звёздной пыли на ягодицах. Ниже икр ноги терялись в темноте. Незнакомка медленно подняла правую руку и согнула её, как бы желая обнять себя за шею. Отблески нимба оконтурили профиль конической острой груди, крутую выпуклость таза, нежно засветилось бедро. Еле заметным движением головы она позвала меня за собой и не меняя позы, без движений, поплыла вместе с сияющим нимбом, удаляясь от меня. Из моего горла вырвался хрип, но покорно, также без движений, я поплыл следом.

Всё так же замедленно она повернулась ко мне лицом и раскрыла навстречу мне свои объятия.

— Я не подчиняюсь… Я — откликаюсь… — пробормотал я, опуская голову.

— Ну же… Ну! — обдало меня её взволнованное дыхание. — Меня зовут Акико… Возьми свою госпожу!.. Мы одни с тобой на этом звёздном поле… Наконец-то ты вернулся!.. Я уж потеряла всякую надежду…

— О моя госпожа!..

— Помолчи, пока не время… Ты вспомнишь всё-всё, что с тобой произошло, приближается этот час… Вглядись: вот — зеркало, вот — свеча… По крыше и вечнозелёным листьям бамбука шелестят струи дождя… Какая у тебя гладкая кожа… Совсем как женская… Ты взял её от своей матери? Ты знаешь, что в тебе тоже течет кровь?

— Я не помню… Что это — кровь? Покажи мне, Акико…

— Я уколю твой палец, это не больно… Вот она, Борис, твоя кровь… Такая же, как у меня — это моя…

— Я вспомнил, что такое кровь, Акико…

— Я вылечу тебя теплом моего сердца… Моим теплом… О-о-о, только теперь я знаю, как надо лечить твою болезнь!.. Живым теплом, огнём моей любви! Ты знаешь, что это была за болезнь? Ты ничего пока не знаешь, тебя всему надо заново учить… — Она негромко рассмеялась, очень странно засмеялась, как будто застонала. — Что человек творит с человеком в наше время… А женщина — всегда врачевательница, всегда мать, и взрослая женщина и даже девочка, мы так устроены… Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Когда ты что-то называешь, я постепенно вспоминаю это… — признался я. — Но почему, скажи, Акико, я сейчас вижу твоё лицо с закрытыми глазами возле моих глаз, вижу, как ты приоткрываешь глаза на меня, смотришь короткий миг, спрашиваешь непонятно кого: «Что это было?» Снова закрываешь глаза, и я не успеваю тебе ответить… Ищешь меня, мою руку… Это — что?

— Это — мои губы, Борис… Это — моя грудь… Какой ты меня видел… три дня назад? Помнишь?

— Маленькой… Злющей… Встревоженной… Колючей и непонятной. Если я правильно это помню…

Акико рассмеялась:

— Я внушила тебе это сейчас! Ты правильно научился понимать меня, и это — главное, чего я от тебя столько времени добивалась! «Что это было?» Так я тебя спрашивала? Это было с нами несколько минут назад, ты помнишь?.. И ещё будет… Я тоже не всегда владею собой, милый… С тобой это — особенное… Ты ещё не знаешь, что у меня нет детей… Ты, ты — сын мой и возлюбленный мой!.. Потому что я люблю тебя и создаю тебя от моей любви. Ты веришь мне?

— Хочу верить…

— Я полюбила, Борис… Я люблю тебя и всё, что только в моих силах… Я соединила мою кровь с твоей… Это — древний обряд: если мы и расстанемся здесь, всё равно соединимся потом в других мирах… Это — настоящее чудо!.. Сейчас ты учишься воспринимать себя, но пока только через меня, через мои органы чувств, через мои чувства. Ты ещё помнишь, что было с тобой несколько минут назад? Недавно?

— Да. Я теперь тебе верю.

— Ой, как ты торопишься! — Акико снова рассмеялась. Рассмеялась весело. — Я правильно говорю с тобой по-русски?

— Да. Я только не привык ещё к твоему гортанному «эль».

— Ты понимаешь уже всё, что я тебе внушаю, о чём я с тобой говорю, — зашептала сбивчиво Акико, прижимаясь щекой к моей щеке и обнимая меня. — Ты в последовательном, верном порядке запоминаешь то, что с тобой было… несколько минут назад. Так и будет… «Что это было?» Милый… Обними меня крепче, любимый!.. Ложись рядом и слушай. Теперь, какое это прекрасное слово «теперь», ты всё поймешь. Как ты дорого мне достался! Так ведь уже бегут, накапливаются минуточки новой твоей жизни, и ты их все, все до одной, будешь теперь помнить! Это твои минуточки, Борис, и с тобой вместе — мои…

С самого начала, Борис, твоё восприятие всего, что я пыталась сделать, было затруднено не только травмой сознания, но и сложностями, связанными с различиями наших с тобой мировоззрений. По-видимому, я недостаточно это учитывала.

Я пока весьма немногому выучилась от тебя, что и неудивительно, поскольку ты жил в образе другого человека, почти полностью утратив себя.

О своей личной жизни ты судил довольно здраво, но вполне отвлечённо и равнодушно, как о жизни другого, чужого человека. Ты стал сам себе чужим. Погоди, ни о чём пока не спрашивай, всё равно с чего-то да необходимо начинать, а всего трудней самое начало. От него всё дальнейшее складывается. И из него…

Я пришла к убеждению, что, вероятно, проще выучить тебя новому глубокому восприятию мира через моё понимание, — а через чьё же ещё, — чем вернуть тебе утраченное, которое для меня навсегда останется неизвестным, поскольку я жила своей жизнью, а ты проживал непростую свою.

Тем более, что твоё прежнее сознание не пробуждалось и не возвращалось. Оно подавлялось личиной, которую ты во спасение на себя надел, и она приросла к тебе, правда, с некоторыми изъянами.

Я сверила полумифическую личину с биографией реального лица, насколько смогла документально обеспечить подтверждение фактов твоей жизни. Проанализировала путаницу с помощью компьютера, и расхождения подсказали мне, в чём я могу найти опору.

Взвесив всё, я взялась тебя, Борис, лечить.

Основания были следующие, назову важнейшие.

В своё время и мне, дорогой Борис, пришлось переступить через себя и явиться миру в существенно новом качестве.

Я убедилась, что вернулась «белой вороной», и мир перестал меня понимать. О таком глубочайшем потрясении — «крушении шифра бытия», когда человеку, устоявшему после потрясения на ногах, начинает открываться глубоко интимный мир его подлинных переживаний и его личного восприятия Бога — и говорит Карл Ясперс…

Человек попадает в так называемое пограничное состояние, о котором даже подумать не мог, когда всё у него было в порядке. Я теперь думаю даже, что настоящим человек становится только тогда, когда проходит и через такое испытание. Своего рода жертвоприношение себя. Но…

Легко начать терять свою личность, этот процесс затягивает, и нелегко остановиться, а подняться вновь не каждому по силам.

Мне предстояло жить всё-таки в этом мире, и я смогла приспособиться к нему заново. Тогда и мир согласился принять меня вновь, но принять в новом моём качестве.

Мне пришлось подняться над собой и это новое качество обрести…

Я научилась структурировать происходящее с различными характерами, ощутившими себя в таких пограничных состояниях, и сумела оказывать людям действенную помощь.

Потому Миддлуотер и привёз тебя ко мне, хотя, думаю, предложено это ему было тем или теми, кто разбирается лучше, чем он, в этой проблематике.

Тебе ещё труднее, чем когда-то было мне, и у меня на твой случай готовых рецептов нет. Предстоит же тебе возвращение из-за края жизни.

Следует знать, а я это знаю и сообщаю теперь тебе, что тем немногим из множеств живущих, кому пришлось заглянуть за край жизни, в большинстве суждено так там и остаться, ибо они не в силах самостоятельно найти своего пути и волю в себе для возвращения, а окружающие, даже самые близкие, или не понимают их или не в состоянии оказать действенную помощь.

Каждое истинное возвращение происходит всегда в другую жизненную плоскость: внешне кажется, что после внутренней драмы человек смог вернуться к норме, а на самом деле он стал другим. Травмированная плоскость необратимо разрушается, и на неё нельзя больше опереться, опора же на память о ней иллюзорна. Возвратившийся неминуемо возвращается иным и нередко с другим знаком. Поэтому и искать себя ему придётся совсем в иной плоскости, и это — тоже закон…

— Почему ты так разволновалась, Акико?

— Тому личные причины. Я искренна перед тобой: глубокая обида. Сжилась было с ней, потому что избаливается, изживается она с трудом, но ныне о ней умолчу.

— Я не ощущаю своего тела, своего языка, милая Акико, и пока не понимаю, насколько верно мне удается произносить простые звуки, простые слова. Кажется, что язык заплетается… Но скажи мне: неужели только сегодня ты решилась поведать мне… всё, что я от тебя сейчас узнал?

— Напротив. Попытки были множественные. Но это ты наших воздействий не воспринимал. В тебе ничего не менялось до тех пор, пока мы не смогли отключить в тебе всё то, за что ты так цеплялся… Меня безмерно удивляло, даже поражало, что из прежней своей жизни ты не взял решительно ничего, что помогло бы тебе справиться самому, в одиночку: ни любовь к матери, ни материнскую к тебе любовь, ни любовь к женщине, ни свои родительские чувства, ни свои, редко не тревожащие, какие-то отцовские обязанности…

Наконец, собственные глубоко личные привязанности, дружбу, увлечения, желания, прихоти, капризы — ничего! Помимо глубины поражения сознания и грандиозности личностных потерь всё получившееся в итоге подтверждало, что слишком многого я не знаю не только о тебе…

Недавно я присутствовала на торжественной церемонии в честь очередной годовщины открытия Священного сада шинтоистской секты Синдзи Сюмэйкай… Что-то чуть-чуть сдвинулось в моём понимании и помогло размышлениям. Я осознала, что всё твоё поведение полностью подчинено закономерностям новой жизни, они складываются заново, совершенно вне былой жизни, и я поняла некоторые из этих закономерностей.

Ты не станешь вновь таким, каким был. Я заблуждалась, когда рассчитывала воссоздать былую личность, никакого повторения не будет. Повторить себя не по силам никому. Изменениям Себя подчинён и Бог.

Даже если я смогу добиться твоего возвращения, возникнет необходимость в посреднике между теми, даже близкими, кто остался там, откуда ты ушёл, и новым тобой, ушедшим от них в иное измерение!

— У тебя достало ума, знаний и сил души додуматься, дойти до всего этого, Акико…

— У тебя, — мягко прервала Акико, — я выучилась, повторяю, пока крохам, крупицам, хотя и сумела узнать о тебе достаточно много, но именно ты дал толчок к тому, чтобы я постепенно пересмотрела очень многие мои прежние ценности и решительнее продолжила избавляться от милых наивностей, утешавших некогда меня. Так я оказалась должна тебе… Поэтому не сомневайся в моей преданности… Я поставлю тебя на ноги… Я подарю тебе новое сознание.

— Я слышу в твоём голосе печаль, Акико… А потом? Что будет с нами дальше?

— Это ты решишь сам… Когда сможешь… За себя и за меня… До сих пор я не знала, что мне не судьба… Мне, наверное, не это на роду написано… Не личное счастье, как ни обидно… Не за ним, оказывается, я пришла в этот мир… Это больно. Но я родилась, я пришла в этот мир, чтобы помогать другим. Я достаточно богата, чтобы не отвлекаться от предначертанного обыденными заботами о снискании хлеба насущного. Но… если ты решишь… Слишком многое я в тебя уже вложила, и ты дорог, ты невероятно дорог мне! Я полюбила тебя!

Она не сдержала вырвавшееся из глубины груди рыдание.

— Если ты решишь остаться со мной, я постараюсь быть для тебя всем, кем и чем для твоей души, для твоего сердца, для твоего тела потребуется… Ты ведь и сам не знаешь, каким окажешься, когда полностью выкарабкаешься… Ты — русский… Впрочем, не станем загадывать! Всё у нас ещё в будущем, всё: счастье, горе, постижение друг друга, разлука — всё нам ещё только предстоит.

Если б знал ты, как остро, как болезненно в сердце предчувствие… Но…

Лишь потому, что цветы

облетают,

милей они вдвое…

В суетном мире

что может быть долгим!

И вот перед нами, тобой и мной, открылся путь, хотя бы часть которого нам предстоит пройти вдвоём. Я постараюсь отдать тебе знание, которым владею сама — сумей только взять. Знания ты станешь получать по моей особой методике. Саи-туу по этой моей методике неплохо овладел английским, а сейчас осваивает и русский язык, чтобы общаться с тобой напрямую.

Знания войдут в тебя вскоре, а вот практика… Ты выучишься читать в сердцах, но сколько боли принесёт тебе это новое знание — знаю это! Знаю и то, что никому во вред ты не применишь своё новое знание, иначе не стала бы вкладывать в тебя всё, чем владею. Однако…

В каком из возможных миров ты окажешься, Борис, зависит от тебя…

Я устала и мёрзну… Обними меня крепче, Борис… Я хочу, чтобы мы уснули вместе…

Но сразу Акико уснуть не смогла.

И, не засыпая, я слышал нисколько не навевающие на меня дремоту полусонные слова-признания, выстраданные сердцем моей госпожи, моей дорогой Одо-сан:

— Наверное, мир, в котором живёшь, должен быть человеку приятен… В страшном мире человек не может оставаться нормальным, в страшном мире жить невозможно… Я тоже хочу… Я хочу почерпнуть из тебя то, что не смогла получить от других…

Мне кажется, она задремала успокоенной, а я из окружающего её пространства продолжал воспринимать всё то, о чём она хотела мне поведать. Лёжа рядом с ней и ощущая тепло её расслабленного сном тела, я молча созерцал тёмный потолок. Глаза мои были заняты несложной работой, не требующей сосредоточения сознания. Никаких эмоций от случившегося с нами я тогда ещё не испытывал. Мне вспомнилось чувство беззаботной вечности от погружения в тёплую водичку бассейна, мне уже было с чем сравнить новые ощущения умиротворённости и благостности, разливающиеся по всему телу и покачивающие его в своей чувственной колыбели подобно ласкающим волнам, пока, наконец, они не подчинили себе мои утомлённые тело и разум. И незаметно я уснул.

15. Мой японский антураж

Первый из наших совместных с Акико дней начался с завтрака в простой небольшой комнате с гладкими коричневыми стенами и светлым потолком, которую Акико называла гостиной и цитировала по памяти строчки из «Похвалы тени» Дзюнъитиро Танидзаки:

«Красота японской гостиной рождается из сочетания светотени, а не из чего-нибудь другого… Нам доставляет бесконечное удовольствие видеть это тонкое, неясное освещение, когда робкие, неверные лучи внешнего света, задержавшись на стенах гостиной, окрашенных в цвет сумерек, с трудом поддерживают здесь последнее дыхание своей жизни».

Очевидно, великолепный Танидзаки описывал здесь пору вечерних сумерек. Но прежде было утро, наше первое утро, когда Акико разбудила меня в своей спальне стихами-хокку[2], негромко произнесёнными вначале по-японски, а затем по-русски, чтобы я их понял:

Лишь наступит прилив,

Вмиг скрывается отмель,

И тогда в камыши журавли улетают, крича…

А ведь я не так давно слышал от неё эти стихи.

Акико уже была гладко причёсана и одета по-домашнему в кимоно.

— Если ты захочешь быть моим кавалером и сопровождать меня в моих прогулках, Борис, тебе придется выучиться сдерживать своё удивление. Ты это умеешь? Я буду учить тебя необходимому из мияби — изящным манерам и утончённому вкусу, — согласен? — И она негромко, но весело рассмеялась. — Мияби — высокого происхождения, ведь «мия» означает — императорский дворец. Соглашайся же, и ты станешь моим кавалером, спутником в прогулках по ночному старому Эдо, полному чарующих, а иногда страшных тайн. Владеешь ли ты мечом? Слуга понесёт перед нами фонарь ариакэ, а ты, ты, мой сильный господин, сумеешь защитить свою даму от ночных грабителей?

Она склонилась надо мной, сидя на коленях, и осторожно прикоснулась тёплой мягкой ладонью к моему лбу.

— Согласен. Даже до того, как освою фехтование на мечах, а также искусство мияби, — шутливо вздохнул я. — Раз уж только владение мияби гарантирует приятное обхождение…

— Боюсь, тебе не преуспеть. Но будь постоянно прилежен. Ярче всего мияби раскрывается в умении человека выражать чувства к природе в стихах, одежде, устройстве своего быта, сада…

— К природе? И только? А к тебе?

Видимо, чувствоизъявление до поры она посчитала не только преждевременным, но и лишённым смысловой надёжности, и не дала мне договорить, прижала тонкий пальчик, сохраняющий аромат лаванды, к моим губам:

— Поднимайся, лежебок… Тебе помогут одеться.

— Лежебока, — поправил я Акико, не двигаясь с места.

— Лежебока? Если будешь неукоснительно старателен и весьма прилежен в учёбе, ты преуспеешь и в жизни. У нас успехи в учёбе — единственный путь к повышению социального и материального статуса человека. Надо тебе это хорошенько усвоить, лежебока! И запомни: есть большой смысл в том, что у японцев не принято целоваться. Никогда ни с кем не целуйся в губы. Сохранишь здоровье и избежишь бездны неприятностей. Ведь самое грязное место у человека в микробиологическом смысле — это рот.

Её слова запомнились, но не тронули меня. Моё воображение было поражено произнесшей их. Зашелестело кимоно, распространяя редкостно тончайший аромат незнакомых духов, Акико поднялась и традиционной женской семенящей походкой вышла из комнаты. Только прекраснейшие из женщин мира — японки — умеют так встать и так оставить тебя…

Вспоминая моё первое утро в её спальне, я вижу и неясные очертания ранних зелёных кустарниковых листьев, прикасающихся снаружи к матовому стеклу единственного окна, а если это было не стекло, то, вероятно, современная промышленная имитация провощённой или промасленной бумаги, кажется, я так и не догадался ни тогда, ни позже, прикоснуться к окну пальцами, удостовериться наощупь…

Я поискал глазами свечу, которая горела ночью, и зеркало. Но в углу комнаты стоял только фонарь-светильник с бумажным абажуром, натянутым на лёгкую раму из узких деревянных планок, — раритетный фонарь-андон эпохи Эдо. А зеркало… Только через две недели госпожа в своём присутствии позволила мне увидеть в зеркале отражение моего лица. Ещё дольше для меня исключались радио, телевизор и пресса, самостоятельно я о них и не вспомнил. И только примерно через полгода до меня стало доходить, в чём причины странных взаимоотношений людей и зеркал.

Акико трогательно хотела, чтобы я вбирал впечатления об окружающем «неукоснительно» (одно из часто употреблявшихся ею слов, которое я вычёркиваю из своих впечатлений о ней) через неё, как бы через её органы чувств, если бы это оказалось возможным, и под её контролем. Она хотела, чтобы я глубже и тоньше чувствовал и воспринимал и её, и вообще всё, что она стремилась в меня вложить.

И с этой крохотной, почти пустой комнатки размером «в шесть татами», из которых всегда кладется на пол исключительно только пять, она старательно принялась возводить вокруг меня маленькую часть гигантского сложнейшего мира Японии, своего рода японский антураж, окруживший меня на весь первоначальный период пребывания «в плену» в её загородных владениях. Поэтому жили мы в самый первый период нашей совместной жизни на втором этаже дома, и в той его части, которую можно было назвать «домом для себя».

Эта часть её дома словно копировала старинный, традиционный, не слишком богатый, но вполне зажиточный японский дом, поставленный, однако, не на земле, а на современном и комфортабельном основании, полном удобств для жизни «на даче». Правда, переселились мы на первый этаж незаметно, как-то непроизвольно, уже вскоре, потому что самый образ жизни каждого из нас требовал и более современного вещественного окружения.

Сейчас я понимаю, что она стремилась напитать меня жизненным духом древней культуры страны Ниппон, всегда интересной для меня и волнующей, и приобщить и к культуре, и к стране. Она точно, продуманно использовала непривычность и необычность обстановки, обостряющей моё восприятие. Она и сама создавала обстановку, вселяющую стойкое ощущение стабильности, умиротворённости, повседневной благополучности бытия и созерцательного покоя.

А в итоге воздействия всего этого комплекса мер она старалась укрепить, прежде всего, мою уверенность в её собственных духовных силах, направленных на возрождение и наполнение сознания и личности во мне. Поэтому ей нужна была моя безоговорочная, но не слепая, а сознательная, вера в неё, мою госпожу и целительницу. Здесь и не пахло экзотикой, искусно приготовленной и сервированной для бездумно оплачивающих удовольствия туристов. Тем более, что тогда ещё так остро вопрос, чем предстоит расплачиваться каждому из нас за проведённый совместно отрезок жизни, передо мной, по крайней мере, пока не стоял.

Определившимся целям моей госпожи, несомненно, должны были содействовать и наши совместные завтраки, обеды и ужины в комнате рядом со спальней — столовой-гостиной — тянома, с вполне викторианской мебелью, поставленной в тянома вынужденно, ибо я испытывал большие неудобства за низеньким столом и, конечно, не мог полноценно, с точки зрения госпожи Одо, восхититься ни супом из красного мисо — густой пасты, приготовленной из бобов, ни белым горячим рисом в чёрном горшочке, оттеняющем фактуру каждого рисового зёрнышка, ни японским мармеладом под названием ёкан, представляющем собой матовую полупрозрачную массу, ни подобием пирожных, необычных на вкус из-за сбитого крема из картофеля тороро. Но наибольшее моё удивление вызвала сладкая морская рыба, по-японски приготовленная не с солью, а с сахаром.

С огромным удовольствием я наелся бы до отвала настоящего украинского борща, вареников с вишней, русской окрошки со свежими огурцами, редькой и квасом, сибирских пельменей, кавказского шашлыка или хотя бы узбекского плова, но меню пока продуманно составляла моя госпожа, а я ей ещё не возражал.

Стены тянома были украшены подлинными укиё-э, гравюрами времён Мэйдзи, конца девятнадцатого-начала двадцатого веков, изображающими быстро меняющуюся бытовую и городскую жизнь той эпохи. С этими, сегодня странновато выглядящими гравюрами связан мой первый нервный срыв, случившийся после завтрака на второй день первой же нашей совместной недели, как только я обратил пробуждающееся и расширяющее экспансию внимание на эти укиё-э.

Когда я с облегчением поднялся из-за низенького столика, а госпожа Одо, сочтя возможным на минуту-другую предоставить меня самому себе в состоянии наведённого обострённого восприятия ближнепланового окружения, отдавала распоряжения прислуге о замене мебели на европейскую уже к обеду, случилось так, что за разговором с прислугой она невольно отвлеклась от меня и утратила неукоснительный контроль за моим восприятием.

Я подошел к укиё-э и с любопытством разглядывал изображения людей в кимоно и с зонтиками под невидимым дождём — людей старого времени, старого уклада жизни. На гравюре они спешили к кирпичному зданию какой-то фабрики, знаменующей начавшееся развитие капиталистического способа производства. Потом рассматривал диковинный пассажирский поезд с вагончиками, похожими на открытые ветрам тележки с матерчатыми, словно зонтиковыми, навесами вместо крыш, и паровозом, изображённым сколь старательно, столь же и неумело; портовые лавчонки с латинскими буквами на вывесках, трудно давшимися тогдашнему японскому гравёру-ксилографу; вникал в ломающийся, жёстко перенацеливаемый сверху, строй жизни страны.

Припомнил, кстати, что в эпоху Муцухито-Мэйдзи, особенно в первое её двадцатилетие, с тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, то есть с революции Мэйдзи, японцы усиленно приглашали в страну иностранных специалистов. Некоторым из приглашённых обоснованно платили больше, чем даже членам японского кабинета министров, — чтобы быстрее догнать Европу и Америку.

Мне стало плохо, едва я подумал об Америке.

Я вдруг остро ощутил, что ни Америка, ни детство в Огасте, ни ожидающая моего возвращения Кэролайн — всё это не имеет больше никакого отношения ко мне, и чуть не закричал от жгучей боли сознания горькой утраты. Всплеск боли в моей душе восприняла и Акико.

— Борис!.. — Она вскрикнула и задохнулась от волнения, а через мгновение я осознал, что она обняла мои плечи и тесно прижалась ко мне, и пришёл в себя.

— Что случилось, любимый? — Акико глядела мне в лицо, а у меня не сразу нашлись силы посмотреть ей в глаза.

— Несчастный, — наконец тихо произнесла она. — Мне нужен был набор ключиков к твоему лечению. Первым ключом стало первое же твоё упоминание о чувстве к Кэролайн. Я поняла, почему Борис Густов в качестве защиты принял сознание пусть отдалённо, но известного ему Майкла Уоллоу: Майкл по-настоящему любил, Майкл был любим и был нужен любимой. Всего этого оказался лишён Борис Густов… Неужели Борису не на кого оказалось опереться в ближайшем своём окружении — размышляла, недоумевала и удивлялась я. Из какой странной среды вышел Борис?!

Но я получила первый ключ… Он же выявился и главным… Отчего это с тобой сейчас произошло?

— Гравюры… Америка… Кэролайн…

— Значит, между нами установился и действует обмен на интуитивном уровне… — Она помолчала, раздумывая. — Убрать? Эти укиё-э — убрать?

— Пусть остаются… Я справлюсь…

Акико что-то резко сказала немолодой служанке по-японски и для меня пояснила:

— Чай будем пить в саду. Уже тепло. Запоминай: тясицу — чайный домик и рёдзи — садик вокруг него. — Она явно стремилась отвлечь меня и заторопилась, отрывая слова от зримых для меня образов, и я понял только, что там, в саду, я обязательно успокоюсь.

На прогулке Акико виду не показывала, что крайне озабочена тем, что я сразу принялся нарушать её планы, и рассказывала легенды и достоверно известное о благословенном Сайгё-хоси, поэте и буддийском монахе, жившем в двенадцатом веке, одном из наиболее популярных в Японии мастеров традиционного пятистишия, состоящего из тридцати одного слога.

— Он воспевал любовь к природе и буддийские ценности. — И Акико читала мне его стихи-танка, немного по-японски, больше в английском переводе, потому что на японский язык у меня времени всё как-то не оставалось, но, мне кажется, от японского меня отводили в сторону иные силы, более могущественные, чем само Время. — Этот поэт сознательно оставил праздную, но шумную жизнь в столице, чтобы воспеть одиночество в горах. Воспоминание о Сайгё-хоси помогло мне прийти к идее твоего лечения в уединении. Вот второй ключик к твоему лечению… Тебе нравится уединённый покой моего дома?

Мне очень нравились уединённый покой хоккайдского дома Акико, покой её ухоженного зеленеющего сада, блаженный покой, разлитый в благоуханном воздухе, благословенный покой синих и голубых гор.

Меня удивляло обилие имён известных Акико деятелей культуры в Японии двенадцатого века, о котором она продолжала увлечённо рассказывать. Слушая мою оживившуюся госпожу, можно было подумать и увериться, что если бы во всём остальном мире не оставалось в то время ни одного культурного, думающего и чувствующего человека, мировая культура, располагая духовными ценностями одной только Японии, и не заметила бы недостатка и не ощутила бы нужды ни в чём.

Неторопливо мы вышли на смотровую площадку, неподалёку от которой любовались в первый день сакурой. С возвышения нам широко открылась панорама горных цепей. Высоко в небе парили облака, переваливающие в воздушных слоях через горные вершины, и отображали своими ежеминутными превращениями сложности земного рельефа. Акико умолкла, оглядываясь по сторонам.

— Тебе не напоминают эти горы твою Сибирь? — неожиданно для нас обоих спросила Акико. — Или детство? Где, на Урале?

Я вздрогнул. О пологих склонах лесистых уральских увалов, тонущих в тёплой весенней дымке, я только что и подумал. «Только синь сосёт глаза», — об этом лучше всех сказал Есенин. Мне пришлось познакомиться с ним после очередного возвращения на Урал в далёкой юности. Но когда уже здесь я читал его стихи, всякий раз вспоминал ту пору весеннего умиротворяющего предвечерья, когда после целого дня, отведённого множествам наиважнейших разговоров, непроизвольно возникающих после первой совместной ночи, вместе с Акико мы вглядывались в многосложные, удаляющиеся от стремящихся за ними глаз, синие и голубые горы Хоккайдо.

Но я отвлёкся. Я ведь хотел припомнить и звучавшую во мне тогда музыку. И вспомнил, что внутренних мелодий всё утро и весь первый день слышал много. Музыкальное житие…

— И ещё ты подумал о том, что когда человеку плохо, все должны обязательно прийти к нему на помощь, верно? В этой идеологии ты был воспитан. Я только не поняла, свыкся ли ты с обычаем, что это положение морали часто декларируется, но на деле немногие ему следуют. Или тебе снова ещё предстоит свыкнуться с этим. Никакой мистики, Борис: все твои мысли, всё твоё отчаяние — они так и отражаются на твоём лице, — негромко говорила Акико, опережая моё недовольство тем, что она вновь прочитывает творящееся в моей душе.

Я молчал, любуясь горами.

— Однако же твоему складу характера, — тоном убеждения продолжала она, — должна быть ближе, например, корейская философия чучхе, если ты был с нею знаком, — согласно которой каждый должен делать ставку и опираться прежде всего на свои собственные силы… Из чучхе я лично почерпнула кое-что для укрепления моей психологической выносливости. Хорошо, тебе будет преподавать эту идеологию давний мой приятель — философ, художник и атлет — кореец Чу Де Гын.

Завтра здесь появится и ошё Саи-туу. У меня, мой милый, завтра обычный рабочий день. Консультации больных, зарабатывание денег, научная работа, работа над собой. И ты. Я ведь отсюда, от тебя, не уеду, вся моя работа здесь будет строиться через компьютерную сеть. И отсюда, с Хоккайдо, я могу общаться со всем деловым миром. Но главной моей заботой остаёшься ты. А сегодня у меня ещё выходной день. Итак, горы?

— Горы и леса действительно тронули меня, — признался я.

— Леса здесь очень красивы, — согласилась Акико. — Я участвую в финансировании мероприятий по сохранению лесов здесь, на Хоккайдо… Особенно я люблю кедр… Мы сажаем, как это?.. Кед-ров-ники. Да, верно? Трудное слово. А в Токио, где я также периодами живу, по специальной программе всего за два десятилетия вновь удвоена площадь зелёных зон, — продолжала она. — Стеклянный и бетонный Токио ещё больше зазеленел… А раньше зелень сохранялась только вокруг императорского дворца и в немногих парках возле храмов. Мы обязательно там, в Токио, побываем. Ты веришь в это?

— Я плохо пока понимаю, что со мной творится, — признался я. — Знаю о Токио — интуитивно, знаю о его главной улице — Гиндзе, — откуда? Во мне уже не возникает внутреннего возражения, Акико, когда ты называешь меня Борисом. Я разговариваю с тобой по-русски и по-английски. Хочу, очень хочу тебе верить и знать тебя, и ты всё больше, всё сильнее мне нравишься. Я рад, что увидел в тебе женщину… Но — откуда ты в моей жизни? Этого я не знаю. Не знаю, откуда я сам. Откуда я здесь взялся? Не двадцатый сейчас, а двадцать первый век? От какой болезни ты меня лечишь? Почему нам надо быть вместе — какой смысл ты в это вкладываешь? Этого я тоже не знаю. Откуда я сам? Откуда я здесь взялся? Что со мной произошло? Кто — я?! Что будет со мной дальше?! Кто — ты?! Почему ты прочитываешь мои тайные мысли?! Кто — ты?! Что и почему ты собираешься дать мне для тела, для сердца, для души?! Для моего разума?! Что от меня ты хочешь потребовать взамен?!

— Для тела. Для сердца. Для души. Для разума, — привычно негромко и успокаивающе повторила Акико. — Четыре главных человеческих потребности ты назвал. Ты прав. Я называла тебе только три. — Она с нежностью взглянула на меня и улыбнулась. — Для начала дадим всё необходимое телу. Умилостивим страдающую душу. Затем обеспечим здоровой пищей разум, чтобы он смог посвятить себя не пустопорожнему саморазъеданию, а высоким помыслам. А сердцу надо о ком-то заботиться, верно? Даруя свою доброту, отдавая любовь, и сердце успокоится. Наверное, это главнейшее из необходимого человеку, чтобы он почувствовал себя не зряшным на этом свете… А отец Николай с Аляски, судя по твоим «воспоминаниям», считал, что…

— Может быть, его никогда не было на свете, достопочтенного отца Николая с Аляски… — перебил я. — Может, он и плод моего нездорового воображения… Я ведь понимаю уже: ты вновь хочешь убедить меня, что воспоминания о священнике с Аляски не относятся к личности Бориса Густова. Допустим. Но ты ведь не знаешь, чьи я присвоил впечатления! Допустим, что и меня тоже нет сейчас рядом с тобой. Вот, я — есть, и меня здесь нет! И «никакой мистики»! — Последние слова я произнёс, иронически воспроизводя интонации госпожи Одо.

Акико оперлась о мою руку:

— Пройдёмся еще по саду. Это настолько тонко… Чьи впечатления питают личность — твою, мою… Важно, что они теперь питают, а личность впитывает. Так корни забирают воду из почвы, а дождь ли воду пролил или садовник из шланга… Не надо злиться. В саду хорошо дышится. И легче рассказать и выслушать то, что трудно произнести в состоянии покоя. Без движения. Тебе, Борис, придётся выучиться сдерживать своё удивление. Ты помнишь? Так предписывается мияби.

Твои вопросы, Борис, для меня долгожданны. Они доказывают, что лечение уже даёт удовлетворительные результаты. Безразличие к себе кончилось. Любопытство, интерес — двигатели сознания. Так?

Не спрашивай пока меня, откуда ты здесь взялся, на эту тему налагаю табу, она пока для нас запретна. То, что происходило с тобой у меня, в основном ты знаешь. Для тебя важно теперь суметь расположить происходившее в правильной последовательности. В этом я тебе помогу. В этом поможет тебе персональный компьютер, он возьмет на себя функции своего рода протеза — для поддержки хромающего пока сознания и для насыщения начавшей работать действительной памяти. Он будет твоим личным секретарём, охранником… Словом, помощником. Дай ему имя. Почему-то пошла мода обращаться к компьютеру женским именем.

— Можно дать ему твоё имя?

— Но тогда он будет включаться всякий раз, как ты позовёшь меня. Лучше присвоить ему малоупотребительное имя. А в присутствии чужих включать его кнопкой-клавишей вызова. Хотя он и настроен на тембр твоего голоса, осторожность никогда не помешает.

— Понял.

— А задача твоя, Борис… Вкратце так: в силу некоторых обстоятельств ты вообразил себя другим человеком…

— Я — сумасшедший?! — Мой голос прозвучал хрипло и грубо. Я откашлялся.

— Нет-нет, совсем нет, это — другое, — незамедлительно возразила Акико. — То, что ты предположил, слишком примитивно. Не пытайся искать в «золотой середине», в ней нет результата для твоего случая.

Я вслушался. Со всей увлечённостью, как будто оседлала любимого конька, Акико, помогая себе жестами, рассказала о своих представлениях, почерпнутых ею ещё в далёкой молодости из статейки русского студента, подрабатывавшего в каком-то еженедельном журнальчике, в чём можно и в каких случаях не стоит пользоваться нашей обыденной логикой, злоупотребляющей понятием «золотой середины», следующее.

Разумеется, можно, следуя наипростейшей логике, обозначить наши понятия о явлениях-антиподах типа «плохо-хорошо», «богатый-бедный», «горячо-холодно», разнести полученные противоположности в разноимённые полюса, провести между ними линию и потом искать на ней её же середину. Когда-то, на заре цивилизации, когда понятий было немного и были они тогда ещё совсем-совсем простыми, даже мудрецы так и поступали. И этот метод давал свои результаты. Работает он и сегодня, когда поиск идет среди простейших явлений.

Но линия одномерна. Она оказывается настолько же условной, упрощённой, насколько скудны, понятийно обеднены наши собственные представления о рассматриваемых или анализируемых явлениях.

В психосемантике сознания уже используется понятийное поле. Двухмерность понятийного поля даёт возможность поиска решения не на линии или не только на линии, а на всей плоскости поля, во всем протяжённом, обширном поле, и, значит, уже более или менее отдалённо от одномерной линии. С усложнением жизненных явлений, требующих применения и более сложных методов поиска решения, мы приходим к трёхмерному пространству — объёму. Ведь двухмерных полей, как плоскостей, пересекающихся хотя бы по данной линии, существует чрезвычайно много. Вместе они и создают понятийный объём, в котором приходится искать непростые решения сложных задач, анализировать сложные явления. Так работали ещё вчера, в двадцатом веке. Сегодня приходится искать верные решения не в примитивной «золотой середине», а в многомерных пространствах. Мы стали сложнее, существенно обогатились наши представления об окружающем нас мире.

— Поэтому забудь о «золотой середине», — учила меня Акико. — Детство человечества кончилось. Инфантильных наказывает жизнь. Для тебя же, Борис, уже началось возвращение из-за края жизни, но вернёшься ты в совсем иную жизненную плоскость.

У вас, русских, есть пословица: «Простота хуже воровства». Наверное, она имеет немного иной смысл, но я хочу сказать, что и в жизни простота — обманчивое, кажущееся достоинство. Простота — недостаток. Даже нуль сложен безмерно, в сложности своей нуль подобен целой Вселенной, и уже приближение к нулю настолько усложняет наше понимание, что, к примеру, анализ бесконечно малых величин — один из разделов высшей математики — свидетельствует о бледности подобия, смоделированного нами для осознания и изучения существующей в природе реальности.

Мир усложняется, привлечение простоты для суждения о мире — крупный недостаток, Борис, а вовсе не достоинство мыслителя.

Но, возвращаясь к тебе, могу сказать просто: гимнастика у-шу, идущая от движений, использовавшихся в первобытных ритуалах, за что невежды её нередко упрекают, была предписана для поддержания тонуса корневой, древнейшей основы твоего тела, а ци-гун — уже для возрождения новообразований человеческого тела и гармонизации их энергоснабжения.

Длительные погружения в бассейны до утраты восприятия организмом окружающего мира — для стирания вредной информации, для очищения твоего сознания. Чередования музыки, света, стимуляции приборами господина Ицуо Такэда несли полезную для тебя информацию. Весь комплекс лечебных мероприятий, включая хемитерапию, которой мы пользовались немного и только на основе травяных настоев, а также гипнотические воздействия, был глубоко продуман применительно к твоей индивидуальности и особенностям протекания заболевания и постоянно корректировался. Впрочем, консилиумы не отложились в твоей памяти, поскольку не были тобой восприняты. Более всего ты напоминал на них восковую куклу в больничной пижаме.

Серый мир — всего лишь одна из промежуточных стадий между стиранием старого и развитием нового сознания.

Мне представлялось, что я смогу стереть всё из твоего прежнего сознания, которое не возрождается и только мешает, и его надо иссечь, как омертвевший лоскут кожи. А потом запишу, думала я, в освободившийся объём памяти, как на чистый белый лист, всё необходимое для твоего возрождения. Или хотя бы для подобия жизни, жизни по минимумам, когда ты сам себя сможешь хотя бы обеспечивать.

Что-то мне удалось, что-то не получилось из-за сложностей с пропорциями между неизвестными мне компонентами, составлявшими твоё былое сознание. Но и сегодня я с уверенностью считаю, что создать новые компоненты твоего сознания и установить гармоничные пропорции между ними — вполне в моей власти.

Отец Николай предостерёг меня от совершения грубой ошибки, к которой привела бы моя самонадеянность. И, к счастью, я вовремя поняла, что мне придётся непрерывно «советоваться» с тобой, когда ты окажешься в состоянии отзываться на мои воздействия, постоянно использовать так называемую обратную связь.

Я вовремя поняла, что не следует полностью разрушать твою действительную память. Ты ведь и сейчас помнишь всё, что рассказывал от лица Майкла Уоллоу, верно?

— Да, конечно, помню.

— Очень постепенно к тебе начнёт возвращаться память и о себе. Суждения твои теперь вполне здравы. Ты иногда уже отвечаешь, когда я подвожу тебя к тому, что было тебе известно и раньше. Но ведь я всего о тебе знать не могу… Здесь приходится продвигаться ощупью, не торопясь, не перегружая тебя. И понемногу узнавать тебя, любимый.

Общее твоё состояние опасений больше не вызывает. Лёгкое сотрясение мозга — этим ограничим пока твоё знание о причинах болезни — мы вылечили и справились с его последствиями, у тебя нет даже головных болей. Так, осталась ерунда, органика чуть-чуть пошаливает, и то с точки зрения строгих лётных норм.

Твоя рана на голове, не заживающая уже почти полгода, в чём-то сродни незаживающим ранам, открывающимся на кистях рук и ступнях известных и церкви и науке религиозных фанатичек, неотступно думавших о распятом Христе, прибитом гвоздями к кресту в соответствующих точках конечностей. Это как частный случай истерии, сотворённой ущербной мыслью.

Ты и в действительности получил ранение в висок, но сосредоточился-то на ранениях Майкла Уоллоу во Второй Мировой войне, которых у тебя никогда не было. По этой причине твоя собственная рана никак не заживала. Ни сознательно, ни безотчётно ты не стимулировал её заживления. Для тебя её как бы не существовало: она есть, и её нет. Теперь же, когда ты вновь обретаешь себя: свою душу, своё сердце, свой разум, своё тело и свои сомнения, — как видишь, мистики действительно никакой, это приходящие к тебе твои новые возможности, — через пару недель на виске останется лишь тонкий рубец. Потом устраним и его, без хирургии. Всё в тебе будет по высшему классу — в ином состоянии я тебя просто из рук не выпущу. Профессиональная гордость не позволит…

— Как я был ранен? При каких обстоятельствах?

Акико снова ответила немедленно, и голос её прозвучал, хотя и утомлённо, однако непререкаемо:

— Сотрясение вместе с раной в висок получены, вероятно, при аварийной посадке на Иводзиму. Первичная обработка раны была сделана там. Когда мы вполне справимся с нервным истощением, — не ранее того, чтобы избежать рецидива, — я сниму запрет с закрытой доли твоей памяти, и ты, я надеюсь, всё вспомнишь сам. Мне это также интересно, до чрезвычайности интересно, — подчеркнула она, — ещё и потому, что пока никто не может рассказать об этом, кроме, вероятно, тебя, а тебе это пока не по силам.

Джордж Уоллоу в обычном смысле потерял сознание до приземления, и ты привёз его в бессознательном состоянии, сам пребывая в сознании другого человека, его отца… Легенда о налёте на Токио… Думаю, что обстоятельства твоего действительного подвига не менее интересны. Но… Запасёмся терпением и дождёмся лучшего, как бы ни торопило нас время. Могу лишь сказать, что и от тебя, и от меня нетерпеливо ожидают рекомендаций для выработки средств противодействия…

— Акико… Я страшно устал… Я сам не дойду… Помоги мне!..

Госпожа Одо что-то громко сказала по-японски.

— Хай! — Кто-то, невидимый мне, так же громко отозвался совсем рядом. Мне не дали упасть от внезапно обвалившихся слабости и головокружения крепкие руки с твёрдыми пальцами…

Наверное, оттого, что в первый же день начавшегося жизнедействия моего сознания между мной и Акико возникла и стала развиваться доверительность в отношениях, придя в себя, я осознанно и откровенно поведал ей о причине подкосившей меня минутной слабости. Воспоминания для меня в целом драматического, но обнадёжившего нас обоих тем, что я впервые приблизился к истолкованию события самостоятельно, без корректного, но настойчивого подталкивания со стороны госпожи Одо.

В тясицу — чайном домике — был накрыт европейский стол для вполне европейского чаепития.

— Кажется, искусство мияби всё-таки необходимо мне для личного употребления, — невесело пошутил я, выпив почти залпом первую чашку горячего, густо заваренного чая, чуть отдающего ароматом жасмина. — Ты права, любезная моя госпожа: не стоит удивляться, нельзя удивляться, потому что состояние удивления отодвигает постижение. Уверен, что такого раньше у меня не было, Акико: внутренним взором я охватываю сразу несколько вещей во всей их доступной общему впечатлению полноте. И мне надо лишь конкретизировать путь от первого знакомства с ними, первого подхода к ним, вплоть до конечного итога, до расставания с ними, и ещё только насытиться деталями. И всё. Понимаешь, сразу не-сколь-ко! И они меня захлёстывают, валят с ног! К тому же, между ними, на первый взгляд, нет связи. А я их охватил и понял, понимаешь — я их по-нял!

Моя госпожа вновь наполнила чашки, опустила руки на колени и смиренно замерла напротив, обратив свой взгляд чуть в сторону от меня. Ещё тогда, под сакурой, я понял, что глядя так, чуть в сторону, она глубоко прочитывает и воспринимает на интуитивном уровне еле уловимые внутренние движения сознания визави, и теперь я осознанно не препятствовал своим сопротивлением её погружению в мою душу.

— В этот раз меня удивило, — продолжал я, рассматривая между тем мило внимательное лицо Акико, — что, оказывается, всё ещё действуют на мое самоощущение по крайней мере три вещи: сохранившиеся в памяти фрагменты фактического полёта, о котором я не могу пока вспомнить подробнее; воспоминания о Гульчохре, пришедшие неведомо откуда; и ещё то, что ожидает нас с тобой, уловленное через твоё волнение, через твоё беспокойство. Все три, вместе взятые, превысили порог моего самообладания. К многоканальному восприятию, следовательно, тоже надо ещё привыкнуть.

Я говорил медленно, попутно додумывая, и одновременно с острым любопытством знакомился с тем новым в себе, что нарождалось и ощущалось при работе мысли. Мне уже мешало то, что одновременно я не мог поведать обо всех моих одновременных ощущениях и впечатлениях, и рассказывать приходилось только последовательно.

Я не смогу одновременно рассказывать о нескольких впечатлениях, а мой слушатель не сможет меня понять. Точно так, как если бы я смотрел на кинематографический полиэкран и одновременно зрительно воспринимал, предположим, четыре сюжета, то невозможно оказалось бы одновременно с этим слушать и еще четыре звуковых сопровождения. Воспринять бы я смог только одно из них, так действует наше несовершенное восприятие звуков, в отличие от более развитого зрения, и при этом потребовалось бы ещё отыскать, к какому из зрительных сюжетов данный звук относится. Мимика, взгляд, жест, интонация, поворот тела только содействовали повествованию, подчёркивали или усиливали то, что мне хотелось выделить, но самостоятельно, взамен языка, не «вещали».

Акико не перебивала меня, лицо её выражало спокойное глубокое сосредоточение.

— Не исключаю, что во мне пробуждается, после устранения мешающих наслоений, дар предчувствия — я запомнил твои слова о нём, милая Акико… Мне очень трудно, я сейчас узнаю себя совершенно заново…

Я мучительно подбирал слова, чтобы не обидно для профессионального чувства моей целительницы довести до неё, что я пока не ожил… Я сам себе ещё не вспомнился. Зато я вдруг увидел Урал, увидел Сибирь, но тоже ничего пока не отозвалось, не ожило во мне. Не проникло извне в мою душу с воспоминаниями.

Акико время от времени отходила в сторонку для установления многоканального общения и почти не перебивала, давала мне выговориться. Я продолжал:

— Знаешь, вместе с отцом Николаем я прочёл Библию. Оказывается, христианских религий очень и очень много… Теперь я узнал об исламе и хочу прочитать Коран. В русском или английском переводе…

Но только вечером, перед самым ужином, как если бы успев с кем-то проконсультироваться, Акико сказала мне, что учтёт мою приверженность другой культуре.

— Я знаю твою культуру, — сказала Акико и поправилась. — Полагаю, что знаю. Я училась и в Европе. И всё же… Думаю, уже очень скоро мы вдвоём будем ездить по стране, чтобы и ты меня лучше понимал.

Мы с Акико вместе почувствовали, что открывается новая грань в наших отношениях, и она не разделяет, а сближает нас. И те немногие внешние изменения, произведённые Акико в нашем образе жизни: переезд на европеизированный первый этаж, превращение спортзала в цокольном этаже дома в додзё — помещение для обучения фехтованию, а также причёска Акико, как у Гуль, и её европейские платья — все они только обозначили совместно преодолённый нами первый из множеств барьер.

Помню, что вскоре мы ушли из тясицу в дом, не допив чаю.

Ясно читал в глазах у Акико: она физически хочет меня в любом моём виде и любом состоянии. Мне хотелось того же, что и ей — молодой страстной плотской любви. Наверное, и мы торопились распорядиться отпущенным нам временем.

Обнимая её, я продолжал слышать внутри себя её ликующий негромкий гортанный голосок. О благословенная диковинная птица горных японских лесов!

16. На чём утвердить основание сознания?

Два наших первых выходных дня на Хоккайдо промелькнули почти неразличимо, словно две ласточки в стремительном полёте. Но я уподобил бы их и быстротечной близкой молнии, зримый отпечаток-отсвет от которой остаётся на сетчатке глаз и в памяти на всю жизнь. В самом деле, на чём основывается сознание нормального человека? Что, собственно, составляет то, что мы называем сознанием? И что думает о собственном сознании обычный человек?

Наверное, думает он своим умом о собственном разуме, о собственном сознании достаточно редко, и это принято считать нормой. Я, пожалуй, в первые дни на Хоккайдо тоже о своём персональном уме не очень-то тревожился, по умолчанию, что ли, или уже вновь предполагая, что с ним у меня полный порядок. Плюсом к тому, наверное, обстоятельство, что тогда я действительно в чём-то вёл себя как ребёнок, которого пришла пора учить, а ему пока не хочется утруждаться. В то время как его умудрённые жизнью родные и близкие и покой, и сон, и аппетит потеряли от неизбывных дум, чему учить своё неразумное чадо.

Думаю, что Акико давно и немало ломала голову над тем, чему и как меня обучать, как с учётом моей индивидуальности строить распорядок дня, в каком порядке «грузить» мою память, в каком — и это самое главное — религиозно-философском русле всё это со мной проделывать. В конце концов, уехав со мной на Хоккайдо, она поступила вполне в духе свойственной ей решимости и под влиянием надолго полюбившейся ей рок-оперы «Юнона» и «Авось!», громовыми, ревущими фрагментами из которой воздействовала на моё сознание, как например: «Ангел, стань человеком…», когда я разгадывал загадки образа стрелка из лука, то есть проруководствовалась, в конце концов, фразой-припевом: «Под крестовым российским флагом и девизом: «Авось!» Шаг её, надо сказать, почти отчаянный.

И всё же программа моего образования и воспитания выстроилась и у неё далеко не сразу. Дело в том, что сначала никто из моих «домашних», если можно так их назвать, благонацеленных и благодетельных учителей почему-то не увидел самой главной сложности в предстоящем мне процессе получения образования и воспитания. Причина этому, вероятно, та, что мои учителя сперва нацеливали меня на преодоление совсем не истинных, а созданных их памятью, личными представлениями и воображением ненужных сложностей. И на приобретение ненужных мне ценностей. Мне кажется, госпожа Одо хотела было вяло возразить горячо спорящим коллегам, что далеко не везде учебный процесс в вузах осуществляется подобным образом, но предпочла оставить вопрос как он есть по нескольким причинам: чтобы не спровоцировать новый ненужный спор в своей малочисленной команде и не подвязывать ещё и вузовские проблемы к своим собственным.

Миддлуотер, ранее твёрдо высказывавшийся за то, чтобы дать мне разностороннее образование, и преследовавший при этом собственные цели, теперь, когда дело явно пошло к моему исцелению, стал поторапливать госпожу Одо, нельзя ли ещё ускорить моё лечение. Может быть, специально подобрать лишь некоторые дисциплины, которыми и ограничиться?

Но здесь спешке воспротивилась она, моя госпожа: никто не знает заранее, какие знания и практические навыки мне потребуются в полёте, который, как очень надеялся Джеймс, должен состояться, или — шире — в жизни, для которой готовила меня госпожа Одо, твёрдо верящая, что и полноценная жизнь мне ещё предстоит. За эталон было принято высшее образование. Оно, по мнению моих учителей, должно гарантировать, что я не буду возимым умной аэрокосмической машиной недвижным манекеном «Иваном Иванычем». Но — какое всё-таки образование из множеств возможных? Все чувствовали себя достаточно компетентными, чтобы давать друг другу советы, за действенность которых не обязательно придётся потом отвечать, кипели страстями и вначале не привлекали несведущего в вопросах высшего образования странствующего монаха Саи-туу к обсуждению, чему и как меня учить. Сложнейшие вопросы решались и со мной, и без моего участия, в точности так, как это происходит в любой семье, когда возраст ребёнка подводит его к порогу школы. При этом моё мнение чаще всего выносили за скобки.

На предостережение отца Николая о том, что все специалисты в этом доме, со мной связанные, должны исходить из того, что подразумевается, со дня моего появления у госпожи Одо, что я — человек всё-таки верующий, христианин, причём, православный, вначале никто не прореагировал. Искренне удивлялись: Господи-батюшко, да разве специальные знания сопрягаются с вероисповеданием человека? Хорошими специалистами бывают ведь и атеисты.

Однако отец Николай настаивал и убеждал остальных, что не верить в Бога может либо полный невежда, либо человек умственно неполноценный или же крайне несчастный, зашедший за такую последнюю черту жизни, за которой уже всё равно, на каком он находится свете. На дворе давно не безбожный двадцатый век. Одно только неверие человека в Бога, по непоколебимому убеждению священника, свидетельствует о том, что перед нами никакой не профессионал, а в лучшем случае бездуховный недоучка, не способный разобраться в окружающем его мире и не желающий отношением к миру озадачиваться. А к любой работе, адресованной вовне, к людям, к обществу, к миру такого недотёпу и вовсе допускать нельзя. Как ему доверять другие судьбы, если он глух, безразличен к самому себе?

Отец Николай неустанно напоминал, что никогда не осуждал атеистов, но не понимал и искренне жалел их, а когда о таких забывших Бога людях вспоминал, то за них молился. Точно так же молился и за самоубийц, почти ставя между одними и другими знак равенства.

Таким порядком в повестку всё-таки вклинился вопрос, какого уровня мне быть специалистом. Здесь даже мистер Джеймс Миддлуотер, противореча сам себе, занял жёсткую позицию: я должен стать только «профи» экстракласса, ни на что иное деньги американских налогоплательщиков истрачены быть не могут. Но и новое напоминание отца Николая о том, что я должен быть человеком верующим, а уж потом специалистом, действия снова не возымело — обострённое внимание остальных моих учителей сосредотачивалось на их личных воспоминаниях о дисциплинах чисто светских.

Тогда отец Николай подсказал, что в распоряжении госпожи Одо имеется короткий телерепортаж NNN, New News World, об освящении наших МиГов представителями мировых религий перед началом полётов во имя процветания Объединённых Наций. Его вновь показали моим домашним учителям и мне. Не силен в еврейском, индийском и арабском языках, но произнесённое христианскими священнослужителями в переводе не нуждалось:

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — благословляя летательную машину, провозглашал на чеканной латыни представитель Ватикана.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — нараспев произносил православный священник и кропил аэрокосмический самолет святой водой.

Правда, я эту церемонию не вспомнил, хотя, естественно, там присутствовал, и даже был снят крупным планом. Вгляделся в свою физиономию, запечатлённую до потрясения, — ничего необычного, да и показывали меня две или три секунды.

Японский священник призвал учитывать мои «воспоминания» о беседах с отцом Николаем с Аляски. Вот на этот раз он, тоже противореча сам себе, как Миддлуотер, всё-таки убедил присутствующих, что мои рассказы по характеру своему явно относились к человеку верующему, к тому же, православному, что в моей пробуждающейся душе не возникало внутреннего неприятия или сопротивления ничему из того, что я воспринимал от того отца Николая.

— С этим никто не спорит, — не возражая, но как будто и не соглашаясь безоговорочно, наконец, ответила госпожа Одо на сомнения, высказанные на очередном видеоконсилиуме. — Мы все понимаем, что было бы правильнее, если бы он сам выбрал, к какой религии ему примкнуть, или, возможно, не примыкать ни к какой, но его формирующемуся разуму пока это не по силам. Он прочёл Библию и сейчас читает Коран, очень интересуется исламом, в котором, с соблюдением инкогнито господина Густова, его квалифицированно консультируют через видеосвязь и Интернет известный теолог из Пакистана и священнослужитель очень высокого ранга из Ирана. Однако, хотим мы того или не хотим, в нашем человеческом сообществе сосуществуют и атеизм, и основные — мировые — и еще множество менее масштабных религий и сект и ересей. Каждая из религий — сложный, особенный религиозно-философский и специфический культурный мир, о котором мы в той или иной степени знаем, с которым сосуществуем и так или иначе взаимодействуем. С необходимостью это учитывать мы уже столкнулись в общении с нашим русским гостем.

В завершение своей короткой, но взволнованной и слегка запутанной речи Одо сказала:

— Мы ведь не знали и, к сожалению, не узнаем доподлинно, каким было сознание пациента до страшной катастрофы. Но теперь кое-что уже приоткрывается для нашего понимания. Я хотела бы, чтобы сейчас о своём опыте работы с господином Густовым рассказал господин Такэда.

Господин Ицуо Такэда с отменной вежливостью поблагодарил патронессу за то, что она вспомнила и о его скромном вкладе в работу по исцелению сознания глубокоуважаемого необычного гостя и — уже во вторую очередь — пациента их клиники.

— Особенно лестно для меня, — продолжал господин Такэда, — что Одо-сан сообщила собравшимся о моих скромных усилиях в отношении удовлетворения потребности господина Густова освоиться глубже и шире со всем, что его окружает. Продемонстрирую вам и записи.

Одо-сан поручила мне ознакомить господина Густова с начатками математики, физики, химии, некоторых технических дисциплин и одновременно проверить, что из них сохранило его сознание. Очень скоро мы с господином Густовым вышли на обсуждение весьма широкого круга знаний. Он, к нашей радости, восстанавливается сверхскоростными темпами, и я стал ощущать, что и для меня было бы полезно возобновить в памяти кое-какие вещи. Поясню.

Мир в восхищении от гигантских экономических успехов нашей страны с таким же, кстати, по численности населением, что сейчас и в России. Мы с вами знаем, что экономическим успехам развития Японии предшествовал и, по существу, обеспечил их ранее достигнутый страной высокий всеобщий культурный уровень. Иначе говоря, в Японии в девятнадцатом веке уже существовали культурные предпосылки росту. Они легли в основу последовавшего экономического развития и обусловили его высокие темпы.

Убеждён, что восстановление сознания нашего пациента потому и происходит также ускоренно, что ранее это была незаурядная личность, изначально воспитанная в духе традиций своей российской культуры, о которой, правда, мы с вами мало что знаем. По сути, мы с вами вышиваем собственный рисунок по готовой канве. Вероятно, будучи сыном академика Кирилла Августова, господин Густов пожелает восстановить свою личность в былых масштабах. В этом мы ему помогаем. Но выявились и дополнительные особенности.

Вы знаете, — продолжал Такэда, — что успехи японской экономики до некоторой степени можно объяснить особым пониманием нами принципов конфуцианской философии, в частности, смелости и верности. Такое понимание философии и культуры обусловило наш, японский тип рационалистического мышления, в отличие от христианско-протестантского, который называют ещё машинным типом мышления, хотя, справедливости ради, следовало бы признать, что все типы нашего земного мышления, включая мышление научное, сильно грешат машинностью. Предвижу напоминание господина Фусэ о том, что некоторые учёные склонны сравнивать нас, людей, с заранее запрограммированными и телеуправляемыми роботами, но так мы сразу отдалимся от основной темы и впадём в бесплодную, подчеркиваю лично для вас, Фусэ-сан, а главное, тупиковую дискуссию.

Конфуцианство впервые пришло в Японию ещё в шестом веке, считая от Рождества Христова, и уже тогда наметилось различие между китайским его толкованием, носившим характер созерцательности, индивидуализма и гуманизма, и японским. Китайское конфуцианство предписывало человеку проявлять величайшую терпимость ко всему, что его окружает. Человек должен смиренно приспосабливаться к обстоятельствам и явлениям жизни. Япония, в отличие от Китая, испытывала психологическое, политическое, а временами и откровенно военное, силовое давление соседствующей огромной китайской империи и страдала от него.

Чтобы выстоять, Японии потребовалось преодолеть возникший национальный комплекс неполноценности, сплотить нацию и быть всегда готовой к отражению возможной китайской агрессии. И оттого конфуцианскими ценностями в нашей стране исконно почитаются верность долгу, строгая иерархичность общества и всех его слоёв, строжайшее подчинение и приверженность национальной традиции. Развитие капитализма по западному образцу в Японии началось после крушения сёгуната Токугава и революции Муцухито-Мэйдзи с шестидесятых годов девятнадцатого века. Заслуга тогдашней интеллигенции, воспитанной в традициях японского конфуцианства, заключается в том, что перед угрозой западного порабощения, как это произошло с Китаем, а ещё раньше с Индией, она вновь смогла сплотить страну и в итоге сумела создать сильное и работоспособное правительство. Так было выполнено первое из условий существования капитализма западного образца: всего за двадцать лет создано сильное государство, объединившее нацию. Япония не стала ничьей колонией. Но выбор был невелик. Чтобы позволить стране оставаться самой собой, надо было развиваться, вступить в длительное и трудное соперничество с ведущими державами.

Однако в тогдашней Японии не было в наличии второго условия для осуществления западной модели капитализма — демократического общества. Если сильное государство начало через правительство проводить глубокие реформы, то есть ввело рациональное законодательство и жёстко обеспечило неукоснительное его соблюдение через дисциплинированный военный, управленческий и юридический аппарат, а в правительство одновременно вошли родовитые самураи — хранители культурной традиции — и молодые выпускники первого японского университета — носители передовых знаний, — то вместо демократического общества в целях своего развития Японии пришлось создать другой тип производственной системы. И этим ещё тогда обогатить мировую типологию моделей капитализма. Капитализм западного образца основан на конкуренции, на выживании сильнейшего. Он возник на базе протестантской, или пуританской модели христианства, в отличие от католицизма способствовавшей постановке и решению задачи переустройства окружающего мира на рациональных началах. Ведь один и тот же высокий Источник — Библию — католики и пуритане толкуют по-разному. Католики поддерживают существование двойственности, резкое различие между церковнослужителями и мирянами. Пуритане же все обязаны вести единый образ жизни, угодный Богу: не отказ от мирского и не вознесение над ним в своем аскетизме, а только добросовестное исполнение абсолютно всеми своих обязанностей перед Богом. Они считали, что хорошая жизнь сама собой не приходит и, чтобы её добиться, потрудиться придется обязательно всем.

Вот вам, господа, — Такэда, польщённый вниманием к своей довольно протяжённой и взволнованной речи, торжествующе сверкнул линзами очков, — религиозная причина разницы в уровнях экономического развития протестантских и католических стран того времени, скажем, Англии, в которой и возник капитализм, и надолго отставшей Италии, хотя и протестантские и католические страны — те и другие, разумеется, христианские.

В преимущественно шинтоистской и буддистской Японии тогда ещё не было развитого христианства, заметно повлиять на население оно не могло. Не преобладает над другими конфессиями оно в Японии и сегодня.

А тогда, в девятнадцатом веке, эффективность капиталистического производства стимулировалась провозглашёнными японским правительством общими целями нации, достаточно быстро выработанной и безотлагательно доведённой до всех слоёв населения страны национальной идеей. Поэтому нам не потребовались повышение платёжеспособности населения и демократизация общества.

Производство основывалось в Японии на конфуцианских ценностях. В отличие от христианства, в котором перед Богом все равны, конфуцианство укрепляет иерархическое построение общества, предписывает разделение обязанностей, проповедует групповую этику. Вы знаете, что у этого процесса выявилась и оборотная сторона: развившаяся милитаризация общества и отсутствие природных ресурсов толкнули тогдашнюю Японию на участие во Второй Мировой войне. Но и это печальное обстоятельство только лишний раз доказывает, что цели общества, в том числе экономические, а также средства, включая политические, для их достижения, базируются, прежде всего, на культуре общества. Значит, и на религии. Этим, мы полагаем, отличаются подходы различных человеческих сообществ к стоящим перед ними задачам, разнится отношение к самой своей жизни индивидуумов, принадлежащих к различным нациям и к различным этносам.

Отсюда возникает особенно важный вопрос, который мы теперь осознали и можем верно сформулировать: для жизни в какой культурной и религиозно-философской среде мы с вами должны готовить господина Густова? На каком базисе будет основываться его сознание?

Получается, что для восстановления сознания господина Густова в его нормальном виде мы неминуемо должны дать господину Густову знания не только специальные, естественнонаучные, но и гораздо более широкие: по религии, философии, космологии, космогонии, истории, культуре. И, вероятно, столько, сколько он пожелает или окажется в состоянии взять. Поэтому, по моему мнению, мы не вправе заранее назначать объём знаний, который ему потребуется. Это покажет будущее.

Такэда поклонился. Немедленно поднялась перед телекамерой связи госпожа Одо:

— Благодарю вас, Такэда-сан. Мы согласны с вами. Под развитым человеческим сознанием обязательно должно быть широкое и фундаментальное образование. Вопрос — какое из великих множеств? Позволю себе привести высказывание, автора которого, к сожалению, не помню: «Знание обитает в головах, наполненных мыслями других людей, мудрость — в умах, внимательных к своим собственным». Воспользовавшись ситуацией неполной утраты сознания нашим пациентом, мы решаемся восстановить в его сознании систему знаний — в качестве начала формирования его нового сознания. Образование, как известно, лучше взрастает на культурном подслое. Культура подвержена, на первый взгляд, малозаметным, в сравнении с экономикой, изменениям, более протяжённым во времени. Но именно культура — основа сознания. А сумма знаний, вероятно, и составляет культуру.

Что касается образования, пусть сегодняшние наши знания несовершенны. По-моему, плохая теория всё же лучше, чем пустая клеточка в голове без никакой теории, без никакого знания. Даже плохая теория уже формирует взаимосвязи, эти своеобразные каналы взаимодействий различных сфер, и тренирует человека в их использовании и организации собственного сознания. А завтра можно заменить плохую теорию лучшей. Ведь только совершенному развиваться, вроде бы, уже и не надо, и некуда. Однако же, несовершенная личность — вовсе не плохая личность, лично я оцениваю несовершенное как потенциально способное к дальнейшему развитию. Почему бы нет? И разве нет?

Несовершенное сегодня может стать сильным и совершенным завтра. Мы же с вами должны обеспечить нашему общему творению и развитие, и жизнь. От ныне младенческого состояния его сознания — на всю открывающуюся ему жизнь. Что касается навыков, относящихся к социальной зрелости господина Густова и его способности нормально жить в элитарном кругу, в котором он вырос, воспитан и жил в своей стране, — продолжала она, — полагаю, нужно дать ему основы наилучшего из принятого и у нас, и в европейских, а также в других цивилизованных странах. Тогда он окажется способен жить и в своей родной культурной среде, которая, думается, не хуже любой цивилизованной, хотя и имеет, как обычно, свои национальные особенности. Нюансы, детали, национальный шарм он восполнит при необходимости сам, если мы покажем ему, как это делать, и привьём вкус к образованию, мировой культуре и хорошей, правильной жизни…

У меня сбереглась сделанная госпожой Одо приводимая видеозапись памятного обсуждения, каким мне быть. Вспоминая об этом, я думаю об искренности и горячности моих исцелителей с улыбкой. И согласен, что действительно было над чем поломать головы всем моим учителям и воспитателям.

Чуть отвлекаясь, не могу не вспомнить о ещё одном немаловажном моменте.

В очередной свой приезд уже сюда, на Хоккайдо, Миддлуотер, доведший до своих экспертов мнение моей госпожи о недопустимости спешки в отношении меня, «привёз» существенную поправку к программе моего исцеления и социальной реабилитации. С лёгким неудовольствием от ощущения своего запаздывания он объяснил госпоже Одо, что мог бы стать более полезным ей в решении вопроса, каким быть мне человеком, если бы она заблаговременно делилась с ним деталями своих планов:

— Наверное, было бы неплохо, — издалека, слегка маскируя, повёл он свою наступательную линию, — если бы ты, Акико, наперёд кое-что подсказывала и мне — в интересах нашего общего дела.

— Что именно ты хотел бы знать? — спросила госпожа Одо. — Я уверена, что мы с тобой прошли этап вырабатывания общего языка. У нас давно установилось нормальное рабочее взаимопонимание.

— Да, у нас с тобой неплохо покатило с самого начала, — тут же согласился, но сразу принялся более откровенно высказываться Миддлуотер. — Не забывай всё же, кто платит и возглавляет эти работы. Немало нам попадается еще всякого вздора, как, например, у Гюстава Лебона в описанной им психологии человеческих толп. Был в девятнадцатом веке такой расист-примитивист. Говорят, в книгу Лебона частенько заглядывал Владимир Ленин. Хотя всё здесь, действительно, довольно просто. В этих наших проблемах с господином Густовым стал уже разбираться даже мой адъютант.

— Поздравляю, — сказала Акико, чуть удивившись, и из её глаз выскочили-выпрыгнули озорные огнистые бесики.

— С чем? — Миддлуотер удивился тоже.

— С тем, что у тебя появился адъютант.

Миддлуотер довольно улыбнулся и пояснил, что адъютанта имеет уже давно, но по его легкому смущению и тому, как он быстро оглянулся на дверь, госпожа Одо уловила, что в функции помощника Джеймса входит и надзор за своим начальником.

— Мой Патрик постарался, нашёл выдающиеся работы нашего американского психолога Хосмера, — преодолевая возникшую неловкость, принялся рассказывать Миддлуотер:

— Так вот, милая Эйко, Хосмеру удалось научно обосновать существование в человеческом сообществе всего-навсего четырёх систем этики. Если мы вплотную подошли к вопросу, какой личностью быть Густову, на прошлом вашем консилиуме, помнится, речь как раз шла о культурном подслое, подведённом под образование, то эту личность необходимо выращивать на этическом основании, тщательно отобранном из четырёх возможных. Мне хочется, чтобы вами учитывалось, что все четыре этических системы, и это также установил Хосмер, оказались со слабиной, потому что людьми созданы. Одну из этих открытых им этик он назвал утилитаристской, имеющей в виду достижение пользы для большинства людей. Интересы других людей, меньшинства, эта этическая система попросту не замечает. Другую Хосмер назвал универсалистской. Она учитывает только чистоту намерений человека, игнорируя результат, который получится в итоге. Есть и люди третьей, коих можно назвать искателями справедливости, или уравниловки: всё должно распределяться между всеми поровну. Они не учитывают, что всех нас Бог создал разными, не одинаковыми…

— …И, наконец, по Хосмеру, — лёгким жестом прервала Миддлуотера госпожа Одо, — те, кто привержен четвёртой системе, так и названной этической, превыше всего ставят свободу личности. Материальные блага их при этом не интересуют. Разумеется, Джеймс, мы учитываем всё это, но, наверное, ты не совсем точно об этом рассказываешь. Здесь речь идет о людях, а не о системах этики. Системы раскрываются через людей, не наоборот. А ты маловато приводишь типов людей.

Со времен Гиппократа насчитывали четыре типа человеческих характеров: сангвиник, меланхолик, флегматик, холерик. Борис Густов, как и я, личность деятельная, и тяготеет к сангвиническому типу характера. Но для меня более характерны отдельные меланхолические моменты, а у него наличествуют и флегматические и холерические, меланхолии в нём я не замечаю. Можешь поучить своего адъютанта и тому, чего он, интересуясь вопросами этики и проблемами людских характеров, пока не нашёл. Искать ему следовало не только в Америке. Не буду трогать французских сенсуалистов, пусть своими гипотезами пользуются сами. Изучавшие систему этногенеза русского ученого Льва Николаевича Гумилёва, кстати, сына поэта Николая Гумилёва, расстрелянного большевиками, и даровитейшей поэтессы Анны Ахматовой, исходя из введённых Львом Николаевичем в научный оборот понятий аттрактности и пассионарности, то есть способности человека увлекать других и притягивать к себе, и страстности, увлеченности — соответственно, построили графически в осях обобщённых параметров аттрактности и пассионарности расположение, в зависимости от наполненности этими двумя категориями и их соотношением в человеке, уже двенадцати социально-психологических типов характеров: от пророков, прорицателей, искусителей и творцов до бродяг и преступников.

Мой личный опыт общения с различными человеческими типами позволил, через двадцать лет после учеников Льва Гумилёва, расширить количество людских типов до пятидесяти, куда вошли и такие достаточно характерные личности, как духовидцы, эстеты, мечтатели, разрушители, сибариты, палачи, фанатики, садисты, деспоты, сомневающиеся, зеваки и даже стервы. А также: особи никчёмные, не от мира сего, такие индивидуумы, как скряги, и, наконец, шлюхи по нраву и сути, обоих полов. Мы учитываем и это, Джеймс.

Я даже думала, что взаимное расположение всех этих характеров правильнее было бы строить не на плоскостной диаграмме, а в трёх осях, объёмно, и третьим учитываемым параметром обязательно стало бы ещё и отношение этих характеров к кому-то или чему-то. Не удивлюсь, если кто-нибудь додумается расположить характеры в многомерной матрице, что было бы ещё вернее и интереснее. Может статься, после такого построения, что фундаментальных этических систем определённо больше, чем четыре. У всякого Хосмера свои узкие рамки. А у меня лично тоже рамки: не хватает времени, головы и свободных рук. Пусть последнее слово в этом вопросе будет за тобой, Джеймс, раз уж ты об этике и людских характерах так уверенно заговорил. Итак…

— Итак, мы договорились, — с настойчивым назиданием и чуть напыщенно резюмировал Миддлуотер, — что личность русского следует воссоздавать непременно на качественном этическом основании. Кстати, сейчас я летаю до Токио рейсовым самолетом и сюда на Хоккайдо еду скоростным поездом по тоннелю под проливом. Дольше, зато не устаю. Деньгам налогоплательщиков солидная экономия. Вот как отреагировали эксперты на твое нежелание спешить в отношении Густова. За что благодарю: высвободилось время почитать и подумать…

— Поменяй, смести акценты, Джеймс, — Акико не поддалась нажиму и не оставила последнего слова за Миддлуотером, — пойми: разница в действиях, в поступках людей начинается с того, чему их с детства учат! И учиться потом каждому человеку надо всё время, постоянно!

Не знаю, что читал и насколько рационально использовал Джеймс высвободившееся время. Но в мою жизнь, так или иначе, пришла пора серьёзно учиться. Учиться, начиная с самого начала. В чём-то почти с азбуки.

Хочу отметить, что и отец Николай своего добился. Прежде получения специального образования мне действительно создали религиозно-культурный подслой под него. Не мне судить о его истинной ценности. Я изучал Коран, но в это же время происходили занятия в русле православия с отцом Николаем. Ему я и адресовал первое противоречие, на которое мне указывали мусульмане, по их мнению, содержащееся в православной вере в Святую Троицу, которая, вроде бы, противоречит вере в Единого Бога. И подразумевался, сам собой, неизбежный вывод: кто не верит в Единого Бога — тот неверный, тот язычник.

Отец Николай продолжал эту мысль:

— А с язычниками, они считают, хотя и не все настаивают прямо, надо бороться. Всеми средствами. Я ведь тоже изучил Коран.

Поэтому, думается, прямой или подразумеваемый вывод их всё-таки торопливый, хоть и древний. Согласитесь, господин Борис, не все древние выводы выдерживают проверку временем — возраст ещё не гарантия и не критерий истинности. Возраст они используют в качестве инструмента для достижения другой цели. Возраст всего лишь создаёт у их оппонентов впечатление основательности, незыблемости устоев. От обнаруживаемого возраста явления у наблюдателя складывается иллюзия очевидности.

Думается, главное различие между исламом и христианством в том, что ислам требует справедливости здесь, на земле, и для её достижения разрешает судить и определять, кто язычник, а кто правоверный. А христианство основывается на требовании высокой Божественной любви ко всем. И ещё: разве не сказано, что не судите и несудимы будете? Христианам нет необходимости вершить свой суд, правом судить обладает только Бог.

Я внимал очередным поучениям оппонента ислама.

— Пока никому из оппонентов христианства не удалось убедить меня, — терпеливо разъяснял мне отец Николай, — что на Бога следует и правильно будет смотреть, как на человека, уподобляя Его человеку и понимая так, что отец и сын — они разные. У людей — да, разные. Но я считаю, что, по меньшей мере, некорректно даже оценивать трансцендентные, духовные категории с человеческой материалистической точки зрения.

Почему бы им не увидеть и не понять простого: Сын — одно из бесчисленных проявлений, или ипостасей Отца, для смертных непостижимого во всей Его полноте. И Отец и Сын, как проявление Своего Отца, есть Дух Святый, незримый, не проявленный для нашего зрения. А вот когда Отцу потребовалось материализовать Свое проявление в нашем видимом вещественном мире в облике Сына, то Сын явился и получил Имя в человеческом мире — Господь Иисус Христос. Как же можно теперь проявление Отца и Его ипостась считать только пророком, то есть относиться к нему, как к избранному из числа смертных, а не Самим Господом? Разве личностное проявление непостижимого нам Бога — не Бог?

— Как вы лично относитесь к Библии и Корану, святой отец? — спросил я.

Отец Николай подчеркнул, что ни в малейшей мере не осуждает ни одну из религий, ни одну из конфессий, к которым сам не относится, и не проповедует обнаруживающихся различий. Он сделал исключение из собственного правила вообще не рассуждать о других религиях только потому, что на его долю выпало обучать меня. И уж здесь-то молчать невозможно:

— Но разве я призываю вас, Густов-сан, осуждать хоть что-то в любых конфессиональных традициях? Напротив. Читая и Библию, и Коран с благоговением уже хотя бы за то, что по ним жили миллиарды людей до нас, принимайте их, господин Густов, и сердцем, и во внимание.

Но авторитетны ли эти не увиденные нами миллиарды для нас, живущих сегодня? Какими были они — те люди, образованными или неграмотными? Но всё ли правильно запомнили и записали и всё ли нужное честно и добросовестно складывали в знаменитый сундук ещё при жизни Пророка Мухаммеда его современники? Кто за них может поручиться, кто считает себя достойным для этого ручательства перед другими? Упоминается некий хранитель первых записей Корана, уличённый преданными Пророку в недобросовестности, не все Откровения записавший и сберёгший. Он вполне мог намеренно исказить Откровения. Об этом говорят самые авторитетные исламские теософы. Кроме того, вправе ли был Пророк истолковывать ипостаси Единого? Ведь он и сам считал, что его миссия была вовсе не в истолковании Всевышнего, а только в передаче истины от Всевышнего нам. Неужели сегодняшние толкователи Пророка мудрее, чем сам Пророк Мухаммед?

— Шейх Низамитдин то же самое говорил мне о христианских Евангелиях, отец Николай. Евангелия тоже писаны людьми, причем, канонизированы избирательно, и нам даются только четыре из большего числа, чуть ли не десятка, если не дюжины, написанных.

Отец Николай хотел что-то сказать, но не стал меня прерывать.

— В Новый завет, — продолжал я, — входят Евангелия от Иоанна, от Матфея, от Луки и от Марка. Но ведь было двенадцать апостолов. В земле Египта найдено пятое Евангелие, от Фомы. Поднимается вопрос, что надо канонизировать и его. Вообще, не писал о Христе, вероятно, не успел, только Иуда Искариотский, как некоторые считают, тринадцатый апостол, преимущественно занятый мыслями о возвышении своего народа над остальными, в этом духе действовавший против Христа и понёсший наказание.

— Известны почти две сотни текстов, претендующих быть Евангелиями, — заметил отец Николай. — Не признанных церковью, то есть апокрифов. А канонизированы да, четыре.

— Спасибо, буду знать.

Мне не хотелось огорчать ни одного из обучающих меня священнослужителей. Меньше всего хотелось бы мне уподобиться первокурснику, с лёгкостью ниспровергающему маститых академиков. Но у меня побочно стало складываться устойчивое впечатление, что священнослужители, как и некоторые учёные, и не хотят, и не способны услышать друг друга. Никто, мне кажется, не способен им помочь преодолеть разногласия. Каждый из умудрённых теософов выискивает противоречия, которые, по его мнению, содержатся в другой религии, и в этом видит долг и правоту своего личного служения Богу и своего служения церкви, или религии, к которой принадлежит. И служения своей Церкви Богу.

Опять только анализ, пусть умнейший… «А где же синтез?» — поначалу думал я. Да, вряд ли это сейчас возможно. Сегодня везде найдутся жгучие спорщики, убеждённые, что только исповедуемая ими вера истинно верная, исключительно их точка зрения, единственно их философия соответствуют тому, что предписано Богом; это спорщики, своими дрязгами оставившие лазейку дьяволу, который этим воспользовался и угнездился внутри них.

Следовательно, размышлял, обучаясь, я, проблема не в качестве и не в содержании религии, вообще не в существе религии, но в чисто человеческих качествах, а также в ограниченности способности человека на нынешней стадии его развития воспринимать мир во истине и полноте. Средний человек в том виде, каков он сегодня есть, пока не готов к восприятию нового знания. И без собственных усилий ещё долго готов не будет. Для восприятия нового знания о мире должен внутренне, духовно, измениться сам человек. «Царствие Божие внутри вас есть», неоднократно утверждал Господь наш Иисус Христос, самоочевидно имея в виду, что достигать Царствие Божие надо по пути духовного совершенствования, а не отрицания этого наивысшего пути.

Логическую задачу из области человеческой веры и царящей путаницы в умах людских подбросил мне даже уравновешенный, не вскипающий, лишь зайдёт речь о вере, господин Ицуо Такэда: «Если я не отношу себя к приверженцам ни одной из религий, следует ли, Густов-сан, считать меня атеистом?» И, поскольку тогда ответить ему я затруднился, он разъяснил, что в Бога верует и, следовательно, атеистом себя считать никак не может. Однако истые коммунисты не могут принять его стопроцентно за своего, потому что знают, что он верующий, значит, «не наш», и соглашаются признавать его не более, чем им сочувствующим. А вот священнослужители считают его безбожником, тоже «не нашим», поскольку он не скрывает своих симпатий к определённым социалистическим и коммунистическим взглядам. Они даже не интересуются, к каким взглядам конкретно. Но разве хоть какая-то из программ этих партий начинается со слов, что Бога нет? Разве действительно авторитетно предписано, что социалистом или коммунистом может быть только человек, в Бога не верующий? Отчего такая путаница в человеческих представлениях? Что такое «наш» или «не наш» человек, не откровенная ли глупость?

Меня же в признании господина Такэда удивило, зачем было ему публично именовать себя так или иначе, как бы он себя ни назвал, хоть горшком, если истинное внутреннее содержание его самоопределения на деле никого из «судей» не интересует? Если люди, которым он открывается, с удовольствием принимающиеся судить о нём да рядить, по масштабу личности таковы, что в глубь вникать не способны. Если они удовлетворяются лишь единственной характеристикой себя в сложнейшем мире: коммунист, социалист, инженер, священник, адвокат, банкир, профессор, полковник, князь.

Такэда не стал для меня показателем не из-за своего возраста, а по причине беспримерной наивности, свойственной некоторым увлечённым изобретателям, мечтающим осчастливить мир. Их реакции на малейшее промедление мира с его непрошеным осчастливливанием разнообразны и, в зависимости от их личного характера, бывают адресованы и вовне, наружу, и внутрь, то есть против себя, но всегда чрезвычайно остры, несмотря на воспитанность, если она есть, и невзирая на внешнее спокойствие.

Постепенно я начал понимать, что мои собственные способности восприятия действительности существенно иные, чем у окружающих, но мои интересы не направляются на отыскание различий в особенностях существующих религий. Я воспринимаю мир иначе, чем мои учителя, только не сразу я узнал, что действующие у них органы чувств, обычные для нормальных людей, называются органами чувств первого порядка, и люди посредством их воспринимают окружающий физический мир.

У Акико приоткрываются органы чувств второго порядка, с помощью которых она учится воспринимать энергоинформационные процессы в мире существующем, но не проявленном, предшествующие событиям и явлениям в материальном мире. Бесценная моя Акико — известный учёный, но как целитель — она всего лишь начинающий экстрасенс. Она только ещё учится владеть своим восприятием подступов к миру духовному, тонко устроенному. Она учится и воздействовать на доступные ей энергоинформационные процессы. Но она оскорбится, если попытаться приклеить к ней ярлык экстрасенса, потому что сам этот термин уже сильно дискредитирован теми шарлатанами, кто себя называл экстрасенсами. Госпожа Одо считала и продолжает считать себя учёной, учёным, довольствуясь этим общепринятым термином и избегая иных определений.

Может быть, поэтому она не исповедовала в чистом виде ни шинтоизм, ни даосизм, ни буддизм, не использовала в цельном и законченном виде ни конфуцианскую, ни нео-конфуцианскую и ни японскую философии. В соответствии с высказыванием французского писателя Андре Жида, Одо-сан склонна была больше поверить тем, кто истину ищет, и явно не верила тем из смертных, кто её уже нашёл.

Правда, непосредственного разговора о религии и философии у меня с ней, насколько помнится, не было довольно долго, слишком она была постоянно занята, как и её ассистент Фусэ, и выводы о её отношении к религиям я сделал из некоторых единичных косвенных её замечаний. Но убедили меня отличия в рисунках её мыслей: когда она верила — цвета мыслей были яснее и чище, без грязноватых примесей сомнений, а формы, которые принимались мыслями, — заметно определённее.

Госпожа Одо всё время находила возможность поинтересоваться не только тем, что я прочёл и понял. Её тогда тревожило, какая личность складывается во мне. Что я ощутил в том или ином случае? Какие во мне возникли ассоциации? Какие чувства я испытываю, читая Коран, Библию или Веды?

Я понимаю, что госпожа Одо, не умея ещё тогда действовать наложением рук, пыталась с помощью мощнейшей энергетики этих святых книг — первопрочитанной мною Библии и Корана — пробить, если только можно так выразиться, энергетическую же преграду между моим сознанием и подсознанием. Она не истолковывала мне мной прочитанное и не видела в этом своей задачи. Однако многими способами она пыталась вдохнуть в меня полноту жизненных ощущений, несмотря на моё затворническое существование. Мне трудно судить, насколько успешны были именно эти её усилия. Может быть, гораздо больше человеческого возрождалось или зарождалось во мне заново от её любви, на которую я ещё не умел ответить со всей силой огненного чувства. Но я продолжал вникать в святые тексты с упорством школяра, поощряемый моей госпожой. Она подхваливала меня, подталкивала, подсказывала, чтобы я радовался, что не попал на необитаемый остров, как несчастный Робинзон Крузо.

— Борис, я хочу, чтобы ты не просто читал и запоминал, — повторяла Акико. — Тебе необходимо иметь в себе много понятий, чтобы как можно больше из них отзывалось в тебе, когда ты с чем-либо в жизни сталкиваешься. Тебе надо вспомнить, как чувствовать. Ты не бездушная машина для чтения текстов. Чувствуй душой, чувствуй и ощущай сердцем, не оставайся безучастным. Это, это твоё лечение и пока учение, а не что-либо иное.

Хотел бы я знать, что это такое — чувствовать! Как она могла мне это объяснить?

— Я не могу преодолеть препятствие, природу которого не очень понимаю и не знаю, как назвать, — пожаловалась как-то Акико, продолжая подбирать ключи к нарождающейся во мне личности. — Ощути его в себе и попытайся убрать сам. Давай вместе подумаем, что это такое? Мы, японцы, можем сказать очень короткую фразу. И пережить при этом очень много чувств, очень много эмоций в своей душе. Компьютер очень тонко структурирует, очень детально анализирует. Но он не испытывает вообще никаких эмоций, никаких чувств. Может быть, это у тебя временно, как у ученика на уроке от таблицы умножения или правил по языку — какие от них могут возникнуть чувства? Но ведь и на стихи ты не знаешь, как реагировать… И на русские тоже… Что ж, читай и дальше святые книги…

Я продолжал читать и усваивать, пока не выходя на высокие уровни осмысления. Я пытался найти в святых книгах ответы на возникающие во мне вопросы, как был сотворён мир, как был сотворён человек? И сквозил за ними ещё более сложный и ответственный для меня и грозный для многих вопрос: кто в мире я и для чего я в этом мире? Должен, должен, должен существовать какой-то ключ к пониманию символов и иносказаний о сотворении мира и человека, содержащихся в святых книгах. Однако связного, распространённого повествования о сотворении мира, в отличие от более подробно рассказывающей об этом Библии, нет ведь и в Коране. Но Пророк Мухаммед, пересказывая слово Аллаха, много раз упоминает об Акте творения.

«Сотворил Аллах небеса и землю во истине…»

«Ты не видишь в творении Милосердного никакой несоразмерности».

«Он — тот, кто устроил для вас звёзды, чтобы вы находили по ним путь во мраке суши и моря».

Коран поэтически говорит о том, что мир, Вселенная создавались Творцом поэтапно, путем постепенного видоизменения: «Разве не видели те, которые не веровали, что небеса и земля были соединены, а Мы их разделили и сделали из воды всякую вещь живую. Неужели они не уверуют?»; и об Аллахе: «Он выводит утреннюю зарю и ночь делает покоем, а солнце и луну — расчислением».

Аллах, как Творец, по Собственным законам, не мог избежать Саморазвития и совершенствования… Значит, эта обязанность возложена Им и на человека. Как эта обязанность несовместима с войной! Но воюют те из обделённых небесной мудростью мусульман, кто об этой высокой обязанности правоверных не имеет понятия и знать о ней не желает, ведь сражаться гонят людей бедных и неграмотных. Или просто им платят.

Ко мне не всё из здесь упомянутого относится, но воевать погонят, похоже, и меня.

Я сопоставлял даты жизни древних мусульманских мудрецов, свидетелей и участников высочайшего развития исламской культуры уже в те незапамятные времена с датами нынешних событий в мире ислама и пытался понять, к какой фазе — новому расцвету, стагнации или упадку пришёл этот мир, продолжающий плохо ли, хорошо ли жить в общем для всех людей мире, о размерах которого у меня стали постепенно складываться вновь самые первые впечатления. Ведь даже банковское дело в развитых странах ислама поставлено совершенно по-другому — в исламских кредитных учреждениях отсутствует запрещённый Кораном и религией принцип ростовщичества, «наваривания» процентов, столь характерный для западных банков.

Мне же пока недоставало исторических и специальных знаний для сравнения. И тогда для начала я ознакомился с американской системой бухгалтерского учета, которая называется эккаутинг. Однако Акико, исходя из круга моих интересов, как ни двусмысленно звучат здесь слова «мои интересы», делала предварительный вывод о масштабе нарождающейся во мне личности и решалась подчеркнуть это закреплением моих культурологических познаний. И мне, с очередным возобновлением её благословенного вмешательства, приходилось вновь углубляться в историю, в корни культуры и религии, урывая время для чего-нибудь более практического. С верой постигающего, что оно окажется мне необходимым.

Уже в седьмом веке ислам разделился на две основных ветви: шиизм и суннизм. Мой шиитский иранский наставник в изучении Корана не признавал суннитских халифов и считал законными преемниками Пророка в верховной религиозной власти только имамов — Алидов, то есть потомков дочери Пророка Фатимы и зятя Пророка Али. То есть, по сути, речь впрямую пошла здесь не о путях постижения истины, а о престолонаследии, праве на власть, освящённом именем Пророка, которого всякий тяжущийся принялся истолковывать на свой лад и в своих интересах.

Суннитский шейх из Пакистана, качая во все стороны головой в чалме, в корне не согласен был с иранским шиитом, поглаживавшим белую бороду и грозно сверкавшим линзами очков, а я, грешный, сказать по-русски, не ввязывался в их споры, подкрепляемые пространными ссылками на авторитетнейшие источники, трактуемые и толкуемые каждой из хитроумно аргументирующих позиции тяжущихся сторон в свою пользу. Я вынес из моего личного опыта постижения Святого Источника знание также и о том, что ещё многомудрый зять Пророка Али писал, что в Коране нет ни одного стиха, который не имел бы четырёх значений: экзотерического — доступного каждому; эзотерического, понятного лишь посвящённым; мистического, а также раскрывающего божественный промысел.

Отвлекусь и замечу, что и все другие священные книги также обладают этими же четырьмя, как минимум, значениями, которые нужно научиться воспринимать, а госпожа Одо предостерегла меня от впадения в распространенную ошибку: нельзя и бессмысленно читать святые книги как простые учебники.

Их обычно старательно и читают, как обыкновенные книги, не вкладывая труда души, сердца и разума, и если спросить обыкновенного, рядового верующего, мусульманина, в чем разница между одной и другой ветвями ислама, он ответит, что «мы верим правильно, а они верят неправильно». В точности так же о своей и чужой религии ответит адепт любой другой веры. Приверженец высокого ислама презрительно отзовётся обо всех инаковерующих, потому что им не дано постичь то, что стало доступно его пониманию.

Значит, действительно, ему всё-таки открылось и им постигнуто то, что открыл для него Аллах, доказывал я отцу Николаю, а потом и господину Такэда, когда понял, что на мои вопросы не ответят служители конфессий так, чтобы ответ меня удовлетворил, а не порождал недоумение и всё новые вопросы. Но в чём он стал лучше других, спрашивал я, которым Аллах посчитал необходимым открыть из Своей мудрости нечто иное и, может быть, не менее высокое, поскольку это тоже исходит от Аллаха? Кто возьмется судить о помыслах Всемогущего? Не грех ли это гордыни, от которого так настойчиво и неоднократно предостерегал меня отец Николай?

Но я не собирался ни судить спорщиков, ни поддерживать никакую из сторон, Аллах с ними со всеми, мне было интересно совсем другое, о чём те и другие, увлечённые своими спорами до исступления, забывали.

Из освоенного и усвоенного мной, следовало, что ислам всё-таки считает космогонию и важной и необходимой в процессе постижения божественной истины. Именно космогония охватывает и изучает все стороны и все аспекты мироздания и, как наука, на высшей стадии своего развития, способна достичь уровня постижения Самого Аллаха.

Как бы ни было, постепенно я на деле убеждался в том, что самые старательные попытки прямого следования любой из земных религий при организации собственного бытия в этом грешном мире вряд ли к чему-нибудь успешному приведут. Ведь ещё в конце восемнадцатого века геолог, шотландец по происхождению, Хеттон в своей книге «Теория земли» предупреждал, что «Не следует рассматривать святое Писание в качестве учебника по геологии или какой-нибудь другой науке».

Так сыскалось историческое подкрепление моему внутреннему ощущению, что священные книги нельзя воспринимать слишком буквально, читая их «замыленными» на бытовухе глазами, как, скажем, газеты, комиксы или любую другую литературу, хоть научную, хоть художественную. В самом деле, разве в буквальном смысле змий соблазнил Еву яблоком с древа познания добра и зла? Библейский Змий — символ или зашифрованная в Ветхом завете сущность? Только ли поэтическими образами являются Всадники Апокалипсиса?

Отца Николая несколько беспокоило мое увлечение изучением Корана, он, вероятно, ожидал от меня несколько иного отклика на свои усилия и упрекал себя за недостижение им самим поставленных перед собой целей. Мне кажется, причину отсутствия во мне религиозных эмоций он объяснял недостаточным своим усердием, в то время как здесь просто-напросто выявилась моя личная особенность: я не сразу эмоционально реагирую на событие, но всегда — немедленным точным действием.

Госпожа Одо чуть позже, когда сама столкнулась с этим моим определившимся личным качеством, назвала его по-научному — отложенные эмоции. Она сдержанно порадовалась очередному моему и своему успеху. Она посчитала, что поскольку фактор отложенности эмоций весьма характерен для воина, которому в сражении нельзя предаваться переживаниям, и я дозрел до обретения и ощущения в себе этого внутреннего состояния, то мне пора начать обучение индивидуальному воинскому искусству. Тогда она пригласила в свое поместье большого специалиста в области единоборств и ниндзюцу — искусства тайного проникновения и тайных военных действий — корейца по происхождению, и, как она его называла, философа, атлета и художника по имени Чу Де Гын.

— Почему и Библию, и Коран, — вопрошал я отца Николая неоднократно, — а также любые другие авторитетные источники надо читать обязательно некритично, бездумно, без привлечения собственного разума, которым наделил нас Господь? Восприятие священных книг должно осуществляться внутренним взором, и многим из людей, я думаю, уже доступно их познание на интуитивном уровне. С Писанием тоже надо ещё научиться работать. Воспринимать его не разумом, а душой.

Вспоминаю, отец Николай недоверчиво взглянул на меня, когда я поведал ему о возможности и преимуществах интуитивного восприятия. Он не ожидал, что я настолько быстро подойду к способности, над открытием которой иные безуспешно бьются всю жизнь. Подумав, он согласился со мной и поведал, что некритичное стремление жить только в соответствии с религиозными источниками издавна порождало проявления религиозного фанатизма даже на государственном уровне в некоторых странах. Он назвал, в каких именно.

Отец Николай воздерживался от критики в адрес власть имущих, как избегал открытого осуждения кого бы то ни было вообще, но его мысль о людском стремлении упрощать всё, что ни встретится, я с лёгкостью прочёл сам. Я подумал ещё, что абсолютно все мы — самые заурядные провинциалы. Даже те, кто «из самого Парижу». Много ли знают такие «парижцы» за пределами, как говаривал Джеймс Миддлуотер, своей подворотни? Хотя это и паршиво. Но мне в голову пока не пришёл разумный вопрос: «А что делать?» Я отвлёкся, так по-детски.

Я как раз тогда увлёкся открывшейся во мне способностью проникать в сознание других людей и в моё собственное подсознание.

Ведь с моим подсознанием начал работать, открывая его и мне, представитель, как я думал, буддизма ошё Саи-туу, используя методики, если и известные христианам, то почти или вовсе ими не применяемые. Но выяснилось — очень постепенно, — что ни в малейшей степени нельзя было бы назвать его адептом, то есть приверженцем или сторонником, только буддизма. Следует всё же отметить особенную роль ошё Саи-туу, который, прежде объяснения содержания основных ста восьми законов Вселенной, преподал мне всего только десять простых правил-запретов, которые я ни в коем разе не должен нарушать, если просто хочу выжить. Они же, кстати, почти полностью или в комбинации с некоторыми другими правилами используются тайными разведками многих стран мира.

Последнее правило я несколько модифицировал применительно к моей национальности, и теперь этот запретительный катехизис звучит так:

Не осуждай. Не проси.

Не угрожай. Не унывай.

Не спорь. Не обижай.

Не верь. Не обижайся.

Не бойся. Не подставляйся.

Запреты легко прокручивались в моём уме под нехитрую мелодийку старого шлягера Майкла Джексона. Акико поправила: не Джексона, а Стиви Вондера, «I just…». Помню, меня несколько удивил первый запрет: «Не осуждай». Саи-туу улыбнулся одними своими хитрыми глазками и кое-как выговорил со своим невообразимым центрально-азиатским акцентом на неважнецком русском языке:

— Разве не сказано в Евангелии: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены…»? Наверное, господин Борис, людям разрешено и можно сравнивать, чтобы сопоставить одно с другим. Наверное, можно оценивать — теплее, холоднее, мягче, тверже… Но не надо говорить: лучше — хуже, не надо забывать, что лучшее для одного человека может быть худшим для другого, следовательно, и то и другое суть субъективные оценки. Для Бога нет ничего плохого, всё, что он создал, совершенно. Но как же тогда человек берёт и определяет, что в мире правильно, а что неправильно? Только тогда, когда он взял и навесил на наготу своего естества, чтобы прикрыть его скудость, какой-то признаваемый другими «халат» — судьи, счетовода, начальника, националиста, веронетерпимца… Такой человек определяет не от себя, не из души, а с точки зрения халата. Потому что в этот момент забыл, что без халата он только голый, да? Что без своего халата он — просто человек. А перед Богом он предстанет в халате или без халата? Бог будет смотреть на его халат, или на него? И судить станет его халат, а не его? Можно быть просто честным человеком без халата? Важнее человек или халат? Или человек и его «халат» важны одинаково?

Внимая несмолкающим, когда он разговаривал со мной, журчаниям речей старого монаха, я обратил внимание, что черты лица Саи-туу имели ту особенность, что издали казалось, что они выражают хитроватую улыбку. Но только при взгляде в упор можно было заметить, что узкие глаза его всегда и всегда таят истинную печаль, как глаза евреев, даже еврейских детей. Только спустя время ко мне стало приходить понимание некоторых причин его печали. Та доля его печали, которая возникла из общения со мной, была порождена тем, что мои учителя стремились дать мне культурные знания, в значительной мере формализованные, сформированные не ими самими (их формирование вряд ли стало бы им по силам), и в достаточной мере самими моими учителями не осознанные.

По сути, в сферах религии, культуры и философии они давали мне знания на уровне азбуки, которую никто не научил их истолковывать, и заблуждаться в азах они могли теперь со всем достижимым рвением и от всей души. Азбука, разумеется, необходима, но сама по себе она в названных сферах далеко ещё не «высший пилотаж». Я же вынес из анализа ситуации, в которую старательно ввергнулся вместе с учителями, тривиальное убеждение: не верь никому, кто попытается только словами уверить тебя, что хоть что-нибудь понимает в вопросах культуры, религии или искусства. Но во что я тогда должен был верить, если не в то, что преподавали мне мои учителя? Ведь не я их учил, а они меня.

Ошё Саи-туу пока мирился с этими ворохами заблуждений и меня, и моих учителей, и больше молчал, ожидая наступления своего часа.

— А почему нельзя обижать и обижаться? — спросил я у Саи-туу, раздумчиво продвигаясь вдоль по своду запретов, на первый взгляд, довольно легкомысленных, но написанных тоже кровью, как всякий людской кодекс. Даже любовные записки, оказывается, пишутся у людей со сгоранием крови!

— Малейшая обида в душе способна нанести тяжкий ущерб здоровью и судьбе того, на кого обижаются, — был его ответ. — Обижающий рискует получить ответный удар обиженного и агрессией отягощает свою карму. Обидевшийся тоже отягощает свою карму за нанесение удара обидчику. Об этом говорят многие религии. Своё и за своё получают оба. Однако господин должен знать, — продолжал Саи-туу, — что все религии помогают человеку только в его земных трудностях. Ни одна религия не учит правилам поведения на Том свете — только здесь. В этом все они равноценны, в этом ни одна не лучше и не хуже других. Знать это о них важно. Но важно учиться и тому, как вести себя здесь, чтобы легче и вернее было после смерти «Там». Потому что здесь не реальность, а только школа.

Я не собирался становиться философом, пускай философия важна, бунтуя, но оставаясь внешне спокойным, доказывал я Акико и Такэда, однако ограниченна и абстрактна, как любая другая наука, ведь науки абстрагируют предмет исследования, отрывают его от мира, в котором он пребывает, и представляют его для рассмотрения и исследования в виде некоторого идеала. Потом очень часто исследователь увлекается идеализированной моделью настолько, что забывает об изначальном существе предмета и его естественном окружении. Я же никуда не собирался залезать слишком глубоко. Глубокий, но узкий эксперт в идеале бесконечно много узнаёт о предмете, микроскопически измельчающемся, стремящемся к нулю. И в идеале же оказывается с нулевыми познаниями об окружающей его бесконечности. И в том и в другом случае произведение нуля на бесконечность дает нуль, а не бесконечность. Тьфу, пустяк, ничто. А я только отчаянно захотел знать, в каком мире я живу, что об этом мире думали или думают другие, поскольку собственных мыслей на этот счет у меня ещё не было. Поскольку собственная моя школа мышления оказалась разрушена и пока самостоятельно не действовала. Поскольку протез сознания — компьютер — сам за моё сознание не работал. И только помогал мне находить знания.

Никто не в силах уверить меня, что любая из философских систем лучше или хуже любой из остальных, всё дело в том, что никакую из них полностью и последовательно в жизнь никто и никогда не воплотил. И слава Богу, что и в этом вопросе мы так непоследовательны! Потому что полное воплощение любой идеи означало бы катастрофу.

Саи-туу разъяснил, что во время развала жизни, например, в России, руководством огромной страны были нарушены универсальные законы Космоса: пятый — «Сохраняя, развивай» и шестой — «Объединяя, совершенствуй». Поэтому там разделили и развалили всё, до чего только дотягивались. Злое начало заложено не в физической материи человека, а в материи мыслей и материи чувств. И такое их невидимое заложение гораздо опаснее. Дурные мысли приводят к болезням не только человека, но и целые народы. Только через нравственное самоочищение мыслящая цивилизация может сознательно подняться на новый уровень в саморазвитии. Иначе её ожидает деградация, хочется того цивилизации или нет. Неминуемо. Но кто из самозваных алчущих реформаторов следовал законам Космоса, о них не зная?

Саи-туу по памяти цитировал многое из тибетской «Книги мёртвых», но я и не пытался хоть что-нибудь из неё запомнить, поскольку тогда ещё не видел, как я могу в дальнейшем применить эти знания. О Тибете распространяется уйма мифов, легенд, правды и полуправды как, впрочем, и обо всём остальном. Я мог бы оказаться на Тибете чисто случайно, если бы меня сбили занявшие его китайцы или ещё чьи-нибудь заинтересованные вооружённые силы, когда пролетал над этой высокогорной страной к театру военных действий. Но пока-то здесь, на Хоккайдо, я умирать не собирался, а хотел жить и развиваться. Исходил из этого элементарно эгоистичного желания и продолжал впитывать знания, как губка влагу. Развивался, рос в образовательном смысле не по дням, а по часам. Много читал, но ещё больше разнообразнейшей информации «загружалось» мне прямо в ментальное тело аппаратурой господина Ицуо Такэда, когда я спал один. У нас с Акико спальни были разные. Разными были и распорядки дня, хотя мы постоянно были рядом. Рядом, а иногда и вместе.

Требуемое для развития души и создания школы мысли я старался прочитывать сам. Легче в меня ложилось то, заметила госпожа Одо, что, вероятно, уже когда-то было в моей памяти. Я и сам отмечал про себя — вроде, было. Вроде, знал. И начинали прорисовываться очертания былой личности. Туманные, ненадёжные. Как будто вспоминал о себе очень маленьком, каким не стать больше, как бы этого ни хотелось некоторым из нас.

Из христианства и ислама я вынес идею единобожия, и посчитал, что мне лично нет необходимости изучить ещё и иудаизм — третью, или, точнее, хронологически первую из трёх монотеистических мировых религий, чтобы усилить в себе принцип единобожия. Наверное, и изучил бы подробнее, чем получилось, если бы мне попался английский или русский перевод Торы, да толковый наставник. Но на нет, как говорится, и суда нет. Кроме того, Ветхий завет во многом заимствован из Моисеева Пятикнижия. Из Вавилона, от халдеев… От забытых ещё более древних религий. Точно так же не получилось у меня глубоко ознакомиться с Конфуцием. Совсем не получилось как следует выучить японский язык. Всего несколько слов, несколько фраз. Какая ирония судьбы — не взять то, что было рядом и буквально вокруг меня! Не успел.

Завершала мое ознакомление с основами некоторых из мировых религий сама госпожа Одо. С её помощью я стал погружаться в ведическую культуру, на которую в мире периодически возникает мода, как, впрочем, и на еврейскую премудрость — Каббалу.

Сложное впечатление осталось лично у меня от знакомства с Ведами.

Во-первых, выяснилось, что известное нам Откровение — только примерно четвёртая часть первоначальных текстов Вед, то есть священных гимнов, записанных на санскрите, и, как считают, принесённых в Индию кочевыми индоевропейскими племенами ариев, иногда называемых арийцами, что неверно, ещё за несколько сотен лет до нашей эры. Остальную, большую часть Вед, закрыли от много согрешивших людей, то есть представителей предшествовавших нашей Коренных рас, боги в конце «золотого века». Не надо только забывать, что души многих из нас, души «в возрасте», наиболее «старые» по возрасту, воплощавшиеся и во времена легендарные, до начала истории нашей цивилизации, были в телах тех наших предшественников.

Во-вторых, Веды и ведать, то есть знать, — одного корня. Замечено до меня, хотя и поздновато, потому что среди английских историков тоже был свой «Уолтер Джиббс». Звали его Джеймс Милль. Жил он в восемнадцатом-девятнадцатом веках в Лондоне и никогда в Индии не бывал. Он и посчитал древнейшие литературные памятники Индии сказками, повествующими о самых чудовищных предрассудках и суевериях отсталых нецивилизованных азиатов. По его мнению, настоящая история великой страны началась с прихода в Индию представителей европейской цивилизации, в особенности британцев, принесших на штыках настоящую культуру, которой до этого невежественная неевропейская страна была лишена. Он сумел надолго помешать системному научному исследованию Индии, поскольку яростно нападал не только на историю страны, о которой, по сути, понятия не имел, но и на тех учёных-востоковедов, кто пытался добросовестно и квалифицированно подойти к её изучению. И немало в том преуспел.

Думается, что и о России тогдашние европейские «спецы» знали не больше, чем об Индии, считая уже русский язык неимоверно сложным для изучения и зная о российской действительности, в лучшем случае, понаслышке, через третьи руки, от соотечественников, побывавших в России. Санскрит тоже показался им очень сложным. Знак равенства, таким образом ставился ими не между сутью предметов, которые оба заслуживали углублённого изучения, а между кажущейся или действительной сложностью того и другого языков.

Однако языковое сродство русского и санскрита заставило меня вывести на монитор «Древо языков». Не помню, кто и когда закинул эту схему в Интернет. Допускаю, что с той поры её уточнили и усовершенствовали, как это бывает во всяком живом, развивающемся деле. Но в моём компьютере она осталась без возможных последующих корректировок.

Графическое изображение схемы возникновения и развития языков человечества свидетельствует что самый первоначальный язык Адама и Евы ещё во «время оно» разделился, прежде всего, на два мощных языковых ствола: языки синокавказские (то есть китайско-кавказские) и ностратические языки (noster — по-латыни «наш»; «наши» языки — это языки Старого Света. Остальные, получается, языки «не наши», вот тебе, бабушка, и научный, «объективный», справедливый подход даже и в изучении языков, непосредственно не пахнущем большими деньгами).

Многие из сегодня отставших в своем развитии племён сами себя называют «настоящие люди», «истинные люди». Остальные, получается, не настоящие и не истинные. Посторонние двуногие и без перьев по телу. Так и в отношении языков — они тоже подразделены кем-то на «наши» и «не наши». «Наши», ясное дело, «нам» ближе.

«Нам», «мы» — понятия для меня очень смешные, если вообще не лишённые смысла. Потому что в следующем воплощении душа может оказаться среди «не наших». Не там, где «мы», а там, где «они». Но об этом чуть погодя. К слову, вот мысль по близкому поводу, принадлежащая проникновенному и печальному весельчаку Омару Хайяму:

Эти камни в пыли

под ногами у нас

Были прежде зрачками

пленительных глаз.[3]

(Мысль эта, замечу, может в действительности означать, что душа, пребывавшая в теле с пленительными глазами, за какие-то прижизненные прегрешения отброшена ближе к началу личного эволюционного развития и начинает новый подъём из царства минералов к царству растений, затем к животному царству и, наконец, снова к человеческому воплощению, если не произойдет следующего, нового срыва. Но лично у меня в этом большие сомнения: разве может огурец породить обезьяну? Нет, Кто-то явно тут вмешался и поработал с генами).

Вернусь к языковому древу. И санскрит и русский — оба из ностратического языкового ствола, из индоевропейской его ветви. К санскриту привели индоиранская ветвь и индоарийская. К русскому от индоевропейских языков путь пролёг через условно (интересно, что за условие, а ещё — кто с кем уславливался?) европейскую ветвь, балто-славянские языки, славянские языки, славянские восточные языки, к которым отнесены также украинский и белорусский.

Сродство санскрита и русского сохранилось, хотя и через несколько колен. Однако же, те древние понятия, которые были поименованы общими нашими отдалёнными предками, и сегодня в обоих языках — санскрите и русском — звучат почти одинаково: «мат» — мать, «агни» — огонь, «вада» — вода, «бхрат» — брат, «свадба» — свадьба. И так далее, даже хлеб назвали почти одинаково, «хляб».

Как же этого не заметили «аглицкие специалисты» по языкам? Только по незнанию.

А вот японский язык произошёл, как полагают, из слияния групп языков алтайского происхождения и австралийско-полинезийского, или австронезийского. Как бы то ни было, возможность хорошо освоить японский я упустил, а сейчас уже вряд ли соберусь. Хотя, кто знает… Зарекаться не стоит ни от чего, не только от сумы да от тюрьмы.

С моей точки зрения, сложности в овладении японской речью и письменным языком заключались для меня в смысле не столько качественном, сколько количественном. Японцы пользуются сложным смешанным азбучно-иероглифическим письмом, их алфавит состоит из двух параллельных азбук — катаканы и хираганы, — по пятьдесят знаков в каждой. Общеобразовательный иероглифический минимум включает в себя знание около двух тысяч иероглифов. Люди образованные знают три-четыре тысячи иероглифов и более. Но только опорных иероглифов насчитывается около десяти тысяч.

А сам язык? Три сотни только основных японских звучаний и две фонетических азбуки! Чтобы пользоваться этим богатством, требуется тонко развитое слуховое восприятие. Требуются виртуозные голосовые данные. И снова письмо! Необыкновенное множество слов-омонимов, одинаково звучащих, которые пишутся по-разному. Японское письмо слитное, без пробелов между словами. Так писали и в древней Элладе, без знаков препинания. Смысл знаменитой резолюции «Казнить нельзя помиловать», определяющийся положением единственной запятой, в японском языке, похоже, понят бы не был. Как быть — казнить или помиловать?

Если бы мне было три-четыре года, я, как японские дети, овладел бы и языком, и грамотой. Но вряд ли я смог бы запомнить неимоверные количества разнообразнейших японских имён и фамилий. Наверное, и Акико оказалась бы не из числа лучших методистов в преподавании языка, а к помощи других прибегнуть ни у неё, ни у меня не было возможности. Я даже не поинтересовался у неё в то время, что означает её фамилия — Одо. Может быть, её фамилия имеет сотню или тысячу значимых смыслов. Кроме того, я использовал имевшееся у меня тогда время и для других важных для меня занятий. И я попросту не в состоянии объять необъятное, как и любой.

Акико увидела мои проблемы в овладении иероглифическими типами письма несколько в другом, или со своей, что ли, колокольни. Как она ни билась, я не мог вспомнить, рисовал ли я до катастрофы с моим сознанием, и в чём состояли личностные особенности моих рисунков. На Хоккайдо я не рисовал до приезда к нам Чу Де Гына. В общем, она каким-то чрезвычайно сложным образом увязывала особенности строения полушарий моего мозга с характером связей между его отделами и ещё с чем-то, чем-то и чем-то, что влияло на моё восприятие графики и воспроизведение графического изображения моей правой рукой. В том числе, и иероглифы.

Добавлю, что и с руководящим участием корейского художника мои успехи в рисовании остались более чем скромными. Мой почерк Акико признала отвратительным.

Чтобы покончить с языковой темой, добавлю, что языкознанием не заинтересовался, а вот в отношении теории литературы, естественно — русской, сам себе дал зарок, что разберусь, дойду со временем до необходимой глубины. Ибо язык развился не только сам по себе, то есть из насущной необходимости кого-либо или что-либо именовать, чтобы изустно или письменно передать своё личное соображение другому или другим индивидам, но также из специальных требований литературы, едва она возникла и начала развитие по собственным специфическим законам. Литература, и только она, и позволила накапливать, систематизировать и сохранять языковое богатство, поскольку обиходные потребности непрерывно меняются — с одной стороны, а с другой стороны, языковые средства — бытовые, обиходные, словообороты — не настолько уж разнообразны и не слишком ранжированы по степеням совершенства.

Каюсь, но я подошёл к любого рода литературе тогда вовсе не как романтик, вспомнить мнение Акико о моём ощущении бытия, а вполне прагматически, даже утилитарно. Для меня в японский мой период естественнонаучная литература стала могучим инструментом познания мира. Стала мощнейшим средством формирования части моего собственного сознания. Но заметных характерных эмоций во мне тогда всё ещё не было или почти не было, поскольку не возникло пока нового жизненного опыта и моей живой памяти о том, как откликаются на подобное событие его очевидцы, попросту — не выучился обезьянничать.

Но тогда, на Хоккайдо, именно в период моего первоначального знакомства с Ведами Акико стала приобщать меня и к фортепианной музыке горячо ею любимого Рахманинова.

Русского композитора Рахманинова я полюбил тоже и — по собственному самоощущению — необыкновенно глубоко. Но мне потребовалось приложить массу усилий, чтобы в моём сознании отложились раздельно Веды и музыка Сергея Васильевича Рахманинова, чтобы они во мне не сопрягались и не переплетались. Потому что в Ведах содержалось что-то такое, что я ощущал и воспринимал пока только интуитивно, но оно меня настораживало, и это чувство отдалённого опасения я избегал наслаивать на чувства, порожденные гениальной музыкой.

Сказать точнее, Рахманинов пробуждает во мне даже не столько чувства, сколько снова-таки ощущение уникального, резонирующего совпадения пения или рокота струн рояля в редкостных сочетаниях, композитором подобранных, и глубинных вибраций моего «Я», настолько тонких, настолько извнутренних, что кажется, что их и в себе-то я улавливаю совсем уж из глубины, недосягаемой без мощного содействия Рахманинова.

Самый знаменитый гимн Вед, конечно же, «Ригведа».

«Ригведу» ежедневно произносят все брахманы, люди, относящиеся к высшей касте. Предвечный бог Праджпати, имя звучит похоже на «прежде всех батя», бог всех богов, их и человека прародитель, с их помощью сотворил первочеловека, названного Пуруша. Первуша? Разные группы мифов по-разному рассказывают и о Праджпати и о взаимоотношениях его с сотворёнными им меньшими богами. Но какой-то бунт высоких божьих творений против Создателя всё же был, и, по одним мифам, Творец принёс им в жертву себя, чтобы спасти их от голода, а они его потом, воспрянув, воскресили, и он стал и отцом, и собственным сыном одновременно, а по другим мифам, боги потребовали себе в жертву первочеловека Пурушу, и Творец вынужден был им уступить.

Безвинного Пурушу четвертовали, и каждая часть его тела потом породила основные людские сословия: брахманов, то есть священников и избираемых из высшей среды правителей, кшатриев — воинов, а ещё ремесленников и крестьян. Из разных частей тела Пуруши образовались также земля и небо, небесные тела и само пространство, а также стихии — огонь, ветер, дождь, воздух.

Насытившись, боги уделили часть своих жизненных сил и энергий на сотворение нового человека. Таким образом, новый человек стал носить в себе не только черты прародителя, но и всех меньших богов, а кроме того, по генетическому составу стал родствен и стихиям, и пространству и небесным телам. А пурушей сегодня индуисты называют обычную человеческую душу. И считают истинным рождением человека не физическое, то самое, когда он является на свет, а момент, наступающий лишь после ритуального жертвоприношения. Вот как изменилось представление о сотворении человека с течением времени.

Для себя я отметил, что тело первочеловека Пуруши никак не могло быть физическим, как у нас. Он вероятно, мог относиться к ангельскому пра-пра-пра-человечеству. По своему строению, по тонкому составу тело его, наверное, было близко к нашей сегодняшней душе и, по этому свойству, способно было создавать ауру. Или должно было этому научиться.

Вероятно, другими по составу, более тонкоматериальными, чем наши, были и тела наших прародителей, Адама и Евы. Из духовного ребра Адамова сотворил Еву Создатель, а не из костяного. Теперь всё вяжется. Адам не стал инвалидом. Духовное ребро восстановилось, можно сказать, редуплицировалось. Ведь на снимках ауры присутствуют эфирные очертания даже ампутированных конечностей. Эти энергоинформационные образования сохраняются после ампутаций и способны порождать так называемые фантомные боли и в физическом теле прооперированного человека.

Тонкоэфирной во времена Адама и Евы, вероятно, была и наша Земля. Перволюди по составу своих тонкоматериальных тел сродни были и в точности соответствовали телу тогдашней духоподобной Земли.

Помимо того, что «Ригведа» явственно обозначила человека как часть Вселенной — её микрокосм, — в этом гимне воплотилась основная идея индийской философии о том, что каждая душа является не только индивидуумом, но и частью всеобщей сути.

Вот теперь мне стало понятно, что душа человека и душа Вселенной — близкородственные творения. Ведь путь человека — через самопознание, самораскрытие и самоконтроль — это открытие, познание и подчинение себе Вселенной. А без душевного сродства со Вселенной это вряд ли осуществимо. Чужеродность способна породить лишь насилие через завоевание, а не через сродство.

Из части мифов следует, что начало мира нам видимого, мира материального, осуществилось не по воле бога, а почти автоматически, из противодействия взаимно уравновешенных извечных элементов друг другу. Но другие мифы повествуют, что после сотворения мира из центра его вырос Лотос, затем Цветок раскрылся, из него вышел Брахма и произнес четыре Веды. Лишь с этого момента мир стал считаться сотворённым.

Любопытно, что и в ведической версии сотворения мира не обошлось без Слова, в данном случае произнесённого Брахмой. Брахма испускает мысли, пронизывающие всё во Вселенной и являющиеся не чем иным как энергией в первосмысле, а не в том узком смысле, который имеет в виду физика, говоря об энергии, которую сегодня способна изучать. Энергия Брахмы подчинена жёсткой логике и несёт в себе поочерёдно все проявления реальности и все уровни сознания.

Отец Николай, мне кажется, неодобрительно отнёсся и к моему изучению Вед, тем более, что я не собирался посвящать себя научной карьере. В ответ на мой недоумённый вопрос о сотнях тысяч или даже миллионах ведических богов он лишь вновь задал мне однажды уже прозвучавший вопрос: «Разве личностное проявление Бога — не Бог?» и тем самым косвенно продемонстрировал: свою приверженность идее единобожия — раз; и согласие с тем, что и Бог не может избегнуть саморазвития, если постоянно возрастает уже число Его личностных проявлений, или ипостасей — два.

Я отнёсся и к ведическому Откровению в большей мере как к поэтическому и историческому средоточию. Не видел необходимости и не смог принять сложнейший религиозно-культурный мир Вед в качестве повседневного руководства к действию. Ещё большие просторы для размышлений открывает созерцательная философия «Упанишад». Но я не увидел возможностей использовать и её в той жизни, которой жил и которой, как я стал надеяться, мне предстояло жить. Модность Вед вряд ли мне помогла бы.

И все же я не стал беднее от хотя бы поверхностного знакомства с Ведами. Веды тоже ясно показали мне, насколько сложен мир, и насколько сложны были людские представления о нём уже в глубокой древности, о которой мы часто безосновательно думаем как о временах людей и обществ, в сравнении с нами, тривиальных и примитивных.

На мои вопросы, вызванные изучением Вед, в моём окружении не смог ответить подробно и исчерпывающе никто. Поэтому Веды во многом остались для меня малопонятным, хоть и красивым памятником давно ушедшего времени.

Странным образом совпало по времени моего изучения Вед давно ожидавшееся моей госпожой очередное возрастание интереса к моей достаточно скромной персоне со стороны Джеймса Миддлуотера. В общем, он снова повздорил с госпожой Одо из-за чрезмерного, по его мнению, «втягивания» меня в «философии». На него явно кто-то снова сильно надавил.

— Ни разу, — несколько раздражённо и с плохо маскируемым сарказмом заявил тогда Джеймс Миддлуотер моей госпоже, — глубокоуважаемой Одо-сан не пришла мысль усомниться, зачем господину Густову всё это?

Она ответила ему предельно вежливо. Просто предложила глубокоуважаемому мистеру Миддлуотеру, задуматься, из чего, из каких компонентов составлено сознание дорогого любопытствующего гостя? Сколько на это потребовалось времени? Не вся ли предшествующая жизнь из миллионов мгновений, день за днём и ночь за ночью? Чьими трудами? С его собственным осознанным участием или при его противодействии? Без «философий» обошлось? Борису Густову не отпущены ещё три дополнительных десятилетия на восстановление себя.

Госпожа Одо поинтересовалась также, на сколькиместном самолете мистер Миддлуотер совершал свои челночные рейсы из Вашингтона на Хоккайдо и обратно, и когда требовалось не медлить, не помогал ли ему кто-нибудь в полёте своими глупыми советами? Или он подготовлен к своей работе не непосредственно в конкретном выполняемом полёте, уцепившись за штурвал и торопливо пробегая глазами инструкции, а заблаговременно и в течение весьма длительного периода его жизни? Неужели человеку, окончившему университет, пусть европейский, необходимо ещё доказывать важность глубокого и широкоохватного образования для жизни любого?

— Ты права, Эйко, — пристыженно согласился Миддлуотер, стараясь всё же сохранять уверенность в жестах и голосе, — мой истребитель «Рэптор» — одноместный. И хорошо, великолепно, прекрасно — меня в полёте никто не донимал советами. Скоро я буду летать сюда снова на нём, меня здорово торопят. На сопровождающих меня по трассе диспетчеров я, бывает, мягко говоря, просто-напросто плюю. Моё дело важнее, чем их мнения о том, что мне делать, а чего не делать. Да и лечу я выше любых лайнеров, там, где их не бывает.

— Меня, Джим, — заговорила Акико, всё более смягчаясь, — сейчас волнует не рвение господина Густова к изучению и первоначальному сопоставлению откровений из разных религий. В большей мере меня беспокоит, какой личностью получается он, и здесь очень многое пока не доставляет мне ответов. Потому он продолжает заниматься по различным религиозно-этическим направлениям. Психологи европейской школы насчитывают около полутора тысяч человеческих качеств. Я веду статистику по семи тысячам двумстам параметрам, описывающим человеческие качества и их оттенки у господина Густова.

— Неужели их у него уже столько? — непритворно удивился Миддлуотер, но госпожа Одо не обратила на его вопрос никакого внимания.

— Наверняка, Джим, — спросила она, — если не ты, так кто-нибудь из семьи, или кто-то из твоих знакомых любит смотреть по видео боевики, когда герой, спасая мир, крошит в капусту всех, кто против него и его цивилизации?

Миддлуотер с охотой и заметным облегчением согласился:

— Да, любят. И жена и дочь, которая в своем семилетнем возрасте больше походит на мальчишку. Да что там? От нашей Элис не только мальчишки-сверстники убегают, её боятся самые отъявленные сорванцы и постарше, чем она. Из обычной школы её уже отчислили бы.

— Так вот, — назидательно и предельно терпеливо продолжала госпожа Одо, отмечая время от времени реакции Джеймса, чтобы не превзойти предела его понимания, — зрителей в боевиках привлекают не только приключения героев. Динамизм, быстрая смена положений, сцен, ситуаций. Высокопрофессиональные трюки, сменяющие друг друга с немыслимой быстротой. Затягивает сама скорость, кажется, это называется фильм в стиле «экшн», action. Заметь, все исполнители заранее поготовлены, обладают квалификацией. А у меня, мой дорогой Джим, сейчас идёт в жизни замедленная полоса, когда нет приключений в стиле «экшн», мой дорогой Джим, но исполнитель как раз к профессиональной работе до пота готовится. Наш Борис учится с неимоверной быстротой и очень многому. Азбука и даже таблица умножения эмоций почти не вызывают. Но мне именно сейчас важно работать не быстрее, а точнее, поскольку то, чему его учат, потом повлияет на слишком многое. И на чужие лишние затраты, к которым могут привести его действия. А ведь учёбу в боевиках почти не показывают. Откуда только у героя берётся чудесное умение! Если тебе скучно, ты просто выключи «видик» или закрой эту книжку. Но мы не в кино. Мне придётся справляться самой, если ты отойдёшь от дела. Хочу тебе заметить: я не ставлю себе целью создать очередного потребителя — пожирателя яичницы с беконом, глотателя комиксов, гамбургеров и пищевых добавок, взгляд которого не устремляется дальше донышка кастрюли или кошелька. Такими наш бедный мир и без господина Густова переполнен. И я очень благодарна тебе за редчайшую возможность сотворить приличного, думающего и активного человека, которую ты мне так любезно предоставил. Между прочим, и в твоей жизни это редкий, если не единственный, шанс соучаствовать. Так что… Сейчас середина лета. Русские говорят ещё: «Цыплят по осени считают». Наберись терпения, мой дорогой Джим. И соучаствуй. Продолжай мне помогать.

Она умеет взглянуть длинно, пронзительно и печально.

— Джим… Джим. Вдумайся: мне не надо — что. Гораздо важнее — как. А ещё — зачем и почему.

Миддлуотер благоразумно промолчал. Женщина защищала своё выдающееся, в её глазах, творение. А он посмотрел на это бесценное творение своим бытовым взглядом. Воспринял её непривычно длинную речь, как затянутую рекламу созданного. Чтобы наверняка убедить Миддлуотера в полной своей правоте, госпожа Одо спросила визитёра, до какого колена помнит он своих предков. Сама она ориентировалась в хитросплетениях собственной преимущественно крестьянской родни века до девятого или даже восьмого и помнила всех.

— До отцов-основателей, — гордо ответил американец.

Госпожа Одо, не моргнув глазом, нежнейшим, переливчатым своим голоском разъяснила Джеймсу, что Густов о своей родне вообще ничего не знает, потому и необходимо, чтобы в качестве компенсации он получил возможность, благодаря знанию Вед, ориентироваться в тех седых временах, где может обнаружиться хотя бы единственный след родственной ему души, чтобы этот русский лётчик не страдал от одиночества.

Джеймс понял, что тягаться с Акико в восточной демагогии, не владея тем же специальным наработанным языком, что и она, он явно не сможет. И неохотно уступил.

Я же теперешним моим пониманием оцениваю полученную тогда подготовку, как необходимейшую. Ведь чтобы совершился хотя бы только один полёт, затрачивается вся дополётная жизнь. Как определить, что в её опыте было лишним? А я получал, ни больше, ни меньше, второе сознание. Первым моим сознанием я уже расплатился за возможность выжить и выйти в будущее.

Вспоминаю, что тогда, по мере нарастания моей способности понять, что меня готовят для чего-то серьёзного, у моих учителей долго не развеивалось опасение, как бы гора не родила мышь. Дело в том, что никто из них не был лётчиком, а соображающий в лётном деле Миддлуотер допускался только к обсуждению, но отнюдь не к назначениям лечения и учёбы.

Наверное, может быть такой полёт, подготовка к которому забирает всю предшествующую жизнь, и чем она насыщеннее, тем выше вероятность уцелеть и выполнить задачу. Ведь изменились и форма, и содержание полётов, когда за пилота машиной длительное время управляет автоматика, и надо не просто, расслабившись, контролировать работу устройств и систем, а, напротив, следить за техникой, пребывая в очень длительном полном сосредоточении, которое сродни медитации. Достижение такого сконцентрированного состояния требует и природных способностей, и глубокой психологической подготовки личности, — независимо от приборов оценивать местонахождение и положение машины в пространстве, чтобы при первых признаках отказа или боевом повреждении, взять на себя управление машиной и исполнение ею частной задачи в программе целого комплекса, в который, как боевые единицы, входят и твой летательный аппарат, и ты сам.

Существенно изменился и самый бой, от категории подвига приблизившись к обычной, если не рутинной, боевой работе, сопряжённой, тем не менее, и с физическими перегрузками и проявлениями бурных эмоций, которым опасно и нельзя отдаваться, но надо уметь ими квалифицированно управлять. Хотя холерики попадаются и среди бухгалтеров.

Значит, не избежать изменений в основе норм личности лётчика и его подготовке, в первую голову, психофизической, а также тренировке моторной памяти тела. Кто заранее может предсказать, что из заготовленного сработает, когда ударят колокола судьбы, и что именно поможет пилоту и машине выжить?

Мне кажется, именно тогда Акико увлеклась новой для себя прикладной авиационно-психологической тематикой и начала по ней работать.

И всё же тот приезд Джеймса Миддлуотера начал понемногу прикрывать эпоху изучения мной чистых космогонии и религий и подвигнул меня к освоению прикладных дисциплин, которыми я и до того начинал уже интересоваться, но тоже стал видеть необходимость перед получением специальных знаний усовершенствоваться в истории и философии. В итоге мне пришлось сократить сроки обучения и брать философско-исторические, естественнонаучные и специальные знания скопом.

В принципе, не всё ли равно, в каком порядке «загружать» необходимую информацию в компьютер, — лишь бы вся она сохранялась, — и машина не выдавала «глюки». Повторяю, компьютер оставался «протезом» моего неокрепшего сознания. Но если для компьютера безразлична очерёдность загрузки информации, то для людского сознания очерёдность получения знаний должна быть подчинена строгой логике. Моё же собственное сознание принуждённо подверглось спешке и «грузилось» по принципу: «Вали кулём — потом разберём». Поэтому я никак не настаиваю, что обучен и воспитан по принятым правилам — скорее, им вопреки. Однако…

Однако, всё, что находится внутри нашего сознания, располагается там в строгом индивидуальном для каждого порядке, в этом я с исследователями внутреннего пространства нашего сознания совершенно согласен. В этом каждый может лично убедиться. Всего-то и надо: лечь с закрытыми глазами и понять, в каких местах внутри личного поля сознания располагаются те или иные личные жизненные впечатления.

Что касается официальной космогонии, здесь, за неимением чего-то более нового, пришлось ограничиться усвоением вершков из теории Большого Взрыва, созданной лет за двадцать до окончания второго тысячелетия профессором Кембриджского университета Стивеном Хокингом о свершившемся рождении Вселенной и её грядущей гибели. Преподавал её мне господин Ицуо Такэда.

Я спросил господина Ицуо Такэда, что помешало частицам слиться вновь и взаимоуничтожиться, а не разлететься, в итоге разлетания породив живущую Вселенную?

— Слово Божие: «Будь!» Воля Божественного Творца. Я лично считаю так, — ответил господин Такэда. — И многие физики сегодня думают так же. Когда-нибудь появится и вразумительная теория на этот счёт.

Но дальше с удивлением я узнал от отца Николая, что Папа римский Иоанн-Павел II в девяностых, вроде бы, годах двадцатого века специальной энцикликой запретил научные исследования периодов до момента Большого взрыва. Кажется, он опоздал, заметил Такэда: информация о том, что происходило до Акта творения, и как в духовном, тонкоматериальном плане осуществлялся Акт творения, уже была на Земле задолго до решения Папы римского. Но господин Такэда предоставил мне найти её самостоятельно.

Джеймс Миддлуотер в очередной свой приезд уже на Хоккайдо, но ещё в чине полковника, пожелал побеседовать со мной. Разумеется, в первую очередь его волновали мои ответы на те вопросы, которыми он тогда занимался. Госпожа Одо уверяла его, что я совершенно пока не готов рассказать о последнем моем полёте на аэрокосмическом МиГе, но ему необходимо было лично в этом удостовериться. Он знал уже о том, что иногда мне удаётся «проходить сквозь время» в другое время и в другую обстановку и, с согласия Акико, лично присутствовал при таком непродолжительном эксперименте, о котором сделали видеозапись.

Уже после эксперимента я впервые смог посмотреть на нового себя на телеэкране как бы со стороны, и госпожа Одо разрешила мне бриться самостоятельно, перед зеркалом.

В ходе опыта у меня не получилось «попасть» ни на авиабазу на Евразийском материке, с которой мы с Джорджем Уоллоу тогда стартовали, ни «встроиться» в кабину МиГа уже в полёте. Тогда Миддлуотер, недолго думая, попросил меня подробнее рассказать о Гульчохре и попытаться «поговорить» с нею. Акико была шокирована, поскольку не ожидала от Джеймса прямого, недостаточно корректного, задания мне «переместиться» во времени да ещё к какой-то Гульчохре, которую на самом деле я никогда не знал. Но вынуждена была согласиться и, мне кажется, подтолкнуло её к вымученному согласию не только любопытство учёного, но и человеческий интерес — желание знать причину драматичности судьбы себе подобной, а также чисто женское любопытство по отношению к просто другой женщине, чем-то привлёкшей внимание.

Когда позже вместе с Акико мы ещё и ещё просматривали видеозапись эксперимента моего перемещения во времени, мне, откровенно, стало не по себе. Зрелище оказалось почти на пределе моих пока слабых нервов.

Камера документально зафиксировала, как я лежал с закрытыми глазами и пытался, по заданию Миддлуотера, «настроиться» на Гульчохру.

Но в постели мне вдруг пришло в голову, что, если я сейчас увлёкся философией, то неплохо было бы подсмотреть, как работал какой-нибудь из великих философов прошлого. Скажем, диалектист (или диалектик?) Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Спросить бы его, верил ли он в Бога, когда преодолевая противоречие между кантовскими антагонизмом и антиномией, вводил понятие «абсолютной идеи»? В моём самовольстве я, правда, не сознался, хотя впечатления сразу выкладывал на запись подробно. А что? Если мы можем путешествовать в интересующее нас поле времени, отчего бы не попробовать?

Мне показалось, что я легко смог бы попасть в его рабочий кабинет, предположим, где-нибудь в конце восемнадцатого века. Я еще продолжал обдумывать, как бы Гегель отнёсся к тому, что перед его взором внезапно материализовался бы субъект, живущий на двести с лишним лет позже, и что пришлось бы предпринять мне, как успокаивать пра-мудреца, если бы он вдруг испугался.

Продолжал обдумывать, как уже перед моим мысленным взором начало проявляться окно с одинарной мелко-клетчатой рамой и чисто отмытыми стёклами, тяжёлые гардины по сторонам окна… Проявился не очень большой стол для письма без тумб и ящиков, он был поставлен прямо к окну. Недорогая оловянная чернильница с боковыми гильзами под гусиные перья, подсвечник на столе. Желтоватая толстая писчая бумага, перочинный нож со сточенным лезвием. По углам стола, справа и слева от бумаг, стопками возвышаются книги в красивых, с тиснением, но потёртых сафьяновых переплётах, книги, разбухшие от частого перелистывания и вложенных закладок. Отодвинутое от стола кресло с гнутыми перильцами и зеленоватой обивкой, по которой вытканы узорчатые листья и травы. Слева на стене — гобелен с изображением какой-то битвы. Рядом, у стены, ещё такое же кресло, парное с первым, а ближе к входной двери я начал угадывать боковым зрением то ли книжный шкаф, то ли что-то на шкаф похожее… И оцепенел. И замер, боясь повернуться лицом к двери, чтобы не столкнуться взглядами с господином Гегелем, вздумай он войти в этот момент в свой кабинет…

Я помню, что посмотрел на своё тело, видимо ли оно, и успокоился: нет, для других не видимо! Следовательно, меня не разглядит и сам хозяин этого кабинета. И не испугается призрачного фантома.

Сзади, из-за приоткрытой двери нестарый немецкий баритон проворчал, что, дескать, вот опять приходится пересыпать тальком чулки герра доктора, что у него за потливые ноги… Может быть, он посетовал на «герра профессора», но я уже не вслушивался в его бормотание, потрясённый, как минимум, тремя фактами, по сути, вновь открывшимися мне. Во-первых, и в прошлом, а не только сейчас, я понял, что дверь кабинета не закрыта, не поворачиваясь к ней лицом. Во-вторых, я вспомнил, что знаю ещё и немецкий язык. В третьих, сквозь стены кабинета господина Гегеля, да ускорится в своём развитии и в благословении Божьем на небеси его душа, я не переставал видеть моё собственное тело, мирно лежащее на широченном, не для одного, ложе. Я испугался, что умер, и срочно вернулся в моё тело.

Нет, я не умер. Гулко, редко стучало сердце. По всему телу, в упругих, как трубки, жилах толчками пролетала кровь. Кажется, я не сразу начал дышать, я просто-напросто забыл дышать от волнения. Я замер в счастливом немом изумлении и лежал долго-долго, не в силах поверить себе. Прошлые мои прогулки во времени и пространстве почему-то не смогли меня взволновать, и вызывали, скорее, чувство, более похожее на досаду или неудовольствие. Но в этот раз всё-всё было совершенно по-другому!

— Достаточно, — приблизившись к грани обморока, пролепетала госпожа Одо.

Эксперимент прекратился.

— Как вы себя чувствуете, господин Густов?

— Я чувствую, что ослабел. Но это пройдёт. Почти нормально.

Госпожа Одо вздрагивающими пальцами взяла листок бумаги со своего письменного стола и маркер и жирными линиями графически показала остолбеневшему Джеймсу, позабывшему и моргать, как, по её мнению, я «перехожу» с витка на виток по спирали времени.

— Почему же мистер Густов не делает этого постоянно? — тоже постепенно приходя в себя, поинтересовался Миддлуотер.

— Потому что это трудно. Потому что он затрачивает очень много энергии. Потому что этому надо специально учиться. Этим он сейчас и занят. Он учится.

— А куда делась Гульчохра? — в недоумении спросил Миддлуотер.

— У Гегеля я её не нашёл, — честно ответил я.

— Что ж… Тогда… Тогда учитесь, мистер Густов. Кстати, я привёз вам книгу русского философа Николая Бердяева. Это к вопросу о вашем персональном отношении и к миру, и к войне. — Миддлуотер долго и недоверчиво на меня смотрел, потом меня отпустил. Позже госпожа сказала мне, что он часто спрашивал её, почему я такой деревянный, как итальянская кукла Пиноккио, совсем без эмоций. Отвечала она ему всякий раз по-разному, иногда шуткой.

И я вновь стал погружаться в историю. Кстати, вспоминаю, любезная моя госпожа, драгоценная моя Акико, примерно в то время рассказала мне, что, когда мы о ком-либо или о чём-либо думаем, мы уже путешествуем во времени и пространстве, входим в соответствующее поле времени и возвращаемся оттуда с почерпнутой информацией. Она исходила по-прежнему из разрабатываемой в её клинике теории памяти.

Так, после посещения кабинета Гегеля без его приглашения я подошёл к необходимости ознакомиться и с философией хотя бы на самом школярском, самом кухонном, что ли, для узко-домашнего применения, уровне. Я вникал в идеи Платона и его учителя Сократа, узнавал, чему Александр Македонский учился у Аристотеля, и как видел устройство Вселенной Птолемей. После античности я погружался в мир «Авесты», а затем изучал истолкование зороастризма у Ницше. Я ознакомился с воссозданием институтов римского государства по Теодору Моммзену, а затем узнал, как и за что Моммзен критиковал Отто фон Бисмарка. С историей Франции я познакомился по Жюлю Мишле, по справедливости называемом и историком и пророком, и понял, в чём он пошёл дальше Франсуа Гизо и Огюстена Тьерри.

Мистер Джеймс Миддлуотер подарил мне ещё книгу князя Кропоткина о Великой Французской революции.

Меня удивило (по первости), что Франция последней в мире узнала о французском крупном историке, писателе и организаторе науки Фернане Броделе. Воистину, нет пророка в своём отечестве!.. Сейчас я, кажется, уже ничему в мире не удивлюсь.

Но в то время, когда я заглатывал философии Канта и Гегеля, Маркса и апологетов экзистенциализма Сартра и Ясперса, во второй раз удивился тому, как много времени потребовалось, чтобы от многомерного идеализма Платона прийти к истории классовой борьбы во все времена всего лишь на двухмерной плоскости (всего в двух осях: время — классы) у Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Двигаясь в этом направлении, мы логически дойдём до одномерной линии, а потом и до точки, ни единого размера не имеющей. И в достигнутой точке кончится история? Нет слов! Кто из философов наше будущее так поймёт?

Философии, как единой науки, и нет. Философий в мире столько, что о философии говорить, вроде бы, неуместно. Но её преподают, значит, она в то же время и есть. А важнее для нас какая? Которая есть или которой нет?

В 1784 году Иммануил Кант написал: «Величайшая проблема человеческого рода, разрешить которую его вынуждает природа, — достижение всеобщего правового гражданского общества». За четверть тысячелетия проблема, отмеченная ещё Кантом, не решена, как оказалось, ни человечеством, ни отдельными гениями, к которым не всегда, кстати, прислушиваются творящие историю.

Что касается истории, здесь, я увидел, всё обстояло и обстоит ещё намного хуже, чем в непроницаемой философии. Хотя учился я не по учебникам истории для начальных школ. Совсем плохо было с историей России вообще, хоть древнейшей, со времён Германариха и Готской республики и ещё даже ранее готов, хоть наиновейшей, представленной масс-медийной мифологией пошлых бульварных расцветок «чегоизволитепродадимвсё».

Как единичные горные пики, в унылой современной исторической пустыне возвышались модели истории Макса Вебера и Джузеппе Феррари. Но это уже начинал проявляться мой личный вкус, вовсю грешили субъективизмом мои личные исторические пристрастия. Довольно скоро я начал понимать, что, во-первых, понятие исторической пустыни мне следовало бы применять преимущественно в отношении оценки объёма всё-таки моих собственных исторических познаний и ни в коем случае не распространять на весь объём науки; во-вторых, впечатление пустынности у меня оставалось от обзора скудно предложенных наукой универсально-исторических моделей развития человеческого общества. Моделей оказалось намного меньше, чем можно было бы ожидать. Но на них я тоже не хотел бы сейчас останавливаться, иначе утратится какая-никакая хронологическая последовательность моего изложения. Дело в том, что мои ощущения возникали во мне почти одновременно несколькими мощными потоками и сразу, то есть тоже почти одновременно, вливались в растущую личность. С некоторой задержкой во времени, по мере осмысления, возникали мои «мнения» по полученным впечатлениям. Но излагать-то их возможно только последовательно, говорить одновременно по нескольким темам получается только у некоторых женщин. Я, видимо, этому уже не научусь. Повторюсь, что ни в малейшей мере я никого и ничто не осуждаю. Я только сравниваю и оцениваю.

Когда я залез в психосексуальные теории Фрейда и начал задавать вопросы госпоже Одо по устройству и физиологии человека, в меня были загружены познания примерно в объеме медицинского колледжа, в том числе анатомические наименования органов тела и их элементов на латыни, физиологические и биохимические функции органов. Кое-что из ботаники, биологии, микробиологии, вирусологии и фармакопеи. Дополню, чтобы не отвлекаться потом, что для того, чтобы понять, как выглядят, как развиваются и регрессируют и насколько прочны или, скажем, консистентны человеческие ткани, мне было устроено присутствие на вскрытиях. Многие из человеческих органов удалось увидеть и главнейшие я потрогал своими руками (в хирургических перчатках).

Несколько замечаний в отношении того, как следовало бы, с учетом сложившегося в развитых странах положения, относиться к почерпаемой мной информации о сексе, высказала лично моя госпожа, и я к ним прислушался, так что в какой-то мере они повлияли даже и на мой литературный вкус:

— Относись поосторожнее ко всему, что тебе где угодно может встретиться о сексе. Взять неверный настрой, чью-то глупую установку, очень легко, а исправить не просто, особенно в сексуальной сфере. Особенно, потому что это специфическая, особая, тончайшая сфера психических переживаний людей, влияющая на очень многое в их психологическом самочувствии, как почти ничто из материального мира больше. Рекомендую переговорить с Фусэ, он специализируется на психосексопатологиях. Накопил приличную статистику.

Моё личное мнение о том, что так бойко пишут и показывают, — убеждающе продолжала госпожа Одо, — сводится к следующему. Не стоит путать учебные фильмы для юношества с порнографическими. Ни у меня, ни у тебя, я заметила, потребности обращаться к «порно» нет. Как и всякие нормальные люди, мы иногда испытываем возбуждение, читая художественную литературу или при просмотре фильмов, когда идёт о сексе. Хотя чувства у нас возникают или не возникают, в зависимости от нашего состояния, фильмы не передают всего богатства сексуальных ощущений, которое пытается сообщить нам литературное художественное описание. Но дело в том, что пишущий автор лишь в минимальной степени опирается на свой личный сексуальный опыт, каков бы по богатству он ни был. К тому же, мужчина-писатель не способен передать всего, что чувствует при сексуальном контакте женщина. Женщина-писательница примитивно истолковывает мотивы и переживания мужчины — участника описываемой сцены, как самца. Поэтому чаще всего они прибегают к включению дремучей мифологии в свои сочинения. Грамотных сексуально писателей я ещё не встречала. Полуграмотные или совсем невежественные — таких большинство. Если они продают глубоко личные переживания себя и своего интимного партнера… К таким я… У меня лично это вызвало бы чувство глубокой брезгливости. Это — не то, не нахожу слов… А в безграмотное враньё я не верю. Не встречала я абсолютно правдивых и при этом грамотных описаний. Лучше не описывать. Так ведь не запретишь — пишут и писать будут. Поговори с Фусэ.

Фусэ по видеосвязи из Токио выразил удовлетворённость моим состоянием. Я воспринял это, как его любезность по отношению ко мне. Но то, о чем сообщил он мне из области секса, снова удивило меня: казалось бы, секс — не история и не философия, которые не для всех и не на каждый день. И тем не менее, невежество человечества даже в интересной чуть не всем людям сексуальной сфере, если вдуматься, может потрясти кого угодно.

— В шестидесятых годах прошлого века, — рассказывал Фусэ, — в развитых капиталистических странах, прежде всех, в США, разразилась Великая сексуальная революция. Но с того времени, как показывают периодические опросы, уровень знаний о сексе катастрофически снизился. Революции всегда порождают упадок во всём. Люди довольствуются полузнаниями или вообще не знают почти ничего о том, что считают тривиальным и легкодоступным, когда на самом деле речь идет о жизненно важных познаниях. К примеру, около половины из десяти тысяч молодых женщин, опрошенных сексологами одного американского института в прошлом году, не знают, в какие дни они могут забеременеть. Более половины опрошенных женщин чрезвычайно слабо осведомлены в вопросах сексуальной практики, а почти все опрошенные мужчины мало что смыслят в вопросах сексуального здоровья. В представлениях взрослых людей о сексе царит самая примитивная и дремучая мифология, передаваемая из уст в уста ещё в подростковом возрасте.

Фусэ обстоятельно просветил меня за несколько видеосеансов. Естественно, что меня интересовала объективная медицинская оценка моих мужских статей, и он это понимал. Когда он заверил меня, что, согласно данным контроля, все мои параметры в норме или даже несколько выше верхнего уровня среднестатистической вилки, я, вероятно, выглядел глуповато, пытаясь не демонстрировать мой откровенный интерес, потому что у него играли лукавые огоньки в глубине глаз, несмотря на всю его профессиональную непроницаемость. После и Акико была со мной более откровенна, когда отвечала на мои вопросы по «женскому» и «мужскому» устройству, но отвлечённо, не на себе и не на мне.

Фусэ использовал любую свободную минуту и постарался оказаться полезным мне и в формировании моего отношения к религиям. Он сказал, как отрезал, что на нашей планете дело с мировыми религиями сложилось так, что большинства людей не вникают в исповедуемые ими религии, — они просто боятся задумываться. Потому что все церкви стали напоминать государственный силовой аппарат своим иерархическим, почти чиновным построением. Заботой чиновных иерархов становится обережение своих постов и строгое требование к нижестоящим и пастве: «Верить, посещать и не рассуждать!». И пожаловался, что он, католик, верит и молится, но дома и в одиночестве. И таких, как он, сейчас много.

Как-то моя госпожа спросила, как я себя чувствую. Я ответил не задумываясь, чисто автоматически:

— Как корень четвёртой степени из минус единицы.

— Что? Что это? — Акико была удивлена и явно взволнована. — Это Велимир Хлебников? Язык цифр? Нумерология? Она-то зачем?

У меня это вырвалось самопроизвольно, я вовсе не стремился соригинальничать, чтобы поразить великоумием мою госпожу. Мой-то ум она ведь во всяких состояниях видала. Но она обеспокоилась, как было всякий раз, когда мое развитие шло вразрез с определёнными ею этапами, вопреки её планам. Её беспокойство чаще всего приводило к действию. Так было и на этот раз. Она вышла на полузабытые ею с юных лет тексты Хлебникова, касающиеся представлений поэта о жизни цифр и его жизненных ощущений в средах цифр, и попутно натолкнулась на его повесть «Ка», которую мы вместе перечитывали на следующий день.

Древний Египет Хлебников называет так, как именовали его тогда соседствовавшие с египтянами семиты — Маср. Он в повести пишет:

«У меня был Ка… Народ Маср знал его тысячи лет назад… Ка — это тень души, её двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времени)».

Эта повесть о Ка фараона Амен-хотпа, так записал его имя Хлебников, потому что древние египтяне в папирусах обходились без гласных (Аменхотепа) IV, принявшего после реформ имя Эх-ней-ота по Хлебникову (Эхнатона, или Эхнатэна в современном прочтении), а также Ка индийского царя Асоки (Ашоки) и Ка самого поэта Велимира Хлебникова. При чтении возникает жуткое, но интригующее ощущение, что между этими Ка трёх разных людей, проживших свои жизни в разные исторические эпохи, отделённые друг от друга толщами времени, «бронзой времени», несомненно, есть нечто общее. Ка Хлебникова, он сам в это верил, могло перемещаться во времени, как это получается у меня. К тому же Хлебников знал, что согласно древнеегипетским текстам, Ка могло быть только у фараонов. Что тогда от Ка тех фараоновских времен у нас сейчас? Или наличествует только у меня?

Египтяне считали, что пути различных частей души после смерти высокорожденного, сына Божьего, расходятся: «ба» возносится в небо, к солнцу, «ка» остается с телом умершего человека, обеспечивая ему загробное существование и возможность реинкарнации, последующего рождения. (Значит, работающий со мной автор романа-притчи правильно понимает сложность устройства души, именует, правда её составные части по-своему, компонентами).

Русский поэт и математик Хлебников в правильной последовательности и интерпретации сумел изложить основные события в жизни фараона-реформатора, связанные с заменой в древнем Египте многобожия культом поклонения единому вечно обновляющемуся Солнцу. К своему удивлению, египтологи в позднейших исследованиях, проведённых в середине и конце двадцатого века, в этом убедились.

Более того, Хлебников описывает сцену убийства Эхнатэна жрецами-консерваторами так, как будто при ней присутствовал.

Он знает, что случилось с телом фараона после убийства: «Вниз головой, прекрасный, но мёртвый, он плыл вниз по Хапи». По Хапи — это по Нилу.

Повесть Хлебникова заинтересовала нас обоих еще и потому, что в предшествующий чтению вечер того самого дня, когда я выразил себя корнем четвёртой степени из минус единицы, со мной произошло событие, которое показало мне мои возможности, а мою госпожу тогда повергло почти в шок.

Акико ради экономии времени, затрачиваемого Джоди на связь, сидела за большим российским стационарным компьютером, обеспечивающим жизнь всего дома, в своём кабинете-лаборатории допоздна. Я попрощался с нею и ушел в опочивальню, посетовав про себя на её занятость и втайне надеясь, что ночевать она придет ко мне и разбудит для любви, если я засну, не дождавшись её.

Меня постепенно одолела неожиданно пробудившаяся совесть, правда, без отсутствующей пока эмоции стыда, но я всё равно не мог заснуть, вспоминая о моём визите к Гегелю. И я ничего не мог сказать в этот вечер Акико, чтобы не лишить сна и её. А она решила не будить меня и в третьем часу ночи поднялась из подземелья и тихонько прошла в свою спальню. Утром мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Оберегая сон друг друга, не выспались оба. Она разбиралась с цифирью в поэзии Хлебникова. А я… Я признался ей в моем самовольном путешествии.

Я видел, что она поверила мне. Но молчала она очень долго. Напряжённо размышляла, немного нервничала. Пространство вокруг неё стало светиться то оранжеватым, то розоватым светом. Даже на виске выделилась подкожная жилочка. До этого я думал о ней, что она такая же, как я, только женщина. А теперь убедился, что прежде всего она — женщина, даже губки свои она так капризно и своеобразно может сложить в прихотливый абрис, как никогда это не удастся самому великому актёру-мужчине, — а уж потом человек. И только потом научный деятель.

— Астральное путешествие, — наконец выговорила она. — Считают, что эфирное тело не способно отделяться от физического и передвигаться… Оно может изменять свои размеры и очертания. Но с физическим телом оно не расстаётся всю жизнь. В пространстве и во времени перемещается только астральное тело, эфирное на это не способно. А вместе с эфирным после смерти астральное тело выглядит в определённых условиях как призрак… Я… А ты… А ты…

Она улыбнулась неуверенно и как-то очень беспомощно. Подошла ко мне, обняла и уткнулась в моё плечо. От её чёрных блестящих волос мне в лицо пахнуло мятой и немного огурцами. Воздух вокруг её головы засветился жёлтым светом, а потом стал чисто золотым. Говорить никому из нас не хотелось.

Только на следующий день она улыбнулась мне, вспомнив о моём путешествии, и шутливо ругнула гегелевского слугу, который, хоть и любил поворчать без повода, всё же должен был отдавать себе отчёт, какому великому человеку служит. Я защитил слугу тем, что убеждённо сказал, что на людях тот помалкивал, ворчал лишь наедине с собой и по делу. И я далеко не уверен, что слуга и множества других современников были озабочены лишь тем, чтобы верно оценить величие герра Гегеля. И не только его. Думали они, как и все, о себе.

Точности ради, стоило бы отметить, припоминаю, что ещё раз я предпринял астральное путешествие, не осознавая, вероятно, до конца, что визитируемые без их согласия так же, как и все прочие обычные граждане, имеют право на частную жизнь, вторгаться в которую и подсматривать за которой я не имел и не имею никакого права. Но… Что было — то было. Но в последующем я без крайней нужды ни в чью частную жизнь больше не заглядывал.

Я «проник» в крохотную кухоньку молодой четы Марксов в тот момент, когда Женни как раз сварила бразильский кофе, смолотый на ручной мельничке, и выходила с подносом в гостиную, из которой слышались оживленные голоса её мужа Карла и непременного друга их семьи Фридриха Энгельса.

Небогатую гостиную тускло освещал огонь газового рожка, в приоткрытую дверь кухни вплывал запах недорогих сигар, смешивающийся с запахом кофе. Голос Карла звучал громче, взволнованнее. Не помню уже тему оживлённого обсуждения. Я засмотрелся и, откровенно скажу, залюбовался прямой спинкой Женни, на которой поверх коричневого платья из индийского кашемира узелком были связаны кончики её домашнего передника, и тяжёлым узлом затейливо уложенных волос, венчавшим горделиво поставленную головку.

Что бы я хотел спросить у Маркса, этого уж и не припомню. Может быть, мне хотелось посмотреть на теоретиков-закопёрщиков создания рабских трудовых армий в самый момент человекопогубительного планирования? Какие при этом у них были лица? Чем они были так взволнованы? Может быть, мне хотелось понять, почему впоследствии их коммунизм получил определение — научный? Может быть, вспомнилось признание господина Такэда о его увлечении в юности идеями социализма, о котором он вспоминал с затаённой улыбкой, объясняя мне причины своего несогласия с трактовкой некоторых последователей Маркса и Энгельса их высказывания о том, что именно материально-технический уровень развития человечества и сложившиеся на его основе производственные отношения сыграли решающую роль в процессе возникновения, созревания и закрепления в умах людей тех или иных идей.

Сейчас Такэда-сан полагал, что если это и справедливо, то лишь для определённого, очень короткого, в сравнении с космическим, промежутка времени, переживавшегося нашей планетой с частью её тогдашнего народонаселения на каком-то из ничтожных отрезков её двухсотпятидесятимиллионолетнего пути, вместе с Солнцем, вокруг неизвестного нам Центра Галактики. Ошибкой коммунистов он посчитал распространение действенности учения Маркса на всю оставшуюся человечеству жизнь, шорами старческого догматизма вместо реальной жизни в каждый проживаемый день с его достижениями, удачами, срывами планов.

Во-первых, убеждающе говорил мне господин Такэда, остатками великолепных знаний предшествовавших нам Коренных человеческих рас обладали, по его мнению, и халдеи, и древние египтяне и вавилоняне, не стоявшие на более высокой, чем мы, ступени материально-технического развития, и не располагавшие соответствующими социальными институтами. Высокоразвитая техника предыдущей Коренной расы была потеряна с гибелью в своей массе её общества. Халдеям, следовательно, не достались ни техника, ни развитые общественные учреждения. Во-вторых, эти знания до нас, заново цивилизовавшихся, от халдеев и вавилонян просто не дошли, тоже растерялись в пыли веков по долгой дороге, и мы сейчас потихоньку к ним снова подбираемся. В-третьих, этими знаниями, передаваемыми из поколения в поколение изустно, в частности, космогоническими, всё ещё располагают племена дикие, которые мы считаем относительно молодыми и отставшими в своём развитии от нас. На самом же деле, своим возрастом они нас намного опередили, это мы, представители Пятой расы, арийцы, отстали от них, прямых потомков атлантов — Четвёртой Коренной расы.

Наши умные учёные, читающие только друг друга при условии признания ими друг друга, что является редчайшим исключением, опять кое-что крупно перепутали. Мы не все выродившиеся и измельчавшие ныне дикие племена отыскали и не удосужились поинтересоваться, что ещё ценного те знают.

За социализмом или коммунизмом будущее, улыбался Такэда-сан, только в иной, чем была, трактовке. Капитализм сам себя пожирает, изживает, и жаль тех, кто этого не понимает. Ну, и дальше, в таком роде. Хотя есть ли он сегодня, реальный капитализм, господин Такэда не сказал бы.

А в доме у Марксов… Что я хотел у них спросить? Право, не вспомню. Твердо помню только, что мне вдруг не захотелось войти, вслед за Женни, к ним в гостиную. И ещё расхотелось путешествовать во времени. Хотя бы временно.

Пусть всё остается, как оно есть, как оно произошло. Пусть историки ломают трудоголические головы в структурных и комплексных анализах известных фактов и перерывают груды многовекового архивного хлама в поисках фактов неизвестных. Пусть защищают научные диссертации, необходимые им для увеличения жалованья или гонораров. Пусть считаются специалистами по истории. Но может ли кто-либо из господ специалистов-историков ответить определённо, когда, в какие времена, на Земле был «золотой век» человечества и по какой причине он окончился? Каким из Человеческих рас посчастливилось пребывать в «золотом веке»?

Я почувствовал определенно, что история — это не моё. Мне не захотелось потратить всю мою жизнь на переубеждение специалистов по истории в том, что действительная история человечества имеет очень мало общего с тем предметом, который называется историей, которому они отдают свои жизни. Думаю, какая разница, чем, какой наукой заниматься, если всё, нас окружающее, — не более, чем иллюзия? Главное — получить удовольствие и от иллюзии. Моё — совсем-совсем другое, и никак с путешествиями во времени моя планида не связана, так тогда посчитал я. А увяжется ли она с историей, не знаю-не знаю. Доживём, как говорится, — увидим. Мудрый человек это сказал. Быть по сему.

17. Чьи воплощаются планы?

Текущие прозрачные живые струи садового ручья колеблют узкие ленты донных водорослей, и те кивают неустанно, оглаживают мягко и невесомо друг друга, сплетаясь и расплетаясь вновь и вновь. Своими покачиваниями они словно намекают мне вслушаться в их таинственные немотные звучания, даже не угадываемые сквозь лепеты ручья.

О чём я должна догадаться? Что должна я расслышать? Что — понять?

Самые крепкие и упругие водоросли, кланяясь, погружаются глубже, а затем в толще вод выше и взмывают. Слабые, тоненькие ленточки покорно вытягиваются стрункой, влекомые прихотливыми пульсирующими водяными токами, и полностью им принадлежат.

Я, кажется, выучилась ещё что-то понимать в себе. Сегодня я постигла, как отчаянно мне везло со дня, когда юной гимназисткой отважилась устремиться против течения. Я словно повернула собой принадлежащие только мне струи, и уже они понесли меня всё выше, всё дале, наперекор всему, что ни встречалось на пути.

Редкое, неимоверное, отчаянное везение!

Я словно должна была всё время что-то новое, рисково неизведанное, узнавать об этом мире, о его ничтожно малой части, имеющей лично для меня огромный смысл, и немедленно мне предоставлялась возможность опробовать и пустить новацию в ход. Я даже не успевала осознать значение открывшегося, как новое непрерывно сменялось ещё более новым. Животворный поток, о котором напомнил мне ручеёк в саду.

Вот, теперь Борис. Борис Густов. Оказавшийся огромным в моей судьбе. Всего лишь человек — не найду пока другого определения. Но совершенно необычный и непривычный. Огромный, неповторимый, непредсказуемый, невероятный, немыслимый. Огромный человек.

Мой любимый. Моя любовь. Нет, вовсе не каждый из людей — огромный неизведанный мир. А мой Борис? Иногда я устаю, узнавая его. Замираю от истощения. Нет, нет, не духовная и не физическая близость истощают меня. Мне все чаще стало казаться, что я теряю силы, когда устаю узнавать. Да, я устаю. Устаю узнавать его. А потом устаю узнавать себя через него. Засыпаю. А с новой утренней зарей приходит новая, ещё более острая и сжигающая страсть узнавания.

И вдруг все мои планы о том, как вернуть ему прежнее сознание, рассыпаются в прах.

И вдруг все мои замыслы, как дать ему новое сознание взамен утраченного, оборачиваются полнейшей противоположностью: он медленно, однако неостановимо и неуклонно, очень-очень постепенно «обволакивается» новым, но не мной созидаемым сознанием, словно волшебным одеянием, облекаясь в которое, приобретает неожиданные, немыслимые, фантастические качества.

Чьи воплощаются планы? Мне кажется, что всё происходящее со мной и Борисом вершится как бы само по себе… И всё же то, чего я добивалась и над чем продолжаю биться, в полной мере не осуществляется. Снятие всех запретов с памяти Бориса пока не привело к цельному осознанию им себя в дополётных временах.

Я не смогла вернуть ему память о детстве в родительском доме, о юности. Он остаётся ополовиненным. Возвращается почти забытое мной за ненадобностью тревожное чувство. Ведь представления толкают по накатанным дорожкам: хочется, чтобы и новизна не выталкивала за рамки привычного. Пожалуй, книжного, пожалуй, даже хрестоматийного. Известного и въевшегося в привычку из юношеских книг. Ведь жизненные мои представления о людях совсем не богаты: семейные, гимназические и университетские традиции; вокруг — не столь много людей, узкий круг без родных. Несостоявшаяся в своё время любовь, о которой я стремлюсь забыть, отстраниться от воспоминаний и самой памяти о чувствах и эмоциях. Выше меня — власти; рядом — давно уже подчинённые. И пациенты, к душевному состоянию которых я внимательна, как ни к кому, и сердцем, и душой… И всем естеством. Но ведь к ним я испытываю сострадание. Значит, отдаю. Что и для каких моих внутренних потребностей я могу от них взять? Только плату от их родных. Этого недостаточно.

А с ним, с Борисом, иначе, от него хочу и брать. И отдавать. И снова брать. И вновь дарить его сердцу и разуму, его душе, его телу себя. К Борису прикипаю, прилепляюсь — больше, чем естеством. Жизнью. Личностью. Верой. Моей выстраданной в борьбе за него, за его возвращение из-за края жизни, любовью. Но… Какой он? Он восстанавливается или на моих глазах творится кто-то новый?

И вот всё идёт не по-моему. Не благодаря мне. Вопреки мне. Я — всего лишь песчинка. Жемчужина растёт в раковине вокруг песчинки. Но не из материала песчинки. Ах, вопреки, ах, вопреки мне. Беспринципная, самоуверенная, самонадеянная, невежественная, неопытная, доверившаяся. Девчонка! Нет, не так! Забывшаяся женщина…

Нет, нет! Это — не я!

Потерявшая уверенность? Не я. Это не я. Что-то напоминающее диковинное женское имя — Нея.

Нея — с оттенком новизны. Женское имя. Мужское имя — Нео. Не-о.

Нет, это — не я. Нея. Нео.

Не Адам и Ева, а новые прародители, новые родоначальники человечества — Нея и Нео. Пожалуй. Старое золотое русло быльём зарастает, старина угасает и отходит.

Но… Так ли? Как посмотреть.

Борис — мощное, огромной внутренней силы, течение, которое подхватило и несёт меня. Колышет, колеблет и даже треплет. И возносит. И вновь возносит. Несмотря на миллионы недомолвок. Миллионы недоделок. Мир действительно тонет в незавершённом. Мириады оттенков недосказанного, несказанного, недоказанного. Недоказуемого. Недоказуемого ни с какой логикой. И никакой. Только божественной, которой отдаёшься, потому что ничего другого уже не остаётся. Загнана в угол. И не хочу думать о том, что загнана. Как посмотреть.

Всё новые и новые струи и струйки. Всё новые повороты течений времени. Несут. Подвороты. Подвернула ножку. Выпрямилась. Опять, опять пошла. И гордо. И ах, как свободно. Не хочу думать. Не хочу предостережений. Опять. С любимым в оттаявшем сердце. А сердце мое иногда кричит.

Лицо затверженного облика — царственное, невозмутимое. Прима. Прима — звезда сцены, родившаяся от великолепного созданного образа. Он воспринял меня или созданный мной образ? Сцена. Двое участников и двое зрителей — он и я. Я и он. Два актёра. Дуэт. Но он не играет. Он учится жить. Он…

О, он уже живёт! Учу его я. Я?!

Он, Борис, кажется или видится, всё организует вокруг себя. Не хочу замечать никаких противоречий. Пусть он окружит себя мной. Спящей некогда красавицей. Что с ней произошло, когда она проснулась и они встретились и стали жить вместе? «Спящая красавица». Великолепный балет. Изысканный Чайковский. Утончённая юная Турчинская. Великолепная, музыкальная, воздушная, с одухотворённым умным телом для полёта в музыке балерина.

А что с музыкой, с её восприятием, музыкальным слухом, вкусом и памятью у Бориса?

«Да она всегда во мне!» — Это Борис. Иногда музыка ему мешает, и он её «отключает» из сознания. Ему нравится арфа. Нравится небольшой сямисен. Нравится кото, двухметровая тринадцатиструнная японская цитра. Но Борис немеет, только когда слышит пение бамбуковой свирели. Мне тоже нравятся национальные японские музыкальные инструменты, но больше всего я люблю настоящий высококлассный рояль. Возвышает мой дух даже не орган, а рояль. Ах, как я люблю рояль! Он всегда во мне звучит! Любуюсь в музыкальных салонах и не покупаю, потому что играть на рояле не умею и уже не выучусь. Красивый сон. После него…

Пробуждение спящей.

Борис иногда неумел. Но не груб. Это не чудище, не монстр Франкенштейна. Он — человек. Неумелый. Но какой-то цельный в душе, хотя очень неровный и неоднородный. Смешанный. Что в нём намешано, из чего он состоит, из чего составлена его душа? Вряд ли возможно это постичь, но так хочется!.. Учу его, но не знаю, на чём замешено его сознание. А он стал сравнивать своё обучение с развлечением. Что это — предчувствие?

Всё-всё вопреки мне, вопреки моей ходульной университетской логике.

Но только я чувствую и, конечно, хочу и верить, что душа его с огромным внутренним достоинством. Только иногда он ведёт себя так, что окружающие не знают, как его понимать. Как его воспринимать?

Его внешнее выражение, выпускаемое в мир, никак не соответствует тому, что он таит внутри себя. Мне кажется, что вина в этом и воспринимающих его. Их обыденное восприятие отравлено масс-медийными штампами. Но Борису это может мешать, особенно в будущем. Люди легко покупаются на нехитрые уловки, клюют на внешность киногероя, только у Бориса внешние проявления, выражение глаз, мимика, жесты не сопровождают его действий, не подкрепляют и не раскрывают его намерений. Может статься, он и не хочет прибегать к уловкам. Его нежелание или неумение значительно обедняют его арсенал приёмов воздействия на людей. Если так, он обрекает себя на подчинение или непонимание окружающими, но я не знаю, была ли такая особенность характерной для него в его прежнем, когда-то нормальном, состоянии. Я не была рядом с ним всю его жизнь. И у меня и у него в запасниках биографий бездны мешающих сегодня впечатлений от непросто прожитых друг без друга жизней.

Но свои впечатления он не помнит. Он не может на них опереться, в лучшем случае они иллюзорны. Действительно, а вдруг Борис всё ещё как ребенок? В моём восприятии внешности людей я, хочу так думать, могу очищаться, отстраиваться от штампов, навязанных социумом. Поэтому я воспринимаю его чисто, как музыкальные мысли светлого Моцарта, без фальши. И каждый день спрашиваю себя: какой — он, Борис, любимое растущее моё дитя?

Ведь с другими людьми ему надо еще выучиться общению, освоить мастерство выражения себя другим. Так сказать, освоить подачу себя. Впрочем, в России манера выражения себя вообще может оказаться своеобразной. В других странах она может не восприниматься адекватно. К примеру, Бориса пока не очень понимает Джеймс.

Но мой отчет-анализ перед самой собой — для успокоения себя. Мои мысли растекаются одновременно в сто сорок тысяч разных сторон. А ведь мне это несвойственно, я обучена останавливать ненужный бег мыслей. Наверное, цельному их течению в едином русле помехой служит внутренняя плотина. Я и пытаюсь вычислить главнейшие из внутренне ощущаемых препон. Ощутить их в себе.

Ощутить рассуждениями. Пока без медитации. Саи-туу… Миддлуотер…

Монах объяснил мне, почему Борис увидел меня миниатюрной. Оказывается, Борис «судил» обо мне, исходя из размеров моей ауры. Аура у японцев тончайшая. Крохотная. Множества крохотных эфирных тел в стране скученных местопребываний людей. Люди как будто вжаты друг в друга. Саи-туу научил и меня видеть ауру. Сумасшедший монах — таким он мне иногда кажется!

Это несложно, объяснял он мне, каждый умеет это в детстве, а потом без постоянного использования врождённое качество утрачивается. Но можно выучиться вновь. Надо внутренне психически и физически предельно расслабиться. Не курить, совсем не пить будоражащий кофе. За человеком, ауру которого я хочу увидеть, должен быть не пёстрый, но притемнённый фон, на котором я должна сфокусировать резкость зрения. Солнце должно быть передо мной, лучше не слишком высоко. Человек должен находиться справа или слева градусов под тридцать от солнечного луча, направленного ко мне. Аура, точнее, её часть — эфирное тело — видится как белесоватая, слабо светящаяся оболочка вокруг контура движущегося человека, обыкновенно она шириной со спичечный коробок. Почему движущегося? Так ауру легче заметить на первых порах.

Я довольно скоро натренировала моё видение ауры и теперь без сложных установок господина Такэда уже вижу больше: всю совокупность тонкоматериальных тел человека в виде лимонообразного кокона с вертикальным, а иногда изогнутым хвостиком вверху, вихревым жгутом над головой. Кокон имеет слабосветящуюся дюймовую кору-оболочку. И уже внутри кокона более темным контуром видится эфирное тело, пронизывающее физическое тело человека и выступающее у обычных людей за его материальные очертания на ширину спичечного коробка. Иногда я вижу, в какой цвет окрашено эфирное тело и как оно меняет цвета в зависимости от испытываемого человеком эмоционального, физического и морального состояния. Я очень-очень рада, что лучше поздно, чем никогда, всё же выучилась этому видению. Сейчас надо бы осваивать диагностику по ауре без приборов господина Ицуо Такэда, но на всё не хватает ни времени, ни внимания, ни сил.

Однажды, съездив ненадолго в Саппоро, я увидела там на улице в предвечернем освещении вереницу прохожих, живо напомнивших гравюру укиё-э, изображающую работников, спешащих на фабрику эпохи развития капитализма.

Множества «лимончиков», неторопливо двигающиеся по улице коконы с вихревыми жгутиками над головой. Вот как выглядят наши тонкоматериальные тела! Так они выглядели, конечно, и во времена Китагавы Утамаро и Кацусики Хокусая, но, однако же, и столь зоркие художники не подозревали о том, как и какими глазами надо смотреть на людей, чтобы увидеть в их облике очевидное.

В лице Бориса мелькнула тень усмешки, когда я рассказывала ему о моём открытии, он очень мягко заметил, что, если бы я настроилась на видение чакр, моё удивление возросло бы троекратно: эфирные тела людей при нормально работающих чакрах выглядят утыканными спереди, сзади, сверху и снизу вращающимися воронкообразными раструбами, через которые происходит обмен энергией и информационными программами с окружающим миром.

Хотя отдельные чакры я вижу, и от их вращения у меня начинает кружиться голова, в целом картину всех действующих чакр я ещё не наблюдала, но и сама мысль о подобном зрелище способна кого угодно лишить дара речи, я думаю.

Борис видит ауру или от природы, то есть со времени своего прежнего, действительного рождения, или же со своего нового рождения, осуществлённого с моим участием. Точнее уже не узнать. И я сожалею, что мне это не откроется. Потому что о Борисе ошё Саи-туу говорит, что в некоторых возможностях господин ушел далеко и находится намного впереди меня.

Борис способен мысленно изменять масштаб «изображения» и, при желании, увеличенно, как в микроскоп, «видит» отдельные клетки различных внутренних органов и живых структур, «видит» ядра клеток и внутренние структуры внутри клеточного ядра, вплоть до молекул ДНК и входящих в их состав оснований. Он рассказал, например, что любому человеку сразу после сна, не открывая глаз, посильно рассмотреть микроорганизмы, живущие в жидкости внутри нашего глазного яблока. Выучиться внутреннему зрению проще всего, начав с этого. Однако мы не любознательны и ленивы настолько, что не пользуемся всеми инструментами, дарованными нам природой, сгружая заботы о себе на докторов, бабок и колдунов.

Но и он сам интересуется, похоже, другим. Борис учится ощущать собственную душу. Он считает, что в нашем мире у обычных людей человеческая душа похожа на гигантский кристалл… Как же тогда неожиданно для нас могут выглядеть наши души в иноматериальных мирах после нашей смерти!

Саи-туу предупредил, что не надо путать тонкоматериальные тела — эфирное, астральное и другие — с душой и с умом. Душа — это совершенно другое: она, находясь в объёме нашего тела, пребывает в более высоком мире. Да, высокоразмерные пространства занимают определённые объёмы и в нашем пространстве. Я поняла его так, что и сознание и душа пребывают в пространствах с более высокими размерностями, чем тонкие тела человека. Но тем интереснее думать и о том, как выглядит душа здесь, в нашем мире, и как она может выглядеть, в соответствующем новому миру облачении, например, в раю.

Что тогда такое — рай и ад?

Поистине, наступающие времена требуют от нас новых качеств и способностей, без которых становится просто-напросто не прожить в изменяющемся мире. Новый мир накатывает на нас неостановимо. И всё большее количество людей уходит из жизни в мир иной, не в силах принять изменения и им соответствовать. Они не смогли войти здесь, на земле, в новый для себя мир. И не смогли впустить новый мир в себя. Где проляжет мой смертный рубеж, через который я не смогу перешагнуть в этом новом мире?

Но я очень люблю в свободную минуту почитать о старой Японии, о легендарных достодавних седых временах, когда каждая гора имела не только название, но и своё собственное божество горы, когда можно было безбоязненно сорвать с куста и съесть лесной орех и напиться из ручья, когда можно было без помех от застройки пройти равниной Синано, берегом озера Бива или вдоль залива Цуруга, когда можно было свободно выйти за цветущей фиалкой для любимой дамы на поле Мусаси… И прочувствованно сложить стихи… Надеясь на что-то полезное, посетить мудрого отшельника в его пещере в девственном лесу.

Более чем скромны успехи, скорее, неуспехи Бориса в японском, но ему очень нравится, когда я читаю вслух и ему в редкие минуты совместного отдыха. Он вслушивается не только в ритмы японского литературного языка, он прикрывает глаза и живет в музыке, в мелодике моей речи, так он объясняет своё восприятие моих чтений. Когда я ему читаю по-японски, он отдыхает сердцем.

Борис со всей серьёзностью отнёсся к тому, что ошё Саи-туу повесил на стену рабочего кабинета моего любимого шёлковый плат с тщательно выписанным иероглифом «Будда».

Я согласна, что, с точки зрения научной проработанности представлений об окружающем нас мире, наиболее продвинутым из мировых религий следует считать буддизм.

Но вот неожиданно Саи-туу не только увлёкся японской каллиграфией и добивается совершенства, но ещё и объясняет, что сосредоточенность на образах высокой художественности при занятиях каллиграфией расширяет пространство его души.

Борис продолжает молиться на икону «Неупиваемая чаша». При этом он не стремится часто молиться или медитировать на икону. Он поступает так, только когда испытывает в этом потребность. Он говорит, что икона дает очень сильное, очень мощное положительное излучение, помогающее обычным верующим, и он предпочитает от иконы подзаряжаться, а его восприятие Высокого мира уже значительно тоньше.

Отец Николай, наверное, не одобрил бы своеверия Бориса. Важно, считает отец Николай, не только то, что ты молишься, но и правильно ли ты молишься. Правильно или нет — определяет он сам по усвоенным им церковным канонам. Многого он не одобрил бы и во мне, в моём поведении, в наших с Борисом близких отношениях, не освящённых через посредство церкви таинством брака, тем более, что мы с любимым относимся к разным вероисповеданиям.

Я боюсь, что возник бы вопрос, любит ли меня Борис, а ведь чувству любви ему также ещё только предстоит обучиться. Пока же слишком многое и у меня и у нас с Борисом не соответствует той форме, как её привык понимать и трактовать отец Николай.

Отец Николай не ответит мне, зачем нужно формальное освящение брака церковью, если над нами уже свершил таинство брака сам Господь. Пожалуй, и обидится на упоминание о формальности. И во взоре отца Николая засквозит, нет, не осуждение, а упрёк в грехе гордыни.

Я письменно поблагодарила и епископа и отца Николая за неоценимо огромную духовную помощь Борису.

Епископ ответил благословением, а отец Николай прислал мне в назидание стихи выдающейся русской женщины — учёной, писательницы — Софьи Васильевны Ковалевской:

Ты знаешь в Писанье суровое слово:

Прощенье замолит за всё человек.

Но только за грех против Духа Святого

Прощения нет и не будет вовек.

Госпожа Ковалевская имела очень непростую судьбу; трудной до недоумённой жалости к ней и неустроенной оказалась её личная жизнь, но она была человеком высокого Долженствования, многогранно талантливой, и долг свой, хочу верить, исполнила, хотя и прожила чуть больше сорока лет, кажется, только сорок один год. Я ведь тоже была очень одинока. Нет ощущения полной полноты во мне и сейчас, Борис полноценно мной не восстановлен, но я терпелива… Я никогда не грешила и не буду грешить против Духа Святого.

Для чего отец Николай сопоставляет меня с русской учёной? Самым верховым чутьем я уловила смутный намёк отца Николая на наш обязательный и обязывающий выбор между Счастьем и Долгом в расчёте на то, что я — мыслящая женщина. Но не согласилась с ним. Мне нужны и исполнение счастья, и исполнение долга. И я хотела бы от отца Николая совета духовно умудрённейшего, в сравнении со мной, человека, как лучше мне исполнить и то, и другое, а не что мне выбирать. И очень несвойственно для меня вступать во внутренний конфликт с кем бы то ни было, тем более, с отцом Николаем, с которым, как говорят русские, мне детей не крестить, и который от меня и был духовно и душевно далёк, и ныне далеко.

Но, вероятно, меня слишком задело. Мыслящая? Но я ещё и чувствующая, и любящая и всё это осознающая! Если бы я оказалась перед выбором: прямолинейность или «вокруг да около», я выбрала бы для собственного характера более комфортную пластичность. Но насколько непросто, выбрав, сделанному выбору следовать… И если я не одна?..

О, как бы я хотела верить отцу Николаю в том, что если я стану исполнять с тщанием, усердием и прилежанием всё, что от меня требуют религиозные каноны, и подчиню исполнению этих требований и свою духовную, и свою физическую жизнь, то, через посредство каждодневных усилий по преодолению себя, обрету в конце концов душевное успокоение, умиротворение воинствующего духа и личное счастье на земле!

Так ведь у меня есть и мое собственное внутреннее ощущение того Долга, который за меня не исполнит никто. И я смиренно благодарю отца Николая за предупреждение.

Кто-то сказал: «У Бога нет других рук, кроме твоих».

Хорошо, говорю сама себе, спрошу, пусть Саи-туу напомнит, кто.

На стороне отца Николая огромная духовная внутренняя сила церкви.

На моей стороне довольно-таки смутное ощущение внутреннего долга. Само по себе слабенькое ощущение не перевесило бы. Но мое слабенькое ощущение — новое. И пока перевешивает оно.

Нео. Это по-латыни. Нью — по-английски. Ной — по-немецки. Новый — по-русски. В моем багаже специалиста прелюбопытнейшие факты, требующие анализа и научного, непредвзятого исследования. Я знаю, что новое всегда относительно слабее старого, устоявшегося и укоренённого в сознаниях, оттого кажущегося незыблемым, фундаментальным, незаменимым. От скольких фундаментальных «истин» наука отказалась, но сколько своего чёрного дела эти демонские «истины» успели сотворить… Сомнения начинают прокладывать путь разуму. Моё новое с рождения оказывается сильнее старого. Как христианство, побеждающее язычество.

Хотя, с появлением Бориса в моей судьбе, ко мне пришло ощущение, что не я двигаюсь, а меня подхватило. И теперь и движет и несёт. Но в сердце остался сосущий червячок сожаления, что нет сейчас с нами на Хоккайдо отца Николая. Жаль. Очень жаль. Слишком сложные времена прожили мы с ним бок о бок, чтобы вот так просто взять, да и попуститься чувством находящегося рядом любящего локтя.

Я его действительно полюбила за внутреннюю цельную честность, такую редкую в мире. И он мне нужен, как опора, со своим пониманием происходящего.

Ведь если вдуматься, и со мной и вокруг меня творятся чудеса.

Безмедикаментозное, духовное лечение сознания. Учёная — целительница — использует методы, далеко выходящие за представления и возможности официальной науки, которые, при небольшом желании, легко ошельмовать, признав недопустимым шарлатанством.

Монах с корейским художником обучают Бориса искусству ниндзя. Монах ведёт себя вопреки самым фантастическим допущениям: освоил компьютер, изучает иностранные языки. Военный лётчик ничем не проявляет себя в специальности, но с увлечением, с огромным воодушевлением, пытается разбираться в тонкостях различных вероучений и философских школ, уверяя себя и меня, что тем самым закладывает основание под новое своё сознание.

Мой отец, будь он жив, поначалу, скорее всего, не подал бы виду, узнай он, что делаю я, и что происходит вокруг меня. Хотя его простым и здравым представлениям деревенского кузнеца о том, что должны в своих жизнях делать монах, купец, воин и правитель, происходящее противоречило бы в корне. И только как следует выпив, он, глубокомысленно покивал бы головой в повязке от пота, потом ухмыльнулся бы и своим хрипловатым голосом кузнеца изрёк:

— Мир сошёл с ума!.. Но что-то полезное для себя надо непременно отыскать и у этих сумасшедших… Для чего тогда они? Хай!.. Да, действительно так!

Мир не сошёл с ума, дорогой мой отец, но основательно изменился, хотим мы этого или нет, и такой он всегда и есть, скорый, изменчивый. Тех, кто не смог или не пожелал изменяться вместе с миром, уж нет в живых. В цивилизованных постиндустриальных странах белая раса становится вымирающим меньшинством. На одном из континентов — чёрном — заканчивается вымирание населения целых стран. Немало неожиданного произошло и произойдёт в первой четверти двадцать первого столетия от Рождества Христова…

Однако же не все происходящее в толще великих мировых событий отзывается в моей душе. Из уклада семьи я вынесла представление о скромности как о традиционной японской человеческой ценности. В силу воспитания никогда мне и в голову не приходило пытаться влиять на судьбы мира. Я и сейчас не ощущаю себя обширно причастной к мировой истории.

Но вот Борис… Теперь я понимаю, что возник какой-то конфликт. Ещё раньше. Когда мы решали, в каком культурном и религиозно-философском русле будет происходить процесс исцеления нашего пациента. Ещё до консилиума мы с Такэда-сан поспорили. Мы с Такэда знаем, что поведение человека обуславливается двусторонне: с одной стороны — его интересами, с другой — тем, что он считает ценным для себя.

Ведь современный человек, по Достоевскому, тем и отличается и раскрывается, что гораздо активнее реагирует не на события в материальном мире, а на малейшие события и изменения в сферах духа, в пространствах идей, в мире ценностей.

Поэтому важнее для развития Бориса дать ему прежде мир ценностей, а уж после — мир его интересов. Но Такэда-сан иронически отнесся к ценностям, потому что легче представлял себе, как именно он даёт Борису образование. Наконец, он смог преподнести Борису и интересы народившейся в нём личности. На интересах Бориса решила вначале сыграть и я, но вскоре себя поправила — ценности важнее. Не опоздала ли я?

Ведь Борис, похоже, приобрёл интересы, но не приобрел ценностей, — вот в чём моя перед ним вина. Вот в чём причина зародившегося внутреннего конфликта. Неужели внутри себя я упрекаю его в том, что подобно тому, как он не считал ценностью Полину, так не считает ценностью и меня, потому что я всего лишь удовлетворяю его интересы?

Кроме того, человек, современный Достоевскому, и человек, современный мне, — совсем не идентичны даже знаково.

Что-то происходит… Что-то непривычное готовится. Чьи воплощаются планы на ухоженных берегах моего садового ручья? Мне остается надеяться только на результат. Который, я верю, придёт. Вопреки всему мной сделанному.

Глава шестая

СТРАННЫЕ ОТРАЖЕНИЯ В СФЕРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

18. Синий свет

Что-то неожиданное происходит… Что-то непривычное готовится. Этим ощущением-предчувствием пронизан Саи-туу. Многозначительность источают глаза Миддлуотера, когда он в разговоре едва касается каких-то плановых мероприятий, в которых ему отводится заметная, даже руководящая роль. Иногда возникает трудно уловимое ощущение, что он всё-таки не до конца понимает, какая именно ему отводится роль.

Но события идут и идут, не могу сказать, своим чередом. Они даже не идут чередом, они наваливаются скопом. Только что закончилась эпопея со сдачей Борисом нескольких серий выпускных экзаменов экстерном. Немалых трудов стоило соблюсти учебные требования университета в отношении курсовых работ, необходимость сохранения засекреченности персоны Густова с минимальной «производственной практикой» в нескольких фирмах. Однако Токийский университет с пониманием воспринял ходатайство правительства.

Мою особенную личную гордость вызывает воспоминание о том, как во время экзамена по экономической географии мира, профессор Тадаси Моритомо наиболее подробно расспрашивал Бориса о Японии, а потом, выйдя вдруг за рамки предмета, задал вопрос:

— Что знаете вы о Трёх Сокровищах Японии?

Борис поклонился экзаменационной комиссии, давая понять, что готов к ответу:

— Аматэрасу, Богиня Солнца, Озаряющая Небо, в давние времена владела тремя Священными Сокровищами. В Японии до сего дня так их и именуют — Три Сокровища: священный меч, священное зерцало и священная яшма. Но богиня владела ими в такие незапамятно давние времена, что даже легенды повествуют об этом по-разному.

В некоторых из них говорится, что священное зерцало богиня Солнца приказала сделать с той целью, чтобы в нем навечно сохранился её облик. Другие легенды рассказывают, что этим зерцалом и священной яшмой, вернее, драгоценным ожерельем из яшмы, другие боги пытались выманить Аматэрасу из пещеры, в которой та скрывалась, в то время как мир оставался без света Солнца и тепла.

Что касается священного меча, случилось так, что она обронила меч с небес и он упал на Землю, где его тут же проглотил отвратительный восьмиглавый то ли змей, то ли дракон Коси.

Бог Хайя-Сусан-но-о страшно разгневался, узнав о выходке змея. Вероятно, он благоволил богине Аматэрасу, своей сестре. В некоторых мифах говорится, что Аматэрасу его любимая дочь. Сойдя со священных небес, он приготовился к схватке. Сусан-но-о был одет в полное боевое облачение и держал в руке божественный меч. Он был грозен на боевом коне. Глаза его метали молнии, вокруг плеч, укрытых пластинами доспехов, клубились мрачные тучи. Но, взглянув на змея, Сусан-но-о внезапно изменил свой план. Бог Сусан-но-о хитростью победил змея Коси. Сусан-но-о напоил змея сакэ допьяну, отрубил ему головы и рассек его своим мечом вдоль. Из тела змея Сусан-но-о достал огромный меч, называющийся Кусанаги. Радостно Сусан-но-о сообщил богине Солнца о своей находке и вернул священный меч владелице.

Когда богиня Аматэрасу 11 февраля 660 года до н. э. послала на землю своего сына, а некоторые мифы говорят, что внука по имени Дзимму, чтобы он стал первым императором Японии, она вручила ему три этих сокровища.

Три Сокровища должны вечно храниться в императорском дворце. Они олицетворяют полноту и божественность императорской власти и одновременно символизируют: зерцало — свет солнца и вечность, меч — силу и доблесть, яшма — любовь, послушание и доброту.

— Достаточно, — менторски улыбнувшись, сказал профессор. — Спасибо. Аригато.

Я дрожала на протяжении всей экзаменационной сессии. Больше всего боялась, чтобы кто-нибудь не задал Борису вопрос, как он относится к политике. Потому что он ответит:

— Если меня касается чья-либо политика, коснусь её и я. Сколько смогу, стану выправлять её по своему усмотрению.

И провалит всё наше дело. Но, слава Богу, ни о какой политике никто и не заикнулся.

У Бориса сейчас шесть дипломов о престижнейшем высшем образовании, полученном в Японии, — от авиастроения до широкопрофильного маркетинга и экологии. На все свои университетские образования, которые он получил благодаря компьютерным программам, введённым в его ум при помощи вибрационного прибора господина Ицуо Такэда, он затратил три месяца.

Но и они тоже прошли сквозь нас, эти три месяца. И на моём письменном столе лежит подобранный с дорожки засохший золотистый кленовый лист из сада. К нам приблизилась осень в одеянии из туманов, скрывающем её тайны.

На Нью-Йоркской бирже, практикуясь в консультационной фирме, куда его устроили по ходатайству Миддлуотера, но не выходя при этом из дому на Хоккайдо, Борис заработал довольно крупные деньги. Сейчас ведь осень, время взаимных расчётов. Борис заплатил налоги. Пятьсот пятьдесят тысяч долларов он поместил на мой счёт, триста девятнадцать тысяч перевел в Сингапур, на свой банк, которому доверяет. Лучше сказать, доверял в жизни своего прошлого сознания, ведь я сомневаюсь, знает ли он сегодня достоверно, что представляет собой современный нам банк. Я далека от всего, что в банках происходит. Однако нескольких банкиров, в том числе, иностранных, лечить уже приходилось. Трудные пациенты! Слишком увлечённые своим бизнесом и чужими доходами.

Меня Борис о деньгах не предупредил, слишком был занят. Отшутился, что известил меня телепатически, но, жаль, я не восприняла или не расшифровала его «телепатограмму» о финансах. И предложил попрактиковаться в телепатии.

Для кухни в моём доме пришел комплект новой мебели и оборудования, якобы мной заказанный и оплаченный. Кухня оказалась неплохая, и её смонтировали. Старый набор я передала моей служанке Митико, чтобы она подарила нуждающейся семье. Но в двух упаковочных контейнерах тайно прибыли и летные тренажёры, применяемые, если верить инструкции в рекламной её части, в лучшем американском военном лётном училище. Значит, и вправду заказал не Борис. Борис собрал тренажёры и на одном из них начал тренировки. Сначала «гробился» на взлёте, потом при реалистической посадке, потому что временно утратил лётное чувство.

Вскоре, примерно через неделю, приехал Джеймс Миддлуотер. Он лучился мальчишеским самодовольством. Попросил моего согласия устроить вечеринку по случаю присвоения ему звания бригадного генерала. Попутно привез выписку из приказа министра обороны России о присвоении Борису Кирилловичу Густову очередного воинского звания «подполковник». В патрульной авиации ООН Борис оставался пока майором.

— Ничего не попишешь, — извиняющимся тоном, но с весёлой улыбкой, проговорил Джеймс, когда поздравлял Бориса, — нам в особенности необходимо соблюдать требования секретности. Российский военный атташе в Соединенных Штатах получит эту бумагу с вашей подписью, что вы ознакомлены. Но даже посол не знает, где вы.

Я распорядилась об ужине, но про себя подумала, что в ближайший выходной день праздничный обед по-японски приготовлю сама и привлеку к стряпне Бориса. Мы прекрасно отметим его новое звание и вдвоём.

Миддлуотер с озабоченным видом обошёл и осмотрел скромные апартаменты Бориса в европейской части моего дома. С некоторым изумлением он воззрился на шёлковый плат с каллиграфическим творчеством монаха. Вряд ли он узнал или прочитал иероглиф «Будда».

Я ожидала, что Джим проявит интерес к успехам Бориса в додзё, где с Саи-туу он сражается на деревянных мечах. Самое интересное в поведении Бориса я, например, изучаю там, в зале, на тренировках, когда ошё Саи-туу учит его отключать сознание и сражаться с завязанными глазами, воспринимая противника и окружающую обстановку эфирным телом. Необходима серьёзная натренированность в том, чтобы тело получало команды от подсознания. То есть информация от эфирного тела, минуя органы чувств и минуя сознание, должна поступать непосредственно в подсознание. Считается, только таким путем можно добиться действительно молниеносной реакции. Саи-туу владеет искусством боя на мечах, как и на копьях, в совершенстве.

Саи-туу часто приводит в пример Борису непревзойдённого средневекового мастера меча Миямото Мусаси. Выдающееся сочинение Мусаси «Го Рин Но Сё» — «Книга пяти колец», — в России малоизвестное, для Бориса в этот период стало настольным.

Я не сразу осознала, что Синмен Мусаси, как он подписал свой труд, имеет в виду, когда на Пути Стратегии Ни То Ити призывает превзойти общечеловеческое понимание того, что есть Пустота. Сам великолепный Мусаси достиг на своих путях выдающихся совершенств. С определённого периода своей зрелости он совсем перестал брать в руки боевое оружие для проведения поединка. Он с деревянным мечом выходил на бой с противниками, вооружёнными острейшими самурайскими клинками, не худшими, но не такими прославленными мечами, как легендарный Канонотэ. Одного из дуэлянтов — мастера меча Сасаки Кодзиро, разработавшего, как гласят тогдашние источники, превосходную филигранную технику фехтования «Цубамэ-гаёси» («Пируэт ласточки»), — Миямото Мусаси, будучи притом с похмелья, убил ударом обломанного им деревянного весла по голове, потому что вообще ничего больше не взял с собой на поединок. Совершенствуя своё Мастерство как оружие, он перестал нуждаться в оружии. Он сам стал Оружием.

Борис понял значение Пустоты раньше меня, как отключение сознания, отключение мыслей в бою, да и вообще при всякой необходимости, когда возникает потребность в неискажённой сознанием информации, когда необходима истинность, отточенная человеческой душой в предыдущих жизнях. Ощущение пустоты вместо сознания и даёт гарантию того, что сознание отключено.

Я над этим сначала не задумывалась, наверное, надо было лично мне с таким подходом к, в общем, известному требованию индуизма или буддизма в отношении очищения сознания, освоиться. Европейски образованный человек пустоты в своей душе страшится или обвиняет других, если ощущает пустоту в их душах. Подлинное значение Великой Пустоты людям западной цивилизации неизвестно. О медитации многие кое-что слыхали, но ведь медитация — всего лишь один из древних способов отключения сознания. Сегодня стали известны и многие другие, более современные способы.

— Господин должен вобрать в себя понимание того, — негромко и терпеливо разъяснял ошё Саи-туу Борису, — что человеку не стоит брать на себя чувственную, а тем более, опасную эмоциональную оценку тех или иных жизненных явлений. Отказаться от любых категорических высказываний — они свидетельствуют только об ограниченности представлений того, кто так высказывается. Если завтра он выскажется столь же категорично в противоположном смысле, неизвестно, когда сказал по истине. Только сравнивать, поскольку важнее понимать, чем сокрушать — делом, словом или энергетическим ударом, изливая своё Ки, а по-китайски — Ци.

Так будет лучше для человека. Он поймёт, что знал слишком мало, чтобы оценивать по истине. Надо понять, что нет никакого значения у события, происходящего не по воле человека. У человека есть долг, есть право выбора, есть сам выбор. Есть воля исполнить. Но нет никакого значения ни у воли, ни у долга, ни у выбора. Нет никаких принципов. Отсутствие принципа — тоже не принцип.

Если человек не придает значения кому-либо или чему-либо, он не вмешивается в Высшие планы, не превозносит своё мнение до небес, и не создаёт своим психоэнергетическим излучением помехи Высшим силам.

Он не присваивает себе то, что не им сотворено, ему не принадлежит, не должно и не может принадлежать. Тогда у человека неоткуда взяться карме, которая помешает.

Всё оценено, всё планируется Высшим миром. Человеку можно иметь свое мнение, можно и необходимо действовать. Но не стоит придавать никакого эмоционального значения своим и чужим мнению и действию. Будь пуст и прозрачен внутри себя, тогда не станешь причиной застоя и преградой мощным энергетическим течениям мира, которые тебя сметут, не заметив. На первой ступени достаточно знать это.

На второй господину предстоит учиться работать с открывшимся ему значением чего-либо. Это не заумно. Это как у мудрого мастера Мусаси. На пути постижения Божественной истины, на Пути, меч становится не-мечом, враг — не-врагом. Важно знать, что и значение должно стать не-значением. Иначе не победить. Поражение — это смерть.

Ошё Саи-туу изредка ссылался и на мнение основателя искусства айкидо Уэсибы Морихэи. В первоначальный период обучения Бориса не столько боевому искусству, сколько правильному отношению к любым явлениям в окружающей нас жизни, ошё несколько раз повторял слова великого мастера: «Как только ты начинаешь искать «хорошее» и «плохое» в своих близких, в твоём сердце открывается дыра, через которую входит зломыслие. Если ты испытываешь других, соревнуешься с ними, критикуешь их — это приводит к твоему ослаблению и поражению».

В отношении Пустоты сэнсей Морихэи говорил следующее, возможно, вкладывая в чём-то отличающийся от усвоенного Борисом смысл, придавая понятию Пустоты несколько иную обязательственную нагрузку: «Если ты не установишь связь с истинной пустотой, то никогда не постигнешь Искусство Мира».

При этом сэнсей Морихэи, определяя Искусство Мира и как Путь и как Стратегию, сам находясь на Пути и достигнув на нём высоких совершенств, как мне думается, не очень развил внутреннее содержание понятия Пустоты в сравнении с Мусаси. Может быть, он не ставил перед собой цели описать среду, пребывая в которой, надлежит«…осознать свою внутреннюю божественность и проявить свою исконную просветлённость».

Вероятнее другое, что он и не стал структурировать содержание среды, без чего не проявились в большей полноте смысловое богатство его высказываний, а также сложность и разветвлённость творимых развивающимся «Я» человека-бойца взаимосвязей с бесконечно малыми структурными элементами Пустоты, без специального указания Учителя обычным школяром самостоятельно не замечаемыми.

Позже я поинтересовалась у ошё Саи-туу, почему он считает Бориса своим господином. Ответ его был бесстрастным и традиционно туманным:

— Если Саи-туу не удастся в этой жизни отдать долг господину за прошлую жизнь, Саи-туу предстоит служить ещё несколько жизней господину Борису. Точнее, служить будет тот, в кого перейдёт душа Саи-туу, и предстоит служить тому человеку, в кого перейдёт душа господина Бориса. Несколько жизней — так показывают расчёты по таблицам. Да, это действительные расчеты. Так чувствует и Саи-туу. Служить не трудно. Саи-туу мог бы отслужить, или отмолить груз кармы. Или взять и рассеять карму. Тогда её как будто и не было. Саи-туу знает эти три пути с юности, но господин оказался в беде. Если бы Саи-туу не знал про участь господина Бориса, а карму рассыпал, греха не будет. Не от чего. Но Саи-туу смог почувствовать, что господину плохо. Саи-туу знает это и потому не уходит жить дальше сам по себе: иначе это будет страшный грех. Очень тяжёлая карма, Саи-туу знает. Тогда несколько жизней, действительно так, Саи-туу надо отслужить. Или очень трудно отмаливать, или совсем трудно, чуть-чуть не умереть, освободить себя от кармы. Нет, так плохо, неразумно. Нельзя так. Саи-туу тогда лучше будет служить господину. Но трудно в очень большом мире найти моего господина, чтобы ему служить, чтобы отдать долг кармы. Трудно много вычислять, надо много чувствовать, где искать господина. Обстоятельства могут складываться так, что разлучают людей. Снова надо искать господина, а он в это время уехал. Снова надо искать его. Не только опасно — трудно, сложно, дорого передвигаться по дорогам мира…

Джим похвально усмехнулся, заметив книгу Мусаси на полке в кабинете Бориса. Наклонился над письменным столом, взглядом попросив разрешения ознакомиться со стопкой сложенных в углу стола книг. Я вслух назвала ему японские наименования изданий: «Нихон токэй нэнкан — Статистический ежегодник Японии», «Кэйдзай хакусё — Белая книга по экономике», «Нихондзин-но катэйкан — Отношение японцев к семье», «Нихондзин-но нингэн канкэй — Межличностные отношения японцев»…

Я пояснила Джеймсу, что Борис пользуется компьютерными переводами этих популярных изданий. Европейски образованного американского человека удивили темы, разрабатываемые японской наукой и массово востребуемые японской публикой? Культурных людей его цивилизации не интересуют их развивающиеся межличностные отношения и отношение к семье? И они считают себя культурными? А почему? Конечно же, не все вопросы прозвучали вслух, некоторые остались в моих мыслях. Миддлуотер потряс головой, издал неопределённое восклицание и с ироническим прищуром посмотрел на Бориса:

— Занятно. Но ведь многое есть и в Интернете?

— Я ленюсь шарить в Интернете. Действую головой, так проще. Всё необходимое она находит сама. А это просто старые издания, оказавшиеся в доме на чердаке.

— Занятно, — повторил Миддлуотер. Он явно не поверил лукавому разъяснению Бориса и вопросительно посмотрел на меня. Я немедленно сделала вид, что не восприняла смысла его недоумевающего взгляда. — Занятно. У меня вот какое предложение… Если, конечно, наша дама и прелестная владелица этого дома Одо-сан не возражает…

Я выразила почтительное к гостю внимание.

— Мы в Вашингтоне долго не могли прийти к общему мнению, каким образом мистер Густов может восстановиться как лётчик. Здесь, на Хоккайдо, полёты даже на планёре исключаются. Где-то ведь придется садиться, верно? Везде непосвящённые люди… Удивятся, как на японскую территорию залетел белый человек на безмоторном аппарате. Или рекордсмен или отсюда и взлетал, начнутся расследования, розыски, поднимется шум… Зачем это нам? На авиабазу — самую безлюдную, самую забытую и отдалённую — перебросить вас, Борис, без постоянного контроля медицины, пока еще не позволяет состояние вашего здоровья. Проблема медицинского контроля сейчас как раз обсуждается на самом верху. Пока в итоге решили ничего не изобретать и поступить в отношении вас точно так, как с обычным нормальным лётчиком после перерыва в полётах.

Где смонтированы лётные тренажеры? Они ведь уже подготовлены, верно? Лётчику не утерпеть, или я не прав? «Слетаем», мистер Густов, на пилотаж? Сразимся?

Теперь Борис вопросительно посмотрел на меня.

— Пожалуйста, — согласилась я. — Сколько времени займет ваш «полёт»?

— С переодеванием в спортивные костюмы и с душем — около полутора часов. Как раз до ужина… Акико-сан, вы хотите посмотреть?

— Не возражала бы. — Я отметила, что Джим обратился ко мне почти официально. Смешно. Уточнила:

— Мне интересно, как специалисту. Делаются контрольные записи.

— Хочу предупредить, Одо-сан, двое дерущихся — не один неподвижно сидящий в кибершлеме за тренажёром. Зрелище не вполне привычное и не из приятных, — Миддлуотер усмехнулся, но слегка замялся. — Два дёргающихся в креслах парня, исходящих противным потом… Любые дезодоранты недействительны. Притом, неформальная лексика. Можно вывести картинки на монитор в ваш кабинет, Акико-сан. Впечатления будут как при обзоре из моей кабины или из его кабины. Или инструкторский взгляд со стороны, на поведение любого из нас и совместные боевые эволюции машин в воздухе — по вашему усмотрению.

Я согласилась.

— Зато уж потом я хотел бы напиться, как рыба, — довольно рассмеялся Джим. — И упоить вас обоих «вдрабадан»? Правильно я говорю это по-русски, господин Густов?

— Правильно. Офицер старой русской армии сказал бы: напиться в лоск, — ответно улыбнулся Борис.

Они ушли в комнату для спортивных тренировок, договариваясь о районе «боевых действий», месте дислокации каждого и марках машин.

Борис выбрал известный ему Су-37 «Терминатор», Джеймс облюбовал освоенный им с юности «старый добрый» F-14 «Томкэт» с различными усовершенствованиями, в самых немыслимых положениях парящий в воздухе с распущенными крыльями, как голубь.

Шестидесятидюймовый монитор, такой же, как в моём кабинете под Токио, воссоздавал достаточно детализированные подробности их «воздушного боя».

Звук я отключила сразу, не дожидаясь засорения «эфира» ненормативной лексикой.

Наверное, они летали и дрались здорово. Поднявшись с разных аэродромов, они встретились и атаковали друг друга. Облетали, прячась, горные вершины, ныряли в туманы ущелий и высокие облака, взмывали, а потом швыряли машины, казалось, по всему небу, ставили их в самые немыслимые положения. Стреляли друг по другу из авиапушек, пускали ракеты, выбрасывали тепловые и электронные ловушки, увёртывались, уходили из-под обстрела. Я запуталась, где чей истребитель. Не могла понять, кто кого атакует, кто и как обороняется, настолько быстро изменялось положение каждого из бойцов.

Следить за обоими мне оказалось затруднительно, я не ощутила в себе призвания инструктора лётной подготовки. Джим дрался с лихостью, с бравадой, несколько напускной, и тем стал мне неинтересен. Стала следить только за Борисом, который вёл себя менее эмоционально, но искреннее и точнее по полётным ситуациям. Правда, лицо его скрывал шлем. Но я смогла начать воспринимать, а лучше сказать, ощущать его полётные ощущения не зрением, а каким-то иным образом. По-видимому, несмотря на разделяющее нас расстояние, моё и его эфирные тела соединились, и его боевое состояние, невзирая на то, что Борис не позволил себе прийти в истинную боевую ярость, словно подчинённый на тренировке с боссом, это его боевое состояние оказалось для меня непереносимым. Я почувствовала себя очень плохо. И причиной этому снова стал Борис.

Я не только прониклась совершенно несвойственным для меня состоянием.

Сопереживание и азарт, ликование и иллюзию соучастия в поединке я испытывала, наблюдая за тем, как Борис дерётся с ошё Саи-туу в додзё деревянными мечами.

Здесь, рядом со мной, в стенах моего дома, происходило другое, для меня оказавшееся неприемлемым и от этого втройне более страшным.

Я вдруг поняла, почему Борис не может быть спортсменом, о чём заявил ему Чу Де Гын. Как и в додзё, Борис всякий раз начинал атаку за мгновение до того, как противник временно оказывался в положении неустойчивого равновесия. Части тела противника ещё двигались по инерции, а Борис неожидаемо вынуждал противника изменять направление их движения на противоположное. Свой удар Густов не наносил со всей силы, а лишь обозначал его, но делал это в то единственное мгновение, когда любая попытка воспротивиться или отразить наметившуюся атаку сама по себе оказывалась чрезвычайно опасной для его соперника, если не смертельной, и соперник сам себе, собственными усилиями, рвал бы мышцы, сухожилия или ломал кости. И тем вернее, чем с большим рвением попытался бы защититься или контратаковать. Обычному человеку и предположить подобное невозможно.

В воздушном бою Борис улавливал предстоящие аналогичные ситуации с противоборствующим пилотом и самолётом противника. Противник ломал сам себя, свою психику и собственный самолёт. Это был уже не спорт. Борис не мог переделать себя, он был прирождённой боевой машиной. Он был или стал Оружием. Чу сказал Борису, что спортивные единоборства запрещены для Густова, когда попытался ударом «огня и камня» обезоружить Бориса, но Борис обозначил страшный удар за мгновение до начала атаки Чу Де Гына, и мастер-кореец растянул сухожилия на правом запястье и от внезапной боли выронил свой бамбуковый меч. Потом долго сидел на корточках, побледневший и недоумевающий.

А если бы Борис взял в руки основной самурайский меч «дайто»?

Возникло доведшее меня почти до тошноты одуряющее ощущение, что Борису этот виртуальный воздушный поединок с настоящим, действующим, боевым лётчиком понадобился для того, чтобы после нового своего рождения вновь выучиться или подтвердить свое искусство убивать. Поэтому он согласился на предложение Миддлуотера. Я видела, что и в «воздухе» Борис — оружие, ещё более ужасное, чем его боевой самолёт-истребитель «Терминатор».

Я не понимала и не верила, что их бой не настоящий, «бой» виртуальный. Что Борис не дерётся в полную силу. Условная детализация на мониторе была ни при чём.

Я не могла видеть себя со стороны, наверное, это было хорошо, иначе я сошла бы с ума.

С меня внезапно как будто сошла защищающая моё тело и мои нервы моя кожа. Обнажённая, я втройне не способна была заставлять себя продолжать чувствовать всё, что чувствовал и чем жил в этом поединке Борис. Я отъединила от Бориса моё эфирное тело.

Как некогда и он, я, неожиданно для себя, начала воспринимать множество одновременно происходящих событий во многих параллельно текущих или опережающих друг друга потоках времени. Я понимала, что, несмотря на всё, что здесь и сейчас может со мной произойти и происходит, я обязана буду поступиться собой и выйти к праздничному ужину и провести какое-то время с ними, в эту минуту дерущимися друг с другом, за одним столом, хотя вынести самоё мысль об этом представилось выше моих сил.

Перед глазами непроизвольно возникло зримое воспоминание. Драматическая сцена в спектакле-трагедии «Хроника битвы при Итинотани» в токийском театре Кабуки, где мы побывали с Борисом после одного из сданных им экзаменов. В театре Кабуки все роли исполняются только мужчинами. Актер в роли героини по имени Сагами был великолепен. Изысканная, утончённая Сагами получила посылку и, сняв с присланной коробки крышку, увидела отрезанную голову собственного сына, ушедшего сражаться. Охватив левой рукой страшную посылку, блистательная Сагами правую поднесла с исписанным листком бумаги к губам и сжала листок зубами, чтобы совладать с отчаянием и взять себя в руки. Сагами, в отличие от меня, была знатной дамой, и следовала установлениям своего высокого круга.

Как в подобном, дичайшем приступе отчаяния, чёрт побери, может помочь мне, в жилах которой течет кровь крестьянки и деревенского кузнеца, пресловутое мияби, гарантирующее приятное обхождение? Крестьянская плоть отца и кровь матери и подсказали, прокричали мне изнутри, что воздушный меч, который мой Борис собирается вознесть над всеми нами в немыслимые высоты, может столкнуться в равнодушных к его страданиям небесах с ещё более жестоким, изощрённейшим оружием, для того и задуманным и созданным, чтобы превращать человека в «жемчужину в небе»!

А ведь это я сказала ему в нашу первую совместную ночь здесь, на Хоккайдо:

— Знаю и то, что никому во вред ты не применишь свое новое знание, иначе не стала бы вкладывать в тебя всё, чем владею. Однако… В каком из возможных миров ты окажешься, Борис, зависит прежде всего от тебя…

В какой мир он идёт, мой Борис?

Со мной стало твориться что-то страшное. Меня самопроизвольно сорвало с места. Я заметалась по комнате, натыкаясь на мебель и ощущая, как растрепались волосы, что, как у фурии, искажается моё лицо, принимая десятки обликов всех женщин, которые когда-либо произвели на меня впечатление, и из черт которых я отбирала то, что тщательнейшим образом вплавляла в формируемый мной собственный облик, так ведь поступают многие женщины, и теперь миролюбивая всеобщая женская сущность распирала меня, она во мне бунтовала, всю меня рвала на куски, и с этим ничего нельзя было поделать. Я, психологически и физически здоровая женщина, не способна была с собой справиться.

У меня сами собой вздымались и опадали руки, тряслись и подгибались ноги, когда я, словно первобытная айнская шаманка — коренная пра-жительница, аборигенка этих мест — кружилась в сверхэмоциональном вихре бешенства и отчаяния. Противной слабостью пронизалось и от боли стало корёжиться и извиваться в конвульсиях тело. Застучало, заколотилось сердце и своими ударами отдавалось в висках, но слабость была и в коленях, и я витийствовала и не могла упасть, чтобы начать кататься по полу и дико завывать при этом, потому что тело само знало, что мне не смочь подняться, а на полу я, говоря по-русски, и вовсе пропаду.

Что, что это было? Что во мне так страшно протестовало? Что во мне не хотело отдавать неведомо кому моего возлюбленного? Что обрекло мою душу на никогда до этого не изведанную эмоционально запредельную пытку? Отец Николай, не придуманный Борисом, не с Аляски, а наш, реальный, из Токио, утверждал: «Человек трёхсоставен: тело, душа и бессмертный дух». Что, что из моих трех составов во мне протестует, скажи, скажи мне, дорогой мой отец Николай?!

Меня продолжало кружить, стучали зубы и я предчувствовала, как на губах может выступить пена. Но я ведь не эпилептичка! Я не падаю и не бьюсь в припадке. Я не ожидаю снисхождения на себя с небес пророчеств, как это было с Пророком Мухаммедом. Он чувствовал приближение прямого контакта с Аллахом, уединялся и укрывался с головой, терпеливо преодолевая подступившую тошноту и слабость.

Животный страх охватил меня.

Почему? Чего я так испугалась? Ведь я знаю, что смерти нет. Я верю: что бы ни случилось со мной или с Борисом, пусть не в этом мире, так в других мирах мы обязательно с ним встретимся, чтобы никогда больше не расставаться… Но… Любит ли он меня?! Способен ли он любить меня?!

Я остановилась, хотя меня продолжало трясти.

Меня не испугала опасность эмоционального пережога моего сознания. Во мне что-то уже произошло от высочайшего внутреннего накала. Я увидела с закрытыми глазами синий свет.

Он не был цветовым пятном, таким, которые иногда видят, плотно закрыв глаза и надавив на них веками.

ОН БЫЛ ДРУГИМ.

Как звук камертона, восприняв который, понимаешь, что это — настройка, начало другого отсчёта.

Внутренним зрением я стала видеть мои собственные тонкоматериальные тела. У нормального человека в синий цвет окрашено его тонкое, бессмертное интуитивное тело. Я чётко различила, где оканчивается этот тёмно-синий кобальтовый овал, окружающий моё физическое тело. Это меня остановило.

Значит, я должна жить и дальше и исполнить то, что на меня Высшей силой возложено.

Что? Я узнаю — что, когда смогу «прочесть» в моём высшем тонком теле ту программу и те обязательства, которые моя душа взяла на себя, направляясь в этот мир… Так кто сказал, что просто быть — просто человеком — это просто?

Не ощущая себя, не чуя под собой ног от слабости и пережитого, я попыталась сделать первый шаг к ванной и снова остановилась. Нога не закончила шага и вернулась на прежнее место. Не было сил. Но я должна привести себя в порядок.

Я — женщина, я люблю и я хочу быть любима. В женщине ведь любят и тот её нерукотворный образ, который она сумела создать из природно не огранённой себя.

Те еще «летали», и я выключила монитор.

После обжигающей ванны я уложила наскоро и попроще мои длинные волосы, оделась и вышла в сад. За ручьём, у чайной беседки, круг за кругом перебирая чётки — сто восемь бусин, каждая из которых соответствует одному закону Вселенной, — в молитве или глубоком размышлении, но не медитируя в полной отрешённости, сидел на лужайке старый монах.

Я медленно подошла. Саи-туу вопросительно посмотрел на меня.

Я пояснила свое приближение к нему:

— Вспоминаю, кто сказал: «У Бога нет других рук, кроме твоих»?

Саи-туу немедленно ответил:

— Эти слова сказал ушедший в прошлом веке пророк Бхагаван Шри Раджниш. Эти его слова надо понимать не умом.

— Чем же?

— Чем мы сообщаемся с Высокими мирами, этим и понимать.

Я непонимающе посмотрела на него, повернулась и пошла к дому. На мостике остановилась и загляделась на медлительно текущую воду.

Не-я. Не-о. Моя светящаяся Серебряная нить, восходящая кверху от звезды моей человеческой сущности и связывающая меня с Богом, действуешь ли ты?

Что я должна сделать, о Боже?! Только ли учёной, только ли целительницей должна быть я, желая оставить о себе память в нашем созданном Тобой изумительно прекрасным мире? Просто женщиной… Это стон изнутри.

Снова я одна в саду. Какие печальные мысли вновь одолевают меня!..

В текущих прозрачных осенних живых струях садового ручья колеблемые его водяными токами продолжают жить днём и ночью независимо от меня узкие ленты донных водорослей, и кивают неустанно, мягко и невесомо, и любовно оглаживают друг друга, сплетаясь и расплетаясь вновь и вновь. Своими покачиваниями они словно намекают мне вслушаться в их таинственные немотные звучания, даже не угадываемые сквозь лепеты ручья. О чем я должна догадаться? Что должна я расслышать? Что, в дополнение к тому, что уже понято и пережито, — что ещё понять, Господи?!

Нет никакого значения у события. Нет никаких принципов. Отсутствие принципа — тоже не принцип. Внутри я прозрачна, я чиста. Но не пуста. Меня одолевают какие-то неутолимые желания. А должна я быть совершенна, то есть пуста. Ничто во мне не должно препятствовать свободному течению любых проходящих сквозь меня потоков Вселенной. Ничто.

Но я этого пока не умею… Почему я не умею играть на рояле? Сейчас я сыграла бы Второй фортепианный концерт Рахманинова… Во мне бурлит музыка Рахманинова. Но это тоже не имеет никакого значения. Ни-ка-ко-го. Никакого значения. Всё — только иллюзии. Но — как бывает больно. Больно. Некому мне помочь.

Мне очень больно. Мне в моём сердце больно. Душе больно. Ах, как болит душа… Какой он все-таки — мой Борис? Он… Он… любит меня?!

«Успокойся, Акико, и знай, что Я — Господь твой».

Это мантра для седьмого, высшего моего уровня. Этим уровнем её и понимать.

Но я только-только ещё этому учусь.

19. Откровения Мастеров

У меня сейчас шесть дипломов о престижнейшем высшем образовании, полученном в Японии, — от авиастроения до широкопрофильного маркетинга и экологии. На все университетские образования, которые я получил благодаря компьютерным программам, введённым в мой ум при помощи вибрационного прибора господина Ицуо Такэда, затрачено три месяца. Я понимаю теперь, что большего жизненного срока то, что преподаётся в университетах, не стоит. Достаточно взглянуть на результат жизненных трудов ранее получивших университетские образования, во что они все, вместе взятые, превратили планету. Учиться надо бы другому, чему в университетах пока не учат, потому что этим не владеют сами преподаватели.

Сейчас я хорошо понимаю принцип работы этого прибора. Каждому из тонкоматериальных тел человека присущи сверхультравысокие собственные частоты вибрации. Низшие частоты — эфирного тела, наивысшие — у нашего высшего, седьмого тела, или седьмого уровня биополя — атманического. Эти частоты несколько варьируются в узком диапазоне частот данного тонкого тела ещё и индивидуально, сообразно индивидуальному частотному коду каждого из нас.

Частоты, излучаемые прибором господина Такэда, соответствуют третьему полевому энергетическому уровню, то есть нашему ментальному телу, служащему проводником-преобразователем приобретаемых человеком знаний. Прибор господина Такэда преобразует цифровой код компьютерной программы в сверхультравысокочастотные СУВЧ-модуляции, воспринимаемые непосредственно ментальным телом человека. Нет никакой необходимости вводить в мозг, грубо травмируя его, хотя мозг и не чувствует боли, металлические электроды и штепсельные разъёмы. Это нелепо, это глупо и смешно.

Знания можно «грузить» в обыкновенного человека, как в память компьютера, во сне, наяву или между делом. Я только не знаю, как и чем, каким тонким прибором господин Ицуо Такэда смог определить частоты вибраций тонкоматериальных тел человека, как сам смог получить такую ультрачастоту колебаний и как настраивает свой прибор под конкретного человека, как подобрал генератор и материал излучателя для подобных частот и каким образом избавился от помех. Это технологическая и коммерческая тайны господина Такэда.

Я могу лишь предположить, что Такэда-сан использовал природные биологические материалы, которым свойственны сверхультравысокие частотные характеристики.

В учебе по авиастроительной тематике я не особенно заинтересовался авиадвигателями, хотя в качестве курсовой учебной работы пересчитал, улучшая пропускные характеристики, воздушный тракт для двухконтурного реактивного двигателя, установленного на учебно-тренировочном самолёте концерна «Мицубиши», задача строгая, не из простых. Но очень заинтересовался конструкциями летательных аппаратов высоких, гиперзвуковых скоростей и глубоко ознакомился с описанием устройства моего МиГа, на котором с Джорджем Уоллоу летал. Факультативно я изучил гидродинамику и конструкции малых речных и морских судов, интуиция подсказала мне, что это необходимо. Я познакомился с банковским и кредитным делом. Я в состоянии организовать производство на любом предприятии, независимо от его размеров. Знаю, как управлять коммерческой фирмой и любым из её структурных подразделений, смог бы возглавить инновационное дело, а также венчурное и многие другие направления работы любой фирмы. Я могу организовать текущую и перспективную работу всей промышленной отрасли — любой. Хорошо теперь знаю, чем широко распространенная американская бухгалтерская система, с изучения которой не так давно начал, — эккаутинг — отличается от принятых в России и Японии, могу поставить бухгалтерский учёт на предприятии по любой из этих систем. Я способен организовать финансовое бюджетирование, то есть грамотно спланировать для обеспечения программ компании будущие финансовые потоки и установить систему контроля за ними. Я могу рассказать об административной системе управления штатом в США и знаю законодательство, на основе которого осуществляется деятельность муниципальных образований, да и субъектов федерации в России. Я освоил производственную конфликтологию и в состоянии раздуть конфликт в производственной среде, управлять его протеканием, а затем погасить. При этом никто не догадается, что это сделал я. Знаю, как организовать сбор и промышленную переработку бытовых и производственных отходов. Знаю японские, американские и европейские модели маркетинга. Наконец, я изучил архитектуру и строительство, осуществляемое по нескольким мировым строительным системам. Не успел изучить японский, у меня просто не было времени на его глубокое осмысление, но знаю несколько европейских языков, вспомнил и продолжаю совершенствовать русский язык. В объёме выпускника физмата владею высшей математикой. Выучился устному программированию моего личного карманного компьютера. Могу оказать первую медицинскую помощь. Меня выучили достаточно глубоко мыслить, а также понимать ближнее и среднеотдалённое окружающее. Научили заглядывать в перспективу, хотя и не на триста лет, как умеет, если правда то, что о нём пишут, знаменитый бизнесмен — японец корейского происхождения по имени Сон. Нет, я не смеюсь, может быть, он и вправду умеет видеть на триста лет.

Я могу принести много пользы моей стране, если посчастливится вернуться в Россию.

Но и они тоже прошли сквозь нас, эти три месяца. И на письменном столе Акико лежит подобранный с дорожки засохший золотистый кленовый лист из сада. К нам многозначительно приблизилась осень.

Я сражаюсь с Саи-туу в додзё на деревянных мечах. Самое интересное в моём поведении Акико изучает в этом зале, на тренировках, когда ошё Саи-туу учит меня отключать сознание и сражаться с завязанными глазами, воспринимая противника и окружающую обстановку эфирным телом. Поединки в восточных единоборствах происходят только при изменённом состоянии сознания участников, иначе они попросту невозможны. Не думаю, что все, кто занимается восточными техниками, это понимают. Но и они считают, что необходима серьёзная натренированность в том, чтобы тело получало команды от подсознания. То есть информация от эфирного тела, минуя органы чувств и минуя медлительное сознание, должна поступать непосредственно в подсознание. Считается, что только таким кратчайшим путем можно добиться действительно молниеносной реакции. Саи-туу владеет искусством боя на мечах, как и на копьях, в совершенстве.

Но на первом же занятии с Саи-туу в додзё я понял, что сколько бы ни изучал священные книги, я не смог бы в них найти ответы на мои вопросы о происхождении мира и человека. Ключ к этим знаниям хранится в других источниках. Я понял, почему ни одна из религий не смогла дать мне ответы на мои внутренние вопросы и почему, не находя ответов, мне постоянно приходилось углублять и расширять поиск.

Саи-туу упоминал об этих сокровенных знаниях без всякой системы, когда нас к чему-нибудь приводил разговор, он просто называл явление или коротко, лаконично о нём рассказывал. Он обо всём знал, потому что всё, нас интересующее, уже содержится в информационном поле Земли и Космоса, сумей лишь связаться. Он, к примеру, очень удивился, узнав, что христиане без тени сомнения истолковывают «сотворение мира», как Акт Творения Вселенной Богом. При этом никого не смущает такая огромная разница в сроках, как 7–8 тысяч лет, отсчитываемых от шести дней творения по писаниям, и возраст нашей планеты в 4,5 миллиарда лет согласно общеизвестным научным результатам, а Вселенной — 15 миллиардов лет. Возникли даже религии особенного почитания свободного от творений дня, выходного, у некоторых это суббота, а иногда воскресенье. По мнению Саи-туу, речь идёт о всего лишь заключении важного мирного договора (сотворении акта мира) после тяжелейшей войны между далёкими предками нынешних жёлтой и белой рас. Сведения из священных писаний — не новости из газетки. Вряд ли кто-то даже из клириков хотя бы вполне понимает сегодня, что имели в виду те древние, кто писания создавал. А перед любым обсуждением желательно осознавать, о чём собираешься вести речь. Спорить же вообще не имеет смысла. Спорщик сразу ставит себя в глупое положение в глазах окружающих, если они более разумны.

Сейчас я понимаю, что Саи-туу оставлял мне возможность самостоятельно заполнять пробелы между своими высказываниями. Но он ничего не навязывал мне и никогда категорически не утверждал, что всё, о чём он рассказывает, единственно верно. Знакомство с новой для меня философией чередовалось с обучением древнему искусству боя на мечах.

— Меч в ножнах уже оружие, — терпеливо учил меня Саи-туу. — Ножны без меча — тоже. Палец — тоже оружие. Даже волосы на голове, особенно заплетенные в косу, которая является проводником и средоточием боевой энергии Ки в момент удара. Этой косой можно парализовать, ударом волосяной косы от взмаха головой мастер способен убить противника. Оружием может быть любой живой и неживой объект. Нет необходимости неподвижно ожидать атаки, подняв меч кпереди под углом сорок пять градусов. Если враг атакует, а меч господина ещё в ножнах, надо оказаться сбоку от линии его атаки и первым же движением, которым вынимается меч из ножен, отсечь руку с атакующим мечом. Господин видит на себе: Саи-туу даже не поднимал свой меч. Господин атакует, Саи-туу использует движение господина и, вынимая из ножен, сбоку просто приставляет свой меч к атакующей руке — вражеской руки с мечом не будет. Она сама себя отсечёт.

На мне лёгкие учебные доспехи. Монах никогда доспехов не надевал.

Самым выдающимся учебным боем, в котором я сдал итоговый экзамен, Саи-туу посчитал тот бой, когда я, с завязанными глазами, в восьмисторонней защите, чередуя её с атаками «мельницей», «водопадом» и другими приёмами боя, отбивался двумя настоящими боевыми мечами от восьми воображаемых противников, вооружённых шестнадцатью мечами, Чу Де Гын, находившийся позади меня, принялся метать мне в спину сюрикены — на этот раз учебные метательные звёзды с притуплёнными концами, — я, не оборачиваясь, их отбивал, они отлетали с жалобным звоном, а Саи-туу и Джеймс Миддлуотер — последний с особенным коварством — обстреливали меня с разных сторон стрелами с тупыми наконечниками, и я ударами мечей плашмя сбивал их на подлёте — все происходило одновременно.

Всякий раз после отражения серий атак у меня оставалось время, и я показывал это, нанести удар одному из врагов или одним движением меча двум противникам сразу и вывести врага из боя. Это совсем несложно. Труднее всего мне было укрепить изотонической гимнастикой мышцы и сухожилия, чтобы не порвать их во время занятий с мечами. Разработать кисти рук и пальцы. Потом накачаться силой. Вот когда с меня на каждом занятии сходило не семь, а семью семь потов. На лице Саи-туу я ни разу не видел и капли пота. Так, какую-то изморось. Он лишь дышал чаще, чем обычно, вероятно, сказывался его возраст.

Да, несложно то, что тебе уже известно, и знаешь, как это сделать. Посредством благосклонного содействия Саи-туу, у меня навсегда одушевлено сознание, если кто посвящён, в чем суть этого нового для современных людей качества.

Мне несложно заполнить моим эфирным телом всё внутреннее пространство додзё, где ведутся учебные бои. Я отслеживаю происходящее в каждом кубическом миллиметре пространства вокруг меня и улавливаю зарождение намерения в головах у каждого из моих противников, пусть их будет десятка два или три, хоть сколько. Я «вижу» каждого из них с любой из сторон, а кроме того, и сверху и снизу. Отбивая атаки длинным мечом «дайто» и держа наготове меч-компаньон, я «вижу» взмах руки Чу Де Гына, выпускающей сюрикены, нацеленные мне в спину, и «вижу» их в полёте. Меч в моей руке образует сверкающую стальную оболочку вокруг моего тела, через которую не пролетит и пуля. В меня, естественно, не стреляли в додзё, но в тире я «видел» вихревой жгут, сопровождающий полёт пистолетной пули, и, находясь рядом с её траекторией, мечом успевал пулю отбить в сторону. Останавливать полёт пули усилием воли я не способен. Но я могу исчезнуть с того места, через которое вот-вот просвистит пуля, — успеваю, чуть опережая момент выстрела.

Наверное, я не до конца осознаю, насколько колоссальны были усилия моих персональных исцелителей и учителей по формированию моего разума, моей личности. Но мне не с чем сравнивать. Своего собственного труда над самим собой я ведь точно так же правильно оценить не в состоянии. Ни к кому из живущих не прилагал я столько усилий, сколько к себе, чтобы в себя сформироваться. Спустя время я задумываюсь над огромностью пути и труда и каждого ребёнка над собой, чтобы стать взрослым. Разве не интереснее этот процесс формирования личности, а также знание, как и для чего это делается, по сравнению с самыми невероятными приключениями самых наикрутейших героев? Любые их приключения мне представляются пресными, не имеющими настоящего вкуса жизни, по той главной причине, что не выходят за рамки гибельного пути цивилизации. И теперь мне кажется абсурдом использовать всё то, что я могу, всё уникальное могущество, которым я располагаю, для осуществления целей тривиальных, для решения задач ничтожных.

При желании и Саи-туу и Чу могут блокировать проникновение в своё сознание. Могу это и я. Поэтому нам доставляет особенное удовольствие находить всё новые способы взлома блокировок и пути для проникновений. Джеймс Миддлуотер в этом плане совсем простак. Ни о чём таком он и представления не имеет, хотя любит побывать в додзё и поразвлечься с боевым мечом в руке. Как-то похвастался о своей домашней коллекции оружия.

В присутствии Джеймса никто из присутствующих серьёзных разговоров не вел. После тренировок чаще всего мы с Саи-туу выходили в сад к ручью. С корейцем Чу я общался на террасе, когда он писал маслом виды далёкой от нас горы Асахи при различных состояниях освещения, неба и погоды. Самые откровенные разговоры происходили у меня с каждым из них с глазу на глаз.

С большим интересом я наблюдал, как Чу Де Гын угольным мягким карандашом строит композицию на загрунтованном листе картона, как смешивает на палитре краски, никогда не используя чёрный цвет. Частицы сажи имеют способность мигрировать в толще слоя краски и с течением времени зачерняют собой более светлые тона. Я смотрел, как он сначала кладёт глубокие тёмные тона на эскизе, где будут тени, и от них через соотношение тональностей движется к светам.

Мне живопись по-прежнему не давалась, как и попытки собственного музыкального исполнительства при наличии музыкального слуха. Но это глазами Чу я увидел, что вокруг нас нет природной прямолинейности, мы живём в пространстве сферическом. И всё видимое, что к нам приближаясь, расходится, и, удаляясь, сходится, преломляется в соответствии с законом трёхмерной сферической перспективы. Я увидел и другое — наше пространство больше, чем трёхмерное. Но Чу Де Гыну объяснить этого я бы не смог.

— Почему, уважаемый мастер Чу, ты ничего не рассказываешь мне о самурайском кодексе чести — бусидо? Я понимаю теперь, что содержит корейская философия чучхе, ориентирующая человека только на использование своих собственных сил. Ты продолжаешь обучать меня искусству ниндзя. Но ни слова не говоришь о бусидо. Почему, учитель Чу? Мне, получается, почему-то нельзя овладеть знанием этого кодекса?

— Я кореец, Борис. Самураем, так некоторыми принято считать, может быть только чистокровный японец. Мой рассказ ничего не будет означать. Каждый может ознакомиться с бусидо самостоятельно, но от этого самураем ещё не станет.

В бусидо детально регламентирован каждый поступок. Регламент ненарушим. Что бы ни происходило, самурай обязан вести себя с достоинством и полным самообладанием, даже если осуждён вышестоящим или самим собой к самоубийству через обряд харакири, или сеппуку. Секундант, отрубающий голову совершающему сеппуку, обязан сделать это до потери умирающим самообладания и нанести удар таким образом, чтобы голова повисла на лоскуте кожи шеи, а не покатилась бы по полу или по земле, что считается некрасивым.

Не менее важной считается эстетическая сторона любого действия самурая в соответствии с бусидо. Очень высоко ценился удар мечом настолько быстрый, что кровь не успевала попасть на лезвие. Жены самураев также подчинялись кодексу бусидо. Если такие женщины добровольно умирали, тоже обязаны были сделать это красиво. Например, перед смертным обрядом связать себе колени, чтобы не упасть, непроизвольно раскинув ноги. Но, чтобы стать самураем, надо быть ещё и соответствующего рождения. Ты не высокорождённый японец, Борис, а я не вправе обучать бусидо. Нельзя играть в кодекс чести. Это позорит игрока.

Ниндзя — низкое, то есть не благородное боевое искусство. Это другое дело. Бедные феодалы не могли содержать сильную армию и для борьбы с агрессивными соседями они использовали доступные им средства. Воина-ниндзя воспитывали с раннего детства. Первое, что он должен был знать о себе, что он уже умер. Поэтому никоим образом ни в каких обстоятельствах он не должен испытывать боль или сожаление к себе. Единственное, что оправдывает его продолжающуюся ничтожную жизнь на земле, — то задание, к которому его готовят, которое ему будет поручено, как только его хозяин посчитает необходимым отдать приказ. Ниндзя были не только мужчины, но и женщины, те и другие тщательно скрывали своё предназначение.

Сохранились своды средневековых легенд и о самураях и о ниндзя. Например, трактат об искусстве ниндзя составил выдающийся знаток тайной войны Фудзибайши Ясуоши.

Но много сведений передавалось и устно, от поколения к поколению.

Князь-даймё в походе встретил путешествующую в носилках юную красавицу с небольшой свитой. Он приказал своим самураям перебить охрану и носильщиков, чтобы не осталось свидетелей его увлечения, а девушку взял к себе в замок в качестве наложницы. В первую ночь любви она убила его заколкой для волос и затем убила себя. Она была ниндзя и с раннего возраста готовилась убить именно этого даймё. Потеря её свиты в счёт при этом не шла. С людишками не считались ни убитый даймё, ни тот, кто готовил для него убийцу.

Юноша-ниндзя проник в замок, чтобы убить другого даймё. Но князь был в отъезде. Ниндзя пробрался в опочивальню князя и укрылся на потолке, вцепившись стальными напальчниками рук и ног в балку перекрытия и слившись с ней. Так он дождался возвращения князя, был свидетелем его ужина и пьяной похвальбы перед охраняющими даймё самураями. Дождался, когда князь, а вслед за ним и охрана уснули в запертом помещении. Беззвучно уничтожив охрану, ниндзя убил потом даймё и вновь вернулся на потолок. Утром, когда ни князь, ни внутренняя охрана не вышли из опочивальни и не отзывались, княжеские покои отперли и обнаружили убитых. Никто не догадался посмотреть на почерневшую деревянную обшивку и балки потолка. Началась суматоха, и когда наружная охрана принялась осматривать всё внутри замка, убийце удалось незамеченным выбраться из княжеской опочивальни и затем из замка. Много раз этот воин успешно выполнял задания своего хозяина, достиг своего тридцатилетия, возраста, в котором ниндзя обретал полную гармонию ума и тела, а потом дожил и до глубокой старости.

Если самурай совершал благородную месть-катакиути, он обязан был представиться врагу и подробно объяснить причину мести. Без исполнения этой церемонии убийство врага, тем более из-за угла, исподтишка, налагало позор на мстителя. Свой смертельный удар самурай наносил мечом со словами: «Прошу вас умереть».

Ниндзя действовали только тайно, поэтому самураи презирали, ненавидели ниндзя и никогда не относились к захваченным в плен ниндзя в соответствии с принципами бусидо. Их пытали, и не было границ изобретательности в разнообразии пыток. Поэтому этикет ниндзя предписывал покончить с собой, не дожидаясь пыток. Одним из эффективных способов уйти из жизни даже будучи обездвиженным является откусывание собственного языка. Откусивший себе язык погибал от болевого шока и бурного кровотечения.

Слушая рассказы Чу и перенимая на практике приемы маскировки ниндзя, я начал понимать то главное, для чего Акико пригласила своего давнего приятеля.

Я учился постигать значение Пустоты, как отключение сознания, отключение мыслей в бою, да и вообще при всякой необходимости, когда возникает потребность в неискажённой сознанием информации, когда необходима истинность, отточенная человеческой душой в предыдущих жизнях. Ощущение пустоты вместо сознания и дает гарантию того, что сознание отключено.

Ниндзя приводили состояние своих тонкоматериальных тел в полное соответствие с той обстановкой, которая служила им укрытием. Если ниндзя прятался среди камней, особенно в темноте, его нельзя было обнаружить даже отключив собственное сознание, потому что частоты сверхвысоких колебаний его эфирного тела и более тонких тел ничем не отличались от излучений камня. То же происходило и в лесу и даже среди травы, в открытом поле. Ниндзя словно отводили глаза противника от себя, никуда не исчезая.

Марафонская дистанция не идет ни в какое сравнение с расстояниями, которые на своих ногах преодолевали ниндзя, и после этого выполняли задание. Известен случай, когда за одну ночь ниндзя пробежал сто тридцать километров через леса, реки, горы и исполнил приговор. После выполнения задания он вернулся к хозяину также без промедления. При этом всё время оставался незамеченным.

Приемам работы с моими тонкоматериальными телами учил и ошё Саи-туу. От него я получил и сведения об истории человечества. И о многом другом.

— Саи-туу не учит господина. Господин спрашивает, Саи-туу рассказывает. Нет смысла учить того, кто понимает и воспринимает учение, как пирог к празднику или кнут погонщика.

Важно знать, что господин, как и каждый человек, всякий раз выбирает сам, что извне отразится для его взора, когда всматривается в мир. Господин сам выбрал оказаться в кабине самолёта и лететь бомбить Токио. Хотя можно было оказаться в иных обстоятельствах. Господин понимает, что это его собственный выбор привел к страданию, поэтому господин претерпел длительное и сложное лечение у Одо-сан, вплоть до разрушения остатков чужой, а также части своей личности в сером мире и бассейне. Когда разрушается условно чужое, то разрушается и сегодняшнее своё. Но понимает ли сам господин смысл разрушения своей личности? К сожалению, господин всё-таки не помнит или не задумывался, в итоге чего пришел к разрушению.

Далее. Господин выбрал любовь Одо-сан.

Благодаря выбору господина Саи-туу сидит напротив и смотрит в глаза господину.

Но это и Одо-сан выбрала работу по исцелению господина. Одо-сан сама выбрала полюбить господина. Но это и Саи-туу выбрал для себя возможность встретиться с господином и рассказывать то, что знает. И самому слушать господина, потому что господину, в итоге длинной цепочки из осуществлённых им выборов, открылось то, чего не может в текущем воплощении и уже не сможет сам Саи-туу. Однако Саи-туу понимает значение происходящего, чего пока не умеет господин. Господину надо учиться понимать и работать со значением явления, которое он стремится понять.

Важно не явление, а его значение. Поэтому ничего, никакого явления не надо бояться.

Господин недавно рассказывал Саи-туу, что проник мысленным взором туда, где происходит посмертное очищение грешных душ, в один из неглубоких нижних духовных слоев. Господин правильно понял, что смысл этого видения не в осознании неотвратимости посмертного спуска или подъема души в ад или рай, сообразно её легкости или отягощённости, как это бывает с аэростатом или субмариной, только для будущего положения души важна её просветленность, насыщенность её чистым Божественным Светом, Божественной Любовью. Это очень серьёзно, но ещё не всё, что следует знать и понять. Ядро смысла увиденного господином поддаётся не столько разуму, сколько чувству, ощущению.

Именно личное ощущение рассказало господину, что чувствуют в чистилище грешные души при погружении в себя, почему у наблюдающего их тоже возникает состояние полной отрешённости и апатии к окружающему миру, близким и себе самому, к своей собственной судьбе, ощущается утрата им интереса к жизни. Но этому надо противодействовать.

«Вас много, но вы едины», это первый универсальный закон Космоса. Когда плохо им, грешным, — значит, плохо и всем другим.

«Взаимозависимость, взаимопроникаемость, пересекаемость» — второй универсальный закон Космоса. Любое одно влияет на всё другое. Мало быть хорошим, если вокруг плохие.

Души грешные поняли, что выбор, сделанный ими в своё время, привел их, по их недоброй воле, к прекращению работы над совершенствованием себя, — «Сохраняя, развивай», говорит пятый универсальный закон Космоса, который ими нарушен, — и они, подобно тому, как физическое тело после смерти подлежит распаду и поставляет вещества, из которых было составлено, расщепившиеся до молекул, для строительства новым организмам, вместо права и дальше совершать выбор, жить и развиваться, теперь становятся поставщиками единичек информационно-энергетического сырья для развития других душ.

В нашем мире есть физическая материя и есть материя мысли. Материя чувств — от них производная. Всё то же самое. Нет в понятии «материя» ни первичности, ни вторичности возникновения. Но есть различные виды материи, она существует в разнообразнейших формах. Материи присущи всевозможные признаки внешнего и скрытого проявления. Можно сказать, что материальны и души. Но это особая форма материи. Точно так же материальны и энергия и информация. Нет смысла говорить о духе и материи, спорить о том, что первично, а что вторично, если у нас нет единого понятия, во истине обозначающего то, чем на самом деле они являются. По самому большому счёту, сознание и материя неразделимы. Поэтому любой спор лишен смысла. Спорят дилетанты, невежды, пока не умеющие приложить свою энергию мыслей и чувств иначе.

Грешные души осознали, что перестают быть полноценными душами. Им предстоит полное или частичное преобразование. Поэтому у грешных душ не получится соблюсти седьмой универсальный закон Космоса — «Уходя, останься». Им плохо ещё и поэтому. И плохо от этого нам всем, всему человечеству, хотя не все из живущих в этом мире это осознают. Но вместо преобразуемых появятся из их состава новые души.

Господин знает теперь, что мир многослоен.

«Как вверху, так и внизу» — четвёртый универсальный закон Космоса. Так устроено нашим Создателем. «Безусловное соподчинение множества Единому» — третий универсальный закон Космоса.

Что тогда — рай? Вознаграждение в виде отдыха за труды праведные, достатка и пищевого изобилия за бедность и голод, испытанный на земле, сонмы волооких гурий за аскезу? Вознаграждение за молитву перед едой, возжённую лампадку, за медяк нищему или своевременную прилежную исповедь перед святым праздником? Пусть получат такое вознаграждение на небесах те, кто мечтает о нём на земле, никто не против. Но так ли это?

Саи-туу призывает господина не относиться категорично ни к чему.

Тогда, может быть, рай — это обретение все более полной свободы, все более полного самораскрепощения и просветления личности, все более полного освобождения от всего, что мешает творческому развитию каждого человеческого «Я» в Боге? Не в самом себе, а в Боге. Разве это не большее богатство, чем гурии, плов и виноград на блюдах под пальмами — мечта прокалённого солнцем пустыни аравитянина? Разве не об этом говорят законы Космоса? Разве не предостерегают, в виде несложных правил, удобных для запоминания, десять заповедей Господних от нарушения универсальных законов Космоса, разве законы противоречат заповедям или заповеди Христа противоречат космическим законам? Господин сам может проиллюстрировать любой из этих законов уже известными ему жизненными фактами.

Господин готовится ныне выйти в Большой мир. Что надо знать перед выходом в мир?

Осталось очень мало времени. В мире грядут перемены. Колесо Сансары повернулось, началась восходящая ветвь духовного преображения общества. Поэтому надо больше знать об особенностях мира, в котором протекает ныне, а не когда-то давно, наша жизнь. Надо внимательнее вглядываться в саму жизнь. В наше время, когда зарождается что-то новое, одновременно возникает и его противоположность, способная это новое нейтрализовать либо уничтожить для сохранения равновесия в природе, для поддержания гармонии. Саи-туу настоятельно просит господина знать и помнить, что, когда господин смотрит в мир во всякий момент времени, то видит в нём и сталкивается не с волшебным, а с абсолютно правдивым отражением в мире самого себя. Это надо повторять много раз, чтобы не забывать об этом.

Если человек видит в мире прекрасное — внутри себя сам человек таков. Если человек встречает в мире войну — внутри себя человек сам таков. Если встречает голод — сам таков, что встретился с голодом. Если голод в другой стране — те люди таковы, но и человек, об этом знающий или даже не узнавший, таков, что это допустил, он тоже несёт свою, хоть и не очень большую, хоть и меньшую, но все-таки долю ответственности. Каждый не сам по себе, каждый — отражение мира, отражение Вселенной. И сам её часть.

Очень хорошо, что господину удалось ознакомиться с некоторыми из ведущих религий: господин лучше сможет понимать тех, кто встретится ему на пути, они ведь все исповедуют разные религии. Господин поймёт, чего от них ожидать, и чем, какими обычаями, личными свойствами либо религиозными убеждениями или многовековыми заблуждениями продиктованы те или иные их действия или бездействие.

Господин теперь станет изучать знания, которые поведали миру величайшие Посвящённые. Пусть знает господин, что научная история рассказывает о том, что случилось на протяжении жизненного пути только нашей Коренной Пятой расы. Многие наши души знают гораздо больше.

Нет никакого значения у полей времени и пространства, господин теперь знает и об этом. Ведь господин пересекает поля времени и пространства и при этом физически не входит в пределы других мыслящих цивилизаций, самые могущественные из которых могли выступить по отношению к нам цивилизацией богов — нашим Творцом, непостижимым для нас во всей полноте, пока мы не возвратились, просветлённые и исчерпавшие полностью свой эволюционный цикл, к своему Творцу.

Люди часто блокируют сами себя, свой разум, «замороженными» сгустками своих мыслей, и в этой части их разум остаётся в том возрасте, когда это произошло, и не взрослеет, пока не произойдёт очищение. Пусть господин знает и не допускает по отношению к себе подобного вреда.

Недостаточно смотреть на окружающие события или явления только с точки зрения знания — жизненного впечатления, слабость которого в том, что оно может иногда быть сильнодействующим и заслонить суть.

Недостаточно смотреть и с позиций образования или самообразования.

Господин теперь учится слышать голос своей интуиции, она — самое сильное средство ориентирования в бурном мире, но только для тех, кто выучился работать с ней, ибо труд этот глубоко специфичен и требует высокой квалификации в этой сфере знаний.

— Саи-туу, мне хотелось бы знать, как ознакомиться с предыдущими воплощениями моей души. Души, которая сегодня во мне.

— Меньше всего Саи-туу хотел бы навязать господину Борису свое мнение. Как каждому живущему, кто действительно хотел бы об этом знать, Саи-туу рекомендовал бы…

— Я знаю, что Саи-туу хотел бы, чтоб люди сами заинтересовались и сами искали бы ответы, — мягко прервал его я. — Но мне хочется, чтобы Саи-туу изложил то, что думает об этом.

— Саи-туу знает, что вскоре ему и господину Борису придется расстаться, — тихо заговорил монах, — это действительно так. Саи-туу не успевает сделать всё, что действительно необходимо. Поэтому расскажет, но коротко. Остальное господин откроет для себя сам, когда у него будет такая возможность…

Пусть знает господин, что сведения о прошлых жизнях также хранятся у каждого из нас в сгустках психической энергии. Они сохраняются с того отшумевшего времени. Но они не разделены у нас временем, потому что их энергия той же природы, что и энергия жизни нынешней. По этим двум причинам — неразделённости временем и особенном характере энергии — они оказывают воздействие на все события, происходящие с человеком в текущей его жизни.

Но и его текущая жизнь, как и будущие жизни на давнишние и сегодняшнюю, уже повлияла на его прошлые жизни, только человек мог тогда этого не осознавать.

Он тогда не понял, откуда пришла ему подсказка в трудный момент его жизни, а тому человеку подсказал он сам из этой жизни. Душа ведь та же самая, в её обычае пребывать вне времени.

Человеку легче вспомнить то, что произошло с ним в текущей жизни. Труднее сделать это в отношении жизней прошлых, ещё труднее сделать это в отношении бывших воплощений, или перерождений душ других людей, но возможно и такое.

Чтобы «расколоть», раскрыть ту давнюю информацию, человек должен затратить больше энергии, чем на обычное воспоминание, потому что та информация старше, покрылась как бы капсулой из наносов времени, засохших жизненных, более поздних по времени впечатлений, обрывков других воспоминаний.

Эти старые психические сгустки похожи на замёрзшие комья земли среди ровного поля, или на камни на дороге. Они влияют на жизнь человека, потому что обычно связаны с какими-то событиями в прошлой жизни, значение которых оказалось в том, что они причинили какую-то травму психике человека и особенным образом врезались в память его души. Теперь уже другой человек, в котором оказалась та душа, все время запинается о них на своем сегодняшнем пути, они напоминают о себе своим повторяющимся действием.

Как и господин, Саи-туу знает, что и в прошлой жизни душа господина пребывала в человеке, которому приходилось много летать. Тот человек погиб в воздушном бою. То, что господин Борис вновь стал боевым лётчиком, может подразумевать невыполненные обязательства или не сданный его душой своего рода «воздушный экзамен». Новый человек с прежней душой получил достаточно возможностей и допущен Тонким миром вновь летать, значит, человек тогда не злоупотребил профессией лётчика, так понимает Саи-туу. Но семейные обстоятельства господина свидетельствуют о пришедшем из прошлого воплощения души каком-то неблагополучии, мешающем развитию. Сведения эти настолько интимны и сокровенны, что Саи-туу предпочёл бы о них больше молчать, чем говорить. Господину важно знать, что когда его трудноразрешимые проблемы в этой жизни господину удастся разрешить, информация о застарелых травмах его души будет освобождена и как будто поднимется из глубин ближе к поверхности. С поверхности тонких тел её легче будет убрать. Например, мысленным сожжением и захоронением пепла в недосягаемых глубинах. Госпожа, Одо-сан, вскоре сможет исцелять старые травмы человеческих душ наложением своих рук. Она продвинулась на новом для себя пути, открывшемся ей благодаря благосклонному содействию. И не только Будды, но и других Высоких сущностей Тонкого Мира.

Господину предстоит ещё много работать над собой, над своим прямым изображением в этом мире и одновременно над отражениями себя в других мирах.

Саи-туу больше всего сокрушается оттого, что не знает, как преодолеть господину то, что редкие из людей смогли преодолеть в своём машинном типе мышления. Тип мышления порождает ненужные человеческие качества и мешает восприятию отражений в окружающих перспективах. Такой тип мышления — самый трудноудалимый, самый горький недостаток из всех для людей, живущих в этом мире, старый монах не смог найти, как действенно с этим недостатком справиться. Нет-нет, Саи-туу не хитрит. Саи-туу, сколько сможет, сколько успеет, будет госпоже и господину помогать.

Но вскоре им и Саи-туу предстоит расстаться. Связь на интуитивном уровне останется между Саи-туу, господином и Одо-сан навсегда. Вот что важно помнить. И много работать, ощущая любовь в своём сердце. Каждому из нас.

20. Предчувствия — ближние и дальние

— Охайо, доброе утро, Борис.

— Доброе утро, моя дорогая. Good morning, darling.

Акико в лёгком тренировочном костюме и кроссовках-марафонках спортивной походкой удаляется из моей спальни. Она занимается по своей личной программе.

Семь святых ежеутренних минут: приведение в порядок состояния внутренних органов, их энергоснабжения, их связей и взаимодействия друг с другом. Настройка взаимообмена с окружающей чистой материнской средой.

Поднялся, крестное знамение и поклон: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

Сначала «Отче наш». Потом молитва оптинских старцев. Всё, как учил отец Николай.

Набор энергии, требуемой днем в состоянии бодрствования и активных действий сознания и тела. Проверка установки защитных оболочек вокруг тонкоматериальных тел. Вновь встреча с Акико и совместно с нею оживлённый тренировочный обмен энергоинформационными посланиями друг другу из Аджна- или Манипура-чакры, открываемых осознанно. Мы учимся понимать друг друга без произнесения слов. Есть некоторые успехи. Она понимает меня лучше. Потому что я излучаю сильнее и чище.

Лёгкая зарядка. Душ. Одеваться к завтраку. Сегодня для Акико он вполне европейский: йогурт с клубникой, овощной салат с ветчиной, сыр, тосты из белого хлеба, джем, индийский байховый чай с ксилитом. К моей утренней трапезе поданы: яичница с американским беконом, несколько маринованных грибочков, наилюбимейший подсолённый томатный сок, немного соевого творогу — тофу, хлеб «Бородинский» — ржаной деликатес с душистым тмином, выпеченный и доставленный из России, немного какао с сахаром.

«Благослови, Господи, нашу трапезу».

Обычно и в выходные с восьми до десяти мы занимаемся каждый своим делом. Получасовая пробежка с у-шу в парке в хорошую погоду, в плохую — в додзё.

— Сегодня выходной, Борис, и на обед у нас будет тэмпура. Японцев ещё в средние века научили этому кушанью португальцы. Нам обоим это блюдо нравится, только я давно уже не готовила сама, а ты пока не умеешь, — сказала мне после пробежки Акико, до половины одиннадцатого поговорить нам и нынче не удалось. — Будешь помогать мне готовить. И учись. Погода чудесная, предлагаю готовить и обедать под открытым небом.

Я согласился.

Возле дворового очага мы с ней выглядели, наверное, забавно в свитерах, джинсах и с пиратскими повязками на головах, укрывающими волосы. Небесная сквозящая голубизна и лёгкие полупрозрачные облачка, синий дымок с запахом сосновой смолки из трубы очага, застилающий далёкую гору Асахи.

Тэмпура готовится в кляре из овощей, креветок, рыбы и водорослей. Вкусная тэмпура получается, к примеру, из трески. Акико поделилась со мной некоторыми кулинарными тонкостями. Во-первых, высыпав просеянную через сито муку в холодную воду, в которой размешано яйцо, не надо хорошо вымешивать тесто для кляра, пусть на поверхности жидкого теста остаются комочки или даже не размешанная сухая мука.

Но прежде я тщательно промыл овощи и морские продукты и высушил их на воздухе на разостланном по столу рядне.

Во-вторых, разделанные овощи и морепродукты обваливают в муке, чтобы на них лучше держался кляр. Хитрость здесь в том, сказала мне Акико, что надо обжаривать каждый из компонентов тэмпура в растительном масле при температуре не выше ста восьмидесяти градусов, чтобы не получилось, что кляр будет готов раньше, чем его содержимое. Кусочки трески и креветки жарятся две-три минуты, тонкие кусочки овощей жарят две, а толстые — четыре минуты. Водоросли нори также макают в жидкое тесто и жарят несколько секунд. Все обжариваемое вынимают, стряхивая масло, и кладут на бумажные салфеточки, чтобы лишнее масло ушло.

Обжаривание Акико мне не доверила. Меня она попросила непосредственно перед тем, как сервировать стол, натереть длиннокорневую японскую редьку — дайкон. Приготовленную редьку с тэмпура надо есть немедленно, пока она не потеряла свои ценнейшие свойства, облегчающие полноценное усвоение белков и жиров. Но я управился, и Акико на короткое время прикрыла низенькую кастрюльку с натёртой редькой.

Длинные живые пальчики Акико двигались точно, споро, с укоренившейся сноровкой любящей готовить хозяйки. Я залюбовался и ловкими пальчиками, и самой Акико.

Полкило трескового филе она в мгновение ока порезала на разделочной доске полосками толщиной в палец. Очищенных мной креветок и кальмаров она тоже порезала на кусочки и сделала на каждом по паре-тройке надрезов. Искрошила кусками один баклажан, три морковки, пару сладких перцев, десяток стручков фасоли, пару луковиц и с полдюжины заранее отваренных грибов-груздей.

Растительное масло, рассказывала Акико, не должно иметь сильного запаха. Его в достатке наливают в кастрюлю и заранее нагревают. Все приготовленные продукты обмакивают в жидкое тесто и закладывают в кастрюлю поближе к стенкам, жарят поочерёдно, но важно не передержать, не пережарить.

Состав для соуса она приготовила из трех столовых ложек купленной в супермаркете острой приправы сёю, сделанной из соевых бобов, и четырех ложек десертного вина, взятых на три четверти стакана воды. Смесь вскипятила. После охлаждения она добавила в соус натёртой мной редьки и маринованного имбиря.

При еде в этот изумительно вкусный соус надо обмакивать обжаренные рыбу и овощи.

Работа увлекла нас обоих. Акико объясняла, я слушал и мотал на ус. Наблюдая за ловкими движениями Акико, впервые я вдруг подумал о том, что астроном профессор Козырев ещё в шестидесятых годах двадцатого века пришёл к выводу, что любые процессы идут с поглощением или выделением времени, а российский академик Юзвишин в девяностых годах распространил поглощение или выделение при любых происходящих процессах и на информацию. Стало быть, и при приготовлении пищи изменяется не только время вокруг, но и информация внутри продуктов. Готовя пищу, мы приводим содержащуюся в сырых продуктах информацию к удобному её усвоению нашими информструктурами. Но занятость запоминанием того, что рассказывала Акико, и нежелание перебивать её помешали говорить мне.

За обедом на свежем воздухе нам тоже некогда было поговорить. Ели от души. Акико больше не смеялась над тем, как я управляюсь во время еды с палочками. Не самое сложное научиться есть этими палочками. И только когда мы, немного осоловев от еды, отвалились от стола в ожидании зеленого чаю, то переглянулись и поняли, что и она и я одинаково нетерпеливо ожидаем серьёзного разговора, на который в будни времени у нас не оставалось. Первоначальный повод для пиршества в саду был успешно нами позабыт.

Немолодая служанка Митико приготовила чай, поклонилась и неслышно удалилась.

— В тот самый день, когда приезжал Джим, — Акико метнула в меня настороженный быстрый и острый взгляд, — рано утром, когда я просыпалась, со мной впервые произошло такое, чего никогда ещё со мной не происходило…

Мы сидели за столом друг напротив друга, и мне не надо было специально поворачиваться, чтобы выразить особенное внимание и приохотить её рассказывать дальше.

— Третий, да, третий день я нахожусь под неизгладимым впечатлением… Обдумывала… Чтобы не мучить тебя, скажу сразу… Мне кажется, если можно так сказать по-русски, я застукала возвращение ко мне моего астрального тела, отсутствовавшего во время сна. Было ли с тобой такое, Борис?

— Пожалуйста, расскажи, как ты это почувствовала.

— Совершенно необычное впечатление… За секунду до того, как мне открыть глаза, я ощутила как будто хлопок, он легко ударил меня одновременно по всей поверхности тела…

Я почувствовал успокоение, и губы мои медленно стали растягиваться в улыбке. Акико была слишком поглощена своим стремлением рассказать мне как можно точнее о своём впечатлении и не сразу заметила мою рождающуюся улыбку.

— …Слухом или, может быть, ощущением я почувствовала словно слабый треск. Треск как будто от слабого электрического разряда. И тоже по всей поверхности тела. Сначала я ничего не поняла. Если бы было, у кого спросить, я спросила бы, всё ли со мной в порядке? Но потом одумалась… Спросонок всё кажется не таким. А я уже проснулась и стала смотреть трезво. И вспоминала. И думала. Наиболее ощутимо меня хлопнуло по голеням и предплечьям. Но сразу же я поняла, что хлопок и что-то похожее на разряд с треском ощутились и грудью, и животом и всей поверхностью тела, кроме, наверное, более грубых поверхностей ладоней и ступней. На них действительно кожа грубее. Ты улыбаешься, Борис? Тебе, значит, знако-о-мы такие ощущения!..

Акико потянулась через стол и шутливо шлёпнула меня по руке.

— По-русски так, разумеется, можно сказать: «Застукала», — я не мог не улыбаться, но улыбался искренне, ласково и старался успокоить Акико, — и можно сказать: захватила, застала, застигла… Можно ещё сказать: прихватила, ухватила, уцепила. Ущучила, взяла за жабры, хапнула… Наверное, можно подобрать ещё сотни полторы синонимов…

Я не стану тебе врать, со мной лично такого не было. На моей новой памяти такого не было. Вряд ли было и в прежней жизни. Но ведь страшного-то, согласись, ничего с тобой не произошло, верно? Просто оно запоздало вернуться, пока ты спала, а тебе подвезло. Ты застукала состояние, при котором тебя можно было колоть, а ты ничего не почувствовала бы, если эфирное тело отошло вместе с астральным. Но если только астральное — у тебя не могло быть эмоций. Где-то очень далеко скиталось твоё астральное тело… Нет, это событие — не повод для беспокойства. Редкостное — да, согласен. Пусть даже исключительное. Но для тебя и для меня. А кто-то, предположим, развлекается так каждое утро… Не тревожься, дорогая, по этому поводу.

— Это происшествие со мной не то, чтобы меня встревожило… Скорее, оно — загадка. Не понимаю: если я восприняла хлопок и треск органами чувств, значит, я была в сознании, значит, эфирное тело было на месте, при мне, при физическом теле… В секунду от пробуждения до возвращения астрального тела я не проверила чувствительность тела, потому что подобного не ожидала… Потом стало поздно… Оно уже вернулось на место.

— И всё же тревожиться так не надо.

— Да, ты, наверное, прав. Меня тревожит, сейчас тревожит, сегодня, уже не этот курьёз. Вспомним, о чём в последний приезд говорил Джим. Вам действительно необходимо было слетать и сразиться, чтобы стать друзьями? Вы ведь перешли даже на ты.

Акико достала карманный компьютер и поставила его между нами. Она не стала включать его. Задумалась. Заговорила негромко и медленно, как делала всегда, начиная размышлять при мне вслух.

— Кирпичи выглядят очень простыми. Однако из них можно сложить величественные здания, имеющие самый сложный архитектурный облик. Но и кирпичи можно использовать сложноизготовленные. Глазурованные. Температуростойкие. Специальные.

Я хотела бы услышать от тебя, какие кирпичи для построек будет использовать Миддлуотер? Не он их готовит. Не по его чертежам будут осуществляться постройки. Он только прораб. Что это будет? Есть несколько моментов, которые желательно было бы учесть.

Джеймс долгое время был только вторым. Теперь в нем могут проявиться черты неудовлетворённого в своё время лидера. А мы и не знаем с тобой, до какой степени ему позволено будет в этом деле быть первым. Вторым уготовано не только размышлять, анализировать, ворчать и подсчитывать ошибки первых. Иногда вторые сами становятся первыми, но удачным ли оказывается такое превращение, показывает только время. Является ли лидером Миддлуотер? Я не хотела бы, чтобы ты оказался сырьём для экспериментов Миддлуотера или чьих-либо ещё. Как относишься ты сам к роли и участи расходного материала? Это второй мой вопрос.

Из нашей троицы Миддлуотер пока единственный, кто не испытал ещё жестоких ударов судьбы, и никому из нас не известно, хорошо ли он держит удар. Он смелый военный и достаточно зрелый служитель государства, он всё время настороже, но судьба может и не захотеть с этим посчитаться. Всего не способен предусмотреть даже человек с математическим складом ума, а Джеймс — человек, иногда слишком увлекающийся своим делом… Возникает неопределённость в прогнозе.

Четвёртое. Скажи, Борис, я не ошибаюсь в отношении того, что сейчас ты лишён возможности связываться со своим российским командованием с целью что-либо изменить? Ты или числишься в командировке или в резерве командования. Как это оформлено там, у вас в России? Командование части, где ты служил, давно потеряло тебя из виду и повлиять, наверное, не способно… Я ведь не знаю ваших служебных порядков…

Она не сказала: «Там, у вас, я бессильна», но и не сказанное само собой подразумевалось.

— Перед тем, как станешь мне отвечать, — то тонким голоском, то чуть хрипловато, с затаённым волнением продолжала Акико, — послушаем и вспомним…

Она включила компьютер на воспроизведение. Джоди связалась с видеоархивом в доме и вывела на миниатюрный дисплей карманного компьютера картинку.

«… где встретиться, как не в загородной резиденции, потому что тут же растреплют в эфире, кто и во сколько прилетел или вошёл к президенту, — прохаживаясь по гостиной и приглаживая влажные после душа волосы, рассказывал Миддлуотер. — Президент принял меня позавчера. Он был одет свободно, привычно, комфортно, по-домашнему. Старый любимый вязаный джемпер, мягкие туфли, гаванская сигара. На публике он не показывается с сигарой. Под настольной лампой отложенный с моим приходом его любимый роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби», который можно читать всеми поколениями не только американской семьи, почти как Библию.

По-моему, наш президент с любимым романом в руках просто думает.

Напомню, что по одному из своих пяти или больше образований президент — психолог, а по другому — философ. Его любимый конёк: теории разума, неофрейдизм, ницшеанство, всякие комплексы и тому подобное. От него я услыхал немало интересного, чего не пришлось услышать даже от Акико-сан, хотя при моем назначении он сразу потребовал, чтобы я досконально разбирался во всём, что связано с происходящим здесь, у вас».

Спокойная и уверенная в записи манера Джеймса держаться и говорить диссонировала со сложившейся за нашим садовым столом тревожной атмосферой.

«…Помнится, ты математик, Джим? — Мне показалось, жестом предложив мне занять кресло напротив себя, президент задал такой вопрос для установления доверительности и, к тому, располагающе улыбнулся. — Тогда ты знаешь, что в математике ничего сложного нет. Она вся состоит из двух классов понятий: номинаторов, то есть объектов или обозначений, над которыми производятся действия, и операторов, то есть правил этих действий. По существу, математика — это сплошная фикция, своего рода иллюзия. Никаких цифр или чисел в природе нет. Они придуманы, чтобы побольше запутывать дело. Ведь ещё самый принципиальный из австрийцев Гёдель доказал своими теоремами о неполноте, что не существует такой полной формальной теории, где были бы доказуемы все истинные теоремы обыкновенной арифметики.

Я понимающе улыбнулся президенту.

— Потому блаженны те, — продолжал президент серьёзно, — кто на вопрос: «Сколько будет два плюс два?» честно отвечают: «Не знаю». Остальные, я полагаю, лукавят. Или не ведают о своем незнании. Я хочу теперь, Джим, чтобы ты честно рассказал мне, как сейчас дела у этого пострадавшего русского парня, и не нуждается ли в нашей помощи твоя знакомая умница-японка? Не говори сложно, ведь математика для высшего математика проста.

«Неужели он помнит, о чём я докладывал ему на прошлой неделе, — думал я, — и сравнивает с моими сегодняшними данными? Карманным компьютером он не пользуется принципиально, но поощряет всех окружающих. Какая память! Поразительный человек… И насколько всегда занят, за прошедшее лето даже не загорел».

Постарался доложить самое существенное. Президент слушал меня сидя в кресле, свободно уложив на подлокотники кисти рук и полуприкрыв глаза».

За столом, с хрустальным бокалом в руках, непринужденно разбалтывая в виски лёд, Миддлуотер продолжал:

«Президент сказал:

— Я очень люблю шахматы. (Миддлуотер улыбнулся: «Как будто на свете есть то, чего он не любит, при его профессии политика»). Играть приходится сейчас редко, потому что мне свойственно думать неторопливо. Немецкий гроссмейстер Эммануил Ласкер как-то написал о том, что созидать приходится трудным путем усилий и борьбы. Ошибки на этом пути бывают, потому что не всегда сразу удается уловить правильное направление. «Человек склонен скорее поддаваться предрассудкам и предубеждениям, чем разуму и тщательно взвешенному суждению». Так сказал не Заратустра, это сказал Ласкер.

То, что делает ваша чудесная умная японка, скорее, продиктовано даже не разумом, а чем-то более одухотворённым, таким, что над ним возвышается. Как сказал Беркинг, где было общество, там стала культура. Вероятно, она — разумный представитель этой новой культуры. Я молился, чтобы Господь даровал ей верный успех.

Возвращаясь к шахматам, — продолжал президент, — я думаю и о той ошибке, которую часто совершают, думая, что жизнь состоит из эпизодов, подобных шахматной партии. Я ухожу от подобной модели. И потому стараюсь руководствоваться той дебютной идеей, которая напоминает мне, когда я гляжу на шахматную доску и расставленные на ней фигуры, что в действительности противоборствующие короли, подстрекаемые двором, могут быть кузенами, как, например, английский король, последние германский кайзер и русский царь, с запутанными по-родственному притязаниями и позавчерашними обидами, что ладья может оказаться неудовлетворённым своим уделом великим князем или наследным принцем, а конь способен повести себя в жизни, как лукавый Яго по отношению к своему бесхитростному патрону Отелло.

Полагаю, Джим, со школьной скамьи у любого из нас, стоит взглянуть на политическую карту мира, непроизвольно возникают чувства симпатии или антипатии к тем или иным странам. Однажды я подумал, что если взять и стереть границы и названия государств и предоставить людям заново распределить между собой освободившиеся материки, они сформируют новые человеческие сообщества в привычном виде и с теми же опостылевшими свойствами. Они даже займут примерно те же присущие упразднённым формациям территории. Потому что их вожди всего лишь тоже люди, которые используют ту же доску, расставят фигурки и будут их двигать лишь известными им способами, вряд ли изобретая что-нибудь новое и опровергая Экклезиаста.

Лидирующие страны примутся тягаться между собой, а остальные станут искать, как подороже продаться имущим. Самые нетерпеливые из них, соревнуясь, отдадутся бесплатно в надежде, что это не будет забыто, и им достанутся хотя бы крошки со стряхиваемой скатерти.

Одна и та же мысль, одна и та же идея, согласись, Джим, воспринимается всеми по-разному, в зависимости, в первую очередь, от личных качеств слоя, управляющего тем или иным народом. И с разной степенью умения идея будет воплощена. Мы не вправе прямо упрекнуть неудачников в робости, лености или невежестве, это будет не по-христиански. Но когда обнаруживается, что в своём движении они оказались не там и пришли не к тем результатам, это маленькое структурное уточнение позволит определить причину неуспеха. Схема нашей реакции проста: диагноз, затем счёт к оплате. Проявленное к ним милосердие, тоже имеющее известную цену. Поэтому лучше пусть отдаются как горячо влюбленные в нас, бесплатно. По своим обязательствам. А мы с тобой продолжим исполнять наши обязанности.

Я сейчас использую весь мой личный авторитет, — особо подчеркнул президент, — чтобы, несмотря на доложенную готовность экипажей, включая и тот разрешённый Россией, с польским и нашим лётчиками, убедить командование сил ООН ещё на какое-то время воздержаться от патрулирования в опасном районе с использованием этих самолётов. Но в Бельгии, в НАТО, на бульваре Леопольда Третьего в Брюсселе, тоже есть свои горячие головы. Они подогревают обстановку, и к ним прислушиваются. Им не терпится узнать, что за средства были применены против этих космических самолётов. И они, не собираясь вникать в детали, считают, что времени на подготовку операции по захвату или уничтожению неизвестного оружия было более чем достаточно. С Ласкером не все из них, вероятно, знакомы, но воздействие на авиацию ООН они определённо оказывают… Я не говорю уж об исключительной активности нашего Пентагона…

Чем вы, мистер Миддлуотер, — спросил президент полуофициально, — со своей стороны, смогли бы помочь в подобной щекотливой ситуации?

Я высказался в том смысле, что согласен с позицией, занимаемой мистером президентом. В теперешней ситуации, когда былая острота кризиса несколько поугасла, взвешенность в оценках и мудрость вместо спешки в ситуации на нашей шахматной доске означают сильную позицию. И на мой взгляд, не лишними были бы дополнительные гарантии, более убедительные подтверждения подготовленности операции по захвату нового оружия. Не обязательно влезать в детали, мистер президент, убеждал я, но чувство уверенности в успехе или не возникает или оно есть.

— Итак, оно у вас есть. Чем могу быть полезен я? — спросил президент.

И вот здесь, Акико-сан, президент снова вспомнил, что именно вы являетесь единственным специалистом, хорошо знакомым с воздействием нового оружия и, более того, отыскивающим успешные методы устранения вредных последствий его применения.

— Хорошо, — вспомнив об этом и оживившись, сказал президент, — я переговорю с господином премьер-министром в течение ближайших суток и думаю, что Япония сможет пойти навстречу мировому сообществу в организации пребывания необходимых специалистов в непосредственной близости к условленным местам приземления экипажей, чтобы при необходимости оказать им оперативную помощь.

Господин премьер-министр — юрист и психолог, — продолжал президент, — и мы с ним в беседе нашли немало общего в нашем отношении к теориям Карла Ясперса, которые ваша знакомая столь успешно использует в излечении пострадавших лётчиков.

Когда я оттрублю свой срок, — прощаясь со мной, сказал президент, — я в моём доме в Вайоминге устрою себе в одной из комнат пол — маркетри, пока не решил ещё, в гостиной или в спальне. Только чуть поизысканнее, чем шахматная доска. А тебе, Джим, нравится такой мозаичный паркет на полу?»

— А ведь непохоже, что Миддлуотер вполне доверяет ласковой обходительности президента. Как ты это видишь, Борис?

— Я тогда же понял, что дело так и обстоит.

Акико взяла компьютер в руку.

— Дальше, Борис, два слова из моего анализа встречи с Джимом. Я запросила справку по более полной цитате из Ласкера.

«Человек склонен скорее поддаваться предрассудкам и предубеждениям, чем разуму и тщательно взвешенному суждению, — сообщила Джоди. И продолжила:

— Он скорее склонен довериться хитрости и лукавству, чем силе, управляемой разумом».

— Джоди, благодарю».

Акико выключила воспроизведение. Глаза её наполнила такая знакомая мне черно-угольная печаль. Припухлые губы её приоткрылись, словно навстречу поцелую, которого она всегда избегала, а потом она их сжала. Её царственное лицо побледнело. С нижних ресниц правого глаза скатилась единственная слезинка.

— Уже давно я не могла наутро вспомнить то, что видела во сне. Сегодня перед пробуждением я увидела во сне летящего жёлтого аиста. Саи-туу хорошо истолковывает сны, но он уехал на несколько дней.

— Жёлтый цвет — не траурный в Японии белый — и означает…

Она не дала мне договорить, остановила меня жестом.

— Мы вскоре узнаем, что этот сон означает… Я думаю, что теперь уже почти всё, что я должна была сделать для тебя, Борис, я… Я… — И она не смогла договорить. Замолчала. Попыталась улыбнуться. И не смогла.

Я видел, что Акико продолжает оставаться печальной, не в силах избавиться то ли от предчувствий, то ли от внутреннего волнения, вызванного приблизившейся к нам вместе с туманами и дождями осени неизвестностью.

Чем я мог успокоить её тонко чувствующую душу, как не любимыми стихами:

Если б любила меня ты,

легли б мы с тобой в шалаше,

повитом плющём.

И подстилкою нам

рукава наши были б…[4]

Мы долго потом разговаривали по вопросам, тревожащим Акико, но ни к чему так и не пришли. Я не смог понять всего, что её мучило. Поздно вечером в кабинете Акико прозвучал вызов к видеосвязи. В правом нижнем углу ещё темного экрана засветилась контрольная марка, означающая работу через защищённый канал. Так обычно начинались сеансы связи с кем-нибудь из правительства. Я вышел из её кабинета. В моем присутствии канал закрытой связи просто не заработал бы. Думаю, что Акико рассказала мне только то, что так или иначе завтра утром будет отражено в сообщениях средств массовой информации или может быть в них отражено. При нашем уровне восприятия друг друга секретные вещи необходимо было, ей в особенности, специально «упаковывать» в сознании. А сейчас ей просто захотелось немедленно поделиться со мной первым редкой радостью за долгое время её работы.

Господин премьер-министр поздоровался очень любезно, даже приветливо, и с доверительной интонацией произнёс:

— Определённые финансовые круги, контролирующие информационные технологии, высоко оценивают, Одо-сан, вашу деятельность в развитии положений, уподобляющих интеллект человека компьютеру. Уточню: их интересуют и в инвестиционной перспективе привлекают направления, развивающие гипотезу о том, что в качестве своего рода вычислительного устройства — процессора — служат дух, ум и сердце человека. Мозг воспринимает информацию от внешних и внутренних источников через органы чувств и ощущения, перерабатывает её и преобразует. Он делает информацию понятной для восприятия «процессором», управляет работой всей системы органов и участвует в обеспечении памяти. Правительство особенно заинтересовано в ускорении учебных процедур. Промышленные корпорации получат возможность производить новые устройства со сложными элементами интеллекта. Рад вам сообщить, что признано целесообразным создание Центра комплексных информационных исследований с участием государства и частного капитала с начала будущего года. В качестве научного руководителя и директора Центра приглашаетесь вы, госпожа, с завтрашнего утра уже старший государственный советник Одо. Поздравляю вас, Одо-сан.

— Домо аригато! Большое спасибо, — взволнованно поблагодарила руководителя правительства госпожа Одо, поклонилась и замерла, подумав, не ослышалась ли, и ожидая, не добавит ли её собеседник ещё что-либо к уже сказанному. Ведь с тем, над чем она работала, дело обстояло совершенно наоборот. Или, скорее, она не в состоянии правильно оценить перспективные замыслы руководителей финансовых кругов, потому что не владеет всей полнотой информации, которой оперируют они.

Господин премьер-министр удовлетворённо засмеялся и попрощался.

Акико пригласила меня выйти в сад и в сумерках долго стояла молча, вглядываясь в далёкие отсветы огней Саппоро на облаках к северо-западу от наших предгорий. Я безмолвно стоял с ней рядом, отключившись от её сознания с бушующим штормом эмоций и мыслей.

Рано утром на аэродроме где-то неподалёку приземлился американский сверхзвуковой истребитель F-22 «Рэптор» модификации, пожалуй, S7.

Я уже вышел в сад. Услышал знакомый посвист, такой бывает только у мощных военных реактивных двигателей, далеко отстающий от самолета, взволновавшись, поднял голову и увидел, как истребитель уже выпустил закрылки, шасси и воздушные тормоза и заходит на посадку. Он пролетел чуть ниже диска восходящего солнца. И на мгновение, как у летящей птицы, вызолотились его крылья и разнесённое хвостовое оперение, похожее на приподнятые крылышки бабочки. На Хоккайдо я увидел эту машину впервые. Но мне и в голову не пришло, что на истребителе непосредственно из Вашингтона с несколькими дозаправками в воздухе прилетел Джеймс Миддлуотер. Он приехал к нам с Акико прямо с военного аэродрома, как был, в лётном комплекте, в автомобиле с затемнёнными стеклами.

— Все улажено, я за вами, собирайтесь. Через час-два здесь будет пассажирская реактивная машина. Включите скорее «ТиВи» или «Интернет-Новости». Их все-таки запустили. Станислав после попадания луча по кабине направил МиГ к авиабазе на острове Диего-Гарсия в Индийском океане. Он успел об этом сообщить. Но эта наша военная база никогда не готовилась обеспечивать автоматическую посадку МиГов. Машина вышла на траверс авиабазы, снизилась, отстрелила капсулу с экипажем и рухнула в океан. Объявлено, что экипаж извлекли из капсулы без признаков жизни. Борис, Эйко, не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?

— Кто, кто ещё был в экипаже? — У меня осип голос.

— Я же сказал: Станислав Желязовски и Джордж Уоллоу… Русских в экипаже на этот раз не было. Не знаю, почему…

Акико вскрикнула и непроизвольно зажала губы ладонью. Закашлялась, чтобы не заплакать, но слезы из её прекрасных глаз выступили.

Ей под утро приснился жёлтый аист, вспомнил я и подумал: «За что отвечает бригадный генерал Джеймс Миддлуотер, если не знает самого существенного? Его просто не извещают».

А название истребителя «Рэптор» означает «орёл-могильник».

* * *

Борис обвалил на меня столько своей информации, что мне некогда стало жить собственной жизнью, и былые планы мои истаяли, как полдневные тончайшие облачка под жгучим солнцем. Справляться с его «поставками» и «переваривать» их помогали мне привычка ничему не удивляться, а ещё, смею надеяться, работоспособность и лёгкий личный интерес к тому, что прибывало от него.

Мне понравилось его качество — отложенные эмоции, и с некоторой натяжкой я склонен был бы обнаружить это качество и в моём характере тоже. Но у себя я стал обнаруживать гораздо более заинтриговывающие моменты. О них чуть позже. И только никак не удавалось вспомнить, каким образом с десяток лет тому назад мне посчастливилось спасти этого странного старого монаха, удивительного ошё Саи-туу.

«Хоть бы приснилось, что ли», безрезультатно раздумывал я, к месту и не к месту вновь и вновь натыкаясь на нерешённый вопрос.

— Средиземное море, — тихонько напомнил Борис, — где-то между Францией и Испанией. Арендованная тобой крохотная и дряхлая моторная яхта аргентинского производства. Глубокая осень, предрассветье. Я удивляюсь, почему ты до сих пор об этом не написал.

— Стоп, — подумал я, адресуясь к Борису. — Я вспомнил.

А было так. Воистину, в жизни забавное и серьёзное, случается, идут рука об руку. Или нога об ногу, наверное, это вернее, чем «в ногу», есть ещё куда развиваться русскому языку.

Судёнышко мы наняли в Турции, в причерноморском Трабзоне. Четырнадцатиметровая яхта типа «Explorador» хотя и носила роскошное имя «Camel of Bombay» («Бомбейский верблюд»), но упрямством и непредсказуемой норовистостью более всего напоминала вконец заезженного и облезлого, достойного самого Ходжи Насреддина, беспородного среднеазиатского ишака, принять которого для тихого завершения его нелёгкой судьбы уже многие годы с завидным постоянством одна за другой отказываются отнюдь не перегруженные заказами провинциальные живодёрни.

— Ничего. Авось, люди мы советские, не избалованные, — к такому единодушному мнению пришла наша полуслучайная, но дружная четвёрка, отвечая на вопрос: «Уже нанять или ещё поискать?»

Как только ни измудрялись мы в изысканиях достойного обращения к нашему водоплавающему ковчегу: «Эксплуататор», «Бомбейский бомж» и даже «Солёный дервиш», а он всё плавал и плавал — по-морскому: ходил, — скрипя деревянным набором корпуса, и старчески откашливаясь надорванным дизелем.

Если бы знали мы, что заслуженная яхта повлияет на судьбу юркого невысокого одессита Зиновия тем, что потянет его жизненное время, откладывая важное решение, кратковременное разногласие в сплочённой команде возникло бы раньше, что называется, буквально ещё на берегу.

Дело в том, что в испанском порту Аликанте вездесущий Зиновий с погрузки отлучился в портовую таверну за сигаретами и познакомился там с не молоденькой уже испанкой, смуглое лицо которой по причине необыкновенной узости казалось отформованным из одного только профиля. Зато полностью и в правильном порядке поименовать её не хватило бы ни запаса дыхания, ни оперативной памяти у мозгов: Мария-Долорес-Санта Хуанита-Консепсьон-Регия… И так далее, а всего имен чуть не на женскую роту связи.

Мы знали обо всех деликатных нюансах их знакомства ещё до встречи с испанкой, поскольку все вечера в течение недели, что мы стояли на рейде, Зиновий проводил на берегу, а потом, вернувшись под утро, немедленно и настырно с нами «советовался». И вот взял за руку и привел свою избранницу, за которой явился Бог весть куда — в прославленный винами Аликанте, в легендарную Испанию.

Мы ожидали их на улице у входа в порт.

«Хуанита — цэ ж по нашему, по-украински, навроде как Иванна, — вполголоса оправдывался Зиновий, хотя был, мне кажется, потомком армяно-гречанки и полутурка-полуеврея с Молдаванки, — она же ж все языки разумеет. Мы с ней вообще гарно друг друга поняли, йий видразу дуже понравилось, шо я её так зову. И от меня без ума». А сам не отводил восхищенных глаз от острых сосков Долорес-Регии, каждую минуту готовых проткнуть лёгкую, вылинялую от стирок хлопчатую блузку и выглянуть наружу подобно двум любопытным вишенкам.

Предварительное мнение остальной трёхчленной компании, исключая, понятно, самого Зиновия, было написано на лице у Миши Капусткина. Это был, как и я, уралец, но медик, бывший санитарный врач, в то время мой приятель-бизнесмен, с которым позже нас географически развела деловая жизнь в стране с нестабильной экономикой и непредсказуемой политикой.

— Нечего делать женщине на нашем корабле, — разволновался и разворчался Миша, то и дело подозрительно направляя свой чистоплотный медицинский нос в сторону свежеокрещённой Иванны. — И ванна, и раковина и что там ещё в том туалетном наборе, а, новициуш Зиновий? Зачем она тебе, у неё на щеках кожа корявая от бывших угрей…

— А с лица нам воду не пить, — русской пословицей находчиво отвечал дотошному санитарному врачу хитроумный одессит, — видкормлю на нашем украинском сале, так и кожа повсюду у ней натягнется. А покамест своей юлой хоть на стуле, хоть на табуретке поместится у малогабаритной квартире. Тряпок йий меньше пидэ на юбку. Или ж вы не желаете мне потрафить?

И от волнения переходил на ещё более усиленный мало-по-русски-полуукраинский диалект:

— А я шо — Аполлон? В нас у Одэсе вси родычи Жванецкому. В нэи душа благородна, зовсим как у одесситки, з вэлыкым унутрэнним достоинством. А вогниста яка! Танцюе — очэй нэ видирвэш. От же ж беспонятные… Як вам цэ краще по-русски втолмить, шоб до вас дойшло?!

Моторист Федя послушал перепалку, махнул в мою сторону промасленной тряпкой — ты капитан, ты и решай — и вернулся к капризничающему дизелю.

Однако свою и Зиновия судьбы решила сама Концепция-Хуанита, в нашем сопровождении всё-таки проследовавшая торжественно к причалу, невзирая на неприязненную жестикуляцию длинного Мишиного носа. Но едва она углядела «Солёного дервиша», как тут же собралась дать ходу обратно в город. Мы поняли, что при этом она выругалась по-уличному.

— А что тебя устроило бы? — поинтересовался ничуть не смутившийся Зиновий.

— Авто «Мерседес», — горделиво подбоченясь, без тени сомнения ответствовала «Иванна» на международно-понятном языке. И, ткнув пальцем в «Бомбейского верблюда», добавила, имея в виду непреклонные мнения неизбежных свидетелей её потенциального отбытия из родного порта хоть и не под алыми парусами, но обязательно во славе:

— No Gloria! Тьфу!

И влюблённый Зиновий торжественно пообещал ей и нам, что для соблюдения требуемой «глории», приличествующей избраннице славы, в следующий раз приедет за своей Иванной, то бишь Долорес-Марией, на авто «Мерседесе».

Разборчивая Регия-Хуанита осталась в ожидании очередной улыбки судьбы на щедром на солнце и улыбки, но дорогом в смысле запросов тогда ещё не евро, а песет, лир, марок, фунтов, реалов и долларов испанском берегу. Мы же на обратном пути, набитые от киля до клотика коммерческим грузом, временно потеряли ход и отдали якорь «в сердцах и в виду незнаемых берегов», как с горечью пошутил одессит, возвращаясь к почти русскому языку и пряча двойную досаду.

Провозились весь световой день. В открытом море починили мотор и хотели теперь заслуженно выспаться. А сниматься с якоря разумно решили, когда взойдёт солнце.

Я спал чутко и перед рассветом вышел на палубу вдохнуть свежего воздуха. В бинокль рассматривал недалёкий берег, усеянный тысячами электрических огоньков. Мимо яхты прошёл патрульный катер то ли Испании, то ли Франции и удалился.

Средиземное море было мрачным и тихим, от него веяло холодом. Я не знаю, что подтолкнуло мои руки приподнять бинокль, чтобы разглядеть извилистую кромку очертаний невысоких горных цепей, разделяющих землю и небеса. Над гористым горизонтом на северо-востоке мне привиделся, как сперва я подумал, чёрный горный орёл. Он распластал неподвижные крылья и низко-низко переваливал еле различимый на затемнённом фоне ближний горный хребет. И тут же я понял, что это небольшой самолёт, потому что различил или угадал высокий киль и три выпущенных книзу лапки шасси. Уже не отрывая взгляда от него, я понял, что самолёт, покачиваясь в воздухе, планирует с еле работающим или выключенным двигателем к нашей яхте.

Мысленно я прикинул направление, откуда он мог прилететь к приграничному курортному городу Перпиньяну: Перпиньян — Каркассон — Тулуза, это практически по прямой, если обратным ходом двигаться от берега моря в глубь Франции.

Когда аэроплан беззвучно приблизился, мне стали заметны две неподвижные лопасти воздушного винта. Я распорядился завести двигатель яхты и поднять якорь.

Самолет планировал устойчиво. Это был, насколько помнится, французский, трёхместный и стосильный, если мне память не изменяет, туристский низкоплан «Rallye Club» с неубирающимся трехстоечным шасси и огромным полуцилиндрическим фонарем лобастой кабины.

Пилотский расчёт посадочной глиссады был очень точным. Яхта оказалась рядом с самолетом и корпусом прикрыла его от патрульного катера, когда он, прощаясь с небом, высоко, как ворона, задрал нос и приводнился — просто залюбуешься, — единственный раз припечатав о воду крылья и брюхо почти без брызг. Лётчик в обыденном изношенном штатском костюмишке с пустыми руками, с непокрытой головой выбрался на крыло мгновенно, и мы с носа яхты бросили ему верёвочную лестницу. В кабине больше никого не было.

— Русские, — то ли удивился по-русски, то ли обрадовался он, очутившись на борту. Я подал ему руку и оценил силу хватки его жёстких рабочих пальцев. Вначале показалось, что он сильно хромал, но в действительности оказалось, что одной ногой он вообще ступить не мог. Держался левой рукой за леер, с носка туфли приподнятой полусогнутой ноги на палубу продолжала капать морская вода. Ориентировался он в обстановке и разбирался в людях молниеносно:

— Вот что, ребята, мне не надо ни на берег, ни на пограничный катер. Если можете помочь, дайте задний ход по направлению к патрулю. В паре-тройке кабельтовых от самолета отдайте якорь и спускайте шлюпку. Только не торопитесь подгребать на ней к самолету, патрульный катер должен подойти к нему раньше вас, а то могут возникнуть неприятности. А там как Бог даст.

Фраза его прозвучала столь же непререкаемо, как знаменитые верещагинские слова из «Белого солнца пустыни», который мы за эту поездку из-за того, что кто-то из нас все время был вахтенным, прокрутили по видику раза четыре: «Вот что, ребята, пулемёта я вам не дам».

Зиновий срочно помог пилоту спуститься с палубы в «кают-компанию», служившую ещё и камбузом, и обеденной, и штурманской и спальней, и им занялся Миша. Наш «Бомбейский верблюд» быстро понесло ветром от самолёта, едва мы приподняли якорь. Дизель снова не запустился.

Мы, оставшиеся на палубе вдвоём, полусонно-полупьяно всё ещё возились на борту и бестолково, мешая друг другу, пытались спустить шлюпку, отчаянно переругивались, но не переигрывали, и военные посмеялись над неумехами-туристами, впритирку проходя снова мимо нас ко всё ещё торчащему из воды самолетному хвосту. Фюзеляж и крылья были уже в воде.

Но и военные моряки-пограничники не успели, первая же волна от подошедшего и одерживающего катера подтолкнула полупритопленное воздушное создание, взахлёб пьющее воду всеми отверстиями. Самолёт неторопливо убрал под поверхность вод свой хвост и ушёл под волны окончательно, с кабиной, намеренно оставленной незнакомцем раскрытой. Выровнявшись под водой благодаря обеспечивающей ему автоматическую устойчивость в воздухе аэро-, а теперь, в воде, гидродинамической центровке, и планируя, аппарат мог в непредсказуемом направлении удалиться от точки падения на приличное расстояние, пока хватит глубины моря. Очередной расчёт пилота тоже оказался точным. Мы с облегчением перестали изображать из себя спасателей. Просто глазели с палубы, пока патруль не удалился ни с чем; концы, как говорится, ушли в воду. И заключительный расчёт незнакомца получился безупречным.

Спасённый был похож, подумалось, на казаха лет сорока-сорока пяти с гладкими, не знающими бритвы за ненадобностью, щеками. По-русски говорил чисто и мало. Добряк Миша налил ему стакан общественного ещё одесского коньяку от холода и дрожи и вправил ступню, вывихнутую, как я понял, незадолго до полёта. Незнакомец не курил.

Спасённый пилот определил во мне старшего и поинтересовался, на запад или на восток мы намереваемся двинуться, отдал мне аванс — пятьсот или шестьсот долларов — и попросил довезти и высадить его в море у берега Черногории, на траверсе Бара. Мы планировали побывать ещё в живописнейшем югославском Дубровнике, а потом в болгарском порту Бургасе на пути домой, в тогда позднесоветскую Одессу. Так что пилоту «оказалось» с нами по пути. В начале девяностых годов я обучался новому миру, назвавшемуся переходным к правовому, и в силу этого не предъявляющему и не спрашивающему документов. Только полюбопытствовал, не предполагается ли, что наш гость, прощаясь, заберёт и нашу единственную шлюпку?

— Нет, уйду ночью вплавь. Не беспокойтесь о чепухе. Спасибо.

Миша, припомнилось мне, в тот же день на палубе сказал о нём, округляя и скашивая глаза в сторону жилого помещения яхты:

— Бьюсь об заклад, что он с пушкой. Такие уверенные глаза бывают только когда вооружён.

Нет, человек тот совсем не походил на азиатского бонзу, о котором так много рассказывал Борис. Разве что лет ему в две тысячи десятом году должно бы стать, если доживёт, примерно столько, сколько монаху. Неужели он японец или китаец?

— Нет, и не казах, — поправил меня Борис. — Он, я думаю, пожалуй, калмык. Не волнуйся, он уверенно дожил. Жив и в две тысячи двенадцатом.

Глава седьмая

ИЗ ГЛУБИНЫ ДУШИ

21. Первое слово автора о не планировавшихся изысканиях в процессе работы

Официальная военная история сохранила описание одного из ожесточённейших воздушных боев между американскими и японскими истребителями над океаном на заключительном этапе Второй мировой войны.

19 июня 1944 года в Филиппинском море японские военно-морские силы попытались нанести поражение американскому флоту, готовившему высадку на Марианские острова в центральной части Тихого океана. Для достижения этой цели они собрали в единый кулак все боеспособные соединения палубной авиации.

Но против 324 японских истребителей и устаревших одномоторных палубных бомбардировщиков авианосный флот Соединённых Штатов поднял в воздух 443 новых палубных истребителя «Хеллкэт». Только за один этот день японцы потеряли 217 машин. Потери американцев составили 22 истребителя, то есть практически в десять раз меньше. Настолько хорош оказался американский истребитель модификаций F6F-3 и F6F-5, самый крупноразмерный, самый тяжёлый из одномоторных одноместных палубных машин всех воюющих стран того периода военных действий.

Мощнейший двухрядный звездообразный двигатель в 2000 лошадиных сил, шесть крупнокалиберных пулемётов «Кольт-Браунинг» с электрическим обогревом от замерзания на больших высотах и боезапасом 1200 патронов. Истребитель был способен вести шквальный непрерывный огонь из всех своих огневых точек в течение долгих пятнадцати секунд! Радиовысотомеры, радиолокаторы для перехвата целей ночью, системы распознавания «свой-чужой», системы самоликвидации секретного оборудования при угрозе захвата машины противником. Надувная спасательная лодка с аварийной радиостанцией, запасом воды и пищи, ножом и снастями для рыбной ловли на случай аварии. Способность к энергичному вертикальному манёвру, великолепные скорость и высота. И невероятная для одноместного истребителя дальность полета 2977 километров.

В дальнейшем американские штабисты, планируя военные операции, уже не принимали в расчёт японские авианосные силы. Американцы овладели Марианскими островами, в том числе и Сайпаном, на котором один из моих героев, американский военный лётчик Майкл Уоллоу встретился со своей любимой Кэролайн Ван Веерден.

Человек, о котором я сейчас расскажу, тоже военный лётчик, но японский, мог и не знать подробностей этого воздушного боя: в то время он летал и воевал уже не в тропической и не экваториальной, а в северо-западной части Тихого океана, в климате гораздо более холодном.

Японский Генеральный штаб хранил правдивые сведения о поражениях Страны Восходящего Солнца за семью печатями. Но, без сомнения, этот человек и сам явственно ощущал, что с каждым днем стратегическое положение Японии всё усложняется, сражаться становится уже почти нечем и, главное, некому. Почти выбиты квалифицированные пилоты. Нет и горючего. А ведь Советский Союз тогда ещё не вступил в войну с Японией.

В своем последнем воздушном бою, в среду 1 августа 1945 года в 10 часов 03 минуты по местному времени, этот летчик Императорских Военно-воздушных Сил Японии направил свой новейший истребитель под самое основание капитанского мостика грузового судна типа «Либерти» американской постройки, шедшего к Охотскому морю без поднятого флага государственной принадлежности, и с честью отдал свою жизнь за божественного Императора Хирохито и во имя грядущего процветания Японии.

До предпоследней секунды полета лётчик был в сознании. Поэтому и я с кинематографической отчётливостью, документально достоверно, в детальнейших подробностях, как, кроме меня, никто из живущих более, вижу всё то, что в последние мгновения своей короткой, тридцатипятилетней жизни из тесной пилотской кабины видел он.

Всматриваюсь и испытываю заметное волнение. Потому что, неожиданно для самого себя, «вытащил» именно эту картину из собственного подсознания, задавшись целью узнать, в ком пребывала ныне моя душа в предшествующем своём воплощении.

И картина такова, что, при всей неспровоцированности и сущностной инобытийности её для меня, — ведь я живу совсем другой жизнью, в другой стране и в другое время, — всё-таки не может не взволновать.

Когда, при первой же попытке получить информацию из подсознания даже не о своем прошлом, а о позапрошлом, о жизни человека, в котором пребывала ныне моя душа в предыдущем своем воплощении, неведомо откуда возникает перед твоим внутренним взором портрет мужчины не первой молодости с вроде бы азиатской внешностью, удивляешься слегка, но воспринимаешь представляемое спокойно, потому что ещё не знаешь, кто все-таки он такой и какое имеет отношение к тебе. Ведь он может быть кем угодно.

Не знаешь пока, получил ли прямой ответ на свой вопрос.

Но когда, вслед за тем, совершенно неожиданно «видишь» именно его глазами сцену его гибели, тогда всё острее и насыщеннее начинаешь понимать, что только он, и никто другой, всё же имеет к тебе всё-таки самое непосредственное отношение. Да и последние его жизненные впечатления таковы, что волнуют, хотя порождены событиями, происшедшими, естественно, ещё до моего рождения, и вообще давным-давно.

Непосредственно мне они — перипетии его отшумевшей жизни, — казалось бы, ничем не угрожают. И в то же время таинственнейшим и сокровеннейшим образом с моей жизнью связаны. Потому что это — назначенная мне судьба.

Так ведь я этого сокровенного знания и добивался, не так ли? Знание, это новое для меня знание, вытащенное из подсознания (из подсознания ли? — не однажды я задавал себе этот вопрос), оказывается совершенно неожиданным и оттого волнует.

Поэтому всё, что я «увидел» в своём собственном подсознании (все-таки в подсознании, о чем чуть позже), — для меня объективный факт.

Всё, что я при этом ощутил или почувствовал, — лично для меня тоже факты. И, соответственно, тоже объективные. Хотя я не имею доступа к японским архивам и ничего проверить не могу.

Когда для исследования и анализа я периодически вызываю в памяти ранее последовательно увиденные пять картин (четыре неподвижных и черно-белых, как фотографии, и одну — словно из киноленты — «движущуюся», покадрово подвижную, а через некоторое время и приобретшую цветность и ещё большую жизненную убедительность), они всплывают перед внутренним взором в такой же привычной нечёткости, расплывчатости, фрагментированности, без эффекта всеохватного видения, то есть в той зрительной форме, в какой сознание подаёт мне любые зрительные впечатления, накопленные в течение всей моей нынешней жизни, если только при этом не находится в состоянии экзальтации, эмоционально или болезненно не возбуждено.

Через какое-то время извлечённые из подсознания зрительные образы, если к ним достаточно часто обращаться, могут приобрести обычную многоцветность.

В тот последний его день и в той географической точке земного шара, где он погиб, утро было маловетреное, холодное, с плотной, как бы самосветящейся дымкой, закрывающей и на высоте и внизу, у волн, океанские дали. В небе дымка скрадывала очертания облаков выше и во все стороны от истребителя, и лишь местами, кое-где наверху, сквозь нее слабо просвечивали извилистые облачные кромки, освещаемые солнцем. Даже тени облаков, проскакивающие по капоту двигателя и фонарю пилотской кабины, из-за наличия дымки под солнцем не были контрастными. Океан, расстилающийся внизу, сквозь эту дымку выглядел матово-зелёным, словно поверхность его вод слегка заиндевела.

Ниже полукилометровой высоты дымка отступила от самолета, но свечение кромок облаков погасло, и в кабине потемнело. Горизонт по-прежнему не различался.

Судно виднелось прямо перед полого пикирующим на него самолетом: тёмно-серый сквозь толщу насыщенного влагой воздуха, а вблизи — чёрный с подтёками ржавчины на бортах — корпус, белая надстройка с прямоугольными иллюминаторами, одна высокая чёрная дымящая труба, две кран-мачты над носовыми и кормовыми трюмами. Отвесный нос почти без буруна мягко режет зеленовато-бирюзовую океанскую рябь. Корма далеко выступает назад, нависая над винтом и рулём. Нет, это явно не «Либерти» военной постройки, а нечто гораздо более древнее.

Судно идёт среди беспорядочных двух-трёхбалльных волн без гребней и барашков. Ни души на палубе.

Но «телом» пилота явственно ощущается частое вздрагивание лёгкого самолета в воздухе, — вероятно, его обстреливают. Может быть, стреляют зенитки с поблизости идущих американских военных кораблей, может быть, долбят по фюзеляжу и дырявят крылья японского истребителя преследующие его палубные «Хеллкэты».

Я этого сейчас не знаю, но толчки и вздрагивание его самолёта ощущаю (я, даже я ощущаю!) отчётливо.

Это — не как кинолента, которую можешь прокручивать бесконечно. «Вытащил» один раз, а прокручиваешь потом только то, что записалось уже сейчас в сознание, в действительную память. И я не мазохист, чтобы получать наслаждение от повторных просмотров в подсознании последних жизненных впечатлений нечужого, оказывается, для меня человека.

Нет, камикадзэ, то есть специальным пилотом-смертником он не был.

Как глубоко внутри себя я понимаю, этот лётчик был, по-видимому, в звании майора и то ли командовал авиаполком или тем, что от полка ещё оставалось, то ли, что вероятнее, — я чаще и чётче чувствую второе, — был начальником штаба авиачасти, базировавшейся, мне представляется, на одном из Курильских островов, принадлежавших тогда Японии после русско-японской войны начала ХХ века. Возможно, его авиачасть базировалась на острове Итуруп, который японцы называют похоже — Эторофу. Большей определённости в его должности я от подсознания также пока не добился. Как и некоторых других несомненно важных деталей.

Если он был майором, а не капитаном третьего ранга, то являлся летчиком сухопутной, армейской авиации и, значит, летал, скорее всего, на истребителе Ки-43, поставлявшемся для сухопутной авиации, а не на палубном «Зеро» военно-морской или базовой авиации. Сквозь более чем полувековую толщу времени я не могу определенно различить внутренний вид пилотской кабины, да если бы это мне и удалось, я нынешний не в состоянии сказать, на какой машине он выполнял свой последний полет.

Подсознание сообщает, что это был новенький истребитель «Хаябуса» модели Ки-43-III, «Сокол-сапсан» по-японски. Что и говорить, «собеседник» мой, моё подсознание, или сверхсознание, совсем не из простых. Нехотя допускаю, что он мог летать и на Ки-43, а потом на перехватчике «Шёки-Демон», и наоборот. Ведь оба истребителя имели двигатели воздушного охлаждения с цилиндрическими капотами в носовой части фюзеляжа. Военные снимки этих машин вызывают во мне одинаковое волнение и какое-то внутреннее уважение, рождаемое видом совершенного оружия и чувством личной причастности к нему, даже, пожалуй, ощущение защищённости, окажись я вдруг вновь в пилотской кабине. С течением времени внутри себя я оказываюсь не детально, а интуитивно хорошо знаком с этими истребителями. Временами мне кажется даже, что отключив сознание, наработанное мной уже в моей жизни — сознание мне в этой попытке просто мешало бы, подсказывая, например, что делать этого вообще не стоит, как бы чего не вышло, — я «вспомнил» бы то, что знал японский лётчик, и смог бы поднять в воздух эти истребители и управлять ими, а может быть, справился бы с управлением и другими машинами, на которых он в своей жизни летал и довел искусство пилотирования до автоматизма. Только проверить это не просто. Где взять эти давно списанные машины, да и кто бы меня допустил на них взлететь?

Я поинтересовался также, не получил ли японский майор новый боевой самолет благодаря своему служебному положению в то время, как подчинённые летали на дряхлеющем старье? И подсознание дало наконец более определенный ответ: майор раньше летал на «Хаябусе» первых серий, потом летал ещё на какой-то машине, возможно, более новой модификации Ки-43 или совершенно другом типе истребителя. Нет, он вряд ли погиб на палубном истребителе А6М5 «Зеро», потому что в военно-морской авиации не служил, он был именно армейским лётчиком. Новые машины пришли в часть в качестве плановых поставок. Кто из лётчиков нуждался в истребителе, чтобы драться с врагом, тот и получил, без привилегий. Что могли, то в войска и давали.

Вероятно, в тот последний свой день майор возглавлял группу истребителей, и все они были уже потеряны в жесточайшем воздушном бою с превосходящими качественно и количественно силами американских ВВС. Он один, уже без прикрытия, ещё оставался в воздухе. Полностью израсходованы были боеприпасы. Звездообразный двигатель всасывал уже последние литры горючей смеси, дымил от недостаточного сгорания или повреждений, может быть, горел и оттого тянул с перебоями. Надежды победить и вернуться из боя у пилота больше не осталось.

Ещё вечером 31 июля его одолевали тяжёлые предчувствия, но он справился с ними. Мне кажется, ему нравилось рисовать кисточкой черной тушью по тиснёной желтоватой бумаге, разбавляя тушь водой. Но в тот вечер он не стал рисовать. Он надел свежайшую белоснежную офицерскую сорочку и накинул мундир на плечи, руками не в рукава. Долго сидел в задумчивости за столом. Не знаю, курил ли он. Он написал письма, вызвал ординарца и отдал их ему для отправки завтра. Он не стал пить сакэ, в предчувствии чего-то самого важного в жизни ему не захотелось одурманивать голову. Он ещё очень долго сидел задумавшись. Лёг он поздно и неохотно, но сколько-то всё-таки поспал.

Наутро, в воздухе, когда завязался химерический, неравный воздушный бой, ему стало понятно, чем были вызваны предчувствия, и как-то своеобразно, невзначай, он горько порадовался их точности. Но всё это тут же стало несущественным и утратило малейшее значение. Свой воинский долг перед божественным Императором и народом Японии он выполнит до конца. Для этого его готовили всю жизнь.

Он нацелился на судно под острым углом к его курсу с высоты, когда оно еле угадывалось сквозь дымку. Но, пока боевая машина замедленно снижалась в пологом пикировании, двигалось и судно, и в двухстах метрах от него он понял, что не промажет, ударит именно под мостик почти перпендикулярно оси корпуса, градусов под восемьдесят пять. Бить в палубу нельзя, она прочная. Надо ударить так, чтобы самолет вошёл в белую стенку надстройки, под капитанский мостик, ввалился вглубь судна по центральной шахте, и взорвался вблизи машинного отделения, запаса жидкого топлива и трюмов с военным грузом. Тогда урон врагу нанесен был бы максимальный.

Самолёт полого шёл на судно с левым десятиградусным креном. Лётчик еще немного приподнял цилиндрический нос машины — нацелил машину за кромку борта, за палубу. Белая надстройка заняла всё лобовое стекло фонаря кабины. Вот сейчас будет взрыв…

И тут картинка, увиденная мной его глазами, изнутри кабины истребителя, пропала.

«Почему я не увидел взрыва? Что было после? Сильно ли пострадало судно? Были ли на судне убитые и раненые после этого тарана? Почему самолет шел с креном — был поврежден? Не ранен ли в бою перед тараном был этот лётчик? Почему он не захотел покинуть самолет? Или не сумел?» — вопросы возникали во мне один за другим. Интуитивно ясно было только, что при таране судна японец уцелеть не мог.

Не сразу, но я понял, что гибнущий летчик и не мог увидеть вероятный взрыв, в котором погиб. За доли секунды до удара в судно тонкоматериальное эфирное тело отделилось от физического тела лётчика, и органы чувств пилота перестали воспринимать происходящее. Возможно, что тело покинула душа. О подобном свидетельствуют и пережившие состояние клинической смерти в результате различных катастроф. Наука пока не дала определённого объяснения этого феномена. Когда гипотез различных авторов слишком много, хочется ещё и ещё подождать с выбором самой верной из них, если науке решение такого рода задач по силам вообще.

Но прежде последнего пике я увидел как будто фотографический портрет этого человека. Думаю, что по фотографии в его личном деле или в семейном альбоме, если что-то там, далеко от меня, в Японии, сегодня сохранилось, я смог бы его опознать.

Мужчина он был худощавый, высокий или выше среднего роста. Продолговатое лицо, пожалуй, алтайского типа, не тонкий японский и не расплющенный полинезийский, но толстоватый, чуть мясистый, прямой и довольно длинный нос, выпуклые волевые губы, зачёсанные назад чёрные длинные волосы. Разрез глаз тоже не вполне «японский», скорее, алтайский, южно-сибирский, может быть, корейский, я не специалист в области восточной физиогномики. Анфас его я не видел, и выражение глаз определить не смог. Угадывалось, что он в штатском. Наверное, это «воспоминание» относится ко времени, когда он был дома или, во всяком случае, находился вне службы. Ворот сорочки довольно непривычный, таких в моей жизни я не встречал. Концы воротника над грудью не уголками, а закруглены, вероятно, по тогдашней моде.

Мне надо было собой, моим нутром, прочувствовать этого человека, сравнить его с собой и, таким образом, проявить для себя, для моего внутреннего понимания, характер этого моего предшественника по ныне моей душе. Я не могу полностью отождествить нынешнего себя с ним, всё-таки мы очень разные, и нет во мне его «деревянности», то есть выраженной неотзывчивости на встреченное явление, когда смотришь на что-то, а в тебе не откликается, потому что клеточка, ячейка в душе или пуста или отсутствует, сохранившейся во взрослом японце подростковой негибкости, непластичности применительно к различным жизненным обстоятельствам, которые он встречал, как его учили, стойко, но не всегда оправданно тратил на их преодоление силы.

Я живу в другое историческое время, и нет во мне характерного для него поверхностного отношения к окружающим, «к ближнему». Мне, например, глубоко чуждо так свойственное ему понятие кастовости. Исповедовал он буддизм или шинтоизм пока не знаю. Но, мне кажется, довольно далёк он был даже и от идеи сострадания — ко всем. Исключением, разумеется, были «свои». И был далёк много от чего ещё, неактуального в его годы и не характерного для его социального окружения. Но мне не в чем его упрекнуть, в упреках не нуждаются ни он, ни память о нём, и внутри себя я не ощущаю ничего, хотя бы отдалённо похожего на упрёк.

Мне вначале подумалось, что у нас с ним слишком мало общего, такого, о чем стоило бы долго размышлять. Ведь я не думаю, чтобы кто-нибудь всерьёз анализировал влияние на внутренние особенности своего характера со стороны даже выдающегося исторического деятеля, если только он, как в традиционном русле я себя тут же мысленно поправил, если только он не является прямым потомком недавно ушедшей мировой знаменитости. Поправить-то поправил, да тут же и понял, что не всё настолько просто.

Есть, оказывается, во мне и то же самое, что было лично в нем, что душой меня с ним роднит, хотя он обо мне, наверняка, и не думал и не озаботился обеспечением для меня, его «потомка», комфортных условий существования души. Ведь подобный «эгоизм» характерен и для всех живших и живущих, за редчайшим исключением, от удручающего нашего неведения. И, тем не менее, это его вкусы и его пристрастия я получил при рождении — они были записаны в моем подсознании.

Это его стойкость и хладнокровие не раз и не два спасали меня в, казалось бы, безнадёжных ситуациях. Это его любовь к небу увлекла в воздух и меня, и его способность и отточенный навык к точному расчёту высоты помогли мне, когда не открывался парашют. И это и за его, а не только моих родителей и дедов, ошибочные, неистинные желания я в своей жизни понёс кармическую ответственность. И степень её субъективно оцениваемой «увесистости» вынудила меня обратиться к тематике, остающейся для многих и многих либо неинтересной, либо неизвестной. Но здесь начинается область настолько интимных тонкостей, что сам я берусь за рассмотрение подобных вопросов крайне осторожно и только «с чистыми руками».

Могу ли теперь я, столько уже зная о нём, не уважать этого человека почти наравне с моими земными родителями в этой жизни или, во всяком случае, не менее, чем их? К кому же тогда ещё из людей, ответьте, ближе то мое внутреннее сродство, которое я назвал бы душегенным, или порождённым самой душой?

И, если я с нарастающим изумлением осознаю моё с ним такое душегенное сродство, могу ли я неуважительно относиться и к его родным, в особенности, к его родителям и ещё более далёким предкам, от которых и он, и я получили одни и те же главные черты характера, вкусы, вплоть до любви к брюнеткам и безразличия к штатской одежде, привычки и пристрастия, склонность к одним и тем же движениям души в ответ на известные жизненные обстоятельства?

Могу ли я не любить и не уважать великую Родину, взрастившую и его и его предков? Разве не одно и то же чувство любви, глубочайшего уважения и сыновнего почитания должно быть в моей душе и к самой его стране — Японии, в которой пребывала часть моей души в предыдущей жизни, и к моей нынешней великой Родине — России? К моей любимой планете? К необъятной Вселенной?

И не должна ли быть наивысшей любовь к Творцу всего сущего, Волей Которого мне было открыто для постижения то, без чего существенно обеднена, думается мне, оказалась бы моя дальнейшая жизнь на Земле?..

Теперь я понимаю и ещё нечто важное: не обращение к теме военных событий в прошлой войне и предчувствие серьезных событий в этом регионе земного шара в недалёком уже грядущем вызвало во мне впечатления и «воспоминания» об этом японском лётчике и перипетиях его жизни, а как раз моё с ним душегенное сродство предопределило мой интерес и к этому региону и к этой небезболезненной для меня теме. Да, тысячу раз — да, и я глубочайше уверен, что не наоборот! Ведь не ломаю я голову над проблемами Австралии или Африки.

Три остальных картинки я смог «увидеть» дней через двадцать после портрета лётчика и вида приближающегося, атакуемого им судна.

С фотографической чёткостью, то есть снова из подсознания, проявились перед моим внутренним взором два дерева с плотными кронами, возвышающиеся над декоративным, аккуратно подстриженным кустарником, обрамляющим садовую дорожку. Низина за ними была повита пеленой утреннего тумана, подсвеченного восходящим солнцем. Контровое освещение помешало мне понять по кронам, какие это были деревья, хвойные или лиственные. Если это были сосны, то возраст их не превышал двадцати пяти-тридцати лет. Может быть, увиделись японские сосны, кедры или криптомерии. Во мне возникло ощущение, что «я» смотрю на них из окна «моего» рабочего кабинета в родительском доме. Дом, почувствовалось, построен был отцом, не очень давно (в начале двадцатого века — о не отдалённости от меня этого времени я непроизвольно подумал в точности, как погибший японец), после русско-японской войны, в которой отец мог иметь заслуги, и после завершения строительства вокруг дома разбит был то ли парк, то ли сад.

«Я» родился около 1910 года и около этого времени, может, немного пораньше, был построен дом и был разбит вокруг дома парк. Где? На севере Хонсю? На Хоккайдо? Или в окрестностях Тойохары, города, который сейчас называется Южно-Сахалинском? Пока я этого не знаю. Только вряд ли южная Япония увиделась мне на картинке. Это был или центр или, скорее, японский север.

Очень не скоро я стал понимать, что дом отцом был построен, вероятнее всего, на Хоккайдо.

И ещё возникло ощущение, что отца-строителя их дома у того японского пилота рано не стало. Говорю: «у того пилота», — я все же не стану себя с ним целиком отождествлять, насколько это в моих силах, хотя сродство наших с ним душ весьма и весьма значительно. Не скажу: нашей общей души, потому что есть и какие-то отличия.

Домом, мне кажется, правила мать, не менее влиятельная, чем отец, и ещё более властная. Вероятно, вид из кабинета врезался в память японца в связи с какими-то его острыми переживаниями или глубоко взволнованными размышлениями у окна. Самый дом я пока «увидеть» не смог.

Сразу вслед за видом на парк я увидел новый «кадр»: молоденькую, лет двадцати-двадцати двух, прелестную японку. Невысокая, роста около среднего, плотная, но не полная. Чернобровая, с очень густыми, чуть вьющимися волосами. С европейской прической, в платье из шотландки. Настоящая красавица и очень мила. Удивили меня её глаза: на довольно скуластом японском лице глаза почти с европейским разрезом и длинными ресницами, с рисунком век, более характерным для белой расы, но очень живые, с бесиками, с весёлыми проказливыми бесенятами. Её, думаю, я тоже узнал бы по фотографии. Тёплое и несколько печальное чувство к ней возникло в моём сердце. О, он её очень любил.

Не стоит гадать о том, что испытала она, когда не вернулся он. Могут наложиться личные впечатления или переживания других людей, известных мне по этой жизни, а я слишком уважаю её индивидуальность и пережитое далёкой сегодня от меня и уже пожилой японкой. Боже мой, что я говорю? О чём думаю и о чём пишу?!

Лет десять тому назад я в эти дела не поверил бы.

Чуть позже, вновь подумав о ней, я отметил, что мои руки сделали непроизвольный жест, «потянувшись» к её лицу, чтобы разгладить ей густые брови. Возможно, эта интимная подробность характерна была для японца, но совершенно не свойственна для меня в моей жизни. Эта подробность известна не только погибшему японскому летчику, но и его любимой. Я, оказывается, волнуюсь. Я всё-таки волнуюсь…

Пятая и пока последняя чёткая «подсознательная» картинка явила мне детскую колясочку на парковой дорожке, посыпанной белым песком. Ручаюсь, что в моей нынешней жизни таких колясок я не только не видел, но и видеть нигде и никогда не мог, настолько непривычно для меня выглядят её примитивные очертания. Низенькая, на крохотных колёсиках, посаженных на оси, выступающие непосредственно из «кузовка». Таких чуть не полста лет нигде уже не делают. И «кузовок» и навесик над ним имели прямоугольные очертания, как если бы плетение стенок коляски из листьев бамбука или рисовой соломы было осуществлено по прямоугольному деревянному каркасу. Мне очень захотелось понять, кто именно, какой ребёночек был в этой коляске?

Дней через десять медлительно пришло ощущение, что в колясочке спала дочка, а «я» с «женой» разговаривал в стороне и посматривал на коляску. В этой жизни у меня два сына, но я всегда, чуть ли не с рождения, очень хотел иметь дочь. Не навевалось ли это подсознательное желание не до конца осуществлённым отцовством в «той» жизни?

В 2000 году от Рождества Христова, когда я пишу эти строки, «дочери», наверное, 55–56 лет, а «жене», то есть вдове погибшего японца, 76–78 лет, если она жива и если только виденные мной «семейные» картинки датируются 1945 годом, если я не ошибся в возрасте жены японского лётчика, рассматривая её давешний образ в моём подсознании. Может быть, и жива, ведь в Японии наивысшая продолжительность жизни в мире… По статистике, женщины Японии в конце двадцатого века в среднем живут более 82 лет. И я «не помню», до какого возраста детей их укладывали в коляску в то время, в той социальной среде и каковы были индивидуальные особенности «дочки» в младенческом периоде. Кстати, в какой социальной среде в Японии жил этот погибший лётчик? Судя по парку вокруг дома — в достаточно богатой и знатной семье. Ни имени «жены», ни имени «дочери», ни даже «матери» или «отца» пока не выплыло из моего подсознания. Мне только послышалось, что кто-то позвал «меня» по имени:

— Иосинори!

Однако мой персональный внутренний критик не преминул тут же саркастически заметить:

«А если так звали отца того японца или кого-то из его родственников? Или соседа… Приятеля… Однокашника… Сослуживца… Ты уверен, что правильно воспроизвёл услышанное имя в русской транскрипции, может быть, это имя правильнее написать Ёсинори, совсем с другой буквы русского алфавита? Или Йошинори? Кстати, а это — мужское японское имя? Точно — японское?»

Не знаю. В этой моей жизни я не знаток Японии.

Не знаю.

Ну и что, господин мой внутренний критик?

Ну и что?!

Для меня важнее то наисущественнейшее, что пришло вовнутрь ко мне от моего «предка». На что я должен обратить внимание и исправить, чтобы в следующем моем воплощении, буде таковое в свое время состоится… Что? Сделать сейчас и завтра — что? Изжить? И что именно изжить, исправить, чтобы не повторилось чувствительное кармическое воздаяние?

Что ж, пусть состоится в своё время и следующее рождение… Если состоится, доживём — увидим. Кроме того, здесь уже начинается моя личная тайна. Отношения только мои с Богом.

Не могу сказать, что новое постижение приковало к себе всё моё внимание и вызвало мои напряжённые размышления. Я постарался отнестись к тому, что мне открылось, спокойно. Однако с течением времени всё же возникла потребность получить ответы на вопросы, стеснившиеся во мне после «увидения» из кабины самолета приближающегося судна. И потребовалось понять, каким образом я могу получить информацию о том, что произошло сразу после гибели японского пилота? И насколько можно такой информации доверять? Таким образом, волнения вызывала во мне не открывающаяся информация, а скорее, её смысловое значение. Важна ли она для меня?

Волновало и волнует — а насколько можно доверять тому, что мне открывается?

Такая информация могла остаться в четырёх бессмертных тонкоматериальных телах погибшего лётчика и тем вероятнее, что она записалась туда в момент шока, вызванного «удивлением» от выхода тонкоматериальных тел и его души. Шок вполне мог быть вызван необычностью и неожиданностью впечатлений, охвативших душу, освободившуюся после смерти физического тела. Воспринимающим органом могло послужить тогда и в течение девяти дней после смерти физического живое эфирное тело. Значит, посчитал я, получить такую информацию, а не иллюзии, возможно в реальности. Эмоциональный всплеск мог позволить душе запечатлеть и донести всё, что тогда произошло, до моего подсознания. Душу мы только-только начинаем изучать, но кое-кое-что о её свойствах уже себе представляем.

Я действительно сумел вызвать «картинку» того, что «увидело» эфирное тело. Оно было потрясено видом погибшего лётчика и, словно в полусне, расплывчато и туманно не сразу ощутило обстановку вокруг. Кроме того, информация от эфирного тела уже не воспринималась органами чувств погибшего и не прошла через них. Может быть, и по этой причине она разительно отличалась по качеству (в сторону ухудшения «изображения») от картинок, записанных в моем подсознании под воздействием последних и других прижизненных впечатлений японского лётчика.

Наверное, прошло какое-то время с момента удара самолета в судно, в течение которого восприятие эфирного тела было ослаблено чем-то похожим на шок, и я не знаю, случился ли от тарана взрыв. Пожара или вообще не было, или его уже потушили. Удар, похоже, оказался несильный, потому что истребитель был практически пуст и лёгок. Звездообразный двигатель пробил тонкую стенку надстройки и в ней застрял, удерживая самолёт в положении с задранным хвостом. Двигатель даже не сорвался с моторной рамы. Смялись носовые капоты. Смялась передняя, профилеобразующая кромка крыльев, из ниши в крыле вывалилась одна из колёсных стоек, кажется, левая. Кабина истребителя не пострадала. Более-менее чётко я «увидел» в кабине погибшего. Вероятно, перед полётом он туго-натуго пристегнулся привязными ремнями, его не бросило головой о приборную доску при ударе самолёта в судно, и лицо его не пострадало. Тело повисло на ремнях в наклонном положении. Впечатляла бледность лица лётчика, лицо было отвернуто вправо, в то время как я «смотрел» на него с левой стороны. Бледная щека, блестящая кожа пилотского шлема. Цвета в этой картинке остались для меня до сих пор неразличимы. Да и «рассматривать» её достаточно тяжело.

Внутренним ощущением я почувствовал, что около самолета хлопочут несколько человек из команды. Тогда их заботило, как вытащить разбитый истребитель из пробоины в надстройке и сбросить его в океан. Кто-то тащил трос. Но ещё кто-то, властный, распорядился прорубить пожарным топором дюралевую стенку кабины, чтобы достать документы пилота, «мой» фотоаппарат «Лейка» и самурайский двуручный меч, пристёгнутый сзади-слева к спинке кресла. Я так и не понял, пострадал ли кто-нибудь из команды от тарана японского лётчика.

Матрос влез на центроплан самолета с правой стороны. Наверное, это он крикнул, что пол кабины весь в загустевшей крови. «Пустой самолет и лётчик обескровленный!..»

После его крика я ощутил, что белье пилота на груди и животе напитано кровью. Много позже, месяца через три после появления ощущения ран на животе и груди пилота, пришло также ощущение, что в этом бою у него была повреждена ступня левой ноги. Кажется, от крупнокалиберной пули или осколка он потерял большой палец левой ноги — поэтому пол кабины был залит кровью. Отстреленный большой палец ноги — достаточно крупная рана, вряд ли помог бы жгут между коленом и икрой в такой ситуации. Никаких шансов спастись у японского лётчика, похоже, действительно не оставалось. Истекая кровью, он удерживал себя в сознании, удерживал почти неуправляемую машину в воздухе, сумел направить её на ещё доступную ему цель и погиб как воин. Не удивлюсь, если он с гордостью считал себя самураем и остался им до последних мгновений жизни.

Да упокоит Господь его душу в Западном буддистском рае…

Ведь я убеждён, что для жизни получил лишь часть, всего какую-то долю его души, вернувшуюся на Землю для очередной инкарнации.

Большой палец левой ноги я трижды травмировал себе уже в этой жизни: в детстве уронил велосипед торцом руля на невезучий палец; в юности сломал кончик пальца, «провезя» его между подножкой мотоцикла и вкопанной кем-то в землю стальной трубой, в густой траве незаметной — если специально нацелиться, так ведь ещё на трубу и не попадёшь; наконец, чуть не отрубил себе бедный палец топором, когда убирал засохшую черёмуху в саду, и рассек сапог и кожу на пальце. Вот и призадумаешься, какой полевой дефект, расположением на теле соответствующий несчастному большому левому пальцу ноги, получил я вместе с японцем от кого-то из ещё более ранних предков по душе?

Возвращаясь к человеку, о котором я не мог не рассказать еще и потому, что для своей семьи и своей страны он до сих пор может значиться «без вести пропавшим», я верю, что совершенная компонента его души, может быть, сегодня продолжает духовно развиваться в Высоком мире и благословляет нас. Его японских родных и меня.

Борису Густову помогли госпожа Акико Одо и священнослужители разных конфессий. Но кто из нас, положа руку на сердце, может надеяться на её умную психологическую помощь? У каждого ли из нас есть разумный душой и сердцем духовник?

Священный Коран говорит: «Неужели они не уверуют?»

Так, может быть, и мы, наконец, сами, ни на кого, кроме себя, не рассчитывая, обнаружим рядом с собой очевидное, в это очевидное уверуем и упасёмся? Упасёмся в том смысле, который вкладывают в мольбу: «Боже, упаси…»

Или мы ощущаем себя в полной безопасности и нам нечего опасаться? Так ли это?

А я эту мою жизнь проживаю в России.

22. Второе слово автора, или Правила усложняются

Когда я узнал из себя так много о судьбе того японского лётчика, в ком в прошлой жизни пребывала моя душа, и ощутил мою личную причастность к судьбам обоих великих народов всего лишь за два рождения на Земле, мне, конечно же, вновь подумалось, что у погибшего остались тогда в этом опасном мире два наидрагоценнейших для него существа — вдова и крохотная дочь.

Если они обе живы, и если бы мне, который сегодня моложе любой из них, суждено было бы вновь встретиться с ними, я, глубоко русский человек, «омочил бы слезами мой рукав», до земли поклонился бы им и сказал:

«Конити-ва, здравствуйте, мои дорогие и любимые. Нас, мои дорогие и любимые, разлучили за грехи. Мы испытали истинные скорбь и раскаяние, это нам зачли и позволили встретиться. Я вернулся из-за края жизни, но вернулся другим и не только к вам. Я попал в другие края и живу теперь в окружении других людей. Вы не узнаёте меня? Зато я о вас помню. Помню и люблю. Я пронёс любовь к вам через смерть и с любовью вернулся на Землю.

Смерти нет. Нет — смерти. Любовь — есть! Но жить так, как мы жили тогда, больше нельзя».

Может быть, у меня прервался бы голос или я совсем не смог бы говорить.

Не знаю, встречи такой не было. Я ничего не смог сделать, чтобы с ними встретиться. От ощущения беспомощности возникает чувство стыда. И жжёт досада. Оттого, что что-то внутри меня подсказывает, что сегодня, я записываю это в 2000 году, живы они обе, его вдова и его дочь. Говорить с ними я нынешний способен только через переводчика. Но я не знаю, где и кто они. Ничего более о них мне пока неизвестно. И они пока ничего не знают обо мне.

Все дальше за собою

страну ту оставляешь, —

и все милей она.

О, как завидно мне волнам тем,

что вспять идут.

Всё так, как сказано в древнеяпонской поэзии, и не совсем так.

В страну ту, которая мне вспоминается, уже никогда не вернуться, как дважды не войти в одни и те же воды. Утекают воды, проносится сквозь нас и наши ничего не забывающие сердца скоробегущее время. Печалиться об этом не только бесполезно, но и вредно, как утверждают те, кто в таких делах разбираются. Но остаются долги. Они записаны в бессмертных наших душах, пробиваются из непостижимых глубин на поверхность и тем напоминают о себе.

И всё-таки меня глубоко внутри греет чувство любви и признательности и к тем моим ближайшим родственникам по сегодня моей душе, которые стали мне родными по прошлым воплощениям моей души… Я имею в виду тех, кто сегодня в Японии, о которой я помню лучше, потому что для меня это было «вчера». Но еще и в Турции. Но еще и в Аравии. В Египте. И в других, неземных мирах. Получается, что везде. Во Вселенной и Вселенных.

Я далёк от мысли переделать мир, тем более, что сам он вразумительно своей позиции не определил. Я лишь учусь понимать происходящее и хочу знать, почему мир живет настолько бездумно и безумно. Поэтому я просто делюсь размышлениями и переживаниями глубоко личными, возникшими из того и от того, что мне стало приоткрываться из прошлых воплощений моей души, а также из общения с моими героями, которых необходимо ещё довести до финала, а в моём собственном посмертии нести ответственность за описываемые качества их духа. Ведь я их создатель, их отец, и по-другому относиться к ним не смогу. А им, не дописанным пока до исчерпания своих ролей в моём замысле, как это ни странно и неожиданно для многих ни прозвучит, в своё время тоже предстоит воплотиться здесь, в материальном мире, и проживать в нём свои собственные жизни. Жить красиво!

Но сначала им предстоит обрести, в отличие от живых людей, свой дух. Они приобретут его, когда о них будут читать, видеть, узнавать. Дух человека, живущего сегодня, после его ухода из этого мира когда-то станет телом человека какого-то из последующих поколений. Дефекты духа людей сегодняшних обернутся болезнями тела потомков. Страданиями в этом мире каждый из нас оплачивает ошибки и прегрешения предков. И не обязательно — по крови, по роду. По душегенному сродству — тоже. Потом цикл повторится. С потомками будет то же и точно так же, как со мной, как с другими людьми. И я не хотел бы передать им дефекты моего менталитета в виде ожидающих потомков после их рождения на Земле каких-то болезней и физических недостатков. Ни от себя, ни от моих героев. Зная об этом, я о моих героях, лучше сказать — моих героев, и пишу.

Мы твердим, что незнание закона не освобождает от ответственности. Точно так же существование правила последующего уплотнения нашего духа и превращения его в тело потомка налагает на каждого сегодняшнего носителя духа ответственность перед потомком. На земле правило это известно давно. Что с того, что правило это покажется сложным для понимания тем людям, кто узнал о нём только сейчас? Усложняется жизнь — усложняются и правила жизни.

Наверное, и мне предстоит ещё воплощение в нашем материальном мире, поэтому я заинтересован в том, чтобы мир этот стал более приемлемым для проживания, чем сейчас.

Думаю, что и в этой связи мне «вспомнились» дополнительные моменты из прошлого воплощения, пришедшие из подсознания в виде картинок и вызываемых ими тонких извнутренних ощущений. Именно этим материалом я и решил закончить первую часть моего произведения.

Нечаянно, неожиданно я увидел «отца». Отца того погибшего японского летчика, в котором пребывала одна из компонент моей души в её прошлом воплощении.

Перед моим внутренним взором возник образ пожилого человека, сидящего в просторной, почти пустой комнате на постланной на полу постели. Думаю, что если загримировать под старого знатного японца таких похожих на него внешним обликом американских киноактёров, когда они находились в том же возрасте, что и он, как Энтони Куинн или Клинт Иствуд, то они оба очень сильно походили бы на «отца».

Он уже болел, сильно исхудал, кожа обтягивала кости. Он тяжело и редко дышал. В это утро его ещё не побрили, седая колючая щетина покрывала его щёки. Седой ёжик был и на его голове. Помню, что на нём была белая ночная сорочка без воротника, без пуговиц, с прорезью на груди. Отец только что поднялся с валика, заменяющего японцам подушку, и подголовный валик-макура ещё хранил очертания его затылка. Одеяло, поверх которого отец сложил руки, я почти не запомнил, какое-то тёмное, однотонное. Кажется, под одеялом была подостлана простынь, край которой со стороны отца был навёрнут на одеяло сверху. Я стремился разглядеть его лицо и не всматривался в детали обстановки, хотя и они, думаю, очень важны. Но я их не разглядел.

Возможно, что сын приехал попрощаться с умирающим отцом и ещё успел, застал в живых. Он хотел запомнить лицо отца. Поэтому и я вижу «отца» чётко.

На две-три секунды вместо лица пожилого человека перед моим внутренним взором проступило лицо отца, каким он был немного раньше, лет на пять, на семь: не такое старое и изнеможенное последней болезнью, а лицо волевое, сильное, внутренне энергичное. Вместо ночной сорочки без ворота проступил воротник военного или придворного мундира, расшитый золотом. Этот расшитый золотом воротник мундира, признаюсь, меня поразил. Такого отца, явно человека не рядового, наверное, титулованного, уже можно было бы попытаться отыскать в истории, если бы я знал его имя и если бы была возможность увидеть его фотографии. Искать пришлось бы явно не среди миллионов ушедших людей.

Мне представилось необходимым продолжить работу с подсознанием.

Мною двигало не столько любопытство, сколько внутреннее ощущение, что для чего-то очень важно продолжать узнавать биографические подробности о жизнях погибшего в 1945 году японского летчика и оставшейся без него семьи. Жизнях, до сих пор, оказывается, кармически воздействующих на мою собственную жизнь. От них во мне, сегодня человеке русском, и их национальные черты характера, причем, не все черты только положительные.

Собственно, а что — положительное? И что — отрицательное?

Долго не было у меня уверенности, что японского летчика звали Иосинори. Но подсознание раз за разом называло мне именно это имя.

И фамилию его я вытаскивал тоже из подсознания, которое знает всё, но только не всё из вытащенного, добытого, я способен сразу правильно понять. Выяснял, узнавал последовательно, вытаскивал по буквам.

Н-А-Б-У-Н-А-Г-Э. Перепроверяю себя, спрашиваю у подсознания: всего восемь букв? Да, восемь. Может быть, это его имя? Нет, фамилия, отвечает подсознание. Спрашиваю: может быть, Нобутакэ, как звали и адмирала Кондо?

Нобутакэ — так звали адмирала Кондо, отвечает подсознание. Японского лётчика-майора звали Набунагэ.

Кроме всемирно известных фамилий писателя Кобо Абэ и премьер-министра Накасонэ, я, человек русский, не знаю японских фамилий с окончанием после согласной на «-э», в отчаянии взываю к подсознанию. Я в моей нынешней жизни не знаю японского языка и очень-очень немногое знаю о Японии! Может быть, фамилия японского летчика Набунага или Нобунаги? Набуноги?

Моё подсознание более терпеливо, чем я, ему некуда торопиться и не от чего волноваться. Оно, как всегда, спокойно продолжает утверждать, что фамилия погибшего при таране морского грузового судна японского лётчика — НАБУНАГЭ. Но эти фамилии — Абэ и Накасонэ, — догадываюсь я, как раз и подтверждают своим окончанием на «-э», что фамилия Набунагэ тоже может быть! А что означает это слово? Я не знаю. Я интуитивно ощущаю, что средняя часть его фамилии — «бу» — каким-то образом связана с древним наименованием то ли меча, то ли занятий с мечом.

Что ж, пусть будет Набунагэ, всё равно ведь я не в состоянии этого проверить. Я не могу «вспомнить», какое образование получил этот японский лётчик. Может быть, военное, а может быть, перед военным — гимназия и университет, кто, кроме моего подсознания, в моей стране это знает? Но не настолько быстро происходит моё с ним общение.

Приходится принять на веру и к сведению то, что узналось о нём, пока просто как биографические факты, не более. То, что приходит из подсознания, ведь не окрашено эмоционально. Эмоции начинают возникать во мне уже после осмысления, хотя бы первичного анализа информации, к которой мне ещё надо привыкнуть. Эмоции трудноуловимые — их надо засечь, отловить, отсеять и прочувствовать, не то, что мои отчаяние или разочарование от первых малорезультативных усилий.

Значимым и более важным для себя я посчитал исследовать, какие черты характера могли прийти ко мне от японского лётчика вместе с его душой. И вот тут-то выявилось, что некоторые из них сами японцы, например, знакомые мне по своей книге Мицуо Футида и Масатакэ Окумия, а я не могу исключить, что при жизни мог быть с ними знаком и майор Набунагэ Иосинори (не сотнями же тысяч человек исчислялось количество военных лётчиков в Японии), считают своими национальными чертами характера и склонны оценивать их, по крайней мере, в обстоятельствах послевоенных, как негативные, приведшие, как первопричина, к поражению Японии во Второй мировой войне.

Теперь постепенно стала выявляться какая-то более общая и тесная связь между моим «Я», далёкими от обычных обстоятельствами моей нынешней жизни и «воспоминаниями» о периоде Второй мировой войны в Японии, глубочайшая внутренняя связь между двумя соседствующими воплощениями ныне моей души в двадцатом веке — в Японии и России.

Когда я читал переведённую на русский язык книгу японских офицеров, неисповедимо пришедшую ко мне, я не мог отделаться от чувства, что многое из того, о чём они пишут, приложимо и к другим народам, в частности, к народу России, к которому я принадлежу, России, сегодня пребывающей тусклым осколком Империи, не ставшей Великой, но ещё более приложимо не столько к народам, а к воцарившимся благодаря особенностям народов культурным укладам в странах:

«… следует сказать, что главная причина поражения Японии не только в сражении у о. Мидуэй, но и во всей войне заключается в особенностях национального характера японцев. Для нашего народа характерна нелогичность в поступках. Японец часто принимает решение под влиянием порыва, а это приводит к действиям случайным и часто противоречивым. Традиционный провинциализм — вот источник нашей ограниченности и догматизма. Мы неохотно расстаемся с предрассудками и медленно принимаем даже необходимые улучшения, если они несут с собой новые идеи. Из-за своей нерешительности мы легко становимся чванливыми, что в свою очередь порождает в нас презрение к другим народам. Мы соглашатели, но из-за отсутствия смелости и чувства независимости привыкли полагаться на других и раболепно подчиняться старшим начальникам. Отсутствие трезвого подхода к действительности часто приводит к тому, что мы принимаем желаемое за действительное и поэтому действуем без тщательно разработанного плана. Только тогда, когда наши поспешные действия оканчиваются неудачей, мы начинаем анализировать их обычно для того, чтобы оправдать свои неудачи. Короче говоря, нам, как нации, недостает зрелости ума и собранности, благодаря которой мы знали бы, когда и чем жертвовать во имя главной цели.

Таковы отрицательные черты японского национального характера. Они и привели к поражению, которое мы потерпели в сражении у о. Мидуэй и которое зачеркнуло все смелые подвиги и драгоценные жертвы тех, кто принимал в нем участие. В этих отрицательных чертах лежит причина и всех несчастий Японии».

Думается, благодаря пролитому этими офицерами свету и детальному анализу, выполненному также и другими людьми, описываемые недостатки преодолены народом, который сегодня имеет высочайший уровень реального дохода на душу населения в мире, показатель, почти вдвое более высокий, чем в Соединённых Штатах Америки, стране-победительнице. Почему тогда богатейшая, как считается, из стран мира — Россия — не может сравниться по этому показателю ни с США, ни, тем более, с Японией? Не из-за особенностей ли национального характера и, если так, то каких?

Задумавшись над их горьким откровением, я понял, что не могу согласиться с ними вполне. Ни к народу Японии и ни к народу России, ни к какому-либо другому народу мира не отнёс бы я скоропалительно во многом справедливые упрёки этих честных и искренних японских офицеров в отношении негативных черт национального характера.

Не стоит, однако, забывать, что строки, написанные ими, как покаяние, более полувека тому, относятся ко времени, когда ещё не были детально отструктурированы и развиты многие понятия или явления общественной жизни, этими прославленными офицерами в общем виде уже уловленные и упомянутые. Но в полной мере всё, о чем ими сказано, следует отнести преимущественно к тем, кто диктует, как готовить действия, кто принимает решения, судьбоносные для своих народов, то есть к правящим элитам, независимо от национальности. К тем, кто «заказывает» и формирует уклад жизни народной.

Лично я не могу не подумать об этом еще и потому, что вскоре после того, как явился образ отца японского лётчика, перед моим внутренним взором всплыли лица молодых японских лётчиков-истребителей, с которыми служил «Иосинори Набунагэ». Вероятно, это было предполётное построение авиачасти. Майор шёл вдоль строя своих боевых товарищей и вглядывался в их лица, поэтому крупным планом их вижу и я. Они были в лётных шлемах. Многие лётчики были в обыкновенных, по-моему, хлопчатобумажных лётных комбинезонах. Картина еще не приобрела цветности, и в отношении цвета комбинезонов я ничего не могу сказать — тёмного цвета. На тех, кому предстояли полёты на высоту, или, может быть, обычные боевые вылеты, были одеты меховые куртки, застёгивающиеся для нынешнего меня довольно непривычно. Может быть, в этом воспоминании смешались несколько построений лётного состава части — в тёплую и холодную погоду.

Странно мне сейчас чувствовать, что почти все эти молодые лётчики погибли.

Я чувствовал, кто из них погиб, вглядываясь в их юные честные и такие прекрасные лица. Кто-то из них погиб в последнем воздушном бою их начальника. На глаза у меня навернулись слёзы.

Для чего, для удовлетворения какого чудовищного заблуждения тогдашней элиты, к которой принадлежал, я думаю, и отец погибшего лётчика, барон Набунагэ, нужны были эти жертвы? Для чего погиб сам майор Набунагэ?

На расстоянии более чем в полвека видится, что во Всемирной войне 1939–1945 годов происходил размен десятков миллионов человеческих уникальностей на кратковременное владение миллиардами тонн материальных ресурсов, какие бы красивые миражи ни рисовали одни перед другими тогда и после.

Жертвы в боях понес и мой русский род, духовные и физические черты которого я несу в себе и моём облике в нынешней жизни, причем, к моему несомненному удовлетворению, никто из моих родных не воевал на Дальнем Востоке. Наверное, в русской семье, члены которой обагрили свои руки японской кровью, я бы не родился. Только для советского народа это была, так волею товарища Сталина принято считать в моей стране, Великая Отечественная война. Но, благодаря чудовищно нелепым действиям в большинстве всё ещё живущей бывшей советской элиты, уже нет этой новой исторической общности людей — самого советского народа…

До меня очень постепенно начинает доходить, для чего мне являются эти картинки из подсознания. Я получил нечастую пока среди людей возможность снять с души те деформации, которые наложились на неё в прошлом её воплощении. Потому что трудно пройти жизненным путем через жестокое горнило материального мира и уберечь душу от наводимых в ней искажений, иные души не выдерживают и разрушаются, но ведь «…тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат».

Поэтому мне интересно, действительно ли происходило всё то, что записано в моём подсознании? Как зовут вдову того японского лётчика? Как зовут его дочь? Подсознание упорно твердит мне, что сейчас, сегодня, 1 февраля 2001 года, они обе живы.

Так ответь же мне, подсознание!

И оно отвечает: имя вдовы погибшего японского летчика состоит из трёх букв.

Ё-К-О. Ёко! Ёко! И снова — она жива!

Имя дочери погибшего майора Набунагэ состоит из пяти букв. Ее зовут А-Н-И-К-О. Анико!

Но ещё интересно и то, что мне удалось «вспомнить» имя отца японского летчика. Имя отца досталось мне особенно трудно. Никогда бы мне в мою русскую голову не пришло, что в Японии может быть и такое мужское имя: В-А-Т-А-С-Ё-М-О-Н.

Отца японского летчика звали Ватасёмон. Я в юности смотрел художественный фильм с похожим названием — «Расёмон», но чтобы имя «моего» отца походило на название древних городских ворот, где — в Токио? В старом Эдо? Или в Киото? Мне кажется, в Киото…Почему, почему я так мало знаю о Японии? У меня нет, не хватает слов… Слов… для объяснения себе. Самому себе, ощущающему «японский период» моей души, как моё собственное, моё личное позавчера…

Без комментариев…

Когда за «первородный» грех Господь низринул Адама и Еву из рая, они упали на землю и оказались в различных странах света. Адам упал на одну из гор острова Шри-Ланка, Цейлона, который в достодавние времена древние арабские моряки называли Серендиб, а еще более древние греческие мореплаватели именовали Тапробана.

Саи-туу, который сегодня моложе меня, на далеком Цейлоне побывал и лично видел исполинских размеров отпечаток босой ноги на горе, так и называющейся — пик Адама. Ева оказалась в Аравии, на берегу Красного моря, там, где сейчас порт Джидда. Адам и Ева были разлучены на двести лет и скитались в одиночестве по диким безлюдным странам и землям, пока им не были засчитаны Вышними Силами искренние скорбь и раскаяние.

Им позволили сойтись вместе, и они, наконец, встретились и соединились, как мужчина и женщина, на горе Арафат, неподалеку от центра мусульманства — города Мекки.

Они соединились и, считается, стали нашими прародителями.

Супруги Набунагэ, Иосинори и Ёко, оказались, как и десятки миллионов других мужчин и женщин, разлучены войной, и на нашей земле больше так и не встретились. Как это печально.

* * *

Что ж, жить надо дальше… Но пройдёт и это. Интересно, а что означает это имя — Ватасёмон? Подсознание подсказывает, что род Набунагэ славный и древний… Как же иначе? Только так.

Теперь уже от знатоков айкидо я узнаю, что и в действительности средняя часть фамилии Набунагэ — «бу» — означает меч в воинском смысле, то есть не деревянный для тренировок, а боевой меч, а «нагэ» — ответный бросок подвергшегося нападению, атакованного. «На атаку отвечающий броском с мечом», что ли? Затруднительно, пожалуй, в русском языке найти подобную самурайскую фамилию, тем более, из одного слова.

На интуитивном уровне начинаю понимать, что имя отца «моего» японца означает что-то вроде «задумывающегося», «думающего», одним словом, мыслителя. Во всяком случае, связано с определением человека, которого характеризует постоянная и естественная приверженность мыслительным процессам. Как проверить? Выучить ещё и японский? А ещё какой? Жить-то мне когда? А что должно быть коренным содержанием моей жизни? Может, как раз узнать это самое — сокровенное?

И, наконец, вопрос, который вызывает моё особенное внутреннее волнение, о матери японского лётчика. Мне казалось и продолжает казаться, хотя и не знаю доподлинно, так ли это, что она была женщиной с ещё более властной натурой, чем характер отца, и что это она управляла домом, в то время как отца не стало в достаточно молодые годы Иосинори. В то же время меня удивляло, почему я никак не могу вспомнить лица «матери»?

Оказывается, она могла принимать сына и общаться с ним, находясь за ширмой. Об этом древнем обычае я узнал не столь давно. Детальнее я пока о ней ничего не знаю. Как звали её, эту японку, мать Иосинори Набунагэ? Она, верно, тоже вложила немало усилий в формирование и закалку духа, благодаря которому живёт сегодня на белом свете моё собственное физическое, уже русское, тело.

Но, благоговея перед её светлой памятью, я слишком немногое могу вспомнить о ней и не ощущаю уверенности, погружаясь в свои воспоминания… Кто она, «моя мать»? Как звали её?

Ответь же мне, моё подсознание! Я очень прошу… Я прошу тебя… Прошу, не ошибись…

И оно отвечает: имя матери погибшего японского лётчика, в котором в прошлом своём воплощении пребывала ныне моя душа, состояло из следующих букв:

С-И-К-Т-У-Н-И-К-О…

Боже мой!.. Это имя его матери! Правильно ли я его прочёл?

Может быть, С-И-К-Т-У-А-Н-И-К-О, и тогда часть её имени стала именем дочери майора Набунагэ — Анико? Не знаю, так ли… И всё же, вот новое прекрасное и родное мне имя.

Имя матери…

Что оно мне напоминает?

Сигтуна… Откуда, откуда это?! Воспринятое японским слухом древнее название скандинавского города-крепости, овеянное немеркнущей славой викингов — мореплавателей, воинов и землепроходцев, — могла в нем замениться буква «г» на «к»? Неужели мать моего японца имела предком европейского человека из Сигтуны? Или это мое домысливание, навязанное опытом теперешней моей жизни? Что тогда означает это имя на японском языке?

Ватасёмон. Сиктуанико. Иосинори. Ёко. Анико. Скольких я вспомнил людей, имеющих ко мне непосредственное отношение! А есть ли у Анико дети?

Теперь, также из подсознания, знаю, да, есть… Сегодня внуки Иосинори и Ёко живут очень далеко от меня.

А что за род — Набунагэ? Подсознание вновь внушает мне мысль, что род Набунагэ — славный и древний. Чем именно славен он?

И вдруг в «Краткой всемирной истории» встретилось то, что я раньше и не заметил бы, потому что специально японским средневековьем не интересовался. Как очень немногое знаю и о современном состоянии этой страны. Культурный обмен между нашими странами слишком нерегулярен и скуден: чуть-чуть фильмов, чуть-чуть литературы. Как если бы мы не нуждались друг в друге. Почему и сегодня преобладает изоляция вместо взаимного духовного обмена между людьми?

В ожесточенной борьбе 1568–1582 годов честолюбивый человек по имени Ода Нобунага возглавил средних и мелких феодалов и создал централизованное государство в северной половине Японии. Он был поддержан купечеством крупных городов и в борьбе за укрепление государственного единства и централизованной власти подавил крестьянские выступления.

Спрашиваю: имеет отношение род Набунагэ к тому человеку — Ода Нобунага, — ставшему на целых девять лет сёгуном Японии, пока Ода Нобунага не пал жертвой покушения в 1582 году?

Да, лаконично ответило подсознание. Но подробностей не расшифровало.

Моя, поправлюсь: сегодня моя, душа об этом знает. От души это стало известно и моему сознанию, вошло в мою действительную память и пребудет в моем сознании всегда, что бы в дальнейшем ни произошло со мной. Даже в моём посмертии. И я глубочайше благодарен за это Отцу моему Небесному и Всем Силам Света, Кто к этому причастен.

Несовпадение написаний в русском прочтении этих двух слов Нобунага и Набунагэ может быть вызвано новой транскрипцией, хотя, полагаю, Нобунага — не фамилия, а имя. Тогда фамилия средневекового сёгуна — Ода? Кроме того, прошло четыре с половиной века и в самой Японии. Может оказаться, различия между фамилиями, а также именами более глубоки, не знаю.

И всё же…

Можно взволноваться. Но я постараюсь отнестись и к этой новой для меня, но важной и необходимой информации по-прежнему спокойно. Ведь важно даже не событие, а его значение. Мысли Вселенной — не события, а своеобразный дух мыслей — их значения. Принимаю, как факт, с сознанием о котором жить дальше. Но вот значение его для меня…

Оказывается, насколько важнее то, что в жизни человека происходит с его душой, чем то, сколько он сумел сложить под свой зад стопок денег, чем наполнена его кастрюлька и что на нём надето… Хотя я думаю, что одно другому не помеха. Сочетать можно, если этому выучишься. Выучишься, а не иначе. Если иначе — всё равно не удержишь.

Педагоги, воспитывавшие нас и давшие нам образование, кто в большей, кто в меньшей степени, верили, что воздействуют и на характеры своих питомцев. Верили и верят в это и многие родители. Наверное, это так и есть. В ещё большей степени на свой характер способен повлиять сам человек, занимаясь самовоспитанием.

Но если силы, воздействующие на характер в нынешних обстоятельствах жизни человека, недостаточны, если родительско-педагогическое воспитание осуществляется формально, из-под тонкого поверхностного культурного слоя начинает сквозить характер, принесённый в личность нового человека его вновь воплотившейся уже в нём душой, будет ли хорошо это или плохо.

Почему мы не задумаемся, откуда взялся в младенце, едва прикоснувшемся к материнской груди и не подвергшемся пока практически никакому родительскому воспитанию, выраженный характер? В чём причины конфликтов между двух-трёхлетними карапузами и их мамами? Разве не ясно, что в крошечных человечках приоткрываются сильные и стойкие характеры, принесённые их душами из прошлых воплощений? Какие же это характеры?

Так, вослед за интересом к самому себе, возник во мне закономерный интерес и к душегенным характеристикам моего ближайшего окружения, характерам членов моей семьи. И то, что поведало мне, открыло мое собственное подсознание в отношении самых близких, самых родных мне людей, ничуть не менее любопытно, чем то, что открылось мне о прошлом воплощении ныне моей души.

Душа одного из родных мне мужчин в предыдущем воплощении жила в девочке, родившейся у границы Канады и Соединенных Штатов Америки, в состоятельной семье. Звали девочку Дорис Кларенэнтель (ударение на срединное «э»). Её отец, Бруно, происходил из немецких евреев. Они жили в Доусоне, рукой подать до американского штата Аляска. В возрасте от 10 до 15 лет Дорис вместе с отцом попала в автомобильную катастрофу, виновником которой был другой водитель. Отец девочки погиб почти сразу, а Дорис получила травмы головы и позвоночника и скончалась в течение часа после автокатастрофы. Семья относилась к иудаистской вере. Мать девочки, Агнесс, жива до сих пор. Братьев у Дорис нет, кажется, остались две сестры. Сёстры также живы до сего дня. Кажется, злосчастная катастрофа произошла в шестидесятые годы двадцатого столетия.

Сопоставляя черты характера рано ушедшей еврейской девочки Дорис с чертами близкого и хорошо известного мне человека, я начинаю понимать и многие из движущих им мотивов. Фамилию с искажённого немецкого, может быть, с идиша, я перевёл, как «выяснившаяся доля», например, доля имущества, возникающая при наследовании. Клар, кларене — ясная, выяснившаяся. Эйне Тейль, в русской транскрипции, — это часть, или доля.

Так сколько же надо знать, чтобы чуть получше понимать хотя бы членов собственной семьи!

Душа другого родного мне мужчины, пребывала в прошлом своём воплощении в теле тоже мужчины, немца по национальности, проживавшего, однако, и умершего «своей смертью» на восемьдесят четвёртом году жизни в Финляндии. Мне кажется, он умер в начале семидесятых годов двадцатого века. Вероятно, жил он на хуторе, который либо называется Еннисари, либо находится в местности или поблизости от населенного пункта с таким названием. Я вообще не знаю Финляндии и не могу сказать точнее, крупномасштабной карты страны у меня нет, а в энциклопедических справочниках сведения о таких мелких населённых пунктах не приводятся. Съездить туда и посмотреть на месте? Хо-хо…

Он много работал, был очень педантичным, аккуратным и трудолюбивым человеком. Руки у него поистине были золотые. Может быть, и по локоть золотые. Не знаю, чем именно он занимался. Зато знаю о его упрямстве, сдержанности и молчаливости. То, что этот немец, Карл Егерсдорф, проживал в Финляндии, а, возможно, там в девятнадцатом, вероятно, веке и родился, когда Финляндия была частью Российской империи, в ходе дальнейшего анализа может рассказать много интересного о драматизме его судьбы. Ведь в советско-финской войне 1939-40 годов Карл с оружием в руках сражался на стороне Финляндии против Красной Армии. Неравнодушен «бывший Карл» к оружию как к особого рода произведению техники и в этой жизни.

Предки его могли попасть в Россию ещё во времена Петра Великого. Мне кажется, Карл был лютеранином, но особой религиозностью вряд ли отличался, в Бога верил, но больше полагался на себя. Слово Егерсдорф на немецком означает что-то вроде «охотничьей деревни».

Военный факт из биографии Карла побудил меня задать уточняющий вопрос в отношении аналогичной биографической детали японского летчика Иосинори Набунагэ. Какой стране принадлежало грузовое судно, которое он протаранил и при этом погиб?

Насчет принадлежности судна подсознание поначалу не распространялось, но ответило: судно и груз направлялись из Соединённых Штатов в Советский Союз.

Это ленд-лиз? Поставки вооружения, продовольствия и военных материалов? Или нечто иное? Вот какая загадка! Советский Союз ещё не объявил войну Японии, а японский лётчик, старший офицер, начальник штаба или командир части выдерживает жестокий воздушный бой (с кем, с чьими самолётами?), теряет сослуживцев и ценой собственной жизни пытается воспрепятствовать доставке военного груза в порт лишь вероятного противника, ведь война с гитлеровской Германией уже закончилась, но пока совершенно неизвестно, будет ли теперь Советский Союз воевать с Японией. Или ему это было уже ясно? Но ведь он хорошо знал совершенно иное — про ещё действовавший 1 августа 1945 года договор о ненападении между СССР и Японией, несмотря на непрекращающиеся приграничные стычки, в которых каждая из противостоящих сторон традиционно обвиняла другую.

Постепенно я понял, что «протаранил», возможно, советское грузовое судно. Я, конечно, мог бы через подсознание установить название этого судна, но, увлечённый работой уже над продолжением моей вещи и сбором материала к ней, делать этого не стал. Иначе мне никогда не окончить эту работу. И я не в состоянии проверить, было ли это конкретное судно целью атак японских самолетов, любой ценой пытавшихся воспрепятствовать его приходу в порт назначения. Что в таком случае везло оно в своих трюмах? Почему у японца оказались самые серьёзные причины атаковать грузовое судно, весьма вероятно принадлежащее стране, с которой Япония официально не воевала?

Ещё загадка истории Второй мировой войны на Тихом океане.

По какой причине японец это сделал? Не потому ли души, и не только моя, приходят для последующего воплощения в ту страну, которой прежние их носители пытались причинить ущерб или испытывали к ней не самые лучшие чувства?

Почему так немного известно в нашей стране о Второй мировой войне в Тихоокеанском регионе? На какие недоступные мне официальные сведения об этом боевом эпизоде я с уверенностью смог бы положиться? Какие проникновенные слова пришлось бы приводить многочисленным начальникам, регулирующим доступ в архивы (и в какой из стран — США или России, в Японию, думаю, эти сведения после смертельного для «меня» воздушного боя доставить было уже некому) и что подумали бы они обо мне, явно выпадающем из их представлений о тех, кому разрешено интересоваться содержанием того, что в подведомственных им хранилищах оберегается от любопытствующих, а кому «не положено»?

Нет, очень немногое доподлинно известно или станет когда-либо известно о чём угодно, и не только о любой войне. Кроме того, а какие доводы, понятные обычному начальственному уму, не отягощенному ненужными ему знаниями, я привёл бы в качестве объяснения, почему вообще мне об этом военном эпизоде стало известно, из каких таких нигде не публиковавшихся источников, и чем подтвердил бы мою психическую нормальность? Что, действительно уже одобрено и разрешено широко пользоваться новыми научными методами работы с подсознанием, которыми овладел я? Кем разрешено и каким документом? — То-то и оно! — А почему этим не пользуются уже все?

Ничего нет хуже, чем доказывать, что ты не верблюд. Думаю, что доказывать не надо. С препятствием не общаются, возникающие на пути препятствия нормальные люди обходят. И рабочие мои мысли адресую тем, кому они нужны и важны, кто, как и я, учится и самообразовывается и постоянно ищет общественно полезного практического применения новому знанию. Не так давно не было ведь и персональных компьютеров. Кто знает, какие горизонты откроются перед теми, кто сегодня, как я, работает с собственными подсознанием, рассказывающем о прошлом, и сверхсознанием, способным явить картины возможных вариантов развития будущего?

С течением времени, очень и очень постепенно, проверяя собственные ощущения на истинность, я стал приходить к осознанию того, что «мой» японский лётчик всё-таки не знал о принадлежности атакованного им судна Советскому Союзу, тем более, что в тот момент шло оно без поднятого флага. Всё наверняка гораздо проще. Он атаковал судно потому, что оно казалось «Made in USA» и, следовательно, являлось вражеским. Последние жизненные впечатления погибшего лётчика остались окрашенными эмоционально, очень яркими, поэтому мне относительно несложно было их «считать», находясь тогда на уровне лишь самой первоначальной квалификации.

А пробудившийся интерес побуждал двигаться всё дальше.

Душа одной из родных мне женщин в прошлой жизни была воплощена в современнике великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.

Это был человек титулованный, наверное, граф. Звали его Александр Апраксин, родился он, мне кажется, в конце восемнадцатого-начале девятнадцатого века в России, в родительском поместье под Вильно. Вероятно, семья вынуждена была перебраться в Санкт-Петербург в связи с нашествием Наполеона, если только не проживала в столице постоянно, выезжая в Виленскую губернию на лето.

Александр Апраксин был православным. Стал офицером, служил в Лейб-гвардии Преображенском полку. Служить начал при Александре I Благословенном, но впоследствии служил и Николаю I.

С Александром Пушкиным Александр Апраксин был знаком, интересовался его поэзией, как все образованные, но дружбы между ними не отмечалось. Женился, были дети. В своем поместье, ныне в Литве, под Вильнюсом, Апраксин и похоронен в девятнадцатом веке. Род его не прервался ни в девятнадцатом, ни в двадцатом столетиях.

Сегодня где-то за границей живут потомки российского графа Александра Апраксина.

Душа другой родной мне женщины в прошлой жизни на Земле пребывала в теле тоже женском.

Её вначале звали Хелен или Гелен, родилась она, вероятно, в начале или первой четверти двадцатого столетия в Бразилии, в состоятельной семье, проживавшей в сельской местности. Эта женщина носила в своем облике черты белых, европейских людей, вместе португальцев и французов, и черты местных индейских аборигенов.

Она получила светское образование, знала португальский, испанский и английский языки, а вот французским не владела. Но знала и индейские языки, на которых общалась с местными жителями. Насколько знаю, в Бразилии официальный язык португальский.

В юные годы Хелен получила предложение выйти замуж, но чем-то оно её не устроило, кажется, даже обидело. Одним из препятствий оказалось её глубокое религиозное чувство. Она ушла в католический монастырь под именем Марии, девственность сохранила на всю жизнь.

Монахиня Мария отличалась лаконизмом высказываний всю оставшуюся жизнь. Прослыла даже молчальницей, пока в каком-то периоде ей не пришлось стать настоятельницей этого сельского монастыря. Помимо религиозной и управительско-хозяйственной деятельности, легко ей дававшейся по причине её грамотности, она широко занималась благотворительностью.

Об этой черте её характера и сохранении предназначения и на эту жизнь говорит преобладающий цвет в её ауре, здесь я говорю уже не о монахине.

Бразильянка умерла в возрасте от 70 до 80 лет от сердечной болезни или приступа, вызванного глубоким огорчением, причиненным ей её родственником или родственниками. Похоронена в монастыре, настоятельницей которого была. Название провинции, в которой расположен этот сельский монастырь, я пока не знаю.

Недавно мне удалось разглядеть её лицо в примерно пятидесятилетнем возрасте: иссиня черноволосая, смуглая, очень заметны индейские черты — толстоватый нос с горбиной, развитые скулы, губы тонкие. Глаза небольшие, солярные, но из них сквозил всю её жизнь внутренне сжигавший её огонь. С такими много говорящими глазами ей и не надо было много говорить.

То, как мне нежданно-негаданно, абсолютно случайно и для меня совершенно неожиданно, увиделось её лицо, само по себе необычайно интересно. И все-таки об этом увидении позже. Сейчас не стоит отвлекаться. Отмечу только, что облик прошлого нашего воплощения запечатлён не только глубоко внутри, в подсознании, но и снаружи, вне физического тела, перед ним. Отображение прошлого облика несет на себе наша аура. Хотя бы первые несколько лет после нового рождения. Надо только смотреть на лицо человека против рассеянного солнышка, как бы на просвет, и такой же рассеянный свет должен литься сбоку через несколько окон, чтобы получилась интерференция светов из одного источника, одной частоты, но с разных сторон. О такой возможности своими глазами разглядеть облик давно ушедшего человека, причем, не в физическом возрасте его ухода, а в возрасте, скорее, соответствующем набранному духовному развитию, или достигнутому духовному состоянию, я ничего не встречал ни у кого из исследователей. Пожалуй, можно бы и попытаться сфотографировать такое голографическое изображение, если крохотный человечек — носитель ценнейшей информации о своём душегенном предшественнике — вытерпит, позволит провести настройки света для удачной съемки.

В нынешнем своём воплощении душа католической монахини Марии приняла рождение, чтобы научиться жить семейной жизнью, выучиться не ставить своё религиозное чувство превыше любви к Богу и выше исполнения своего человеческого предназначения. Не должно быть религиозное чувство выше обычных человеческих качеств, потому что главной обязанностью человека является не молитва к Богу с какими-то запросами, а помощь Ему в просветлении грубой материи Земли. Человек должен напитать окружающее его пространство любовью, одушевить его и, тем самым, стать со-творцом своему Создателю.

Я думаю теперь о том, что действительные обстоятельства, повлиявшие на характеры самых родных, самых близких мне людей, гораздо интереснее вымышленных описаний, всего того, что могут предложить любые, самые наихудожественнейшие произведения, независимо от их рода, вида, формы и жанра. На мой собственный характер, без сомнения, тоже.

Уже после того, как мне приоткрылись всё-таки поистине немногие крохи (так я оцениваю объём новой, неожиданной для меня информации) из немногих обстоятельств жизни моего предшественника по душе, я стал интересоваться событиями, развёртывавшимися в Японии во второй четверти двадцатого века. Это и было время приобщения моего «предка» по душе к общественной жизни: он взрастал и начинал действовать, проявлял себя как личность, реагировал на происходящие события, строил и осуществлял планы, чему-то радовался или огорчался — словом, жил (моё приобщение к взрослой жизни происходило в последней четверти двадцатого века, в другой стране, в среде других народов, при ином общественно-политическом строе и в других экономических условиях). И буквально по крупицам, но словно сами собой стали приходить ко мне различными путями, преимущественно из переводной литературы, разрозненные сведения, касающиеся этого смутного периода в Японии.

Переводные книги различной степени достоверности и глубины быстро исчезали с прилавков и становились остродефицитными, и я понял, что очень много людей в России так же, как я, чувствуют внутри себя неизбывную тоску даже не по тому времени, когда «они жили» в той или иной стране, а от глубокого и не всегда осознаваемого желания разобраться в причинах, по которым им так рано пришлось покинуть и то время, и ту страну и тех близких или родных людей — это тоже следы Второй мировой войны, неугасимо горящие на дне человеческих сердец по сию пору.

И всё бесконечно дорогое, оставшееся в той жизни, продолжает возбуждать в них неугасимый интерес, который считался похвальным интересом к истории, но в качестве генетического, точнее, душегенного, никем не определялся и не конкретизировался.

Кто-то из таких любопытствующих со мной рядом рылся на книжных развалах и точно так же, как я о Японии, выискивал крупицы сведений в откровениях гитлеровских фельдмаршалов и генералов, объяснившие хотя бы теперь причины катастроф людских судеб и частной судьбы его предшественника по душе. Я понимал, что рядом со мной «бывший» немец. Может быть, немка. Я слышал, как у книготорговцев допытывались, когда хоть что-нибудь появится о том, каким в жизни был великий президент Соединённых Штатов Америки того периода Франклин Делано Рузвельт. Но могут ли ответить книготорговцы, если по неизвестному плану работают ограниченно ответственные издательства частных форм собственности? Некоторые интересовались ранним периодом деятельности председателя Мао или искали «всё об Уинстоне Черчилле» или о Шарле де Голле.

Начиная вникать во внутренние проблемы Японии предвоенного периода, я узнал о серии мятежей молодых военных, занимавших откровенно экстремистские позиции и упрощённо видевших только военные, силовые способы решения всех проблем страны сразу. Они тоже толкали Японию к войне. Они, когда Япония уже втянулась во Вторую Мировую войну, препятствовали выходу страны из войны. Затем, когда положение Страны Восходящего Солнца стало фактически безнадёжным, особенно со второй декады марта 1945 года, они активизировались, их действия приобрели непредсказуемый и оголтелый характер. Молодые горячие головы не хотели считаться с тем, что война из плоской, двухмерной, стала объёмной, она захватила третье измерение — небо, и к такой новой войне Япония готова не была. В новой, изменившейся войне нельзя было победить тяжёлые стратегические бомбардировщики Соединённых Штатов линкорами, бороздящими океанские волны где-то далеко внизу, и доблестными бойцами, вооружёнными никем не превзойденной стойкостью духа и средневековыми самурайскими мечами. До стратосферных высот, откуда на страну сыпались тысячи тонн смертоносных бомб, дотянуться было почти нечем.

Исходя из примитивно истолкованной традиции, не понимая и, самое страшное, не желая понимать изменившихся условий нового времени, молодые мятежные офицеры безрассудно поставили страну на грань гражданской войны.

После коврового бомбометания на Токио 9 марта 1945 года командующий ВВС США генерал Кертис Лё Мэй убедился, что наконец отыскал способ эффективного использования тяжёлых бомбардировщиков Б-29 «Суперфортресс», машин гораздо более мощных и совершенных, чем сокрушавшие гитлеровскую Германию огромные и тяжёлые «Боинги-семнадцатые», летающие крепости «Флайнгфортресс».

Ночная бомбежка Токио с малых высот сотнями бомбардировщиков подтвердила Лё Мэю, что последовательные стирания с лица земли целей — города за городом, одного укреплённого района за другим, — способны привести к быстрому выведению милитаристской Японии из войны, сберечь не меньше миллиона жизней американских морских пехотинцев и несколько десятков миллионов жизней гражданского населения Японии.

Похоже, Провидению, чьим орудием в этой ситуации, вероятно, был генерал Лё Мэй, ничего здесь не оставалось, как пойти путем причинения не отдельно взятой стране, а человеческому контингенту планеты в целом наименьшего зла. Я намеренно избегаю определения «человечество», поскольку оно несёт гуманистическое содержание и непредставимо вооружённым до зубов.

Но мне очень трудно уловить и определить внутри себя, к какой партии, милитаристской или пацифистской, а может быть, ни к той, ни к другой, относился мой предшественник по душе. Он не мог быть в числе самых ярых военных фанатиков, с оружием в руках выступивших против правительства Японии в первой декаде августа 1945 года, поскольку, как я считаю, погиб в воздушном бою, таранив грузовое, вероятно, американское или советское судно, 1 августа, хотя в отношении даты его гибели я всё-таки не уверен.

И всё же, несмотря на то, что я не знаю, был ли он откровенным ястребом-апологетом милитаризма, придерживался ли более умеренных взглядов на способы ведения военных действий, мне кажется, вряд ли он согласился бы с теми, кто убеждён был в горькой, но неизбежной, по их мнению, необходимости в самый последний период войны принести на её алчный окровавленный алтарь неисчислимые жертвы гражданского, мирного населения Японии, принуждаемого руководителями обороны Империи защищать бамбуковыми копьями от американского десанта морских пехотинцев побережья главных японских островов — южного Кюсю и северного Хонсю — во имя достижения более чем призрачной цели: вырвать возможно менее позорный и более почётный мир у союзников, прежде всего, у Соединённых Штатов Америки, которых должны были устрашить кошмары прямых атак побережий Японии и бесчисленные потери своих войск.

Относился ли «мой» японец (по сути, относился бы я — я ведь у себя самого и ни у кого другого это спрашиваю!) к числу более близких ему по положению лиц, предпочетших собственную смерть и гибель страны непереносимому позору капитуляции или выбрал бы более осторожную и взвешенную позицию, близкую к той, которую заняли неизмеримо более высоко стоявшие на социальной лестнице того времени, чем лётчик-майор, адмирал Мицумаса Ионаи, министр иностранных дел Шигенори Того и премьер-министр Кантаро Судзуки? У них были серьёзнейшие основания опасаться физического нападения молодых японских офицеров, чьи умы были помрачены пребыванием в милитаристском угаре, не желавших по этой причине считаться более ни с кем и ни с чем.

Я иногда задаю себе вопрос: почему мне всё это вдруг стало интересно? Спрашиваю себя, нет ли во мне ощущения, что я «недовоевал»? А довоевали ли окружающие меня люди, являющиеся носителями душ павших в той, Второй мировой, или в других, менее масштабных, более ранних или позднейших, но все равно ожесточённых и кровопролитных войнах? Сегодня я и не хотел бы воевать. А он? Он, майор Набунагэ? Что именно, какое чувство, уходя, унесла с собой из этого мира его душа? Хотел он и дальше воевать? Навоевался ли он? Нет пока во мне такого определённого ответа.

Может быть, ответ этот не созрел тогда ещё в его душе. Может быть, я сегодня пока не развит и не способен такой искренний ответ уловить.

Но я не могу отделаться от однажды посетившего меня странного ощущения, хотя и невозможно признать его полностью моим. Однако оно приходило вновь и вновь и, похоже, это чувство причастности к судьбе и посмертию японца будет продолжаться.

Вероятно, раз в год. Вероятно, в день гибели японского лётчика.

На какие-то доли секунды. В предрассветьи.

На фоне священной для всех японцев горы Фудзи. Чуть тронет её сужающийся кверху гиперболический конус первый розовый луч восходящего солнца.

В сиреневом небе. На доли секунды.

Вдруг проявляются знакомые обтекаемые контуры истребителя времён Второй мировой войны.

Блеснут в луче солнца лопасти бешено вращающегося воздушного винта.

Вспыхивает солнечный блик на плексигласовом фонаре пилотской кабины. В кабине — он. На мгновение в прозрачном светлеющем воздухе проступают очертания боевых машин погибших с ним в то августовское утро 1945 года его молодых сослуживцев.

И подобно слышимому шороху чиркнувшего по небу крупного метеора.

После того, как истребители тают в сиреневом воздухе.

Стихает шелестящий свист потоков обтекания.

Остается отзвук победного рёва их двигателей.

И до тех пор, пока они, эти тени священных жертв охраняют священные небеса, да пребудет мир на священной земле их Родины.

Пока над всеми странами в свои дни и свои мгновения появляются благородные тени небесных стражей, охранителей священной чистоты, да пребудет мир на нашей священной Земле.

* * *

Да пребудет над всеми нами Благословение Божье…

* * *

Неужели всё, что хранится в моём подсознании, что донесло до меня сквозь толщи времён моё персональное волшебное зеркало времени — моя душа, — правда?!

Это всё — правда, Боже мой?!

* * *

Очень сильная штука — жизнь.

Часть вторая

СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ, СТРАСТИ ЗЕМНЫЕ

Любимой посвящаю

«Что ми шумить,

что ми звенить —

далече рано предъ зорями?»

«Слово о полку Игореве»

Глава первая

ДАЙТЕ МНЕ ТОЧКУ ОПОРЫ!

1. Своеобразная интродукция,

навеянная нечаянно уловленными автором размышлениями госпожи Акико Одо при отъезде, когда она вдруг предположила, что ей уготована роль интеллектуального детектива

— Ну, с Богом! Спасибо тебе и твоему дому, поедем теперь к другому, — сказал Борис, подходя следом за Миддлуотером и Акико к ожидающему автомобилю, и взял её под локоть, чтобы помочь сесть в салон. Акико его руку придержала, остановилась и оглянулась на любимый хоккайдский дом. Коротко поклонилась на прощание и продолжила беспокойно пребывать в не очень весёлых мыслях, пытаясь хоть как-то их упорядочить:

«Когда-то, очень уже давно, встретился мне добрый совет, который я запомнила на всю жизнь: если начинаешь дело, прекрати думать о чём-либо постороннем. Пусть всегда ведёт само дело. Только всегда ли мы поступаем разумно?

Едва мы разместились втроём в просторном салоне автомобиля Джеймса Миддлуотера, тут же еле слышимо завёлся мощный двигатель и потемнели стёкла. Урчание мягких выхлопов машины коснулось слуха как своеобразное музыкальное вступление. Звуки без мелодии напомнили мне некоторые опусы современных композиторов. Этакая приглушённая технизированная интродукция к неизвестному и, скорее всего, не близкому пути, ожидающему нас с Борисом.

По привычке всё важное замечать, непроизвольно отметила, что и расселись мы как-то порознь: я расположилась в салоне сзади на мягком кожаном диване одна, лицом по ходу движения, а Борис и Джеймс напротив меня — на отдельных откидных сидениях огромного лимузина. Сели так, наверное, из неосознанно ценимого каждым из нас чувства жизненной необходимости внутренней и внешней свободы. Подумала ещё, что ненароком вынудила мужчин занять места напротив меня, словно предстояло продолжение обстоятельной беседы, не доведённой в предотъездной суматохе до итога, необходимого нам троим.

Да какая уж тут обстоятельность… К слову, обстоятельного разговора в доме и не было. Непроницаемые лица внутренних охранников, которых в обычные дни не видно и не слышно, а сегодня на их железные плечи стали поминутно натыкаться засновавшие слуги. Эти неповоротливые охранники как будто нарочно вылезли отовсюду на глаза Миддлуотеру, чтобы доказать ему, что и они не зря едят свой хлеб, точнее, наш японский рис. У слуг, которые у меня обычно никогда не собираются в одном месте, образовались тоже какие-то окаменелые, сосредоточенно-деловитые лица, и охранники неохотно отодвигались чуть в сторону, чтобы не препятствовать продолжающейся многолюдной бестолковой суете. Да и с кого за эту создавшуюся при отъезде суматоху прикажете спросить — не с самой ли себя?

О, я ведь тоже была сегодня куда как хороша, бесцельно и без толку слоняясь по дому. Взволнованная неожиданными новостями от Миддлуотера, вздыхала, бродила туда-сюда и не сразу вспомнила моё же первое жизненное правило, что для начала полезнее всего взять и посмеяться хотя бы над собой. Правда, Джеймсово известие об экипаже ООНовского патрульного самолёта оказалось трагическим, совсем не до смеха. Кроме того, если правил слишком много, никогда не знаешь, какое из них исполнять, да и вообще надо ли? Но жизнь продолжается, правда, лишь у тех, кто жив. Что ж, надо жить. Значит, предстоит уехать. Едем!

А то, что в его машине я интуитивно сразу направила себя в сторону предстоящего движения, означает, наверное, что нет внутри меня ни малейшего сопротивления принятию будущего. Ведь ещё древние китайцы знали, что перемена места жительства предвещает крупные изменения в судьбе. Что ж, будь тогда что будет. Подумала так и взглянула на Бориса.

Борис, однако, продолжал оживленный, но какой-то бессодержательный, с моей точки зрения, разговор с Миддлуотером, начатый ещё у меня в доме, и я не стала вслушиваться в их почти вульгарную словообменную американскую скороговорку. По ним обоим, кстати, и не видно, чтоб они вздумали сопротивляться пришедшим переменам. Успокоиться нужнее мне. Гармонию и упорядоченность в мою душу, все-таки смятенную давно ожидавшимся и всё же столь неожиданным отъездом, смогли бы внести совсем иные звуки, но внутри себя я их пока не услыхала. Я как-то говорила Борису, что музыка намного ближе мне, чем живопись, для обозрения которой обязательно ещё и освещение, и только музыка, не обязательно классическая, возбуждает во мне наиболее глубокие эмоции. А что за жизнь совсем без эмоций, без того, что их рождает, и без памяти? Жизнь и есть постоянное движение от прошлой эмоции к следующей эмоции. Связываю и соотношу действенность именно гармонически выстроенных звуков и с развитием во мне духовной памяти, раскрывающей забытое прошлое моей души, не во всём ведомое мне сегодняшней, и с продолжением обретения навыков предвидения грядущего. И потому немного жаль, что музыка, вдохновенно настроившая бы на то главное, что к нам с Борисом уже близится, во мне пока не зазвучала. Мой глубинный слух пока не пробудился и не смог навести на меня желанные напевные мелодические образы, так необходимые для прозрения в предстоящее жизненное время. И теперь не медитативные звуки музыки приоткрывают занавес, скрывающий грядущее, а широко раскрытые глаза моей памяти всё продолжают воспроизводить опечаленное лицо любимой служанки Митико, хотя она изо всех сил и пыталась придать самопроизвольно возникающему драматическому рисунку его забеленных морщинок японское традиционное бесстрастное выражение.

Митико никогда не решилась бы спросить, к чему приносимая мной жертва отъезда. А если б и отважилась на такой неслыханный поступок, я, как бы ни старалась, не смогла ей дать ясного ответа. О, этот тихий шелест кимоно от ослабевающих движений постаревшей сегодня прямо на глазах близкой женщины, так напомнивший мне осенний шорох ветра, который взволновал своим неожиданным порывом прибрежные камыши… И чутко уловленное постукивание низко нависших над Митико тонких ветвей друг о друга, словно и они заторопились с нами в путь, затопали вразнобой своими деревянными подошвами-гэта и застучали странническими посохами в утоптанную спину дороги. Но и шелесты, и стуки ещё не ожидаемая мной музыка.

Растерянная поспешностью и беспорядочностью наших сборов, непонятно для неё, куда и зачем, огорчённая Митико осталась на каменных плитах внутри ограды и склонилась в глубоком церемонном поклоне, скрывая слёзы и провожая тронувшийся автомобиль, а по его боковым стёклам вдруг потекли быстрые струйки короткого, но сильного дождя.

Нечаянный дождик, брызнувший нам «на дорожку», и при отъезде особенно ценимый русскими как олицетворение грядущей успешности начинания, принялся размывать и в моих затуманенных глазах милый образ хрупкой, вновь остающейся в одиночестве, беззаветно мне преданной и доброй сердцем старой женщины, хорошо помнящей ещё мою маму. Обе они были из одной деревни, бесследно исчезнувшей под городской застройкой. Я подумывала, что мы с верной Митико, возможно, приходимся отдалёнными родственницами по моей рано ушедшей маме, только всё как-то забывала у неё спросить. А теперь, с момента отъезда, снова стало уже поздно. О Амида-Будда, повелевающий Западным раем, пусть в твоих лучезарных чертогах мама моя и отец, мой отец тоже, пребудут навечно молодыми! И более счастливыми в принявшей их вечности, чем в моментально промелькнувшей жизни здесь, на сразу забывшей о них земле.

Неожиданный дождь навёл ощутимую печаль расставания на увлажнившиеся стволы и почерневшие ветви деревьев ещё столь недавно приятно тенистого сада, теряющего ныне остатки пожухлой листвы. Похоже, что невпопад порадовались дождю лишь освежённые, ярко заблестевшие краской над сплетением крон изогнутые кровли бесконечно любимого, а теперь неизвестно, на сколько времени покидаемого хоккайдского дома.

Я уезжаю с русским. А вообще — как уезжают с русскими? И как уезжают сами русские? Если бы я была русской женщиной, а тем более девушкой эпохи, например, совсем ещё недавнего построения коммунизма, а о таких юных русских женщинах шестидесятых годов прошлого, двадцатого века в последнее время я столько прочла, просмотрела и прослушала не только из праздного любопытства, то, конечно же, «презрела» бы идеологически осуждённый «грошевой уют» и, решительно подводя итог осёдлому этапу жизни, задорно встряхнула волосами, коротко остриженными по комсомольской моде, и с песней в темпе марша двинулась бы на ударную стройку с заплечным вещмешком, в свитере и кедах или неведомых мне «кирзачах». Навстречу судьбе, яркой любви и полному драматических неожиданностей продолжению жизни в новых краях. Но время социализма быстро прошло. И я призналась Борису, что о женщинах современной России не знаю почти ничего. Может быть, о них больше не пишут, если они, наведя среднемировые стандарты на свои обличья, перестали быть интересны пишущим. Или эти пишущие, возможно, уже не поспевают за русскими женщинами в их деловых поездках и повседневных хлопотах по обеспечению собственного материального преуспевания. Не знаю, как сейчас уезжают русские.

Однако мой мимолётный, когда я проходила рядом, и, признаюсь, прощальный взгляд в сторону неспешных, безмолвных и теперь тягучих струй садового ручья, отражающих блёклую голубизну холодного осеннего неба, всё-таки вызвал из самой ближней памяти оледенившие внутри строчки несравненного Мацуо Басё:

Жёлтый лист плывёт.

У какого берега, цикада,

Вдруг проснешься ты?

Внутри чувствительно кольнуло, но во мне, тем не менее, не возникло ни чувства острой печали от расставания со всем многолетне привычным, ни учащения сердцебиения. Не могу ведь я уподобить себя цикаде, бездумно доверившей сладкий покой своего зимнего сна высохшему листу, который оторвался от ветки родного дерева и теперь по воле ветра несет на себе нечаянную путешественницу неведомо куда. Наверное, и я стала понимать, что даже состарившемуся дереву надо из лесу или из сада попасть в чей-то дом и в умелых тёплых руках мастера превратиться в полезное изделие, чтобы и о нём подумали так, как некогда сложил тот же мудрый волшебник Басё:

Пестик из дерева.

Был ли он сливой когда-то,

Был ли камелией?

Хочется верить, что все мы в любящих руках более разумных Высших сил. Не бездушные пестики для толчения зерна, не кому-то Высшему полезные изделия, но люди. Живые, чувствующие и отзывающиеся на всё, настоящие люди. И всё же, всё же…

Трёхстишия-хокку кисти Басё живо напомнили, как Джеймс Миддлуотер увозил Эву и Стаха Желязовски. Тогда из моего притокийского дома, ведь в постоянной жизни я токиоска.

Как красиво смотрелась эта тайфунная польская семейная пара!.. Как экстравагантна и экспансивна в своей милой непосредственности была незабвенная Эва! Навернулись слёзы, когда я подумала, что ни в коем случае нельзя было на неё обижаться. Надеюсь, что в отношениях с ней мне в итоге удалось подняться над мелочными обидами.

Короткий рассказ о неожиданных впечатлениях от расставания с ними сберёгся лишь внутри меня и в гораздо более совершенной памяти моей компьютерной помощницы Джоди. Если бы не так, то этих двух прекрасных молодых людей в нашем бурном мире словно никогда и не было, словно вдруг вынесло их на японский берег ко мне случайно волной, а следующей волной небрежно смыло. Я не поведала верной Джоди только, о чём думали они при отъезде в тот такой ещё совсем недавний ярко-солнечный день. По-моему, радовались совершенно по-детски искренне тому, что наконец встретились и остаются вместе, что ждёт их прекрасный летний отдых. О Боже, Боже…

Если теперь Стах действительно погиб, то хорошо для Эвы или плохо, что нет у них детей? Но, может быть, в самое последнее время она забеременела и теперь сумеет выносить в себе живую память о безвременно улетевшем от неё любимом? Я ничего, ровным счётом ничего о ней теперь не знаю… И ниоткуда, ни из какого времени, ни из каких сфер уловить о ней не могу, никак не настраиваюсь, слишком мы с Эвой разные.

Да, я стала почти настоящей токиоской, но с преобладанием всё-таки европейского, а не японского менталитета. Немногие поверхностно воспринятые в детстве и истирающиеся из памяти деревенские традиции не означают глубокого приобщения к культуре и принятия судьбы всего народа. Хотя и народы живы каждый день не на одних лишь деревенских привычках и подсказках, вынесенных из детства, всё ведь непрерывно течёт и всё вокруг изменяется.

Теперь Джеймс увозит уже меня и Бориса из моего хоккайдского дома, и о чём важном ещё задумываюсь я, отваживаясь на этот поступок, на что прочное и хоть сколько-нибудь надёжное могу опереться в зыбких моих размышлениях?

Пусть освящённые временем традиции остаются, но сегодня в изменившемся мире и сама поэтика, думаю, должна быть иной, чем лет восемьсот лет назад: личные иллюзии достославного Камо-но Тёмэя повествуют ведь лишь о тех прошедших легендарных полузабытых временах, а мои сокровенные впечатления возникают уже от моих собственных представлений о нынешнем таком сумбурном, но, для нас, столь же благословенном и тоже чрезвычайно быстротекущем времени… Впечатления — это, наверное, почти эмоции. Или, точнее, их родители.

Машины с охраной нас опередили, я и не заметила, куда они умчались. Наш автомобиль тоже словно перелетел через мост над неширокой речкой Урю. Куда он, кстати, свернёт: налево к аэропорту в Саппоро, направо к Читозе, где, похоже, и приземлился истребитель Миддлуотера, или поедет прямо на север к военной авиабазе возле Асахикава? На север вряд ли, — пожалуй, до Асахикава далековато, — ведь мой родной Хоккайдо по-настоящему большой остров. Мы стремительно объезжаем озеро Сикоцу и едем теперь уже так далеко от моего любимого дома и моих родных южных предгорий…

Борис лучше меня должен бы ориентироваться в видах местности на Хоккайдо, потому что и наш северный остров и подходы к нему со всех сторон «облетал» на лётном тренажёре, пользуясь американской военной обучающей компьютерной программой. На основе миллионов спутниковых снимков она с поразительной точностью воспроизводит земную поверхность с весьма высокой детализацией неподвижных наземных объектов.

Борис показывал мне на мониторе тренажёра в виде панорамного экрана мой собственный хоккайдский дом во всех ракурсах, при разном времени года и суток и в самых разнообразных погодных условиях. Когда он на бреющем «проходил» над домом на тихоходной маленькой «Цессне», то хорошо различимы были каменные дорожки среди кустарников и деревьев в саду и даже окна в строениях. В ночное время в окнах моего дома, изображаемого компьютером, зажигалось электрическое освещение, как если бы мы обитали не только во Вселенском Космическом Доме, но и в этой электронной постройке, воссозданной компьютерной видеокартой так, что, на первый взгляд, залюбуешься.

Виртуальная я и виртуальный Борис, живущие внутри программы компьютера! И ещё моя заботливая виртуальная Митико. На мониторе не моделировались лишь сменяющие друг друга разномастные автомобили с неприметно оберегающими нас сотрудниками секретных спецслужб. Хотя на самом деле машины и люди то прячутся, то переползают с места на место по всей округе. Кроме того, на компьютерных картинках виртуальные дома никогда не старятся, не ветшают и выглядят всегда ухоженными и счастливыми, словно яркие радуги их красок постоянно освежены исцеляющим, омолаживающим дождём. Кстати, ветры и осадки также предусмотрены изощрёнными возможностями лётной программы. А вот снос иллюзорных домов, вырубки воспроизводимых монитором лесов и последующие опустынивания местности компьютерная программа не выполняет, равно как не отображает изменений рельефа местности и появления трещин и сдвигов от постоянных землетрясений. Всё виртуальное, созданное ею, кажется от рождения неизменно новым, не подверженным малейшему унынию от воздействия времени, и в своём многокрасочном совершенстве прочно утвердившимся в вечности. Мы же, люди, считающие себя реальностью, и наши старящиеся дома оказываемся настолько зависимы как от Вселенских космических планов, так и от ничтожной человеческой прихоти!

На самом деле ни мы, ни придуманные нами компьютерные программы в вечной действительности совсем не вечны. Миллионы всё новых и новых изобретений, совершаемых и реализуемых якобы для блага людей, от седого времени Камо-но Тёмэя до наших дней, людскую уверенность в себе ничуть не укрепляют и не прибавляют надежд на счастье. Добавляются лишь комфорт да некие удобства, с каждым годом оплачиваемые нами всё дороже и дороже.

Очевидно, обычное человеческое счастье питают совсем другие корни, счастье — дитя иных родителей.

Однако люди на экране монитора не различались, как и глазом с большой высоты в действительности. Иначе на таком военном тренажёре, я думаю, не всяких из числа воображающих себя разумными двуногих другие «разумные» двуногие смогли бы выучить дьявольскому искусству бомбить, кроме, разве что, отъявленных людоедов.

Убеждена, что мой Борис бросать с неба бомбы на мирных людей не станет!

За пару месяцев своего вынужденного затворничества, пока за океаном, в Вашингтоне, Нью-Йорке ли, решался вопрос о дальнейшей судьбе русского аэрокосмического пилота майора миротворческих сил ООН Густова, мой Борис изучил с помощью лётной программы практически всю поверхность земного шара. С девчоночьим любопытством, порой даже с азартом, разглядывала и я как будто с высоты птичьего полёта его родной сибирский Город и другие города России. Да и весь мир, что об этом долго говорить. Замечу, что свой собственный дом Борис не вспомнил и не нашёл. Меня уколола в самое сердце мысль, что Борис родные стены нигде и не искал, как если бы до катастрофы с его сознанием никогда не жил ни в одном из уголков Земли и не был привязан ни к чему.

В зависимости от целей и особенностей своих виртуальных «полётов» Борис выбирал наиболее подходящие летательные машины: от слабосильной двукрылой «этажерки» времён Первой Мировой войны до современного реактивного лайнера, способного подняться более чем на десяток километров и без посадки пересечь океаны. Воссоздаваемые компьютером виды местности притягивали нас самой нечастой возможностью ознакомиться с ландшафтами нашей планеты.

О, как величественно выплывают из воздушной дымки отдалённые горы! Впервые в жизни не на плоских фотографиях, а в трёхмерном, объёмном, хотя и виртуальном формате я увидела высочайшую горную вершину мира Джомолунгму и европейский Монблан в Альпах, южноамериканские Кордильеры с их дремлющими вулканами, а также памятные по рассказу Эрнеста Хемингуэя снега Килиманджаро. До компьютерного «полёта» с Борисом мне казалось, что эта знаменитая вершина находится где-то на юге Африки, чуть не в Южно-Африканской Республике, но на самом деле расположена она на африканском востоке, неподалеку от Сомалийского Рога, в стране Танзании, лишь немного южнее экватора.

Борис, как выяснилось, ожидал, что при полёте в холодную, ясную, компьютером заданную погоду, над коническим ледяным пиком на косо обрезанном заснеженном кратере вершины Килиманджаро из кабины самолёта обязательно должен быть виден всего лишь километров за триста Индийский океан. Оказалось, однако, что пылевая взвесь, поднимаемая виртуальным ветром над серо-зелёной саванной, почти круглосуточно укрывает дали. Даже с высоты пяти тысяч метров в самую безоблачную погоду линия горизонта скрадывается моделируемой воздушной дымкой. Только на несколько минут, когда огромный круг багрового солнца на северо-востоке проплывает совсем низко над горизонтом, сквозь воздушную толщу пробивается оранжево-огненное сияние, словно свечение от расплавленного металла — то всё-таки угадывается далёкий океан, — по крайней мере, на мониторе компьютера, не знаю, как в действительности.

Я подумала тогда о неожиданном подобии программ — компьютерной, управляющей воссозданием виртуальной реальности на мониторе, — и естественной, действие которой за миллиарды лет породило и воздушную толщу над серо-зелёной саванной и ветер, которому ничего иного не остаётся, как поднять с поверхности саванны пыль и погнать её над землей по воздуху, скрывая ею дали. А если это и не подобие, то всё равно некая тождественность, сродство, ощутимое доставляемой нам природной и искусственной информацией.

Поистине, мы с Борисом сейчас подобны той пыли, гонимой равнодушным ветром.

Восход солнца над не очень далёким от Килиманджаро Индийским океаном выглядел чрезвычайно реалистическим и привел меня в неподдельный восторг, но моего любимого не проняли даже нежнейшие краски приветственно заалевшей зари. В своих любых по сложности полётах, пусть пока компьютерных, Борис постоянно оставался холодным и деловитым. Его кажущаяся безжизненность пугала меня, как если бы за штурвалом застывал человекоподобный робот, всецело подчинённый лишь собственной программе и ни о чём другом, что понятно, что близко обычным людям, не думающий. Он наблюдал, запоминал, анализировал, действовал. И всё это происходило без капли обычных человеческих эмоций. Военный компьютер, да и только. Неужели нормальные лётчики сегодня сидят в боевых самолётах так же спокойно и равнодушно, как скучающие чиновники за своими письменными столами, и тоже нехотя перебирают в кабинах клавиши, кнопки и тумблеры, словно никчёмные бумажки? Или такое поведение характеризует только Бориса? Поневоле я заинтересовалась, что же тогда естественно, какое эмоциональное состояние в воздухе для военных лётчиков сегодня норма?

Борис моей обеспокоенности никак не воспринимал, и я, не желая, чтобы встревоженность моя нарастала, снова и снова гнала её прочь, потому что мне не с кем в реальности было сравнивать его поведение. Кроме, пожалуй, Миддлуотера, да и то по одной лишь компьютерной имитации воздушного боя с Борисом. Но Джеймс, напротив, вёл себя тогда подчеркнуто эмоционально. Думаю, что он поступал так осознанно, чтобы в моих глазах походить всё-таки на живого человека, а не на составленного из живого и неживого материалов киборга или вовсе бездушного робота.

Борис же, что называется, дорвался до современных азов лётного дела, и проявлял необыкновенную усидчивость, забывая есть и пить. Неотрывно водил по монитору зрачками, холодными и внимательными, даже какими-то насекомоподобными, как у бесстрастного, безразличного к людям земли исследователя-инопланетянина, решающего свои личные задачи. Всё более осваиваясь с техникой, он уверял меня, что и без задействования всепогодных самолётных систем наземной ориентации не «заблудится» теперь в воздухе. В дневном полёте взглядом распознает с высоты, начиная от пяти-семи километров и выше, практически любой район суши на поверхности планеты, если только не помешает облачность, которая, к счастью, бывает не везде одновременно. Наверное, для такого аэрокосмического лётчика, как он, и зрительная память о местности и знание позывных военных и гражданских аэронавигационных радиомаяков и аэродромных приводов действительно немаловажны, чтобы уверенно выводить машину к цели или пригодной посадочной полосе в любом регионе земного шара. Сколь невелика, оказывается, наша планета Земля, если посмотреть на неё со стороны! Впрочем, как взгляд и на ничтожность любого из нас, земных насельников.

Мне оставалось проявлять лишь снисходительность и величайшее терпение по отношению к его ежедневным тренировкам. О том, что с такими холодными глазами он весь начинает казаться чужим, я старалась не думать. Удивлялась отутствию азарта, малейшего проявления вообще каких-либо человеческих эмоций — страха, восторга, затаённой агрессивности, открытой боевой злости. Ну, хотя бы коварства в выражении глаз или хитрого взгляда от желания обыграть компьютерную программу. И ничего подобного не увидела. За пультом управления машиной он и сам был словно робот, словно машина, и как будто подчинялся собственной, скрытой в нём самом, заданной кем-то программе. Нет, лично я здесь ни при чём!

А сегодня наши с Борисом сборы в неизвестную дорогу в действительности были всё же не очень долгими, в сутолоке вначале показалось, что меньше даже получаса. Это наше бегство произошло бы ещё скоротечней, если б не бестолковая суета слуг. В мгновение ока Джеймс и Борис разобрали и упаковали оба рабочих места лётного тренажёра, кибершлемы, вдвоём отнесли и уложили картонные коробки во вместительном багажнике автомобиля. Но и потом Миддлуотер, хотя и выпивал, одновременно пробегая по телевизионным каналам «Интерньюс» в малоуспешных поисках оперативных новостей, заметно нервничал, постоянно надоедал повсеместным присутствием повсюду, в каком бы из помещений дома мы ни оказывались, и, взбалтывая алкоголь в бокале, торопил нас своим взвинченным состоянием. «Ничего не берите с собой, всё для вас подготовлено», то и дело, словно забываясь, повторял он. И так, в суете поисков, не знаю чего и для чего, незаметно прошло всё-таки чуть ли не полдня. Я же, отдавая последние распоряжения, старалась держать себя в руках, но старалась хоть немного успокоиться и не спешить, чтобы что-нибудь важное не упустить.

Важное не столько для меня, сколько для других, вольно или невольно со мною связанных. Оказалось, Миддлуотер, хотя и поднабрался, ничуть не забыл о моём окружении. Снедаемый жгучим внутренним беспокойством, он в этот раз обратился ко мне не так, как между нами к последнему времени полуофициально почему-то сложилось, а более тепло, как в давнюю студенческую пору:

— Скажи, пожалуйста, Эйко, экономка твоя что-нибудь понимает в компьютерах?

— Митико-сан? Зачем ей? — удивилась от неожиданности я. — Глубоко вряд ли. Только в пределах упрощённой версии, управляющей жизнеобеспечением дома и бытом.

Тогда Джеймс протянул мне прозрачную пластиковую коробочку и, насупясь, потребовал, чтобы две-три недели мой стационарный компьютер оставался непременно включенным:

— Здесь нашими специалистами записаны программы твоих повседневных действий по выходу в Интернет и твои же собственные обычные домашние команды. Всё должно происходить совершенно натурально, так, как всегда. Как если бы ты и Борис продолжали жить в этом доме на Хоккайдо.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как взглядом выразить глубокое удивление.

Джеймс удостоверился, что я всё же понимаю, о чём он говорит, и продолжал:

— Твой знакомый, кореец-художник, ближайшую пару недель пускай покрутится у людей на виду, по-прежнему выезжает на рынок, в магазины, на натуру. Повсюду, где обычно бывает. Потом может уезжать. Ему перечислены деньги по месту жительства в виде якобы оплаты за росписи в твоем доме. Его банк, естественно, уже учёл этот договор, взял налоги, здесь всё чисто. Твоя служанка пусть закупает продуктов не меньше, чем всегда, и тратит электроэнергии столько же, как если бы продолжала готовить, стирать и гладить на всех, кто в доме. Ты хорошо поняла меня, Эйко? Пусть с полмесяца не экономит. А своему старому бонзе распорядись передать вот эту банковскую карту. Он ведь не японец? Здесь десять тысяч долларов, ему достаточно, чтобы улететь в любую точку земного шара. Догадается, что сюда входит и плата за его молчание. И пусть себе улетает, он не болтлив и безвреден. Обязательный набор всегда ведь при нём? Имею в виду то, что они носят при себе: миску, кружку для подаяний, посох, чётки… Что там у этих монахов бывает ещё? Ах, да, ещё крохотный молитвенный барабанчик… Только пусть уходит не раньше, чем тоже дней через двенадцать-четырнадцать. Это тебе понятно, Эйко?

Меня вначале чувствительно покоробило от внезапного известия о том, что и за бытовой жизнью моего дома, оказывается, можно бесцеремонно следить с другого континента, из другого земного полушария средствами электронной разведки. Но потом я подумала, что уже давно по видеоизображениям планеты, подобным тем, с помощью которых тренировался Борис, наводятся боевые ракеты с ядерными боеголовками на цели и живых людей, которые далеко не всегда предполагают об угрозе внезапного нападения. Или повседневно о ней забывают.

Оказывается, крыша моего дома введена в чужую компьютерную программу вовсе не для моего ею любования, она стала одним из служебных ориентиров наведения для военной ракеты. Как выглядим я, Борис, Митико тупую ракету-робот не интересует. Поэтому мы, люди, в виртуальном доме не предусмотрены, хотя боевая ракета уже есть, она злонамеренно кем-то создана, чтобы гарантированно уничтожить нас. Идиотизм.

Внутренне я возмутилась, но виду не подала. Вежливо поклонилась Джеймсу в знак согласия, ввела программу в компьютер, управляющий жизнью дома.

А как мне теперь прикажете успокоиться? Как успокоиться?

Любая самостоятельная женщина поймёт, что я оказалась очень сильно, очень глубоко не только задета, но и уязвлена тем, что бежать из моего собственного дома мне предписывается по правилам, определённым даже не мной, а какими-то совершенно неизвестными мне военными либо нанятыми ими штатскими американцами. Или американками, женщинами, что ещё противнее. К тому же, по неизвестным мне правилам, придуманным ими исключительно в своих интересах! Да ещё мне же велено беспрекословно довести эти чужие условия бегства до моих помощников, словно я уже не полновластная хозяйка у себя в доме, а рядовая участница шайки самозванных заокеанских заговорщиков. Как будто пришли ко мне эти незваные распорядители и заявили, что у себя дома я теперь никто! Собственно, так и есть, приходится признать.

При этом моё мнение их не интересует, эти наглецы всего лишь профессионально справились с порученным им заданием. Они вполне довольны и работой, и оплатой, потому что им удалось соблюсти нечто более важное, чем обережение моего спокойствия и моего самочувствия — они смогли выполнить условия адаптированности заокеанской программы к моему домашнему компьютеру без каких-либо дополнительных настроек. У них, как всегда они говорят в плохих фильмах, «получилось»! Ещё бы в ладоши себе похлопали, поаплодировали! Всё заработало сразу и с высокой точностью. Само собой стало зажигаться освещение то в холлах, то в ванных, стали включаться кухонные плиты и водяные краны, хотя никто никуда не входил, руками ничего не включал, не мылся и никакой еды не готовил. А для кого готовить? Вместо нас с Борисом в моем любимом хоккайдском доме теперь станет жить чужая компьютерная программа, так добро пожаловать на наш северный остров, чёрт бы вас побрал, заокеанские цифровые мистер и мисс! Воистину блаженны мои дорогие ушедшие родители, которых не успел всосать в свои бездонные информационные базы Глобальный контроль!..

И меня почти взбесила та вялая, долговязая и белобрысая аморфная деваха, которая последней работала с компьютерной имитационной программой. Очевидно, именно она доводила заказанный продукт до необходимой кондиции. Едва взяв в руки гильзообразную «флэшку» от Джеймса, я считала прилипшую к её поверхности информацию и отчётливо увидела, как эта девка, полулёжа на продавленной тахте, то уныло ковыряла одним пальцем клавиатуру, а то, пока периодически «грузилось» её дряхлое «железо», доставала из пластикового пакета картофельные чипсы и тупо, лениво, но без устали их жевала, в то же время глядя в затрёпанную книжку с ужастиками Стивена Кинга. Она явно не осознавала, что реально творит ужасы похлеще придуманных кинговских. Ей ведь сколько-то заплатили, а русская поговорка гласит, что за деньги и черти пляшут, не только эта зачуханная анемичная девка.

Вот она нехотя поднялась, направилась к лестнице. Мое негодование достигло точки испепеления, когда эта одинокая инфантильная полупричёсанная жердь в потёртых джинсах, вместо того, чтобы повыше поднимать каждую из своих тощих коленок, только слегка их сгибала и, поочерёдно обводя ступнями по сторонам, сперва как будто лениво обметала своей полусогнутой журавлиной конечностью пространство над лестницей и только потом ставила босую ногу на очередную ступеньку. Бес её знает, зачем она попёрлась вверх по этой дурацкой лестнице!

Но и тут я сдержалась, не подала виду, а что мне ещё, скажите, оставалось?

Какую-нибудь американскую толстуху, работающую так-сяк, но тоже вне её и моего уразумения, зачем она это делает, причём, мне назло, я восприняла бы ведь ничуть не лучше. Я всегда была убеждена, что в основании любой западной демократии заложено самое главное — священное право на частную жизнь, Рrivate. Это и есть наивысшая собственность. А они, эти натуральные ублюдки демократии, докатились теперь до того, что за мизерную плату своими руками хоронят славную эпоху «Прайвит». Да и чёрт тогда с ними и с этой их эпохой! И с их «демократией», которой они так гордятся, но давно уже не имеют, и этого даже не замечают.

Встряхнулась и усилием воли прогнала дурацкое наваждение, лишь отметила себе для анализа на будущее, что никакими сопутствующими звуками телепатически воспринятая мной информация не сопровождалась. Категорически запретила уничижительно думать о самой себе и дальше. По сути, я, в конце концов, оказалась вынуждена безропотно принять и взяла у Миддлуотера и управляющую программу, и деньги для монаха, хотя ошё Саи-туу был в отъезде, на главном острове Хонсю, да ведь вернётся же он сюда ещё хоть ненадолго.

Между тем, несмотря на единичные вспышки эмоций, разнообразнейшие мысли мои продолжали нестись неостановимым потоком, как талые воды жаркой весной в половодье.

Ещё утром моя неизменная карманная помощница Джоди вежливо поздоровалась со мной, деловито провозгласила текущую дату — воскресенье, двадцать шестое сентября две тысячи десятого года — и голоском молоденькой, полуобразованной, но с огромным апломбом и непревзойдённым самомнением, и оттого беспредельно ехидной дамы, выдала дежурный афоризм выходного дня, почерпнутый, как я поняла, из записных книжек знаменитого английского писателя Сомерсета Моэма:

«Старая дева всегда бедна. Если она богата, тогда это незамужняя женщина среднего возраста».

Я вновь проявила почти христианское смирение. Лишь кротко улыбнулась очередной, по-иезуитски бесстрастной, но едкой подковырке чертовски изобретательной в своей тупости Джоди и подумала, что компьютер, исходя из закона случайных чисел, вполне справился бы и с дежурными прорицаниями. Моя незаменимая и оттого гордая помощница Джоди в роли, например, дельфийского оракула, сообщающего нам для постижения волю Высшего мира! Разве не обо мне оказался невинно процитированный ею афоризм?

Я достигла, скажу мягко, утренней зари среднего возраста, поэтому романтические повадки юности стали мне больше не свойственны, а припомнившаяся ко времени безвременного отъезда с Хоккайдо бывшая социалистическая литература оказалась изначально заквашена на романтике. По идеологическим рецептам так называемого социалистического реализма она и состряпана для всевозрастных романтиков. Вот почему я не поверила ей. Да и вовсе я не так богата. Смотря с кем сравнивать. В то же время я не настолько ещё стара, скучна и уныла, чтобы отказать себе в удовольствии поучаствовать в предстоящих нам с Борисом событиях. Вот от какой действительно не скучной мысли я, наконец, встрепенулась и, кажется, даже улыбнулась!

Пожалуй, верно только это: жить надо стремиться полноценно в каждый дарованный день. Жить без необъяснимых страхов и робкой оглядки, с жадным неподдельным удовольствием! Только не в поиске удовольствий, избави Боже, чтобы не впасть в подчинение их поиску. И постараться надольше остаться вне рабской зависимости от возраста, главный недостаток которого вдруг обнаруживается в том, что он изменяется уже не в лучшую сторону.

Да полно, полно, трусиха, нет ведь никакой трагедии!

Если я не могу представить себя бездумной богемной подружкой, скажем, какого-нибудь напыщенного, но асоциального панка с оранжево-зелёным петушиным гребнем-ирокезом из волос от лба с витиеватым тату через темя до затылка с надписью «Руби здесь!», не вижу себя отчаянно кульбитирующей лихачкой-сноубордисткой или кем угодно ещё, то почему бы и не проехаться за казенный счёт, причем, не принудительно, не под конвоем, а при якобы полном сохранении всех годами затверженных нюансов моей социальной роли и с гарантией всяческих прав личности?! И я ещё наивно засомневалась, ехать ли? Так что же: внутри себя я всё-таки авантюристка? Или только люблю?

Да, незаменимая Джоди записала мой коротенький рассказ об отъезде Стаха и Эвы. А что хотела бы я, чтобы было написано кем-то обо мне самой? Обо мне теперешней, с чьей-нибудь мудрой подсказкой, истолкованием моего поведения, чтобы я сама себя сумела понять. Кто сегодня я? Я думаю, многим хотелось бы, чтобы о них написали, да разве ж это осуществимо? Но я привычно никого не жду, а делаю, что могу, сама. И что, в таком случае, записала бы я сегодня о себе самой, хотя бы диктовкой наспех? И ведь я записываю!

О, я уже совсем не та, что была без малого восемь месяцев назад, когда Джеймс привез ко мне в Токио Бориса. Почти возраст, точнее, срок беременности, которой мне удалось избежать. И сейчас я с изумлением сознаю, что с меня практически сошла заумная интеллектуальная дурь, что в обычном повседневном общении с людьми я стала вести себя намного человечнее и искреннее. Работая с Борисом, изменяюсь и я сама. Никого и ничто не осуждаю. Не угрожаю. Как образно говорят русские, не гну из себя. Или гну из себя теперь намного меньше. Просто не трачу на это силы. Но я не опростилась и не опустилась, хотя и не вполне освободилась от идеализма и излишних эмоций. Это снаружи я стала восприниматься проще, мягче для налаживания общения, а внутри ощущаю себя сегодня намного-намного сложнее. И ответственнее. И, верю, что стала теперь гораздо разумнее и ещё чувствительнее и тоньше.

Для этого мне, как ни удивительно, не потребовалось почти никаких внешних действий: я не лжесвидетельствовала, никого не взрывала, не предавала и не продавала, не обстреливала из засады, не травила ядовитым зельем, не крошила иззубренным десантным ножом «в капусту» и не спасала мир. Никому и ничему не изменяла. Ни малейшего «экшн». Разве что переехала с Борисом из Токио на Хоккайдо, но и это лишь для того, чтобы не натыкаться сплошь и рядом на недоумённые или осуждающие взгляды далеко не чужих мне людей, не обогащённых, однако, не только сочувственным пониманием, что происходит со мной и для чего. Но, похоже, и напрочь утративших за работой собственное чувство юмора и способность просто улыбнуться.

Я лишь признала обоснованность и возможность изменений в себе и сознательно им не препятствовала. Осознанно давала новому в себе развиться, а все необходимые ресурсы для внутренних изменений без ощутимого труда нашлись внутри меня самой.

И всё же я ни от чего не отказывалась и ни от кого не отмахивалась. Искала, нашла и впустила в себя новые знания. И всё это выросло из возникших отношений с Борисом. Точнее, из моего собственного отношения к нашим с ним новым отношениям, Борис ведь ещё растёт.

Вообразила даже, было, хоть на очень короткое, но необыкновенно счастливое время, что вновь обретённые знания и способности уникальны и делают меня сверхмогущественной. Да только ведь дал мне их ошё Саи-туу, чьи действия в значительно большей мере, чем мои, привели к прогрессирующему улучшению в состоянии и Бориса Густова, и Стаха Желязовски. Такими совершенными и могущественными знаниями, если ещё не большими, на деле обладают и другие буддийские монахи, а также высокопосвящённые тибетские ламы, и теперь я это тоже хорошо понимаю. А мои западные коллеги это тоже понимают? Вряд ли им это надо, да и Джим обратился всё-таки не к ним, а ко мне. Они бы с Борисом не справились.

Так хороша была бы и я, если б удовлетворилась лишь европейской системой образования! Многие гордятся, что ею владеют. Простите, а чем ещё им гордиться, если очень хочется, да больше нечем? В части ехидства я, при даже ничтожном желании, не уступлю моей Джоди! И всё же я не стала бы превозносить любую систему человеческих знаний, в том числе религиозных, по отношению к любой другой. Несовершенно всё, созданное людьми. Мы тоже.

Мои новые познания, безусловно, интересны, и не только мне. Но в то же время слишком субъективны мои ощущения даже самой себя. Контролировать надо выучиться прежде всего свои собственные ощущения и мысли. Накрепко держать в узде собственное сознание, от иллюзий и заблуждений, увы, не гарантированное и не застрахованное. Основывающееся на моих ошибочных ощущениях, которые ретиво выдают себя за объективно воспринятую реальность. Вот, например, каковы мои наисвежайший урок и поучение самой себе.

На прошлой неделе я просматривала видеозаписи, сделанные охранной системой. И вдруг обнаружила, что система засняла мое собственное «буйство» в тот день, когда Борис и Джеймс самозабвенно «сражались» на лётных тренажерах.

Была поражена, что фактически никакого буйства на самом деле и не было. На ногах, правда, держалась я недостаточно твёрдо, когда бесцельно кружила по комнате, от навалившегося горя не владея собой. Ноги мои действительно слегка подгибались. Лицо временами искажалось гримасой страдания, я слабо шевелила руками, иногда в отчаянии их заламывала, только и всего, хотя большего я и не перенесла бы тогда. Бурлило и протестовало, вероятно, мое астральное тело, тело эмоций, и от этого мне было так плохо.

Утомили меня и обессилили, получается, мои собственные внутренние страдания, а вовсе не воображаемые мной физические действия, на самом деле довольно вялые. Вот и верь себе самой после такого разительного несовпадения видимого поведения с катастрофическим самоощущением в тот памятный печальный момент!

Отмечу ещё один момент пришедшего ко мне понимания: моя мама происходила из древнего самурайского рода, сильно обедневшего в новые времена, и вынуждена оказалась крестьянствовать. Но это её кровь всякий раз побеждает крестьянскую плоть моего отца-кузнеца и придаёт мне стойкости в трудных жизненных обстоятельствах. И добавлю.

Чтобы не испытывать ненужные эмоции, замутняющие и усложняющие разуму восприятие и понимание происходящего, мне лучше бы всего суметь отстраниться от самой себя и следить за всем, что разворачивается перед нами, как бы со стороны. Ведь именно такому спокойному, внимательному, разумному отношению ко всему вне себя и внутри себя учил Бориса ошё Саи-туу: «Господин должен постоянно учиться созерцать Будду и в себе и в мире, во всем, что есть внутри и что окружает. Надо помнить, что Будда вовсе не личность. Надо понять: Будда — это осознанно достигнутое совершенное состояние и ещё каждый, кто его достиг. Ключ к успешному развитию скрыт в самоограничении во всём. Господин должен вдуматься в эту истину и раскрыть своему пониманию её жизненно необходимый смысл».

Эмоции нужны, эмоции вредны. Но какова мера баланса для гармонии?

Ах да, мы ведь, похоже, свернули налево, к океану… Наверняка, едем уже к Саппоро.

Снова я перебираю в мыслях, что сделано, словно хочу убедиться, что использовала всё, на что только могла опереться. Для достижения внутренней уверенности в себе?

Мне обещан, пусть непрошено и неожиданно, высокий пост руководителя вновь создаваемого научно-психологического информационно-исследовательского центра. Уже само название вон какое длинное из-за множества неясностей нового направления. А вместо этого вдруг предстоит срочно уехать, даже улететь неизвестно куда и насколько. Как булгаковской Маргарите с её Мастером, поражённым социальной болезнью времени и места их бытия.

Но, вероятно, я слишком засиделась на одном месте без предписанного мне Высшими силами внутреннего развития. И получила теперь приглашение не к неожиданному, а к давно — да, да — давным-давно ожидаемому мной действию. Я ведь не одна, я теперь с Борисом, и отныне его судьба — это, смею думать, и моя судьба. Вправе ли я взять и отказаться?! Как ко мне тогда станут относиться земные высокие руководители? Мне приходится выполнять и не афишируемые государственные обязанности. И если я исполню просьбу правительства, то тем заслуженнее мной окажется новое назначение? Может быть, может быть…

Или мне надо научиться жить одновременно во всём большом земном мире, а не только в моей родной Японии? Тоже может быть… Ах, девчонка! Вот только моя личная цель такого устремления… Хорошо, о ней я ещё подумаю.

Лишь теперь, сидя в автомобиле напротив Джеймса и время от времени поглядывая на внешне безмятежно болтающего, хотя и сосредоточенного на чём-то глубоко своём Бориса, как если бы ожидала от него если не поддержки, то хотя бы подсказки в моём спешащем размышлении, я остро почувствовала и поняла, что именно будет всегда оставаться внутренним препятствием между мной и Миддлуотером, пока мы с ним такие, каковы есть.

Дело здесь не только в том, что, по словам Джима, которые, благодаря несравненной компьютерной памяти моей верной Джоди, и я накрепко запомнила: «В Японии первостепенное значение уделяется философскому и эстетическому аспектам, только потом рассматривается полезность, а мы, практичные американцы — прагматики».

Джеймс Миддлуотер, я полагаю, видит и оценивает лишь чисто внешнее, физически ощутимое, а особенно то, что идёт ему лично на пользу, достаточно, кстати, утилитарную. Для меня же тысячекрат ценнее те внутриличностные изменения, которые происходят и во мне, и в Борисе и в любом ином живом существе почти невидимо для других. Просто сейчас я оказалась, как когда-нибудь каждый, на своём переднем крае. И не вправе покинуть мой окоп, мой участок фронта, оставить выполнение моей личной задачи.

И, значит, требование внутреннего развития для меня никто не отменял.

Качественные перемены глубоко внутри нашего духа, пока не улавливаемые отстающими осмыслением и техническими средствами современной науки, эти незаметно вызревающие программные духовные ростки, о которых не научилась ещё рассказывать также отстающая от реалий жизни так называемая классическая художественная литература, и освоение, и управление именно этой — потаённой, глубинной, тончайшей жизнью человеческого духа со всеми её особенностями и закономерностями — вот важнейшая задача всех нас не на потом, не на завтра, а уже на день сегодняшний. И мои личная задача и вечная, как недостижимый горизонт, цель тоже. Значит, каждодневно и неустанно надо искать. Розыск, исследование, анализ. Интеллектуальная работа, как для детектива. В себе и вне меня. Во имя осознанного продолжения этого глубинного духовного развития, в целях истинного внутреннего совершенствования моей собственной сущности, а также души и духа моего любимого я и покидаю мой ласковый дом в обнажающемся осеннем саду. Вот для какого рода оценок нужен интеллект, предваряющий любое действие и выбирающий саму мысль.

Что же получается в итоге моих размышлений? На пороге долгожданных глубоких изменений внутри меня должна ли я испытывать печаль? Так пусть же свершится всё то, что уготовано мне моей дивной судьбой!.. Стоит взглянуть на то же самое чуточку под другим углом, как вместо причины для бесконечной печали обнаруживается источник всё новых увлекательных приключений. И, верю, истинного счастья.

Едва я так подумала, как во мне зазвучала главная музыкальная тема, написанная блестящим, по-моему, композитором Франсисом Леем, к старому, бесхитростному, но прекрасному, считаю, и действительно бессмертному французскому фильму Клода Лелюша «Мужчина и женщина»:

«Ла-ла-ла, па-ба-да-ба-даб, па-ба-да-ба-даб…

…Ла-ла-ла, па-ба-да-ба-даб, па-ба-да-ба-даб…»

Почему бы и не такая ласкающая мою память уже чисто музыкальная интродукция на нашу дорожку? Мы ведь тоже торопимся и тоже едем под перемежающимися дождиками в автомобиле, как те мужчина и женщина из фильма, которых нам представили такими естественными и по-человечески привлекательными Анук Эме и Жан-Луи Тринтиньян. Их герои, помнится, точно так же, как и мы, искали ощупью дорогу к сердцу другого человека, искали своей и встречной любви: ведь любить и быть любимым — самое обычное, самое человеческое желание!

Да, вспомнилось мне, мужчина в этом фильме реально много и опасно работал, а у женщины занятие было просто редкостно интересным и, наверное, тоже любимым. Мы видим её на съемках фильмов рядом с воплощаемыми результатами её труда, но её размышления остаются будто бы за кадром. Я словно обратилась к этим милым французам из любимого кино не столько за опытом внешних проявлений любви, которые у разных народов свои, сколько за тем, что не выставляется напоказ, не выявляется видимым образом, а сокровенно, укрыто глубоко внутри сердец и заставляет их биться отчётливее и, я верю, в унисон.

И здесь, в нашем приморском Саппоро, оказывается, тоже прошёл хороший дождь. За окном машины проплывают беззвучно, как в немом кино, мокрые улицы, бесчисленные зонтики, словно в портовом Шербуре или курортном Довиле на далёком французском побережье Атлантики, такие же бегущие и мигающие отражения огней светофоров и неоновых вывесок на горизонтальных лентах асфальта и в блестящих стеклянных вертикалях окон и витрин.

Тихий, провинциальный Довиль, в котором я никогда не бывала и знаю исключительно благодаря коллекционному фильму… Кажется, что это тоже прекрасное место на земле настолько далеко от меня! Там и сейчас, наверное, пологие, редкие, накатывающие только чуть ли не раз в полминуты, если ещё не реже, серые атлантические валы неустанно моют песчаный берег Нормандии. Моя бы воля, я поставила бы в этом далёком Довиле прямо на набережной бронзовый памятник прихрамывающему старику с собакой, тому, из фильма Лелюша. Пусть они там вечно прогуливаются вдвоём, неторопливые старик и его собака, и своей трогающей сердце дружбой дарят нам эстетическое наслаждение…

— …О-ля-ля! — усмехнулся вдруг Борис почти по-французски, и тут я заметила, наконец, что он, вероятно, давненько уже прекратил растабаривать с Миддлуотером, глядит неотрывно чуть в сторону от меня и вчитывается в самые сокровенные мои мысли, связанные с ним самим, моим русским. С моей к нему любовью. Вот только не всегда знает, как отреагировать на мою улыбку или мою печаль. Всё еще пусты многие эмоциональные ячеечки внутри него, и временами он кажется мне поистине безжизненным. Хотя, конечно, он учится, учится, как когда-то твердил Саи-туу, и надо в освоение им человеческого верить. Непроизвольно я вздохнула. А он, Борис? Мои мысли о далёкой Франции он уловил. И промолчал. Внутренне помочь мне мой любимый не у-до-су-жил-ся — о, какое трудное русское слово. Но очень точное, потому что напоминает о необходимости труда как о сознательном уходе от бездельного досуга.

Я отвернулась и снова посмотрела за окно. Кончается воскресный день осени, и из-за тёмного неба в тучах кажется, что уже смеркается. На мгновение лица Джеймса и Бориса розовеют из-за неожиданного солнечного отсвета от моего дорожного плаща.

Вот и показался аэропорт… Как же быстро мы сюда примчались! Русская, наверное, сказала бы сейчас: «И впрямь, бы-стрё-хонь-ко». Почти в самую последнюю минуту в автомобиле, бесшумно скользящем уже по въездной дорожке к аэровокзалу, я вдруг вспомнила о моём отъезде из Нидерландов, после завершения преддипломной практики в Дельфте, обратно в Лондон. Чтобы полупроснувшиеся дальние пассажиры смогли наспех проглотить ленч и смочить горло, наш автобус совершил санитарную остановку у кафе, в котором никогда, наверное, не бывает очередей, в крохотном вылизанном городке, где все витрины и даже тротуарную плитку перед фасадами зданий ежедневно моют ароматным пенящимся шампунем.

Я не спала в автобусе, была взволнована отъездом, не вполне тогда осознавая влияния скрытых внутренних причин для волнения — уже за Ла-Маншем, в Великобритании, в привычном университетском окружении предстояло по возможности приятно и весело встретить христианское Рождество и затем наступление двухтысячного года, Миллениума, — отчего бы, казалось, так волноваться, — но ни пить, ни есть мне не хотелось, и в кафе я не пошла.

Мое внимание привлекла пёстрая витрина лавчонки по соседству. Любая из тысячи мелочей в ней стоила, как помнится, тогда ещё не евро, а ровно один гульден. Голландскими сувенирами и красочными буклетами я заблаговременно запаслась в Дельфте, они покоились в моем дорожном кофре, а здесь продавались блестящие или играющие разноцветными огоньками мелочные безделушки для развлечения плебса. Товарец сродни тем вещицам, которыми украшают офисные столы, тешатся сами и развлекают своих клиентов начинающие бизнесмены.

Вошла.

Я никогда не разбирала часы и не копалась в часовых механизмах, как это проделывают любознательные мальчишки. А здесь, на прилавке, прямо перед моими глазами, в прозрачном цилиндрике крутились колёсики и ритмично качались вилочки с усиками, цепляя крохотные зубья, передающие прерывистое вращение на стрелки. Так вот, оказывается, как устроены механические часы, и какой же необыкновенно умной головой только и можно было додуматься до такого сложного сочетания разнообразнейших деталей, визуально воспроизводящих точный ход неощутимого времени!

Рядом с завораживающим сувенирным механизмом лежал стильно выполненный брелочек для ключей. Это тоже были часы, но электронные, действующие от таблеточной батарейки. Пожилой грузный лавочник заметил мой интерес, трудно поднялся из старинного кресла, продавленного, думаю, многими поколениями голландских, а после войны уже приезжих евреев, кресла-ветерана времён, наверное, Столетней войны, уцелевшего в обеих Мировых войнах. Двигаясь по-стариковски очень экономно, продавец подал мне брелок.

Миниатюрный дисплей оживал, когда вещицу брали в руки. На экранчике жил своей самостоятельной мультипликационной жизнью крохотный человечек. Он просыпался, брился, пил кофе, закуривал и заменял цифирки на табло времени. Поворачивался спиной, потом, словно шаля, пускал направо и налево тонкую струйку, но вдруг как будто спохватывался и снова устанавливал время. На глазах он состарился, улёгся, закрыл глаза, скрестил руки на груди, растаял и превратился в облачко. Из облачка материализовался младенчик с пустышкой во рту, подрыгал ручками, посучил ножонками, встал и первым делом обновил показания времени. Потом потоптался, отвернулся и тоже пустил струйку. Вот он достиг школьного возраста, закинул за спину рюкзачок с тетрадками, поменял цифирки времени и превратился в неумеху и нескладёху юношу-студента. Вот стал бакалавром. Ну, и так далее. Снова и снова.

«Довольно злая вещичка, — вначале невольно опешив, с сарказмом подумала я, — и злая своей неожиданной правдивостью».

Почтенный лавочник, которого вовремя реанимировало мое появление, астматически дышал, выставлял передо мной безделушку за безделушкой и вполголоса нёс какую-то тарабарщину из накопленной за целую жизнь смеси туристских языков, что-то вроде «Гуте прайс, уникум квалитет, ориджинел фабрикат, карошо, спасибо, данкт, грациас, мерси», а потом, откашливаясь и поперхивая горлом, медлительно пробормотал по-английски:

— Узнали… У вас… Кх-х-х… У вас их делают.

Принялся переворачивать сувениры и показывать штамп изготовителя. На всех значилось «MADE IN CHINA». Как часто бывало, и этот европейский старик принял меня за китаянку. Уже через несколько минут мне показалось, что что-то стало давить на меня в этой лавке, и отчаянно захотелось уйти. Чтобы не разрушать надежды обветшалого старца на успешность его бизнеса накануне долгожданного сочельника, я всё же купила у него одну безделушку. Только не издевательски насмехающиеся часы, а прозрачную пластиковую цилиндрическую колбочку, внутри которой, если перевернёшь, сверху капельками начинали сочиться, не перемешиваясь, тягучие красный и зеленый гели, а снизу постепенно вырастал и расцветал химически яркий тюльпан. Сувенир тоже, кстати, оказался китайским фабрикатом уникального качества-квалитета, говоря языком глубоко состарившегося среди скучных безделушек лавочника.

На пути к гавани с причалом для скоростного «Ховеркрафта» я разглядывала из автобуса за пеленой дождя проносящиеся образы Нидерландов, этих низменных западноевропейских земель. Автоматически вертела в руках настольную безделушку с тюльпанчиком, непременно расцветающим столько раз, сколько перевернёшь цилиндрик. В моих ушах всё ещё продолжал звучать замедленный и хрипловатый голос лавочника, как вдруг я подумала, насколько будет ужасно, если и последние жизненные устремления состарившегося в лавировании между деньгами и товаром европейца так и угаснут среди никчёмных безделушек в его мелочной лавке. Прямо по старой марксовой формуле: товар — деньги — товар. Без присутствия человека и в мертвящей формуле и в бездушном мире денег и лишних вещей — ужас! Вместо современных одушевлённых, разнообразно и полноценно живущих личностей формализованные, виртуальные — производитель, банкир, покупатель. Меня словно электрическим током пробило вдоль позвоночника с такой силой, что я почувствовала, как непроизвольно начали сходиться лопатки, и всё моё тело передёрнуло. Перехватило дыхание, и по спине побежали ледяные мурашки.

Не только нежданную оторопь остро испытала я от вида мельчайших деталей, свидетельствующих о бесполезности чужого жизненного итога, и возникшего впечатления убитой ни на что жизни. Ужасом вслед мне повеяло от поспешно покинутой мною лавки, убогой выставки-продажи изобретательно придуманных излишних, не нужных для жизни вещей, как от некоего подобия тюремной камеры, в которой оказалась замкнута и напрасно истлела жизнь, данная человеку при рождении для гораздо лучших дел. Этот ужас стал здесь понятен, похоже, только мне. В стенах лавки не развивался человек, десятилетиями бездумно заключённый вместе с не нужными ему и никому другому вещами. Напротив, сама камера его заключения за проведённую в ней человеческую жизнь доразвилась теперь до предела, до максимума своей карьеры — леденящего подобия камеры смертника.

Старик, подавая мне собственными руками те злые, насмехательские часы, явно не осознавал значения отображаемой на их экране притчи об обычной человеческой жизни. Он прожил свою долгую и, видимо, нелёгкую жизнь, однако так ни разу и не заинтересовался реальным смыслом подсказки, которую бесконечно много раз, чуть не каждый день, держал в своих руках. Не сработала подсказка, потому что за всю свою жизнь он не додумался научиться подумать о самом себе.

Но автобус уже, словно спасая, стремительно уносил меня сквозь пелену холодного дождя всё дальше и дальше от лавки с ненужными вещами, коварно, как трясина, как пещера злых троллей, отнимающих у вольно или случайно забредшего в них человека всю его жизнь.

Постепенно я отдышалась и, несколько успокоившись, стала думать о том, что, на удивление, очень жаль, конечно, покидать страну, к которой, как мне тогда преставлялось, я только-только начала привыкать. Для меня это оказалась страна не только ярко-зелёных трав на множественных возделанных полях, традиционного жёлтого голландского сыра, диковинных сортов разноцветных тюльпанов, повсеместных грахтов-каналов, грибовидных шляп ветряных мельниц, бесчисленных витринных россыпей ослепительно сияющих бриллиантов, пасущихся повсюду туристов, ни от кого не таящихся геев, транссексуалов и потерянных наркоманов.

Сегодня я сказала бы иначе, гораздо значимее для самой себя: «Да, я глубоко затосковала, уезжая в канун Миллениума из Нидерландов. Потому что сжалилась не только над бесполезно для души состарившимся лавочником. Жаль до щемления в сердце показалось мне тогда оставлять страну, в которой более трёхсот лет назад жила маленькая девочка, близкородственная семье одного из величайших фламандских художников. Но я, в ком ныне пребывает душа той рано ушедшей из жизни девчушки, теперь, через три с лишним века, почти ничего не смогла увидеть и узнать в этой благословенной стране из того, что было любимо или знакомо ей. Да разве ж выезжала та полунищая, полуголодная кроха хоть когда-нибудь за стены и укрепления средневекового города? Разве могла она запомнить навечно эти рукотворные бесчисленные нивы, грахты-каналы, фермы, домики тесно сомкнутыми рядами, мызы, если, проживая в этой стране в окружении умело и трудолюбиво созданных чудес, сама, почитай, никогда их не видела? Изо дня в день она мечтала лишь об огне в очаге и приготовленной на этом огне горячей пище, жидкой похлёбке, потому что в семье постоянно не было драгоценных дров, хотя бы хвороста, как в редкий и долгожданный праздник. Ели соленую селёдку, мелкий полувысохший лук, чёрствый сыр и вечную холодную мучную болтушку на сырой воде, как все тогдашние бедняки безлесной Западной Европы. Они не могли ни испечь себе хлеба, ни согреть воды помыться. Ничто в скудном быту и убогом ближайшем окружении не смогло надолго привлечь её неразвитого внимания. Она запомнила и унесла с собой с земли, я теперь вижу это из записей в её акашической хронике, лишь зеленоватую поверхность вод в грахтах, да смутные отражения в них красноватых кирпичных стен и крутых черепичных кровель. Вот и оказалось, что мне не на что опереться, почти ни на какие её скромные жизненные впечатления. Всё в моей нынешней жизни пришлось нарабатывать и накапливать самой».

Так отчего тогда у меня так щемило сердце, когда я покидала Нидерланды? От неосознаваемого ощущения, что ни той девочке, ни мне не суждено оказалось прожить в этой, ставшей прекрасной, стране всю долгую, полноценную жизнь? Может быть. И прожить в ней не только нам с ней.

Главная интеллектуальная задача для меня сейчас — определить место «под солнцем» для моего любимого, для Бориса. И моё место тоже. Хотелось бы, с ним вместе.

Сейчас я покидаю горячо любимую и бесконечно дорогую мне Японию. В моей дамской сумочке маленькая коробочка, а в ней вместо сувениров только две памятные даже не мои, а Борисовы вещицы: широкое старинное золотое кольцо и синяя стеклянная бусинка. Но в сердце моём навечно вся Япония, потому что и я в моей недолгой ещё жизни тоже кое-что полезное уже сделала для неё…

Да внимут покровительствующие нам боги: пусть всегда для меня будет звучать моя любимая музыка!..»

2. Темна вода во облацех, горька вода в океане

Можно налетать тысячи часов и незаметно, обыденно привыкнуть к тому, как боевая летательная машина, со свистом и грохотом несущаяся по взлётно-посадочной полосе с тобой внутри, стремительно отрывается от земли, становится на крыло и, точно быстрый стриж, начинает принадлежать стихии воздушного океана. Можно привыкнуть к множеству типов машин. И всеобъемлющей памятью всех сокровенных составляющих собственного существа охватить и сберечь глубоко в своем сердце, внутри себя, бездны нюансов предъявления индивидуального характера каждого из освоенных летательных аппаратов в почти интимном единении с тобой.

В день нашего с Акико отлёта мысли мои, в сравнении с сегодняшними, были, разумеется, более уплощёнными, до объёмных им ещё следовало развиться, но по напряжённости и насыщенности занимали меня не меньше, чем сейчас, если ещё не более, потому что я размышлял о самом себе.

По пути от хоккайдского дома Акико в аэропорт я непрерывно болтал с Миддлуотером на всякие отвлечённые темы, но одновременно размышлял. Если вспомнить рассказ Джеймса о его последней встрече с американским президентом, то в жизни и мне необходимо, прежде всего, правильно определять для себя «номинаторы» и грамотно использовать «операторы», не забывая, однако, никогда, что меня окружают действующие характеры и их носители — живые люди, — а не безмолвные цифры. Памятуя, что жизнь людская неизмеримо сложнее высшей математики. Что средствами только математическими или философскими и даже их совокупностью жизнь во всей её полноте описать невозможно. Для всего лишь нормальной жизни, без излишеств и роскоши, полноценному человеку необходим весь мир, каков он есть, целиком и полностью, так не стоит же от него отворачиваться. И теперь и меня и Акико уже захватил и несёт с собой в неизвестность от её дома, к которому у меня навсегда сохранится самое благодарное чувство, неумолимый вихрь, пришедший из внешнего мира во властном обличье бригадного генерала ВВС США Джеймса Миддлуотера. Мне предстоит жить и действовать в этом мире объективной реальности — той, что можно отснять, потрогать, замерить. Поскольку мне, проживая в мире объективной реальности, предстоит выучиться исходить не только из детских «хочу-не хочу», чтобы не выходило, что «дурная голова ногам покоя не даёт», по русской мудрой поговорке, то самым важным оказывается для меня не столько фактическое событие в этом мире, сколько его субъективно оцениваемый мною смысл. И значение события.

Только вчера я рассказывал Акико, что уже понимаю, что меня не удовлетворяет обычное словарное истолкование такого несложного, казалось бы, понятия — «значение», то есть смысл или важность. И сам для себя определяю теперь это слово «значение» как «субъективное количественное и (или) смысловое наполнение качественной характеристики рассматриваемого субъекта, объекта, образа, события, явления, действия». События, тем более, значительного. Мы субъективно определяем, чем и как охарактеризовать то, что рассматриваем. Без нашего рассмотрения никакое значение само по себе не возникает.

Более того, мы самостоятельно осуществляем количественное наполнение каждой из назначенных нами характеристик изучаемого объекта, решаем — докуда наполнять, пока туда не хватит, либо нам внутри себя вливать не надоест. И, согласно русскому философу Константину Кедрову, мы сами способны анализировать ту часть полей значений, которая для рассматриваемого события и задана нами самими. Кедров явно исходит из того, что люди понимают, с чем сталкиваются, то есть априори образованны и разумны. Но ведь явление, которое мы анализируем, прежде должно быть нами распознано и абстрагировано от объективной реальности, от действительности! Идеалист! А как же быть с распознаваниями встреченного? Этим-то умениям мало кто обучает. Можно мимо проскочить, не приметить и не распознать. Взять любую книжку или фильм — герои действуют вовсю, а как они дошли до подразумеваемой квалификации экспертов-профессионалов, об этом ни гу-гу. Хотя, что она такое на самом деле, эта так называемая действительность, знает, вероятно, только Бог.

Тогда моё отличие от других лишь в том, что я осознаю задачу — научиться воспринимать и анализировать как можно больше из потенциальных полей значений. Воспринимать, понимать и использовать — для чего? И Акико и Джеймс меня убедили, что в техническом плане я действительно очень хочу понять, отчего мой МиГ летает так далеко, так высоко и быстро, как не способен летать ни один другой боевой летательный аппарат в мире. В человеческом плане хочу узнать, что за человек мой отец — создатель военной аэрокосмической машины. Наметил себе, что через познание уникальной техники попытаюсь понять человека, её создавшего. Мне необходимо что-то знать об отце с матерью и других моих родственниках, как это свойственно обычным людям. Говорят, что у меня есть десятилетний сын. Что это означает для заурядного, стандартного мужчины — иметь сына? Я должен разобраться, какой он человек, мой сын? Как выглядит и какую личность собой представляет? Узнать, каковы характеристики этой растущей личности? Пока я понимаю только, что обязан знать о нём, да и о родных всё, что среди людей положено. Может быть, я когда-нибудь со всеми родными встречусь. Что ещё человеческого от меня требуется? И кем? Как это может влиять на меня? На других?

Саморазвитие духовности мне пока не во всём по силам. Ведь вряд ли у Акико есть такая обкатанная компьютерная программа. Если бы такая программа в её распоряжении была, она, моя госпожа, ничтоже сумняшеся, давно вложила бы её в меня с помощью вибрационного приборчика-учителя, созданного творческим гением господина Ицуо Такэда, старого мудрого помощника учёной Одо-сан. Может быть, тогда мне удалось бы дальше уйти от состояния, свойственного людям-зомби или интеллектуальным роботам, и больше приблизиться к состоянию так называемого нормального, обычного человека?

Мы пересекаем границу в VIP-зоне и выходим сразу на лётное поле, на мокрую бетонку. Вот когда я действительно ожил! Ни с чем не сравнимы даже резкие, отчетливые звуки и запахи живущего лётного поля. Вот-вот я снова буду в воздухе! Это действительно яркое событие!

Оно будоражит и в моём сознании как-то отодвигает на второй план несчастье, происшедшее со Стахом Желязовски и Джорджем Уоллоу. Потому что и при виде обширной панорамы лётного поля, этих скруглённых «спинок» фюзеляжей и высящихся над ними килей самолётов, освежённых дождиком и сверкающих каплями влаги в лучах заходящего солнца, и в предвкушении полёта всё-всё внутри меня сладостно замирает от ощущения оживающей памяти и волнующего ожидания всё новых узнаваемых и так много значащих для меня подробностей.

Ниппон, сайонара! Прощай, Япония!

Мы, наконец, устраиваемся в небольшом реактивном пассажирском самолёте. Салон в нём напоминает офис. Экипаж ожидал генерала Миддлуотера и нас, уже вернувшись на борт и включив бортовое пусковое устройство. Запуск обоих двигателей. Выруливание, быстрый короткий разбег и взлёт. После долгого перерыва в полётах всё видимое в салоне и за бортом я воспринимаю с одинаковой мерой взволнованного, обострённого внимания и наконец-то имею возможность впустить в себя и, припоминая и сравнивая, освоиться с достопамятными и сиюминутными впечатлениями. Несмотря на занятость внимания при взлёте и, в особенности, при посадке, лётчик видит и слышит, а больше ощущает нутром очень многое из того, что окружает и его и управляемую им машину. Привычное проскальзывает мимо и не привлекает к себе внимания. Лишь необычное требует немедленной оценки и, при необходимости, принятия срочных же мер, иногда под красным грифом: «Аварийно!».

Я вспомнил, и вспомнил остро, как некогда схватывал беглым взглядом вид удаляющейся от самолёта или приближающейся к нему земли. Компьютерный лётный тренажёр, конечно, полностью не воссоздавал живой картины земли под дышащими небесами. Меня по-новому взволновала иллюзия, возникающая, когда вводишь машину в вираж, и кажется, что начинает крениться планета, а не самолёт. Эти возобновлённые впечатления тут же стали привычными. Личными моими впечатлениями. Вспомнилось, например, что легче привыкнуть к виду наваливающейся сбоку земной поверхности, когда она не плоская, а холмистая, и ты, моментально это отметив, больше не обращаешь внимания, какие склоны холмов по отношению к тебе наклонились, а какие стали горизонтальными. Другое дело, когда самолёт километрах на двух-трех виражит, кружит, накреняясь, над равниной, которая сама по себе представляется не выпуклой, а вогнутой, предстаёт взору изменчивой исполинской чашей. Края её почему-то кажутся яснее, видимее и ближе, а плоское дно тонет в дымке дыхания земли далеко в глубине под тобой. Но и к виду опрокидывающейся в глазах иллюзорно-искажённой асферической чаши привыкаешь.

Однако ни разу не показалась мне вогнутой и всегда, вне зависимости от наличия облачности или дымки, а также состояния видимости в стороны от самолёта, воспринималась только в виде выпуклой необозримая поверхность могущественных океанских вод, когда над ними я клал машину на крыло. Может, ещё и поэтому над океаном я неизменно ощущаю не до конца объяснимое волнение. Над Великим, или Тихим океаном в особенности.

Совсем не важно, что сейчас не я управляю пассажирской крохотулей с чистыми стреловидными крыльями, отогнутыми на консолях крылышками и двумя двигателями по сторонам от невысокого изящного хвоста. Важно, что я вспомнил ощущение пребывания в небе, что стихия воздуха, как близкого сородича, восприняла и меня в свою своенравную благодать. Во мне не погибло лётное чутьё. Я смогу, я смогу летать!

Акико, сидя напротив меня, это ощутила, словно давно верила в это и долго ждала. И меня она поняла прекрасно. Вслушиваясь в нервный и неровный рассказ Джеймса о патрульном полете Стаха Желязовски и Джорджа Уоллоу, она благословила меня одним движением век, и в глазах её на мгновение засветилась высокая гордость. И этот самый, ещё один её короткий, но проникающий глубоко в душу черноокий взгляд, я запомнил. Он воссиял неожиданно и с того момента всегда пребывает со мной, как один из отобранных на жизнь наивысших талисманов.

Реактивная птичка сразу после отрыва свернула вправо на северо-северо-восток и круто принялась набирать высоту. Я даже подумал, что конечным пунктом нашего маршрута вполне могут быть, скажем, Алеутские острова. Однако моё предположение оказалось просто ранним предчувствием в отношении Дальнего Севера, я понял это позже. Километрах на полутора быстролётная кроха, почти не изменяя угла набора высоты, резво повалилась на левое крыло, и к нам в глаза придвинулся Великий океан.

За правыми иллюминаторами громоздится облачность — то тёмная из-за невидимости ещё не зашедшего солнца на достигнутой высоте, — то всех богатств оттенков серого мира, лохматая, растрёпанная, разнообразнейше всяких и всяческих форм и протяжённостей, многослойно и на много этажей распределённая по высотам. А там, выше-выше, промелькивает в редких разрывах между облаками и в самой пронзительной горней синей выси над нами пребывает в сиянии чистейшей снеговой белизны величественная клубяная вершина самого Царя Облаков. Слева — розоватая дымка внизу с нацеленной в неё и на её фоне вращающейся в плавном вираже, как отточенный нож, влажно-блестящей, словно отлакированной, консолью скошенного крыла, и в бездонной глубине, сквозь дымку, приглушённые воздушной толщей, вспыхивают красноватые закатные огневые отблески на горбах самовластных океанских волн в нешироком заливе Исикари. Из-за этой дымки по завершении разворота ни взлетной полосы уже не видно, ни самый берег Японии с узким мысом к югу от залива почти не различим глазом. Уже под нами, и всё удаляются и японское небо, и океанские воды. С меня как будто кусками отваливается толстая корка, та, что изолировала меня от настоящей, полноценной жизни.

Миниатюрный, изящный, словно умная игрушка, самолёт, продолжая стремиться в высоту, к сердцевинным слоям воздушной стихии, повернул на сто тридцать пять градусов и понёсся почти точно на запад. Вероятно, тогда, следя за эталонно выполненным взлётом и вновь сердцем и всем нутром ощутив себя в воздухе, я отвлёкся от сбивчивого рассказа Джеймса, хотя вещал он голосом звучным и довольно уверенным, и, наверное, это простительно, если учесть моё лихорадочное состояние, вызванное проснувшимся и вспыхнувшим лётным волнением.

Я стал успокаиваться и, что называется, врубаться в ситуацию на борту, только когда по вызову Миддлуотера из пилотской кабины вышел с рапортом командир экипажа, носатый сухощавый молодцеватый капитан в военной авиационной форме ООН, с разрешения Джеймса заговоривший по-французски не в пример лучше, чем вначале по-английски: «Мон женераль, же ву при, кепитэн Рабаль, бьен, парлерон франсэз, мерси боку, ля Рюси, Влядивосток, мадемуазель, силь ву пле, ту жур…» Хорошо, если я воспринял хотя бы сотую часть его скороговорки. Прозвучали также неожиданные названия: Харбин, Монголия, Барун-Урт и еще какие-то слова, похожие на «авион» (самолёт) и «Гоби». Его французского языка я не знаю. Я только понимающе улыбнулся Акико и негромко, только для неё, шутливо снова пропел: «О-ля-ля», потому что, как и она, предчувствовал ещё при отъезде, в автомобиле, какую-то нечаянную, неожиданную близкую встречу с Францией. Потом летун (с чисто французским строением черепа, ну прямо как у святой Жанны на скульптуре в соборе Парижской Богоматери или мадам Анни Жирардо, но более всего лицом походил он, по-моему, на господина Франсуа Миттерана в его ранне-средние годы) взял у своих пассажиров идентификационные карточки, набрал на настенной панели цифровой код и дистанционно подключил к системе телекоммуникаций самолета карманные компьютеры генерала и Акико. Он взглянул, было, и на меня, но я подмигнул ему и, причмокнув, небрежно дёрнул уголком рта. Элегантный француз в момент понял, что либо меня здесь везут, как чемодан, как какой-нибудь обычный багаж при себе, либо в данный момент я почему-то предпочитаю пассивную роль, и ни о чём меня не спросил. Принес оранжевую полиэтиленовую корзинку с напитками в жестянках, фрукты и пластиковые упаковки с лёгким ужином, водрузил их на столик между нами и вернулся к себе в кабину. Я же, видимо, в пику непонятным французским словам, вдруг вытащил из памяти невесть когда вошедшую в меня фразу: «Запахло яблоками на Москве…»

Ах, как же это по-великорусски звучит: «…на Москве…» Ну, совершенно, знаете ли, по-старомосковски. Особенно вкусно запахло яблоками здесь, над Тихим океаном!

Реактивная кроха, возносясь сквозь небеса, пробила облачность, заняла эшелон тысячах на одиннадцати метров и делала (по ожившему внутреннему ощущению) километров по восемьсот тридцать — восемьсот сорок в час, а вечер, сдвигаясь на запад, медленно нас обгонял. А я с большим пахучим краснобоким яблоком в руке притих, молча задумался, откуда ко мне прилетели эти вот старинные воспоминания-мыслеобразы:

— Пади, пади, — кричал ямщик.

— Подите, сударь, прочь, — негодуя, возгласила старая барыня и сморщенным пальцем в перстнях указала из залы.

Выду я на улицу,

Гляну на село:

Девки гуляют,

И мне весело-о-о!..

Какой сильный и образный русский язык, какие это сочные, навсегда живые русские слова! Из какого забытого времени, из какой немыслимой географической дали неожиданно настигли они меня в полёте уже над северо-восточным Китаем? Поскольку Акико в последние на Хоккайдо дни усиленно загружала в меня художественную литературу и дошла до европейской (примерно до периода около третьей четверти ХХ века), ощущение себя в несущей нас реактивной крохе немедленно вызвало во мне художественно-историческую ассоциацию: три четверти века назад примерно с такой же скоростью, около восьмисот, но на ещё большей высоте, тысячах на тринадцати метров, вылетев с авиабазы в Северной Африке, пересекал Средиземное море и проносился над оккупированной гитлеровцами Южной Францией на своем невооружённом двухфюзеляжном разведчике американского производства «Лайтнинг» тонкий и неповторимый по поэтике видения, мысли и слову писатель, незаурядный лётчик и очень мужественный человек Антуан де Сент-Экзюпери, слагая вначале в уме немеркнущие от времени, полные любви послания своей дорогой Консуэло. Вот опять я о небе и о любви… Да, а что ещё, скажите, способно так затягивать меня на этой земле?!

Подумав так, я вспомнил «моё участие» в налёте на Токио, вспомнил прежние мысли о Сент-Эксе и его Консуэло, былые грезы о бабушке несчастного Джорджа Уоллоу, этой американской красавице в военной униформе Кэролайн Ван Веерден, и невольно улыбнулся: вот ведь она — моя прекрасная сказочная царевна Акико, прямо передо мной. Она задумчиво смотрит на меня и… Ответно улыбается.

Акико вновь прочла мои сердечные мысли. Кажется, у нее навернулись две бриллиантовые слезинки, она взмахнула ресницами и незаметно для генерала сморгнула их. Мой долгий взгляд должен был успокоить её. Сейчас я верю, что тогда, в самолёте, мне очень хотелось, чтобы взгляд мой был любящим. Наверное, так это и было.

Моей встрече с Акико тоже ведь предшествовал «полёт» в чёрно-серебряном небе стратосферы в пилотской кабине «Сверхкрепости». Неужели он — уже действительное моё предчувствие того сложного полёта, который мне только ещё предстоит?

Джеймс Миддлуотер, который так прямо в своем лётном комбинезоне с нами и полетел, отвязался, наконец, от меня. В первые полчаса полёта Джеймс ни на секунду не забывал, что он теперь бригадный генерал, и всячески занимал защищённый канал спутниковой связи. Однако никакой, устроившей его, информации от своего в основном отдыхающего военно-воздушного руководства он не добился и тогда привычно терпеливо принялся обрабатывать дежурящих друзей в горизонтальных структурах ведомств. Вечер выходного дня над бесконечно тянущимся под нами Китаем, предрассветье этого же бесперспективного в отношении официальных новостей воскресного дня, ещё только наплывающее на благодушествующий американский восток — западное побережье Атлантики, — и ничего, никаких полезных новостей ниоткуда. Миддлуотер вполголоса стал чертыхаться и начал было свирепеть, что выразительно подтверждали заискрившиеся глаза, но потом скис и на всё словно махнул рукой. Может быть, у него просто кончился адреналин: пролететь над доброй половиной земного шара не на моём МиГе, а на обычном, весьма неплохом, хотя и не во всём удачном из-за стремления сделать аппарат универсальным, истребителе пятого поколения F-22, оставшемся в охраняемом ангаре на Хоккайдо, — не шуточки. Одни лишь дозаправки в воздухе душу вынут! И сразу этот новый, не ближний полёт со мной и Акико. Про стимуляцию точек Хэ-Гу на кистях рук он, понятно, забыл. Кстати, с точки зрения подполковника: вправе ли генерал позволить себе хоть о чём-то важном забывать? Тем более, не какой-то там служилый «ботинок» или забулдыга-«сапог», а действительный генерал-лётчик, одной из первейших забот которого должно быть сохранение собственной физической лётной формы. Дальнейшее убедило меня, что в массе в большинстве случаев только у лейтенантов после года службы память наилучшая. Ах, возраст, возраст!

Акико постепенно взяла себя в руки и снова постаралась успокоиться. Чтобы отвлечься, она занялась карманным компьютером, поочередно вышла на свои притокийский и хоккайдский серверы и сайты, ознакомилась с положением дел за день в лечебнице, сделала назначения, напомнила о чём-то Митико, потом выудила первые заметки из прессы, касающиеся катастрофы со Стахом и Джорджем.

Я не очень помню, что в газетах содержалось тогда, и теперь, на масленичной неделе 2012 года, работая над этим текстом с моей карманной помощницей Артемис, «вытаскиваю» выдержки из ведущих мировых газет за вторую половину двадцатых чисел сентября 2010 года. Некоторые мельком проглядываю или вполуха прослушиваю, кое-что вывожу и располагаю в хронологической последовательности.

Прочитываю и, сосредоточившись, постепенно вспоминаю.

Вначале сбивчивые сведения об аварии с самолетом российского производства, то ли пассажирским, то ли военным. Стремление не разобраться, а прокукарекать самыми первыми, оттого и много журналистской раскидистой и развесистой клюквы. Переврана, пускай без умысла, марка машины — её назвали «Маг». Люди извлечены из капсулы без признаков жизни. А вот другая газетёнка в тот же вечер второпях сообщила, что экипаж якобы обнаружен в океане внутри самонадувающегося герметичного спасательного плотика, миниатюрной копии Ноева ковчега, без признаков того, что находится в своём уме. Но такой плотик в комплектации МиГа отсутствует, он не нужен. Явно крупно перепутали, милые ребятки, и редактор ваш конченая бестолочь! Или его вовсе нет. Сократили в целях экономии, а зря.

Поспешные интервью пронырливых газетчиков с авиационными специалистами развитых авиапромышленных держав, их независимые, но похожие один на другой, односторонне полезные выводы: русские цинично не заботятся о средствах спасения экипажа, отсталая российская техника ненадёжна, объективно нельзя рекомендовать закупать её — это будут на ветер выброшенные деньги. Покупайте только наше! Наряду с чернушной антирекламой неприкрытая и активная реклама собственной продукции по делу и не по делу, вне зависимости от того, нужна ли она для решения имеющихся задач или бесполезна — только бы продать, хоть что. И себя, все хотят в самую первую очередь продать себя. Покупайте, покупайте только нас!

Ещё наукообразные попытки сравнить таинственный российский аэрокосмический МиГ с уникальным же сверхзвуковым сверхдальним стратегическим разведчиком США периода «холодной войны» — SR-71. «Блэк Бёрд», то есть «Чёрная птица» (иногда его называли «Черный дрозд», а также «Чёрная молния», и это крайнее название мне лично нравится больше), «глотал» на двадцатичетырёхкилометровой высоте уже почти по километру в каждую секунду планового полёта. А летать с такой сумасшедшей скоростью он мог, предположим, от авиабазы Кадена на южном японском острове Окинава до американской Аляски вдоль всех советских Сахалина, Курил, Камчатки и тихоокеанского побережья Чукотки. Правда, над Карским морем одного такого зарвавшегося разведчика сбил в 1986 году такой же быстрый советский перехватчик МиГ-25. Артиллерийский снаряд из сверхмощного дальнобойного орудия при выходе из ствола ещё в середине двадцатого века имел скорость всего только вдвое большую — два километра в секунду — хотя и не пересекал половину океана, как легендарная «Чёрная молния».

В другой статье гораздо более толковое сравнение моего МиГа с малоизвестным и незаслуженно редко вспоминаемым, как и его пилот, по сути, уже тогда не просто лётчик, а лётчик-астронавт, так называют взлетающих в космос в США, небольшим самолётиком-ракетой Х-15. Этот аппаратик впервые поднялся в ближний космос на высоту свыше ста километров ещё в конце шестидесятых годов двадцатого столетия и, к тому же, превзошёл в своих героических полётах скорость большинства тогдашних как обычных, так и дальнобойных артиллерийских снарядов. Если точнее, он поднимался чуть выше ста семи километров и развивал скорость семь тысяч триста километров в час, что уже больше двух километров в секунду, но пока меньше трети первой космической скорости, которой достигают спутники Земли, — без малого восьми километров в секунду. Я удивился, но размеры этого самолётика оказались вполне соизмеримы с первой полноценной баллистической германской ракетой «Фау-2» Вернера фон Брауна. Маленьким он казался на подвеске под монстром, стратегическим бомбардировщиком «Б-52».

К слову, я отыскал-таки, что среди прочих пилотировал самолёт-ракету Х-15 Нейл Армстронг, который в дальнейшем первым из людей уже в качестве действительного лётчика-астронавта США ступил своими ногами на поверхность другой планеты — Луны — и этим вписал своё имя в историю нашей цивилизации. По-английски это навсегда прославленное имя произносится Нил, но я привожу его в принятой русской транскрипции. Не настаиваю, что американцы на Луну не летали. Рассуждая так, ведь и обо мне непосвящённые могут заявить, что ни машины такой никогда не было, ни обо мне никто из широкой публики не осведомлён, но и критиков можно понять. Скажу только: кому положено, тот правду знает.

Кстати ещё, современные электротермические и электро-термо-химические пушки выбрасывают снаряды с начальной скоростью до пяти километров в секунду, и они уже появились на вооружении, чего я всерьёз наверняка ещё не воспринимал пару лет тому назад, в две тысячи десятом году. Следовательно, продолжай я и сегодня летать на моём МиГе, ниже определённой высоты пришлось бы крепко помнить о таких зловредных снарядах, в особенности, снабжённых системами самонаведения. Кажется, такие тоже испытывают.

Неожиданно умная на общем тривиально-популистском фоне жёлтых бульварных газетёнок большая статья в толстой, солидной, аристократической лондонской «Таймс» о моём отце — рассекреченном авторе не только идеологии выдающейся новой машины, но и создателе и организаторе производства загадочного российского аэрокосмического летательного аппарата. Однако никаких неосторожных выводов или предположений, всё предельно тактично, всё чисто по-джентльменски. Британский автор подчеркнул постоянную приверженность академика Августова идеям научно-технического прогресса. В самом деле, от перелёта француза Луи Блерио через Ла-Манш в 1909 году на своём аэроплане «Блерио-XI» из жёрдочек, проволочек и тряпочек, приводимого двигателем «Анзани» в 24 лошадиных силы, до вылета в 1969 году сверхзвукового пассажирского лайнера «Конкорд» и высадки американских астронавтов в том же году на Луну прошло всего только 60 лет! Имя Кирилла Августова навсегда связано с его инновационной деятельностью и достойно влиться в ряд славных имён выдающихся создателей мировой авиации, подчеркнул автор статьи. Спасибо ему на добром слове о моём отце.

Ещё газетная очень дерзкая версия об агрессивной вылазке инопланетян, но без захватывающего описания их лихой атаки могущественными силами космофлотилии «летающих тарелок». Официальные сообщения «ни о чём» командования военно-воздушных сил ООН, государственных представителей Соединенных Штатов и Польши. Выдержки из более поздних по времени опубликования выводов комиссии по расследованию, столь же непригодные для практического использования, сколь и обтекаемо-туманные, но хорошо видно, что специалисты для их подработки задействованы были высочайших квалификаций. Российских представителей в комиссии не было, стало быть, Россия привычно ничего не заметила. Ни слова нигде о похоронах погибших. Как же это-то не упомянули, почему упустили, из какого интереса?

Всё стихло через неделю. Мир продолжил жить собственной жизнью, интересуясь самыми свежими, самыми новыми новостями, не желая ни встревожиться, ни запомнить или помянуть, ни порыться в собственной ещё горячей истории. Списать в архив её, эту непонятную историю, скорее на полку — вот и всё. Случилось не с нами — и ладно. Задвинуть, забыть и забыться, для живых ведь жизнь по-прежнему продолжается, и у каждого полно своих свежих и жгучих заморочек. Всё меньше места остается для идиллической пасторальной любви на мягкой травке даже в фильмах, а секретного и уникального оружия с лихвой хватало во все времена.

Неожиданно Акико протянула мне листок бумаги с каким-то сообщением. Это было послание от ошё Саи-туу. Как и где он раскопал этот небезынтересный материал, привычно неизвестно, но пусть и эта его находка пойдёт ему в заслугу. Я благодарно вспомнил о Саи-туу и сосредоточился на том, во что принялся вчитываться. Однако новые или же восстановившиеся мои возможности уже позволили одновременно читать и обдумывать и содержание, и возможные пути получения Саи-туу этой информации.

«Война на Тихом океане показала, что военно-воздушные силы достигли своего совершеннолетия. Роль авиации в войне на море стала настолько преобладающей, что исход сражений между надводными силами решался теперь без единого выстрела с их стороны. Роль дальней авиации, усиленной успешными действиями подводных лодок, была так велика, что японской армии и флоту пришлось капитулировать. Простой солдат противника вступил на землю нашей родины. Сражение у о. Мидуэй закончилось крупным поражением Японии в этой войне нового типа.

К июню 1942 г. я уже имел опыт в области действий авианосных сил и по роду своих обязанностей мог проследить за ходом всего сражения. Кроме того, для получения дополнительных сведений я опросил бывших морских офицеров, принимавших участие в сражении. Для этой цели я предпринял три поездки по Японии.

В результате исследования я пришел к убеждению, что война на Тихом океане была начата людьми, которые не понимали роли флота, и велась людьми, которые не понимали роли авиации. Правящие круги Японии серьёзнее бы задумались, стоит ли начинать войну, если бы они глубже разбирались в этих вопросах. И даже если бы вступление Японии в войну было неизбежно, она смогла бы избежать тех грубых ошибок, которые были допущены. Трагическая судьба Японии была предопределена, поскольку к вопросам военных действий на море она подходила с сухопутной меркой, а к действиям авиации с позиций вооружённой борьбы на море.

И если мы когда-нибудь вновь недооценим значение военно-воздушной мощи, придёт день, когда нам придется поплатиться за подобную небрежность в политическом, экономическом и других отношениях.

Февраль 1951 г.

Масатакэ Окумия».

Я недоумённо посмотрел на Акико. Акико направила мне в межбровье луч своего пристального взгляда, как она это умеет, и потом слегка отвернулась от меня, выразительно покосившись на задремавшего Миддлуотера. Ко мне во внутренний слух потекла её неторопливая речь. Можно было ощущать даже интонации. Она была слегка взволнованна.

«Сейчас ты будешь слышать мой голос и воспринимать то, что я расскажу… Ты помнишь, Борис, недавно ко мне приходил один пожилой человек, ты ещё заметил его в окно, хотя ни о чём меня тогда не спросил. Сейчас ему восемьдесят семь лет, он ветеран Второй мировой войны, бывший морской лётчик. Он живет неподалёку, многое пережил, и я давно его наблюдаю как специалист. Видимся мы, когда я бываю на Хоккайдо. После медицинских тестов он вышел в сад и встретил там Саи-туу. Они познакомились. Он уговорил ошё Саи-туу вместе съездить помолиться в храм Ясукуни за его погибших товарищей-лётчиков. Многие японцы, в том числе и бывшие и нынешние военные, верят, что в этом храме обитают души ушедших воинов. Надо знать, что храм Ясукуни — не просто храм. Это духовная военная святыня моей страны, один из её сильнейших духовных центров. При храме создан очень интересный музей, в нём бережно сохраняются знамёна, боевое оружие и вещи личного состава Императорской армии. Ветеран посещает храм Ясукуни регулярно, потому что единственное, чем он с той войны живёт, это поиск «без вести пропавших», в особенности лётчиков, морских и армейских. Он подолгу разыскивает и расспрашивает участников сражений, но их с каждым годом становится всё меньше. Саи-туу с ним сейчас молятся и за тебя тоже, хотя ветеран и не знает, какой именно авиации ты сегодня лётчик. Саи-туу считает, что ты был японским лётчиком в той войне, но не открывает мне его имени. Я ощущала, как ты волновался над океаном. Это, вероятно, потому, что Великий океан стал могилой и того лётчика, в котором пребывала твоя душа… В его глубинах сокрыто много тайн и ещё больше жертв всех времён, оттого и горька вода в океане».

— Кто такой Масатакэ Окумия? — Я задал вопрос Акико вслух, но негромко, чтобы не потревожить сон, сморивший уставшего Миддлуотера. Он, бедный, даже раскраснелся во сне. Словесное общение всё же привычнее для нас с Акико. Мысленное затратнее и утомительнее. Требует высокой сосредоточенности. Значит, и специальных условий.

Надо сказать, я немного удивился её ответным словам.

Теперь, оказалось, и Акико знает от Саи-туу то, что он открыл не так давно мне, чем вызвал моё любопытство, однако в шок меня не поверг, потому что у меня сразу возникло множество вопросов — во-первых; и во-вторых, полноценное эмоциональное окрашивание мыслей или событий моему сознанию пока не по силам. Впрочем, судя по всему и всего скорее, отсутствие или хотя бы маскирование приличествующих моменту эмоций, если они у меня когда-либо возродятся, останется характерной моей чертой (самурайской, некогда воспитанной в японской жизни?) на всю эту ныне длящуюся жизнь. Но нет, японское предпребывание моей души я пока ни с кем обсуждать не буду, даже с ошё Саи-туу. Не пришло ещё время. Может, и не придёт.

Акико поднесла к губам компьютер и тихо сказала:

— Джоди, справка. Вторая мировая война. Тихоокеанский театр военных действий. Библиография. Автор или, возможно, один из соавторов — Окумия Масатакэ. Источник.

Спустя несколько секунд (выход в информационную базу через спутники связи, коммуникационные переключения, архивный поиск и получение ответа) зазвучал приглушённый синтезированный голосок образованной молодой дамы, вечно словно бы удивляющейся своему всеведению:

— Источник — ставшая библиографической редкостью книга «Сражение у атолла Мидуэй», написанная вскоре после завершения Второй Мировой войны японскими военно-морскими лётчиками: капитаном первого ранга Футида Мицуо и капитаном второго ранга Окумия Масатакэ.

— Джоди, авторитетные характеристика и оценка авторов книги.

— Футида Мицуо был выдающимся офицером морской авиации. В начале войны он возглавлял авианосное соединение — главную ударную силу японского флота. Участвовал в организации и подготовке и лично возглавил 7 декабря 1941 года налёт на тихоокеанскую базу американских военно-морских сил Пёрл-Харбор на Гавайях, а также участвовал в 1942 году в сражении у острова Мидуэй, хотя сам и не поднимался в воздух из-за перенесённой в этом плавании операции по поводу аппендицита.

Окумия Масатакэ — один из самых авторитетных и думающих офицеров морской авиации. Он наблюдал за сражением у Мидуэя дистанционно, находясь на флагманском лёгком авианосце «Рюдзё», возглавлявшем Второе, отвлекающее соединение специального назначения японского флота у Алеутских островов.

Бегущая цитата на миниатюрном компьютерном дисплее:

«Теперь, когда японский флот прекратил свое существование, маловероятно, что о сражении у о. Мидуэй появятся более подробные сведения, чем те, которые собраны авторами данной книги. На мой взгляд, желательно во всех отношениях оставить нашему потомству подробный отчёт об этом важном событии. И я чувствую, что именно такой отчёт создан этими двумя офицерами. Собранный ими материал не только подробно освещает фактическую сторону всего происшедшего, но и является вполне добросовестным и объективным.

Как старший командир и участник этого сражения я посвящаю прекрасную работу этих двух офицеров памяти всех погибших у о. Мидуэй. Я рад, что их семьи, родственники и друзья смогут теперь узнать, как они нашли свою смерть. Что же касается всех остальных, то я надеюсь, что эта книга послужит материалом для критического переосмысления событий и размышлений.

Нобутакэ Кондо, адмирал бывшего императорского японского военно-морского флота. Февраль 1951 г.».

— Джоди, справка. Футида Мицуо. Биографические факты послевоенной жизни.

— Блестящий военно-морской лётчик и офицер в конце своей жизни неожиданно для окружающих оставил буддизм, перешёл в христианство и принял сан католического священника. Скончался Футида 30 мая 1976 года.

— Джоди, возможные причины этой неожиданности.

Мы с Акико сами сделали логические выводы из того, что поведала нам Джоди, и в очередной раз были внутренне потрясены неисповедимостью путей, которыми проводит нас Провидение. По существу, именно Футида в 1941 году реально начал войну Японии против Соединённых Штатов Америки, возглавив первую волну атаки при авиационном нападении на военно-морскую базу в Пёрл-Харборе — Жемчужной гавани — на Гавайских островах. Этому же выдающемуся офицеру, словно избранному волею судеб, также в числе первых довелось увидеть закономерный результат начатой им Тихоокеанской войны.

В воскресенье, 5 августа 1945 года, вечером Футида вылетел на своём новом модифицированном истребителе-бомбардировщике «Зеро» из Хиросимы в Нара близ Киото, по вызову вновь передислоцированного туда штаба военно-морских сил «для решения некоторых технических проблем». Япония тогда превращала главные свои острова в крепость, неприступную для наступающих американцев. Капитан I ранга Футида Мицуо возвращался в Хиросиму в понедельник, 6 августа, утром, и не знал, что в 8 часов 16 минут над городом взорвана атомная бомба. Ещё при подлёте он увидел странное клубящееся облако над Хиросимой. Он не знал, что означает и что содержит в себе это облако раскалённого газа, но, пролетая над тем местом, где должна быть Хиросима, в смятении увидел, что город «просто перестал существовать».

После приземления на чудом уцелевшую взлётную полосу Футида пешком направился внутрь гигантского пожарища и в неописуемом ужасе долго бесцельно бродил среди испепелённых или догорающих руин, среди искалеченных и обгоревших людей и животных и их обугленных останков, не веря своим глазам и не вмещая видимое своим разумом. К нему, одетому в белоснежную военно-морскую форму, за помощью протягивали обуглившиеся, сочащиеся кровью руки умирающие «выходцы с того света», одежда которых сгорела вместе с их кожей. О том, что всё вокруг заражено радиоактивностью, он, вероятно, не вспомнил. Или не подумал, а может быть, не знал, ведь это была самая первая в мире боевая атомная бомба.

Нам неизвестно, испытал ли он на себе, что такое лучевая болезнь, и если да, то в какой степени. Известно другое, для человеческой души не менее страшное. Футиду явно также постигло своеобразное крушение шифра бытия. Наверняка, испытанное в Хиросиме жесточайшее потрясение пребывало с ним до конца его дней. Об этом он неоднократно рассказывал, после войны приезжая в Америку и выступая там с докладами.

— Как у многих, и у меня были дальние родственники в совершенно мирном Нагасаки, где устроили следующий атомный взрыв. Мне горше всего сознавать, — не давая воли чувствам и преодолевая спазм в своем слабом горлышке, вымолвила Акико, — что и в то время все власть имущие в Японии были людьми достаточно высоко образованными. Почему они не увидели другого выхода? Наверное, само время было поистине ужасным для всех, кто тогда жил… И всё же хорошо, что и об ушедших людях сегодня тоже достаточно просто стало навести справки.

«Да, Япония давно относится к странам с высоким уровнем образования. Перед началом войны с Россией в 1904 году в Японии на одного широко образованного, подготовленного к организации всех известных тогда видов военных действий, офицера приходилось только десять крестьян, не говоря уж о гражданских специалистах. В России на троих, не менее храбрых, но гораздо хуже подготовленных офицеров, а также дворян-штатских, в то время приходилась добрая сотня неграмотных крестьян-мужиков. Воевали солдаты генерала Куропаткина «на сопках Маньчжурии» как-то больше иконками от царя-батюшки. Как оказалось, Куропаткин был обучен исполнять приказы вышестоящего руководства, но способности самостоятельно командовать не имел и не приобрёл. А Япония тогда приобрела военный победоносный опыт, и уже он диктовал стране, какую выбрать линию развития.

Война в тридцатых годах в Китае и снова в Маньчжурии — тоже военный и административный опыт. Кто, кто из советских военных руководителей мог бы сказать о себе в то время так просто, но с такой нескрываемой гордостью, как Масатакэ Окумия: «К июню 1942 г. я уже имел опыт в области действий авианосных сил…»? Военный, боевой опыт в области действий авианосных океанских сил не слишком востребован и в России, если почти нет таких сил. Эффективнее были бы тяжёлые ракетоносные экранопланы, но даже важнейшую для страны оборонную тему снова старательно затоптали конкуренты», — подумалось мне.

В моих глазах Акико и Миддлуотер стали слегка расплываться. Я потряс головой и шире открыл глаза. Что изменилось? Что происходит? Рано мне по возрасту реагировать на магнитные бури и возмущения в близлежащих к поверхности слоях Земли. Странно это!

Акико и Джеймс в своем лётном комбинезоне стояли метрах в трёх от меня в конце пассажирского салона и негромко о чём-то переговаривались. Ну, это-то для меня не проблема. Достаточно вытянуть к ним моё эфирное тело, можно вместе с астральным. Есть и другие варианты телекоммуникационной связи.

— У него, с твоей точки зрения, всё сейчас в порядке? — шёпотом спросил Миддлуотер.

— С моей, да, — негромко, но уверенно ответила Акико. — А твои непосредственные впечатления? Что в нём отмечаешь ты?

— Ты, разумеется, обратила внимание, Эйко, что я задавал ему контрольные вопросы даже сегодня, ещё на земле, когда мы ехали на аэродром. Его ответы меня устроили, хотя он думал о своём и всячески стремился показать, что мои вопросы для него предельно скучны. Так что, по сути, вырисовывается обычный образ здорового прагматика.

— Борис сейчас им и является, — утвердительно качнула головой Акико и, подумав, добавила, — в основном.

— Ну, дай-то Бог…

Акико в упор взглянула на Миддлуотера и спросила:

— Скажи, что сейчас тебе представилось, Джим? Вот только что, сию секунду. Ответь сразу, не размышляй!

Генерал несколько удивлённо поглядел на Акико и слегка возмутился:

— Какие-то твои специальные штучки, Эйко?

— Отвечай же, — настаивала Акико, чуть ли не притопнув ножкой в ответ на слегка раздражённый тон Миддлуотера, что было бы совсем не по-японски.

— Я понял, что увидел внутри себя яркие вспышки красного света. Что ты… Это ты?!

— Это я сделала, — согласилась Акико. — Ты воспринял мой сигнал верно. — И очень серьёзно добавила:

— Если ты ещё раз воспримешь от меня подобный сигнал, спасай нас. Как сможешь.

Они зашептались, потом снова стали расплываться в моих глазах. Я потряс головой. Акико теперь одна сидела на диванчике напротив меня и задумалась, сложив на колени руки и опустив взгляд. Из-за моей спины, из багажного отделения в хвосте самолета вышел Джеймс с большими пластиковыми кофрами в руках.

— Теперь о секретности на ближайшее, — заговорил Миддлуотер, присаживаясь рядом с Акико и глядя то на меня, то на неё. — Вы становитесь американскими офицерами. В кофре документы и военное обмундирование, везу прямо из Вашингтона. Деньги на банковских картах на первое время, всё прочее, что необходимо. Наша военная униформа отсечёт от вас ненужные расспросы. Поочерёдно переодевайтесь в ванной, прямо здесь, в самолете. Ваши тёплые куртки и головные уборы в гардеробе у выхода из самолета, они подписаны, так не перепутайте же их, как новобранцы. В пустыне Гоби вы в служебной командировке. В Монголии, на Богом забытой транспортной авиабазе ООН, никто не догадается вас искать. Всего только пару недель.

Я прошу набраться терпения, несмотря на невысокий уровень комфорта на авиабазе, потому что ООН — учреждение всё ещё не богатое. Изучите «легенды», кто вы, и верните мне бумаги. Запомните: Одо-сан — военный медик, мистер Густов — военный лётчик, проходящий психологическую реабилитацию. Ему рекомендованы здешний климат и малолюдство. Борис, здесь в Монголии, на месте, наверняка есть что-то, что может летать. У тебя примут зачёты, получишь допуск на эту авиационную технику — тренируйся, летай на здоровье…

Они снова стали расплываться в моих глазах. Я вновь потряс головой. Странные у меня провалы в восприятии и памяти, какими-то неожиданными периодами… Мы с Акико уже в военной форме. Подполковничьи знаки различия, наградные планки. Мои награды более скромные, но настоящие, включая мои собственные, правда, только положенные американские, а ООНовских, российских и от других стран наград нет, точно по легенде, это я заметил, потому что все мои награды теперь припомнил, как если бы они были для меня важны.

Наклонившись к озабоченному Миддлуотеру, командир экипажа что-то взволнованно говорит ему по-французски.

— Время засекли? — Миддлуотер нетерпеливо прильнул к своему иллюминатору, заслоняясь ладонью. — Погасите в салоне свет, — скомандовал он французу. И нам, очень взволнованно:

— Посмотрите на землю!..

Мы с Акико устремились к одному иллюминатору. Она взглянула вниз, на проплывающие огоньки какого-то города, и вскрикнула от увиденного. А я смотрел в это время чуть поверх её головы и тоже опешил от неожиданности: с облаками по всему горизонту ежесекундно происходило нечто неимоверное. Они вытянулись рядами, почти шеренгами, которые сдваивались, потом утраивались, перестраивались — ряды над рядами, одни небесные струны поверх других. И вновь все видимые облака возвращались к прежнему своему виду, к прежнему их состоянию, чтобы в следующую секунду начать повторять свои необыкновенные перестроения. Слабые отблески наземных огней на облаках и сами звёзды словно вибрировали и меняли цветовые оттенки почти в ритме сумасшедшего оффенбаховского канкана, а вот перестроения облаков подчинялись наиболее протяжённым временным периодам, как если бы кто-то управлял ими посредством ударов в не слышимый обычным ухом гигантский колокол, и тогда казалось, что небесных струн стремительно касаются и рвут их своими мечеподобными отточенными перьями пролетающие сквозь облака в свою волшебную Валгаллу воинственные вагнеровские валькирии.

Акико отшатнулась от иллюминатора, и я смог посмотреть вниз. Свистят, как ни в чём ни бывало, двигатели, а земля выползает из-под передней кромки крыла и плавно уходит вперед, к носу машины. Самолет, что же, получается, летит хвостом назад?.. То есть, задом, хвостом вперёд, вбирая двигателями их выхлоп, летит обратно на Хоккайдо?! Фантастика!

— Секундная стрелка часов идет назад… — Миддлуотер выглядел совершенно растерянным, если не подавленным. — Что это, что это? Что происходит?..

— Пятьдесят три секунды, мон женераль, — по-англо-французски взволнованно проговорил летчик. У него тряслись руки и вздрагивали губы. Но, несмотря ни на что, он оставался командиром воздушного судна, высшей властью на вверенной ему территории, и нёс полную ответственность за всё, что на борту самолета происходит. — Это длилось пятьдесят три секунды. Мерд… Что это?! У меня часы электронные, я включил секундомер, когда это началось. Они показывают минус пятьдесят три секунды… Откуда этот минус? Минус у них — откуда?! Мон Дье!.. Снова летим, как полагается… Время стало снова плюсовое…

Постепенно полоса возмущённых, взвихривающихся облаков стала отступать от трассы нашего полёта куда-то к северу. Кивком головы растерянный Миддлуотер отпустил не менее растерянного лётчика-француза.

— Какая-то чертовщина… Что произошло? — Миддлуотер явно не знал, кому адресовать свой вопрос. — Это что же — снаряд из пушки полетит назад?! Обратно в ствол? У меня начало как будто двоиться в глазах… За пятьдесят три секунды мы пролетели почти семь миль, двенадцать километров, но под каким углом пересекали эту полосу? Какова её ширина? И ещё: провалы, какие-то чёрные ямы в сознании…

Акико призналась, что подобное ощущение испытывала и она.

— Я тоже, — сказал я. — И со мной такое уже было. Как будто фильм пошёл назад. В том полёте…

Мы заговорили одновременно, перебивая друг друга, как детишки, обсуждающие все вместе, наперебой, потрясшую их новость. Но ни к какому итоговому мнению прийти не смогли. Я вспомнил «виденное» мной чёрно-серебряное небо стратосферы в полёте на Токио и непроизвольно покачал головой. Пришло другое время, изменилось уже само казавшееся вечным и непоколебимым небо.

Самолёт, между тем, начал круто снижаться, выпустил закрылки, шасси и интерцепторы и вскоре уже бежал по полосе, окаймлённой посадочными огнями, которые из экономии тут же погасили, едва он свернул с взлётно-посадочной полосы на рулёжную дорожку. Самолётные фары-прожекторы поочерёдно вырывали из ночной темени китоподобные, но белёсые фюзеляжи-чрева транспортных воздушных кораблей с огромными и жирными чёрными буквами на бортах: UN — «Объединённые Нации».

Наша кроха завернула, качнулась, мягко клюнув носом от действия тормозов, и остановилась рядышком с ещё меньшим воздушным созданием, показавшимся мне странно знакомым. Да это лёгкая четырёхместная польская «Вильга»! Ты жива ещё, старушка! Что ж, привет тебе, привет… Как ты-то здесь очутилась, среди гигантских воздушных кораблей?

Второй пилот выпустил раскладывающийся трап и помог спуститься мне и Акико. Мы с ней, осматриваясь и осторожно ступая по земле, отошли к отогнутой кверху законцовке получившего отдых крыла и остановились в ожидании. За нами открыли люк багажника и приготовились разгружать упаковочные коробки с лётными тренажёрами, нашей одеждой из дому и еще каким-то снаряжением, привезённым Джеймсом, наверное, тоже из Америки. Да, судя по заметным кое-где наклейкам, груз прибыл, если и из Вашингтона, аэропорт имени Рейгана, то с перегрузкой на Аляске, в Анкоридже. Ждал там пару дней, пока его перекинут в Японию. Ага, эта коробка из Фэрбенкса. Потом всё перегрузили в наш ООНовский реактивный самолётик. И вот мы, вместе с предназначенным нам грузом, где-то в центре Монголии, как сказал Миддлуотер, в Гоби. Это ж сколько, от Вашингтона до этой Гоби, полшара земного?

Нас встретила безветренная и холодная ночь, но в военной форме и куртках было пока терпимо, даже ноги в лаковых туфельках не мёрзли. Но Акико осмотрелась и поёжилась:

— Ни сада, ни треска цикад, ни ручья, ни шороха ящерицы. А над нами…

И мы с Акико с удивлением подняли глаза к небу. Необыкновенно ясное, огромное и торжественное небо простёрлось, кажется, над всей бескрайней Азией. Множества безмолвно сияющих звёзд. Созвездие Кассиопеи сравнительно далеко от зенита, потому что ещё не заполночь, но исключительная прозрачность осенних монгольских небес дает возможность видеть звёзды до горизонта во все стороны. А вот и она, знаменитейшая туманность созвездия Андромеды, видимая даже невооружённым глазом, как расплывающееся овально-горизонтальное светящееся пятнышко. Я рассказал Акико о том, что мы с ней над собой видим.

Ученик и потом друг великого Исаака Ньютона Эдмунд Галлей, чьим именем названа одна из комет (кстати, непредвиденно рассыпавшаяся в начале девяностых годов двадцатого века), появление которой он предсказал, и она, уже после его смерти, не преминула засиять над земным шаром в вычисленное им время, писал о туманных пятнышках на небе, что они «не что иное, как свет, приходящий из неизмеримого пространства, находящегося в странах эфира и наполненного средою разлитою и самосветящеюся». Верующий астроном Дерхем, как, впрочем, и некоторые другие из числа религиозно настроенных учёных, был убеждён, что в месте, где мы видим светящееся пятнышко, «небесная хрустальная твердь» несколько «тоньше обычного», что и позволяет «неизреченному свету» Царствия небесного изливаться к нам, на грешную землю.

Мнения знаменитых средневековых учёных старичков курьёзны и любопытны, поскольку, как ни забавны они сегодня, отображают действительно достигнутый передовой уровень тогдашней науки. Вот и верь науке теперешней, над достижениями которой лет через сто, если не раньше, тоже могут начать смеяться более грамотные потомки. Все процессы ведь ускорились. И не хочется деградации потомков, иначе придётся им не смеяться над предками, а плакать над собой и своим потомством. Но по-настоящему интересно то, что это самосветящееся пятнышко находится даже не в нашей Галактике, а далеко-далеко за её пределами, на не представимом человеком расстоянии шестьсот девяносто килопарсек. То есть чудный свет от туманности, который мы с Акико сейчас видим невооружёнными глазами, она испустила, когда на Земле, возможно, только-только появился ископаемый человек.

— Вот она, вглядись, пожалуйста, милая Акико, — с невыразимой грустью и дрогнувшим голосом проговорил я, — вот она, знаменитейшая туманность Андромеды. Мне иногда кажется, что я — оттуда, с неё, — и это от неё даже здесь, на Земле, в моём сердце теплится вечный неизреченный свет Царствия небесного. Там нет зла и кармы. Зачем-то я оттуда сюда прислан… И здесь, в немыслимой дали, я надолго, наверное, застрял в кармических цепочках.

— Парсек — это, скажи, пожалуйста, Борис, сколько? — обдумывая мои слова и с любопытством разглядывая потрясающе видимое звёздное небо, спросила Акико немного погодя. — Тебе, аэрокосмическому лётчику, положено это знать?

— Положено. Знаю. Теперь, когда ты сняла запреты с моей памяти, снова знаю. Скорость света — триста тысяч километров в секунду. Световой год — расстояние, которое свет проходит за календарный год, около девяти с половиной триллионов километров. Парсек — три целых и двадцать шесть сотых светового года. Килопарсек — это тысяча парсек. Можно в уме подсчитать расстояние до туманности Андромеды. Мы видим её далёкое прошлое, двадцать две с половиной тысячи веков, два с четвертью миллиона лет назад. Что там сейчас, мы, разумеется, не знаем. И близкие потомки не узнают.

— Я не могу себе этого вообразить, хотя, казалось бы, всё надо мной настолько очевидно, вот оно — перед глазами, — призналась Акико, поёжилась от прохлады и склонила голову ко мне на плечо, как она частенько любила это проделывать, когда мы были наедине. Я не ощутил родного запаха её волос, от неё и от меня пахло маникюрными ароматами продезодорированного салона самолёта, а в холодном воздухе вокруг нас не улеглись, не отстоялись ещё лёгкая пыль и чадно-сладковатая керосиновая гарь.

Почувствовалось, что Акико очень не хотела, чтобы в её голосе прозвучала грусть от расставания с домом.

— Вот потому-то, когда я учился, и мне встречались высказывания, что человек — это венец творения, не хотелось даже улыбнуться в ответ на подобную наивность. Вирусы, наверное, тоже считают себя венцом творения.

— И вся Вселенная мыслит, — проговорила Акико. — Не только мы, люди. Застрял здесь, на Земле… А откуда ты знаешь, что в этой далёкой галактике, Андромеде, нет зла? Другое мироздание, иное миропонимание, где все счастливы… Рай — это там, настолько от нас далеко?

— Рай, наверное, ближе. Ведь и на Земле, как я понимаю, в разных странах различный уровень жизни, — отозвался я, — почему бы не быть разным мирам с иными даже представлениями обо всём, что только может относиться к формам жизни… Гигантские расстояния? Не в них или не только и не столько в них дело. Другие звёздные системы, другие формы и структуры жизни. Всё во Вселенной, что мы видим, живёт и мыслит, даже звёзды. И всё, что глазами не видим, мыслит тоже. А знаю, как некоторые говорят, «от невидимых друзей нашего сердца».

— Хотелось бы когда-нибудь родиться и в звёздных мирах без кармы… Но, вероятно, для этого надо не иметь своей, изжить её? Перестать грешить и достигнуть просветления? А на том твоём МиГе есть астронавигационная система? — неожиданно сменив направление мысли, спросила Акико. — Он может ориентироваться по звёздам?

— Да, моя дорогая, он делает это. И успешно.

— Ты это вспомнил, Борис… Когда ты к чему-либо ранее известному по специальности прикасаешься, ты вспоминаешь это. Но почему-то ты совсем мало можешь вспомнить о самом себе…

— Я ведь снова изучал авиационную технику. И этот МиГ тоже… Всё, что я узнал, немедленно применяю в деле. Но я действительно ничего не могу вспомнить, милая Акико, о моем детстве, о юности, о родных. Да, это так… Для меня это закрыто, хотя ты и сняла табу. Но я ведь ничего о себе и не изучал, чтобы всё восстановилось. Никто не потрудился обо мне написать.

— Наверное… Когда-то тебе, чтобы вспомнить, придётся поехать в родные края… Но до той поры так ещё не близко, что… — Она не договорила. Из-за открытой входной двери из салона самолёта донёсся властный голос Миддлуотера:

— Рыбалка, это, конечно, великолепно, Билли, согласен, это роскошное и срочное занятие в выходной… Но сегодня же ты оставишь в покое, перестанешь, говорю, терзать свой новый катер и, учитывая разницу во времени, подготовишь для меня достоверную справку, какие спутники связи находились над нами в это время. Какие через них шли телевизионные программы и о чём, но, главное, какие телефонные сигналы, любые переговоры… Да, и не только телефонная болтовня, посмотри шире… По телефонам могли идти и специальные программы, они тоже оружие… И ещё проверь тот день, то время, когда над этим проклятым районом Азии летели Густов и известный тебе Джордж… Чётко зафиксируй, что над ними проходило через спутники связи, что и откуда… Откуда и кому адресовались звонки. Какие, чьи были задействованы защищённые каналы связи… Да, собери всё профессионально, системно и всеобъемлюще… Да. Кланяйся от меня Марджори. Просохни от Гольфстрима, виски и поцелуй, говорю, свою Мардж, вот бестолковый. Да. Всё, конец связи.

К нам подъехал из темноты приземистый крытый джип. Такой же следом подкатил к самолёту за нашим багажом. Парой секунд позднее на трап ступил из самолёта Миддлуотер:

— Привет, Эзра. Привез тебе гостей на пару-тройку недель. Представляю, знакомьтесь. Лейтенант-колонел ВВС США Челия Риччи, психолог. Лейтенант-колонел ВВС США Роберт Макферсон, лётчик. Просто хороший лётчик. А это, господа, начальник авиабазы, майор войск ООН Эзра Бен Мордехай.

Встречающий, высоченный и широкоплечий офицер в кепи и тёплой военной ООНовской куртке откозырял и бережно пожал нам руки. Даже пальцы его заросли жёстким волосом. Пока мы с ним приветствовали друг друга, второй пилот погрузил в другой джип наши вещи.

— Добро пожаловать к нам, почти в Гоби, леди и джентльмены, — бодрым баритоном произнес Бен Мордехай, стремясь придать голосу уместное радушие.

— Мистер Макферсон проходит психологическую реабилитацию, — уже в машине рассказывал в затылок Бен Мордехаю Миддлуотер. — Колумбия, Никарагуа, Венесуэла, Латинская Америка, рейсы с коммандос, наркомафия и всё такое прочее. Не повезло, был сбит. Такое бывает. Вроде, кто-то им сейчас от той стороны заинтересовался, поэтому пусть пока скроется у тебя. У тебя здесь отираются всякие лётчики со всего света, так и американцы не бросятся в глаза.

— Сэр, есть, сэр. А какие высокие нынче американские итальянки, — блеснул, по-моему, керамическими зубами в зеркале в полутьме Бен Мордехай и, поворачивая руль, галантно поклонился сидящей рядом Акико. — Вы очень красивы, стройны…

— Мисс, — подсказала Акико.

— Мисс Челия, — бархатистым баритоном подхватил Мордехай и снова улыбнулся.

— Благодарю вас, мистер Бен Мордехай. Вы прекрасно видите в темноте.

— Гораздо лучше я чувствую в темноте. Красивых девушек в особенности.

— И поменьше всяких вопросов, ты меня понял, Эзра? — Миддлуотер посуровел и нагнал металла в голосе. — Ты, твои люди и вообще всякие случайно залетевшие экипажи. Поменьше незнакомых людей и никаких идиотских неожиданностей. Ты не вправе позволить, чтобы этих людей у моего правительства украли, спрошу жёстко. Дай мистеру Макферсону допуск и пусть себе летает над пустыней, чтобы восстановить лётную форму. Скажем, сто на сто километров, может, больше. И чем меньше его будут видеть на земле, тем лучше. От кого у тебя столько колючей проволоки? Вроде, местных людей прямо тут нет…

— От случайного скота, отбившегося от какого-нибудь стада, господин бригадный генерал. Поздравляю тебя, Джим. Вот ещё, черт возьми! Настоящий, живой генерал. Насколько обогнал меня! Помнишь Африку? Оба были лейтенантами. Выпьем, обмоем генеральские звёздочки, сэр?

— С тобой лично в следующий раз, Эзра. Возьми от командира экипажа рапорт о том, что происходило в полёте, доложи по инстанции. Прибывшему экипажу ужинать и спать. Наутро доставят меня обратно. Господ американских офицеров в мой восьмикомнатный генеральский «люкс», им нужен будет стационарный компьютер. Дай им возможность пользоваться защищённой связью в любое время суток.

— Ф-фь-ф-и-у-у… Ого, какие люди!.. — присвистнул начальник базы и сдвинул кепи на макушку, как если бы собрался вытереть вдруг вспотевший лоб. Но лоб у него не вспотел.

— То есть? — с нажимом переспросил Миддлуотер. — Это у тебя может не быть связи, кроме хромого верблюда, а у них связь должна…

— Ясно, господин генерал, — ответил Бен Мордехай, качнув головой назад, от генерала, и понимающе прикрыв глаза. — Сэр! Есть, сэр! Прошу извинить. А у них связь должна быть всегда и вне всякой очереди, если на базе не произойдёт ничего чрезвычайного. И даже если произойдёт. Понимаю. При вас, господин бригадный генерал, говорю: летать можно. Можно летать пятьсот на пятьсот. Если мало — тогда пятьсот на тысячу километров, с востока на запад, почти до самого Булгана. За что мы им тут платим? Как говорит мой русский дядюшка из Самары, мой добрый, пусть и не очень богатый, «самаритянин», «на наши деньги» это будет большая и круглая сумма хоть долларов, хоть евро. Согласуем. Что тут касается «нельзя». Не садиться, ха-ха, то есть не приземляться без особого разрешения на севере, в их по-своему красивой столице, в Улан-Баторе, а также на пески и солончаки — никогда, чтоб ненароком не увязнуть в песчаных топях — раз. Не подлетать на юге к китайской границе ближе двухсот километров — два. Не пугать самолётом скот: всяких овец, баранов, лошадей — вообще никакой скот, — ни домашний, ни каких-нибудь диких антилоп-сайгаков, ни даже сусликов-тарбаганов. Они, в смысле, местные начальники-дарги, очень трогательно и щепетильно, я сказал бы даже, ревниво, относятся к своему национальному богатству — скоту и ко всяким вековым народным обычаям, — а тюрьмы у них тут, говорят, убойные. Это три. И не приземляться на закреплённой за мной, дряхленькой, однако горячо любимой «коломбине», ха-ха-ха, по ветру, но всегда исключительно только против ветра. Вопросы ко мне есть, господин лейтенант-колонел? Мисс?

— Нет вопросов, господин начальник базы, — ответил я. — Принято к сведению, сэр.

Акико молча кивнула козырьком кепи, будучи вполне со мной согласна. Кажется, она попросту временно онемела, неожиданно оказавшись в обществе военных, разговаривающих решительными, командными голосами.

— Не беспокойтесь, господин бригадный генерал, — снова улыбнулся, просияв зубами, и выдал жаргонной американской скороговоркой Эзра Бен Мордехай, — разумеется, мы поладим. А что происходило у вас в полёте?

Миддлуотер рассказал очень кратко.

— Нет, здесь, на земле, когда вы летели и приземлялись, ничего необычного ни в небе, ни вокруг, ни в течении, так и хочется сказать, самого текущего времени, мы абсолютно не заметили, — озабоченно проговорил Бен Мордехай. — Хотя о подобном я уже слышал. Весной этого года. Да, ранней весной, тогда у нас в Гоби ещё лежал снег. Сделаю. И рапорт и доклад по инстанции. Как странно всё это, ведь здесь, на высокогорье, всеазиатская кухня погоды… Мы приехали, господа, готовьтесь располагаться. Чем богаты, тем и рады…

Между прочим, мисс Челия, моя дорогая жена Рахиль, с которой мы, чисто по случаю, оказались ещё и однофамильцами, через десять-двенадцать дней вернется из Израиля, как подвернётся оказия, и тогда вам уже не будет скучно. Время быстро пролетает, если нам его есть чем скрасить. А моя огненная Рахиль это очень умеет. Ее троюродная тётка Ширли когда-то, кажется, году в восемьдесят девятом, в Москве получила приз на конкурсе красоты из рук самого Леонида Якубовича. В Москве я пока не бывал. А моя любимая Рахиль так же прекрасна, как неувядающая Ширли… Если ещё не краше.

Машина завернула и остановилась, тускло осветив синими подфарниками редкие чахлые кустики, первую здесь нами увиденную зелень.

— Скучать им не придется, — все так же сурово произнёс Джеймс, перекидывая ногу через высокий порожек под дверцей джипа. — Только не мешай им, Эзра! Опекай, помогай, но не подавляй. Ещё раз: никаких лишних контактов, никаких ниоткуда комиссий, никакой такой официальной дребедени! Да, вот ещё что: больше говори с ними по-русски, пусть практикуются.

— Сэр, есть, сэр, — коротко ответил Бен Мордехай.

— Мы только потом-потом, только когда-то поймём истинное значение того, почему мы здесь оказались, в этой тёмной дикой пустыне, — сбивчиво прошептала мне на ухо Акико. Когда она начинала волноваться, я не всегда разбирал её мыслепередачи. — Не теперь поймём, а когда-то. Я всё время об этом в самолёте думала и ничего лучшего, чем «когда-то», не придумала. Я заставляю себя больше не думать о бедной Эве. Как страшна эта новость для неё. И о нашем милом Стахе тоже. Неужели его больше нет? Не могу представить себе, не могу в это поверить…

Начальник базы ввел нас в прихожую одноэтажного сборного домика и, по старинке щёлкнув допотопным выключателем, сам включил свет. Ему снова захотелось присвистнуть, едва он взглянул на откровенно азиатскую внешность Акико — вот так итальянка, — но она влепила ему в пространство над макушкой головы волевой импульс такой мощности, что парализовала его речь, а Миддлуотер, по-видимому, предвкушая удовольствие от ожидаемой им сценки, подмигнул своему старому другу Эзре и искренне, во весь голос, расхохотался.

Господин Бен Мордехай опустил веки и поднял вверх брови, сморщив лоб и непроизвольно опустив уголки выпятившихся губ. Придя в себя, он потоптался на месте, как дрессированный медведь, затем попятился, развернулся, могучим локтем задел и чуть не снёс лёгкую перегородку прихожей. Вслед за тем он так торопливо вышел из домика, что позабыл и проститься. Или оказался не в состоянии это сделать.

Нас уже в прихожей обдало заботливо приготовленное блаженное тепло, окутало предвкушение уюта, пусть скромного, и наступающего отдыха. Мы с Акико сняли куртки и форменные пиджаки и привели себя в порядок, Миддлуотер остался в лётном комбинезоне, но тоже ополоснул лицо и руки в своих апартаментах и причесался.

— Не знаю, как вы, — отсмеявшись и успокоившись, сказал Джеймс, — а я не смогу уснуть прямо сейчас. Посидим с полчасика в гостиной? И я бы чего-нибудь ещё выпил… Полётный день у меня только послезавтра, за завтрашний день я просохну.

Он подключил свой карманный компьютер к стационарному и, пока шли тесты, автонастройки и загрузка, не чинясь, открыл дверцу бара и стал готовить для начала то ли коктейль, то ли аперитив. Акико вышла в кухню, постучала там ножом по разделочной доске, звякнула дверцей микроволновки и вскоре прикатила на сервировочном столике на колесиках блюдо с разогретой пиццей, порезанный сыр, ветчину, а также апельсиновый и томатный — для меня — соки и широкую вазу с фруктами. Она старалась ничему не удивляться, хотя я увидел, что ей не понравилась лишь не очень тонкая, даже не фарфоровая, а грубоватая китайская разностильная фаянсовая и керамическая посуда. Но она деликатно промолчала.

— Маленькое совещание, господа офицеры, — устраиваясь поудобнее на диване, призвал нас к вниманию Миддлуотер. — Говорим по-русски. И приятного вам аппетита.

На секунду мы изобразили внимание и повиновение.

— Борис, то есть Роберт, мой первый вопрос к тебе, ведь мы с тобой на ты, не так ли?

— М-м-м-м, — мне пришлось кивнуть, потому что рот я успел набить ароматной вязкой пиццей. В самолёте генерал и поел, и поспал, а мы с Акико почему-то почти не ели и вздремнули только чуть-чуть.

Джеймс щёлкнул кнопкой внимания своей «Вивиан».

— Я вывожу на монитор схему твоего МиГа. Что такое отстреливаемая капсула? Это миниатюрный автономный двухместный летательный аппарат, который, будучи отстрелен от самолёта, при необходимости способен самостоятельно пролететь до полутора тысяч километров, то есть от Москвы до Парижа, а если в другую сторону, на восток, то от Москвы до Екатеринбурга, и приземлиться в пригодных для этого местах, которых… — Он отхлебнул из бокала своей алкогольной смеси. Помолчал, наслаждаясь любимым вкусом, и мелкими глоточками допил всё. — Повторяю: которых на полутора тысячах километров трассы сегодня на цивилизованной суше должно оказаться в любую сторону не одно и не два. Но и приводниться капсула может тоже.

— Мне нечего добавить, Джеймс, — отозвался я, хлопнув и сам, и с большим аппетитом закусывая. — Ты сказал.

— Что могло произойти, Роберт?

— А я ничегошеньки не понимаю про этот их полёт, правда, Джим. Всё-таки мне надо бы посмотреть на то, что осталось от машины, потом ещё постоять бы рядом с действующим, не сломанным МиГом, прочувствовать — вот только когда я, наверное, хоть что-то об этом полёте пойму. Ничем помочь пока не могу. Хау, я всё сказал.

— Жаль, — искренне сказал Джеймс, пропустив мое северо-индейское «хау» мимо ушей, и взглянул на Акико с лёгкой укоризной. — Аэрокосмическая машина, говорят, всё-таки утонула. Концы в воду. Ищи ветра в поле. И амба. Президент упоминал при встрече, что Россия на этот раз разрешила — впервые, — чтобы не обязательно в экипаж входил русский. Почему разрешила? А я не знаю этого! Не знаю! Я всегда полагал, что славянин в экипаже служит залогом управляемости машины для подъёма в космос. Почему разрешила, какой у Москвы мог быть свой интерес? Самолёт, вероятно, тоже чрезвычайно дорогостоящий, так почему именно в этот раз так опрометчиво рискнули лететь без русского? Богатые слишком, видно, эти русские!..

— Я, пожалуй, пойду-ка, лягу, разберётесь здесь и сами, — сказала Акико и легко вернула укоризну Миддлуотеру, не ко времени вроде бы чуть приободрившемуся от выпивки или её предвкушения. — Приятного всем сна. И удачной тебе обратной дороги, Джим. Так понимаю, до скорой встречи?

— Да. Скоро к вам прилечу. Салют, Эйко-сан. Сайонара, до свидания.

— Кстати, Джим, — Акико собралась подняться из-за стола, но передумала и ненадолго присела снова. — Хочу сказать тебе, чтобы утром не забылось, я всё-таки прочла Булгакова, его «Мастера и Маргариту». Посоветовалась с нашим специалистом, с мэтром Ичикава. И, надо отметить, не всё поняла в замыслах автора этого романа. Вещь эта удивительна тем, что в ней почти совершенно не прописаны характеры главных героев. Маргарита предстает обычной, хотя и несколько взбалмошной женщиной. Наверное, этой своей непредсказуемостью она чуть-чуть похожа на меня, — Акико лукаво улыбнулась, прищурив и почти прикрыв и без того сузившиеся от усталости и переживаний глаза. — Или, по историческому возрасту, скорее, я похожа на неё. С Маргаритой ясно: она, желая найти любимого, приняла помощь от сатаны. А в отношении мастера я не смогла понять, какой он человек, за что пострадал, почему ему отказано в посмертном пребывании в Свете и дарован лишь покой. Мне ничуть не понятно, что это за герой. Может быть, когда-нибудь прочтёт Борис и разъяснит мне?

Я понял, что Акико не хочет прощания на печальной ноте. Нашла такой штучный нетривиальный ход. Вроде, нейтрализующий, уравновешивающий вариант, вот, какая же она, всё-таки, хитрюга. Миддлуотер недоумённо взглянул на Акико, машинально покивал головой вслед и ничего ей не ответил. Он встал ещё, когда она выходила, потоптался по комнате бесцельно, потом подобрался-выправился, подошел к бару и наполнил другие бокальчики уже виски.

— Я не могу себя заставить выпить за их память, Борис, а при ней о них и говорить себя заставить не мог, — тряхнув головой, дрогнувшим и приглушённым голосом сказал Миддлуотер, когда Акико ушла в свою жилую зону и включила душ в своей ванной комнате, и мягко подсел поближе ко мне. — Два таких классных сильных парня!.. Я не верю, что их нет. Я выпью просто так. А ещё лучше — выпьем за вечное лётное братство.

— Я тоже, Джим. Давай. За вечное лётное братство.

Он сразу налил нам обоим и, не дожидаясь меня, налил и выпил ещё. Усталость Джеймса, между тем, брала своё. Хотя его движения оставались подчеркнуто точными и дозированными, без излишних размахиваний руками вокруг себя, но заострились нос и подбородок. И взгляд стал пронзительным и хищным, как у белоголового американского государственного орлана. Я чувствовал, что ему очень хочется спросить меня о чём-то, но он никак не решается. Мне пришлось поощрить его к дальнейшему разговору. Хищность и робость или неуверенность одновременно меня в Джиме смешили, как, почти, и мою Акико, но я сдерживался. Джим бы меня просто сейчас не понял.

— Я ведь, на самом деле, простецкий американский парень, Борис. Самолёты, моторы, бейсбол и всё такое прочее. У меня семья, которая меня почти не видит, но всё-таки ценит, любит и по-своему счастлива. Двойной праздник всегда. Вначале, когда я уезжаю. Потом, когда я ненадолго приезжаю. Да, это только кажется порой, что нам всё нипочём… Хочу, пусть без подстраховки Акико, задать тебе самый простой вопрос. Можно?

— Так задай.

— Только чтобы у тебя не возникло какого-нибудь свиха… Или завихрения. Не обидишься?

— Здесь русский только я, Джим. И то я в этом не очень уже уверен. «Космополит», да и только, хотя много читал об их российской жизни и посмотрел сколько-то телевизионных программ и видеофильмов. «Ты меня уважаешь? Ты на меня не обидишься?» — по-моему, такие вопросы задают друг другу только крепко выпившие русские.

— Ты не понимаешь или не помнишь, все их задают, — заупрямился Джеймс и прекратил утруждать себя заботой связывать одно произносимое с другим. По-моему, из беспричинного упрямства, чтобы только продолжать говорить самому и не слушать меня:

— Эти русские вечные вопросы: кто виноват, что делать и ты меня уважаешь, — они и есть русские и пусть ими остаются. А все на свете нормальные парни одинаковы, если, конечно, они — настоящие парни, а не… Как это по-русски? Не дешёвка, не фуфло. Поэтому я всё-таки хочу тебя спросить: вот, насколько ты можешь войти в прошлое, даже с картинками, побыть в нём, поразбираться там, повращаться среди них — это ведь не мир мёртвых, как я понимаю? Ты не с мертвецами общаешься, а в их живом виде, в живом состоянии? Ты понимаешь, конечно, меня, с этими людьми, их душами, с которыми ты там, в астрале или где ещё, общаешься…

— С мертвецами, телесными оболочками, я не общаюсь, это верно подмечено, к чему мне. Строго говоря, мертвецов среди сознаний и нет, спящие попадаются…

— Да? Ха! Как-то я об этом не думал. Ну, ладно, как говорят ваши русские… А вот способен ли ты войти в будущее? Хоть одну картинку… Мне так нужен твой будущий полёт! Неужели тебе самому не любопытно? Почему же ни разу ты… — Тоска, прозвучавшая в его прервавшемся голосе, похоже, на время перехватила ему горло. — Я ничего и никогда об этом от Акико не слышал. Почему, Борис?

— Нет, Джим, ни разу. Будущее от меня пока закрыто. Или я пока не умею войти, что тоже не исключено. Мне надо к нему хотя бы прикоснуться, хоть что-то уловить, какой-то звучок, какую-то нотку, хоть крупинку чего-то, чтобы я смог начать распознавать. Как в том полёте на «Сверхкрепости»… Наверное… Наверное, мое личное будущее тоже оказалось стёртым в матрице кристалла души, как и прошлое. Не могу прочитать. Просто-напросто не вижу.

— Что тебе дать сейчас? Какую крупинку?

— Если бы я это знал.

— Тогда… Теория. Это теории. Всё это — красивые и бессмысленные теории, чтобы ещё больше запутать дело, — непонятно к чему вновь с явственно прозвучавшей тоской сказал Миддлуотер. — И вот почему так беспокойно мне под этими монгольскими звёздными небесами… Беспокойно, непонятно всё это, потому что ничего мне не ясно.

— О чем это ты, Джим?

— Да в конечном счете о нравственности, Борис. О морали… Да что там? Вот тебе эскиз, беглый набросок хода моих рассуждений. И не только моих, я, знаешь ли, снова был у президента. Да, я снова у него был. До Акико я не особо интересовался всякими отвлечённостями. Хватит с меня выдуманных абстракций математики. Я про спирали времени и всё такое прочее. Эйко ведь рисовала тогда схему. Время с плюсом, время с минусом. Ты хоть знаешь, какие свойства обнаружены у времени? То-то… А ты поинтересуйся, потом перепиши их по порядку для памяти. Прошлое свершилось, оно было, так или иначе ты его в своей памяти видишь, а будущее многовариантно, его пока нет, оно ещё не наступило. Это ведь не рычаг, не двинешь его туда-сюда, в плюс-минус. Не машина времени. Это душа. Так? Душа. Твоя душа. Душа — это машина времени. Вместо отсутствующего рычага машины к твоей душе какой-то тонкий инструментарий из сокровенных арсеналов работающей с нами госпожи Акико Одо. Но чем-то ведь придётся заплатить за перемену плюса на минус в твоём времени, так? В твоём, моём, в перемене личного времени жизни любого человека. Жадный и недалёкий Рип Ван Винкль, продавший душу дьяволу за удачу и богатство, тот, из старинной голландской, что ли, легенды, — не национальная принадлежность, — сказал президент. Законы изменения личного времени касаются любого, действуют на любого человека. А за счёт чего, скажи, они действуют? Не за счёт же какой-нибудь там физики. Вот так мы невзначай пришли к нравственности, а она производная от… Кстати, уже есть физики, отвергающие существование времени, они считают его всего лишь функцией пространства, вот ещё новые «Эйнштейны»…

— Что-то не улавливаю последовательности в твоих рассуждениях, — я со всем старанием изобразил озадаченность, доступную для умственного восприятия Миддлуотера, всё-таки подзаторможенного нервной и физической усталостью. — Ты хочешь сказать, Джим, что Акико продала душу дьяволу? Зачем это мне? Или что я что-то продал? Ну ка-ак ты до такого смог додуматься… До такого не додумались ни отец Николай, ни ошё Саи-туу. Давай рассуждать тогда лучше с самого начала. Я тебя ничуть не по-онял!

— Избави, Боже! — Миддлуотер вздрогнул и чуть не выронил бокал. Поставил его на столик, привстал и набожно, с детским старанием перекрестился:

— Избави нас, Боже, и подумать о такой жуткой вещи — продать душу! Конечно же, нет! Мы люди верующие. Моя семья принадлежит к англиканской церкви. Но… Зачем ты о священниках, да ещё к ночи?! Когда я сказал: теории, — я имел в виду Ясперса, Кьеркегора. Ну, скажем, ещё Сартра. Президент глубоко убеждён, что эта японка Акико Одо, окончившая университет в Великобритании, блестяще владеет именно европейскими методами работы с сознанием, с сущностью человека. Иначе не стоило с ней и связываться, я же не работаю с тибетскими ламами и сибирскими шаманами. Если бы у меня за спиной, кроме специального военного образования, не было, как минимум, ещё и британского университета, никто не подпустил бы какого-то полковника Миддлуотера к этому заданию!

Видишь ли, Джеймс, сказал мне президент, и Ясперса, и Марселя и Хайдеггера объединяет то, что каждый из них, он уверен, а я, Джеймс Томас Миддлуотер, скажу — я теперь совершенно убеждён, — что бытие человеческое, как понятие, оказалось позабыто уже и в немецком идеализме и в выросшем из него материализме. Это означает, что философия не исходит более из бытия, прости за высокопарность, всегда по-солдатски стараюсь говорить проще. Исходит из чего-то совсем другого. У тебя восстанавливается сознание. Душа ликует. Чем, всё же, чем, чёрт побери, за это заплачено? Не долларами же…

— Будущим, Джим. Наверное, моим будущим полётом.

— Что ж… Что ж… Тогда… Тогда за это будущее, — Джим взял свой бокал. — И лети.

Мы выпили.

— Вот, я разговаривал с президентом, — продолжал невесело Миддлуотер. — Почему сегодня слаба классическая философия? Она ведь взаправду сегодня почти умерла. А почему? Отцы науки, на которых мы по привычке все ещё пытаемся опираться, говорил президент, бытия не знают и потому его не учитывают. Они много чего о человеческой жизни вокруг не знают… И представления об этом не имеют в своих высоких башнях из слоновой кости. А тут коснулось, крепко припёрло, и не на что в этой их науке опереться…

— Президент тебе так и сказал, что его припёрло? — спросил я, чтобы уточнить, и наполнил бокалы тоже чистым виски, не смешивая коктейля. И безо льда, потому что не стало пока жарко в Гоби.

— Почти так. Меня припёрло! А он сказал о другом. Когда они, эти отцы наук, имели в виду, что психика — штука тонкая, тончайшая, говоря о ней, они всё-таки имели в виду или хотя бы подразумевали тонкость и сложность устройства мозга. Те, кто думал так, не медики, о мозге они знали только, что там всё сложно. Разумеется, напускали и туману. Да, сложно, это всё сложно… Но всё оказалось значительно сложнее, да ещё там, где и не думали искать. Понимаешь, да? И не думали, никто-никто не задумался, что вот здесь-то и надо бы им глубоко покопаться… Никто не задумался! Ну, и так далее… И всё такое…

Мы снова взялись за бокалы.

— Права Акико, Борис, то есть Роберт. Она совершенно права. В другой плоскости. А кто, кто из этих высоколобых изучал а-у-ру дождевого червя?

— Откуда мне это знать, Джим? Я технарь, Джим, я, как и ты, тоже простой лётчик, я занимался совсем другим, всегда был от всего этого очень и очень далёк.

— А я тебе рассказывал, как мы пришли к нравственности? Президент говорит мне, вот так мы невзначай от ничего не давшей нам науки пришли к нравственности, — хмурясь от припоминания и уже явно пьянея, сказал Миддлуотер. — И я спрашиваю, это теперь я, Джеймс Томас Миддлуотер, я спрашиваю, потому что и я теперь так думаю: почему тогда, давно, Иисус Христос сорок дней постился в пустыне? — Он снова поставил бокал и перекрестился то ли по-католически, то ли по-протестантски, сверху вниз и слева направо. По-англикански.

— Почему? — спросил я, тоже поставил бокал и перекрестился по-православному.

— Вот, — Миддлуотер откачнулся назад на стуле, многозначительно поднял указательный палец и проделал это как истый юпитерианец, то есть родившийся под знаком Юпитера, отметил я про себя. — Вот оно. Сейчас, сегодня, это и только это — самое главное. Не упустить, где надо бы искать. Я чувствую, Борис, что должен тебе это хорошенько растолковать. Потому что мы выходим уже на другой, весьма разумный уровень отношений.

Он встал и покачнулся.

— Да, уже мы туда выходим, — уверенно сказал я, твёрдо поднялся на ноги, но потом меня тоже слегка качнуло. — Валяй, Джеймс Томас. Втолковывай.

Джеймс подошел поближе, чтобы не разбудить Акико в её комнате.

— Думаю, — Миддлуотер понизил голос, — чтобы… Он же тогда пребывал не в Божественном, а в человеческом теле… Чтобы дойти до такого состояния, чтобы обострить Свои органы чувств, конечно же — Его духовные органы чувств, — до общения с великим духом Противобога. С падшим Ангелом, который, поскольку он ангельского происхождения, тоже есть дух. И не купился ни на какие его соблазны. Таким образом, Он, Христос, пребывая в человеческом теле, дошел до состояния духовидения Своим постом. Привёл вибрации Своего земного тела к ангельскому состоянию. Вот почему он мне и рассказал про нравственность.

— Кто тебе рассказал?

— Президент рассказал. Видишь ли, на самом деле это президент придумал, что тебе нужно в пустыню. Я тоже бы с удовольствием очистился в пустыне, всё-таки большие города… Но сорок дней поста я бы лично не выдержал, я же неслабый лётчик и классный мужчина. Или наоборот. Да, в пустыне… Большой город — это здоровенная протяжённая клоака… Не при нас будь сказано… Не к ночи. И не про священников, не дай Бог! А ты, я убеждён, ты — классный и крепкий парень, Борис. Мы же ещё трезвые…

— Ты тоже, Джеймс Томас. Ну конечно, ты тоже классный, Джим. И крепкий. Я вполне в этом уверен. Присядем, для чего мы вскочили?

Но Джеймс, казалось, и не слушал меня:

— Ты здесь тоже приведешь в порядок свои вибрации. Но только что-то здесь не так, Борис. Джордж и Стах тоже классные парни! Что-то не так, слышишь меня? Что-то нечисто, очень не чисто! О, моя интуиция… Она не молчит, нет, не молчит… Сжатие времени! Здесь, во всей этой истории, не на что и не на кого опереться — вот в чём проблема! Я воспитан сильным. Я и сам себя творил и сделал сильным. Я служу самой сильной стране мира. Она, о-о-о, она в состоянии заставить всех служить своим интересам! Мы все ей служим, и все в мире служат моей стране. Ей служат сильные люди! Такие люди и построили мою великую Америку! Вдумайся: заботящимся, сердечным неженкой-слабаком становится какой-нибудь трухлявый пенёк, лишённый возможности стать по-настоящему сильным, независимым, жестоким. Ты сбивал кого-нибудь? Я глазом не моргну, если это надо сделать, я сделаю это для моей страны! Каяться потом буду, перед могилой замолю. Хотя сбить подонка грех пред Силами Небесными невеликий, чтобы не грешил больше. Но вот снова находится хитрый и подлый кто-то… Он… Он… Исподтишка… Втихую!.. Не надо ничего сложного, никаких других объяснений, чем что-нибудь сложнее, тем больше слабых связей, они легко обрываются… Без всяких слюнявых иллюзий! Это я тебе напер-рёд… — Миддлуотер сверкал глазами страшно и с натугой почти рычал, но старательным шёпотом, чтобы не услышала в своей спальне Акико. — Ничего такого мне не надо! Ты только не подведи меня, слышишь ты, Борис, Роберт, Боб, Бобби, как там ещё тебя, — ты уцелей! Всё, что от тебя требуется… Лупи их всех! Топи их всех! В землю вбей их всех!.. Обопрись на оружие! У тебя десяток ракет в кассетном барабане на МиГе, какая же это силища! Только не будь слюнявой бездеятельной мишенью — ты действуй! Больше решимости! Мне нужна активная, деятельная мишень! Не для твоей страны, которой ты ни по какому счёту не нужен… Ты мне, мне нужен! Не мишень, а мой козырь!.. И после этого ко мне вернись! Только моя страна умеет и любит быть благодарной, задумайся и об этом, Борис… Заработать мечтают все. Кому-то заработать удаётся. Но только единицы на деле могут заказывать деньги и знают, для кого сколько! Это мы. Завтра, нет, нет-нет, уже сегодня я улетаю… Через шесть часов. А ты, Боб, ты — классный парень. И тебе повезло с Акико. Одна такая умная, действительно безумно красивая, всегда элегантная, самая толковая женщина, одна на весь земной шар — и ты попал в руки к ней, к ней! Думаю, она тебя вправду любит. Я такого о ней и не припомню, чтобы она в кого-то влюбилась, как будто всегда была бессердечная. Как будто тебя всегда ждала… Ты вдумайся, вдумайся хорошенько — одна-единственная!.. Хотя она и страшная… Ну, ведьма, ведьма, ведунья она, что тут долго говорить… А я вас обоих люблю. По-своему. Я тоже человек. И мне тоже ничто человеческое не чуждо. Homo sum et nihil… nihil humani… Как там дальше… nihil humani… pro me… pro me… «Я человек…» Вот же ещё, ерунда в голову навязалась какая-то… Ну её к черту, эту латынь… Но ты меня не подведи. Салют, Бобби, иду спать.

Набрался он крепенько. Видимо, неспроста. Но сразу Джеймс из небольшой гостиной не ушёл. Уже попрощавшись, Миддлуотер внезапно резко остановился и сказал вдруг почти трезво:

— Нет времени, всё сжато, скомкано… Но у меня личный вопрос. Вот какой. Борис, наши эксперты совершенно точно установили вот что. Надпись «Энола Гэй» была выполнена красной краской на борту кабины, ниже остекления, в носовой части фюзеляжа стратегического бомбардировщика Боинг-29 «Суперфортресс», то есть «Сверхкрепость», по распоряжению полковника Тиббетса, 5 августа 1945 года, в послеобеденное время, но ещё до наступления вечерних сумерек, а утром 6 августа с этой исторической машины была сброшена на Хиросиму первая в мире атомная бомба. Остров Тиниан, откуда поднялся бомбардировщик, чтобы навсегда войти в мировую историю, расположен в трёх-четырёх милях от острова Сайпан, я бывал там, летал как-то туда, да знаю это и без экспертов.

Он буквально впился в меня сощуренными и жёсткими, почти безумными глазами:

— Так ответь мне теперь, пожалуйста, если только ты в состоянии это мне объяснить: каким же это образом, находясь в сознании Майкла Уоллоу и в кабине его «Сверхкрепости», после налета на Токио ты смог увидеть эту машину с надписью «Энола Гэй» на борту, поднимающейся с взлётной полосы не Тиниана, а острова И в о д з и м ы, и не в августе, а на несколько месяцев раньше, в а п р е л е 1945 года? Когда такой машины ещё и не было! Её не построили!

— Джеймс, я тоже много размышлял об этом… — Мне, даже на подпитии, не потребовалось и секунды, чтобы начать отвечать, я заговорил с каким-то даже внутренним облегчением, потому что в моём сознании тоже оставались некоторые неясности и нестыковки, и я не видел возможности их преодоления или устранения только собственными силами, без подкрепления архивными материалами. А загружать Акико или Джеймса поисками выходов в целях обеспечения моего внутреннего комфорта я не всегда отваживался. Я попросту не всегда чувствовал себя вправе делать это. — Знаешь ли, Джеймс, логически объяснить подобный парадокс я могу одним-единственным способом, хотя ты и задал мне два — да, — два вопроса. На первый из них ответ исключительно прост. Представь, что, двигаясь из этого времени в прошлое за… Так, десять лет нашего века плюс грубо пятьдесят пять двадцатого… На шестьдесят пять лет? Да, сдвигаясь назад, уже точно на шестьдесят пять лет, сейчас ведь осень, сентябрь… И проходя дату 6 августа, отделённую от, скажем, середины апреля 1945 года, — сколько же это получается? Отделённую всего лишь четырьмя месяцами от апреля, я, видишь ли, мысленно проскакиваю эти почти четыре месяца за считанные минуты или даже секунды. Какой-то градуировки в часах и минутах в моих внутренних часах нет, её не существует, она не нанесена, ты согласен? Ни дисплея там, ни табло, ни циферблата. Только уже из опыта в работе с самим собой возникает чувство времени в путешествиях во времени. Чем опыта больше, тем ощущение, что как-то уже, вроде бы, ты ориентируешься, приходит легче. Итак, я вижу этот исторический самолет «Энола Гэй», взлетающий в августе Бог весть с какого острова, мне не важно, Тиниан ли это, или какая-нибудь дыра ещё, а через пару минут в апреле сорок пятого веду самолет Майкла Уоллоу на посадку на тот же остров. Куда, на какой остров я сажаю его «Сверхкрепость» из полёта на бомбардировку Токио? Ответ очевиден: я в апреле летел на Иводзиму — я и сажаю самолет на Иводзиму. Откуда только что взлетела в августе «Энола Гэй» в таком случае? Ответ не менее очевиден: с то-го же ост-ро-ва — только с Иводзимы! Откуда же еще?! Ничего другого рядышком, близко, там в океане нет. Промежутки между островками Бонин в цепочке к северу до Йокосука в Японии, ты, конечно, должен помнить, Джеймс, там бывают более чем значительные… Далековато! Да это получается натуральный эффект киномонтажа: человек собрался спрыгнуть с небоскрёба — первый кадр. Вторая картинка: он угробился, лежит без движения размазанный по асфальту. Вывод, додуманный зрителем, получается такой, что он, ну, пострадавший, оттуда спрыгнул, не иначе. И внизу разбился всмятку! Это ты понял? А вот в отношении второго твоего вопроса, Джим…

— Погоди, Борис, давай теперь, наконец, выпьем. Не против? — Миддлуотер взъерошил себе волосы, вид у него получился несколько ошалелый. Но всё равно держался он очень классно. — А как это может быть, чёрт же тебя побери: в ап-ре-ле — пос-ле ав-гу-ста то-го же го-да?

— А ты возьми, налей.

Он налил. Мы дружно выпили.

— Недостаток этого метода Джим, — сказал я, без эмоций осознавая, что с первого раза мои объяснения до него не дошли. — Тебе признаюсь. Как ни бьёшься, не можешь определить, что, в самом деле, произошло, а что нет. Не понимаешь этого!.. Много вокруг наслаивается попутной, примышленной к делу информации. И когда точно событие произошло, трудно определить. Можно разметить область применимости этого метода. Точнее, наметить. А ещё лучше — перепроверять полученную информацию, если только возможно. Вы с Акико так ведь и поступали, копали в архивах. В апрель я всё время, всякий раз пробивался отсюда сквозь август, поддерживал в себе ощущение отсюда, из нынешнего времени, что я попадаю в апрель 1945 года, вот почему для меня раньше наступал август сорок пятого, а только потом апрель. Понимаешь, обратным ходом! Ничем иным объяснить не могу.

Миддлуотер слушал молча и хмурился. Налил ещё.

— В отношении второго твоего вопроса, Джим, — стараясь оставаться разумным, продолжал я, — мне хотелось бы вначале увериться, что у тебя, вернее, с тобой, и дальше всё окажется в порядке. Не я, а ты сам не спрыгнешь с катушек, не тронешься, не сойдёшь с ума и всё такое прочее. Ну, крыша, короче, не поедет… Идёт?

— Валяй!

— Я вспоминаю, что после этого воздействия на мои мозги я не просто и не только оказался в кабине «Сверхкрепости», которую Майкл Уоллоу стремился привести на Иводзиму. Часть моей души вместе с астральным телом покинула физическое тело Бориса Густова. Думаю, что тогда эти мои элементы вошли в физическое тело Майкла Уоллоу, воспользовавшись тем, что он от ранений на время потерял сознание. В отношении души пусть её составная часть будет женского рода — компонента, — чтобы не путаться. Поэтому мне удалось приобщиться в его прошлом к его сознанию, его памяти, войти в внутрь его мировоззрения и вкусов его личности. Меня, то есть моё сознание, выбило из МиГа в то время, в 1945 год, и в то географическое место — на десятикилометровую высоту над Японией, но ведь могло забросить и на Луну, и вообще в другую галактику… Но я оказался там, где оказался, в том месте и том времени, где какие-то виброхарактеристики совпали с моими, срезонировали. Как видишь, ни заумного, ни сверхъестественного, ни чудес, ни фантастики никакой нет, всё сугубо реально, а в наше время — и обыденно. В принципе, я мог и остаться в теле Майкла Уоллоу, и тогда возник бы некий симбиоз из разных компонент его и моей души, его и моей личности. Внешне он оставался бы Майклом Уоллоу, но обогатился бы даром предвидения, потому что я-то ведь знаю, что потом происходило, я знаю историю мира и некоторые частные исторические моменты в прошлом, двадцатом веке. Один такой визитёр из будущего знал, что делать. Он заработал на бирже за пару недель почти полмиллиарда долларов, пока его не привели в полицейский участок, где он и раскололся, а потом исчез. Смылся от копов в своё будущее. Думаю, что это обычное дело, части души от душ разных людей, наверное, заменяют друг друга, хотя и не механически, а каким-то, хрен его знает, кучерявым образом иначе.

Я поколебался, было, от пьяной решимости и желания, чтобы Джим поверил всему, что я старался рассказать, не добавить ли чего-нибудь ещё покруче, но расхотел.

Миддлуотер налил себе виски, продолжая хмуриться. Руки его слегка тряслись.

— Почему же ты не остался в теле этого придурка Майкла? — Он побагровел от натуги и захрипел, как если бы ему стало не хватать воздуха. Он поставил бокал на стол. Подумал и снова взял его, заставляя себя постепенно успокаиваться.

— Наверное, по нескольким причинам, Джим. — С Миддлуотером я был теперь абсолютно спокоен. — Во-первых, мне было бы неинтересно попасть в госпиталь и там, страдая, лечить его раны, полученные им за его собственные ошибки и заблуждения. Потом жениться на его любимой Кэролайн Ван Веерден и с нею вместе родить отца Джорджа. Но ведь это была его любимая, а не моя. Мне-то она зачем? Пройти через всё это предстояло самому Майклу. Я предпочёл остаться Борисом Густовым, чтобы и далее проживать мою собственную жизнь.

Во-вторых, в кабине МиГа со мной находился в бессознательном состоянии Джордж, внук героя Второй мировой войны Майкла Уоллоу. Мне надо было спасти и его, и себя вместе с ним.

В-третьих, став его дедом, Майклом, я никогда бы не смог узнать, что против меня применили? Борис Густов, то есть я, скорее всего, тогда бы просто погиб. Если только в его, то есть в моё, тело не вошла бы чья-то компонента души и не вытащила бы мой МиГ из падения в пропасть. Погоди, Джим, что это с тобой? Даже снова побледнел. Неужели тебе жена никогда не задавала вопроса: Джим, дарлинг, что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю. Ты это или не ты? Джеймс?!

Миддлуотер поставил сжатые кулаки на стол и долго разглядывал меня, как будто хотел запомнить, как я выгляжу, на самую долгую память.

— Теперь знаю, — словно самому себе, вполголоса и слегка запинаясь, выговорил, наконец, он, — чем ты лично отличаешься от других. Нет подспудного желания перед кем-то сильным непрерывно отчитываться. Картина складывается такая… Ты не важничаешь. Истребитель и должен быть изворотливым и агрессивным. Но… Откуда ты взял идею о местечковости элит? Она ещё не свойственна была для того времени. Об этом стали задумываться лишь в наше время. Как и о провинциализме конфессий. Выродились, измельчали, превратились в заурядных серых чиновников и те, кто должны быть яркими духовными лидерами в своих странах. Что-то меняется в людях, когда они прорываются в лидеры. Поэтому пестро одеваются, фокусничают, чтобы отличаться. Я, скорее, поверю не видным, скромным.

— Не знаю. По-моему и думать об этом не слишком трудно, в воздухе носится, да у всех, считай, на виду. Или на слуху. Просто уловил.

— Да-да, скажи ещё: все говорят… А что имел ты в виду, Борис, когда рассуждал об унылой закомплексованности мировых элит? Если, конечно, это твои собственные, а не присвоенные, как ты говоришь, из какого-то другого воздуха мысли.

— Постараюсь ответить коротко, Джеймс, как сейчас это понимаю. Без денег не удастся вырваться во власть. А без власти в этом мире у обычного человека не будет достаточно денег. За деньги приобретают власть, чтобы дорваться, наконец, до ещё больших денег. Деньги и власть всегда и почти везде сцеплены, как полиция и гангстеры. Убери одно — не нужно будет другое, верно? Я впервые задумался об этом, когда учился при университете Васэда.

— Вот именно, — саркастически усмехнулся Миддлуотер, хлёстко пришлёпнув ладонью по столу. — Именно, что ты учился «при…». Деньги могут быть до власти, при власти и после всякой власти, деньги будут всегда. Даже без всякой вообще власти они никому не помешают. Только кто их тогда ни станет штамповать, все, кому не лень… Не служит деньгами песок из пустыни. А я не признаю, что ты выучился в Токийском университете… В этом смысле ты самозванец, хоть и не исторический. Что это за образование? Фикция! В университете надо учиться много лет, а не три месяца… Надо воспринять именно традицию классического образования. Ты же сшибал вершки, а не выкапывал корешки. Так по-русски, да? Мы с отцом, бывает, тренируемся говорить по-русски. Вот мы с Акико, например, в университете…

Я демонстративно скривился. Но Джеймс гримасу не заметил, отвлёкся налить.

Сейчас ещё и господин бригадный генерал примется нести мне, образованному не хуже, чем он, эту дремогучую чушь про высшее образование, приобретаемое в необходимо продолжительных мучениях… Но он унялся самосильно и вопросительно уставил на меня свой хищный, крючковатый нос. Такой, похоже, был и у московского царя, вроде бы, последнего из Рюриковичей, в старых документах нос Ивана Грозного определён как «покляпый». Ни в чём, кстати, нельзя быть уверенным в этой науке истории, если говорить о «последнем» Рюриковиче. К чему и откуда навязался мне в пьяную голову этот, как считают, последний Рюрикович? Нет, похоже, тянет меня в ещё более глубокое прошлое. К Ивану Третьему, что ли?

Это-то что ещё за предчувствие?

— Ближе к делу, Роберт, — напомнил генерал и, пригласительно кивая, сделал одновременный жест развёртывающимися ко мне пальцами. — Ближе к делу!

— Хорошо, сэр.

И тут я старательно развернул перед Миддлуотером по возможности полную картину моих представлений о том, что к элите, как правило, относят богатых и властных, озабоченных лишь тем, как ещё больше прибрать к рукам и власти, и денег. Разве не так?

— Ха, «Скупой рыцарь», — с неприкрытым сарказмом усмехнулся Миддлуотер, вкруговую подвигал для разминки плечами и чуть оживился. Быстро всё же он трезвеет, здоровущий, как хороший бык. Или спиртонасос. — Даже у вашего Пушкина он описан более художественно, чем здесь пытаешься излагать ты. И рассказываешь довольно примитивно. Нет, я ничуть на тебя не обижаюсь, что с тебя возьмёшь… Элита, по твоему куцему понятию, только этими двумя вещами в жизни и озабочена? Уныла от них? И на них закомплексована? «Что хорошо мне — то хорошо и остальному миру»? Так думают предельно ограниченные люди, со всех сторон ограниченные… Духовные людские огрызки!.. Раздельно говорю: «Ха-ха-ха». У самого скупого, примитивного дурака, не обладающего никакими другими известными человеческими качествами, множество глубиннейших переживаний! Понятие скупости относится не к ним и не подразумевает ни скудоумия, ни жадности на эмоции, которых всё ещё недостает тебе.

Может быть, тебе уже известно, Борис, Роберт, что моя семья относится к семьям знатнейшим, влиятельнейшим, наиболее богатым. Я, тебе на диво, происхожу как раз из весьма и весьма солидных финансовых кругов. Спросил как-то давно, в юности, отца, где мы, в сравнении с другими? Он развернул передо мной ладони, подержал, но вслух ничего не сказал. То ли Бог в руки даёт, то ли мы в десятке… То ли всегда попадаем в десятку, в цель. Вот что он имел в виду? Смею тебя заверить, что, например, мой отец ничего общего не имеет с той карикатурой на элиту, которую ты тут халтурно попытался набросать. Он человек невероятно интересный и многим интересующийся. Иначе не был бы так богат. Эту разносторонность в нем и ценят, не смог бы он без этих интересных и другим людям качеств привлекать чужие деньги и устраивать их мощный оборот. Это огромный сверхчеловеческий талант! Какая-то ерунда заложена в твои невероятно примитивные представлениях о людях. Хоть ты и учился, это не срабатывает.

Но если мой отец Говард Миддлуотер-младший, законный наследник моего деда, Говарда Миддлуотера-старшего, для тебя не показателен, то ознакомься хотя бы с воспоминаниями основателя Римского клуба, о котором ты пока, видно, и представления не имеешь. Ознакомься с прелюбопытнейшей книгой когда-то широко известного господина Аурелио Печчеи. Вот уж поистине жизнелюбивая была и глубоко гуманная личность! В сравнении с ним, одним из совладельцев и руководителей итальянской автомобильной фирмы «FIАТ», действительно, кое-кто из финансистов и предпринимателей, особенно ваших скороиспечённых «новых» русских скопидомов, может показаться и ограниченным, и унылым, и закомплексованным. Но ведь не знаменитого итальянского венгра Печчеи ты выбираешь себе в качестве базы для сравнения. Кого же? Русской классики, что ль, начитался? Или американской? Что эти писателишки понимают в банковском деле и финансах? Тот же Драйзер описал исторически и экономически крайне ограниченный тип в характере своего прогрессивного финансиста, близоруко приняв его вне временной перспективы за некий обобщённый образ. Этого тоже нельзя забывать. Так чуть ли не передовой человек тогда, в начале просто-напросто нового, очередного витка в развитии банковского дела, — он никто сегодня!.. Ничего эти недоделанные скорописаки не понимают, потому что ни в каком по-настоящему стоящем деле не специалисты! Бумагомаратели, вот они кто! Это-то до тебя, наконец, доходит? Постучи себя по лбу, сделай это за меня!

Я несколько стушевался, ощутив форменный разгром, равный почти наполеоновскому при Ватерлоо, и почувствовал миддлуотеровскую неуверенность, хотя он её и прячет, уже в самом себе, но не слишком глубоко, где-то у горла. Прячет за нервной вспышкой, за своим наигранным негодованием. А она, против его воли, проглядывает. Эмоций, правда, во мне почти не возникло и на этот раз. Скорее, лёгкое удивление и вопрос, что его так раздосадовало, вот это непонятно. Пробормотал только:

— Элита элите везде, разумеется, рознь…

Но Миддлуотер меня не слушал:

— О'кей. Последний вопрос, Борис, то есть Бобби. Большинству проще именно не думать, не рассуждать. А твои рассуждения… Так мы далеко уйдём, — всё так же вяло отмахнулся от меня, но сказал чётко и твёрдо, как отрезал, Миддлуотер. — Сенсуализм, солипсизм и какой-то мутный волюнтаризм. Оставь это интеллектуальное дерьмо экспертам для кропотливого анализа под микроскопом. Пусть нанюхаются им досыта. А у простого человека должны быть только простые нравственные критерии, говорил мне президент. И я тебе так говорю. Никак не иначе!

— Так они есть, сэр. — Я не стал указывать Джеймсу на его же противоречие. На меня не распространялись его слова: «Пусть относятся, как хотят». От меня он потребовал относиться без рассуждений, как он сам, разделить с ним и веру его, и все его заблуждения. И об ином не думать. Это очень обычно. То есть он захотел, чтобы я оказался простым и не рассуждал. В самый раз Джеймса такой я устроил бы. Вот какой ещё выискался молодец!..

— Тогда хорошо. Но о них давай потом. В следующий раз. Встретимся…

Джеймс выпил виски залпом. Хотел, было, ещё что-то сказать, но вновь только вяло взмахнул рукой в знак прощания, повернулся и с остатком виски в бутылке на три пальца над донышком и бокалом ушёл в свою комнату. Я неторопливо налил себе из другой бутылки тоже и выпил под лимонный кружок, съеденный вместе с кожурой.

— Ишь ты, мишень тебе нужна, — не удержался и вслух пробормотал я, поднимаясь со стула. Без покачивания прошёлся по гостиной и поочерёдно уменьшил до минимума свет в настенных бра. — Ещё и управляемая… Оскомину не набьешь? Изжога не замучает? — И продолжил размышлять: «А как меня учили: «Сама жизнь есть испытание. Тренируясь, ты должен испытывать и отшлифовывать сам себя, чтобы достойно встречать великий вызов жизни. Выйди за пределы жизни и смерти, и тогда ты сможешь пройти через все кризисы спокойно и безопасно».

«Нападающего — тяни, падающего — толкни», это правило из дзюдо. До — по-японски Путь, по-китайски — Дао. Я пришел в его начальную точку. Здесь, в этой бескрайней пустыне? Эта же точка и конечная, если верить философии Пути, разработанной великим Миямото Мусаси. Пусть в пустыне. Но пока не в Пустоте. Запутался я совсем, что ли?

Здесь у нас прислуги не было. Нетронутые бутылки со спиртным я вернул в бар. Потом снёс посуду в кухню, в моечной машине вымыл и составил на решетчатую полку в сушильный шкафчик. За работой негромким речитативом бормотал себе под нос припомнившуюся песенку из старого грузинского фильма «Не горюй!», просмотренного с Акико на Хоккайдо: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал и грузинскую он песню по-мингрельски напевал».

Что-то меня в ней зацепило. И всё никак не отпускает. Звучит в голове вновь и вновь. В ней услышалось определяющее время. Ход времени. Хоть я и нетрезв, чуть изменил слова, и возник у песни доступный моему пониманию смысл: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал и песню грустную в седле он по-мингрельски напевал». Сразу становится ясно, служили грузинские, мингрельские, сванские, кахетинские, ахалкалакские, хевсурские и прочие князья в русской армии и этим гордились. Спасла Россия Грузию от уничтожения зажавшими бойкими соседями персами, от беспросветной нищеты. Дала спасённым благословенную возможность России служить. И за верную службу великая Россия всегда щедро благодарила.

Вот теперь с генералом, не русским и не грузинским, мы только что сидели не в сёдлах, а за столом. Грустно, пожалуй, не мне и не Джеймсу, а той, которая нас с ним сразу покинула и ушла отдыхать. Якобы. Или и вправду, если она спит. А тут два американских подполковника прилетели в Гоби. С американским генералом военно-воздушных сил, который учил, манил, угрожал. И нигде никого это не удивило. Кроме меня, хоть я и выпивши. Ну и ну!

Мы разместились в первый монгольский вечер каждый в своей комнате с пристроенными персональной ванной и гардеробом-кладовой для вещей и одежды. Думаю, что каждый из нас долго не смог заснуть.

«Чем выше поднимается человек по служебной лестнице, тем меньше ему хочется выслушивать и тем больше хочется высказываться», подумал я о Джиме. Но мне не стало завидно. И он ведь всё-таки выслушал меня и не возражал. Значит, он со мной согласен? Логично? И ещё впервые в новом моем обличье я подумал, что, в сущности, все мы и каждый из нас очень одиноки. Но и тоски во мне не было. Одинок — не одинок, какая разница, если всё время осознавать себя под Богом и с Богом?

Я впервые здесь, именно здесь, в Гоби, ощутил какой-то внутренний подъем. Словно долгожданное пробуждение и прилив сил, нравственных и физических. Я совершенно не почувствовал опьянения, отдался новому внутреннему ощущению протекающей сквозь меня особенной энергии, мощнейших вертикальных потоков — сверху вниз, в землю, и снизу вверх, в небеса, в космос, — и долго лежал с открытыми глазами, заложив руки под голову и глядя в темный потолок. Нет, меня лёжа не покачивало, уверен, мог бы выпить ещё бутылку и ещё, припасённого в генеральском «люксе» спиртного хватило бы, чтобы влёжку упоить многих. Только зачем?

Я вспомнил нюансы интонаций в очень откровенной, как программа, фразе Джеймса:

— Мне нужна активная, деятельная мишень!

Фраза не выходила у меня из головы с того момента, когда так нахально и обнажённо выстрелилась в мир. Я прокручивал её, как магнитофон, машинально, без малейших чувств. Джеймс упустил добавить одно только слово, чтобы из меня, по его желанию, получилась «управляемая, активная и деятельная мишень». Но я нимало не был на него в обиде. Мне и предстояло стать активной и деятельной мишенью, в этом бригадный генерал ВВС США Джеймс Томас Миддлуотер был совершенно прав. И управляемой. Он думает, что им управляемой. Он платил, он и заказывал музыку. Спасибо, что не стал темнить. За предупреждение тоже спасибо, слышишь, Джим? И в чём-то ты, конечно, прав, обвинив меня в некоем примитивизме. Собственного социального опыта при новом состоянии сознания у меня запасено пока не густо.

«Смысл слов с течением времени меняется, — неторопливо размышлял я, лёжа с открытыми глазами. — Безусловно, Джеймс прав: должны быть нравственные критерии. Обязательно. Любой может сказать, что верит или что не верит ни в бога, ни в чёрта, ни в вороний грай. Как я человека проверю, сам его не зная? Только оценкой тех значений, которые лично я придаю этим словам, а ещё оценкой, насколько стойко я им следую — выбранным принципам и критериям. Японский Мастер меча Мусаси утверждал, что не следует вообще никаким принципам. Думаю, что кое-каким следовал, ведь не спал же он, стоя на голове.

У меня с американцем, похоже, конфликт представлений: я вижу так, а ему видится или мерещится иначе. Но об этом стоит задуматься уже на трезвую голову. В следующий раз, как правильно сказал Джим. Я всё-таки высказался по пьяни чересчур откровенно, надо бы мне быть с Джимом поосторожнее, и в отношении религии, и вообще. Не надо походить на овцу, слишком выбивающуюся из стада, такие сами просятся под нож».

А ещё я в тот вечер очень надеялся, противореча сам себе, что Акико всё-таки устала от дороги и уснула без тоскливых мыслей. Крепенько выпивши, я к ней не пошёл, чтобы не оскорбить её, не нарваться на отказ. Мне и не хотелось идти к ней при Джиме за двумя тонкими стенками от нас. Я желал милой Акико спокойно уснуть, желал всеми силами, всей душой. И надеялся, что ей поможет и разница во времени — на Хоккайдо давно заполночь. Когда же я усну? Я старательно помолился за Акико и мысленно попрощался на ночь. Так же старательно и замедленно принялся глубоко дышать.

«А пить-то мне, оказывается, вовсе не интересно, — честно отметил я перед тем, как уснуть. — «Лечебную» дозу я сегодня изрядно превзошёл, но ни веселья, ни песен, одни только пустые басни… Всё же предчувствие чего-то тревожного возникает здесь, на новом месте. Давно никуда не выезжал, наверное, поэтому. В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми».

С этой ежевечерней молитвой, выученной под диктовку японского православного священника отца Николая, я попытался представить прямо перед глазами любимое, милое, прекрасное, по-домашнему близкое лицо Акико, стал дышать ещё медленнее и глубже и мирно отошёл ко сну, в тёплые объятья к доброму Морфею.

3. Почтительная соната Гоби

Спал я в первую монгольскую ночь, надо сознаться, плоховато. Чувствительно до противности, и всё ворочался с боку на бок, а потом со спины на живот. Алкоголь слишком калорийная жидкость, организм перенасытился какой-то химической, а не естественной, не природной энергией. В полусне то смутно, то явственно слышалась бредовая музыка из африканских ритмов «бум-бум-бум», бьющих по голове и беспорядочно перемежаемых обрывками песенных мелодий. Потом мне стали мешать посторонние, совсем не музыкальные звуки за тонкими стенами лёгкого домика, какая-то людская возня, топанье военных ботинок, короткие нетерпеливые гудки клаксонов, фырчанье разворачивающихся тяжёлых грузовиков.

Перед рассветом я услыхал сквозь сморивший-таки меня сон, больше похожий на морок, как неподалеку на лётном поле запускаются поочерёдно, но на разных машинах иногда почти одновременно, всякие авиационные двигатели: воют турбовинтовые на пузатых транспортных американских старичках-«Геркулесах» С-130, вытянутом пассажирском англо-голландском «Фоккере» и на единственном Ан-70, со сдвоенными саблевидными винтами. Басовый рокот вращающихся в разные стороны сдвоенных винтов со времен стратегического ракетоносца Ту-95 и китоподобного восьмидесятитонного грузовика «Антея» Ан-22, - я ещё застал их в воздухе, вспомнил, — не спутаешь ни с каким другим: слишком уж сильно они закручивают поток в одну сторону, а потом сразу перекручивают его в противоположную, буквально рвут бедный воздух. Более новый «Антонов-семидесятый» завыл потише, помягче и выше тоном. Потом с утробным подвыванием засвистели объёмные двухконтурные реактивные «горшки» с турбовентиляторами на «Локхидах», «Боингах» и ещё каких-то воздушных кораблях.

Я успокоился и решил было спать дальше, пока машины не стали взлетать одна за другой и громозвучной работой своих двигателей при разбеге не принялись раздирать само небо в клочья. Что за старьё? Но потом проницательно подумал, что они, конечно, уже разбудили Акико, и потому, перебарывая себя, нехотя поднялся, тщательно вычистил зубы, с тщанием выскреб руки и лицо, надел спортивный костюм и постучался к ней. Она тоже уже оделась для пробежки. Мы обнялись, соприкоснувшись щеками (она тут же погрозила мне пальцем за лёгкий спиртовый запашок), убедились, что Миддлуотер улетел, переглянулись и вышли из домика.

«Вот ведь что удивительно… Как здесь, в высокогорье Монголии, пьётся, — подумал я про себя, — столько выпил, чуть не литр, или больше, а ни малейшего похмелья и почти никакого запаха!» Правила утреннего подъёма сломались в аэродромном шуме непроизвольно, и о них мы вспомнили, только когда хорошенько взмокли. Потный молиться-настраиваться не станешь. Тем более, на утреннем холоде. Значит, надо ретироваться домой.

Одновременно с нами к домику подошёл Эзра Бен Мордехай — лёгкая беззаботная улыбка, лицо смуглое от природы и не сошедшего летнего загара, с краснотой и насечками возле внешних углов глаз и ещё на скулах у щёк от наждачных ветров Гоби. Кисти рук намного бледнее из-за перчаток, которые он держал в левой руке вместе с не новой папкой на «молнии». Да, от правого виска за ухо тянется тщательно заделанный косметологами шрам, а второй уведён под явно сложенную из кусков нижнюю челюсть, вот почему не все зубы у него свои. Похоже, скользом поймал когда-то головой пару вражеских пуль от не распознанного вовремя левши. Тело крепкое, мясистое без жира, очень сильное и очень волосатое, чёткая граница между досиня выбритыми подбородком и горлом и заросшей курчавыми черными волосами грудью. Из-за ранней лысины он старался не снимать форменное кепи.

Наверняка его Рахиль ценит в характере своего Эзры неотделимые от него быстродействие, надёжность, обстоятельность и предусмотрительность. Мы с любопытством оглядели при утреннем свете его, а он нас. И поняли: мы о нём, что с ним всё будет просто; он о нас, что мы абсолютно не гнём из себя и не зловредные. Говорю так, потому что очень почувствовалась в быстром оценочном взгляде Бен Мордехая его командирская и житейская опытность: может ли он извлечь из пребывания гостей пользу сверх договорённой с Миддлуотером, и какую; если ждать от нас вреда в непредсказуемом будущем, то до каких степеней? Мне кажется, явная нестыковка между восточно-азиатской внешностью Акико, данными ей итальянскими именем и фамилией, американской военной формой и документами авиационного военного медика, дополнительно зародили в Бен Мордехае какие-то мысли, которые наружу из него не выплывали, и это немедленно вызвало интерес уже и у меня, и у Акико. Этот интерес мы из себя тоже не выпустили, дружно заблокировали, даже не переглядываясь. К кому это мы попали?

Эзра принес мне документацию к «Вильге», как раз и оказавшейся его любимой «коломбиной». Он внимательно ознакомился с удостоверением личности, лётной книжкой, медицинской картой и прочей сопроводиловкой подполковника ВВС США Роберта Макферсона. Всё было в полном порядке, чистая работа. Направил меня к медикам для получения допуска к вылету и подчеркнул, что сам собирается проверить меня в воздухе. Договорились встретиться после обеда у его лёгкого самолета.

Мы с облегчением дождались, когда Эзра, наконец, ушёл, и ринулись каждый в свою ванную, а всего в генеральском «люксе» ванных комнат было по числу спален — три.

Акико проследила, чтобы я все мои утренние настрои и установки выполнил скрупулёзно, хотя это и отняло у меня порядочное время. Зато потом я вспомнил, что никто не побреет, и четырьмя взмахами складного лезвия наскоро выбрился, хотя никуда и не опаздывал. Пока Акико готовила, прошёл с пылесосом по всем помещениям домика. Мы неспешно завтракали всё ещё под громогласный рёв продолжающих взлетать транспортников. Что здесь на них можно перевозить — военное снаряжение, боеприпасы? Куда столько? Активность, как во втором эшелоне ударной армии перед наступлением, в противоположность затаившемуся переднему краю. Разговаривали мы немного, потому что мешал шум. Иногда от разномастных двигателей, работающих на стартовых режимах, резонировали и дребезжали стёкла в окошках, вибрировала и пологая кровля лёгкого домика. Я успел вымыть посуду и всё поправить и прибрать, когда, наконец, самолёты благополучно улетели. Всё стихло. Мне осталось ещё собрать лётный тренажёр, чем я с удовольствием и занялся.

— Расскажи мне, пожалуйста, Акико, о том, как ты меня лечила по Ясперсу и Сартру. У меня, со времени знакомства с философией Карла Ясперса, сложились впечатления о ней, не во всём совпадающие с тем, что говорил по этому поводу Джеймс.

— Содэска, вот как, уже и впечатления у него сложились!.. Если бы мне хоть кто-нибудь толково объяснил, почему и как ты вылечился! — непроизвольно вырвалась у Акико, более чем эмоциональной в это первое утро, нечаянная откровенность. — Борис, пойми же, искренне прошу, пойми меня правильно. Рассказывать об этом сложно. А объяснить ещё труднее! Это доподлинно известно только Богу! Канся: мои глубокие признательность и благодарность всем, кто мне помогал, и всем Вышним силам, сотворённым Богом! Если идёт о времени, я не могла сказать Джеймсу, что в отношении тебя использовала, благодаря выучке Саи-туу, сжатие времени в доступных мне пределах, примерно в 150–180 раз.

Она разволновалась до того, что в её почти правильной русской речи стали проскальзывать японские слова, и беседовать на тему моего исцеления отказалась наотрез. С большим трудом я вынудил её пообещать, что она когда-нибудь всё о лечении подробно мне расскажет.

— Нужно работать, — не вполне успешно стараясь успокоиться, извиняющимся тоном и необычно тонким голоском еле выговорила Акико. И добавила почти шёпотом:

— Работать всё время, постоянно. Много! И работать нужно всегда с рвением! А когда я попаду снова в мою лечебницу, кто теперь это знает?

Она разлила чай, успокаиваясь, и уже с чашкой в руках продолжила мое воспитание:

— Главная ошибка любого человека, запомни, откладывать что-либо на потом. Этому правилу — никогда не откладывать — научил меня отец. Глупо разогреть заготовку, но вместо немедленной ковки бросить молот. Потом и я поняла, что вся мудрость человечества, вся эта практическая мудрость многих и многих веков сводится к одному-единственному. В каждый день ты должен продвинуть каждое из твоих дел хотя бы на шажок. Если тебе показалось, что что-то можно отложить, задумайся, глубже пойми этот конкретный вопрос, и пусть хотя бы лучшее понимание станет сегодняшним твоим в нём продвижением. Часто бывает, что ты сможешь, после обдумывания, как-то иначе решить проблему или снять её совсем, но и в том и в другом случае, и вообще всегда, обязан быть полезный результат. Если избавление от проблемы не принесло результата, ты занимался не тем. Не своим делом. Для себя ты пробездельничал.

Я молча помог ей удобнее оборудовать рабочее место поблизости от стандартного стационарного компьютера филиппинской сборки, имевшегося в «люксе», и она занялась по видео через спутниковую связь своими больными. Только работа стала очень постепенно её успокаивать и, мало-помалу, напившись снова чаю прямо перед монитором, она почти перестала нервничать. Прекратилось вздрагивание её тонких белых пальцев. И она оставила в покое свою правую бровь. Я устроился в кресле у окна рядом и, держась нарочито солидно, чтобы Акико заметила и прониклась моим пониманием духа основательности, не терпящего ни суеты, ни верхоглядства, открыл инструкцию по безопасной эксплуатации польской «Вильги».

К самолету мы пошли вдвоём через полчаса после обеда. Мне показалось, что и Акико интересно было бы близко познакомиться с устройством элегантной лёгкой польской птички. Но в ней я уловил лишь легкое недоумение: она ожидала, что внутри меня все должно петь, ликовать и дрожать от нетерпения, с которым я едва справляюсь, но со мной ничего такого не происходило. Эмоций у меня почти не было. Я был достаточно спокоен, и её это несколько удивило. Но постепенно протяжённая пешая прогулка уняла и умиротворила и её.

— Вильга — это польская река? — по дороге спросила Акико, лицо которой вновь выражало царственность и безмятежность, вежливо снисходящую к любым обращающимся. Довольно забавное сочетание с, в общем, идущей ей униформой подполковника США. Особенно хороши были её лёгкие ножки в форменных туфельках, задорно ступающие по бетонным рулёжным полосам и потом — уже не совсем уверенно, она ведь горожанка, — по чахлой травке на навеянном ветрами песке и мелких камешках обширной площади лётного поля. Попробовала бы она ещё пройтись здесь в японских деревянных гэта и своем парадном кимоно традиционной семенящей женской походкой! Нет, моя миленькая, Монголия, Гоби — это тебе не Япония.

Я ответил без назидательности, великодушно не стал отыгрываться за её утреннее мероприятие по дальнейшему моему воспитанию:

— «Вильга» — по-польски «Иволга», это птица. Помню ещё с лётного училища.

— О-о-о, я перепутала с Вислой. В нашей маленькой островной Японии, ты помнишь, нет крупных рек. Я знаю в Европе Темзу, Сену, а еще Рейн и Дунай, над ними я летела из Лондона с посадкой в Мюнхене, и тогда не было больших облаков. — Акико напела несколько тактов из вальса Штрауса «Над прекрасным голубым Дунаем». — Ла-ла-ла… О, ещё я знаю реку Неман, Нямунас, она на востоке, в Литве. Эта маленькая птичка — и есть «Вильга»?

— Да, это лёгкий одномоторный четырёхместный самолет для коротких воздушных путешествий. У него очень интересное, особенное крыло, которое позволяет взлетать и садиться с коротким разбегом и пробегом. Вот, посмотри, предкрылок на протяжении всего размаха свободнонесущего крыла. Между ним и крылом образуется профилированная щель, из которой, при обдуве от винта, с большой силой вырывается воздух и прилегает к верхней поверхности крыла…

— … даже на больших углах атаки, то есть при существенном положительном повороте крыла по отношению к набегающему потоку, за счет чего и возрастает подъёмная сила, надёжно удерживающая машину в воздухе на самых небольших скоростях полёта, — закончил за меня неслышно подошедший к нам Бен Мордехай:

— И хочется вам, дорогая мисс Челия, забивать голову подобной авиационной чепухой, в которой, если откровенно, не до конца разбираются даже мужчины? Может, лучше прокатить вас и показать машину в воздухе? Моя «Вильга» и впрямь похожа на лесную птицу, иволгу-хищницу, вытянувшую далеко вперёд две свои лапы, чтобы ухватиться за сук. Или за добычу. Я очень люблю её и когда-нибудь выкуплю, когда буду увольняться. Думаю, мне, как ветерану, пойдут навстречу.

— Как вы к нам незаметно подобрались… Нет, спасибо вам, мистер Эзра, пока, разумеется, нет, — с чарующей улыбкой отказалась Акико, — может, полетать чуть погодя. Но вот с парашютом я вместе с Робертом прыгнула бы. Мне хочется самой ощутить, что такое воздух. Хочу понять, как женщина, почему он так притягивает, даже втягивает в себя мужчин. А прыгнуть с парашютом будет можно? Когда-нибудь…

— Да без проблем, мисс Челия. — Похоже, этот Эзра с дамами всегда представлял собой саму галантность, даже когда иронизировал. — Уже в следующую среду, десятого октября. У меня как раз предполагается выходной, если не вмешается начальство, а если вмешается, то без выходного, но снова без жены, и подошёл срок обязательного прыжка. Обычно прыгаем все, кому положено, поскольку к нам что-то прилетает специально. Я лично переуложу вам парашют с вечера. Прыгнете часиков в восемь утра, когда нет большого ветра, и вас не унесёт через всю Гоби за Великую Китайскую стену на потеху нашему досужему персоналу. Вы перестанете отличаться от нас. Наши люди уже окрестили вас «чокнутыми американцами». Мы не избалованы обществом, все друг у друга на виду.

Бен Мордехай с затаённой улыбкой ожидал ответа, готовый рассмеяться.

— Почему же чокнутыми? — безмятежно спросила Акико, улыбаясь и с удовольствием подставляя лицо ещё высокому сентябрьскому солнцу. — Чем заслужили мы столь нелестную характеристику?

— Потому что влюблённые, а именно так подумали о вас с Робертом наши люди, влюблённые могли бы гораздо разумнее проводить время отпуска на песке под пальмами где-нибудь на Багамах или Гавайях. Под любовные стоны гавайских гитар. Под шаловливые плески тёплых волн. А не в наших каменистых сопках и песках. Великая Гоби — песчаное дно бывшего океана, как и африканская Сахара. Вы влюблённые — правильно наши люди засекли, что вы друг к другу неровно дышите?

— Ах, любовь? Любовь ни от кого из нас не уйдёт, — весело и переливчато рассмеялась Акико. — Они, конечно же, поделились с вами своей, а не нашей мечтой, так учтите их откровенность, когда они тоже засобираются в отпуск. Не удерживайте их, пусть отдохнут от службы и повлюбляются. Серенады песчаных струй — кому-то нравится и такая тихая свистящая природная музыка. Пусть, пусть… Зато в нас не заподозрят упрямых прагматиков. Видите ли, мы с Робертом оба — не стареющие, хотя и великовозрастные, но всё-таки романтики…

Она отвернулась, чтобы после признания в романтизме не расхохотаться в голос.

— Потому и чокнутые, в отличие от нормальных, — засмеялся, наконец, и Эзра. — А вы — психолог и здесь, в Гоби, мисс Челия.

Акико поняла, что всегда останется сама собой, если надеть на неё даже адмиральскую форму, выписать марсианские документы и подрисовать усы.

От смущения и удовольствия, вызванного лёгкой лестью Эзры, щёки её приобрели нежную розовость зрелых персиков. Меня забавляло, что и в дальнейшем, пока мы оставались его гостями, один лишь вид могучего израильтянина оживлял японку и заставлял расцветать её щёчки, хорошеть и сдерживать себя, чтобы непрерывно не хихикать.

Уверен, что Эзра воодушевлял не её одну. Тоже, видно, дар. Мне подобное удается не всегда и не со всеми женщинами. Но, может быть, и величественного Эзру некоторые более щепетильные и более разборчивые дамы хотя бы иногда воспринимают несколько иначе? Хотя бы чуть критичнее относятся к его бьющей в глаза самоуверенности… Нет, я не ревную, глупо.

— Мне нравится ваш самолётик, Эзра, — Акико явно старалась не произвести на нашего гида впечатления пресыщенной туристки. — Он необыкновенно уютный и очень маленький. Наверное, издали, в воздухе, он выглядит еще изящнее? Вблизи видишь много всяких штучек и выступов из него, они все ему нужны? Пропеллер напоминает обыкновенную доску, так надо?

— На эту, как вы говорите, доску от русского двигателя приходит двести шестьдесят лошадок, мисс Челия, — улыбнулся Эзра, — так что целый табун носит машину по воздуху.

Акико в изумлении прикрыла глаза. Пришла пора её спасать:

— Мистер Бен Мордехай, — я знакомился не только с «Вильгой», и мне подумалось, что Эзра должен гордиться своей базой и образцовым порядком на ней, — сегодня утром, под рёв взлетающих самолетов, я спросил себя: что здесь перевозят все эти многочисленные транспортники? И не нашёлся, что себе ответить, не видя содержимого грузов в контейнерах.

Мордехай, по-видимому, ждал подобного вопроса, понимающе кивнул с блеснувшей мимолётной улыбкой, расправил грудь и стал ещё выше ростом.

— С удовольствием удовлетворю ваше любопытство, Роберт, отвечу. Давайте без официальностей, вы ведь не служить ко мне прибыли, и такое в дальнейшем, вроде бы, тоже не ожидается. Но, с вашего, мисс Челия, позволения, начну не «с рядом», а, как принято у нас, евреев, «с издалека». И постараюсь не довести дело до пшика.

— Как это? — Акико уловила в его тоне шутливость и невольно заулыбалась, порозовев ещё больше. В её негромком голосе явственнее зазвучали чарующие обертоны, и переливов добавилось.

— А вот вы меня послушайте. Мой «самаритянский» дядюшка любит рассказывать своим тамошним внукам и моим дочерям Аде и Асе, когда с ними встречается, старую русскую притчу о том, как один счастливчик где-то бродяжничал и нашел кусок золота размером примерно с конскую голову. Выгодно, как он посчитал, поменял его на настоящего коня, на котором, в отличие от неподъёмного куска золота, можно ездить, возить и пахать; тут же соблазнился и поменял коня на корову, которую можно доить; потом снова, с выгодой, выменял на корову свинью, потому что на свинью не надо косить травы, и свинина показалась ему вкуснее жёсткой говядины, а потом поменял свинью на козу, которая меньше ест, но тоже, как и корова, даёт молоко. Потом получил за козу собаку, чтобы охотиться с ней и иметь на дворе сторожа, а потом пса сменял на кошку, которая ловит мышей, — вы согласитесь, что все они, кроме, разумеется, мышей, полезны в хозяйстве, но каждый предмет или каждая скотинка — по-своему. Так он дошёл в своих менах до иголки, которая тоже необходима, когда что-то надо шить. Но по неосторожности он отломил у нее остриё. И тогда один насмешливый бездельник подсказал этому русскому, что и из сломанной иголки тоже можно получить кое-что, если нагреть её на огне и потом бросить в воду. Так наш недотёпа и поступил, и раскалённый металл, коснувшись воды, издал единственно возможный звук: «Пш-ш-и-ик». Вот вам принятый в стране проживания моего дядюшки сказочный способ, как надёжно довести дело до пшика. От сказки к были. Там обычно так и поступают. И знаете, какую он выводит из этой сказки деловую мораль?

— Какую же? — спросила Акико, достав платочек и осторожно промокая выступившие от смеха слёзы. — Я никогда не слышала такой смешной истории.

— А вы не гоняйтесь за прямой пользой, с которой и сами не знаете сейчас, что потом будете делать, — неожиданно серьёзно закончил позабавившую нас сказку Эзра. — Чтобы получить настоящую пользу, надо учиться, именно полезному учиться, а не чему-то другому. Тот человек прилично заплатил за свою учёбу, но, по-моему, нисколько не поумнел, потому что перед собой не ставил и не имел в своей голове главной цели — учиться и умнеть. Он всё время искал только близкую выгоду. Так не гоняйтесь за своей выгодой, как тот русский простак, чтобы не получить пшик. Лучше имейте вашу цель — учиться с наибольшей пользой. И учитесь.

Теперь ближе не к выгоде, а к ответу на ваш вопрос, уважаемый Роберт. Но тоже начну с вопроса, если только что сказал — учитесь: так для чего человек учится? Чтобы что-то уметь, скажете вы. Скажете или подумаете, верно?

— А для чего я ещё учусь? — смиренно вопросил я.

— Мой дядя, а теперь и я, особенно после того, как попал сюда, почти в Гоби, считаем, что вопрос этот гораздо более философский, чем прикладной. Здесь ведь широко думается, в песках. Только вот поделиться мыслями не с кем. На самом деле, получить голую скорую пользу можно быстро и без образования, но результат такого стремления — весь прозябающий нынешний мир. Учится же человек не только для того, чтобы что-то уметь, иметь и извлекать пользу, но, прежде всего, чтобы узнать, как обуздать сиюминутные интересы и обеспечить себе и ближним жизнь ещё и назавтра. Эта философия не так очевидна, и, ой-ой-ой, не вполне и даже совсем не все её понимают. А как, скажите, можно следовать тому, чего не знают?

В пору нашей с вами юности, можно сказать, у нас на глазах, рухнул евразийский советский суперколосс. Сейчас в России всё ещё длится постсоветское разложение. Я благодарю Бога, что родился не там, и мне не надо было бы оттуда бежать, как поступили очень многие, чтобы там элементарно не сдохнуть с голоду на так называемых «всенародных богатствах». И я долго думал над этой руиной, особенно когда попал сюда, в Монголию, где былое прижизненное влияние Советского Союза до сей поры так очевидно. Думал ещё дома и думаю, сопоставляя, продолжаю размышлять, находясь уже здесь, совсем рядом с обобранным внутренними и внешними мародёрами полутрупом этого нелепого гиганта с заживо выпущенными и растаскиваемыми алчущими партнёрами внутренностями. Потому что моя дорогая и любимая Родина — крохотная по территории, но великая во всём мире страна, с умом бьющаяся больше не над поисками сиюминутной пользы, а над сотворением разумного пути в своё завтра. Она мыслит об этом неустанно среди бесплодных выжженных солнцем гор, редких горьких солончаковых озерков и безводных песков, превращаемых горячо любящими её, свою родную Землю Обетованную, — её собственными людьми, а не призываемыми из-за рубежа варягами, равнодушными к ней и жадными только до её нутра, — в цветущий и благоуханный сад, во враждебном окружении и при постыдном равнодушии мира. В моей любимой стране нет безразличных к ней обывателей. Мы все — её труженики и бойцы. Даже те, кто состарились и способны уже только молиться, но и они, пока живы, молятся о ней столь же искренне, как отдавали ей работу, силы и всю жизнь, до самого конца. Так разве не стоит задуматься над бесплодными усилиями этой издыхающей в начале двадцать первого века по соседству с Монголией, гниющей заживо, несчастной, гигантской, нелепо устроенной страны, чтобы не повторять её судьбу? Избежать её логики несовершенства. Не стану залезать в дебри большой политики, которая на самом деле проще несложной русской конфигурации трёх пальцев: все хотят кайфово жить и, обычно, за чужой счёт, но не всем удаётся, а тем, кто знает, как.

И меня уже никто не убедит, что Советский Союз, решив выбрать пушки-танки-ракеты вместо масла, проиграл только гонку вооружений, холодную войну и свою собственную жизнь как могущественного государства — исторически, политически, экономически, географически, наконец, в народонаселении — как угодно. Он, я уверен, проиграл в одном-единственном, которое, обрушиваясь, потащило вниз за собой всё остальное. Он проиграл в главнейшем — в качестве управления. А качество управления, как известно, базируется на своевременной информированности, на компетентности руководителя, на исполнительности инфраструктур. Ни одного из названных трёх китов на положенном месте под шестой частью суши не оказалось. Некачественность, точнее, злокачественность управления. Вот и всё, и кончилась недолгая комедия! Всего каких-то несколько десятков лет, пара-тройка поколений…

Ни честь, ни доблесть, ни любовь к отеческим гробам, ни человеческая совесть, вообще ничто из людских качеств либо достоинств, о которых столь долго и бесплодно размышляли хрестоматийные русские Пьер Безухов, Андрей Болконский и миллионы реальных соотечественников моего самарского дядюшки, всё еще ностальгирующего без устали по советским временам, потому что то были годы его далёкой юности, не возымело ни малейшего действия и не сыграло никакой роли в том до конца никем не осознанном выборе России. Полностью не осознанном никем, если там и сегодня ничего, как видим, не меняется!

Ни девятнадцатимиллионная Коммунистическая партия, массово выбросившая свои партийные билеты, ни пятимиллионная Советская Армия, забывшая присягу, на защиту страны не встали. Ни правдивого слова не прозвучало в разоблачение предателей, ни эффективных действий не изошло не только из давно сгнившей властной верхушки, пёкшейся лишь о своих примитивных привилегиях. Их общий дом — Советский Союз — погубило всеобщее, всенародное пренебрежение к диалектике, которой всех учили, придирчиво ставили оценки за «научный коммунизм», но никто, включая перетрусивших интеллигентных профанов-преподавателей, о диалектике и не вспомнил, когда стало надо, когда их действительно крепко припёрло. Возьмем за базу начало так называемой перестройки. Секунду…

Бен Мордехай вынул из нагрудного кармана куртки личный компьютер.

— Мой умный и просвещённый самарский дядюшка на данную тему так часто называл мне эти цифры, что я их записал. Оцените сами.

Компьютер заговорил голосом Бен Мордехая: «Через год после начала в Советском Союзе перестройки, в 1986 году в Соединённых Штатах Америки занимались совершенствованием форм и методов управления: около трёх тысяч консультативных, или как их ещё называют, консалтинговых фирм, свыше шестисот научных школ бизнеса, более двухсот пятидесяти специализированных институтов и исследовательских центров, более тысячи информационных фирм, торгующих деловой информацией, и бесчисленное множество учебных центров; десять крупнейших издательств издавали более семидесяти регулярных журналов по управлению».

Эзра приостановил звучание компьютера и с иронической улыбкой сказал:

— А вот о чём горько шутил мой дядя, послушайте, пожалуйста, дальше…

Компьютер продолжал: «В Советском Союзе год радикальной перестройки ушёл на то, что проблемами управления стал заниматься в том же 1986 году журнал «Изобретатель и рационализатор», изредка перепечатывавший попавшие на глаза редколлегии материалы с Запада, например, подобранные и прошедшие партийную цензуру выдержки из книг американского промышленника Генри Форда о его методах руководства автомобильными заводами семьдесят лет назад, в 1916 году. При этом журналу, посвящённому инновациям, практически ничего не было известно о многовековом существовании по соседству с Союзом такой ежегодно производящей миллионы автомобилей страны, как Япония, не имеющей собственного сырья и полезных ископаемых и работающей на всём привозном. Управленческой проблематикой посильно «занимались» и сатирические журналы — общесоюзный «Крокодил», украинский «Перець», татарский «Чаян» и им подобные».

Он выключил компьютер:

— А ведь это действительно было начало перестройки у них, провозглашённое сверху. «Нас в неё кинули и бросили в ней без помощи, как в вязком… гм-м… болоте», — это мнение не только моего дяди, он-то с горем пополам выплыл. Но так и не разбогател, нипочём не дали. Мой отец, имея тогда дома меня и ещё двоих детей, приехал из Израиля в дичающую Россию к моему дяде — своему брату Науму, чтобы научить его продвигать «Гербалайф» на русский рынок. Было такое придуманное снадобье якобы для похудания толстяков и, одновременно, сеть, достаточно частая для улавливания и не самых толстых кошельков. Сейчас о «Гербалайфе» уже мало кто вспомнит, даже те, кто с его помощью основательно почистил просторы страны Советов, кто на нём сделал неплохие деньги.

Так что, друзья, провальным оказалось в СССР именно управление на всех без исключения уровнях, где только «они» правили, и никто меня не убедит в ином. И ведь сейчас у них ничего не изменилось, потому что проблема именно управления как была, так и осталась, и потому, что и в России у руля удерживаются люди с теми же постылыми проблемами в их ментальности. Они в массе не выучены и не умеют приумножать для страны, они способны только отнимать в силу самоприсвоенного положения и не хотят делиться.

По причине отсутствия достойной конкуренции, что и меня не радует, сейчас Соединённые Штаты тоже пришли к порогу, за которым оказались серьёзнейшие обострения их и мировых проблем. А остановиться на пороге никому ещё не удавалось. Все, когда-то ведущие, страны всегда не могли удержаться от последнего шага к роковой яме и опрометчиво совершали его — так было до сих пор. Не в обиду вам, господа, будь сказано, сегодня вашей великой и могущественной супердержаве — Америке — не против кого оттачивать свои жиреющие управленческие мозги. Своё производство вы забросили, от бывшей автомобильной столицы Детройта вдоль всей Миссисипи до Филадельфии у вас теперь «ржавый пояс» из остановленных заводов. Внутреннее потребление никогда не приводило ни к настоящим прибылям, ни к серьёзному прогрессу, как натуральное хозяйство при феодализме. А ведь тащить на себе весь мир никому не по силам. Мир сам себя должен тащить. Но Штаты затевали жить по своим правилам игры, и вот, на наших глазах рушатся ваши продуманные планы отгородиться и выжить «золотому миллиарду» «своих» людей за счёт ресурсов, в которых отказывается остальным обитателям планеты, взамен сбрасывая им свою экологическую грязь. Потому что сам сделанный в свое время выбор в пользу своей выгоды за счёт несчастий других — этот выбор оказался не столько экономическим, сколько на ещё более раннем уровне, выбор ущербной идеологии, и означал он выбор начала духовного конца. А ведь пару веков назад сам Джордж Вашингтон не поленился и прописал для вас, американцев, сто культурных принципов. Соблюдая их, ваши предки подняли страну и сделали её великой. Зачем нарушили их сейчас? Ваш великий президент Рузвельт такого безобразия никогда бы не допустил. Но вы это забыли! Извините, я не слишком остро? Лет пятнадцать тому назад никто не посмел бы вслух высказать «победителям» такое.

— Очередное недопонимание между евреями в Америке и евреями в Израиле? — Акико наклонила голову и невинно улыбнулась, но так, чтобы Эзра заметил её улыбку. — Или между Америкой и ООН? Вас разозлили? Снова какие-то крохи наобещали и сэкономили, недодали?

— Да ну их всех, — Бен Мордехай на мгновение отвернулся и в сердцах взмахнул рукой:

— Давайте мы теперь вернёмся поближе к монгольским баранам. В этом мире все взаимоотношения стары, как мир. Но вот первый огонёк, маячок, проблеск зарождающихся новых отношений — выживать не за чей-то счёт, а вместе, с взаимной выгодой. Сколько дано ему гореть? Сколько таких былых маячков старательно затоптано во избежание возможной конкуренции? Наша база, как и ей подобные, появилась в результате стечения нескольких благоприятствующих обстоятельств. Для наглядности возьму единственный срез, только один аспект — разрастание регионов планеты, охваченных голодом.

Появился компетентный и энергичный лидер, говорят, умнейший американец, Джеймса с нами нет, что очень кстати, потому и рассказываю. Лидер сблизился и с ООН, и сумел обратить внимание других финансовых воротил на не очень охотно замечавшуюся ими возможность крупнейше заработать на решении проблемы всемирного голода, который и возник, и обострился во многом благодаря именно их общим многолетним стараниям и усилиям. Взять здешние степи. Плодородная почва, исключая заиленные поймы рек и приозерья, которых по площади не так много, за миллионы лет после отступления океана при отсутствии леса и только за счёт перепревающей степной травы нарастила полезный слой толщиной всего в палец. Выращивать съедобные злаки и овощи попросту не на чем. Зато на этой траве, на этих камнях — мяса, шкур, шерсти, кожи — каждый год завались, не меньше, чем, скажем, в Турции или Греции. Это спасение для голодных. Нужны комбинаты, заводы для переработки на месте. Это новые рабочие места, кадры. Это автодороги, развитый транспорт. Это инфраструктура, жильё, школы, вузы. А кто неосмотрительно был против? Прежде всех — местные руководители прежней формации, которые считали добычу полиметаллических руд своим карманным валютным цехом и в грош не ставили системное развитие страны. Просто не догадывались. Кто ещё был против? Традиционные производители мяса в тех же Штатах, Канаде, Аргентине… Пока не поняли, что в новых условиях тоже смогут расширить сбыт и нарастить прибыль. Так ведь до этого надо ещё додуматься, а чем?

Кто были за? За — все в мире, кто хочет кушать каждый день. Кроме того: строители заводов, комплексов переработки продовольственного сырья, новых аэродромов, производители стройматериалов и всех комплектующих. Это долгосрочные объёмы в триллионы долларов. Владельцы устаревающей авиатехники, которую и бросить жалко, и в то же время не хватает денег на закупки новых дорогостоящих лайнеров.

Ещё не так давно сюда везли любые консервы из Советского Союза. Потом взяли и посчитали, что в ряде случаев контейнерные авиаперевозки экономичнее, не обязательно мясо замораживать и тратиться на создание холода и поддержание его на протяжении длительного пути. Нашли технологию временной консервации… Нет, и не пресервации. Пожалуй, временного сохранения в свежем виде, так правильнее, терминология пока не устоялась, дело новое. Технология, кстати, японская. Не химия.

Видите автофургончики? В двух словах: в мясе наводится информация, что оно как будто заморожено, что оно не портится. И мясо этой наведённой информации «верит». Огромные длинные фуры, везущие мясо сюда, на базу, и грузовые трюмы авиатранспортников оборудованы не громоздкими и энергоёмкими рефрижераторными установками, а крохотными информационными блочками. Блочки, смонтированные в маленьких российских автофургончиках «Тайгер» моей авиабазы, наводят в продуктах аналогичную информацию в моменты перегрузки в самолеты и из самолетов. Вот и всё.

Трудно, не сразу, но преодолели сопротивление монстров хладопромышленности. В итоге рынок проголосовал «за» своим растущим спросом на природные продукты, не испорченные заморозкой. Мясо и на витринах поддерживается в таком состоянии, как будто оно постоянно парное. Что мешало сделать это раньше, кроме слепого нежелания заняться? Просто не думали.

В такой ситуации и новые местные руководители увидели свои дополнительные выгоды. Они теперь ни за что не пустят к себе чисто коммерческие авиакомпании, односторонне стремящиеся к барышам. Кому же тогда взяться за развитие гуманитарной авиасети по миру, как не Организации Объединенных Наций? Авиатранспорт ООН выгоден всем, кроме сложившихся монополистов. Но ведь сумел же он, этот финансист, убедить магнатов и чиновников в пользе диверсификации, росте прибылей, смог пробить это непростое дело. Более того, распределение производства продовольствия по континентам снизило перегрузки почв традиционных производителей, и свою экономическую выгоду на долгую перспективу почуяли уже целые страны. Пусть мы совсем не богаты, техника в основном не новая, но обслуживается чётко, согласно всем строгим регламентам. И служит бесперебойно. Мы, то есть наша база, оказываемся встроенными в какую-то часть длины цепочки новейшей, насыщающей продовольственной информационно-биологической технологии. Не голословно призываем помогать голодающим, а кормим мир реально. Вот какая мы авиабаза! И всё же пока военная. Потому что в нашем богатом от Бога мире обычную пищу осознанно сделали дефицитом.

— Что-то я о новых технологиях уже слышала, — заметила Акико, — может быть, читала, но, разумеется, в тонкости не вникала. Вы говорите, они японские. Уверена, что слышала.

Разумеется, Акико, не изменяя себе, снова немного хитрила. Позже она рассказала мне, что руководят развитием нового направления продуктосбережения оба энергичных сына господина Ицуо Такэда, работающих в крупной транснациональной корпорации. Насколько Такэда-сан гениален в творчестве, а технологии основываются на изобретённых им вибро-информационных устройствах, настолько же беспомощен он в качестве организатора производства и в деле продвижения товара на рынки. Сам вид громыхающих цехов завода или операционного зала торгового офиса, набитого дилерами, одновременно разговаривающими с тысячей клиентов, повергает господина Такэда в шок и онемение. Быть активным организатором, тем более, в условиях дикого шума и сутолоки, создаваемых обычными людьми, которые всего-навсего работают, и тем способствующих возникновению тихого помешательства у нормального от природы человека, ему не дано. Поэтому он продолжает трудиться в клинике госпожи Одо среди действительно тихопомешанных, а изобретает, творит счастливыми вечерами, преимущественно у себя дома, часто заполночь. Но ведь не могла Акико раскрывать наши инкогнито Бен Мордехаю, сколь бы ни был он ей приятен.

— А как тогда быть с экономикой? — спросил я у Эзры. — Авиапромышленность создаёт всё новые пассажирские и транспортные самолёты, стремясь снизить себестоимость перевозок, стоимость так называемых тонно-километров…

— Эта злосчастная экономика — очень лукавая штука, — искренне расхохотался Бен Мордехай. — Или, точнее, очень лживы те, кто её использует как инструмент в своих личных интересах. Здесь, думаю, всё обстоит, как говорится, с точностью до наоборот. Ни в одной стране мира воротилы бизнеса в своей основной массе особым умом пока не блистают. Вывернутым по-особенному — это да, — что есть, то у них есть, — но не особым. Исключения исключительно единичны.

Возьмите для сравнения, Роберт, распространённейшие транспортные поршневые машины времен Второй Мировой войны, «Дуглас» DC-3 или амфибийную «Каталину», которая, кстати, мне тоже очень нравится, и если бы у меня были подходящие деньги, я купил бы и её. Она очень хорошо обслуживала океанские экспедиции Жака-Ива Кусто, несмотря на свой более чем полувековой возраст. Куплю обязательно, а если надо — восстановлю. Люблю паять, привинчивать, слесарничать, когда-нибудь так у меня и будет…

Рассуждения Бен Мордехая слушать было занятно. И мне, и Акико, которая, не вникая в экономику, по-моему, просто таяла от необъяснимого удовольствия рядом с гигантом израильтянином, один вид которого заставлял вспомнить и Давида, и Голиафа. А Эзра, похоже, нашёл непритязательных слушателей, не слишком подкованных и не способных ему возразить.

— Пусть цена тонно-километра при перевозке на современной реактивной машине условно составляет три доллара, — продолжал Бен Мордехай, — а на кстати упомянутом «Дугласе» — пусть даже четыре, как экономистам авиакомпаний хочется, хотя, на самом деле, что-то около двух с половиной. Но ведь затраты на роботизированное крупносерийное производство поршневого «Дугласа» — триста тысяч долларов, а на производство современного реактивного транспортника — триста миллионов долларов, в тысячу раз дороже. Вместо одного транспортника можно было бы построить тысячу «Дугласов». Но всему миру столько их не надо. Чтобы заменить один супертранспортник, надо всего десять или двадцать «Дугласов» или «Каталин», уже экономия минимум в пятьдесят раз, а фактически много больше. Потому что не потребуется высокоточных «умных» станков с программным управлением, мощных прессов, не нужна высочайшая квалификация самолётостроителей, гораздо меньше энергозатраты, экономятся металлы и руды, не требуются титан и новейшие суперсплавы, СВЧ-печи для их получения — вот и подсчитайте, всё равно по общему итогу будет дешевле. К тому же, например, «Каталина» способна и приземляться на сушу, и приводняться на реки и озёра, и не нуждается в развитой сети аэропортов, отнимающих всё более обширные равнинные земли, цена которых постоянно растёт. Поднимает она двадцать пять пассажиров, а не двести пятьдесят. Но, может быть, если хорошенько подумать, вовсе и не надо всем всё время летать? Средства связи позволяют обходиться теперь без личного присутствия даже на экзаменах.

За сутки в воздухе слегка осовремененная в смысле упрощения эксплуатационного обслуживания, переделанная на экономичные дизели и более лёгкая «Каталина» доставит груз на те же пять или шесть тысяч километров, а потребит горючего и «съест» гораздо меньше кислорода из атмосферы, чем прожорливая и тяжёлая реактивная транспортная машина, переносящая в основном себя. Насколько меньше экологического вреда причинит воздушный флот таких сравнительно лёгких «Каталин»? А за климат в стоимости киловатта считают? Утерю климата только оплакивают! Такой методики всё ещё нет! Чем же заняты вы, господа Нобелевские экономисты?!

Прогресс, хоть и необходимый, — он всегда однобокий: если за самолёт можно взять дополнительный миллион, такие и станут строить, сочинят хоть сто обоснований. Хотя мясо и фрукты — не факс и не телеграмма, — к чему выгадывать считанные часы, секунды, оплачивая мнимую экономию времени тратами миллиардов долларов на дорогостоящую реактивную технику? Здесь принцип достаточности противопоставляется применяемому принципу избыточности и проигрывает. И если мы подсчитаем, во сколько раз уменьшится нагрузка на природу, то обнаружится истинная экономия, но ведь этого мы лукаво как раз и не подсчитываем. Уклоняемся, ратуя за якобы научный и технический прогресс в интересах всего человечества, но набивая именно за его счёт собственный карман. Пш-ш-и-и-к!.. Пш-ш-и-и-к!..

— Зовёте назад, в пещеры? — рассмеялась, в свою очередь, и Акико.

— Да вовсе нет, дорогая мисс Челия, — ещё более оживляясь, возразил Эзра, — я толкую всего лишь о том, как и что правильно считать, в качестве диктующего аргумента привлекалась ведь экономика, а не что-либо иное, не частная прибыль монстров аэрокосмической промышленности, — так я как раз об экономике. На экономиста выучилась моя Рахиль, хоть и не работает по специальности там, а я всё-таки учусь от неё здесь. Гонка за мнимым совершенством, которое всегда оценивается без учёта вреда, наносимого природе, — это стремление быстрее получить сверхприбыль через создание надуманной потребности. Зря, что ли, эффективный маркетинг заменили агрессивным? Выгоду магнаты ловят, только свою выгоду! Причём, все — по единой методике. Но их экономикс в качестве приплетённого обоснования здесь, если всмотреться, оказывается вовсе ни при чём. Да и отмахиваются от экономики и экономикс с лёгкостью. От любых «сложных» размышлений тоже. Кроме, разве, Норвегии, которая реально делает отчисления в национальный фонд будущих поколений и постоянно его пополняет. Остальные без зазрения совести перекладывают последствия решения своих проблем на своих же потомков, которых, как уверяют, сильно любят, однако, успокаивают себя, не увидят. Прогресс не был целью, он всегда был только инструментом для роста прибылей. Но целью прогресса должно стать превращение планеты в рай земной для всех на ней живущих, а не для десятка особей, самими собой «избранных».

Бен Мордехай, похоже, не нуждался в нашей благодарности за свой рассказ или хотя бы в его оценке. Он приметно сиял, мне показалось, от сознания, что смог, наконец, поделиться плодами своих уединённых размышлений.

Акико ненароком вежливо поинтересовалась, что нового на его уровне слышно о катастрофе патрульного самолета ООН.

— По международным правилам, расследованием занимается страна, где произошла авиакатастрофа. Если это международные воды — значит, расследовать будет наверняка межгосударственная комиссия. Не верится, что расскажут какую-то правду, не уверен, не знаю… Что-нибудь придумают, прибегнут к каким-нибудь уловкам, аналогов таких тёмных случаев, да и прецедентов в самых различных областях, уж очень много. Подождём. Уверен в одном: выводы комиссии засекретят. Слишком тёмные обстоятельства внутри разгорающейся шумихи. «Темна вода во облацех…» Хочу спросить вас, дорогая мисс Челия: а что, мрачнейший мистер Роберт никогда не улыбается?

— После случившегося с ним — крайне редко, — Акико ответила не сразу, внимательно поглядев Эзре в глаза.

— Вы обязательно должны побывать у меня в гостях. Приглашаю сегодня отужинать. Мы ведь соседи домами. Идёт? Послушаем старую эстрадную музыку, посмотрим забавные фильмы, покажу вам видеозаписи моей Рахили. Соглашайтесь, я радушен далеко не ко всем даже на безлюдье, а вы оба мне откровенно нравитесь. Правда, правда!..

— Спасибо, мы с большим удовольствием в гости к вам придём, — Акико была тронута приглашением. Наверное, ей и вправду было здесь в первый день скучновато, даже не по себе. Сопки безлесные, холмы с выжженной солнцем травой, а к югу начинаются пески, простирающиеся в бесконечность, — к такому дикому простору не просто привыкнуть и за многие годы. — Скажите, Эзра, а что-нибудь о самолёте, на котором они летали, вы знаете? И, кстати, полное ваше имя — не Эзраил? Мне всё время хочется вас так назвать, боюсь, если вдруг самопроизвольно у меня вырвется, то не обижайтесь, пожалуйста.

— Нет, не Эзраил. Мое имя короткое — Эзра, — широко улыбнулся Бен Мордехай, глядя в глаза смутившейся Акико. — А знаю о самолёте очень немногое. Моя база способна обеспечить полностью автоматическую посадку этого МиГа и обслужить его. У меня на базе постоянно служат несколько русских, и одна из самых интересных в человеческом отношении — женщина, авиационный инженер Ираида Евгеньевна Зимина. Кстати, из профессионально подготовленных военных следующая за мной и начальником медсанслужбы по званию, она капитан-инженер. Если бы эти парни прилетели ко мне, МиГ бы сам гарантированно приземлился с ними, даже спящими. Только начальное направление их пролёта почти над нами, чуть севернее, километров за четыреста, было совсем в другую сторону. А обратно они уже, к сожалению, не вернулись. Перед всяким объявляемым вылетом, раз уж он космический, сюда дополнительно прилетают специалисты, готовые его обслужить, хотя ни разу здесь такой МиГ не садился. Люди улетели отсюда буквально перед вашим прилётом. Но у меня всегда есть запас самого что ни на есть стандартного авиационного топлива, на котором эта русская птичка летает. Ну, и запас нужного ей окислителя.

Вы, Роберт — лётчик, и знаете, конечно, что авиация ООН, как, впрочем, и практически вся мировая, летает на обычном американском стандартном топливе JP-5, которое в США применяется в военно-морской авиации, и на топливе JP-4 — для ВВС. Своих гражданских пассажирских «суперсоников», то есть сверхзвуковиков, мы в ООН пока не имеем, а иностранным сверхзвуковым и вообще чужим военным машинам сюда залетать запрещено. Но для этого русского патрульного аэрокосмического МиГа нас обязали держать запас и термостабильного топлива JP-7, на котором летают самолёты, выполняющие длительные полеты на больших сверхзвуковых скоростях. Кстати, на специальном горючем JP-7 когда-то летал американский стратегический разведчик SR-71 «Блэк Бёрд». Вот, пожалуй, и всё, что от меня требуется знать. Не моё это дело, но то, что требуется, делаю.

— Спасибо, Эзра. А что это за собака? — спросила Акико. — Она пришла, но легла на траве в десяти шагах от нас, даже не обнюхала… Или уловила издали. Она — овчарка?

— О-о, это Салли, знаменитая у нас собака. Эта восточноевропейская овчарка, скажем так, общественная. Она выпрыгнула из транспортного самолета «Трансалл», на котором вывозили прошлой осенью беженцев из зоны центрально-азиатского конфликта. Здесь был развёрнут промежуточный сортировочный лагерь. И тогда собака не пожелала лететь ни с кем дальше. Держалась индифферентно, но питье и пищу с большим достоинством всё же принимала. Наверное, она поняла, что осталась без хозяина, как самурай, ставший ронином.

Обратите внимание: наша база располагается в широкой логовине между рядами невысоких сопок, которые здесь тянутся в меридиональном направлении. Поэтому нам не страшны нередкие пылевые бури, ветер — в районе базы обычно не сильный — дует слегка, как в природной трубе, преимущественно вдоль взлетно-посадочной полосы, или с севера или с юга. Сопки не дают ему разгуляться. Этой весной, двадцать пятого апреля, при минус семи градусах по Цельсию, немного юго-западнее базы, в Гоби, разыгралась страшная пылевая буря, частично зацепившая и нас. Скорость ветра временами была больше семидесяти метров в секунду, двухсот пятидесяти километров в час, то есть скорости лёгкого самолёта, такого, как эта «Вильга». Когда я был направлен сюда, и, знакомясь с окрестностями, впервые пережил пыльную бурю подобной силы, меня потрясло, как гудит воздух — всей толщей, всем своим объёмом. Это трутся друг о друга и воют, звучат тысячи тонн поднявшегося в небо песка. Настоящая музыка песка. Кстати, мисс Челия, когда вы будете прыгать с парашютом, в свободном падении ваша скорость не превысит пятидесяти метров в секунду, то есть ста восьмидесяти километров в час. Не бойтесь.

Когда дуют такие страшные ветры, несущие песок, камешки и небольшие камни, то не видно кисти собственной вытянутой руки. Различаешь ещё плечо и почти не видишь локтя. Ветер в пустыне пронизывает человека насквозь и может заморозить насмерть даже при минус семи. Так и внешний патруль базы был застигнут бурей, двое присели, лицом к лицу, держась друг за друга, и не двигались с места. А капрала повело по ветру, и он бы погиб, занесённый песком, если бы не наша умница Салли. Она не рассказывает, как поняла, что капрал нуждается в помощи, и как разыскала его. Они пришли вместе, когда буря начала стихать. Поэтому прошу вас, Роберт, не надейтесь на свой прежний опыт, учитывайте местную специфику, и штормовые предупреждения тоже. В пыльной буре приземляться не советую — перевернётесь. Если не успеваете возвратиться, лучше улетайте подальше, докуда только возможно, а, приземлившись, поглубже ввинтите в землю все штопора, поставьте на тормоза и как следует закрепите самолёт.

Если вы готовы, Роберт, я могу принять у вас зачёт по материальной части машины. Мисс Челия, мы будем вынуждены потом подняться в воздух. И, если вы хотите…

— Нет, спасибо, у меня занятия по моей собственной программе. Сейчас вы, дорогие мужчины, летите без меня.

— Салли, проводи мисс Челию домой! — приказал Эзра и добавил вдогонку: — О! Мисс Челия, я очень жалею, что нет при себе профессиональной видеокамеры! Это был бы лучший из фильмов века: прекрасная женщина под музыку пустыни в поисках возлюбленного уходит с собакой как будто в дальние пески! Соната Гоби!.. Только маленькая зарисовка на память…

Он достал из внутреннего нагрудного кармана авторучку со встроенной камерой.

В тот же день я впервые поднялся в монгольское небо на польской «Вильге», на которой когда-то выучился летать и бедный Стах Желязовски.

Монгольское небо мне не забыть. Никогда. С двух-трёхкилометровой высоты в солнечную погоду и при лёгком ветерке сквозь ясный воздух своеобразно выглядят сопки на подступах к пустыне Гоби, особенно те, что повыше. У их подножий струится нагреваемый солнцем воздух, а ветер внизу поднимает лёгкую пылевую завесу, и кажется, что сопки невысоко парят над пылевым маревом и царствуют над безграничными песками, не касаясь опорной поверхности своими основаниями, как огромные, низко плывущие над землей горы или гористые небесные острова. В хорошую погоду кучевые облака далеко на юге над пустыней приобретают редкостные очертания. Ни в одной части света я с воздуха не видел больше таких прихотливо изрезанных облачных тел и вычурных контуров, точь-в-точь как на китайских картинах или шёлковых вышивках досоциалистического периода. Надо побывать в небе над Гоби, чтобы понять, что древняя китайская традиция изображения облаков вовсе не условна, а предельно реалистична. Как, впрочем, и виды китайских гор, покрытых лесом. Да, наверное, художественных изображений и птиц, и ручьёв и всего остального. Просто они у них такие, как их китайцы изображают, а в других местах планеты всё в небе и на земле на диво совершенно другое. Но наибольшее мое удивление вызвал бледно-бледно-голубой цвет неба над центральной Монголией. Ему совсем не присущи яркость и насыщенная синева. Вспоминаются легенды о волшебной и чудесной стране Шамбале, находящейся якобы где-то в этих местах, потому что, кроме как только её необыкновенным, непостижимым влиянием, и больше ничем реалистическим, и объяснять-то неповторимость цвета бледного монгольского неба не хочется. Если иметь в виду духовное, а не материалистическое местонахождение Шамбалы, то, наверное, в отношении неповторимости Центральной Монголии кое-что справедливо.

Я обратил внимание на эти гобийские чудеса ещё в первом полёте с Эзрой и потом, поднимаясь уже один, не уставал находить их глазами, все поочерёдно, каждое гобийское диво в его персональное время на протяжении длящегося светового дня, поскольку ночью я тогда ещё не летал, и мне нисколько не надоедало всем этим чудесам удивляться и ими любоваться. Эзра рассказал нам с Акико, что сам он объясняет необычный цвет неба над Монголией и Гоби тем, что из района Гоби восходит мощнейший энергетический поток от Земли, и из Космоса на Гоби тоже изливается ещё более мощный энергопоток. В таких уникальных условиях предельной энергонасыщенности привычной нам небесной синеве здесь просто неоткуда взяться.

— А чем в жизни занимаетесь вы, мисс Челия? — спросил Бен Мордехай, когда мы с Акико вечером пришли к нему в домик со своими скромными пирожными из авиабазовского пищеблока, и он запросто предложил нам заняться вместе с ним приготовлением более основательного и приятного ужина.

— Буквально только что мне пришлось пройти повышение квалификации по проблематике психологической устойчивости пилотов в длительных перелётах, — не моргнув глазом и без запинки, отвечала Акико. Может, так оно и было, много времени она провела наедине со своей Джоди как раз тогда, когда я получал университетские образования. Допускаю также, что рассказывала она ещё и свою отдельную «легенду», в детали которой я пока не вникал. Да мне и не надо. А её запасов знаний хватило, и она уверенно продолжала:

— Мне, наверное, и дальше предстоит заниматься относительно узким направлением подготовки пилотов. Но, видите ли, мистер Эзра, проблема эта сходна для всех занятых чем-то вроде диспетчерской деятельности — регулированием транспортных потоков на автомобильных и железных дорогах, контролем работы электростанций и энергосетей, трубопроводов и тому подобного. Только пилоту, как и подводнику, в отличие от наземного персонала, выйти с рабочего места, чтобы передохнуть, практически некуда. Особенно, если машина одно- или двухместная, небольшая. Чем проще технические системы в управлении — ведь всё большую часть рутинной работы забирает на себя новейшая автоматика, — тем сложнее приходится контролирующему работу систем управления человеку. Он отвлекается своими мыслями, он не сразу включается, когда, напротив, надо срочно вмешаться. Поэтому участились ошибки именно по причине неудачного, несвоевременного вмешательства человека. Не всегда точно и продуманно сочетаются человек и машина ещё на уровне проекта и раньше, на этапе продумывания идеологии нового технического устройства. Вы ведь об авиационных авариях из-за человеческого фактора знаете… Что вы собрались приготовить, Эзра, чем вам помочь?

— Я не собираюсь отбирать заслуженные лавры у моей Рахили и мучить вас острыми еврейскими блюдами, которые у нее получаются не в пример лучше… Выпивку я не очень люблю, для аппетита рюмку в неделю, не более. И не в каждый год. Поэтому Джеймс, зная это, меня к соучастию не привлекает, только всегда обещает выпить со мной в следующий раз. На ужин у нас сегодня вкуснейшее и очень простое в приготовлении татарское блюдо. Рецепт от моего самарского дядюшки, как, впрочем, об этом просил Джеймс, и многое русское из того, чем я хотел бы вас сегодня развлечь. Ведь Самара и Казань находятся на одной и той же огромной реке — Волге. И друг от друга оба этих города не так далеки. Мой дядя Наум особо подчеркивал, что в России неправильно называют это кушанье «беляши» — это очень обрусевшее наименование. На самом деле эти не белые коржи из теста, внутри которых в полуоткрытом виде запекается нарубленная с луком говядина, должны называться чуть иначе: «биляши». Считает, что это как раз и есть по-татарски. Биляши стряпали ещё в древнем татарском городе Биляр, возможно, что там они и родились, потому и биляши. Если я не татарин, как, предполагаю, и вы, и не могу проверить моего дядю, то пусть пока так оно и будет. Стряпаем вместе… Идёт? Пробую на вкус фарш… Чёрного молотого перца и соли хватает… Разрешите, мисс Челия, покажу? Сделаем биляши не очень большие, для быстроты, есть уже сильно хочется. Мясо понемножку, примерно со столовую ложку или чуть больше, кладёте по центру раскатанной лепёшечки… Тесто пальчиками подбирается сборочками с боков, по сторонам, по всему периметру, подтягивается кверху, теперь загибается, скрепляется, лепим, лепим вот так, а открытое мясо небольшим кружочком получается в серединке… В серединке кружок остается свободным от теста, и вначале обжаривают с открытой стороны, где в дырочку видно фарш. Переворачивают, когда тесто «с лица» подрумянивается, а мясная начинка с луком потом очень и очень вкусно внутри запекается. Вот и всё! Ставлю жарить. Сегодня у меня прекрасное хлопковое масло из Средней Азии, даже простая отварная вермишель получается на нём при жарке аппетитнее, чем на подсолнечном. Ещё у нас будет салат из свежих томатов с добавлением мякоти лимона — чуть-чуть, вместо уксуса, — с варёными яйцами и зеленью.

Эх-х, как нам будет вкусненько!.. Теперь, друзья, включаю вам музыку.

Видите ли, пожалуй, я в музыкальной области — ретроград, не стыжусь в этом признаться. Много записей у меня переписано со старых советских пластинок — все они происхождением от дядюшки Наума. Он сделал неплохой бизнес на старых пластинках, использовав израильскую ностальгию бывших граждан страны Советов. Вот послушайте: в исполнении изумительной Нани Брегвадзе — по-английски — и Эмиля Горовца — на русском — великий английский актёр и комик Чарльз Спенсер Чаплин когда-то сделал вечный подарок для своей прекрасной жены Уны О'Нейл — «Это моя песня», к сожалению, не помню автора русского перевода:

Любовь — песня моя,

И я пою лишь для тебя одной.

Весь мир — ты для меня,

Сердце моё с тобой…

Эзра налил всем недорогой израильской лимонной водки «Цитрон» по крохотной стопке, оказавшейся единственной за весь вечер, и провозгласил истинно еврейский тост:

— За жизнь!

С Бен Мордехаем, действительно, было нетрудно и приятно. Он легко и без ненужной суеты двигался, такой огромный, даже в сравнении с вовсе не маленькими нами. И, пока мы ужинали, всё ставил и ставил для нас любимые им мелодии. Вспоминаю, как недоумевала Акико, прослушав некоторые песни популярнейшего русского поэта, артиста и эстрадного исполнителя своих песен Владимира Семёновича Высоцкого, которого до этого вечера совсем не знала:

— Как это: «Понаедем с вилами и выправим дефект…»? Вилы — это что, научный прибор? Для сена? Что такое сено? Как русские фермеры могут помочь вилами своим товарищам учёным? Учёные — их товарищи? Их коллеги?! Русские учёные используют в работе вилы для переноски сушёной травы? Каким образом сушёная трава применяется ими в науке? Сушёная трава сейчас служит им заменителем заработной платы? Как, они её едят?! Это приправа?!

Эзра смеялся, а потом и хохотал почти до слёз и терпеливо объяснял моей любимой смысл и этой и других песен Высоцкого. Он необидно смеялся и над книжным знанием русского языка американкой Челией Риччи, когда заурядные, просто-таки бытовые слова, обозначающие такие важные для русского человека инструменты, как лопата, грабли, вилы и многое-многое другое, остались вне пределов усвоенного ею современного бытового словарного запаса.

Я с пониманием оценил, что Миддлуотер предусмотрительно направил нас к майору Бен Мордехаю, великолепно знающему русский язык. Но за ужином я привычно отмалчивался, почти как когда-то на вечеринке с Эвой и Стахом, хотя мне в тот монгольский вечер с Акико и Эзрой было очень хорошо, даже приятно. Я впитывал в себя человеческие эмоции Эзры, можно сказать, обучался им, примерял их к себе, назначая в чём-то как эталон. Мне понравилась песня Высоцкого «Як-истребитель», я попросил прокрутить её ещё раз. Сейчас диктую «прокрутить» по привычке, несмотря на то, что, по-моему, и в звуковоспроизводящих устройствах сейчас уже почти нет подвижных деталей, но слово осталось и пока не заменилось. Не знаю, какие синонимы сейчас в ходу там, в России. Скорее всего, везде — разные.

И всё же смысл и значение того нашего вечера с Акико и Эзрой в Гоби для нас останется навсегда совсем в другом, о чем Бен Мордехай заговорил после сытного ужина — очень горячего сладкого цейлонского чаю с подсолёнными и подперчёнными биляшами — и советской эстрадной музыки, ставшей ностальгической классикой жанра. А было так.

— Дорогая Челия. Уважаемый Роберт, — Эзра начал почти торжественно, поочередно внимательно вглядываясь в наши лица, и мы поняли, что ему приходится прилагать волевое усилие, чтобы сдерживать своё волнение. — Вспомните, днём подошла к нам беспристрастная, объективная Салли и легла от нас троих в десяти шагах. Это семь с половиной или восемь метров. Когда я один, она ощущает мою защитную оболочку на расстоянии трёх метров от меня. Но у «Вильги» нас оказалось рядом друг с другом сразу трое, и наши оболочки благодаря однородности, их внутреннему сродству, соединились, усилились и выросли в диаметре. Это раз. Ваш «импульсный выстрел» в меня, мисс, в вечер вашего приезда. Я был по-настоящему потрясён не столько выстрелом, сколько тем, что ко мне пожаловали такие же, как я сам. Это два. Вы видите, я в этом убеждён, мою ауру, Челия и Роберт, а я различаю ваши. Да-да, я вижу, вижу, хорошо их вижу. Ауры у меня и у вас сферические по форме и в поперечнике до трёх-трёх с половиной метров у каждого из нас. Гораздо больше размерами, чем у обычных людей. У Христа и Будды они достигали, полагают, нескольких километров в диаметре. Мы не достигли духовности их уровней, однако, мы с вами, находясь рядом, вполне можем контролировать друг друга по состоянию ауры, это — три. Вы воспринимаете многое во мне, а я, в свою очередь, в вас, в интуитивном виде, на интуитивном уровне, я не могу подобрать более удачного определения. Не для всего, что есть в нас самих, у нас уже есть слова. Этого для начала хватит? Меня не интересует, кто вы на самом деле, и вы глубоко в себя меня не пускаете, я это понимаю и уважаю вашу тайну, и в глубины ваших сокровенных «я» совершенно не стремлюсь. Вы это во мне тоже очень даже понимаете. И теперь мы поняли, кто мы такие есть. Так в части нашего духовного сродства, сможем ли мы — новые люди — мы вправе познакомиться друг с другом поближе? Сразу скажу: мы втроём понимаем, что Джеймс Миддлуотер пока не с нами, что в этих делах он — непосвящённый. Но он остаётся и всегда останется большим нашим другом, и этим всё сказано. Так?

— Да, это так, — тихо отозвалась Акико. — Вы всё сказали правильно. Расскажите, как это начиналось у вас?

— Благодарю вас за откровенность, я ценю её очень высоко, — переведя дух, с явным облегчением заговорил Бен Мордехай. — Разумеется, расскажу. Я в юности мог избрать религиозную карьеру. Этого очень хотел мой отец. Или стать глубоко верующим и глубоко религиозным человеком, как моя мать, как многие из моих родственников. Но этого не произошло, хотя в меня с детства очень глубоко вошло ощущение, что я и живу-то на этом свете только потому, что этого хочет Бог. Я непрестанно и горячо молился, чтобы Бог послал мне откровение, какой моей службы Ему Он хочет, но ответа внутри не слышал. Я никогда не говорил себе, что не улавливаю ответа или не замечаю какого-нибудь знамения, потому что Бога нет, я был уверен в том, что пока не умею услышать или распознать как-то иначе Его волю. Я долго размышлял и избрал для себя всё-таки военную стезю, потому что моя маленькая великая страна нуждается в том, чтобы её защищали достойные и умелые руки.

Бытовой, народный русский я узнал одновременно с ивритом, потому что жили мы на городской окраине, рядом был кибуц, и я играл на улице с еврейскими ребятишками из Советского Союза. Сейчас у нас тоже довольно скромная квартирка в микрорайоне Рамот Алеф в Иерусалиме, потому что там я вынужденно ушёл в отставку, и мы здорово экономим для будущей учёбы детей. Наши девочки так быстро растут… А тогда я внимательно читал, много работал над собой, и сам делал себя. Дядины книжки прочёл на русском и понял, наконец, что ответ Бога на мои Ему вопросы давно содержался в моей душе. Я правильно сделал свой выбор. Выбор мужчины. Бойца. Служил бы в нашем спецназе и дальше, если б не тяжёлые ранения. Попасть сюда, в войска ООН, мне помог в своё время отец Джеймса Миддлуотера — мистер Говард. А моего давнего друга Джеймса когда-то выручил из центральноафриканского плена я, мир тесен. Моё счастье, что меня поддержала и Рахиль, как поддерживает во всём, не упуская, конечно, и своего личного интереса от нашего союза. Я ещё молод, но мне очень близки, кроме, пожалуй, упоминания о горе, ведь я теперь иной, мысли нашего и всемирного поэта Иосифа Бродского, высказанные им в стихах:

Что сказать мне о жизни. Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

— А вы, Роберт, — прямо спросил Бен Мордехай, закончив свой достаточно откровенный рассказ, — вы ощущали внутри себя вашу Душу?

На этот раз Акико промолчала. Она не стала смотреть на меня, чуть отвернулась и опустила голову, и я понял, что сейчас она специально сосредоточилась и прочитывает мои мысли прежде, чем прозвучат слова. Наверное, чтобы остановить меня вовремя.

— Не стал бы вам отвечать, окажись я среди чужих, это вы прекрасно и сами понимаете, Эзра, — сказал я. — Что ж? Откровенность в ответ на вашу откровенность. У меня тоже был, скажем, подобный разговор с некоторыми русскими. Так сегодня не во всём подтверждаются слова составителя их толкового словаря Владимира Ивановича Даля, повествующие о душе: «Душа — бессмертное духовное существо, одарённое разумом и волею. Душа — также душевные и духовные качества человека, совесть, внутреннее чувство». Эти понятия продолжают жить на бытовом уровне, и люди их ещё используют. Однако обычная, хотя и бессмертная человечья душа не имеет собственного разума. Она не имеет и сознания. Она не испытывает ни эмоций, ни чувств и не имеет воли. Наверное, и она сложна, и многокомпонентна, и на очень и очень многое влияет. Но оказывается, что обычная душа, невзирая на её очевидную многосоставленность и своеобразную сложность, в чём-то сродни простому записывающему информацию устройству. Так что, сэр, вы имеете в виду Душу с большой буквы, то есть, вероятно, Монаду, а я — только душу, которую пишут с маленькой.

— Я действительно очень хорошо понял, Роберт, то скрытое для непосвящённых в вашем ответе, — ещё более откровенно заговорил Бен Мордехай. — Мы, здесь присутствующие, уже втроём от остальных людских «душ» отличаемся тем, что души наши теперь в качественно ином положении. Скажу лишь, что с душой, объединившейся с сознанием, и мне стало легче читать то, что записано перстом Божиим в мире вокруг меня. И этим сказано почти всё! Добро пожаловать в новый мир, мои друзья. Я рад, что во всем мире одновременно появилась новая сила, рать Божья, способная противостоять тем силам, которые добиваются злой цели любой ценой, и побеждать их всё более крепнущей силой просветляющегося духа. Мои вопросы к вам на этом закончились. Добавлю лишь, что и на этой базе и в войсках ООН я уже не одинок. И нас с каждым днём всё больше.

— Вот, оказывается, как мы узнаём друг друга, — тихо проговорила Акико. — Я, как и вы, тоже чувствовала, что не одинока, но как-то не очень верилось, что нас в мире прибавляется. Нам, пожалуй, пора, мистер Эзра. Спасибо вам.

— Что ж, друзья, до завтра, — сказал, проводив нас и прощаясь у двери нашего домика, Бен Мордехай. — Вам, мисс Челия, очень полезно было бы познакомиться с нашим военным врачом, майором Кокориным. Он русский, и в вопросах души гораздо более сведущий, чем я. Думаю, Андрей Кокорин может стать полезным и вам, Роберт.

Едва мы с Акико оказались наедине в гостеприимном и теплом домике, обоим стало ясно, насколько мы друг по другу истосковались. Мы обнялись ещё в передней, потом стали раздевать друг друга, продвигаясь по ходу дела к спальне Акико, и не хотелось нам отрываться друг от друга долго-долго.

4. Назревшее пояснение к непростым взаимоотношениям героев и многоликих авторов этой притчи

— Ты, дорогой, уважаемый автор, всё-таки продолжаешь считать себя скованным поступающей от меня информацией, чувствуешь это, ощущаешь, к сожалению, — мысленно обратился ко мне Борис Густов. — Пусть так. Но, выучившись воспринимать информацию из моего времени ещё и помимо меня, по другим каналам, ты, брат, всё же согласись, что с истолкованием значений завтрашних для тебя событий без моей помощи справляешься не всегда.

— Спасибо за всё, от тебя приходящее, — кротко и коротко подумал я, дабы не ввязываться в безмолвную дискуссию. Сегодняшнее его настроение меня насторожило, что бы значило это близкое к весёлому многословие в сочетании с явственно проявившимся самомнением? Перерыв в нашем с ним общении подзатянулся по не во всём от нас зависящим обстоятельствам, и, исходя из опыта общения с людьми, я стал опасаться, что возобновлять знакомство придется всё с той же выработки общего языка, предшествующей полноценному, взаимополезному обмену.

— Ты вбираешь драгоценные крупицы жизни оттуда, а для меня — отсюда, из моего мира, тобой представляемого, однако изначально во многом иного, чем твой. Мира, который, как и твой, в своём развитии также существенно изменился, а ты не всегда это отмечаешь, — продолжал Борис своё мысленное обращение ко мне. — Почему? Да потому, что ты не жил в моё время, для тебя оно вероятное будущее, и, наверное, ты улавливаешь всего лишь предпосылки возможных событий. И, понятно, знать пока не можешь, как почти все из живущих, доведётся ли тебе самому до прихода этих дней дожить. А равно: до твоего в них прихода.

— Допустим, — одним словом ответил я, предположительно с ним соглашаясь и одновременно стараясь не допускать его в мои мысли глубоко, поскольку не хочу помех. К чему он клонит?

— Ты отбираешь, что хочешь, из того, что способен уловить, из моего времени, из дорогой мне страны, куда и мне уже не вернуться, как дважды не войти в одни и те же воды. Ведь и для меня памятны дни в Японии, поначалу доставившие столько горьких минут, настоящих страданий. А причина их, оказалось, коренилась во мне самом, в моём собственном ущербном сознании, подавленном захлестнувшими меня иллюзиями. И то первое наше с Акико совместное утро и последовавшие потом торопливой чередой всё новые и новые такие быстролётные дни с постижениями и радостями друг от друга, повторюсь, для меня стали уже временем прошлым. Ушедшее время, как обычно, спрессовалось в памяти. Печалиться, знаю, о нём не только бесполезно, но и вредно. Я с этим смирился.

«Ой ли? — я позволил себе осторожную ироническую улыбку, но тут же резкое несогласие молнией сверкнуло в моей голове. — Почему-то я не ощущаю в себе, что смирился с тем, что живу уже не в Японии, которую, искренне ею восхищаясь, не стал бы всё же чересчур идеализировать, как и любую другую современную мне страну. Теперь-то я живу и бьюсь за продолжение моей жизни и жизни моей семьи не в Японии, а в России! Но память, память души слишком жива! И память тоже рождает эмоции, как и настоящее. Нет, я не смирился, а примирился, это, пожалуй, вернее. Куда ж я денусь? Но примирился, в душе перестрадав в течение нескольких десятилетий нынешней жизни, а временами приходя даже в отчаяние от неумения управлять то собой, то обстоятельствами. Или изменять и то, и другое — себя и обстоятельства — сразу. Начал внутренне успокаиваться лишь теперь, когда, наконец, пришли азы понимания, надеюсь, не совсем запоздалого. Когда обнажились, мне кажется, духовные причины моего теперешнего рождения в необычайно интересной, но непревзойдённо противоречиво развивающейся огромной стране, которая крайне нехотя, только под моим день ото дня нарастающим давлением психологически подвинулась и отвела жизненное место под своим скупым солнцем и мне. На отведённое мне время. Стал успокаиваться, когда начал понимать, что в самых обычных, повседневных российских обстоятельствах удается не сломиться, в том числе, и тем, кто обнаруживает в себе и ценит обладание воспитанными, в том числе, и душегенными предками, стойкостью духа и активным отношением к жизни, продравшимися сквозь толщу немых времён. Что вырастать над собой удаётся лишь тем, кто решительно использует эти щедрые дары прошлых жизней. Ведь только за время моей жизни множества людей столь богато одарённой талантами России, не исчисляющей, не востребующей и не оберегающей свои человеческие сокровища, вокруг попросту спились. Нет в живых уже и многих из моих одноклассников. Как сделать, чтобы люди об окружающих людях и о себе, что они люди, всегда помнили?»

Борис бесцеремонно прервал мои размышления, не давая ступить на порог настроения ни печали, ни гневу:

— Специально для тебя, мой автор, хочу отметить, что интересно мне в отношениях с тобой сейчас совсем другое. Не эти твои благие мысли. Скажи, а лучше ли ты стал понимать меня? Ответь, для чего, как ты теперь думаешь, я тебе всё это рассказываю?

«В Борисе, наконец, возродились долгожданные эмоции?» — подумал тут же я, потому что мне, прежде поверхностного осмысления, угадались в его мыслях не только грусть или пренебрежительность, но и язвительность и желчность. Всё укрывает — за напускной бравадой.

Почему он посчитал, что без его помощи мне не справиться с истолкованием приходящей от него информации? Да, разумеется, я учусь у моих героев, потому что, по сравнению со мной, они меня опережают и в разуме, и в знаниях, и в умениях, а в возможностях общения с Тонким миром опираются уже на такие технологические штучки, которые мне только ещё предстоит когда-то найти и освоить, что успею.

— Лучше ты стал понимать меня? — спокойно, без настойчивости, повторил Борис свой вопрос, поскольку с ответом я промедлил.

— Пожалуй, — пытаясь совладать с достаточно неопределёнными и разбросанными мыслями, вновь коротко ответил я. Посчитал лишним пожаловаться ему, что ощущаю себя не в более привилегированном положении в сравнении с моими героями. Скорее, плечом к плечу с ними перед фронтом ровно тех же проблем, которым жизнью вынуждены противостоять и они. А для чего всё это, честно сказать, не знаю.

— Да не темни, брат, — отозвался Борис. — У тебя множество вопросов ко мне: чувствую, хочешь знать не из себя, а уже от меня, что было дальше, что происходило со мной и Акико… Да что ты?! Неужели же тебя самого не интересует, какую жизнь реально ведут те, о ком ты узнал, и, как понял, вовсе не чужие тебе люди в далёкой Японии, «твои» вдова, дочь и внуки? Молчишь, стиснув зубы? Что же сказать, что подумать о тебе тогда, каков ты: нелюбопытен, туп, ленив или хладнокровен? Но почему?.. Да ведь и это ещё не всё. Наверное, хочешь знать об уникальном аэрокосмическом МиГе, свершился ли полёт, к которому меня так долго готовили… Готовили довольно продолжительное время, и всё же полёт состоялся неожиданно… Но — состоялся, — и я, как понимаешь, уцелел. И много-много ещё такого, о чём ты хотел бы узнать от меня, поскольку сам пока не в силах получить ответы на, пускай в будничной круговерти не мучающие, но всё же вовсе не безразличные для тебя вопросы. Они затрагивают и твою жизнь. Не подумай, что я страдаю оттого, что вторгаюсь в твои дела. Связь между нами уже возникла, действует, и я лишь поддерживаю её, как, впрочем, не из одного простого любопытства поступаешь и ты по отношению к любым другим, из литературы ли они или из жизни. Различие в другом. Ведь если бы ты посчитал, что, касаясь судеб реально живущих людей, поступаешь безнравственно, то вряд ли позволил бы себе вторгаться в их… Понимаешь меня?

— Да, — перебивая его, вновь очень коротко подумал я. И, отметив, что если даже очень интересуюсь, как живут совсем уж близкородственные мне люди, всё-таки свою личную жизнь они определяют сами и впускают в душу к себе лишь, когда этого хотят, и, кроме того, всё ведь обо всём узнать на этом свете невозможно, нетерпеливо добавил, — да прекрасно понимаю про «святая святых» каждого человека — рассказывай!

— Что ж… — Во мне мысли его снова отдались как глубокое размышление, то ли Бориса, то ли моё собственное. — Ответь, Борис, а чем же ты-то занимаешься в данное время помимо того, что общаешься со мной? Мне очень хочется прочувствовать в тебе дух человеческий, больше и глубже узнать о твоих человеческих устремлениях, интересах.

— Чем занимаюсь? — переспросил Густов. — Ну, хорошо. Спасибо за терпение, за то, что позволяешь высказаться, почитай, до донышка, дотла. Не перебиваешь, не комментируешь, что между людьми в живом общении большая редкость. Обычно у всех нас на общение с другими не хватает терпения или времени. Хорошо, расскажу коротко, твоих образований хватит понять. Речь ведь пойдет не о картинах природы, доступных для созерцания и понимания всем, а о фундаментальных её явлениях. Некоторые из них мой отец раскрыл и кое-что заложил в конструкцию своего аэрокосмического самолёта. Сам-то ты этого пока и не знаешь и не видишь. Так вот, в связи с этим, отвечаю тебе…

Знаешь ли, в узкоспециальном смысле меня сейчас занимают те разделы высшей математики, которые я в сокращённом виде «проходил» при Токийском университете Васэда. В наших технических вузах им, к сожалению, не на всех специальностях обучают. Сыну моему Серёжке скоро исполняется двенадцать лет, и я, смех сказать, из-за него и для него глубоко залезаю в неевклидовы геометрии Лобачевского, Римана, Минковского и даже ещё дальше, чтобы просто понимать, — не смейся — что рассказывает мне мой сын. Мы с ним уже на подступах к трудам академика Колмогорова и священника отца Павла Флоренского.

— Я помню о твоём сыне… У него проявился интерес к математике? Талант?

— Кто знает? Конечно, я мог бы гордиться сыном, хотя во многом он откровенный лентяй, как и его дружок, рыжий кот Хакер. Здесь дело в том, что Сергей определённо из поколения детей-индиго, он сам сочиняет эти геометрии, только называет всё по-своему, вот мне и приходится переводить для него то, что он впервые для себя «открывает», в уже привычные для науки термины.

К примеру, метрики, то есть элементы длины, характеризующие криволинейные римановы пространства, Серёжка называет коротышами и, ложась спать, пальцами «раскладывает» их воображаемые подобия по криволинейной поверхности своей подушки. Ну, все эти компоненты метрического тензора переиначивает по-своему, и так далее. Мне кажется, нам с ним вот-вот увидятся подступы к тем уже высотам, где геометрия становится физикой, а физика — философией. Здесь, в этой части пути (помнишь — когда оружие становится не-оружием), наука становится не-наукой, а вероятно, истиной, хотя и на время.

Сергей нашел на чердаке моего родительского дома прихороненный винчестер от старого «Септиума» моего отца, а своего, то есть Серёжкиного, деда, Кирилла Михайловича, умудряется таскать с него информацию и храбро влезает в математический аппарат криволинейных и многомерных пространств, как я предполагаю, использованный при разработке аэрокосмического МиГа. В свой черёд расскажу тебе, наверное, и об этом, если интересно. Не хочется ломать порядок повествования.

Н-да, скоро на очереди и дифференциальная геометрия… Ну, да Бог пока с ней… Сейчас, отвечая тебе, коснулся моих текущих дней потому, что в мир пришли новые времена, уводящие умы в такие поисковые сферы, где почти вплотную смыкаются друг с другом первопричины происходящего и с Акико, и со мной и с Серёжкой. Происшедшего когда-то с русским писателем Михаилом Булгаковым, и не с ним одним. Там скрыты причины прошлого и будущего. Видишь ли, когда это не в книжных приключениях самых великолепных, но придуманных героев, а в реальности свершается рядовыми обычными людьми, каждый день случается со мной, тобой, со всеми нами, и ой, как ощущается на собственной шкуре, то воспринимаешь происходящее совсем по-другому. Поэтому вновь повторю: не ограничивай понимание только известным тебе смыслом слов. Хочу предупредить…

И тут я вдруг перестал слышать Густова в себе. Только что мысленно уловил какую-то новизну, как Густов пропал, сколько ни вызывал я его: «Отзовись, отзовись», как ни пытался на него мысленно настроиться. Вопреки обыкновению, он не ответил незамедлительно на мои мысли.

Не стал бы утверждать, что внутренне психологически подготовился к новому развороту наших с Борисом отношений, более или менее на незримой почве сложившихся. Я стал уже предполагать из нарабатываемого и копящегося опыта, что мое общение с Борисом прерывается на рубеже того, к чему я ещё не готов. Он подбросил крупицу нового, а я должен вырастить внутри себя это новое знание, понимание, значение и, таким образом, предуготовиться к дальнейшей информации и, соответственно, к последующему продолжению собственной жизни. Что, в таком разе, может означать эта блеснувшая впереди, как река сквозь деревья, и слегка встревожившая меня новизна?

Если новизна меня касается, к чему новому следует ещё приготовиться загодя? О чём он предупреждает? Ко мне ли относится его предупреждение? Я и без того уже живу, осознавая, что незримые связи — я их прочувствовал и ощущение нарастает — соединили меня, почитай, со всем миром и существенно расширили и расцветили мой внутридушевный кругозор. По существу, раздвинули и детализовали, ни много, ни мало, и жизненное пространство ныне моей души и её содержимое для нового синтеза. Изменилось и моё собственное сознание, хотел ли я того, принимаясь за эту работу, или нет, предчувствовал или не предполагал. Если так, то, видимо, я стал «умнеть». До этого я был с совершенно другим умом, доверчивым, простым, социалистическим. Но это тоже был обычный человеческий ум. Мой тогдашний ум.

Кроме того, за время совместной с Борисом длительной работы я научился воспринимать многое из идущего от него, уже не закрывая глаз, и можно стало записывать принимаемое сразу, а не из перегоняемого из предварительной памяти и подлежащего затем осмыслению. Я не профессиональная машинистка, и глаза требовались мне, чтобы находить нужные клавиши. Позже, когда я стал надиктовывать текст от Бориса непосредственно на компьютер, то принялся поступающую информацию параллельно с приёмом оценивать, обдумывать и располагать в порядке, устраивающем меня, а не Бориса.

Возобновив многолетнюю привычку, я снова стал расхаживать по рабочему кабинету — дома, в городской квартире, — да и по горнице, на даче, имея пальцы и вообще руки свободными. И теперь они обрели новую для них роль своеобразных антенн, воспринимающих потоки, текущие, мне поначалу показалось, от подсознания, или, если угодно, из сверхсознания, а скорее — отовсюду, — и чутко на малейшую новизну реагирующих.

На этом этапе вскоре я с некоторым удивлением понял, что по ходу дела изменилась технология моего труда. О клавиатуре и о том, что я не машинистка, я почти забыл. К облегчению работы, как и ко всему хорошему в жизни, привыкаешь быстро. И мне захотелось углубиться в это новое для меня явление, но не чересчур, чтобы не отвлечься и не сойти с основного направления, а в то же время понять, познать, что внутри меня происходит. Что происходит в начавшейся эре Водолея с некоторыми из окружающих, моих современников, и не только в России? Каких качеств новая эпоха уже требует от нас, чтобы мы становились ей созвучными, ей соответствующими, и всё же сохраняли в себе то священное, что сделало нас людьми и позволит и в дальнейшем с гордостью ощущать себя людьми? Так не содержат ли слова Бориса скрытой издёвки по этому поводу, не затевает ли он какой-либо каверзы? Чего-то он не договаривает. Что тревожит его? Стоит ли при этом комплексовать и мне? Он за меня — беспокоится?

Я действительно уловил от него мысль, что в его недалёком уже времени инженеры осознанно реализовывают небывалые проекты в области многомерных пространств, и развиваю эту новую для меня мысль, возможно, утрируя, по-своему. Суть её в следующем. Всё, что до сих пор строилось человеком, имеет свои отображения и в более тонких мирах. Но «получается» в вышних сферах как бы само собой, когда в нашем мире создаётся то или иное устройство, возводится здание, спускается на воду судно, взмывает в небо летательный аппарат и тому подобное. Издается ли книга. Или ребенок рисует свои каракульки, лепит зверушку из пластилина. То есть в тех тонких мирах человек творит тоже, но сегодня это происходит неосознанно. Как и вчера-позавчера.

Завтра положение может измениться: процесс творения в вышних многомерных пространствах дойдет и до сознательных конструкторов и до производств, существующих в нашем четырёхмерном, как полагал великий выдумщик Эйнштейн, мире. Ведь некоторым из профессионалов новой формации описываемое мной всё или по частям давно известно, они длительное время с невидимым, но ощутимым миром многомерных пространств работают. Это, к примеру, медики, монахи, писатели, художники, телохранители высоких политических особ, осуществляющие энергоинформационную защиту своих боссов и на астральном уровне. Наконец, это разведчики и контрразведчики. Но не все из них обнародуют результаты, дающие возможность добывать и хранить секреты или отъединённо от всех любознаек кормиться.

На чужие секреты, скажу сразу, я не покушаюсь, их оберегают действительно мощные профессионалы, даже случайно нарваться на которых чрезвычайно опасно. Но иногда оберегают лишь с момента официального засекречивания, когда нечто уже разрабатывается или строится, а не с прихода первой мысли, идеи. Проблеска, сопровождающегося экстраординарными эмоциями творца, автора возможной будущей разработки, если она будет включена в план новой техники и реально профинансирована. Несколько раз за жизнь я, неожиданно для себя, улавливал такие идеи, вероятно, вместе с эмоциями будущего автора. Какое-то время мог быть под впечатлением от новизны идеи, потом забывал о ней, поскольку к моей работе она отношения не имела. И когда через несколько лет средства массовой информации скупо сообщали о проведённых испытаниях чего-то выдающегося в той или иной стране, не обязательно в России, я вспоминал о некогда блеснувшей идее и понимал, на каких принципах эта явно теперь секретная штука работает. Возможно, что подобным образом в разных странах одновременно изобрели радио Попов и Маркони, порознь работавшие над одной и той же темой. Больше ста лет с тех пор историки ожесточённо спорят друг с другом, кто же из двух не знакомых между собой авторов был самым первым. Если нечем заняться, пусть и дальше спорят, это их скудный хлеб.

Припоминаю, Борис дополнил мои размышления: «Историкам особенно полезно было бы овладеть методикой чтения не только акашических хроник в своих душах и в душах других живущих и ушедших людей, но и научиться считывать информацию от животных, растений, из находимых разнообразных археологических древностей. Вот когда они поймут, что действительная история человечества имеет очень мало общего с той антинаучной чепухой, которой они от корки до корки старательно засевают свои учебники и диссертации. Ни Азазелло, ни Коровьев научных званий не имели, а информацию получали любую, какую хотели. Причем, достоверную. И легко! Чем человек хуже этих булгаковских демонов? Или разве глупее?»

Борис хочет от меня, чтобы я рассказал о новой науке и новой технике его времени, которая, возможно, уже создается сегодня? Технократ! Я же, напротив, хочу рассказывать о моих героях. Весь мой жизненный опыт говорит о том, что никакая техника не в состоянии сделать человека надолго счастливым. Совершенствуемая техника и счастье человеческое пребывают просто в разных категориях.

О героях, о героях и о героях! О них хочу говорить.

Кроме того, ни о ком и ни о чём ином, кроме их жизней, я сейчас и рассказывать не смог бы. Не получится — я теперь не в состоянии. Потому что занят моими героями по горло, по уши, выше бровей, по маковку, а своих героев каждому автору необходимо любить. И пока я не сумею объясниться им в моей любви так, чтобы моё объяснение их по-настоящему удовлетворило, они не отпустят меня от себя для дальнейшего продолжения моей собственной жизни и мной её интенсивного и интересного проживания. Подсказал мне это когда-то опять-таки Борис.

Подсказал, мне кажется, увещевающим, даже каким-то успокоительным тоном, когда я в очередной раз ощутил усталость, а временами чувствовал даже отчаяние оттого, что проблемные узлы в моей вещи завязываются непредвиденно более сложными, чем поначалу предполагалось. И хотелось. Впрочем, и я ведь не только автор, но и действующий и взаимодействующий в объёмах моего произведения трудолюбивый участник и орудие, в некоторых плоскостях произведения подобное грубовато сделанному консервному ножу, никак пока не скальпелю. Тем более, не тончайшему микролазерному лучу для операций на клеточном уровне. А ведь есть в окружающей нас природе и субклеточный, и ещё более тонкие уровни.

Мне представляется также, что у меня нет пока отображения главнейшего героя в принятом смысле. Я не воспротивился бы, чтобы присутствие Его ощущалось, поскольку жизненно необходим хотя бы снисходительный и благожелательный взор Его на всякие наши проделки и похождения.

Кроме того, заноза-автор из меня выявился-выделился, от меня отделился и далее поплыл в своих собственных трудах и заботах уже сам по себе, почти как полноправный герой произведения. Меня оставил. Спасибо, что не кинул. Вот до каких новейших пониманий я дозрел. А как теперь быть без этого отделившегося от меня автора, ушедшего читать Вернадского, кто продолжит работу?

— Вспомни, — прошелестела мне вновь наконец-то слышимая лишь внутреннему слуху камышовая Борисова свирель, — как с тобой уже было, когда ты заинтересовался эпохой Петра Великого, как начал кропотливо подбирать материалы. Вспомни, какими ты увидел характеры хитромудрого, как приснопамятный Одиссей, временами резкого, или, наоборот, робкого, то пытающегося выглядеть новым аристократом, то в чем-то простецкого и мужиковатого генерал-прокурора Павла Ягужинского, пассионарного незаменимого служаки сержанта Щепотева, в каком неожиданном развороте стала представать казавшаяся изначально могущественной духовная фигура самого Петра, упразднившего даже патриаршество, — и что?

Ты решил никогда не возвращаться к этой теме, потому что понял: чтобы героев своих написать, их необходимо любить — вот важнейшее условие взаимодействия и сотворческой работы с ними, — совсем как собственных детей. А грозная, необузданная и кровавая личность Петра принесла в твоё внутреннее ощущение осознание, что до правдивого проявления чувства твоей любви к нему и его сподвижникам немереная дорога. Государство, в котором ты живешь и действуешь, устроенное чиновниками по своему разумению и к прямой своей выгоде, несет ведь в себе немало пережитков из эпохи именно Петра Первого. Часть дороги к пониманию жизненной необходимости любви ко всему сущему ты уже прошёл, но привела она тебя своими витками в совершенно иную плоскость, прямо с петровской эпохой не связанную. Более того, от неё уводящую, ибо много о том времени и о Петре выявилось псевдоисторического вранья, отказаться от коего люди не готовы. И оказалось, что до такой, описываемой, как Христовой к нам любви, и тебе предстоит ещё доразвиться. Кроме того, маловероятно, что у тебя есть личный опыт жизни в эпоху Петра в России, потому нет и интереса к тем временам, не так ли? Тот пропетровский автор так и ушёл из тебя с недовольством и пустыми руками в неведомый скит, как в лесной глухомани спасались от дикостей мирской жизни старообрядцы. И не зря.

Я прервал его:

— Однако Христос ещё сказал: «Не мир я пришел принести, но меч». И изгнал торговцев из иерусалимского Храма. Не позволил им в Храме Божием нагреть руки.

Вовремя я возразил Борису. Но… Да-да, разумеется, и это правда, Борис мне напомнил то раннее увлечение эпохой Петра, о котором я сам, признаться, подзабыл. Трудная дорога, по которой счастливцы прошли до меня, идут со мною рядом и продолжат творческое движение после того, как в назначенное время я покину этот мир. Так часть меня в предыдущем рождении навсегда оставила памятный дом «моих» японских родителей Ватасёмона и Сиктуанико (а седьмой универсальный закон Космоса гласит: «Уходя — останься»). Теперь общая с моими героями дорога вывела и их, и меня, что для ожиданий героев важнее, куда я совсем не ожидал. Пока не могу сказать определённо, есть ли в акашических записях-хрониках моей души глава о жизни в России в эпоху Петра. Чем вызвано глубинное неприятие петровского времени? Настолько глубоко в собственное подсознание — на триста лет — я ещё не забирался.

Тем не менее, пройти и эту дорогу надо до конца. По возможности, достойно. Спасибо тебе за подсказку, Борис.

— Я помню, помню. Но всё-таки поздравляю тебя, — выразил свое отношение к моим мыслям Борис, — с завершением части первой, которую ты назвал «Госпожа Одо», и тем, что ты, работая, сумел узнать о собственной глубине больше, чем до начала работы знал. Ты ведь и не предполагал этой глубины в себе. Ты вступил в действие в своей вещи не потому, что не справляются герои, а потому что, взаимодействуя с нами, ощутил в самом себе изменения настолько значительные, что не мог о них не рассказать, используя ту же возможность, на тех же страницах. Я это знаю.

Мне также известно, что ты, после долгих размышлений, отважился связаться с изучающими современную российскую литературу в университете Саппоро и дважды отправлял им своё произведение с сопроводительным письмом, но ни подтверждения о получении, ни вообще никакого ответа не получил, чему сильно удивился. Скоро поедет туда хороший знакомый Акико, филолог Такео Ичикава из Нагоя, он прочтёт курс лекций и заодно попытается выяснить, в чём там помеха. Если они ждут возвращения Россией «северных территорий» или санкцию руководства, разрешающую переписку с русским, тебе не повезло. Свою японскую «родню» ты с их помощью не найдёшь. Не обращаться же тебе к премьер-министру! Этого и Акико себе не позволит.

Думаю, что американского вице-консула, которому ты подарил свою книгу в первом её издании, ставшем библиографической редкостью, чтение развлекло, но ты ведь не просил его официально о помощи в розысках. А если бы и попросил, он, по-твоему, должен подключить к исполнению твоих желаний государственный аппарат Соединённых Штатов? Хотя ничего плохого не случилось бы.

Но если бы и ты знал ещё, как мысленное знакомство с предыдущими воплощениями собственной души происходит у других людей, мог бы своей стойкости порадоваться. Лично у тебя, в отдельные моменты истины и искренности, пока обошлось непроизвольным вскипанием слёз. Ими ты расплатился за новое для себя знание о собственной душе, вновь обретённый бесценный опыт.

Люди, которым неожиданно открылось забытое в этой жизни знание «прошлого себя» в жизни той, покинутой, случается, рыдают, рвут на себе волосы, бьются на полу, словно в истерике, и грызут зубами ковёр точно так, как отрубленная голова, упав с гильотины в плетёную корзину, успевает до смертного обездвижения изгрызть зубами ивовые прутья дна. Читал, что корзины для голов часто приходилось заменять, слишком скоро изнашивались. Поверь, что эти люди вовсе не сумасшедшие и заслуживают не насмешек от невежд, а подлинного сочувствия. Просто характеры их, может быть, чуть-чуть послабее, а переживания глубже. И в острейший момент жизни они вдруг почувствовали себя очень одинокими и беззащитными. Они до этого не знали, что таков и есть нормальный выброс из их души не изжитого в прошлой жизни. Ведь там, за пройденным смертным порогом, остались, возможно, их дети и любимые. Для кого-то причина переживаний — накопленные и не израсходованные в той жизни богатства, память о которых привычно жжёт руки и пылает в не обретших насыщения утробах, хорошо ещё, если только в собственных. А если в не менее жадных чужих — по соседству? И внезапный, острейший, болезненный ожог в сознании, что вся та, больше невозвратимая жизнь навсегда осталась в отошедшем времени за дважды перейдённым порогом: туда, и снова обратно, в новое бытие. Заново её уже не проживёшь и в ней ничего не поправишь. Править можно только в самом себе. На удивление, сейчас есть и такие методы.

Бывает, что вспомнивших гложет ощущение невозвратного долга перед теми, кого они там оставили. Потому-то в прошлую жизнь и не хотят верить отчаянно, что вспомнить о ней часто непереносимо больно. Теперь об этом знаешь и ты, потому что это та же потеря когда-то самых близких, которой мы страшимся больше всего. Эта утрата давно оплакана теми, кто без «тебя» остался там, но ты впервые, наконец, осознал её внутри себя, и тебе стало остро больно. Надо выучиться справляться и с такой непривычной, неожиданной болью.

Поверь, что теперь и к миру ты стал относиться несколько иначе, разумнее и добрее. Как и весь мир, ощутив твою разумность, подобрел к тебе. Ты заметил, что тебе тогда легче становится настраиваться и на меня, и на Акико, когда понимаешь, что мы близки тебе, а ты нам. Научись так же всегда по-родственному относиться ко всему миру. Но не расслабляйся и, по возможности, не подставляйся невеждам — не все одновременно оказались на той же стадии развития, что и ты. Потому не благодушествуй. И вот ещё что.

Я рад, что ты понял, что тебе любезно предоставили, а ты благодарно воспользовался возможностью вновь прикоснуться своим духом к священному духу великой страны, которую твоему предку по душе, как и мне, хотя я и не умер, пришлось, ожидаемо и всё-таки неожиданно для себя, покинуть, не успев с нею, как это следует благородному человеку и воину, попрощаться. Мы оба любим Японию. Ведь в глубине себя ты рвался к этой возможности, и гнала тебя твоя к этой стране и её людям нетленная любовь. Утоли же своя печали! Мир тебе.

«Мне показалось, что в неслышимых, но ощутимых интонациях Бориса проявился какой-то внутренний его душевный подъём», понимая, что удивляюсь и немного радуюсь, подумал я. Не напыщенность, а что-то похожее на пыл, на пафос, неслышимо, но ощутимо проблеснуло в его словах. Свет в словах?! Да, верно: мысль и прозвучать, и блеснуть ярким светом способна.

Блеснувшая и отчётливо прозвеневшая в моем внутреннем слухе долгожданная его человеческая эмоция! Однако экзальтация его для меня все-таки неожиданна. Как и очень многое другое в нём.

— Пафос, о насколько долгожданный Акико и мной, и всё-таки неожиданный у нашего многострадального Бориса пафос, — бормотал я вполголоса незадолго до позднего рассвета, расхаживая в этот раз по горнице дачи и прикладывая руки к толстенному выбеленному боку протопленной ещё вчера с утра и уже почти совсем остывшей русской печи. — А вы, госпожа Акико Одо, что скажете? Ответьте, вы думаете так же? Прямо по Гоголю: «Подымите мне веки…» Подымите и мне, чтобы я тоже смог увидеть. Свидетель Густов, поднимите правую руку и повторяйте за мной: «Пафос, один только пафос, и ничего, кроме пафоса».

Наверное, я в замедленной задумчивости произносил стынущие от незаметно, но непрестанно пробирающегося в старую деревенскую избу холода ранней весны самые неожиданные слова, чтобы, перебирая их в уме, лучше понять, как-то бы точнее внутренне прочувствовать постепенно оформляющееся в моей голове словесное определение состояния моего невидимого слушателя-собеседника.

Размышляя и мысленно настаивая на своём, я, по сути, непроизвольно воспроизводил перед собой почти тот же менторский тон, каким в двадцатые годы двадцатого века непревзойдённая опекунша подающих надежды парижских литераторов Гертруда Стайн преподносила молодому Эрнесту Хемингуэю значение повторов в литературном произведении, как помнится, например: «Камень это камень это камень это камень». Мисс Стайн не просто настойчиво произносила это Хемингуэю и всем, кто только в её студию на улице Флерюс ни приходил, а безапелляционно вбивала в них, вдалбливала в их всё ещё впитывающие, хотя и не юные уже головы, открытые ею умные законы о языках и ритмике, о литературе, изобразительных искусствах, обо всех перипетиях жизни и о чём-то философском и бытовом ещё. Что-то из её оригинальных произведений я когда-то читал. Читал и у Хемингуэя про его встречи со Стайн, полные долго не забываемых им впечатлений. Она ему и его первой жене Хэдли тогда нравилась, и он кому-то писал: «Мы любим Гертруду Стайн». И чувствовал, и у него в повествовании, и у Стайн, как методично гвоздит она по молодым мозгам гениально найденными ею несомненными истинами. Попробуй, скажи просто, по-человечески: «Это — камень». А потом сделай это так, как имеет в виду нетривиально мыслящая Гертруда Стайн, и улови, почувствуй внутреннюю разницу.

В Париже сейчас, в конце марта, знаю, снега нет, и скоро, совсем скоро зацветут каштаны. Если посчастливилось хотя бы однажды побывать в Париже, его волшебная аура окутает и не выпустит тебя из своих могущественных и любящих объятий до конца твоих дней, и не останется ничего иного, как признаться Парижу и в своей ответной вечной и почтительной любви. О-о, Париж!..

«Везде, по всему миру обитают и ждут своего предмета эти зрелые допрежь нас женщины, которые нас учат и помогают нам, неотёсанным, войти в самих себя, о боже, какая двусмысленность! Или они, осязая нас, помогают нам найти самих себя? Тоже двусмысленность, и только ли в русском языке, хотя и психологическая, и поисковая перед тесно сплетённым общением, не обязательно физиологическим».

Нет уже Гертруды Стайн, и на дворе не двадцатые годы двадцатого века, прошло почти сто лет. Как размотали бы эту мучающую меня психологическую шараду мои художественно-литературные крёстные, искренне почитаемые мной две русские писательницы: москвичка Ирина Ракша — давнего времени моих первых рассказов — и Букеровский, а также многих других премий лауреат, екатеринбурженка, а потом тоже москвичка, Ольга Славникова — в пору моей работы над первой частью «Госпожа Одо»? Та и другая, благодарность им великая, уделили мне толику и опыта, и личного времени жизни. При встречах со строго следующей собственным художественным принципам Славниковой я поначалу временно немел, воспринимая её, как живую богиню, нечаянно для нас с ней двоих снизошедшую к смертному, как неимоверный эталон интеллектуально- литературной эстетики. Но не оробел, хотя ничего и не доказал, наше откровенное общение происходило на очень разных языках. Навсегда запомню я и драгоценные, вовремя мне сказанные слова Ирины: «Чтобы литературная вещь состоялась, в ней всегда должны присутствовать три открытия: тема, взгляд, язык». Другое дело, что я заинтересовался совсем иными элементами, которые, тем не менее, тоже должны бы укладываться в три священных требования. А что у меня? У меня!..

Женщина не сразу понимает, что беременна. Потом ей требуется какое-то время на осознание наступившей в ней внутренней перемены. Её сознание мечется от окрыляющего чувства авторской гордости до ожидания кучи усложнений и неудобств. Потом приходит период, когда она, что бы ни делала и чем бы ни занималась, ни на мгновение не перестаёт чувствовать новую жизнь в себе. Подобное приключилось и со мной, несмотря на то, что мужчинам беременность не свойственна. Своей беременности темой в самом начале работы я тоже не осознал. А теперь меня распирают герои, персонажи, характеры. И ни на миг я не в состоянии отделаться от всецело поработившего меня ощущения беременности и сознания того, что ни выкидышем, ни волевым и никаким иным её прерыванием я от неё не освобожусь. Рожать, только рожать! В творческих, хотелось бы, радостях и, не хотелось бы, муках. А что у меня? У меня!..

— Пока получается во мне самый каменный каменный камень, — невнятно бормотал я, в одиночестве, без доброжелательной внимательности обеих крёстных, Ирины и Ольги, мотаясь вкруговую около холодной русской печи то в одну, то в другую сторону. — Прямо по Гертруде Стайн… Как понять каменный камень? Ребус… Кроссворд… А что же это такое — пафос у этого Бориса? Что? Борис, всё-таки ты — мой герой, так не валяй дурака, помогай. Я серьезно, не валяй Ваньку, помогай давай! Герой. Мой герой. «Гярой». По-литовски произносится «гяро», а пишется gero, что означает — хорошо. Герой, получается, хорошист. Мне тоже должно бы быть хорошо, хотя временами почему-то трудно. Но вот вспомнил благословенных Ольгу и Ирину, глядишь, малёхо внутрях и полегчает…

Больше всего меня в сегодняшней частности нашего общения, упомяну, задело замечание Бориса, сделанное вскользь, небрежно, походя, что то, о чём сегодня я пишу, что довольно трудно понимается современниками даже из числа обучающих, в его параллельном с нашим мире уже не считается хрестоматийным и не тянет даже на ликбез. Вот так: от моего времени не прошло и десяти лет! Уж катит в глаза не только зима из басни мудреца-острослова Иван-Андреича Крылова про стрекозу и муравья, а истинный информационный вал. Что же, я сегодня уже запаздываю?!

Хотя я не репортёр, потому и не спешу. Но не могу, не хочу равняться по самым тихоходным кораблям в эскадре, а как тогда, скажите, равняться по ушедшим далеко-далеко вперёд? Они вырвались и никому не рассказывают, каким образом добились опережения! А потом, знаете, с этаким пафосом — вот-де мы какие! Хороши ребятки, нечего сказать! Я это о и тебе, Борис. И снова этот твой неожиданный, загадочный пафос!..

В чём и как отображается на лице человека ощутимый слушателями пафос его речи? Как смог бы, не произнося ни слова, будто в немом кино, сыграть хороший актёр этот распроклятый пафос?

Греческое слово «пафос», словно замерзая со мной на даче, в русской избе, ассоциативно вызвало задним числом моё искреннее благословение неуёмному князю киевскому Святославу Игоревичу и его тщанию устроить Святославль стольный град Руси в тёплой Болгарии, так ведь обломали его здравый помысел доисторические «доброхоты»!

Оно же, это слово «пафос», выпустило из недр памяти блаженное и тоже благословенное воспоминание о моём давнем русском удивлении, вызванном тем, что минимум по девять тёплых месяцев в году в большую часть времени суток во всём средиземноморском поясе за столиками уличных кафе полно народу в самом что ни на есть трудоспособном возрасте, в основном не едящего, а что-то пьющего, и не видно, что хоть кто-то беспокоится, как бы не опоздать на работу. Как эта их житейская манера на глубинную суть советских людей была не похожа!

Тамошним завсегдатаям гостеприимных уличных столиков в эту ранневесеннюю пору уже и солнечно, и тепло, и сытно и уютно, и их осеняют в красавице-Софии, имеющей своим девизом: «Расте, но не старее», синяя гора Витоша, при социализме застраивавшаяся виллами членов правительства, а теперь и «новыми болгарами», а в чопорном Мадриде виднеющиеся между зданиями дымчатые горы Гарабитас и какие-то горы ещё, с которых в конце тридцатых годов беспощадно обстреливали республиканцев артиллерийские орудия фалангистов.

В Париже тоже тепло и хорошо, хоть девиз его мне неизвестен, если и есть.

Вспомнился мне и настоящий аэропорт Пафос, возле одноимённого города на юго-западном побережье средиземноморского острова Кипр. Взлетаешь курсом на запад, а неподалеку, всего только за синим заливом с тёмным камнем на месте рождения из морской пены богини красоты Афродиты, на южной оконечности четверти или трети длинного острова, остаётся за твоей спиной английская военная авиабаза Акротири с взлётно-посадочной полосой длиною всего лишь 2742 метра, на которую в моём будущем, в 2010 году, мастерски посадил свой повреждённый в бою аэрокосмический МиГ Стах Желязовски. Ах, и красив же этот залив, когда глядишь на него из старого форта в гавани Пафоса против солнышка в штиль на рассвете! А в городском парке, неподалёку от гавани, сберегли мраморную колонну, к которой был привязан святой апостол Павел, когда его бичевали по приказу жестокого римского военачальника…

Или тоже незабываемые виды из кабины поднимающегося пусть и в полдень, скажем, с острова Родос, самолёта на сквозящие в глаза сначала ласково голубые, потом яхонтово-лазоревые, а потом синие, слабо-фиолетовые, нежно-сиреневые плывущие за горизонт дали Эгейского моря. Это в его глубины зримо погружаются самые отдалённые из цепочки Лерадских или — рядом же — гирлянды Южных Спорадских островов, на которых расположен, так кажется сверху, истинный рай земной.

Тридцать семь, говорят, тысяч островов в легендарном Эгейском море! И все поименованы? Тогда кранты штурманам! Там тепло, там всегда тепло, рядом с этой довольно тесной колыбелью эллинистической цивилизации. Какие благословенные и о многом говорящие названия: Циклады, Спорады, Родос, Андрос, Минокс, Наксос, Хиос, Ксерос, Лесбос, Самос… Что и говорить: истинная благодать!.. Там всё-всё рядышком! А неподалёку, за вытянутыми от Турции к центру моря островами Карпатос, тоже знаменитый, легендарный остров Крит со своей наивысшей горной вершиной Ида — средоточие Крито-Минойской цивилизации забытой теперь зодиакальной эпохи Тельца… От культа поклонения Золотому Тельцу — символу той древней эпохи — остался пережиток, знаменитый бой быков в Испании. И ещё остались и развились, размножились повсюду деньги, поработившие, закабалившие человечество и пережитком себя не считающие. Так уж есть. Без пафоса.

На каком-то из бесчисленных проходов по избе вокруг окончательно остывшей печи ноги сами подвели меня к высокому старинному зеркалу, доставшемуся мне недавно и недорого вместе с ветшающим домом. Дом, оставленный переселившимися, надеюсь, в лучший мир хозяевами, был продан мне их сыном, не отважившимся на дорогостоящий ремонт. Думаю насчёт ремонта, а потом десять раз передумываю пока и я, ведь старый дом останется той же избой, сколько ни вкладывай.

Внутри дом оказался уставленным бесценной для коллекционера устарелой, а частью тоже обветшалой деревенской утварью возрастом далеко за сотню, а то и другую, лет.

Дореволюционная икона «Огненное восхождение пророка Илии» в доме, правда, самая обыкновенная, ширпотребовского среднего качества из рук трудолюбивых, но бесталанных ирбитских монастырских богомазов. Вторая — с ликом Богородицы — тридцати- или сорокалетний поблёкший типографский оттиск, купленный единственно в церковной лавке во времена социализма, когда нигде более такие не продавались. Лик Богородицы помещён в оклад из алюминиевой фольги, «под серебро», и под стекло, в глубокую рамку из почерневшего дерева. Из уважения к памяти бывших хозяев и для продолжения оберегания старого дома и скудного хозяйства намоленные поколениями чужих мне людей иконы я сохранил на их месте, в красном углу горницы. Приезжая, затепливаю лампадку. Уезжая, смачиваю пальцы о сосок жестяного, крашеного «серебрянкой» и покапывающего рукомойника, и затем сдавливаю, погашая, тонкий маслянистый нитяной фитилёк.

Теперь я поднял глаза на своё отражение в старом зеркале и замер от неожиданности. Опешил, как если бы в пустой избе налетел на кого-то ещё. Опамятовался, вгляделся с минутку. Хорош, аж глаза зажглись от удивления, когда, упорно размышляя о Борисе, наткнулся сам на себя. Не стал гримасничать перед хозяйским зеркалом, по-актёрски пытаясь изобразить всеми местами лица пафос. Только почувствовал, что действительно очень бы хотел в эту переживаемую мной минуту продиктовать компьютеру, укрытому не в складках абсолютно неуместного на Урале кимоно, а в нагрудном кармане то ли фланелевой, то ли байковой китайской рубашки «Дружба» под пуховым оренбургским свитером, надетым из-за холодов, что в зеркале я увидел отражение призрачной фигуры медленно удаляющегося от меня Бориса, и по всему её складу, по тому, как он слегка ссутулил мускулистую спину, по напряжённому затылку, как если бы он ожидал от кого-то, конечно, не от меня, предательского выстрела сзади, а я в переживаемом им состоянии понял, что… И так далее. Поймал в себе такое желание, но остановился и замер перед зеркалом. Нет, делать этого я не буду. По той главной причине, что такого отражения от Бориса, в моём понимании, в зеркале не может быть — он не умерший. Захотелось большей ясности в этом новом вопросе.

И у древнего зеркала, вспоминая из Соборного послания святого апостола Иакова: «Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя. Ибо, кто слушает слово и не исполняет, тот подобен человеку, рассматривающему природные черты лица своего в зеркале: он посмотрел на себя, отошёл и тотчас забыл, каков он. Но кто вникнет в закон совершенный, закон свободы, и пребудет в нём, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своём действии», я понял сразу несколько вещей.

Русские по обычаю завешивают зеркало при покойнике в доме чтобы, как верят, он не «ушёл» на тот свет через зеркало. Противоречивости в своих действиях и желаниях суеверы не замечают — по сути, стараются, чтобы он не уходил, но желают, всё-таки, чтобы ушёл, зная, что всё равно усопшему надо уходить, раз уж скончался и утратил живой человеческий облик.

Некоторые уточняют, что укрытие зеркала делается для того, чтобы находящаяся при покойнике его душа не встретилась со своим отражением в зеркале, самом по себе обладающем, как они верят, магическими недобрыми свойствами, не вошла в зеркало и не осталась в нём и после того, как покойника вынесут из дому и похоронят. Чтобы можно было потом пользоваться зеркалом, не рискуя встретиться взглядом с душой покойного. Может быть и такое, если они способны увидеть душу, хоть свою, хоть чужую, но ведь и это не так. Так что, не может, знаете ли, и такого быть.

Думается, завешивают зеркало для того, главным образом, чтобы не шокировать живых возможным, но неожиданным для прощающихся видом уходящей фигуры покойного, представленной тонкоматериальными телами, обычным глазом не замечаемыми, однако при подобравшихся условиях отражающимися в некоторых зеркалах. А завешивают, на всякий случай, все зеркала. Кто же знает, вдруг да отразят? Предполагаю, старые зеркала с ртутной амальгамой, а ртуть — металл тяжёлый, очень просто «проделывают» такие штучки, а новые, с лёгким алюминированным покрытием, оказываются для этого менее «способными». Могут отражаться в старинном, «тяжёлом» зеркале не обязательно «души» новопреставленных, но и какие-нибудь другие иноматериальные сущности. Вот у Михаила Афанасьевича Булгакова из зеркала в проклятой квартире N50 вышел рыжий демон Азазелло.

Так что и здесь, скорее всего, обычная повседневная путаница в людских представлениях: вряд ли уходит через зеркало душа, а способны отразиться в нём всем или не всем своим комплексом тонкоматериальные тела, аура умершего человека. Значит, отразятся и другие тонкоматериальные объекты со сходными вибрационными характеристиками. Можно создать зеркало с покрытием из ещё более тяжёлого металла, чем ртуть. Разобраться и подобрать материал, не просто отражающий, а по сути, преобразующий излучения от объектов из высокоразмерных пространств в видимые глазом и оптикой картинки или образы, воспринимаемые другими органами чувств — для всех желающих в нашем мире. Чем не идейка нового товара? Пускаю в мир промтоварное буриме: я начал — пусть же теперь кто-то ловкий подхватит и продолжит!

Внутри себя я очень хорошо знаю уже, что отец Бориса, академик Кирилл Михайлович Августов в своё время достаточно много поэкспериментировал с различными сочетаниями «тяжёлых» и «лёгких» зеркальных поверхностей, а также непросветлённой и просветлённой оптикой с разными типами просветления, из разных сортов оптического стекла и разных его плотностей, прежде чем вышел на идею создания своего аэрокосмического МиГа и подобрал оптимальное сочетание принципов его работы.

Не увидел я в зеркале не только Бориса, но и автора, от меня отделившегося в целях реализации его собственной жизненной задачи. И он и связанные с ним жизненные мои впечатления отслоились от меня, как стареющие чешуйки кожи, на смену которым непременно отрастают новые, на время укрывающие меня от жизненных невзгод, как невесомая зеркальная броня. В высоком старинном зеркале я увидел только себя. Замер от неожиданности встреченного собственного взгляда и лица, застывшего с задумчиво-нелепым выражением. Но и не отразившийся в зеркале автор никуда пока от меня не ушёл, пребывал совсем рядышком.

— Зачем, мечтая постоянно о тепле, ты купил эту холодную развалюху, в чём здесь твоя логика, твой не вполне понятный интерес? — пользуясь своим желанием выслушивать всех, кого захочется, если только захочется, и узурпированным правом задавать всякие, не всегда умные, вопросы кому ни попадя, спросил я у отделившегося от меня автора. Он пожал плечами, размял сигарету, понюхал, убрал обратно в пачку и ответил:

— Дом этот я купил потому, что при нём есть хоть и тёмный, но большущий, как амбар или крестьянская рига, сарай, где, в отличие от городской квартиры или тесного кооперативного гаража три на шесть метров, можно устроить ха-а-арошую мастерскую. Это вообще отличный ангар. А в сотне метров от усадьбы есть приличных размеров пруд. Вместе взятые и ангар, и пруд позволяют надеяться, что при старании и везении можно построить «реплику» — масштабно уменьшенную летающую копию любимого нами с тобой японского истребителя «Зеро». Он по своей компоновке очень подходит для создания «реплики». Или построить уменьшенную копию ещё более интересного и изящного истребителя Ки-61 «Хиен», «Ласточки». Надо только постараться найти наш подходящий движок или выписать хороший двигатель из-за границы — уж очень узкий нос получается у второй уменьшенной «реплики», если у натурального истребителя «Хиен» фюзеляж был только 84 сантиметра по ширине, а для пилота кабина на «реплике» возможна не уже шестидесяти сантиметров, иначе не шевельнуться и не выбраться, в случае чего. Делим первую цифру на вторую и получаем масштаб уменьшения, один и четыре десятых. Тогда размах крыльев «реплики» будет чуть меньше восьми и шести десятых метра, восемь и пятьдесят семь с копейками. В гараж не входит. Усложнять, утяжелять крылья лёгкого самолётика, делать их складными, нерационально. Значит, нужен ангар минимум с девятиметровыми воротами. Мне подобный аэроплан рассчитать, ты знаешь, проще, чем два пальца обозвать. Руки дела просят, чешутся! И потом зимой с ровного льда пруда подняться на самодельной машине в воздух, хоть и невысоко, чтоб не засекли радарами.

В большом мире «я» своё отлетал, а здесь, в этой деревне, кроме зимнего пруда, другого местного лётного поля нет: лога, овраги, кочки да колки-перелески, разросшиеся вдоль и поперёк по заброшенным покосам. Скотину-то перестали держать, молоко-яйца и те в магазине берут — дешевле, проще, чем самим возиться. Опять же, умом смешаются, где бы сена хоть козе взять — на корейской «Хюндайке» в багажнике с покоса не повезёшь, а лошадей забыли уж, как и запрягать, всё норовят телегу перед лошадьми поставить, заднего ума привод. Конюшни сгнившие давно истопили, да и когдатошние тележные мастера уже на том свете таратайки, двуколки да шарабаны ладят.

— Логика, логика? — торопя автора, оттого, что замерзал, а времени на возню с печами было предельно жаль, напомнил я. — Опасаешься, я ведь об этом знаю, что литературный труд твой не одобрят, не поймут, смирительную рубашку натянут, насмеются досыта, заколют уколами, объявят психом, заклеймят чернокнижником…

— Другое время, — быстро возразил он. — За свободомыслие сейчас не казнят. Ну, не всех. Перетопчемся.

— А сам ни в какую не унимаешься — всё пишешь, пишешь, — неистово продолжал недовольствовать я. — Или вдруг вот придумал постройку этого самолета «Зеро»… Лично я пока ничего такого строить не предполагаю. Лучше уж новый дом! Разумны ли твои действия, автор?

— А у кого-то из нас, ты думаешь, они разумны, коль наша жизнь — игра? — Не только спонтанный вопрос, но и развернутый ответ, оказывается, были у него наготове. — К примеру, у Сани Македонскова, с горсточкой друзей-гетайров, вооружённых дрекольем, отправившегося на завоевание вселенной? Или, только допустим такое, у тех, современных уже нам учёных, кто объяснял, что Александр Великий, желая наладить торговлю своей горной нищей, ты её видел, Македонии, ни денег, ни товаров не имеющей, с богатыми Африкой и Азией, разгромил египтян, а потом и персов. Не мешкая, избивал всех подряд, кто только на дорожке ни попадался. Он не спрашивал, кто тут якобы так необходимые ему купцы, а кто случайные прохожие, и на пути к Инду исправно жёг города вместе с тогдашними караван-сараями, механами и мехмонхонами, — на разных азиатских языках это одно и то же — придорожные ночлёжки-гостиницы.

Я могу предложить иную, еще менее разумную версию, но более верную: царственному, известнейшему из учеников Аристотеля Стагирита просто захотелось посмотреть на край земли, как там солнце восходит. Вот он, любопытствуя, туда и отправился. Конечно, с отчаянными своими дружками-гетайрами, красавицами-гетерами для развлечения и личной охраной, царю подобающей. Оснащённый по реальной обстановке просто турист того времени, не приходит тебе такое в голову? Скажи, с нас, невеликих, какой тогда спрос за дикие желания? А чтобы смешнее жилось!

Ты вот возьми и просто поменяй знак у всего, что ты лично делал в жизни, с того, что считал положительным, на отрицательный, и погляди, что из этого получится. Что теперь — хорошо — и что у тебя — плохо? Видишь, как преобразилась вся картина твоей жизни?! И скажи, а с точки зрения какого присвоенного на время халата ты решал, что плохо и что хорошо? То-то! Потому, наверное, что нет ни хорошего, ни плохого. Всё сплошная иллюзия. Буддисты так считают. И правильно, скажу, считают!

А вот я, того же смеху ради, желаю теперь по уличной грязи шествовать в кабак в панбархатных онучах, как тот шишковский золотостаратель, и в посконной рубахе, истлевшей от пота в таёжных комариных уральских дебрях. Пускай, на хрен, весь мир подивится на расейского лапотника! Может, в прошлой жизни он был высокорождённым дюком или гордым лордом, а в этой стал спившимся русским скоморохом. Познакомься глубже с собственным нутром — вот когда удивишься! Смешно? Помнишь частушку? «Ты по цё меня ударил балалайкой по плецю? Я по то тебя ударил — познакомиця хоцю».

— Ну, ин ладно, — согласился я и с автором, от удивления употребив архаизм в тон ему: выскочил из меня нежданно-негаданно ещё и скоморох! И тут же вспомнил, вытащил из глубин уже русской моей действительной памяти забавно воспроизведенный моей мамой запомнившийся ей в её детстве староуральский говор одной старушки, впустую съездившей в Москву в конце социалистических тридцатых сталинских годов из своей деревни, ныне обезлюдившей и вымирающей. Старушка обижалась на жителей соседней тогда Песчанки, позже, со времени резвого на необдуманное действие Хрущёва исчезнувшей вместе с другими «неперспективными» сёлами и деревнями с карты соседнего края, как будто никогда не жили здесь русские люди:

— «Ак поцё ино в Песцянке наср…ли, цё в Москве мануфактуры много?»

— Я понимаю, мама, что говор её этот староуральский на самом деле ещё древнее, он староновгородский, это в Господине Великом Новгороде, да и в Новгороде-Северском, откуда знаменитый князь Игорь поднялся в набег на половцев, тоже разговаривали, «цёкая»: у них издавна, наверное, с Киевской Руси было «тако нарецие». А вот что означает это странное слово «ино» с ударением на второй гласной? Откуда пришло оно?

Мама этого не знала. И только сейчас, у старинного зеркала, я, не филолог и не языковед, которые почти с пеленок знают об этом слове и о других словах всё досконально, понял интуитивно, что «ино» — простонародная форма ещё более древнего, чем древнерусское, междометия «ин». Ещё через несколько лет нашёл случайно: «ин» — это «тогда», — ах, как просто!

Не все из нынешней российской молодёжи смогли бы понять, о чём поведала уральская старушка. Светлая тебе память, безвестная уральская женщина… Ныне через мамино воспоминание во мне живы твои отзвучавшие задолго до моего рождения простонародные нетленные русские слова. Спасибо тебе за них. И маме моей — за то, что она моя мама, что на десятом десятке своих лет сохранила такую прекрасную память, а в сокровищнице памяти сберегла древнюю русскую речь.

С некоторым удивлением я понял вдруг, что внутри меня, как оказалось, пребывает превеликое множество авторов! Все они теснятся, толкаются, отпихивают один другого, вовсе не стремятся выстроиться в организованную очередь в затылок друг другу, чтобы завладеть моим вниманием хоть в каком-то подобии порядка. Каждому из них есть что рассказать, и они перебивают друг друга, причем, их, в отличие от меня, не заботят ни фабула, ни цельность, ни образность, ни смысловое единство повествуемого. Расскажут, каждый своё о своём герое, и от меня отделяются, сразу уходят с чувством выпитого долга и вполне потому довольные. И совсем не каждый из авторов набивается непосредственно в герои произведения. Они тоже полагают, что в качестве повествователей Бориса и Акико достаточно? «Достаточи-но», — как Борису когда-то произнесёт это слово Акико. Я-то в подобной достаточности численности героев нимало не убеждён. Придется мне существенно поправить этих моих авторов! Но я отвлёкся:

«Да ну их всех, и конкурирующих авторов и героев! Любовь любовью к героям, а всё же никто из них за меня дров не принесёт, да и не накормит. Протоплю-ка хотя бы остывшую «голландку» сам, — решил, наконец, я, отходя от старинного зеркала, волшебно посодействовавшего снятию старой информации «из воздуха», из живущей ауры более чем столетнего дома со стенами из толстых сосен; в наше время деревья всё чаще срубают раньше, чем те успевают дорасти до таких солидных диаметров. — Простую яичницу с беконом по-американски и оставшийся в банке демократичный растворимый кофе «Нескафе» приготовлю на электроплитке, русская печь со встроенной плитой мощная, но слишком тихоходная. Хоть печь, в самый раз, пожалуй, сгодилась бы для сказочного лежебоки-мечтателя Емели, который не спешил трудиться, как нынешний высокопоставленный чиновник, и либо выжидал, на авось, пока всё не исполнится само собой или вообще отпадёт нужда, либо запускал в действие подчинённое ему волшебством «щучье веление». Такая печь не для чашки кофе, а для моего комфорта, для благословенного и благотворящего тепла. И когда, подкрепившись, скажу сам себе, не знаю, о ком: «И понеслась душа его дальше в рай, да всё по кочкам», где-то слышал и такое выражение, тогда и продолжу работу».

Всё так и произошло, и я работал всё утро, и день, и вечер допоздна, пока ещё видел до темноты, забывшись и не зажигая света. «Пахал» и весь второй день, то есть оба выходных, очень увлечённо. Не помню, что и когда ел-пил, готовил ли или только тщетно прособирался. Расхаживая под диктовку компьютеру-ноутбуку, волнуясь и переживая, намотал километров двадцать или сорок по горнице, вот ещё какой выискался добровольный затворник, кто ж меня этак-то заточил, но в глубине всё-таки чуть-чуть подцарапывала, будто коготком, возможная неточность памяти. И поздним воскресным вечером, вернувшись с благословенно плодотворной дачи на самом краешке восточной Европы через Уральский хребет домой, в западноазиатский Екатеринбург, первым делом я поспешно раскрыл очень хорошую книгу Бориса Грибанова о Хемингуэе, которую не вынимал из шкафа лет, наверное, двенадцать-пятнадцать, если ещё не больше.

Оказалось, что на самом деле незабвенная Гертруда Стайн провозгласила лозунг, которого придерживалась сама и внедряла в другие умы: «Цивилизация началась с розы. А роза есть роза есть роза есть роза». О себе она с глубокой убежденностью говорила, что: «Никто ничего не сделал для развития английского языка со времён Шекспира, не считая меня и отчасти Генри Джеймса». Имела в виду автора скандального романа «Улисс». Заслуги сэра Исаака Ньютона, да и других выдающихся творцов, в развитии английского языка она, по-видимому, игнорировала, или их не знала. Утверждала всерьёз: «Да, еврейская нация дала миру трёх оригинальных гениев: Христа, Спинозу и меня». Многие её не понимали, но очень многие ей верили, хотя бы временно. Однако родной её брат Лео высказывался о ней так: «Гертруда не может мыслить последовательно в течение десяти секунд. Только после того, как я открыл Пикассо, и его картины висели у меня в студии в течение двух лет, Гертруда стала думать, что понимает их достоинства». Брат мог хрестоматийно взревновать к сестриной славе, как, скажем, кинозвезда Эрик Робертс к кинозвезде Джулии Робертс (временами нравятся мне и он, и она, но она всё же побольше — блистательная женщина, хоть, судя по ролям, и чересчур своенравная, — стойкий и невозмутимый буддист Ричард Гир с трудом с ней, сбегающей невестой, управился), потому я всё же склонен согласиться не с Лео Стайном, а с теми из сугубо объективных современников восхитительной, глыбоподобной своими наружными и внутренними объёмами мисс Стайн и неведомого мне обликом её уважаемого брата, открывателя Пабло Пикассо, кто честно признавал за Гертрудой Стайн напряжённую работу её острого еврейского аналитического ума.

Я ведь тоже ценю и стараюсь применить богатства родного языка, использую и ритмы, и повторы, открытые, а если и не открытые, так правдиво описанные, спасибо ей, глубоко почитаемой и мной Гертрудой Стайн. И столь же честно полагаю, что учит меня и она, тоже поразительная женщина. Но в моём тексте не стал исправлять камня на розу, потому что вчера утром на даче думал и рассуждал именно о камне и о том, какой он тяжёлый и холодный, особенно, ранней весной. Стайновская же изнеженная роза вполне могла и замёрзнуть и увянуть в моей старой избе, пока я безнадёжно собирался протопить печь, но всё откладывал и откладывал, топчась вкруг остывшей русской печи в запутанных размышлизмах, грузно беременный моим близким будущим. Эх, был ведь в Париже, нет бы — найти да и поклониться могиле достославной мисс Стайн! Там её сидящая скульптурная фигура, видел же фото. Времени не хватило, глубокий поклон и благодарность ей в Европу только мысленно, уже с далёкой западной окраины Азии. Штайн, кстати, по-немецки — камень, Stein, вот, оказывается, почему я думал и говорил о камне, а не о какой-то там то ли садовой, то ли оранжерейной розе, вспоминая ультрамодернистские изыски достопочтенной мисс Стайн. От английского камня — Стоун, Stone — к фамилии Стайн дорога длиннее, и ассоциативная связь возникла у меня не сразу.

И всё же изящная получилась закольцовка сама собой и неожиданная, но вполне обоснованная, со своей, хоть и скрытой, но более лёгкой, не каменной логикой. И обошлась без неожиданно колющих всякий раз шипов розы, которая, кстати, по-украински называется привлекательнее — троянда. Ландыш по-украински тоже звучит красивее и загадочнее — конвалия. Как восхитительная, чеканная латынь. Пожалуй, как обе живучих латыни: научная и вульгарная, простонародная, всего лишь около полутора веков тому породившая итальянский язык.

Я успокоился и внутренне утешился своевременным возобновлением в памяти трёх страничек из Бориса Грибанова: для точности, для правды — во-первых; во-вторых, тем, что мои упрёки автору не затрагивали последовательности его мышления и, вполне с восточной традицией, не критиковали автора — ему ведь работать и работать, как штурману Голдмену в Борисовом налёте на Токио, пока не достигнет цели и не «отбомбится», — и не касались каких-либо вкусов и представлений автора, от Божьего дара с яичницей и дешёвенького кофе до авиационных достижений всех времён, армий и воздушных флотов. В-третьих, тем ещё, что опять могу двигаться дальше, сердечное спасибо моим далёким литературным крёстным за моральную поддержку. И как хорошо, что двинусь вне малейшей зависимости от очередного, дежурного автора, который, едва явившись, начал меня сковывать своими вкусами, требовательным характером и претензиями. Дальше в работе исходить стану из личного жизненного опыта. Пока не утомит, не измотает меня вновь пришедший автор.

Потом, не в силах сразу вырваться из времени роскошного жизнедействия мисс Стайн, я снял с полки роман самого Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой», посвящённый Парижу и впечатлениям молодости, в нём прожитой.

Начал листать и, отрешённо стоя у книжного шкафа, незаметно дочитался до главы «Шекспир и компания». Первый же её абзац напомнил мне, как лет пятнадцать или двадцать назад, когда я захотел понять, чем воздействует на меня Хемингуэй, и для этого перечитал его вещи, почти все они у меня уже были, то именно построение этого абзаца открыло мне одну из тайн его творчества. К моему удивлению, и абзац, и подаваемую мысль хитромудрый папа Хем частенько выстраивал в соответствии со структурой всего произведения: завязка, развитие действия, кульминация, ударная развязка. Меня, помнится, тогда очень порадовало это маленькое открытие — разгадка чужого литературного секрета. И уже позднее я понял, что не всегда стану использовать подобное построение, как и готовые приёмы других авторов: для меня гораздо интереснее идти от самого текста, чар его внутреннего наполнения, тональности, ритма и многих иных моментов, заключённых даже не между строк, а еще глубже — внутри, как в тайных слоях подсознания, — секретов, заложенных в более тонкие измерения, но здесь я не стал бы подробнее касаться моих собственных творческих тайн. Если они вообще есть, одёрну я себя, чтоб не расхвастаться.

С изумлением понял я уже дома, что мотало меня утром на даче вкруг русской печи не столько от холода, сколько от подспудно осознаваемой необходимости отыскать какую-то ощутимую внутреннюю опору, чтобы от опоры, а не от печки, конечно же, оттолкнуться и увереннее двинуться дальше. Это в старину дома проектировали, отталкиваясь от рационального расположения печи или печей. Потом печка вошла в русскую поговорку, что всё на свете строится «от печки». А меня подпирают, всё настойчивее просятся на страницы и другие мои будущие герои со своими подношениями. Диктуя компьютеру про пафос, я в то же время всматривался в геометрические отклонения характеристик их духовных компонент и искал графические различия в наполнении их душ. «Дайте мне точку опоры!», — ведь это самое главное, практически это, а не что-либо другое, чего настойчиво требуют для себя и Акико Одо, и Борис Густов и Джеймс Миддлуотер. Потом, вслед действующим, того же потребуют от меня и вновь приходящие герои. И, с ними вместе, всё новые, также взаимодействующие с этими характерами авторы.

Я не нахожу опоры себе в художественной литературе — как ни горько, но вынужден в этом признаться. Опоры, созданные другими авторами, для меня чужие, бездействующие. Надо делать свою, этого хотят от меня мои герои. В какой манере? Я не люблю литературы, созданной ради помещения в текст изысков, как ею ни восторгаются эстеты. И эстетки тоже. Но не возражаю, каждый вправе выражать себя, как может. Некоторые герои, да и авторы, обходятся вообще без опоры.

Но ведь в жизни не так! Правду сказать, каждый человек постоянно проверяет, на чём стоит, и успокаивается, лишь обнаруживая под собой или при себе, иногда в кармане, в кошельке, привычную точку опоры. Я ведь тоже, как и мои герои, постоянно, настойчиво ищу всё новые и новые точки опоры. Вот, к примеру, Акико пытается опереться на память о родовых японских традициях. Джеймс, кстати, вполне осмысленно, тоже ориентирован именно на родовые традиции, в его семье отсчитываемые от отцов-основателей его считающей себя демократической страны. Стало быть, Акико и Джеймс — обычные люди, которые и ведут себя так, как в их положении должны вести себя самые обычные, образованные, воспитанные, культурные люди.

И только Борис, да и я, грешный, снова правду сказать, вряд ли попытались бы искать опору для себя в семейных традициях или только лишь в них. И не потому, что Борис не помнит родства своего, а я не могу извлечь из обычаев моей русской родительской семьи духовную силу. Могу! Но что — реальное? Мой русский род, который жил раньше и живет сейчас, слава Богу, многочислен. Мама моя знает, помнит сотни под две наших родственников, о характерах многих из них может интересно рассказать и даже изобразить в лицах. Как-то долгий дождь задержал нас на даче в доме, помешал выйти в сад-огород, она рассказывала, а я, с её слов, торопливо, но старательно набрасывал генеалогию — большущий лист изрисовал! Целый лес родственников, а не просто генеалогическое древо. Сегодня только перевидать их жизни не хватит, где уж там узнать. Объехать придется не только Россию. Только их адреса за год не соберёшь. Как из них извлекать духовную силу, из неизвестных? Мог бы — но из них, по старинке списываясь и встречаясь, извлечь ничего фактически не смогу! Нереально. Зато я знаю теперь, что они у меня есть, что они часть моего народа, чью духовную силу я ощущаю, благодаря которой живу. Знаю и кое-кого из моих душегенных родственников из прошлых времён, из других стран, а пишу о том, что ещё только собирается наступить через пять или десять лет. Значит, в себе самом я должен найти точку опоры, но не самостную, отделяющую и разводящую, а общую для нас для всех, вместе взятых. «Я, ты, он, она — вместе целая страна…» Ощущаю, что эта духовная опора есть и во мне. Но открыть её в себе не помогут мне в данном случае ни традиции семьи, ни образование, ни художественная литература, ни успехи авиации, ни обстоятельные и оригинальные поучения глубокоуважаемой мисс Стайн.

Ничто? Так уж и ничто?

«Царствие Божие внутри вас есть». Вот она, опора! Да это Новый Завет! Другой опоры и искать, кажется, не надо. «Нет, не напрасно…» Какая изумительная, неземная мелодия зазвучала во мне, едва я освободился, преодолел ненужную внутреннюю тяготу!.. Я обрел опору!

«Нет, не напрасно…» Как звонко, как сильно зазвучали во мне эти слова, пропетые голосом, по-моему, Александра Градского! Да хоть кем, хоть насмешником Галкиным, в том ли дело! Нет, не напрасно! Теперь могу разобраться с кем угодно, хоть с тем же новым автором. В моем очередном занозистом авторе оказалось заряда пассионарности до жути: поменьше, чем у Александра Македонского, но никак не менее, чем у странноватого князя Новгород-Северского Игоря Святославича, чье имя обессмертило прославленное «Слово о полку Игореве».

И потому с таким автора «измечтанным» острым желанием нельзя не считаться и мне, раз уж он, автор, не живет без какого-то действия, как неразумный пассионарий князь Игорь:

«Хощу бо, — рече, — копие преломити

конець поля Половецкаго;

съ вами, русици, хощу главу свою приложити,

а любо испити шеломомь Дону».

Не странно ли: древнерусский поэт записал «хощу», а князь мог сказать «хоцю» на своем новгородском наречии, точно так, как сказал «русици». Сразу возникает куча вопросов: взаправду ли новгородцем был князь; новгородцем ли был поэт, создавший «Слово»; не письменная ли это норма «хощу» в отличие от устной «хоцю» или это две нормы, разнящиеся по времени и территориям; и тогда — не разговаривали ли князь со дружиной и простонародье на разных наречиях, а кроме того, не вкралось ли иное написание при позднейшем безвестном переписывании «Слова»?

Вашего внимания, археофилологи, прошу! Памятник перед вами, используйте простой современный энергоинформационный метод и считайте же акашическую информацию. Установите историческую истину и о «Слове», и об его авторстве и о разнице между написанием и «нарецием». Чем не тема для действительно толковой, полезной диссертации?

Я же, как новый, нарождающийся во мне на смену старому, уже самостоятельному, следующий по счету и тоже занозистый и въедливый автор, хочу идти дальше. Не овеять ли вновь и мой старый-престарый, давно и крепко потёртый лётный шелом золотым и синим океаном? Так, где мы с тобой расстались, дорогой мой герой, и не только мой, но и герой, созданный далёкой Акико — Борис? Прошу вас, госпожа Одо, глубоко уважаемая мною Одо-сан. Вам слово о полку Борисовом!

Глава вторая

ПОТАЁННЫЕ КЛАДЫ В УЩЕЛЬЯХ ВРЕМЕНИ

«Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией».

Из Соборного послания святого апостола Иакова, 19,20.

5. Я убедилась: в наше время и в других краях живут такие же, как я, люди

Не так много видела я за мою жизнь разных мест на земле, где проходит человеческая жизнь. Часто они сильно отличаются друг от друга, но человек — существо удивительнейшее по своей приспособляемости к разным климатическим условиям, а особенности местности, где обитают люди, влияют на весь жизненный уклад как ничто другое. Наверное, и в самом деле я стала закисать в моей притокийской лечебнице, пожалуй, и на любимом Хоккайдо, и боги решили как следует встряхнуть и меня и мои глупые представления о жизни, начавшие отставать от требований времени, и чудесным для меня образом переместили нас с любимым моим Борисом в самый центр Азии, в её сердцевинное монгольское захолустье. И вправду, чтобы изменились род деятельности и жизненные впечатления, необходимо решительно переменить место жительства.

Здесь, в великой пустыне Гоби, нет ни заводов, ни электростанций, ни сияющих огнями витрин супермаркетов, заваленных разнообразными товарами, ни густозаселённых жилых кварталов, ни многокилометрового ступора тугих автомобильных пробок во всю ширину шестнадцатиполосных магистралей, которых тоже нет.

Здесь осенью разлит чистый холодный воздух над сглаженными сопками, над безбрежным простором песков, простирающихся к югу, востоку и западу и живущих как будто отдельной, собственной жизнью. Здесь царят первозданные чистота и прохлада над раздольной степью к северу. Нашу жажду утоляет не отравленная отходами цивилизации, а хрустально-прозрачная вода, чуть солоноватая от памяти о некогда бывшем здесь много эпох назад океане. Это водой из Байкала и Ангары не напьёшься — настолько пресная. Она как дистиллированная, чтобы напиться, её приходится подсаливать. Знаю, потому что покупала, мне в лечебницу привозили из Сибири эту воду десятилитровыми канистрами.

Бледно-голубое удивительнейшее небо Монголии. Всего лишь в палец толщиной, если ещё не тоньше, скудная почва, наросшая за многие и многие тысячи лет. В ней подспудно вызревают небольшие продолговато-округлые, как голубиные яйца, но с видимыми прожилками, красивые разноцветные камешки — агаты, потрескивающие возле уха в руке, тихими бесконечными вечерами отдающие накопленное на солнечном свету дневное тепло.

А днём… Сумасшедшие ветры, не сдерживаемые безлесьем, бывает, налетают периодами без предупреждения и гремят, как флибустьерские корабли канонадой своих бронзовых орудий в рейде на мирные караибские острова. Да что днём? Иногда ветер начинается с ночи, сквозь сон слышишь рёв и не понимаешь, самолёты ли взлетают или снова весь день за окнами будет темно от бушующей неподалеку песчаной бури. Жестокие удары гобийских ветров грубо, словно пушечными ядрами, сдирают местами чахлую траву и даже почву и в неглубоких воронках обнажают зреющие в земле агаты. Эзра показал нам, как в здешней почве растут камни, и теперь я знаю доподлинно, что и камни Земли тоже живые. Не понимаю лишь, как зарождаются эти агаты в самой толще земли отдельно от скалы, и что питает их медленный, но несомненный рост. Вероятно, притекающая из Космоса и от Солнца энергия. Бен Мордехай ещё рассказал, что и современная наука признала, наконец, что агаты — действительно живые камни. В отношении остальных разновидностей камней геологическая наука, вопреки очевидному, пока не разобралась.

Я всё-таки отважилась принять приглашение Эзры прокатиться на его любимой «коломбине», и день на четвёртый нашего пребывания в Гоби мы втроём, включая Бориса, сделали безветренным ранним утром огромный, плавно заворачивающийся круг над окрестностями на малой высоте. На юге под низким солнцем сложнорельефные, уходящие в бесконечность, сколько видит глаз, желтовато-серые пески с мягкими от невысокого неяркого солнца тенями на склонах барханов, лишь кое-где заметны перекрученные деревца, мне кажется, вероятно, саксаула с узенькими тускло-зелёными листочками. Наземные впечатления подтверждаются панорамными видами с высоты птичьего, на этот раз не компьютерного, а реального полёта. Обширнейший серый своеобразный песчаный мир, способный поглотить без остатка не только человеческую индивидуальность. Дух захватывает от неизмеримости какой-то бессмысленной, кажущейся совершенно безжизненной, беспредельной пустоты. Ощущается некое мистическое назначение именно этой пустыни для всей планеты. Или напоминание о финале, о котором беззаботно не догадываются никогда не видевшие Великую Гоби. Как я до приезда сюда. До прилёта, конечно, до моего сюда прилёта, если точнее.

Километрах в пятидесяти или ста — кто ж их здесь измерил — к северу от авиабазы первые узкие, пересыхающие кое-где, речки с разбросанными там и сям прибрежными камышовыми зарослями, рядом пасущиеся на словно разостланной яркой зелёнке стада овец. Пастух с негнущейся спиной, в ушастом малахае, на удивительно мохнатой низкорослой лошадке, быстро-быстро перебирающей ногами. Куда-то он заторопился по своим обычным делам на проворной лошадёнке. Он ездил так, когда я жила у себя дома, в Японии, и будет всегда так ездить, что и где ни произошло бы в мире, и куда бы отсюда ни уехала я. Я ему абсолютно не интересна с моей индивидуальностью и бездонным внутренним миром. Обо мне он ничего не знает и не предполагает. Стало быть, не к нему я сюда прилетела. Но, может быть, и для него, а если нет, то для какой-то пользы хотя бы его потомкам.

Снова бесчисленные сопки, лога, луга, урочища, редкие озерца. Через далёкую линию горизонта друг от друга поставлены одиночные белые юрты с округлым верхом и выкрашенной в синий цвет деревянной дверью в войлочной стене. Пески, солончаки. Утренний сахарно-белый иней на темени тех гор и сопок, что повыше. Потом на их склонах, ниже вершин, тёмная влажная полоска тающего инея, а ещё ниже, прямо к нам под ноги в узковатой самолётной кабине — безводная сушь и безграничный песок. Облака в бескрайнем небе как на китайских рисунках, с резными курчавинами по контурам. Пыль, поднятая ветром у подножий сопок, словно и впрямь их основания возлежат на дымящихся пылевых облаках оторванно от земли. И только далеко-далеко на севере, мне увиделось, а больше, пожалуй, в это поверилось, светятся, мерцая, реки, «голубой Керулен и золотой Онон», священные для всех монголов и воспетые в стародавних сказаниях и, вспоминается, в «Сокровенной книге» тоже, и брезжат ещё какие-то еле угадываемые с большой высоты сквозь воздушную дымку другие реки и озёра. Может быть, это петли и извивы одной и той же реки или заливы одного и того же озера, с Борисовой полётной картой в потёртой планшетке «от Бен Мордехая» я ведь не сверялась. И всюду замерзание уже ранней осенью, стоит хоть на минуту перестать двигаться. Какая необыкновенно холодная страна! Говорят, всего две таких самых холодных страны в мире — Монголия и Россия.

А кочевые люди мирно и обыденно живут близ Великой пустыни, повседневно обходясь без высокообразованных многоопытных адвокатов и психоаналитиков, без магистров, бакалавров и докторов различных наук, без инженеров, эффективных менеджеров, продвинутых маркетологов, пищевых добавок, рекламы и демонстраций мод. Зачем городские интеллектуалы, фотомодели, квалифицированные специалисты здесь, в отрыве от комфорта и других лукавых измышлений цивилизации? Как раз этой-то подиумно-офисной братии тут без привычных благ и не выжить. Разве сумеют они, эти городские, вскачь верхом настигнуть барана и спрыгнуть с коня так, чтобы ухватить убегающий будущий ужин семьи за ногу и свалить наземь, а потом остановить баранье сердце рукой, просунутой через быстрый и точный разрез острым ножичком в боку, чтобы на землю не вылилось ни капли священной крови? Разве станут они пить кипящий солёный чай с молоком и сливочным маслом, а тело своё вместо умывания натирать полезным для здоровья тарбаганьим жиром, сберегающим на постоянном холоде драгоценное тепло? Носить своеобразную национальную верхнюю одежду со стоячим воротником и длинными рукавами со специальным лацканом, снаружи прикрывающим кисть и позволяющим обходиться без перчаток, — похожий на халат монгольский дэли, выкроенный из цельного куска ткани вместе с рукавами? Здороваться сразу двумя руками: «Самбайну», не снимая с руки ремешка кнутовища, и вежливо поинтересоваться прежде, как поживает уважаемый скот встреченного путника, а уж потом спросить, как поживают его не менее уважаемая жена, уважаемые дети и тоже уважаемые дальние родственники?

Наверное, здесь всё ещё живут так, как многие сотни или даже тысячи лет назад жили самые первые харачу, монгольские труженики степей и полупустынь, кочевники-скотоводы и ремесленники-рукоделы. Я пытаюсь понять, для чего судьба знакомит меня, пускай поверхностно, с примитивным образом жизни людей скотоводческой кочевой культуры всё на том же протяжённейшем евразийском континенте, с которым от рождения связана и моя жизнь, за пределами которого я не бывала, ведь островная Англия, по сути, та же Европа. Как острова моей Японии — Азия. И пока не понимаю этой неизбежной необходимости глубоко, поскольку не держу пасущегося в степи за юртой сотенного стада скота, от состояния которого в наибольшей степени зависела бы здесь моя жизнь. Даже юрты своей здесь не имею. Верю, что в Великих песках я только гостья, пусть незваная. Но пришла сюда без оружия, и нет моей вины, нет причины сгинуть в этих бескрайних песках.

Люди эти, нынешние араты, достойны уважения не меньшего, чем люди любых иных культур, чем я сама, но что я должна почерпнуть для моей души от естественного величия этих пустынных унылых мест, ничем не напоминающих мой ухоженный крохотный садик на берегах любимого ручья? Или мою прекрасно оборудованную клинику-лечебницу среди всё-таки не слишком большого зелёного парка в новом пригороде Токио. Разве что обрести понятие о безмерном просторе после тесной раковины отшельницы, в противовес тому сдавливающему объёму, в который я сама себя заключила и в нём уединилась. Тогда я, безусловно, покоряюсь неустанным дочерям Зевса Мойрам, ткущим нить и моей судьбы.

В какой-то из вечеров Бен Мордехай показал нам на видеозаписи свою жену Рахиль. Естественно, мне она была довольно-таки любопытна. Но увиденная оказалась для меня, скорее, неожиданностью. Для японского глаза видеть тёмно-рыжую, не крашенную, а природно тёмно-рыжую женщину, очень непривычно, и Эзра заметил моё удивление, хотя и истолковал его, конечно, по-своему. Со смехом признался он, что с юности совсем «не понимал» блондинок. С другими цветами волос «понимал» тоже не всех. Шатенки — ну, те ещё туда-сюда. А рыжие? Они-то для чего, с какой целью существуют, на что придуманы? Настоящие женщины, ясное дело — только брюнетки, как его мать, как родная сестра, как от природы почти все остальные в его стране, если, конечно, не красятся. Исключением стала одна Рахиль, вначале без объяснений даже себе, просто потому, что «я так решил»:

— А когда повидал и других людей, когда выучился по книжкам, привезенным дядей, и сумел припомнить позапрошлое воплощение моей души, когда узнал, что рыжие чаще других несут в себе доставшийся ещё от атлантов божественный ген, наличие которого настолько ценили древнеегипетские фараоны, что женились на родных сёстрах, чтоб только не разбавлять той же обыкновенной кровью, что течёт и в жилах простолюдинов, своё божественное, полученное ими от спасшихся высших жрецов Атлантиды, то понял, почему десять лет назад интуитивно выбрал мою огненную Рахиль. Я ведь не заблуждаюсь? Атланты были рыжими, как красное дневное небо в ту эпоху при повышенной влажности атмосферы. Прошу меня простить, что в вашем присутствии веду речь о другой, мисс Челия, вы по-своему изумительно красивы.

Я ответила, что хорошо понимаю, что разговор наш идет даже не о другой, а о другом. Не могла же я признаться ему, что только от него впервые услышала о каком-то божественном гене, присущем легендарным атлантам, официальной науке неизвестном, ведь даже умудрённые историки, насколько я знаю, объясняют близкородственные браки в фараонских династиях совсем иными причинами, например, жадностью к накопленным веками сокровищам, или, скажем, понятным всем и каждому нежеланием делиться единоличной государственной властью. Но вряд ли заурядному историку придет в голову научиться разбираться ещё и в генетике или фараонской евгенике.

Я перевела взгляд на небольшую книжную полку в личной зоне отдыха гостиной рядом с трельяжем во весь рост явно для того, чтобы в нем своими выпуклыми серо-зелёными глазами могла полюбоваться на себя Рахиль, пока Эзра ждет её в спальне для любви или находится на службе. Ощущение того, что у неё именно такие глаза, возникло во мне ещё в первый вечер в гостях у Бен Мордехая, они будто следовали за мной в её доме повсюду, куда бы я ни повернулась и что бы ни делала. Но отвлеклась от книг Рахили, потому что мне представилось в зеркалах движущееся отражение её, обнажённой. Хорошо, для соблюдения приличия мысленно накину на неё лёгкий халатик, она всё-таки дама замужняя.

Она разделила надвое свои рыжие волнистые длинные волосы и прикрыла ими правую грудь и левую лопатку и в зеркале рассматривала профиль своей небольшой, всё ещё почти юной, розово-молочной левой груди. Потом обнажила правую и придирчиво удостоверилась в безупречности профиля и её. Повернулась спиной и через плечо разглядела, как со стороны смотрятся её талия и ягодицы. Сгибая ноги и напрягая поочередно икры, убедилась в том, что лодыжки сзади всё ещё тонки и изящны. Рахиль не вертелась перед зеркалом, как опаздывающая на свидание студентка или какая-нибудь вовсе безмозглая кокетка, а тщательно работала с отображением в нём всех ракурсов природного рисунка своего тела: линией шеи, очертаниями колен, бёдер, живота в профиль, добивалась притягательности вида подколенных ямочек и ямочек по сторонам крестца. Проверяла осанку, а потом закинула волосы кверху и очень творчески «ставила» себе посадку головы, сочетала её с абрисом груди и фигуры во весь рост. Вновь и вновь приседала и выпрямлялась, сводила и разводила бедра и колени, добиваясь непринужденности не в заученных с приходом в возраст девичества и на всю взрослую жизнь, а естественных пространственных положениях ног. Мне кажется, в последовательности её действий по уходу за собой есть какая-то система, отличная от моей, но тоже богатая подходами к самой себе и, сознаюсь, интересная. Кроме того, гораздо большее внимание уделяет Рахиль своим ногам, они слегка полнее, с крепкими коленями, более круто расширяющимися в стороны бедрами, и чуть покороче, чем мои длинные ноги. Я тоньше и выше, руки, ноги, нос, ушки, всё лицо и шея у меня вытянутее. Даже ноготки у меня на пальчиках рук и ног длиннее. Она чуть выпуклее меня в стороны, а я рельефнее её в направлении «спереди-назад». Я и более гибкая, чем она. Может, я просто чуть моложе. Хотя грудь у меня тоже не очень большая. Но — тьфу на калечащий женщин силикон!

Впервые увиденная мной телепатически ещё до просмотра видеозаписи Рахиль неустанно работает над собой для своего Эзры. Так я поняла его жену. Любительская видеозапись, показанная позже Эзрой, подтвердила, что я почти не ошиблась в увидении внешнего облика Рахили, свободно считанном мной с зеркала. Изменялись, и постоянно, только её прически. В этом я её прекрасно понимаю, потому что тоже очень люблю быть причёсанной по-разному, в зависимости от настроения, даже в течение одного дня. Не всегда, к сожалению, на это есть время. Точнее, его всегда нет. Но люблю хоть помечтать о такой благословенной возможности воли, свободы по отношению к себе, люблю ими воспользоваться.

Заинтересуйся Борис, как я, зеркалом в гостиной у Бен Мордехая, вряд ли сказал бы он о Рахили, что она душевно ленива, как его бывшая русская жена Полина, наверное, преждевременно уставшая от всех, и от самой себя и превыше всего ценящая состояние даже не душевного покоя и гармонии, а сладостного ничегонеделанья, если только это так, ведь не проверишь. Как я, оказывается, остро чувствую всё, что связано с другой женщиной, и сделано по её желанию или её руками! Слишком долго я была одинока, без мамы с детства, и самовластна. Верная служанка Митико не в счёт, она тоже исполняет мою волю, я действую и её руками, даже на расстоянии. Теперь и мне есть для кого следить за собой, и у Эзриной Рахили я, по сути, учусь, как это делается для себя опытными женщинами другой мировой, тоже древней, культуры.

А на полке перед разновозрастными книгами с непонятными угловатыми еврейскими надписями на переплётах стоят два похожих друг на друга бюстика европейского происхождения из палевого тонированного гипса: Моцарт и Бетховен. Постамент каждого с крохотной гипсовой скрипочкой, положенной на закрытый клавир. Подписи выполнены на латинице, потому что гипсовые личики знаменитых композиторов маленькие и, правду сказать, довольно похожи друг на друга. Бюстиков таких, ценных почему-то для Рахили, у меня нет. Пожалуй, они несколько старомодны, вне понятного или интересного мне стиля, и непредставимы, например, в моей викторианской гостиной, тем более, в моих кабинетах, хоть для посетителей, хоть в притокийском подземелье.

Но меня притягивает зеркало женщины, и снова сравниваюсь с Рахилью — фигура её почти правильна и очень хороша! Зато груди у меня всё-таки твёрже и от этого, понятно, выглядят выпуклее и острее, чем у Рахили. И мои маленькие коричневые сосочки не расплываются и не утапливаются постоянно в естественные углубления, как розовые её, твердеющие только при надавливании или сексуальном возбуждении. Правда, я не рожала, а она… О, вижу у неё две беременности и оба раза благополучные роды! Верно, верно, Эзра нам ведь рассказывал о двух дочерях. Своим дважды осуществленным материнством эта незнакомка Рахиль вызвала во мне чувство несомненного уважения к ней. Однако при виде сиротливых композиторских бюстиков сразу подумалось об очень многом в характере Рахили. В частности, о её однолюбии и некоторой ограниченности контактов. О её своеобразной закрытости, приобретённой вместе с социальным опытом. О том, что ей нравится ощущать себя защищённой тем же Эзрой, и для обеспечения этого ей в общении с ним приходится много говорить, вести свою партию, лидировать и солировать. Да, она и в самом деле больше любит говорить сама, нежели выслушивать кого бы то ни было. А ещё эти, ценимые ею бесталанные бюстики на полке, привезённые с другими любимыми вещами и книгами даже в Гоби, напомнили мне о моём совершенно сознательном поступке в первый после прилёта в Монголию вечер.

Перед тем, как предоставить Борису и Джеймсу возможность попьянствовать вволю в моё отсутствие, я «забыла» на тоже стандартной, но пустой, книжной полке в нашей гостиной авторучку, почти такую, как подаренная мной полякам супругам Желязовски, и, таким образом, смогла видеть, слышать и записать, с помощью незаменимой Джоди всё, о чём двое мужчин так непринуждённо разговаривали. Сон меня сморил уже минут через десять — от волнений, усталости и разницы во времени между Японией и Монголией в несколько часов. Но видеоустройство авторучки, передающее на компьютер цифровую информацию для записи, запрограммированно отключилось только через двадцать секунд после того, как Борис окончательно потушил в гостиной люстру и бра и ушёл к себе спать, причём, и в наступившей темноте детализация записываемой картинки не ухудшилась.

Для меня важна любая мелочь, могущая прояснить дальнейшую судьбу Бориса, хоть от него самого исходящая, хоть от Миддлуотера. Я пошла на эксперимент с пьянством в генеральском домике, чтобы узнать, как высококачественный алкоголь повлияет на досадную неспособность Бориса к глубоко личным, интимным воспоминаниям о периоде до катастрофы с его сознанием, не раскачает ли, не развеет ли её. Ведь страшный долг по отношению к Борису всё ещё довлеет надо мной, как я ни оттягиваю этот тяжёлый разговор. Я думаю, он до сего времени не знает, что у него нет больше родителей. Во всяком случае, он этой утраты не осознаёт, и как, скажите, довести до его сознания тягостную весть, повергающую нормального человека в глубочайшее горе? А как воспримет её мой Борис? Каким образом я должна подготовить психику любимого человека? Мне по-прежнему жизненно необходима хоть какая-то разумная подсказка! И в один из ближайших приятных дружеских вечеров у Бен Мордехая я осознанно завела речь о судьбе человеческой. Борис отмалчивался, вряд ли у него тогда было что сказать по этой теме из более чем скромного личного опыта, наработанного при новом его сознании. Но он уже понимал, что его преимущественно книжные познания в данном случае мало кому могут быть интересны.

А вот Эзра разговорился охотно и поведал нам о своих на этот счет представлениях, причем, довольно любопытных:

— Судьба — понятие тёмное и людьми, думается, неимоверно запутанное, поэтому в отношении судьбы поверить чужим мнениям очень трудно. Во всяком случае, лично я вкладываю в него совсем иной, чем принято, смысл. Мне судьба напоминает трубопровод, в котором с рождения оказываешься, и трудно из этой трубы выбраться иначе, чем пройдя через раздаточный кран и потом через сливное отверстие. Но изогнуть трубу своим усилием можно — под любым углом. Можно направить её в любую сторону. Теперь попробуйте сделать это, находясь внутри этой трубы, собственной волей и своими внутренними силами. Изогните и перенаправьте, тогда сможете сказать, что стали хозяином положения хотя бы на время. Гните несильно, терпеливо, только в этой непроницаемой трубе так и останетесь. С вами останутся спутники жизни, прежде всего, члены вашей семьи.

Я отметила, что он не сказал: «кармические спутники жизни». Но, по сути, признал их.

Бен Мордехай оглядел нас и продолжал:

— Известны и более серьёзные мнения некоторых исследователей, — Эзра как будто заколебался, стоит ли заканчивать начатую фразу, и поверится ли нам в то, о чём он говорит, а потом все-таки решился. — Они считают, что судьба человека складывается на протяжении сорока девяти последних воплощений души. Встретилась как-то мне и такая информация. Сам человек может создать предпосылки для изменения судьбы, расчистить от нагромождений кармы поле, путь дальнейшего своего развития, но реально изменить судьбу человека может только Бог. Из этого тоже следует положительная мораль, как всегда. Вот почему в каждом воплощении жизнь прожить надо исключительно высококачественно. Не стоит отмахиваться от самого себя, от кропотливой повседневной работы по развитию собственного сознания. У вас, друзья мои, — в голосе Бен Мордехая теперь отчетливо слышались подчёркиваемые значительность и лёгкий юмор одновременно, — есть свой шанс в отношении мною сказанного. Хотите — верьте, а хотите — проверьте. Привлеките память души, способную подтвердить мою версию. Или аргументированно её опровергнуть. Кроме того, попытайтесь прожить вместе не менее пятидесяти лет. Этим снимаются проклятия, наложенные в целом на род. Если это так. Вот вы и убедитесь.

— Другими словами, — поразмыслив над его словами, которые приобрели не мистический, а рациональный смысл после логичного признания Эзрой существования и действия кармы, заговорила и я, — вы, вроде бы, отказываете в возможности развития индивидуальной человеческой особи в разовом воплощении в рамках семьи, рода, конфессии, профессиональной группы, нации, государства или союза государств. Наконец, развития космизма, то есть вселенской направленности личности при существовании человека в условиях и границах цивилизации в целом. Человеческая индивидуальность, по-вашему, может развиться лишь в некоторых иных группировках и в ином русле, за какое-то длительное время, а в перечисленных сообществах, если угодно, людских объединениях, она к развитию не способна?

— Если мы с вами не упускаем из виду, что имеем в виду не бытовое или узкосоциальное, а особенное и преобладающее над социумом и бытом развитие в человеке его духовности. Вы — медик, — продолжал Бен Мордехай, — даже военный медик. Так достаточно посмотреть, кому и за что присваивались Нобелевские премии в области медицины, от начала по настоящее время, чтобы убедиться, что и остатками современной цивилизации всячески приветствуется развитие исключительно в русле грубого материализма. Под остатками цивилизации я имею в виду руины всё той же известной обществу традиционной пресловутой духовности — того скудного, что у нас на сегодня от неё осталось, ещё не пожранного глобализацией. Что касается ожидаемых полезных плодов, то эта обшарпанная убогость, как за неё ни держатся, ни превозносят, ни восхваляют, их, скорее всего, нам и не даст.

— Но если любая ваша деятельность, включая духовную, будет происходить лишь в пределах касты, избранной малочисленной группы, — снова заметила я, — она неизбежно приведёт к деградации и этой касты, как некой организации, а также индивидуальных личностей, её составляющих. Близкий пример: не всякая секта способна развиться в религию, но всякая религия, свернувшаяся до размеров секты, рискует оказаться обречённой на исчезновение. Рано или поздно. Причина угрожающего исчезновения вполне естественная — малочисленность. Это почти гарантированный риск конца. Не так ли?

— Понимаю, о чём вы предупреждаете, — немедленно ответил Бен Мордехай. — Вероятно, и вы и я имеем в виду одно и то же: неминуемую опасность регресса, угрожающую изолированной от людского сообщества группе избранных. Нам обоим, полагаю, давно известны факторы, этому способствующие: праздность из поколения в поколение, ведущая к преобладанию моментов жизни чисто животной — еды, отправлений, сна, размножения; изолированность и оторванность группы; бесчеловечный характер управления численно ограниченным и замкнутым сообществом людей, если несогласные преследуются и уничтожаются, — в этих обстоятельствах всё большее развитие и укоренение получают дикие правила выживания; грубо подчеркнутое фанатичное, до мозолей, преклонение перед примитивизированными религиозными догмами вместо искреннего поклонения Богу и сотворчества Ему; пресмыкание перед денежными единицами или драгоценностями, которые можно накапливать, то есть в конечном итоге — перед сокровищем, перед золотым тельцом; прибегание к идеологическому насилию, грубой физической силе.

Мы рисковали свести обсуждение к зауженным рамкам домашнего интеллигентского спора, если бы я в ответ на тираду Бен Мордехая невинно заметила: «Вы подводите себя и нас к закономерному вопросу, например: «А если такая группа не будет изолированной, если она окажется настолько привлекательной, что сможет обеспечить свой рост за счёт притока заинтересовавшихся?» Чтобы такого не произошло, мне пришлось с изысканной вежливостью свернуть дальнейшее обсуждение. Я получила, что хотела. Но было ясно, что Эзра добивался чего-то своего, к чему-то важному для него упорно клонил, хотя и не достиг. Подумаю над этим позже. Я отдавала себе отчёт и в том, что не только высокая гобийская энергетика и длительное пребывание в буддийской стране подвигли Бен Мордехая перешагнуть рамки традиционных конфессиональных представлений. Все три монотеистических религии веры — иудаизм, христианство и ислам, — разделяя понятие грешности человека, не признают существования кармы и многократности воплощений человеческой души.

Такой Эзра явился для меня необычным и непривычным. Вряд ли он позволил бы себе подобную откровенность даже среди родственников, но я здесь была для него чужой — раз, профессиональным специалистом-психологом — два, предположительно восточным человеком, в той или иной степени знакомым с буддийскими основами — три. Почувствовалось, что когда-то Эзра пережил существенно большее потрясение, чем строго ясперсовское крушение шифра бытия. Жречество древнего Египта, некоторые бойцовские школы Японии, сибирские шаманы, да, впрочем, и продвинутые буддийские ламы добивались похожего результата, переводя испытуемого либо посвящаемого в соответствующее таинство из привычного состояния жизни в состояние временной смерти. Подобное состояние Бен Мордехай некогда, судя по всему, и пережил.

Я поняла, что в беседе мы с Эзрой почему-то сбились на какие-то утилитарные общетеоретические рассуждения, в то время как мне именно сейчас крайне важен был конкретный совет, короткий ответ на вопрос: возможно ли в ближайшее время сообщить Борису о том, что родителей у него больше нет? Каким образом сделать это, чтобы не навредить его стабилизированному пока лишь для спокойных внешних условий состоянию, ведь реакцию его на такого острого рода известие предсказать невозможно. И, подавив тягостный вздох, чтобы Эзра не воспринял его на свой счёт, снова отложила слишком болезненную для меня тему до более подходящих времён. Своей цели в разговоре не достигла уже я и теперь старалась незаметно справиться с раздосадованностью. Потом довольно долго мы пили показавшийся мне бесконечным чай и снова слушали русские песни. В продолжение того вечера Эзра избрал нейтральную тему «белого парохода». Определённо, в нём кроется дар назидания, сродни природной склонности школьного педагога, постоянно готового развивать ближайшее всевозрастное окружение по любым несложным вопросам.

— Сравните, — словно продолжая заинтересовывать нас с Борисом, несколько врастяжку произносил слова Бен Мордехай, — как можно обыграть заманчивое для многих, как неосознаваемая мечта об отпуске, понятие «белого парохода». Послушайте одно и другое — народную частушку и стихи русского поэта трагической судьбы Геннадия Шпаликова, которого я лично люблю не меньше, чем Высоцкого:

Синее море, Пароход белый-беленький,

Белый пароход, — Чёрный дым над трубой,

Сяду, поеду Мы по палубе бегали,

На Дальний Восток. Целовались с тобой.

Он усадил нас на гостевые места слева у камина. Сидя в своем уютном кресле главы семьи справа, ближе к окну, он прикрывал веки всякий раз, когда слушал песню или музыку и въяве отрешался от окружающего, а потом запускал следующую мелодию и говорил:

— Вот вам ещё, на десерт. От певца Юрия Антонова:

«Ой, белый пароход, бегущая вода, уносишь ты меня, — скажи, — куда?»

— Можно спеть так, — в притишенном голосе Бен Мордехая теперь преобладала размягчённость, но я не чувствовала, что он раскаивается за свою откровенность, хотя и понимала, что продолжение откровенной беседы им не гарантируется. — Или иначе. А великий Айтматов взял и написал самую пронзительную повесть двадцатого века — «Белый пароход», — над которой, поверьте, искренне плакала моя стойкая, несгибаемая Рахиль. — Закончил фразу Эзра неожиданно, с прозвучавшей гордостью. — А ведь в молодости она отслужила, как многие другие наши доблестные девушки, в танковых войсках, в воинском подразделении, расположенном в Синайской пустыне. Рахиль бесподобно водила свой танк «Меркава», Рахиль вообще могла заменить любого члена танкового экипажа. И честной службой заработала себе право поступить в университет.

Он так и сказал: «самую пронзительную повесть». Эти слова впечатлили меня больше, чем те, о его Рахили, которые он произнёс с особенной гордостью. Но упоминание об Айтматове заставило меня задать самой себе вопрос: «А есть ли сейчас в Израиле писатели такой же мощи? Эзра о них промолчал. И где они есть ещё, если есть». Валентина Распутина и Виктора Астафьева на русском я прочла только через полгода, следующей весной, в моё трудное время.

Среди нахлынувших на нас мыслей и чувств и этот вечер пролетал незаметно. И я не знаю, почему среди безбрежия гобийских песков Бен Мордехай, не теряя всё же присущего ему юмора, совсем как мальчишка, размечтался о песенном белом пароходе: то ли близилось время отпуска, то ли соскучился по своей далёкой любимой.

— А о том, что касается памяти души, — заметил Бен Мордехай при очередном повороте разговора, и я избирательно вновь обратила внимание на его слова, — вам, мисс Челия, лучше бы побеседовать с нашим военным врачом майором Кокориным. Он русский, и в этих деликатных вопросах разбирается гораздо лучше, чем кто бы то ни было.

Я поняла, что навсегда запомню эти мордехайские гобийские вечера. Ведь Эзра, как никто, умеет бережно снять тончайшую покровную кожицу с самого сердца и мудро дать ему часок проплакаться, чтобы очиститься, а потом всенепременно помажет пёрышком, смоченном в елее, и даст душевным ранам зажить. Это он заставил меня, когда я размышляла о родителях Бориса, снова вспомнить и моих отца и мать, которую я знаю лишь по рассказам. И, когда в самом начале одиннадцатого мы сердечно распрощались с Эзрой, неторопливо вышли из его гостеприимного домика и потом целую бесконечно длящуюся вечность под руку проходили с Борисом под негасимыми и, кажется, безмолвно звучащими гобийскими звёздами каких-то двадцать шагов к себе, мне вспомнились поэтические строчки проникновеннейшей Рины Левинзон из тонкой книжечки «Седьмая свеча» с полки Рахили с немудрящими бюстиками Моцарта и Бетховена:

Не казни меня, Господи, смертью отца,

Никогда — ни потом, ни сейчас.

Эта боль без конца,

этот свет от лица,

от родных, угасающих глаз.

Посмотри — вот он ходит, он легче пера,

он, того и гляди, улетит.

Ты пошли ему, Господи, силы с утра,

постарайся, покуда он спит.

Я взяла единственную книжечку на понятном русском языке с полки Рахили, чтобы перелистать, чисто машинально, не осознавая — почему ещё, — но увидела знакомое с сегодняшнего утра и отныне дорогое на всю жизнь имя и невольно вчиталась. Это было как будто о моём отце и обо мне, ударило в голову и сердце, и на целую минуту я застыла и онемела. А потом продиктовала незаменимой Джоди только одно особенно тронувшее меня в этот вечер стихотворение, потому что в утро именно этого дня, когда я нуждалась в нравственно подкрепляющей подсказке и дала карманной помощнице задание подбодрить меня афоризмами, та деловито пробормотала, как если бы и впрямь хотела поскорее от меня отвязаться:

«Если ты считаешь себя хорошим человеком, то и веди себя так».

Я вздрогнула от хлёсткости и неожиданной верности этих слов.

Джоди назвала автора — русскую и израильскую поэтессу Рину Левинзон. Я запросила что-нибудь ещё, так и сказала ей: от Рины. Джоди послушно поискала и без лишних эмоций, словно всенародно признанный оракул, небрежно произнесла:

«Нет ни одного человека на свете, который был бы важнее другого человека».

Не сразу я осмыслила всю глубочайшую мудрость приведенного Джоди Рининого высказывания, а когда постигла, то подумала, что, и действительно, ни один взрослый, полный сил, уверенности и самомнения, не вправе быть важнее ребёнка или немощного старца. А ведь эта мудрость превыше мудрости почти всех известных писаний и абсолютно всех наук, где подобного гуманитарного уравнения существования человека на белом свете просто нет!

И теперь, этим вечером, я прочла Ринины стихи, настолько остро врезавшиеся и в меня. Какая же умница эта Рина! Мне показалось не рассудком, а чувством, что была в России ещё одна поэтесса такого же чистейшего, кристально прозрачного нравственного, сердечного и умственного склада, того же тонкого душевного корня, что и удивительная Рина Левинзон, — незабвенная в среде русской интеллигенции, как рассказывал мне недавно Такео Ичикава, Марина Цветаева. Специалист в русской филологии, Ичикава сам увлекался стихами Марины Цветаевой и хорошо знал и её поэзию, и многое другое о событиях её несчастливой жизни.

Книжечку Рининых прекрасных стихов и врезающихся в память неожиданных афоризмов отпечатали, кстати, как это ни удивительно, не в Израиле, а в России, в крупном уральском городе, где бывали и родители Бориса, — Екатеринбурге. Я прочла, что издала книгу мне неизвестная Н.П. Барсукова. Спасибо и вам, уважаемая Н.П.!

В тот же вечер я приобрела и скачала себе эту книгу из Интернета.

Джоди попутно, сама собой, без моего запроса, выдала ещё одно высказывание Альберта Эйнштейна: «Знать, что на свете есть вещи, превышающие наш разум, но которые познаются нами и скрывают в себе высшую мудрость и высшую красоту — вот что, по-моему, означает веру в Бога». Я поняла, моя верная Джоди, как оракул, выдала мне афоризм на будущее, по каким-то своим о нём представлениям.

Ни Марина Цветаева, ни Рина Левинзон не остались в России жить и вынужденно её покинули. Первая избрала добровольный уход из жизни, вторая — добровольный отъезд, алию, свой личный исход в страну обетованную, хотя Рина в стихах и афоризмах никогда не жалуется на судьбу и несчастливой себя не считает.

Нет, не зряшным оказался и этот тихий вечер в уютном домике Бен Мордехая, с чаепитием, прозвучавшими записями старых песен, их добродушными истолкованиями и прочими умными разговорами о разном. Кое-что важное я, здесь, в Гоби, и сегодня поняла. Оказывается, не всякий душевный корень приживается в российской суровой земле. Вот к какому неожидаемому выводу подвёл меня музыкально-философский вечер за чаем с Бен Мордехаем.

А я, даже не поэтесса, а просто японская женщина, Акико Одо, я смогла бы там, в России, прижиться?!

Незаметно для Бориса я вытерла слёзы перед крыльцом, чтобы из-под звёзд не внести их на свет в нашу прихожую. Звёздам слёзы мои доверю, звёзды — свидетели молчаливые.

6. Каждому человеку для полноценной жизни нужна вся Вселенная

Нам с Акико суждено оказалось пробыть на транспортной авиабазе ООН в Монголии меньше даже двенадцати дней, и это всё ещё совместное наше время, прожитое в самом сердце огромной Азии, в различных своих местностях зачастую так не похожей на саму себя, сегодня кажется мне каким-то удивительно необходимым для нас обоих. Необходимым на судьбу, на всю оставшуюся каждому из нас жизнь. Значение этого времени нам, я, как и Акико, верю, придется обдумывать и переосмысливать ещё долгие годы и годы потом. Ведь, рассуждая здраво, понимаю, что побывать здесь, в Великих центральноазиатских песках дано совсем не каждому. Нас привела сюда, я думаю, сила, более могущественная, чем покоряющаяся ей судьба, причём, как кажется, не только на познавательную экскурсию.

Чудесную, волшебную страну Шамбалу искали очень многие: и частные лица, рисковые безденежные одиночки, легкомысленно бродящие налегке, — любители пощекотать воображение сверхощущениями потустороннего экстрима, вскоре часто погибающие в невозвратной глухомани без малейшей надежды на помощь, потому, что никто не знает ни о предпринятом наудачу походе, ни о возникшем смертельном препятствии, — и экспедиции, снаряженные на собранные по подписке пожертвования или даже на крупные государственные ассигнования. Взять хотя бы засекреченные три эсэсовские поисковые партии из гитлеровской Германии либо красную экспедицию Главполитуправления ОГПУ из тогда только что возникшего Союза Советских Социалистических Республик. Русские и немцы, не сговариваясь, разновременно, но ещё до начала Второй мировой войны побывали на Тибете. Разыскивали и Шамбалу, и малейшую информацию о Шамбале там, в знаменитом высокогорном городе Лхасе и его окрестностях, у истока великой реки Брахмапутры, а не в песках Гоби. Мне же всё чаще кажется, что притягательная для десятков, если не сотен тысяч поисковиков таинственная Шамбала — не земная географическая местность, а чисто духовное пространство, и энергетическое сердце этого духовного средоточия ныне находится, наверное, над или под Великой Гоби. А может быть, и «над», и «под» Великой пустыней. Для чего-то ведь Гоби на белом свете есть, сказал я любимой, и она со мной согласилась.

Что бы, какое бы дело или малейшее занятие ни начиналось у нас с Акико здесь, в Гоби, оно неминуемо приводило нас к ситуации, дальнейшее раскручивание и последующее изучение которой показывало, что всякая новая ситуация берет начало и потом прямо вытекает из чего-то, не всегда имеющего земное название, потому что существует оно не в зримом мире, а на духовном плане. И всё чаще мы с Акико упирались, рано или поздно, в существенные различия людских подходов к одним и тем же вещам или проблемам. В различия, часто мешающие, обусловленные разнствованием человеческих культур, верований, установлений, освящённых вековыми религиями. Естественно, абсолютно различными получались и результаты даже целенаправленных усилий таких разных людей. Что же тогда не только ожидалось, но и настоятельно требовалось Высшими силами от меня и Акико — выучиться нам с ней поодиночке или всё-таки вместе, объединяя усилия, преодолевать эти субъективные человеческие различия и противоречия, тьму веков назад порождённые устоями веры, людьми же разработанными, причём, в тех мелькнувших и исчезнувших условиях, которые, может статься, никогда более не повторятся ни в земном, ни в космическом, так быстро меняющемся времени? Чтобы жить по устоявшимся правилам, надо сидеть дома. Это сегодня невозможно.

С весьма искушённым в людских характерах и невероятно осторожным в общении Эзрой Бен Мордехаем дальше общих рассуждений о далеко не новых веяниях в мировой и пришедшей ей на смену глобальной экономике, а ещё вечерних прослушиваний старых русских песен дело у нас не продвинулось. Слишком сильно он всё-таки давил на нас. Пусть неосознанно, но всё же постоянно, каждодневно воздействовал природными и наработанными волевыми командирскими качествами, неизбежно передавая нам своё настроение, сообщал переживаемое им состояние не всегда терпеливого ожидания и внушал своё глубоко личностное понимание тех или иных затронутых вопросов. Ох, уж эта его командная харизма!.. А какая тогда у его Рахили?

Встречи со служилым контингентом монгольской авиабазы ООН принесли и иные впечатления. В том числе, думаю, полезные. С некоторыми из офицеров базы, наиболее интересными нам, а именно, русскими, потому что это оказались личности действительно незаурядные, в частности, с майором-медиком Андреем Валериановичем Кокориным и авиационным инженер-капитаном Ираидой Евгеньевной Зиминой Бен Мордехай познакомил нас в какой-то из первых же вечеров в спортивном зале, перед любительской игрой в волейбол.

Когда Эзра представлял нас Андрею Кокорину и бывшей с ним даме, заметно более молодой, чем русский майор, и явно ему близкой, Андрей чуть отстранился, не вглядываясь, а будто сканируя, сосредоточенно охватывая всё вокруг меня не глазами, а всем естеством и всесторонне изучая на небольшом, по-видимому, удобном расстоянии, а Акико, напротив, чуть не оцарапал своим беглым, но острым, зорким и глубоко проникающим взглядом. Взглянул и на свою спутницу, словно призывая к вниманию и её, искренне поклонился Акико и ничего не сказал. Однако интерес его к нам я чётко ощутил. Отмечал его профессиональные изучающие взгляды на себе и особенно на Акико на протяжении всей игры.

А Ираида Евгеньевна Зимина при знакомстве откровенно просияла, и на её обычно сдержанном и сосредоточенном на собственной внутренней жизни, широком, не молодом уже лице выразились одновременно радушие гостеприимной хозяйки и видимое удовлетворение от нечаянной, но многообещающей встречи с новыми, небезынтересными и для неё людьми. Она пригласила нас к себе назавтра и тоже на вечерний чай, как приглашал обычно Бен Мордехай. Однако Акико отважилась возразить и с традиционным японским поклоном пригласила русскую к нам. Ираида Евгеньевна, подумав, согласилась.

— Наверное, так будет даже лучше, — неторопливо сказала она. — Побываю в гостях у вас, и заодно сделаем вам ещё одно доброе дело. У меня вы тоже потом побываете.

Но уже раннее утро наступившего следующего дня показалось нам с Акико очень необычным. Знаю, что она провела много времени за общением с компьютером и усердно готовилась, осваивала что-то новое для себя. Истекали последние деньки последней декады сентября. Из дому я вышел первым. До восхода солнца оставалось, наверное, только часа полтора-два. На востоке ярко светились Кастор и Поллукс, две самых ярких звезды Близнецов. Южную сторону неба украшало высоко поднявшееся созвездие Ориона, наклонный меч-фаллос которого указывал на горную цепь, обрамляющую далекий горизонт, видимую чётко в предрассветьи по причине необыкновенной чистоты холодного воздуха над ночной пустыней. Пока я молча стоял на крыльце и разглядывал яркое звёздное небо, окончательно оделась теплее, чем обычно, и вышла ко мне Акико. Она спустилась на пару ступенек, остановилась рядом с крыльцом, подняла глаза к небу и замерла. Её тоже поразило величие царящей над нами Вселенной. Можно было поверить, что она не столько всматривается в глубины звёздного неба, сколько вслушивается в безмолвные гармонии сокровенных космических аккордов, притекающие к нам с бездонной высоты и вливающиеся прямо в души.

Вот далёкие горы на горизонте у границы с Китаем слабо озарило неостановимо разгорающееся световое пятнышко — отсвет невидимой пока за кромкой земли яркой звезды. Через несколько минут засветился в полную силу, отделился от горизонта и начал медленный подъём переливающийся то белым и синим, то красным огнём Сириус — на небольшую пока высоту в эту раннеосеннюю пору, — пока постепенно не растает в свете наступившего дня. Ах нет, мы же на юге, и Сириус тоже поднимется довольно высоко.

Акико давно мечтала встретить рассвет на какой-нибудь горной вершине, причем, в состоянии определённой медитации, развивающей, как она полагала, основные внутренние энергетические каналы. Ещё вчера, через панорамное окно из кабины летящей вокруг авиабазы «Вильги», она рассмотрела, как можно будет, не со склона на склон — то вверх, то вниз, с горы на гору через долину или распадок, — а гораздо легче, поднявшись по склону только один раз, дальше уже почти на одном уровне, по изгибающимся пологим гребням сопок пройти на вершину, которая возвышается над окрестными сопками, и теперь, на ближайшее же утро храбро и самоуверенно повела меня туда, в царство предрассветного холода.

К нам неторопливо подходила овчарка Салли, взявшаяся неведомо откуда, для порядка обнюхала издали, приподнимая чуткий нос, но с нами не пошла и осталась служить с часовыми на базе, провожая нас взглядом. Больше часа мы поднимались с Акико, двигаясь гуськом, оступаясь на каменистых осыпях и при необходимости поддерживая друг друга, прошли не больше двух-двух с половиной километров и еле успели до восхода.

Но рассвет нам с Акико пришлось встретить, стоя на ногах, потому что всё на избранной ею вершине заиндевело — и короткие стебли трав и множественные россыпи камней и мелких камешков. Усесться на толстый синий предутренний иней и так застыть на нём надолго в неподвижной отрешённости от мира мы не отважились.

Мы ощущали потоки необычайной силы и чистоты, протекающие и от Земли и из Космоса сквозь всё естество, или уверили себя, что, конечно же, ощущаем, раз уж столько сил и времени потратили на трудный подъём. А внутренне торопили рассвет, чтобы не обморозить носы и щёки. Нам не по силам оказалось превратить внутри себя и вселенские и собственные сексуальные и любые иные энергии в тривиальное тепло, эффективно отогревшее бы наши бренные физические тела. Неожиданный холод неторопливо, но неудержимо выжимал слёзы из глаз, они медленно заледеневали и слепляли между собой ресницы. Мы терпели стоически и еле сдерживались, чтобы не упрекать самих себя за школярскую глупость и неподготовленность.

Ночь, казалось нам, длилась бесконечно, а рассвет всё отодвигался и отодвигался почти во тьму времён, как давно обещанное второе пришествие Мессии, но прошла и эта ночь среди царства холода. Чуть показался краешек просыпающегося солнца и метнул во все стороны по небу искрящиеся золотом стрелы, разжигая рассвет, как мы ожили и обрадованно развернулись в обратную сторону, торопясь по гребню к спуску и согреваясь на ходу. Поучиться визуализации энергетических потоков, протекающих кверху и книзу через вершину самой доступной и, казалось бы, в целом подходящей для такого эксперимента достаточно высокой горы, нам в это утро не удалось. Да и в остальные дни, прожитые в Монголии, надо признать, тоже. Медитировать на холоде непривычным к нему и изнеженным городским комфортом неофитам не суметь. Попросту не те условия.

И всё же вылазка вдвоём в горы «на вселенские потоки» оказалась не напрасной. Меня, по крайней мере, «пробило» довольно ощутимо. С этого дня я, при подходящих условиях, стал видеть ауру предметов, которые принято относить почему-то к неживому миру. В очередном полёте на заслуженно полюбившейся «Вильге» я отчётливо различил тонкоматериальное облачение машины вначале вокруг кольцевого капота авиационного двигателя и принялся внимательно следить за своеобразным «дыханием» эфирного тела самолёта, когда то давал, то убирал газ РУДом, то есть рычагом управления двигателем.

А после посадки, обходя вокруг «Вильги», я с постигающим и растущим изумлением рассматривал тонкоэфирные очертания, повторяющие все контуры машины, включая оперение и консоли крыльев, куда почти не досягали более активные энергии, истекающие из её бензинового «сердца». Подносил развёрнутую ладонь и, проверяя видимое глазами, с нарастающим удовлетворением пробовал информационно-энергетическую оболочку самолёта на ощупь. Не хочешь, а поверишь, что машина осознанно способна оценить твоё хорошее к ней отношение.

Когда я подходил уже к нашему домику и тоже с удовлетворением рассматривал эфирную оболочку и вокруг него, Акико увидела меня в окно и поспешила выйти в накинутой на плечи тёплой военной куртке на наше ставшее почти родным крылечко, сколоченное всего из нескольких дощечек.

— Не подумала, что в Гоби уже осенью становится гораздо холоднее, чем у нас в Японии даже зимой. Наверное, это здесь из-за высокогорья. Вот в какое время нам следовало бы подниматься в сопки, — сказала она с виноватой улыбкой, — посмотри, только к обеду иней на нашей высокой горной гряде растаял от солнца. Вчера я, к сожалению, не обратила на это внимания, потому что работала с моими больными в Токио, потом занималась по личному плану и не выходила из дому почти весь день.

— Но ведь нам хотелось на сопке именно встретить рассвет, а не позавтракать и не выспаться, — логично рассудил я, — мы задуманное и совершили. Рассвет на вершине мы с тобой встретили. Чему же огорчаться? Посмотри-ка лучше, что я теперь умею: и взглядом и на ощупь… На тренировках в додзё на Хоккайдо работало моё подсознание. А сейчас? Неужели сознание? Логически получается так…

Акико сначала слегка удивилась, но, по мере показа ей новых моих способностей и совместного ощупывания нами информационных оболочек дома и других относительно крупных предметов внутри него, оказалось, что и ей такое вполне по силам. Раньше мы не догадывались, что это умеем. Спасибо, Гоби! В этот день Акико обратила внимание, что и с закрытыми глазами чувствует металлическую ограду метров за тридцать от себя. Я тоже закрыл глаза и моим животом почувствовал как будто что-то холодное и давящее, но не острое, не режущее, и смог уловить различия в излучении от ограды, когда она параллельна направлению моего движения, а когда я, двигаясь, должен упереться в ближайший её столб. До сего времени я иногда развлекаюсь тем, что прогуливаюсь, закрыв глаза, но удивляются лишь те редкие из прохожих, кто почему-то обратил на меня внимание.

Потом Акико поведала, что пока я летал на «Вильге», к нам приходила Ираида Евгеньевна Зимина. С молитвами и горящей свечой в руках она обошла против часовой стрелки все помещения нашего домика и очистила его от негативной информации, накопившейся, наверное, с прошлого Рождества, если ещё не раньше. Запас освященных в церкви свечей привезен был ею из России. Самыми загрязнёнными оказались комнаты, где обычно останавливался Джеймс Миддлуотер. Пламя свечи сильно потрескивало и чадило в генеральских апартаментах, оказавшихся в энергоинформационном отношении самыми запущенными.

— Русской пришлось основательно потрудиться и в гостиной, — с заметным почтением к умениям Зиминой рассказывала мне Акико. — В гостиной оказалось грязновато, зато ей очень понравилось, что и у тебя и у меня оказалось почти чисто. Наши четыре комнаты, наверное, реже использовались. Может быть, до нас в наших комнатах вообще никто не жил. К тому же, они более удачно расположены по отношению к входу в дом, сравнительно с генеральскими апартаментами. А я думаю, что это и мы с тобой своим присутствием положительно влияем на энергетическую обстановку внутри. Каково? Мы с тобой хорошо воздействуем на всю Вселенную, включая генеральский «люкс» в Гоби! Да, а самой чистой оказалась комната со спортивными тренажёрами, похоже, до нас никто, кроме строителей и уборщиков, в ней не бывал. Вот такое доброе Зимина сделала дело. Какой-то народный способ, сказала, что так очищают дома в России, именно на Урале и в Сибири. Хотя считающие себя образованными над такой процедурой очищения жилья и офисов зачастую посмеиваются. Время от времени госпожа Зимина добровольно, но, разумеется, с ведома Бен Мордехая, «чистит» таким способом все помещения базы, и особенно загрязнёнными оказываются обычно те, где отдыхают сменные экипажи, прилетающие со всего земного шара. Кстати, к огромному моему удивлению, она с первого взгляда узнала иероглиф «Будда», на шёлковом плате, который ты повесил у себя.

— Какие молитвы она читала?

— Мне кажется, «Отче наш», — ответила Акико, — Зимина ведь христианка. Как и ты, она православная. Может быть, какие-то специальные очистительные молитвы ещё, я не очень разобрала, она произносила их очень быстро и почти неслышимо. Хотя она ведь всегда говорит нараспев, мягко и негромко. Мне в голову раньше не приходило, что энергоинформационная очистка даже небольших по объёму пространств — очень серьёзная и ответственная работа. Она к завершению побледнела и потом вынуждена оказалась присесть и отдохнуть, вот что удивительно, такая затрата сил…

А ещё тебе предстоит переставить здесь кое-какую мебель. Русская сказала, что внутри дома улучшатся потоки энергий. Она давно изучает и неплохо знает китайскую систему Фэн-шуй — способы установления наиболее благоприятного соотношения антагонистических энергий Ян и Инь и создания оптимальной энергетики в жилище. Для жилья в Гоби Фэн-шуй вполне применим. Призналась, что у неё появилось новое полезное увлечение: когда она бывает в России, объезжает уральские поселения, разыскивает людей, ещё помнящих старинные славянские способы улучшения энергетики в окружении человека, более пригодные в России, чем Фэн-шуй. Например, она уже знает, как отыскать место под рытьё колодца, как найти благоприятное место для строительства дома, как наилучшим образом спланировать помещения. Рассказала, что не так давно, ещё веке в девятнадцатом, когда не было массовой застройки, грамотные русские строители засыпали слоем древесного угля дно траншей под фундаменты жилых домов и застилали эти канавки овечьей шерстью. Применяя такую энергетическую технологию, изолировали будущее жильё от неблагоприятных излучений земли. Она же посоветовала нам обзавестись более тёплым обмундированием, здесь в ноябре начнутся приличные, как она сказала, морозы, покрепче ещё, чем на её Урале. Я не могла ей сказать, что мы с тобой здесь ненадолго. Разреши, милый, я тебе помогу подвинуть мебель.

По деликатному поручению начальника авиабазы, Зимина обстоятельно рассказала Акико, хозяйке нашего дома, как здесь организовано бытовое обслуживание, от получения продовольственных пайков теми, кто готовит ещё и дома, и стирки белья до утилизации разнообразных отходов. Денщика для нас Бен Мордехай из предосторожности не назначил.

Во второй раз в этот день Ираида Евгеньевна пришла к нам после рабочего дня, почти на закате, с неожиданным подарком и ещё с гостинцем. Это оказались тонкая книжечка её собственных стихов, написанных, как она призналась, «для души», давно, изданная в её родном Екатеринбурге, и свежеиспечённый и завёрнутый для сохранения тепла и сочности в два полотенца вкуснейший пирог во весь противень, мастерски приготовленный по-уральски с начинкой из морского окуня и риса с колечками, по-моему, ферганского репчатого лука.

За чаем она прочла несколько своих стихотворений о горах, лесах, озёрах и долах Урала, написанных с большим чувством, вызванным наболевшим и острым желанием горожанки привольно жить среди природных красот. А потом между двумя женщинами словно сам собой зашёл разговор о раскрывающейся уже у многих людей памяти об их прошлых воплощениях. Общение сложилось откровенное, и даже Акико не скрытничала. А безусловно правдивый, искренний рассказ Ираиды Евгеньевны особенно увлёк их обеих. Обо мне они словно позабыли, и меня это устроило как нельзя лучше. Я, вначале смакуя, чашку за чашкой пил под рыбный пирог сладкий горячий индийский чай с лимоном и постепенно увлёкся тоже, но не столько рассказом Ираиды Евгеньевны, сколько неожиданными метаморфозами, которые начали происходить на моих глазах с оживлённо беседующими женщинами.

— Я знаю точно, что в прошлой жизни была мужчиной, монголом, — рассказывала Ираида Евгеньевна. — Знаю не из вычислений, не из изучения каких-то астрологических гороскопов или таблиц, это всё медийная чепуха, а непосредственно из себя, из зримой памяти. Вижу это совершенно отчётливо. Верю себе больше, чем газетным гороскопам.

Акико отнеслась к тому, что поведала нам Зимина, очень внимательно, стоически не выпускала из себя удивлённых восклицаний на японском языке и успешно боролась с непроизвольным желанием выщипать себе обе брови.

А я, слушая Ираиду Евгеньевну, постепенно рассредоточил взгляд и вскоре увидел проступившего на фоне русской женщины не старого ещё, широкоплечего и коренастого монгола в его синем халате-дэли, отороченном узкой красной атласной тесьмой и почему-то с непокрытой седоватой головой. Как если бы он где-то в песках обронил свой малахай, или как там они свои шапки называют. Увидел, с какой прямой спиной монгол сидит, кренделем сложив ноги в сапогах с загнутыми носками, как будто расположился отдохнуть, но не в нашем домике, а у костра, неподалёку от своей юрты в монгольской степи, под золотистыми зорями на сизо вечереющем небе. И вслушивалась в его рассказ как будто не Акико, а сидящая рядом с монголом-степняком незнакомая худенькая девочка лет шести-семи, с рассеянным взглядом, который я отметил в первую очередь, с чрезмерно большим выпуклым лбом и некрасивым почти безбровым лицом. А потом уже разглядел, что она светловолосая, с откровенно европейской внешностью, в круглой полотняной шапочке, напоминающей капор со спущенными ушами, старом платке, укрывающем плечи, и в деревянных башмачках-клумпах, которыми она время от времени постукивала друг о друга, согревая ноги, под груботканым блёкло-розовым то ли сарафаном, то ли платьем. Живой пример ребёнка, любознательность которого почти лишена впечатлений, из небогатой, вероятно, городской семьи, из не уточнённых мной времён западноевропейского средневековья.

— Я, конечно, могла бы поехать туда, где тогда жила, — продолжала Ираида Евгеньевна, чуть волнуясь, что можно было понять по слегка неровному дыханию, но голос её оставался прежним, негромким, певучим, не сразу задрожал и пока не прерывался. — В том смысле, где он, мой монгол, жил тогда. Это к северо-востоку отсюда, там, где самые привольные степи. Знаю, куда. Я найду. Нашла бы. Но только что я там увижу? Дочь моя… Его, моего монгола, дочь Отгоноюун, если она ещё жива, уже, конечно, состарилась… Ведь она, думается мне, намного старше меня, и теперь стала, наверное, совсем седой, беззубой, сгорбленной старухой. Если только она ещё жива. Мне всё кажется, внутри себя, что она от старости уже потеряла память, и наша встреча может оказаться запоздалой и бесполезной и ей, и мне. Я же помню дочь совсем другой, я знаю, что очень её любил с самого её рождения.

Ираида Евгеньевна непроизвольно увлеклась и не заметила, как стала рассказывать нараспев, как поэты читают стихи, уже от лица того мужчины-монгола историю его жизни. Мимика её оставалась небогатой, жесты скупыми, а всё, о чём она повествовала, ещё раньше проживалось её небольшими, но выразительными тёмно-ореховыми глазами:

— У меня были большие стада скота. В то время много в нашей степи вырастало травы, и стада мои всё увеличивались. Тогда торговал скотом, как многие. Была своя юрта, кочевал по степи. Была любимая жена, большая труженица. Вспомнилось её имя. Звали её Алтанцэцэг. Она хорошо умела ткать ковры. Благодаря этим коврам мы жили в достатке. Их два раза в год покупали у нас проезжающие купцы, когда ехали на ярмарку в Россию, мне кажется, в Кяхту, а потом мимо нас возвращались в Китай. И были ещё завистники, которым покою не давали мои стада, а особенно сотканные женой ковры. Редкая она была умелица, моя жена. Да, стало быть, и ковры, и сама красивая жена моя, умелица Алтанцэцэг, кому-то подлому спокойно ни жить, ни спать не давали. И был у меня самый любимый конь. Буланый, с белыми носочками на передних ногах. Конь умница.

А мне выстрелили из ружья в спину, когда я возвращался из степи к ручью, где поставил юрту. Стреляли неожиданно, чтобы сразить наверняка, когда я не видел засады и не мог ни уклониться, ни защититься. Наверное, повреждён был позвоночник. Меня обездвижило, парализовало. Не смог держаться на коне, соскользнул, свалился с коня, упал лицом вниз. Сознания не потерял, хорошо всё помню. Больно как будто и не было. Только ничего спиной, туловищем, руками, ногами не чувствовал. Не ощущал, льётся ли кровь. Ещё дышал, лежал без движения, лицо моё повернуло вбок, в левую сторону, правой щекой на сухую землю, на какие-то острые камни. Лицо, щека не потеряли чувствительности, я мог шептать. Знал, что приближаются те, кто меня подстерёг. Один из них в меня и стрелял подло, сзади. Лежу, глаза открыты, чую: конь подошёл, туп-туп-туп, встал, морду протянул ко мне, обнюхивает осторожно затылок и как будто всхрапывает. Словно сказать хочет, что же ты, свалился, как пьяный, как мешок, что ты, хозяин, вставай. А я шевельнуться не могу, только губы чуть открываю. Шепчу ему, шепчу: «Иди, мол, домой, один иди, без меня. Предупреди их там, чтобы приготовились».

Увидят мои домашние, что конь пришел один, поймут, что меня больше нет, и догадаются, что теперь им от врагов надо отстреливаться. Вижу — понял конь. Мордой коснулся моей щеки, а я ощутил уже только лёгкий толчок, неметь стала голова. И, вроде, слабый шорох расслышал, то ли от верхней губы его, то ли от языка шершавого. Потоптались возле моей головы ноги его в белых носочках, и пошли от меня: туп-туп-туп копытами по твёрдой степной земле, рысцой, потом галопом. Слышу слухом, от какой стороны отдается по земле, понимаю, что к ручью, к моей юрте он пошёл. Телом, щекой уже топот его от земли не чувствовал. Умница был конь. Любил его за понятливость, за преданность. А я дышал ещё сколько-то, а те, подлые, кто стрелял, выбрались из камышей, едут, скрываются за кустами, приближаются не торопясь. Не то, чтобы слышу их, а знаю каким-то чувством, какое бывает во сне, что должны они скоро подъехать. Но не спешат, таятся, вдруг я хитрю и отвечу тоже выстрелами. А из меня уходят последние силы, почти перестаю дышать. И тут словно упала темнота. И всё. Отчётливо это помню… Сначала я плакала, когда в самые первые разы вспоминала. Иногда даже очень горько плакала, когда понимала, как страшно то, что с моими родными без меня случилось. Сейчас только волнуюсь. Не так сильно. Не плачу, уже пережито. Наконец, я ведь в точности всё-таки не знаю, что с моими женой и дочерью стало. Может, лучше мне этого и не знать… Ещё и поэтому туда не еду… Но сердце беспокоится, что-то чует. А я поехать к ним не могу. Очень бы хотела. Но не могу — и всё тут…

Передо мной снова были Акико и Ираида Евгеньевна. Вернулись, хотя никуда не уходили. А коренастый крепкоплечий монгол с тёмно-ореховыми глазами, как у Ираиды Евгеньевны, и некрасивая европейская девочка словно растаяли в воздухе. На время. Потом я видел их на протяжении вечера ещё несколько раз, когда смотрел на Зимину и на Акико. Неясные облики совсем других людей выступали вперед, они как бы сначала угадывались и всё более отчетливо различались потом, а привычные обличья ныне живущих виделись глазами как расплывчатый фон сквозь людей давно ушедших. Что же это у меня работает — неужто третий глаз? Вряд ли. Ой, вряд ли. Смотрел-то я не внутренним взором, а двумя моими обычными, родными глазами.

«Надо бы мне получше выучиться такому одновременному двойному зрению, потренироваться, — подумал я, — да хорошенько научиться, ведь не сказал бы, что входил в изменённое состояние сознания, как это делает Акико, когда разглядывает скрытое для обычных глаз».

— Вы не сумели увидеть, что произошло в первое время посмертия? — Разумеется, Акико слегка взволновалась, но не настолько, чтобы не задать точные вопросы для удовлетворения своей профессиональной заинтересованности в обретении нового для себя знания. — Вы сказали, упала темнота. И всё.

— Увидеть мне самой посмёртное? Что происходило со мной тогда после смерти? Такое… Вы говорите, Челия, такое тоже возможно? — переспросила Ираида Евгеньевна, веря и не веря, но заинтересовавшись в свою очередь.

— Некоторые умеют и это, — Акико сомкнула губы, неотрывно и пристально глядя на русскую, и несколько раз утвердительно кивнула. И не удержалась от уточняющего вопроса:

— А что означают монгольские имена дочери, о которой вы рассказывали, и вашей жены? Жены того монгола. Вы знаете?

Ираида Евгеньевна вздохнула и замолчала. Акико предложила ещё чаю. Но Зимина горестно покачала головой, ещё повздыхала, набираясь сил, и, наконец, ответила:

— Теперь уже точно узнала, потому что спрашивала здесь, у местных, у монголов. Родные имена, которые я всю мою жизнь носила в себе, действительно есть, и они монгольские. Имя жены Алтанцэцэг означает Золотой цветок. Дочь была у нас первым ребёнком, и мы с моей женой назвали её Отгоноюун — Первое сокровище. И только потом я стала понимать, что всегда знала обо всём этом происшедшем. Знала на интуитивном уровне. Не умела лишь вытащить эти сведения из подсознания, где они с того времени во мне и есть.

— В какие годы происходило то, о чём вы рассказали? — вновь спросила Акико.

— Не знаю, миленькая Челиюшечка, — снова горько вздохнула Ираида Евгеньевна и сокрушённо развела руками. — Ничего тебе про то не скажу. Совсем не умею этого определять.

Тогда Акико в несколько минут научила её несложным приемам работы с собственными пальцами на обеих руках, через которые можно выучиться получать всё более достоверные ответы на вопросы, прямо адресуемые подсознанию. Научила, как и что чувствовать кистями рук, кожей предплечий. Думаю, что о такой психотехнологии знал, скорее всего, и ошё Саи-туу, но лично использовал какие-то другие способы проникновения в тайны подсознания, в хранимые им образы прошлого и планируемого будущего. Наверняка, он применял десятки гораздо более точных и совершенных приёмов получения сокровенной информации. Многого Саи-туу просто не успел нам с Акико передать, будучи вечно занятым более неотложными делами.

Ираида Евгеньевна ушла от нас очень заинтересованная, успокоенная и обнадёженная, и нам с Акико поверилось, что эта добросердечная русская, если только захочет, научится и сможет узнать и ещё кое-какие детали из прошлого воплощения своей души. Уже прощаясь, Зимина пригласила нас в один из ближайших вечеров полюбоваться приобретёнными ею здесь монгольскими коврами. Естественно, мы согласились, что вскоре и произошло. Но это совсем отдельная и обширная тема — монгольские ковры. О них правильнее не рассказывать, а петь. Лучше по-монгольски. Я не сумею.

Забегая несколько вперед, скажу, что в отношении необыкновенно уверенного в себе и очень уравновешенного Андрея Кокорина Акико подумала вначале, что невозмутимость и спокойствие его похожи на деланные, какие-то искусственные, напускные, что ли, и, пожалуй, имеют целью скрыть многие печали от многого знания. Она сказала мне об этом в тот же вечер первого с ним знакомства, после игры в волейбол.

Но, когда рассмотрела его лучше уже в амбулатории, куда он её пригласил, чтобы она помогла ему и медицинской сестре провести очередные прививки персоналу авиабазы, то поняла, что всё обстоит не совсем так, как подаётся, как намеренно преподносится этим русским, чтобы и выглядело внешне, и без пустых расспросов воспринималось другими. Собственно, плановые прививки были, скорее всего, лишь не слишком изысканным предлогом со стороны русского майора-медика совместить загруженное службой время с более тесным общением с нами, и начал Кокорин со знакомства, как мы предположили, с профессионально более полезной и интересной ему Акико. А нам с Акико было просто любопытно узнать, что за люди эти русские, хотелось понять самим, что в представлениях мира отличает русских от всех остальных людей.

Выяснилось, однако, что белокурый гигант Кокорин и медицинская сестра (второй врач на скромной авиабазе не полагался по штату), оказавшаяся законной его женой, заметно его моложе, тоже очень рослая, с плотными бёдрами и тонкой талией, темноволосая и кареглазая, но не русская, а немка-мекленбурженка София-Шарлотта, в России не жили никогда. Он происходил из русской дворянской семьи, вовремя выехавшей во Францию ещё до начала Первой Мировой войны, но уже после череды ужасов Первой русской революции 1905 года. Из-за больных лёгких прабабушки Кокорина его богатый прадед приобрёл старинное поместье в лесистых предгорьях Альп, как я понял, на востоке Франции, где-то между Шамбери и Греноблем. Но обе войны и наступивший трудный мир разорили потом уже его внука Валериана, отца Андрея Кокорина.

Андрей и София-Шарлотта не только сами прекрасно справлялись вдвоём с медицинским обслуживанием авиабазы, но и вели обширное высокоавтоматизированное складское хозяйство медикаментов, продовольствия и спасательных принадлежностей, хранящихся, как я сначала думал, на этой базе на случай чрезвычайных ситуаций вблизи районов, чреватых конфликтами.

Ещё когда мы втроём с Акико и Эзрой возвращались из прогулочного полёта обратно к аэродрому базы, из «Вильги», неспешно парящей на малой высоте, я увидел многочисленные протяжённые полуподземные склады, склады и склады, расположенные в распадках между пологими сопками для прикрытия от гобийских ветров, и понял, что подчёркнуто общительный Бен Мордехай далеко не всё рассказал нам о своей авиабазе. Собственно, он и не обязан был это выкладывать, по сути, первым встречным. И в гости мог нас приглашать не только, чтобы развеяться, развлечься, узнать что-либо новенькое, но и чтобы мы почаще и подольше бывали у него на виду, особенно, в наше свободное время.

Если бы Эзра терзал нас расспросами, как какой-нибудь ретивый недотёпа-особист, мы могли замкнуться и отмалчиваться, хоть он из кожи лезь. Он предпочёл говорить сам, и только посматривал, как реагирует каждый из нас на его разглагольствования, — от серьёзных тем до расхожих побасёнок и откровенной ерунды. Гораздо лучший метод.

Неизменно внимательный Эзра заметил мой любопытствующий взгляд в сторону протяжённых складов, еле заметно кивнул мне и, словно переключая наш интерес, пропел громко, перекрывая монотонное тарахтенье двигателя, работающего на экономичных оборотах, и шутливо, с ритмичными покачиваниями головой из стороны в сторону:

— Воларе, о-о…

Кантаре, о-о-о-о…

— «Лечу, пою», — перевёл он для Акико, — был такой, помнится, итальянский шлягер… Итальянцы ведь нам, израильтянам, своеобразные родственники, они тоже семитского корня, от смешения коренных латинян и приехавших на Апеннины с Ближнего Востока покорённых римлянами народов. До сего дня заметно и во внешности. А вот языки порядком разошлись с тех пор. Наше, понятно, лучше, — он рассмеялся и мне подмигнул.

На земле Эзра сказал мне:

— Вы поняли правильно, Роберт. Это часть мировых продовольственных запасов на некоторые вполне предвидимые случаи. Рынок стал глобальным. Не знаю, как в отношении прибыльности бизнеса на продуктах питания, а место в Гоби выбрано удачное. Прохладное и безлюдное, с низкой вероятностью вселенских наводнений и прочих катаклизмов. Хотя здесь всеазиатский перекрёсток, но с любого из направлений без тяжёлого воздушного транспорта к нему не доберешься, поэтому нашествия голодных толп от общедоступной железной дороги через пески «за хлебушком» опасаться не приходится.

— Для каких предвидимых случаев, — переспросил я, — что имеется в виду?

— Когда я говорил о подверженности нынешней науки материализму, — отвечал Бен Мордехай, всем своим видом показывая, что говорит о вещах предельно серьёзных, считая их исключительно важными, — стоило добавить, многим искренне кажется, что мир вечен и неизменен. Люди, по Дарвину, произошли постепенно от обезьян, развитие происходило линейно, равномерно и поступательно, без скачков и попятных движений. Если очень упрощённо, то от пещерного костра прямиком до демократии. Поэтому с нами ничего не может случиться, ожидаемые концы света не наступают. Теория катастроф стала развиваться недавно. Не все даже учёные в ней разбираются. А ведь следом уже появилась и теория хаоса. Так наша авиабаза, думаю, — воплощённый результат практического приложения теории управляемого хаоса. И у теории хаоса имеются две стороны, и её можно направить как во вред, так и на пользу. Иногда, правда, мешают неожиданные ветры. Но с учетом вероятного изменения полюсов планеты… Впрочем… Вам, я вижу, эта «философия» не интересна? Вас тоже заботит ощутимый практический результат, приносящий каждый день конкретную пользу в карман и кастрюльку?

Ограничившись намёком, он потом привычно пошутил. Вряд ли Эзра предполагал в нас бедняков, озабоченных пользой подобного примитивного рода на каждый день. Напротив, интересно мне было всё, что способно обогатить мои представления о мире, в котором я живу, что поможет сделать жизнь в целом более понятной и насыщенной по возможности приятными впечатлениями, и я сказал Бен Мордехаю об этом. И удивился его неожиданной реакции.

Он впервые недоверчиво на меня посмотрел, почти как когда-то отец Николай из токийского кафедрального собора «Никорай-до», только не японскими, а своими еврейскими, светло-карими, слегка навыкате, глазами. Понял, наверное, что несколько переборщил со своими непрошеными советами, поскольку эмоциональной моей реакции на его слова, как ни смотрел, не обнаружил, и не знал, чем такое мое качество объяснить: то ли я слишком толстокожий и непонятливый, то ли я ещё хитрее, чем он сам, и гораздо лучше маскирую истинные чувства и намерения. Со своей воспитанной командной должностью привычкой немедленно вмешиваться в соответствии с малейшим изменением ситуации и выкручивать её непременно в свою пользу, невзирая на явную противоречивость его же действий старательно декларируемым им уставным положениям, он в отношении меня зашёл, похоже, в тупик. Хотя бы на время, впрочем, короткое. Мне кажется, основываясь на своем житейском и служебном опыте, Бен Мордехай довольно скоро сделал мысленный вывод, что в некоторых аспектах я не притворяюсь, а попросту недостаточно развит, несмотря на обширные познания в чём-то другом, и, в общем, Эзра оказался недалёк от истины. Логика положения человека в офицерских погонах, продиктованная сознанием полной личной ответственности за всё, что происходит «там, где я», из психологического тупика начальника авиабазы не вывела, зато обязала его вынести скорое и безапелляционное решение:

— Мистер Макферсон, тогда тем более вам стоит поскорее начать общение с майором Кокориным. Ему я тоже напомню. О бесполезности поисков прямой пользы для долгой и счастливой жизни мы с вами уже говорили.

Мне, в отличие от склонной к сантиментам Акико, переизбыток которых она восполняла не всегда уместной решимостью, оказалось неимоверно трудно даже оценить характер настолько сложно психологически устроенного и информационно насыщенно организованного человека, как Андрей Кокорин. Встретившись с таким редкостным людским типом и вобрав в себя всего лишь за несколько дней уйму эксклюзивных и достаточно ярких впечатлений, тем не менее, действительно не знаешь, с чего начать рассказывать о нём. Скажешь о его манере заламывать форменное кепи, тут же придётся рассказать о некой ситуации из его личной истории или, того хлеще, о каком-нибудь положении из философии, им исповедуемой, которое одно только исчерпывающе сможет объяснить, почему у Кокорина возникла именно такая, а не иная привычка. Или, более того, черта его характера.

Почему-то всё у этого русского обязательно уходило корнями глубоко в философию.

Пожалуй, одна из важных его черт, напротив, как раз и та, что Андрей предельно сжимает расстояние от положений какой-нибудь науки, которой в данное время увлёкся, до практического её применения и получения объективно замеряемого результата.

«Со всем в науке, что длиннее, чем воробьиный скок, пусть разбираются потомки, а, может быть, и им не придется, поскольку из-за скорых перемен уже исчезнет нужда», — пожалуй, довольно часто употребляемые Андреем слова.

Его суждения обо всём, какие только пришлось от него услышать и запомнить, показались ещё более безапелляционными, чем мордехайские. Мне поначалу представилось, что и Андрею и Зофи свойственно рубануть сплеча, не много объясняя непосвящённым и не тратя времени, чтобы сосватать их в свою въяве не декларируемую и не совсем понятную веру. Но они, похоже, в приверженцах вряд ли нуждались, и на подобную «вербовку» не потратили бы своего личного времени. Их обоих можно было бы принять за одержимых, но с таким опасным явлением, как энергоинформационная одержимость, подавляющая собственную волю человека, Андрею Кокорину, я понял, в своё время пришлось крепко побороться, так что никакой одержимостью сам он не страдал. Скорее, характерной для них следовало бы признать предельно отточенную и доведённую до высокой степени совершенства целеустремлённость. То, что нам с Акико повезло в смысле даваемых пояснений, оказалось вызвано исключительно личным отношением Андрея к Акико, а потом, надеюсь, и ко мне. В точности так же, тепло и заинтересованно, вслед за мужем, отнеслась к нам и Зофи.

В амбулатории я был на коротком обследовании перед полётом, когда явилась Акико. Андрей встал и вышел из-за своего стола в кабинете, чтобы встретить её. Она не могла не ответить совершенно по-японски глубоким поклоном, если сам Кокорин только что приветствовал её в точности таким же.

— Если не ошибаюсь, госпожа Акико Одо? — уточнил Кокорин по-английски, держась предельно серьёзно. — Я узнал вас вечером сразу. Запомнил лицо по фотографии в Интернете, когда изучал вашу диссертацию по теории памяти. Я очень рад этой неожиданной встрече, ведь в определённом отношении я почтительно считаю вас моим учителем.

Акико ничего иного не оставалось, как вновь глубоко поклониться. Она лишь поправила русского майора в произнесении её имени и фамилии — ударение там и там ставится на первом слоге. Кокорин, конфузясь, извинился. Из смежной комнаты вошла София-Шарлотта и, будучи глубоко взволнованной, тоже почтительно поклонилась. Мне эта затянувшаяся церемония по обмену поклонами отнюдь не показалась забавной.

— Мы с Зофи поражены, какой непредвиденный случай мог привести вас сюда, к нам, госпожа Одо, — сказал Кокорин, глядя прямо в глаза Акико и приближаясь, чтобы взять её под локоть и усадить, — в Центральную Монголию и, тем более, в американской военной форме. Но… Если это не ваша личная, а ещё чья-то тайна… Понятно, что я не вправе был подойти к вам в спортзале при всех и обратиться по имени, считаясь с вашим инкогнито.

— Да, благодарю, — сказала Акико и утвердительно кивнула, — обращайтесь ко мне, пожалуйста, «мисс Челия Риччи», хотя я, наверное, и не очень похожа на колонела армии США, пока не привыкла к военной форме. Так будет правильно для всех нас. Говорить лучше по-русски. Мне полезно. Начнёмте нашу работу!

Я с облегчением покинул их и улетел на «Вильге» на несколько часов.

А после проведения вакцинации персонала авиабазы на прием к Кокорину пришёл какой-то молоденький лейтенант. Андрей Кокорин попросил Акико присутствовать. Она согласилась и не пожалела, а потом вечером рассказала мне о медицинском случае и кокоринском способе излечения, из которого почерпнула для себя немало интересного.

— Не переодеваюсь, — объявила Акико, усаживаясь на диване в гостиной, с видимым удовольствием выпрямляя свои красивые ноги и не заботясь пока о том, чтобы посматривать вниз и периодически натягивать на колени довольно короткую форменную юбку. — Я только умылась, потому что супруги Кокорин — они всегда себя называют, как привыкли дома, во Франции, — уже через полчаса придут к нам в гости. Телятину я зажарила днём, подадим холодной под соевым соусом. У нас всё почти готово, с картофелем фри ты справишься один. Откроешь банку с зелёным горошком. Да, ещё зажаришь яичницу на всех. Глазунью, а не любимую тобой размазню! Не забудь побольше зелени. Хлеб, конечно, всему голова, но не забудь и тосты! Отдохну пока. А теперь послушай. Я в моей практике не сталкивалась со случаем так называемого Эдипова комплекса. Объясняю и тебе, Борис, потому что ты должен знать, что это такое, если вдруг и сам испытаешь нечто подобное, так чтоб не растерялся.

Она перехватила мой взгляд на её колени и бедра и строго погрозила пальчиком:

— Только когда они уйдут, не сейчас. От нас не должно пахнуть на гостей дезодорантом из ванной.

Принимаясь готовить и накрывать на стол, я состроил страдальческую гримаску и приготовился слушать, досадуя одновременно, зачем тогда она провоцирует меня, демонстрируя колени, зная наперед, что откажет. Что это за садизм такой вдруг проявился в ней, и чем оказался вызван? Что для неё оказалось ещё важнее меня? Или я теперь могу смотреть на её колени только на общих основаниях со всеми, кому они могут быть продемонстрированы? Что-то злое и неприятно саднящее завелось внутри меня, собралось у солнечного сплетения клубком, принялось досаждать и не сразу отпустило.

— Этот молодой человек, пришедший сегодня к русскому врачу на приём, вначале сильно смущался, а потом пожаловался русскому медику, — рассказывала Акико, словно прислушиваясь к самой себе, не глядя уже постоянно на меня, и продолжая в то же время размышлять, — что во сне пережил интимную близость с собственной матерью. Насколько впечатления его были реалистическими, то есть он и видел, и осязал собственные прикосновения и сексуальные движения, ощущал её ответные движения, и всё это в мельчайших деталях накрепко ему запомнилось, настолько он оказался неприятно потрясён, тут же проснувшись. Даже подавлен, потому что стал опасаться снова увидеть и пережить такое во сне. Русский врач подробно расспрашивал, в каком он был возрасте в этом сновидении, как выглядела та, которая представилась пациенту его матерью, и оказалось, что она была намного моложе, чем мать в настоящее время, а он сам старше, чем сейчас. Лейтенант вспомнил также, что не ощутил настоящих эмоций, какие бывают в действительности в момент интимной близости, всё-таки сон есть сон. Он сказал, что это отсутствие эмоций воспринималось им как пустая скорлупа от яйца вместо полного, то есть форма акта внешне как будто была, а внутреннее содержимое почти отсутствовало, кроме воспринятых во сне очень реалистических осязательных ощущений.

На приёме я припоминала, как подобные случаи трактует теория психосексуальных патологий Зигмунда Фрейда, и ожидала, что лечебные приемы и назначения русского майора окажутся вытекающими из неё. Но ничего подобного! Этот Кокорин объяснил даже не больному, не подберу, как его теперь назвать… О, конечно, пусть будет так же, как у меня в лечебнице, в Токио, пусть будет — пациенту. Так сегодня Андрей Кокорин объяснил своему пациенту, что тот по какой-то неожиданно возникшей причине воспринял глубоко интимные и действительные впечатления своего отца. Андрей убедительно сказал: «Вы почувствовали себя вашим отцом. И это была ваша жена, а не мать. Может статься, это впечатления вашего отца в момент вашего зачатия». Потом лёгкий гипноз, из памяти тяжёлое впечатление стёрто, установлен временной запрет на получение подобной информации и, наконец, стандартная фраза: «А когда вы проснётесь по счету раз-два-три, ваше состояние значительно улучшится». Щелчок пальцами. Пациент приходит в себя, осматривается и не очень понимает, почему он здесь и что делает. «Ваша мигрень больше не повторится», говорит Андрей Кокорин, и в ответ — благодарные глаза молодого человека. Всё! Ни в малейшей степени не соответствует применяющимся схемам. Но целительная программа уже в подсознании! Комплекс Эдипа блокирован и не должен повториться. Ты представляешь?..

Я обратил, наконец, внимание, что когда Акико стремилась в чём-то разобраться как можно глубже, то одновременно становилась более непосредственной и естественной, например, в движениях рук и осанке. Пожалуй, и в мыслях не было у неё как-то ущемить меня, наверное, увлеклась собственными впечатлениями и стремилась ими поделиться со мной. Японская воспитанная скованность тела в присутствии другого человека здесь, в Монголии, у нее как будто стала постепенно исчезать. Так и теперь, отдыхая в уютной позе и вновь следя за моими перемещениями из гостиной в кухню и обратно, с чайной посудой, она сцепила руки перед грудью в замок и, покачивая ими, продолжала свой рассказ:

— После приёма Андрей понял, что я нуждаюсь в некоторых пояснениях, и дал мне их. В этом врачебном эпизоде мне удивительно, что ни полслова Кокориным не было сказано об интуитивной патологической тяге пациента к кровосмешению, что это вдруг проявился в нем атавизм от наших далёких предков, не делавших различия между близкородственными и всеми остальными женщинами своего племени или соседних. В странах Юго-Восточной Азии многие ничего плохого не видят в браках между двоюродными братьями и сёстрами, дядями и племянницами. И я хорошо помню, как пожилой английский профессор Ирвинг упоённо преподносил нам, желторотым студентам, теоретический материал по Фрейду. Британец неимоверно гордился, что великолепно усвоил весь этот материал и требовал от нас такого же уверенного знания. Теперь понимаю, что с юности его самого увлекла теория психосексуальных патологий Фрейда. Он ею удовлетворился, жевал её десятилетиями и ничего другого всю свою жизнь знать не желал. Ах, как жаль, какая распространяется непроходимая человеческая глупость и злодействует так долговременно!.. Весь этот фрейдизм, по-моему, с самого своего появления, в пику религии, просто чушь собачья — так по-русски? Настолько не разобраться даже в самом поверхностном!..

Что я ей на это мог ответить?

— Получается, Борис, — Акико взмахнула руками и повысила голос, вновь привлекая моё внимание, — что человек почерпнул откуда-то и воспринял некую чужую информацию, в данном случае, от собственного отца. Какая же здесь патология? Согласно мистеру Кокорин, радоваться надо, что в молодом лейтенанте обнаружилась высокая чувствительность к приёму информационных энергий, и этому мальчику следовало бы лишь научиться правильно, грамотно пользоваться полезным свойством. Если только лейтенант созрел и готов психологически. И если ему действительно хочется овладеть подобной методикой работы. Но роза — не эдельвейс, она не растёт на обледенелой скале. Поэтому пришлось у лейтенанта эту временную помеху его внутреннему развитию снять. Пусть дозревает. Когда будет готов — воспримет явление иначе и начнет учиться грамотно пользоваться. Мне Андрей более подробно объяснил, что применённый способ лечения — просто прикладное приложение, среди ряда прочих разработанное им на основе дальнейшего развития моей теории памяти.

Кокорин не скрывал, что и он, и его жена в какой-то мере проявляют себя как ясновидящие, наверное, начальных стадий, только каждый из них видит чуточку по-своему. Как любопытно! Он опирается не на западную медицину. Или не только на неё. На что же? Я должна, я должна узнать это! Очень интересные люди, эти супруги Кокорин… Я попросила его со мной постоянно разговаривать по-русски, необходимо практиковаться в живой речи. На тебя, Борис, он вначале так странно и подолгу смотрел, тогда, в спортивном зале, потому что предположил в тебе офицера СЭИБ, Службы энергоинформационной безопасности, охраняющей меня. Потому что такие чистые цвета ауры бывают только у высокопосвящённых и ещё у офицеров СЭИБ, если они специально не маскируются, потому что ауру видят сейчас уже многие. Зачем бы появился такой офицер на отдалённой базе? Но я никогда не слышала об этой службе.

Размышляя вслух, Акико непроизвольно очень похоже воспроизвела интонации недоумевавшего Кокорина, и я предположил, что она, заинтересовавшись и этой своей мыслью, адресует мне теперь уже и свой вопрос. Но мне ничего другого не оставалось, как в свою очередь развести руками. Совершенно бесполезно было задавать мне вопросы и по Эдипову комплексу, и в отношении службы безопасности, о которой ни я, ни она малейшего понятия не имели. Однако от неё я всё же ожидал бы разъяснения, пусть минимального. Но не получил, потому что к нам пришли.

Супруги Кокорин выглядели, как обычно, по-европейски чрезвычайно ухоженными даже в военной форме. За чаем уже Андрей Валерианович по просьбе Акико рассказал нам о том, что знал о службе энергоинформационной безопасности. Поначалу я больше разглядывал его, чем слушал, и мне показалось, что он лет на пять меня старше. Я подумал, что тогда он должен быть меня умнее. Значительно умнее. Следовательно, в моём понимании, он должен был молчать намного чаще и дольше, чем молчу я. Что же, тогда придется больше разговаривать мне? Но о чём? Что я могу знать такого, что может быть интересно им? Мои опасения попасть впросак скоро развеялись. Трём собеседникам было настолько интересно общаться друг с другом, что обо мне они, кажется, попросту забыли. Манера речи Андрея Валериановича заметно отличалась от русского языка Джеймса Миддлуотера или Акико. В ряде случаев Кокорин иначе расставлял ударения в некоторых словах, французил, иногда слегка грассируя:

— Из того, что знаю я, Служба энергоинформационной безопасности напоминает мне тайный интернациональный орден монахов-воинов, который, однако же, совсем не делает секрета из своего существования. Пожалуй, наоборот. И теперь, наверное, кое-что о СЭИБ приукрашено и обросло, как водится, легендами. Поговаривают, её сотрудником может оказаться любой, даже крошка-ребёнок, достигший определённой стадии этического совершенства и давший перед тремя офицерами Службы клятвенный обет приносить пользу человечеству в целом. Их практически невозможно поймать, потому что они не носят форму, не имеют и не предъявляют «сэибовских» служебных удостоверений. Вряд ли кто-либо из них состоит и на государственной службе. Скорее, они не служат никакому из государств, потому что участие в стремлении обеспечить одному государству какие-то преимущества за счёт других неминуемо войдет в противоречие с данным этим человеком священным обетом. Участие в подавляющем большинстве государственных мероприятий — в любом государстве нашего непростого мира — противоречит соответствию запросам широких слоёв населения самой этой страны, но происходит в обеспечение интересов элиты. Ведь почти всегда во главе стоит властолюбивый лидер, а если его нет, будет происходить тайная или открытая грызня, пока кто-то из алчущих власти не одолеет соперников. Каждый лидер ориентирует подчинённый ему государственный аппарат на работу исключительно в обеспечение личных представлений о благе, интересы же его зачастую своекорыстны. Обратной связью, мнением общества, вожди чаще всего пренебрегают. Любое государство — это изначально форма подавления внутренней элитой данной страны остального общества.

Я почувствовал возрастающий интерес. Не я один, ещё и Акико была вся внимание.

— Офицеры СЭИБ обладают умиротворяющим могуществом, — неторопливо, словно рассуждая и одновременно размышляя, продолжал Кокорин. — Двое, скажем, способны утихомирить — единственно своим присутствием, ничего, казалось бы, открыто, заметно для других, не совершая, — средний по численности населения город. Скажем, дюжина таких умиротворителей, находясь там и сям в какой-нибудь столице или вокруг неё, перекрывает её сообща своим энергетическим полем и в состоянии заставить местное правительство отказаться от планов начать агрессивные действия против соседней страны, если это правда. Друг с другом эти офицеры сообщаются мысленно, говорят, что на ментальном уровне. Вполне уверенно определить их могут лишь посвящённые высших рангов, которых тоже не подкупить, потому что они очень хорошо знают, что могут потерять в следующем рождении, продаваясь сейчас за деньги или материальные блага. Такие люди сами когда-то сознательно дали обеты высокого служения во имя блага других людей и добровольно не пойдут на их нарушение. Да они и не раскрываются!

— Эти, вы говорите, секретные офицеры службы СЭИБ, они что же — совсем бессребреники — и никогда не применяют оружия? — Для Акико было непонятно, как задаром можно перемещаться осовременившимся уподоблениям ниндзя по полному реальных опасностей миру, чтобы своевременно оказаться в нужной точке обширнейшей земной поверхности и выполнить задание. — Знаете, как-то трудновато в безоружных военных верится даже в наше время. И только ли бескровными бывают варианты поручений?

Кокорин признался, что сам немало размышлял на эту тему и постепенно пришел к выводу, что вряд ли служба СЭИБ чисто военная и работает в оперативном режиме быстрого реагирования подобно пожарной команде. Сомнительным представляется и использование «сэибовцами» детей. Хотя вряд ли оправданно распространять на обсуждаемое новообразование свои примитивные и отсталые представления о действующих уже более ста лет спецслужбах различных правительств, а в наши дни и частных корпораций. Наверное, офицеры, относящиеся к СЭИБ, отбираются из молодого ещё поколения людей нарождающейся в наше время расы, переходной к Шестой Коренной расе. Тогда как мы, здесь присутствующие, относимся к последним на земле людям Пятой расы, с ограниченными духовными способностями. Мы остались по своей природе, к глубокому сожалению, в основном тупыми эгоистами.

— Андре, мы, кажется, пытаемся поймать крупную рыбу в давно высохшей луже, где нет и головастиков, — с принесённым на подносе безе в розетках заметила жена Андрея Кокорина и взглядом попросила меня налить ей чаю ещё. Этот сорт пирожного ей, похоже, очень нравился. А в прежних обсуждениях тонкостей в отношении СЭИБ между собой супругам Кокорин вряд ли посчастливилось преуспеть, почему и потребовалось неприметно свернуть эту тему. — Давно известно, что каждому человеку для нормальной, полноценной жизни нужна вся Вселенная.

Фрау Кокорин говорила довольно низким, чувственным голосом, русским языком, оказалось, владела сносно, только произношение казалось по-немецки грубоватым, как бы взлаивающим на окончаниях слов, нередко с непривычным глотанием гласных.

В её приятном облике самыми чарующими, конечно, были её очень живые, глубоко карие глаза с голубоватыми белками. Я отметил своеобразное противоречие: глаза тёплые и живые, а взгляд замедленный и проникающий, напоминающий о владении специальным стилем мышления с помощью медленных мыслей.

Ещё в спортзале я обратил внимание на своеобразную редкостную красоту лица Софии-Шарлотты. К этой молодой женщине надо было внимательно присмотреться, чтобы постепенно разглядеть и начать восхищаться её какой-то особенно утончённой, рафинированной красотой, происходившей, как мне представилось, от многих поколений западноевропейских женщин, вся жизнь которых с рождения протекала во дворцах среди парковых ансамблей, в окружении прекрасных статуй, старинных гобеленов и потемневших живописных портретов на стенах генеалогических галерей, торжественно двигающихся верениц лакеев в ливреях и напудренных париках, расставляющих вычурные обеденные приборы и раскладывающих фамильное столовое серебро, музыки клавесина при танцах или струнного квартета, сопровождающего костюмированные обеды-спектакли, словом, всего того, что способствовало накапливанию интеллектуально выразительных черт в гармонизированных закрытым воспитанием обличьях и изысканных манерах представительниц прекраснейших половин древних родов аристократии.

В то же время возникало ощущение предвидения недолговременности и искреннего сожаления от эфемерности этой многовековой европейской селекционной красоты. Если возраст чуть-чуть, хотя бы на пару-тройку миллиметров, удлинит нос или уши или подбородок прекрасной Софии, её завораживающая красота начнет перекашиваться в сторону возрастающего безобразия. Ещё каких-то семь-восемь лет…

«Я столько не проживу», — внутри себя я явственно услышал категорическое мысленное возражение Софии-Шарлотты. Не успел я удивиться, как между нами возник и произошел сверхскоростной по темпу мыслеобмен, времени занявший не больше, чем глуховатый, прокатившийся где-то в отдалении гром после вспышки молнии.

«Вряд ли у вас есть серьезные основания так считать, вы ещё очень молоды, жить вам да жить», — подумал я, с одновременным удивлением усомнившись в истинности её предубеждения против долгой жизни.

«Среднестатистическая продолжительность жизни здесь ни при чём, — немедленно ответила она, отрывисто вспыхнувшим взглядом показывая, что понимает причины моих сомнений, но не распространяется, хорошо это или плохо, а считает, что, как есть, так есть, и от неё в данном случае мало что зависит. А я в мыслях воспринял от Софии ещё и следующее: — Я знаю мою программу, и на сегодня она такова, что из жизни мне придется уйти достаточно рано. Знает это и Андре, и по обоюдному согласию у нас нет детей. Хотя, может статься, мы и не правы».

В ответ я выпалил в неё целым букетом, составленным из одновременных возражений, которые она, однако, восприняла не залпом, а последовательно: «Христианская религия, к которой вы, очевидно, принадлежите, не допускает осознания человеком конца его жизненного срока. Наверное, вы не ортодоксальная христианка, тем любопытнее, какую религию вы исповедуете. И всё-таки нельзя, грешно бравировать подобным знанием, любезная Зофи, если даже вы полагаете, что смогли правильно прочесть записанную в вашей личной программе истину. Можно, наконец, помолиться о продлении ваших земных дней, если вы действительно любите супруга и цените совместную с ним жизнь, и, верится, вам помогут, оставят ещё пожить. Не подумайте, что я осуждаю вашу красоту, искренне прошу меня извинить, если мой взгляд стал причиной подобного направления ваших мыслей. Напротив, я восхищаюсь вами, и в мыслях моих ничего близкого осуждению не было. Надо иметь, согласитесь, очень высокую психологическую стойкость, чтобы воспринимать такого рода знания о себе».

Отголоски сопутствующих моих мыслей из-за их чрезмерной скорости не воспринял медлительным сознанием я сам.

«Не сержусь на вас, — мимолетно выразилось в её взоре. — Любуйтесь моей красотой, пока возможно. Я к вам отнеслась со всей серьёзностью, так о какой вы посмели подумать браваде? Фи. Доппель, дважды фи-фи: абсолютно неуместны с вашей стороны фанфаронство и фанаберия. Но как себе истолковать, что я не вижу самой себя в будущем достигшей хотя бы начала среднего возраста? В конце жизни я выгляжу почти так, как сейчас, и что я должна подумать? Что и в восемьдесят я буду выглядеть, как в двадцать четыре? Если бы христианская религия дала мне ответы на мучающие меня вопросы, я не искала бы никакой другой. Я с благодарностью приняла бы действенную помощь от любого, но вряд ли вы способны на неё по своей неграмотности, а словесные утешения мне не нужны. Программа для меня, включая дальнейшее после этой жизни, составлена не мной. Безусловно, я подчинюсь, что мне ещё остается. Поэтому не лейте масла в огонь, не сыпьте соль на рану, не усиливайте то, что способно ранить, не злоупотребляйте моей стойкостью. Мне нечего добавить, — она сверкнула глазами вновь и тут же пригасила блеск, — я вам изложила всё».

Наш оживлённый мыслеобмен прервал её муж, этот военный врач, русский майор, потому что о чём-то важном заговорила с ним Акико, но в очередной раз споткнулась на обращении к русскому из-за сближения согласных «л» и «р» в одном слове, и он попросил называть его по имени, без употребления сложного для Акико, да и предположительно для меня, поскольку считал меня американцем, своего отчества — Валерианович. Американцы до предела упрощают свою речь, и их «Ю о, кей?» может означать что угодно, а язычок моей любимой упорно застревал внутри «Варериановича». Не всякий и русский без тренировки десять раз кряду быстро произнесет: Андрей Валерианович. А если и выговорит, не свихнув себе язык, то середину и три последних буквы отчества верняком проглотит, выпулит: «Вальяныч», чего никогда не позволяла себе Акико, неуклонно старательно произносившая всё, как написано. Неукоснительно и непременно. При всех колоссальных познаниях Акико всё ещё недоставало длительной разговорной практики. Да и с кем тогда ей было натренироваться свободно полоскать языком — со мной, неисправимым молчуном?

Я чуть поклонился Софии-Шарлотте, заканчивая мысленный диалог, когда ставил перед ней чай, и взглядом с этим едва заметным поклоном попросил прощения за мои слишком откровенные, даже рискованные мысли, далеко вышедшие за рамки традиционного гостеприимства и приличествующей первым минутам знакомства позволительной степени обоюдного любопытства.

Кокорин, учтиво улыбнувшись, посмотрел на меня:

— Мистер Роберт, прошу меня простить, что обращаюсь в большей мере к даме, мы только продолжаем начатое обсуждение, а иной возможности для взаимно полезного общения у нас, людей военных, назавтра может не оказаться.

Я коротко поклонился в ответ и ему. С загоревшимися глазами Кокорин повернулся к Акико, но начал как-то неловко, неуклюже:

— Видите ли, уважаемая госпожа, э-э-э… Мисс Риччи. Мы с вами живём в исключительно интересное, наступившее на наших глазах, новое время…

Акико улыбнулась тоже, обласкав взглядом, поощрительно кивнула ему, и Кокорин, успокоясь и прекратив поиски сомнительных вводных фраз, продолжал более уверенно:

— Поверьте, в нашей работе мы с Зофи совместно несколько страдаем оттого, что получили западное образование. Вместе приходится и преодолевать вызванные его односторонностью осложнения в понимании всего, что внутри и вокруг нас происходит, а также все другие ущербные последствия, с которыми так или иначе приходится сталкиваться и с ними бороться.

— Я тоже получила западное образование, — негромко отозвалась Акико, вспомнив уроки монаха Саи-туу, и тут же спросила у русского, — так какие же ущербные последствия вы имеете в виду? О какой односторонности западного образования вы так убеждённо говорите, Андрей Ва-ре-рианович? Андрей?

— Я исхожу из того, что в наше время практикующий врач-терапевт широкого профиля обязан быть, как минимум, подготовленным священнослужителем, — мельком взглянув на жену, твёрдо ответил Кокорин, — если вообще не каждый врач. Исключая, пожалуй, стоматологов, у них и учёба попроще, хотя вполне достаточна — он коротко улыбнулся, ослабил узел галстука. — Я лично к этому стремлюсь, хотя и не знаю, кто возложил бы на меня сан. Со мной теперь согласна и Зофи. Она окончила Сорбонну двенадцатью годами позднее меня, и вскоре я привёз её сюда. В ныне доступную для нас с Зофи буддийскую страну — Монголию — мы согласились поехать осознанно, потому что какому-либо одному государству, как вы видите, не служим, в том числе, и потому, что достойных среди них мы не нашли. Изначальная родина нынешнего человечества и средоточие буддизма Тибет присоединён Китаем, а в буддистских Непале или Бутане подобных нашей баз ООН пока нет. Вместе с Зофи мы здесь работаем почти год, а я лично в Монголии уже третий год.

Как мы работаем? Так, как должно работать сегодня. Древние халдеи и вавилоняне полагали, что болезнь вызывается демоном, и лечили её, прикладывая уродливую фигурку демона к больному месту, чтобы он испугался собственного изображения и оставил человека. Тогда наука считала так. Сегодня и наука знает и не протестует, что человек многосоставен: дух, тело, душа. Хотя, например, христианская церковь знала это всегда. Поэтому истинное излечение людей является самым сложным делом, сопоставимым только с воспитанием человека.

Воспитание и излечение объединены коренным сродством, которое Запад обнаружил и стал осознавать, к сожалению, совсем недавно. И теперь мы, через семь тысяч лет после халдеев и вавилонян, уже понимаем, что до начала лечения болезни надо прежде нейтрализовать инициировавшие её результаты огрехов или полного отсутствия надлежащего воспитания. На это уходят главное время и наибольшие наши усилия. Лечим уже потом, быстро, как обычные врачи, но они только это и делают по предписанным им схемам.

Следовательно, чтобы лечить на высоком этическом и профессиональном уровне, мы не вправе ограничиваться лишь частными медицинскими дисциплинами, узкими врачебными практиками, и должны исходить из точных принципов религии и связанной с ней философии. Я говорю — религии, — потому что этика, как пока и никакая другая научная дисциплина, подчеркну — на данной стадии развития, религию не заменяет. Кажется, логика моя понятна?

Но в своё время я упёрся в тот факт, что из христианской религии не могу почерпнуть никакой продуктивной философии, которая подвигнула бы меня, нас, руководствоваться её положениями не от случая к случаю, а в нашей повседневной практической работе. Обнаруживается, увы, только мораль. Наверное, это тоже для вас ясно. Ведь все хорошо знают о моральных запретах, заповедях Христовых. Но хоть кто-нибудь может мне ответить, какая именно философия вытекает из христианства? Уже классическая философия сильно склоняется в сторону материализма, и исходит она, вы согласитесь со мной, вовсе не из христианства, а из чего-то совсем иного. Такой же вывод следует, например, из Ницше, возьмите его «Антихристианина». Принимая Христа — Благую Весть, — Фридрих Ницше скандально громит реальное состояние христианства, как беспомощное и безнадёжное.

Чтобы увидеть лицо Акико, мне надо было к ней повернуться, поскольку слух мой был занят. Но я безотрывно следил, как в глубине глаз Софии-Шарлотты, сидевшей за столом напротив меня, то вспыхивали, то погасали таинственные огоньки, когда она переводила взгляд с Андрея на Акико. Любовался ею, её красотой, голубовато-зеленоватым свечением, неярко сияющим вокруг её головы, и, признаюсь, душой отдыхал. На меня она почти не смотрела, поскольку я подолгу молчал. Я внимательно вслушивался и старательно учился общению.

В разговор вступила София-Шарлотта:

— Я согласна с Андре. Применительно к христианству, следовало бы иметь в виду не отсутствующую философию, им не рождённую. Можно говорить не более, следовательно, чем о мировосприятии через тринитарную призму христианства — Отец, Сын, Дух Святый. Эта особенность христианского мировосприятия — призма одна, а граней у неё три — логически непреодолима для мусульман, глядящих в небесную высь и в мир, согласно своей традиции, как бы через плоское стекло с единственной гранью, поскольку Пророк Мухаммед не получил от Единого подтверждения Его троичности. Их взгляды не рассматриваем ещё и по другой причине. Общечеловеческая заслуга Пророка Мухаммеда в том, что после него никто не смог создать религиозную систему на основе ещё более высоких и идеальных представлений о Едином, чем те, до которых нравственно поднялся Мухаммед четырнадцать столетий тому, и вряд ли кто-нибудь когда-либо превзойдёт в этом Последнего Пророка. Поэтому не станем ни с кем ни в прошлом, ни в будущем состязаться в приближении к подступам философии объективного идеализма — так современная наука называет общечеловеческое открытие великого Мухаммеда. До высших значений идеальных представлений, достигнутых Пророком Мухаммедом в прямом общении с Единым, нам не дотянуться и их не превзойти. Поэтому это русло, это направление постижения навсегда остаётся за Благородным Последним Пророком.

Вообще, для нас, предполагающих фактическую недостижимость провозглашённого Пророком Мухаммедом идеала, более логично, наверное, было бы признать, что Единый, Аллах, обладает бесчисленными ипостасями, и совершенный инструмент для нашего изучения окружающего мира должен иметь, соответственно, бесконечное число граней, приближаясь к хрустальной сфере. Отметив такую особенность формы идеального мировосприятия в качестве цели на неопределённое будущее, осознавая, что инструмента такого ни у нас и ни у кого другого нет, и что не скоро он может быть создан и практически освоен, бросим взгляд на то, что имеем сегодня, и на то, из чего оно таким странным для всех нас выросло.

Получается, вы согласитесь со мной, что христианская культура развилась на христианском мировосприятии, а не на христианской философии, которой, в общем и целом, как ни странно, мы видим, нет. Мировосприятие и философия, замечу, не идентичны. Более того, согласитесь, что западническая Техноцивилизация выросла не на христианстве в целом, а лишь на его отвержении, оставшемся, однако, в русле христианства — на протестантизме. Ведь лютеране, а затем и пуритане особо поощряли труд и требовали постоянной работы от каждого. Независимо от его общественного статуса, наличия титула, финансового состояния. Но это на нашем Западе.

В отличие от западных христиан, восточное, православное христианство какой-то своей особенной, оригинальной цивилизации, говорят западные историки, не построило, возникла только своеобразная культура. Нельзя же считать памятником цивилизации функциональным назначением чисто оборонительную, сравнительно редкую цепочку монастырей-крепостей близ Москвы по Золотому кольцу России, если, как они уверяют, внутри и вне кольца русской цивилизации создано не было. Эти сохранившиеся от Средневековья артефакты они и относят к памятникам культуры. Как они говорят, относят естественным образом. Стало быть, наличие сколько-то развитой культуры западные историки снисходительно всё же допускают при отвержении ими на Руси, в средневековой России, цивилизации.

На христианском востоке от родителя, отца Петра Великого, Алексея Михайловича Тишайшего, почитай, от воцарения Романовых и до конца коммунистического периода, считают, могли лишь воспроизводить достижения техники, созданной на просвещённом Западе, и не очень-то в этом преуспели. Кроме, пожалуй, некоторых военных машин, созданных опять-таки на базе западных технологий. Советский Союз заимствовал технологии от Запада широко: от выпуска танков, самолётов и крупнопанельных домов до сосисок, мороженого и пива. Но вот уже и в нынешней России, к примеру, остался так и не завершённым за столетие этап собственной индустриализации. Она пропустила и ряд других промышленных технологических революций уже двадцатого века, в своей повседневной занятости примитивным физическим трудом не успевая их даже отслеживать, замечать, размышлять над ними, поскольку они не были упомянуты в спускаемых правительством планах, обязательных к исполнению. Однако, не все и в правительстве оказывались способны к инновационно ориентированному мышлению, большая часть привычно глядела в сторону Запада, откуда можно что-то взять. За выполнение планов спрашивали. За новации — нет. Не лучше складывается дело с фундаментальными новациями и у её ближайших соседей, исторически оказавшихся под её влиянием. И, хотя сейчас в той же России наблюдаются прорывы по ряду научных направлений, далеко опережающие западную мысль, новый, оригинальный научный поиск этой страны не основывается ни на христианстве, ни на греческом либо уже русском православии, ни в целом на христианской философии, которой нет. Поиск, помимо слухов и мифов о происходящем на Западе, скорее, базируется на фундаментальных индуистских и буддийских представлениях о строении мира, исходя из которых, или, в общем соответствии с ними, и совершены русскими новейшие научные открытия. Надо смело это признать, несмотря на использование российскими учеными современной, снова в основном западной научной терминологии, а не санскрита или тибетского языка, подавляющему большинству мировых учёных неизвестных. Поэтому мы полагаем, что и в новейшее время никакой мировой философии из христианского мировосприятия по-прежнему не вытекает, при самом большом желании нам еле удастся наскрести чуть-чуть мироотношения.

Я обратил внимание на более заметный лаконизм Софии-Шарлотты, соблюдаемый и в более жёсткой форме изложения, а также её существенно большую приверженность следованию логике, в сравнении с темпераментным и увлекающимся мужем. И всё-таки кое-что в её сообщении насчет отсутствия средневековой русской цивилизации меня почему-то крепенько зацепило, хотя аргументированно возразить ей мне оказалось нечего. Подходящих сведений для контраргументации «классическим образованием» в моих «амбарах» и «сусеках» оказалось заблаговременно не запасено. Ни снаружи, ни с изнанки. «Надо подумать. С этой, вряд ли случайной, несуразицей стоит поразбираться», — пометил я себе в памяти.

Она чуть шевельнула бровями, устало посмотрела на Андрея, словно передавая эстафету ему, и снова нетерпеливо заговорил передохнувший Кокорин:

— Если христианской философии нет, то какая, скажите, иная европейская или вообще западная философия реалистически описывает трисоставное устройство человека и соответствующее строение мира, в котором человек живёт, и так или иначе с миром всеми своими составами взаимодействует? Или философия, которая эту объективность, эти реалии хотя бы учитывает?.. Философия материализма не в счёт, ибо она зауженна по определению. Вы можете и возразить, что не её, не философии эти вопросы. Разве? Разве философию не должно интересовать абсолютно всё? А если такого не наблюдаем, если она содержит только очаговые мифы и берётся лишь за то дозволенное, где может публично блеснуть, не рискует увязнуть в ещё непознанном, тогда зачем она? Сама по себе и сама для себя? Чтобы называться философией, на деле ею не являясь? А если философия есть, и она действительно христианская, полностью соответствует заповедям Христовым, то почему же она не помешала, вопреки Божественному кредо «Не убий», возникновению Первой и Второй Мировых войн по передележу мира? Не проморгает ли она, по своему обыкновению, и новую, следующую Мировую? Какой тогда в ней прок? Если она есть, но из века в век никак себя не проявляет, в мире не присутствует, значит, её нет.

Вы не замечали, что, к примеру, так называемый патриотизм категорически противоречит заповедям Христа? Что люди, целиком, искренне полагающие себя христианами, включая священнослужителей, легче лёгкого находят уйму оправданий своему выбору, кивая на врагов, и не испытывают ни малейших угрызений за реально осуществляемое предпочтение локального патриотизма столь любимому на словах всемирному и вселенскому Христу? С нахождением врагов внизу их поиск завершается. Стало быть, для понимания причины противоречивого выбора явного зла вместо желаемого нормальным членом общества добра мы необходимо должны привлечь нечто находящееся за пределами понятий «патриотизм» и «христианство». Что находится вне этих понятий, что высится над этими понятиями. Мы исключим детское своеволие любых власть имущих. Тогда вы согласитесь, что необходимо привлечь это пока неведомое нам новое средство для анализа и других серьёзных понятий тоже. Оно должно быть совершенным и, как минимум, универсальным. Так почему на прямые вопросы Войны и Мира, сегодня ставшие жизненно важными для всех нас, только восточные философии дают подробные, развёрнутые ответы? Выходит, такой универсальный научный инструментарий, такая могущественная философия давно есть, хотя и не в кичливой Европе, которая высокомерно от неё отворачивается. Себе же во вред, традиционно, преступно уничтожив сотни миллионов людей в войнах, ведущихся испокон веков, на своей же территории. Вне разума и логики.

Не все европейцы, однако, закрыли и глаза, и уши. Многие из эмигрантов в Европе, таких, как моя семья, десятилетия духовно ощущают себя русскими. Исключения, конечно, бывают, но думаю, довольно редки, — отпив глоток чаю, продолжал Андрей. — Вспомним, что Россия никогда не имела колоний и не вывозила из Африки сотни тысяч рабов на хлопковые и сахарные плантации. Мы ревностно следим за происходящим в нынешней России. Согласно пророчествам уже многих духовидцев, именно из России в мир предстоит изойти идеологии духовного возрождения. Какой светлый ум окажется провозвестником новой Благой Вести! Но ожидание затягивается, да и мать-Россия, не следуя разуму и логике, по-прежнему ориентируется на западное воспитание, западную модель образования, на Западе себя явственно изжившие. Поэтому некоторые поступки незаурядных, но сформированных в либерально-западническом духе её людей порой шокируют.

К примеру, несколько лет назад один из крупнейших физиков, вернувшись после получения Нобелевской премии в Россию, публично заявил, что он атеист. Получается, что и с известным высказыванием такого крупнейшего физика, как Альберт Эйнштейн, о том, что такое вера в Бога, он либо не знаком, либо не согласен, ну вот такой образовался, сам собой, оригинальный, ни от кого не зависимый ум. Представьте себе торжественный приём по случаю чествования нового лауреата: крупные государственные деятели, священство, высшие чиновники, общественность, светские дамы в вечерних туалетах сверкают бриллиантами, и тут — этакое! Так все рты и открыли. Остолбенели. Немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре»: «Ах, какой реприманд неожиданный!» — «Как атеист, какой атеист?», — если сейчас члены правительства, если депутаты, включая коммунистов, по праздникам стоят в Храме Христа-Спасителя, исправно крестятся? А кто ему возразит, коли он, этот оригинал, такой умный, да еще и Нобелевский лауреат? Ну, присутствовавшие, придя в себя, закрыли глаза и уши, в данном случае уместно, а телеведущие тактично промямлили, что, вообще-то, право он имеет, на такой случай у них в России привит либерализм и демократически прописана свобода вероисповедания. За-мя-ли.

Акико промолчала, вежливо улыбаясь.

В отношении слов Кокорина о физике-лауреате я не понял, зачем ему понадобилась прилюдная эскапада с саморазоблачением? Пиарился? Чествовали-то его как выдающегося учёного. Но слушал я Андрея всего-навсего вполуха, усевшись, как мне хотелось, максимально удобно, и наблюдал, как теперь уже Акико реагирует на всё, что тот рассказывает. Поощряя русского взглядами и покачиваниями головы в знак того, что следит за его мыслью, она привычно сложила руки на коленях и молчала. Неяркие оранжевые и зеленоватые лепестки её эмоциональных излучений свидетельствовали лишь о её полном внимании, несмотря на некоторую расслабленность позы за столом. Аура Кокорина ярко светилась преобладающим красным цветом, подтверждая, что человек он волевой, упорный и жестковатый. Всплескам острых его мыслей соответствовали вспыхивающие язычки фиолетового первозданного космического пламени. Одновременно в речи Андрея ощущался эмоциональный нажим. Когда я прикрывал глаза и позволял мысленному взору проследить взлёты вытягивающихся кокоринских пламенных фиолетовых язычков, мой взор воспарял выше кровли нашего убогого домика и в темноте ночи обнаруживал вечное коловращение звёзд в небесной бездне над великой пустыней. Огненные стрелы разума стремились ввысь, казалось, к самым звёздам.

— Мы признаем существование Христа, — продолжал Кокорин, — как и миллиарды людей до нас и при нас, хотя много невыясненного в Его земной биографии. Только-только историческая наука стала интересоваться, так ли всё было на самом деле, как описано. Верно ли, что Его земной путь завершился в возрасте тридцати трёх лет на кресте, на Голгофе в Иерусалиме, а не в Индии несколько десятков лет спустя? Там, говорят, в каком-то городе европейцами обнаружен, наконец, храм-мавзолей. Местные индийцы, естественно, знали о нём всегда, но кого из европейцев интересовало мнение туземцев, которых незваные пришельцы из Европы посчитали полудикими? Надгробная надпись гласит о погребённом в этом мавзолее глубоко состарившемся назарянине, на руках и ногах которого были зажившие раны от гвоздей, вбитых сквозь тело в деревянный крест при распятии. Некоторые верующие, особенно турки, считают, что земное тело Христово покоится близ Стамбула, но на азиатском берегу Босфора, на горе Бейкоз, где неподалёку, на соседних холмах, высятся остатки крепостных стен и башен древнего Иороса-Иоросалима, предшествовавшего Константинополю. Почитают гигантскую могилу, как захоронение одного из величайших пророков, признанного и исламом. Внутри могильной ограды на камне с расселиной сбереглось бывшее место установки креста распятия.

Мы, правда, в Турции пока не были, изучали лишь фото там побывавших и спутниковые снимки в компьютерных программах. Но разве западная наука считается со сторонними мнениями? И что правда о Христе, а что мифы? Кому верить: индусам, туркам, кому-либо ещё? Надеюсь, вы не обвиняете нас в неверии? Такое обычно люди невежественные, не бывавшие дальше околицы своей деревни, считают ересью и боятся даже слушать. Вероятно, слишком сказывается в наших с Зофи взаимоотношениях с жизнью то, что в прошлых рождениях мы неоднократно пребывали на Тибете. А Зофи, впрочем, рождалась и в Индии, и к индуизму по-прежнему тяготеет. Вы понимаете, что я говорю не только о душе, но и об индивидуальном сознании, которое сегодня пребывает в Зофи, до неё развитом на азиатском Юге и Востоке.

Акико утвердительно наклонила голову. Да, она прекрасно понимает, о чём с ней ведут речь Андрей и София-Шарлотта.

— Развитие наших индивидуальных сознаний привело к тому, что сейчас мы с вами диагносты, потом целители, — продолжал Андрей Кокорин, вдохновлённый неослабевающим вниманием госпожи Одо, труды которой считал для себя настольными. — В этом наше отличие, наша специфика, мы не просто люди с медицинскими дипломами, образованные, подготовленные специалисты степени, или, как иногда говорят в других странах, уровня доктора. Я назвал бы основную задачу целителя холистической за неимением более удачного термина. Но в это специальное понятие вкладываю моё собственное его истолкование. В какой-то степени считаю целительство задачей просветительской, в какой-то — восстанавливающей, выправляющей, налаживающей, гармонизирующей. Потому что главным делом целителя является помощь пациенту, сознательно избегаю употребления слова «больной», в создании здоровья, причем, во всех областях его жизни. Целитель способствует очищению организма и балансированию внутренних энергий во всём комплексе тел пациента, помогает ему соединиться с глубинным ядром его бытия, с его же собственной творческой, созидательной силой, его глубинным сознанием. Часто целители действуют интуитивно и не в состоянии объяснить, почему поступают так, а не иначе. Понадобились бы годы для подробного растолкования, что сделал целитель, что при этом произошло с духом и телом пациента. Ведь если бы пациент знал всё это, он справился бы со своим недомоганием или заболеванием самостоятельно, без посторонней помощи, используя свои намерения и собственную созидательную силу. Он сам использовал бы поле универсального здоровья, в нашей Вселенной есть и такое.

Целитель одновременно излечивает физическое тело и исцеляет эмоциональный, ментальный и другие духовные аспекты пациента. Главное средство целителя не таблетки и не набор медицинских инструментов, а любовь. Часто необходимо научить пациента любить самого себя. Вы видите, насколько действия истинного целителя отличаются от принятой медицинской практики. Наш с вами невольный и почётный удел — ещё и просветительство. Поэтому мы заинтересованы в улучшении, очищении всей обстановки, повседневно окружающей пациента, избавлении его сознания от того порабощающего духовного мусора, который в изобилии плодит в себе и наваливает вокруг себя современный социум. Мы до назначения правильного лечения должны определить, что именно провоцирует ухудшение состояния пациента. Значит, нет таких вопросов, которые мы вправе не знать, потому что любой из них и мог спровоцировать ту или иную болезнь. Мы должны быть широко образованными. Опираться и на философию. И не только на неё. И так называемое классическое образование нас уже не устраивает. Почему?

«Ну, с ним, вроде бы, не поспоришь, — успел подумать я. — Даже и мне дали довольно объёмистое образование, хотя никто не собирался сделать из меня целителя».

— Думаю, вы согласитесь, мисс Челия, — убеждённо продолжал Кокорин, — что западное классическое образование не признает насущной необходимости практического взаимодействия специалиста, даже не технаря-инженера, а «чистого» гуманитария, такого, как мы с вами, с миром высшим, духовным. Западное материалистически одностороннее образование не имеет и не даёт способов практической работы с духовным миром, потому что на деле привычно оставляет духовное религиям. Для западного человека духовность не существует без религии, вне религии и почти всегда относится к уделу только религии. Духовность, таким образом, остается вне всеобъемлющего охвата и пронизания ею всех сторон жизни западного человека, кроме «общепринятых» посещений им воскресных проповедей и светского участия в ритуалах по случаям рождения, смерти и вступления в брак. Получается что-то такое, как если бы специализированная духовная служба оказывала западному человеку комфортную ему духовную услугу в его свободное от работы время, развязывая ему руки в будние дни для любых дел.

Я мог бы понять русского физика, — немного поколебавшись, как будто вынужденно признался Кокорин, — о котором только что рассказал, если бы услышал от него, что он не прибегает к услугам духовников, поскольку трактует понятие духовности иначе, чем они. Но прозвучало только, что он атеист. Этим он сразу показал свою приверженность именно западничеству, хотя, согласитесь, далеко не всякий средневоспитанный европеец заявляет первым встречным, какую исповедует веру.

— Почему же западничеству? — Акико отметила его колебания, расценила их, как неуверенность, и не удержалась от вопроса, хотя, я это видел, ей не хотелось бы существенного углубления в довольно рискованную тему. Но она всё же добавила:

— Я всегда считала, что атеисты попросту зажаты, не любопытны и мало информированы, самозакрыты от очевидного. Их упрямство, такая черта характера. Но не более того.

— Вот почему, — настаивая на своём истолковании, продолжал Кокорин. — Мы знаем, а этот физик, похоже, нет, что атеизм это тоже религия, но Бога не признающая, а отрицающая, и тоже голословно, бездоказательно. Физик, следовательно, оказывается религиозен, поскольку он атеист, но при этом о духовности он не высказал ничего. Это вполне в духе Запада, как раз синонимично и относящего духовность исключительно к религии. Стоит ли тогда удивляться действительной бездуховности западного мира и его образа жизни, комфортностью которого он так гордится и отстаивает, и часто — силой оружия?

С укоренившимся представлением, что духовность — удел только религии, западный человек проживает всю жизнь на своей родине, с ним же он поднимается на борт корабля или самолёта и отправляется путешествовать по своим делам в иные земли. Поэтому, впервые столкнувшись на Востоке с этическим учением, с философиями буддизма, конфуцианства, даосизма, европейски образованные люди, как завоеватели, так и купцы, и просто любопытствующие путешественники, почти у всех из которых разбегались глаза при виде восточных сокровищ и зачастую начинали чесаться руки, по своей малограмотности приняли их за восточные религии и отнеслись как к местным религиям. Внешние признаки тоже, казалось бы, подвигали даже образованных европейцев к тому же. Ведь и на Востоке всё было в наличии: буддийские храмы, буддийские монастыри и монахи, празднества и ритуальные танцы лам, молитвенные барабаны, священные ступы — иногда с мощами или другими остатками после кремации тела святого, — мантры, золочёные гигантские статуи, цилиндрические бронзовые колокола. Такие убежденные во всераспространённости по миру религий как носителей духовности европейцы и посчитали, что буддизм с его монастырями-дацанами и ритуалами вдоль календаря — это тоже только местная религия, а, скажем, конфуцианство или даосизм без сопутствующих им храмов — туземная философия.

И только учёные, вникая в постепенно переводимые на английский санскритские и тибетские тексты, совсем недавно стали понимать, что буддизм не столько религия, сколько глубочайшая философия, намного более богатая и благотворная, чем та, названная классической, которой располагают и гордятся европейцы. И уж тем более, буддизм это вовсе не восточный аналог западных религий. Первые же поверхностные трактовки буддизма как религии привели европейцев к колоссальной ошибке протяжённостью в века. Ибо западный человек чрезвычайно привык всё встреченное распределять, классифицировать лишь по привычным для него категориям соответственно его непрерывно устаревающему в процессе жизни образованию. Но сегодня это начавшееся уразумение учёными многовековой буддийской философии и приблизившейся к буддизму, прежде всех, теоретической физики не пробралось ещё в практику других узких специалистов, работающих на иных направлениях. Тем более, что с буддизмом они, если и знакомы, то лишь понаслышке. Вы понимаете меня?

— Да. Кажется, в достаточной степени понимаю, — сказала Акико. Она, разумеется, не считала себя разбирающейся в тонкостях неохватного буддизма, поэтому и на свой счёт приняла упрек Кокорина западникам в неоправданном отдании духовной составляющей жизни на откуп специалистам-духовникам. Упрёк по отношению и к ней, воленс-ноленс, справедливый. Взять, к примеру, то же глубоко продуманное, казалось бы, привлечение ею к моему исцелению уважаемого отца Николая и безвестного монаха Саи-туу. Тем любопытнее показалось ей выслушать мнение мыслящего европейца, стремящегося, как ей представилось, сопоставить положения современной науки и восточной философии, которая считается на полтысячи лет старше христианства. Акико остро ощутила выпад в себя лично, что называется, завелась, ещё больше навострила ушки и давно не прикасалась к чашке с недопитым чаем.

— Но вот, к примеру, — продолжал Кокорин, — даосизм отвергает самоё идею любой подобной классификации, поскольку исходит из того, что каждая вещь содержит в себе одновременно и свою суть, и свою противоположность. Поэтому даосизм наиболее удален от концептуализма Запада. И не только потому, что до недавнего времени он не выходил за пределы китайской цивилизации.

У вас, госпожа Акико, в Японии, рождение человека сопровождается, как правило, шинтоистским ритуалом. По случаю смерти проводят обычно буддийскую церемонию. А на протяжении жизни, вы знаете, средний японец следует принципам конфуцианской морали. Такое смешение у вас принято, так повелось. В то же время в культуре Японии эти составные не противоречат, а взаимно дополняют друг друга, хотя шинтоизм, буддизм и конфуцианство между собой не тождественны. Тем не менее, этот триумвират существует в вашей стране и функционирует. Если коротко: буддизм ориентирован на индивидуальную модель, наилучшим образом подходящую для развития всего совершенного в личности каждого конкретного человека. Даосизм охватывает явления сложного мира вокруг человека и даёт для понимания общую концепцию мировых явлений. Конфуцианство акцентировано на правилах поведения восточного человека в обществе. Китайская цивилизация, вы прекрасно знаете, оказала огромное воздействие на формирование культуры внутри Японии, где периодически всё китайское входило в моду, прежде всего при императорском дворе, поэтому пару слов уделю Китаю.

В том же Китае после девятого века нашей эры стало уже невозможно разграничить буддизм и даосизм. Если вникнуть, даже монастыри не соответствуют западным представлениям о таковых — в них нет строгих уставов, туда можно войти и можно выйти свободно, по желанию. Их назначение принципиально другое: монастыри предназначены, скорее, для духовных уединений и медитаций. А что такое медитационная, или медитативная культура, Запад, по существу, совершенно не знает.

Для масс скученных людей на Востоке, исключая мусульман, дело обстоит почти так же, ну, разве что, чуть-чуть получше, сейчас это поясню, но только те, кто считают себя буддистами, хотя бы имеют представление, что такое медитация и для чего она служит. Обычный китайский верующий, добавлю — и японский тоже, — хотя и медитирует, но очень мало знает о сущности своих религиозных образов, с которыми в молитвенном уединении общается. Эти образы в большей мере можно назвать народными, чем религиозными. Народными — потому что пришли они в сознание из далекой старины, вместе с традициями и суевериями. Пришли в сознание, или ум верующего, как часто неполно, неточно с английского переводят на русский язык словом «ум» понятие вечного сознания.

Получается, что слепо копировать на Западе всё то, что повседневно делают обычные, рядовые верующие на Востоке, поистине мартышкин труд. Совершенно бесполезное занятие, как и модное увлечение современной богемы хороводами с венками на головах в славянских сарафанах или друидских балахонах вокруг огнищ, священных деревьев и камней. Время, бессмысленно потраченное на создание и поддержание в западном человеке иллюзии развития. На деле не развиваются, не трудятся, не учатся, а лишь тешатся самовнушением возвращения к чистоте предков. После игрищ и забав в отпуске на природе возвращаются в свои квартиры, изготовленные из вредных стройматериалов и в погубленную экологию перенаселённых городов. Вновь встаёт насущный вопрос — у кого тогда учиться? И как он сегодня решается?

Западная философия сегодня иссякла. Сейчас ей нечем гордиться, она создала якобы всесильную Техноцивилизацию, завела её в ресурсный и экологический тупики, и в лице американского философа Фукуямы сенсационно объявила о глобальном наступлении конца истории. Хотя это очередная чепуха, конечно. Просто пришло время насыщающих технологий на смену отработавшим традиционным укладам прошлых технологических революций: промышленной, химической, постиндустриальной, информационной. Френсис Фукуяма благодаря этому философскому скандалу сразу прославился, и у него объявилось много последователей, нескончаемых любителей повопить хором. Это произошло, как у фанатов-параноиков, раз за разом ожидавших конца света и готовых немедля порвать всех, кто в него не верит. Но уже вскоре любители-неофиты повели себя, опять-таки, далеко не последовательно. Тем более, что заявленный американским философом конец истории не наступил, равно как и ранее ожидавшиеся концы света, и среди сторонников-легковеров начался массовый отлив, подтвердивший прогнозы людей разумных, не поверивших и похоронщику истории Фукуяме. Заодно эти более трезвые, ему не поверившие, правильно заметили, что окончилось время лишь историзма, то есть стремления оценивать всё сложное в мире упрощённее, с точки зрения лишь истории. Здесь нужны иные критерии, только и всего. И их, разумеется, найдут.

Однако прорывные мнения современных авторитетных европейских ученых, особенно русских, не поднаторевших в пустой риторике философов и не гуманитариев-говорунов, а представителей точных технических, физических, математических, широких инженерных направлений в массы не доходят, им воздвигаются множества административных, полицейских, экономических, культурологических и конфессиональных препятствий. Исключения редки. У нас, у русских, замечу, это прорастание новых представлений и возможностей началось много раньше! Лет на сто, сто двадцать, а то и на сто пятьдесят. Но чего только не наплели, к примеру, о фантастических, для того времени, цветомузыкальных творениях нашего выдающегося русского композитора Александра Николаевича Скрябина! Послушать мракобесов, так он не гений, опередивший время, не предтеча близкого будущего и не вестник из него, а не кто иной, как посланец ада! И плести подобную чепуху продолжают, боятся исполнять произведения Скрябина, опасаясь неодобрения властей и иерархов, а те, как всегда, глубокомысленно хмурят брови друг перед другом, в существе дела не разбираясь, хотя в наше с вами время видение цветов ауры людьми не только способными, но и просто подготовленными, уже норма. Да сейчас это умение в приличном обществе, как правила хорошего тона, как обновлённый джентльменский набор — хочешь или не хочешь — владеть обязан. И всё больше таких, кто видит в разных цветах звуки, и не только музыкальные. Ретрограды не вечны. Будущее за нами.

— Спасибо вам, Андрей, — Акико примиряюще улыбнулась, хотя заговорила, как всегда, негромко, и уже этим показывала, что в её планы определённо не входит развязать или поддержать спор не в своём, тем более, а в гобийском казённом доме, где она лишь временная постоялица, как, впрочем, и в своих собственных, и в Токио, и на Хоккайдо:

— Лучше называйте меня мисс Челия. В отношении ваших русских деятелей вам, разумеется, виднее. Я в текущей обыденности несколько наивно предполагала о себе, что, как рядовая, средняя, заурядная, самая что ни на есть стандартная японка, в наибольшей степени являюсь стихийной, необразованной шинтоисткой. Вы вполне убедили меня, что я ещё и плохая буддистка, и надо срочно исправляться. Неплохо бы мне исправиться, вы это имели в виду, ведь так, верно? Да и всему человечеству тоже. Хотя, в принципе, в отношении односторонности западной системы образования я с вами согласна.

Мир от одичания может спасти только широкое образование, согласна и с этим. И вопрос вы ставите совершенно правильно — давать какое новое образование? Но мы ли должны ставить такой вопрос? Обществом нам с вами предписывается только работать на исполнительском, скромном, сугубо практическом уровне. Общество именно за это нас кормит, а не за что-либо другое. Мыслить дозволяется другим, обученным, идеально к этому способным. Что дозволено Юпитеру, не позволено быку, верно? Само общество сковывает наши полезные обществу действия, казалось бы, так. Однако же, гляньте внутри себя, мы ведь с вами пребывать в вечных прислужниках абстрактному кому-то вряд ли согласны. Мы тоже хотим полноценно жить. Если угодно, приведу историческую аналогию — похоже, это нам с вами, чтобы реально действовать в соответствии с ожидаемым предназначением, необходимо стать монахами-воинами, как в древней Японии, и биться, постоянно сражаться, а главная цель пусть остаётся в голове, с ней периодически будем сверяться. Поэтому меня сразу, уже сегодня, в наибольшей степени интересуют практические применения исповедуемых вами религиозных и философских положений. Не ударяясь в болтовню и схоластику, но применительно к пользе так нуждающегося в выходе из кризиса рядового человека. Мне, например, очень пò сердцу слова, сказанные одной современной нам умной женщиной в Израиле, её зовут Рина Левинзон:

«Нет ни одного человека на свете, который был бы важнее другого человека».

Тогда скажите, ответьте, Андрей, для какой цели на развитии духовности во всех сферах жизни вы лично настаиваете? Дать новейшие средства войны одним в ущерб другим? Чтобы первые легче выигрывали у других? Чтобы смогли подтвердить, что они стали важнее? И получили обновлённое, модернизированное право поработить других? Право на то владение и применение во всём мире, чем сменился неоколониализм? На новейшую форму рабства?

— Э-э-э, не-ет, — протянул русский военный врач, с мимолётной улыбкой переглянувшись с женой, когда Акико привела понравившийся ей афоризм. И стал аргументировано возражать, противодействуя попытке японской гостьи замять тему или хотя бы снизить накал обсуждения:

— Так не пойдёт, мисс Челия. При чём здесь война? Нам с вами, госпожа Акико, мисс Челия, нельзя отворачиваться от проблемы. Не будем растекаться мысью по древу — мысь это в «Слове о полку Игореве» древесная мышь, белка, векша, посмотрите в подлиннике по контексту, по дальнейшим сравнениям, а не мысль, кому-то пригрезившаяся. Слова «мысль» при Игоре Святославиче, наверное, ещё не было. Если мы осознаем наличие проблемы, то вправе её и определить, обозначить, назвать, озвучить, опубликовать, а не ожидать, пока кто-то нам её по своей доброте сформулирует. Ни на кого нельзя надеяться, все заняты исключительно своими собственными, а не нашими делами. Посмотрите сами. Взять, например, узко, ту же нашу с вами практическую деятельность. Только производители медикаментов не бьют сегодня тревогу, да ещё торговцы, потому что за каждую новинку можно взять больше денег. Всё новые и новые лекарства, и всё скорее и скорее, становятся недействительными. Не только потребители, но и медики не успевают запоминать новые названия, как приходится снимать препараты с производства, и они исчезают из продажи, не обеспечив выписанные рецепты. Мы ведь давно понимаем, что лечим не так, как надо бы, но примитивно пытаемся воздействовать всё теми же бесполезными лекарствами. Лжём, убеждаем себя и других, что поступаем так из стремления исключительно к вящей пользе так нуждающегося в ней человека. Однако на материальном уровне удачное для всех решение всё никак не находится. Так уж, наверное, делается что-то предшествующее принципиально не то, что делать бы надо!

Современное университетское образование для жизни недостаточно, госпожа Акико, поскольку абсолютно бездуховно, как бы с этим ни спорили консерваторы, тоже имеющие на освоенном, привычном преподавании свой кусок. Это уже ветхая психология! Чиновная косность в верхах, которая вненациональна. До таких спорщиков-апологетов консерватизма не доходит, что на их кусок, давно заплесневелый, никто не покушается, логически речь-то идёт о том, что нужны и другие специалисты, в дополнение существующим, а не взамен. Такие дополнения требуются постоянно, чтобы образование совершенствовало, прежде, само себя, а не плелось в хвосте у общества, всё больше отставая от участившихся острых вызовов времени.

О введении нового бесполезно испрашивать мнение маститых специалистов, в своей массе не разбирающихся в требующихся новых направлениях развития и для нашего выживания, а не только их собственного доживания. Старым боссам нужны прогрессирующие возвышение и блага, ведь ничего другого, принципиально нового, по большому счёту, им не требуется, у них всё давно уже есть. Вот и выходит, что современное университетское образование бездуховно, следовательно, не нравственно. Достаточно оглянуться вокруг, что сделали с нашим миром эти современные бездуховные умники, с образованием каждый не хуже университетского…

— Где-то я это уже слышала, — в ответ Кокорину ещё более умиротворяюще улыбнулась Акико. — Почти согласна с подобным мнением, хотя от него, мне кажется, заметно отдаёт юношеским максимализмом. Но, если сохранять, да лучше ещё и увеличивать количество, как вы говорите, кусков для насыщения старого, то чем вы предполагаете стимулировать куда более необходимое новое? Хозяйственникам, согласно наработанному ими опыту, проще распределить имеющиеся ресурсы, чем выработать новые. По этой причине я лично, если бы меня кто спросил, оплачивала бы разработчиков нового намного выше, чем обычных распорядителей. Но всем распоряжаются не творцы, не разработчики, а как раз те, кто регулирует, распоряжается. Первым делом сами они заботятся о собственных доходах. И в мире ценят и славят больше тех, от кого сейчас можно получить готовую синицу в руки, а не завтра журавля, да ещё в небе.

Хозяйственники и сами не теряются, с лёгкостью обращают синиц в журавлей для себя лично, но это единственное из чудес, им посильное, всё остальное рутинно. Только Христос пятью хлебами и двумя рыбками сумел накормить пять тысяч мужчин, не считая женщин и детей, и потом хлебными кусками Его ученики наполнили ещё двенадцать корзин. Так, помнится, в Евангелии от Матфея? А потом повторил накормление ещё четырёх тысяч мужей. Но двадцать веков тому только Христос чудесно явил миру и неизвестное до Него новое и одновременно распорядился этим явленным наилучшим образом. Однако сегодня подобное умеет и делает и широко известный йог Сатья Саи Баба в Индии: он как будто ни из чего сотворяет рис, плоды, даже драгоценности. Местные и приезжие верующие, убеждаясь в сотворении им чудес на их глазах, называют его святым и даже Господом! Ну, может быть, ещё один-два-три таких человека есть сейчас на весь мир. Но алогичный мир не понимает значения того, что делают на его глазах эти люди, получившие и развившие в себе подобные исключительные качества. Не принято в вечно нуждающемся мире ценить творцов. Новое всегда относительно слабее старого, пока не окрепнет.

Акико умолкла.

— Вот видите, вы согласны, — качнувшись к Акико всем корпусом, заметно обрадовался Кокорин, что подтверждалось и оживлением его жестикуляции. — Вы думаете в точности так же, как мы, мисс Челия. Мы ценим выполненные и вами научные разработки. Нам понятно ваше недовольство незаурядного новатора людской косностью. Но вы человек восточный, и в вас очень ощущается внутренняя опора на иные культурные ценности, западному человеку неизвестные. Невооружённым глазом видно, что в вашем поведенческом стиле и профессиональной деятельности есть традиционные, национальные духовные компоненты, на которые вы повседневно опираетесь, как сознательно, так и неосознаваемо, вот почему вы не ополчились и не скоро ополчитесь на бездуховность в западническом образовании. Потому что внутриличностный дефицит духовного вы в себе уже компенсировали с помощью Востока.

А европейцу, в отличие от вас, надо прямо назвать, чего ему для выживания не хватает, какое духовное содержание надо ввести в его образование. Словно выписать подробный рецепт. Пальцем показать ему на всю эту подводную часть айсберга, даже если западный человек догадывается, что она скрыта под водой, в незримой глубине, что она там должна быть, что она там есть. И духовное основание науки должно быть намного большим по объёму, чем та узкоспециальная верхушка, что сейчас любым из гуманитарных учебных заведений преподаётся, всеми в специалистах видимая, как бы возвышающаяся над водой. А ведь это духовное и основное так никем сегодня и не даётся! Ну, не только церковью же…

Значит, надо всем показать это духовное по всем составляющим компонентам, назвать их, научить всех ими пользоваться. И тогда… Пусть наш христианский врач будет одновременно и священником. Но, наверное, лучше сказать — обученным священнослужителем особенного, специализированного назначения, — я так понимаю разновидность этого нового выдающегося служения. Ни крестить родившихся, ни венчать брачующихся, ни отпевать умерших врачу ведь не придётся, эти повседневные функции традиционного конфессионального обслуживания бытовых общественных потребностей останутся за обычными священниками. Эти функции и осуществляться будут не в медицинских учреждениях, а там, где осуществляются. Никто у церкви её законного куска не отберёт. Как никто не потребует от неё овладения медициной. Но пусть и она не берёт на себя лишнего, не приписывает, не ухватывает себе ей несвойственного!

— Да, и это, кажется, верно, — заметила Акико и согласно кивнула, подумав, что всё-таки правильно поступила, ещё в Токио призвав себе в помощь священнослужителей, и очень хорошо, что от разных конфессий. Только возглавить общую деятельность у неё получилось не во всём, что требовалось. Часто каждое из действовавших лиц оставалось при своём мнении, в этом случае управляясь уже не ею. При этом никому из привлечённых священнослужителей она авторитетом не стала. — Исцеление человека врачом или духовником тоже великое таинство, нельзя об этом забывать. Пусть будет так. Я, как вы видите, ничего не оспариваю.

— Но от честного ответа на вызов времени, — продолжал Кокорин, — примутся уходить, в первую очередь, высшие конфессиональные деятели, верховные иерархи. Как это было всегда. И продолжат настойчиво уводить с, казалось бы, открытого, прямого пути остальных, паству, которую считают лично своей и никому её не уступят. Острую тему, по негласному поручению иерархов, привычно заболтают, притопят их ближайшие помощники. В связи с чем на традиционные конфессии здесь рассчитывать не придётся. Эти духовники-народоводители продолжат разворачивать подвластные им людские массы в привычном направлении, аргументируя необходимостью сбережения освящённых веками устоев, и такие их действия будут подталкивать паству обратно, к духовному кризису. Вы со мной согласны, мисс Челия?

— Кажется, нельзя с вами не согласиться, — терпеливо ответила Акико. — Такое поведение большинства людей вполне в человеческом духе. Ничто человеческое, разумеется, никаким человекам не чуждо.

— В какие сияющие одеяния ни рядились бы люди, какие бы новейшие нормы против других ни придумывали, — с возрастающим вдохновением подхватил Кокорин. — Но тогда, своевременно вспоминая приведённое вами высказывание, и у вас должно логически получиться, что если нет на земле человека, который был бы важнее остальных, то нет и ни одной религии, которая была бы важнее других, — неожиданно твёрдо подытожил Андрей, мельком взглянув на меня и испытующе всматриваясь в глаза и лицо Акико. — Так ли я понял вас, госпожа Одо? Я правильно вас понял?

Акико вновь улыбнулась и наклонила голову, не подтверждая и не отрицая.

— Однажды Будда сказал гениальные слова, — заметила София-Шарлотта. — «Ни одна религия не является чем-то более важным, чем человеческое счастье». Это и есть наивысшая мудрость мира. — Она воспользовалась своим карманным компьютером и дополнила:

— Большинство людей и не предполагают, что в глубине души являются стихийными буддистами. Если западные люди считают буддизм религией, то не замечают главной странности этой религии — буддизм всему предпочитает человека, именно человека считает важнее всего. Важнее буддизма и важнее самого Будды. Вот, например, поучение Будды неким жителям индийского города Калам, названное Каламасутра: «Не верьте ни одному моему слову, не верьте ни одному святому писанию, не верьте истинам, доставшимся нам от Бога, но пусть вам даёт уверенность только то, что приносит счастье вам и другим в течение долгого времени, а именно то, что вы проверили сами». Критерии здесь: счастье вам и другим, а также — то, что вы проверили сами. Авторитетно?

— Кажется, возразить трудно, потому что в большинстве своём люди так и поступают. Никому не верят или почти не верят, доверяют лишь себе. Хотя в этом, правду сказать, не всегда и признаются, — убеждённо продолжал Кокорин. — Скорее, наоборот. Будут уверять, что религия, на которой полмира держится, конечно, важнее человека, имея, однако, в виду чаще всего неважность не себя лично, а других, и сопоставляя в уме какого-то абстрактного единичного человека с населением полумира. Религия при этом, как видите, из логической цепочки выпадает, остаётся далеко в стороне. И, как пить дать, ещё и заспорят: «Нет, я не буддист. Нет, я не буддистка». Равным образом христиане, уверенные, что Бог не посылает человеку испытания не по силам, не предполагают, что в данном случае разделяют убеждение Пророка Мухаммеда, изложенное в Коране: «Бог, Аллах никогда не возлагает на человека такую ношу, которую тот не мог бы снести», а современные основателю ислама христианские проповедники, да и поздние тоже, напротив, призывали усмирять плоть, и чем сильнее и строже, тем для спасения души надёжнее и лучше. Обычное невежество. Попробуй-ка, доведи таким завзятым христианам, что они разделяют взгляды мусульманские, а не отцов своей церкви… Если скажут, что нам без разницы, наверное, будут и правы. Их невозможно сбить с пути, им всё равно, куда идти. Но тогда, по формальной логике, они не христиане. А если и это им без разницы, то они пофигисты, которым, как говорят в России, всё, простите, по фигу, а опять-таки не христиане. Лишь иудаисты знают только свою правду, а в чужую не верят, ибо её для них нет. Синтез религий не получается, тщетно надеяться на него. Но, всё равно, оставим до следующей встречи. Госпожа… Мисс Челия, простите, я заговорился, увлёкся. Будем, кстати, блюсти вашу тайну. Следовательно: «Богу — Богово, кесарю — кесарево». Что ж… Тогда и настала пора приняться за дело нам, и можно снять табу с касания до священных коров. Если Уилсон сказал о людях, и не только западных: «Все мы гиганты, воспитанные пигмеями, которые научились жить, мысленно сгорбившись», так не пора ли начать выпрямляться?

— Наверное, вы снова правы. Но… Вам в работе, в общении, наверное, пришлось много раз отстаивать свою правоту. Ваша основательность в суждениях, ваша подготовленность очень чувствуются, — говоря это, Акико как будто неприметно призналась в том, что не готова во всём, что обсуждалось, пойти настолько далеко, чтобы полностью оправдались ожидания Кокорина. Но она всё же сказала:

— Продолжить согласна. — И остановилась, не уточняя, что именно.

— Хорошо. — Андрею показалось, что Акико подавила желание зевнуть, он покосился на электронные часы на стене и несколько смутился, чиркнул себя пальцем по лбу от переносицы к виску.

Акико повернулась к Софии-Шарлотте и слегка к ней склонилась:

— Вы не заскучали? Вам, наверное, не впервые приходится это выслушивать, и, наверное, всё, сказанное вашим мужем, настолько хорошо уже стало вам известно?

— Мы с Андре вместе вырабатываем и позицию, и подходы к теме, — в низком голосе Софии-Шарлотты послышались извиняющиеся нотки. — Поэтому надеемся на всестороннее и доброжелательное понимание. Мы действительно очень рады. Встретиться здесь, у нас в Гоби, с госпожой Акико Одо, величиной поистине мирового масштаба, — всё равно как приехать в святой город Иерусалим и вдруг узнать, что сможешь своими глазами увидеть современное нам чудо — изумительную поэтессу Рину Левинзон, о которой вы упомянули… И, главное, услышать её стихи из её собственных уст. Так же, как сейчас мы слушаем вас. Нам после такой встречи, как и тогда, спать, конечно, не захочется!

— В отношении меня, мадам Софи, вы, разумеется, преувеличиваете, слушала, с возрастающим интересом, больше я, — любезно ответствовала Акико, не скрывая, однако, что ей сделали приятное. Но стократ приятнее оказалась неожиданная возможность что-то дополнительно узнать о поэтессе, которая стала необычайно интересна по стихам из тонкой книги на полке Рахили. — А как получилось у вас встретиться с этой выдающейся поэтессой?

— Встречу с Риной Левинзон нам устроила жена Бен Мордехая. Она посещала курс лекций «Иврит через поэзию», который постоянно ведёт Рина. Когда мы приехали и остановились в номере на шестом этаже иерусалимской гостиницы «Кикар-Цион», «Гора Сион», рядом с Яффа-роуд, Яффским шоссе, Рахиль нам позвонила. Чувствовалось по её взволнованному голосу, как она рада за нас. Рада, что организационные и финансовые неурядицы добровольными помощниками, наконец, преодолены, помещение найдено и оплачено, и бесплатный для почитателей вечер поэзии Рины вовремя состоится. Впечатления от встречи с поэтессой, конечно, самые яркие и незабываемые. Такие поэтически и подвижнически одарённые люди вообще редкость. И надо было слышать, как Рина сказала недавно приехавшим из России по-русски, когда речь зашла об Израиле: «Я всё сделаю для этой земли». Её очень понимаешь. Двухчасовая встреча пролетела, казалось, в несколько минут. А помниться будет, как и знакомство с вами, я убеждена, всю оставшуюся жизнь.

Разволновавшись, София-Шарлотта умолкла. На устах её сохранилась теплящаяся улыбка. Русский врач с нескрываемой любовью посмотрел на жену, а у оживившейся Акико влажно заблестели глаза. Я самонадеянно посчитал, что тоже могу принять участие в разговоре, и поинтересовался, какого мнения Андрей Кокорин об Эзре, которым я в те дни был искренне увлечён, как и Акико.

— Он до мозга костей, по крови, по сути своей, современный боевой офицер, — отвечал Кокорин. Андрей, казалось, немного удивился, что я заговорил, но я тут же понял, что его несколько озадачил и поворот к другой теме. Однако он продолжал:

— Думаю, что Бен Мордехай в свое время сделал правильный выбор в пользу израильского спецназа. Я видел хасидов в Иерусалиме. Это те, кто почти непрерывно молится и стремится строжайше соблюдать заповеди, число которых доходит до шестисот тринадцати. Многие их не понимают. Но хасидам не надо ни перед кем доказывать свою необходимость, они есть — и всё. Без них это не будет та страна. Уверен, что они цементируют нацию. В каждой нации для её нравственного здоровья, для спайки людей между собой, должны быть такие стойкие подвижники. Израильские хасиды, кстати, получают государственную финансовую и материальную поддержку. Подобная поддержка оказывается ведь и другими развитыми государствами своим конфессиям, как бы с таким подходом ни спорили поборники экономии бюджетных средств. Лично мне поддержка не только церкви, а и людей верующих представляется более чем разумным действием. Это вклад в нравственное здоровье нации через поддержание её духовной энергетики на высоком уровне, что голодным непосильно.

А Бен Мордехай, я не знаю, правда, являются ли хасидами его родители, хотя это, наверное, вряд ли, ведь тогда и он по воспитанию стал бы хасидом, так вот, Бен Мордехай не увидел для самого себя совершенного смысла в том, чтобы всю жизнь в черной шляпе с широкими полями раскачиваться, кланяться всем телом, отсчитывая секунды быстро летящего времени, у священной для любого еврея иерусалимской Стены Плача, читая наизусть строки из Торы. Однако же, и от его выбора страна не потеряла. Он самоотверженно посвятил себя тому, чтобы все и каждый в его стране могли быть такими, какими хотят быть, как считают для себя нужным, без оглядки ни на кого. Но он и здесь на месте. При постоянных сложностях с финансированием Бен Мордехай как организатор один стоит нескольких штабов, а он ведь ещё и командир, начальник активно действующей авиабазы. Вы видите, при крайне ограниченном штате у нас каждый работает за пятерых.

— А вам не кажется, что Бен Мордехай не вполне укладывается в стандартные представления о том, каким должен быть офицер его ранга? — Акико заинтересованно посмотрела на Кокорина. — Вы видели офицеров в Израиле? Можно ли предположить, что ваш начальник своим поведением не вписывается в установленные рамки?

— Так ведь это вне службы, мисс Челия, одно с другим путать вообще-то не следовало бы, это общечеловеческое радушие, гостеприимство, — возразил Кокорин. — И разве из людей кто-то авторитетный установил стандарт, каким быть человеку в его личной, его бытовой жизни, если он не мешает жить и быть другим? Мы с Зофи тоже не очень-то вписываемся в Христову формулу: «Блаженны нищие духом». Хотя Зофи, надо сказать, придерживается иного прочтения: «Блаженны нищие, духом их бо есть Царствие Небесное». Слово «бо» и в некоторых современных славянских языках, например, в украинском, означает «потому что». Блаженны нищие, потому что дух их это есть Царствие Небесное. А не что-либо иное, привязывающее к земле, богатству. Согласитесь, в таком прочтении проявляется заложенный Христом смысл: «Царство Божие внутри вас есть». Дело в том, что издревле, в изначальных греческих текстах слова писались без пропусков между ними, и не существовало знаков препинания. Такие надписи в старинной манере написания сохранились, например, на древних могильных плитах, памятниках. Нищие духом — это получается, «бездуховные», что ли? И такими бездуховными тогда наполнено царствие небесное, которое в нашем понимании должно быть бесконечно более совершенным, чем мир земной? Как-то не вяжется с представлением о безупречности Царствия Небесного. Не правильнее ли сделать скидку на соответствующий уровень неграмотности и алогичности мышления тех, кто расставлял знаки препинания, когда эти знаки в употреблении наконец появились? Лет уже около двенадцати-пятнадцати, как при Ватикане тогдашний Папа римский Иоанн-Павел II вынужден был создать учёнейшую комиссию по сверке действующего текста Библии со всеми сохранившимися первоисточниками. Объявлено, однако, что результат работы комиссии появится не ранее, чем лет через сто пятьдесят. Тех, кто ставил резонные вопросы по истинности святых книг, священных писаний, уже точно в живых не будет.

Мисс Челия, рядом с церковью Святой Екатерины в Вифлееме, где родился Христос, сохранился убогий грот в скале, в нём, считают, истинный подвижник Святой Иероним в конце четвертого — начале пятого веков нашей эры довёл до конца свой титанический труд по переводу Библии, который канонизировали и называют Вульгатой. Специалисты считают, что Святое писание впервые записано на арамейском языке. Святой Иероним был прекрасным знатоком, считают религиозные историки, иврита, латыни, греческого, славянского, арамейского языков. В крохотном, очаровательном, зелёном монастырском дворике, перед входом в церковь, установлен памятник ему, несколько возвышающийся над приходящими на небольшой круглой тёмно-серой колонне.

Высокой, вечной памяти Святого Иеронима всеобщий поклон за его подвиг. Но несовершенной была система письма того времени. И позднейшим переводчикам и переписчикам Вульгаты приходилось разгадывать, что иметь в виду, расставляя знаки препинания. Этой проблемы не было, пока сотни лет священные тексты передавались изустно, и смысл доводился заученной интонацией. Но за века человеческой истории из-за войн и бедствий не раз и не два устная традиция оказывалась утраченной. Как видите, проблема сбережения и передачи действительно однозначного смысла не сразу была осознана в стародавние времена, и не тотчас получила своё разрешение. Не смейтесь, но древние пишущие не имели и потому не знали синтаксиса. Его отсутствие не всегда компенсировалось логикой, и не все ею владели, чтобы семь раз отмерить, а один раз верно отрезать. Есть известная историческая шутка о том, как некий император начертал на приговоре преступнику: «Казнить нельзя помиловать». Попробуйте не исполнить…

— Андре, а ты покажи нам, пожалуйста, снимки и видео об Израиле с твоего старого телефона, — попросила София-Шарлотта, и, с позволения Акико, Кокорин вывел записи на большой настенный монитор в гостиной. — Это интереснее слов.

Андрей с видимым удовольствием согласился, и через пару минут перед нами ожил большой настенный монитор.

— В длинных пальто — это арабские женщины? — сразу спросила Акико. — Слева в толпе, к нам лицом. В головных платках, идут навстречу, не поднимая глаз.

— Да, — сказал Кокорин, — они держатся очень скромно, на мужчин никогда не взглянут. Что есть, то есть. Мне, кстати, это в женщинах душевно импонирует. Но учтите, их местные арабы — точно такие же граждане Израиля, как и евреи. Пользуются теми же конституционными правами. Одни нации там, конечно, подшучивают над другими, но это вненационально, как и всегда ведётся между нормальными соседями, сами понимаете. В Назарете, а это как раз наши первые снимки, например, половина проживающих арабов — христиане, и многие из них такие же православные, как я. Некоторые получили высшее образование в Москве, других российских центрах, и неплохо говорят по-русски. Не всё так просто, и вы скоропалительно не думайте: если повстречался араб, то непременно террорист. Вовсе нет. Бандиты, террористы бывают любых национальностей. И попадаются даже среди президентов, такие ещё опаснее.

— Между прочим, — решил высказаться и я, — все мы пользуемся арабскими цифрами, алгеброй, решаем уравнения по кубические включительно — всё это арабы…

— Да, это так, но сейчас не все и арабы об этом знают, — возразила София-Шарлотта, не поворачивая ко мне головы, — их в массе оставляют безграмотными их же правители.

— Какой красивый город Назарет… На холмах. И довольно большой… О, а это, наверное, река Иордан? Она вытекает из Галилейского моря? Это оно виднеется за рекой? В Иордане желающие всё ещё продолжают креститься? А как звучит в Израиле современное название Вифлеема, где родился Христос? — Почувствовалось, что Акико живо увлеклась рассказом о святых местах и просмотром снятого Андреем. — Не Бетлехем, как написано на картах?

— Нет, немного не так, мисс Челия, — ответил Кокорин, демонстрируя ландшафты и памятники Святой Земли. — Внутреннее «аш», или русское «х» не произносится. Скороговоркой получается примерно как «Бэетлеэм» или, пожалуй, звучанием ближе к «Бэйтлеэм». Вы же, наверное, знаете о чередованиях согласных «в» и «б», а также «ф» и «т». Раньше русскими произносилось «вивлиофика», как это было в греческом, а сейчас говорят на западно-европейский манер — библиотека. Но даже ударение некоторые делают не на «е», а по-старому, на «о». Ещё пример. По-русски «алфавит», ударение плавает, и на вторую, и на третью гласную. В европейских языках — альфабэт, чаще ударение на второй гласной, но, в общем, бывает на всех трёх гласных. А что касается Израиля…

Полицейских, это заметно, вообще немного. В Иерусалиме видели, ехал как-то один по Яффа-роуд на мотоцикле-одиночке. Видимо, получил по радиосвязи какой-то приказ. Крутнулся на заднем колесе, и рванул с места в обратную сторону, в секунды с глаз исчез. Сотни под две километров в час скорость, не меньше, это точно.

Военные?.. Офицеров за девять дней на улицах Тель-Авива, Яффы, Назарета, Каны Галилейской, Нетании, Ашдода, Иерусалима, Вифлеема, в поселочке Эйн-Геди на Мёртвом море, да вообще нигде, где побывали, мы с Зофи не видели ни разу. Ходили, наверное, не в тех местах, где они появляются. Только солдаты, по двое — патрули. Иногда много солдат, группами, например, на автовокзале — едут в увольнение, в отпуск, к месту назначения или демобилизующиеся, — но все равно каждый вооружён, как минимум, американской штурмовой автоматической винтовкой М16. Сержанты, помнится, часто ещё и с огромным пистолетом на поясе. Пару раз видели с израильским автоматом «Узи», при стрельбе он не тукает, а словно шелестит, я называю его «скорым шептуном». У каждого солдата под левым погоном берет своего цвета, в левом ухе телефончик средства связи. Какой-то вещмешок постоянно на спине, видимо, для автономности.

Посмотрите на этом снимке, молоденькие девчонки в военной форме попадаются, тоже вооружены. Ни одного солдата в разгильдяйском виде, развинченного, которому всё надоело, включая его самого. В любом месте, где даже случайно оказывается группа солдат, в секунду может организоваться узел обороны, это видно. И возглавит её любой из них. Не возникает вопроса, можно ли доверить оружие солдату, отправляющемуся за пределы воинской части. А кто он без оружия, готового к применению, как не ряженый в погонах, и для службы ли воинской его призвали? В таком разумном отношении к своей армии заключен великий смысл. Терроризму можно противопоставить только частую сплошную сеть. Постоянно готовая к отражению агрессии страна. Так что, мисс Челия, там бесцельно фланирующих по улицам военных мы не видели. Здесь мы служим под командованием боевого израильского офицера.

И, скажу честно, гордимся нашим командиром.

Посмотрите, пожалуйста, перед вами древнейший порт Яффа, сейчас это Яффо, южный район Тель-Авива, или, как его называют, главного города, а столица страны всё же Иерусалим. Фундаменты под стенами древней крепости в Яффе ещё фараоновских времён, построены, полагают, три тысячи семьсот лет назад. Побывал там и Наполеон в начале своего знаменитого египетского похода. Он пообещал жизнь мусульманским защитникам Яффы, если сдадут крепость, а потом приказал эти четыре тысячи пленных расстрелять. Сейчас там храмы и частные дома художников со всего мира. После Яффы у нас была очень интересная экскурсия в феерический Израильский Алмазный Центр, в его музей и на выставку-продажу. В девятнадцатом веке умели гранить бриллианты по пятьдесят семь граней. Сейчас в мире делают шестьдесят восемь, и только в Израиле с помощью лазера, управляемого компьютером, умеют гранить по семьдесят две грани. Израиль сейчас стал мировым огранщиком, обрабатывает и южно-африканские, и сибирские алмазы. Многие добывающие страны, вместо того, чтобы научиться гранить бриллианты самим, только продают в Израиль сырьё. Насколько мне известно, не лучшим образом в деле огранки выглядит пока и Россия.

Потом были свободные дни, всё равно ничего, кроме арабских продуктовых маркетов на опустевших улицах, не работало, был религиозный, и государственный тоже, праздник Суккот. С наслаждением прогуливались с Зофи по Тель-Авиву, особенно по набережной. По проспекту Бен Иегуды ходили на рынок Кармель, а после купались в Средиземном море. Неожиданным загаром, в конце-то октября, я сжёг себе левую сторону лба, и с неделю кожа облезала. Тель-Авив выглядит как современный столичный город, хотя был столицей всего несколько месяцев в 1947 году. Очень красивый, крупный и продолжающий расти город, посмотрите, совершенно футуристический центр города. Вот, например, посмотрите, удивительное здание из запутанных конструкций, расположение которых кажется случайным и лишённым малейшей логики.

Тель-Авив очень зелёный, повсюду что-нибудь обязательно посажено на малейшем свободном клочке земли. И к каждому кустику и дереву по отдельной трубке подведена вода. Это трогает до глубины души, особенно, если учесть, что каждое дерево и кустарник доставлены зачастую откуда-то контрабандой, даже из Австралии. Не хотели честно продать в Палестину свою зелень. Вот вам христиане в их повседневном действии, в отношении к Святой Земле. Нам говорили, что за сорванный листок или цветок во всем Израиле угрожает чувствительный штраф, чуть ли не сто долларов. Даже если наши гиды, имея здоровое чувство юмора, пошутили, в это охотно поверишь. Мы ничего срывать не пробовали. Леса, наверное, когда-то там были, но вырублены ещё до времени Христа. Земли в Палестине действительно скалистые, засушенные, засолённые и пустынные. Вызывает восхищение и безмерное уважение то, как израильтяне их постепенно превращают в поля и сады, пальмовые рощи. И в садах к каждому дереву по трубке вода подводится к корням. Повторю, расточительного открытого орошения мы не видели ни в городах, ни на возделываемых землях вокруг. Застраивается много территорий по всей стране.

Поневоле, оглядываясь вокруг, постоянно задаешься вопросом, разве нельзя было заняться оживлением, облагорожением родной земли до Алии, до возвращения на неё евреев? Чего арабам недоставало — воли, авторитета в мире, знаний, любви к родной земле? Или великий Вольтер призвал и благословил на подвиг возвращения палестинской земли к жизни только евреев, потому что палестинские скотоводы и кочевники за века к своей земле не прониклись? Их потомки живут сейчас не в шатрах и спят не на войлочной кошме, а в цивилизованных условиях, в культурных и полностью благоустроенных домах, получили возможность лечиться и учить детей, палец о палец для самих себя не ударив, но при этом евреями крайне недовольны. Дескать, построили нам и убирайтесь вон! Поразительно, но разве не так? Кто ответит?

Столичный Иерусалим весь расположен на многих холмах, как великий город Рим. Огромный и впечатляющий современный, но своеобразный город, новые жилые микрорайоны высятся тоже на окружающих холмах. Я расскажу вам, мисс Челия, пока только о самых общих впечатлениях, а если с тонкостями, нам до утра не хватит времени. Потом как-нибудь, отдельно, и о тонкостях. На горе Сион символическая могила древнейшего царя Давида, где можно поклониться его памяти, потому что истинная могила до сих пор не найдена, может, не там искали, а Христос был задолго предсказан и, считается, явился именно из рода Давидова. Там же мы посетили место Тайной вечери Христа с апостолами. Великий Леонардо да Винчи как будто чудесным образом увидел это место издалека, из Италии, своим духовным зрением, и изобразил на бессмертной картине именно его.

Храм Гроба Господня, оказывается, гигантский и покрывает собой всю Голгофу, чего я, посмотрев многие фильмы о страстях Христовых, признаться, не ожидал: в глубине души я предполагал увидеть всё-таки Лысую гору с тремя крестами — Христа и казнённых с Ним вместе двух разбойников. Голгофа находилась за стенами города, в святом городе казнить было нельзя. Это сейчас вся Храмовая гора стала только частью Старого города.

У входа в Храм место, где обряжали перед казнью. Внутри Храма Гроба Господня находятся все Страстные Места: где пригвождали к кресту, где стоял крест с Распятым, где снимали с креста и на красном Камне помазания готовили к погребению. Сам Гроб Господень находится в скале под часовней, построенной раньше, но оказавшейся внутри колоссальных объёмов Храма после его строительства.

В Храме отмечено также место, где голова нашего прародителя Адама была погребена, вроде бы, его сыновьями. Отмечу, что Голгофа в переводе и означает «череп, голова», даже написание почти одинаково с русским словом «голова», хотя ударение не там, само слово звучит иначе, внутреннее «аш» или «г» произносится и означает долгую вторую гласную «о», а в русском произношении «г» редуцируется и отсутствует. Сейчас производят название горы от слова «гулголет», «череповидный холм» на иврите, а не от общего предка и иврита, и русского языка. Хоть и не бесспорно, явно искусственная придумка, натяжка для заморочения, но разница невелика. На этот счёт мы с Зофи пришли к своему мнению, о нём тоже при следующей встрече, если не забудем. На иконах с распятым на кресте Христом изображают гору, а в её нижней части череп. Это Голгофа, гора Голова, и внутри череп Адама.

Можно рассказывать бесконечно, но я скажу коротко, что в духовном плане за всю мою жизнь ничего не было такого, с чем можно было бы сравнить мои сверхвпечатления, неземные ощущения и гиперэмоциональные переживания от пребывания во Гробе Господнем. Я не слишком религиозный, тем более, не фанатик. Но даже просто рассказывать об этом Событии без сильнейшего волнения, слёз и беспримерного воодушевления невозможно. Нет такого другого Святого Места на земле, ведь здесь пролилась Христова кровь, вспомните европейское сказание о волшебной Чаше Святого Грааля, хранящей кровь Иисуса. Напомню, что копьё, которым римлянин Лонгин, или Логин, ударил в распятое на кресте Тело Христа, приобрело чудесные свойства, и за копьём уже в двадцатом веке специально охотился Гитлер и, считается, захватил его. Я не знаю, где сейчас это копьё. А Лонгин, хронологически так получается, первым из служащих Риму уверовал в Христа, обратился и впоследствии стал епископом.

Народу в Храме Гроба Господня всегда очень много. Когда были мы, в часовню впускал греческий священник по четверо, примерно на полминуты, но не торопил. Люди и сами понимали, что это Счастье с большой буквы не им одним и не бесконечно. Стоя на коленях, мы освятили наши нательные крестики на серой каменной плите, на которой посветление двадцать столетий указывает, где лежало Его тело, и прикоснулись губами к её кромке. Внутри, напротив низкого входа в Гроб Господень, мне кажется, икона Богородицы закрывает само отверстие в скале, где укладывалось спелёнутое тело, как полагали, навечно. Внутри Гроба Господня с тобой экскурсовода нет, и всё ощущается глубочайше личностно.

После выхода из Гроба в Храм я, как все, здесь же возжёг от свечи Небесного Огня три пучка свечей. В пучке по тридцать три свечи, по годам земной жизни Христовой. Возжёг и сразу загасил в специальном колпачке, чтобы увезти свечи с собой. Мы принесли две иерусалимских свечи в подарок вам. Потом мы с Зофи прошли по приделам: нашему греческому православному, армянскому, коптскому египетскому православному, католическому — между христианскими конфессиями поделен весь Храм. Я думал тогда, что из всех христианских самая близкая учению Христа, наверное, коптская египетская православная вера, потому что копты сразу ушли после казни Христовой в Египет. Там, в отдалённой пустыне копты построили свои каменные храмы, на стенах которых записали без искажений всё первоначально данное Христом. И по этим записям на камне, а не на бумагах, без изменений, соборных решений, царских поправок и расколов проводят службы все две тысячи лет. Храмы их в пустыне сохранились. Поэтому историю и содержание коптского православия стоит изучать подробно. Но кто из нас её знает? Я не знал ещё, что после завоевания Египта Наполеоном записи и изображения в храмах коптов были порушены, церковь их также была реформирована, всё учение сильно искажено. Но я не понимаю, зачем? Чем копты помешали Наполеону? Зачем была военная экспедиция в Египет?

С князем Владимиром, Крестителем Киевской Руси, когда он приступом взял Корсунь-Херсонес в Крыму, встречались те, кто территориально оказался ближе — взятые им вместе с городом греческие священники. Православие принято Русью от Византии, от ромеев-греков.

В подземелье Храма Гроба Господня под армянским приделом, где виден древнейший фундамент, на колоннах вырезаны и процарапаны мальтийские крестики — экскурсоводы говорят, это расписались неграмотные крестоносцы, захватившие город и прикончившие всех его жителей, включая местных христиан.

Потом мы прошли по улице Скорбного Крестного хода с четырнадцатью памятными знаками — всеми остановками: начиная с места бичевания, где Его допрашивал Пилат, и далее. Где со лба Его женщина стёрла пот, где Его увидела Богоматерь, где Он упал под тяжестью креста, где Симон-киринеянин взял у Него и понёс крест до Голгофы и так далее.

Мы с Акико благоговейно взяли у Софии-Шарлотты подаренные нам свечи — поистине бесценный дар, — но, кажется, забыли поблагодарить. Из-за охватившего нас волнения это было естественно. Зофи подсказала, что иерусалимские свечи не принято зажигать в Рождество и траурные дни. А Кокорин продолжал взволнованный рассказ о пребывании в Иерусалиме:

— Вот на снимках Арабский квартал. За Стеной Плача видна мечеть халифа Омара с золотым куполом, Куполом Скалы, к ней мы, правда, не подходили. Говорят, что правоверные молятся не внутри мечети, а перед ней, как это сделал сам Омар, считая себя недостаточно чистым для такого святого места.

Ведь у единственного из смертных людей, Мухаммеда, когда он был ещё мальчиком лет около четырёх, два сияющих небесных посланника, два ангела, раскрыли грудь, обнаружили и выбросили из сердца чёрную капельку земной скверны и вычистили будущему Пророку внутренности белейшим, ослепительным, как показалось маленькому Мухаммеду, снегом, принесённым ими с неба в золотой широкой чаше.

Омар пришел в Иерусалим по совершенно понятной причине. Иерусалим — третье по святости место у мусульман, согласно преданию, Пророк Мухаммед привязывал к Стене Плача чудесное белоснежное и крылатое небесное животное Аль-Бурак, «Молниеносное», быстрее, чем в мгновение, перенесшее его из Каабы в Мекке в «отдалённейшую мечеть» в Иерусалиме, перед тем, как поднялся с ангелом Джибрилом, а по-нашему — архангелом Гавриилом, — к небесному престолу Аллаха. Это, если можно так сказать о небесном существе, волшебное животное Аль-Бурак — наполовину мул, стало быть, существо бесполое, рода среднего, а наполовину осёл, с лицом человеческим и, кажется, похожим на прекрасное женское лицо. Некоторые считают, однако, что небесное существо Аль-Бурак имело огненно-кровавый окрас. Возможно, правы и те и другие, важно, как смотреть и что видеть.

В ту чудесную ночь в Иерусалиме Мухаммед молился во главе всех других пророков, то есть как имам, включая Мусу-Моисея, Ибрахима-Авраама, и Ису, то есть Иисуса. Нас удивило, что Мухаммед воспринял Мусу, как темнокожего. Почему? Неужели и Муса происходил от африканских потомков атлантов, некогда спасшихся в Египет перед катастрофой и давших фараонов с атлантической кровью? Надо отметить, что настоящие родители Пророка Моисея истории неизвестны, потому что был он, во-первых, подкидышем, во-вторых, сиротой, утратившим и приёмных родителей. Тогда объяснимо водительство избранного одухотворённого потомка Четвёртой Коренной расы, возможно, не атлантов, а лемурийцев-южан над бездуховными до получения скрижалей Завета от Бога семитскими племенами людей позднейшей, нашей Пятой расы.

— Андре, — заметила София-Шарлотта, — извини, что прерываю. Мы тогда с тобой в спешке не додумались вот до чего, тоже весьма не прозаического. Получается, что сейчас мечеть халифа Омара стоит именно на том месте, где был Второй Храм? Если западная стена Второго Храма это и есть Стена Слёз… Мечеть Омара сразу за Стеной. Ведь так? Конечно, это очень святое место. И досточтимый Омар прекрасно это понимал.

Андрей замолчал и задумался. — Наверное, — наконец, сказал он. — За Стену Плача мы с тобой тогда не прошли. Чтобы выйти к мечети Омара, надо, наверное, было обходить Стену Плача левее, то есть севернее, через Арабский квартал. Вот ведь какая досада… Могли, но не посмотрели!..

Но продолжим. Я полагаю, госпожа Акико, что и сейчас иерусалимские арабы вправе гордиться тем, что, по велению Аллаха, чудесная лестница, по которой, после предварительной молитвы всех пророков, Мухаммед в сопровождении Джибрила восходил к трону Аллаха, была явлена не в Аравии, в Мекке, а в Иерусалиме, в Палестине, до которой из Аравии каравану идти целый месяц. Поэтому Пророк Мухаммед небезосновательно сказал, что молитва в священной Мекке равноценна десяти тысячам обычных молитв, в священной Медине — тысяче, в священном Иерусалиме — пятистам молитвам. Вначале, сразу после чудесного путешествия, по-арабски оно называется Аль-исра-ва-ль-мирадж, и сам Мухаммед молился лицом к священному городу Иерусалиму, а когда убедился, что упорных в своей вере, как он говорил, жестоковыйных иудеев, ему не обратить в ислам, повелел истинно верующим, правоверным, молиться лицом к Мекке, к Каабе.

Когда Пророк Мухаммед по явленной ему Аллахом лестнице начал подниматься через шесть небес на последнее, седьмое, к самому Аллаху, скала, на которой стоит «отдалённейшая мечеть», хотела последовать за Пророком, но Джибрил рукой остановил её. Говорят, что на скале всё ещё виден гигантский отпечаток руки Джибрила, но мы узнали об этом эпизоде, находясь уже здесь, в Монголии, иначе обязательно постарались бы увидеть историческое свидетельство касания к скале руки Джибрила и, следовательно, пребывания с ним Мухаммеда в «отдалённейшей мечети», когда сами были в Иерусалиме. Напомню, что это тот самый архангел Гавриил, который принёс Деве Марии в Назарет благую весть о предстоящем ей рождении Божественного младенца. Вот ещё почему досадно, — что не увидели следа архангельской руки Гавриила… Да уж теперь ладно. Мы теперь хотя бы знаем, что упустили увидеть. Хотя, конечно, разумнее было бы подготовиться перед такой ответственной поездкой.

Когда Джибрил в Мекке сажал Мухаммеда на спину крылатого скакуна Аль-Бурак, то задел и опрокинул кувшин с водой. А когда Джибрил, после чудесного путешествия в Иерусалим, молитвы с пророками, посещения всех шести небес и их обитателей, подъёма на седьмое небо, предстояния у трона Аллаха, при этом лик Аллаха был скрыт за бесчисленными занавесями, и многих продолжительных бесед с Аллахом, вернул Пророка в Мекку, Мухаммед успел подхватить кувшин, и не дал ему разбиться. Поистине, для Аллаха, повелителя и времени, нет ничего невозможного.

Для нас назидательным в этой истории послужит подтверждение уникальной способности Пророка Мухаммеда к глубочайшему молитвенному сосредоточению, простым смертным почти недостижимому. Говоря современным языком, во время своей молитвы Пророк Мухаммед достигал сверхультравысоких энергоинформационных частот, что и позволяло ему мысленно проходить шесть нижних небес и восходить к седьмому небу, к подножию уровня Аллаха, уровня Бога. Не удивительно, что такое удалось Благородному Пророку далеко не сразу. Он использовал все к этому предпосылки, что само по себе достойно наивысшего уважения.

Сегодня очень немногие продвинутые йоги испытывают при медитации подобные неземные ощущения. О йогах известно сотни лет, однако, науке эта психологическая практика стала известна в деталях сравнительно недавно, и тоже определена как объективный идеализм. Сходство ощущений с теми, которые испытывал Пророк Мухаммед, налицо. Однако русло своего личного, индивидуального, мысленного восхождения йога над земным самоочевидно существенно иное, нежели открытое Благородным Пророком всем людям.

Ко всему виденному в Святой Земле, ко всему, что там узнали, мы с Зофи относимся абсолютно серьёзно и крайне бережно. И продолжаем упорно работать с обретённой там информацией.

Стена Плача — по разрушенному храму, — или Стена Слёз, это восстановленный остаток западной стены Второго храма, разрушенного римлянами, а Первый был Храм, построенный Соломоном. В щели Стены между камнями принято засовывать записки лично Богу, Который особо и постоянно внимает обращениям к Нему именно у Стены Плача. Что мы с Зофи с благоговением исполнили тоже. Помощь от Бога никому не лишняя, особенно тем, кто хочет подняться над обыденным, привычным, известным, земным, и помочь при этом не себе, а непременно другим людям.

Потом мы с туристами нашей группы ездили на обед в какой-то пригород Иерусалима и обедали в кибуце, который успешно занимается туристическим и гостиничным бизнесом. Кибуц это предприятие с коллективной собственностью его членов. Как коллективное хозяйство, как колхоз в бывшем Советском Союзе, они сами сравнивают кибуц с колхозом. И распределение, как при реальном коммунизме: от каждого члена кибуца по способности, каждому поровну, но в соответствии с возможностями предприятия. На достигнутом этапе пока не по потребности, а поровну. Этот кибуц развился и стал очень богатым. Соответственно выросли и все возможности кибуца.

Я всё время пребывания в Израиле не мог не думать: кто мешает нам, гражданам развитых капиталистических стран, а паче того, неразвитых, заботясь о своём кармане, хоть немного заботиться и о своей Родине, как это успешно делают израильтяне? На примере израильских кибуцев видно, что в идее коммунизма нет ничего дурного, если её воплощают разумные, грамотные и честные люди. Да только в реальности к власти рвутся другие, в основном типы мерзкие, лживо уверяющие, что они-то и есть и самые честные, знающие дело, и самые настоящие «демократы». Их стяжательство приводит государства к гибели.

Пока живёт в Израиле дух первых кибуцников, с оружием в руках отстаивавших право трудиться на своей земле и преображать её, всё будет в порядке с этой страной.

Вечером нас подвезли к самой гостинице «Кикар-Цион», автобус с остальными туристами уехал в Тель-Авив, а мы вдвоём поселились, поужинали и заночевали. Посмотрите на панораму ночного Иерусалима, я снял её из окна отеля в шесть часов вечера. На следующий день мы уже самостоятельно побывали в Русском православном кафедральном соборе в Новом городе, вот на моём ночном снимке из окна отеля видны его подсвеченные купола. В этом соборе с утра купили маленькие иконы-складни в подарок моим родным и тогда же отправили во Францию. Маме Зофи мы купили в Алмазном Центре ещё в Тель-Авиве иерусалимский крестик, себе, кстати, тоже. Снабдить крестиками всю родню у нас элементарно не хватало денег. Наши золотые крестики, я говорил, мы освятили сами на Гробе Господнем.

Пешком пошли с Зофи за Старый город в долину Кедрон, потом на Масличную гору, она же Елеонская гора, потому что елей это очищенное оливковое масло, и в Гефсиманский сад. Были возле сада в уже златокупольной русской православной церкви Марии Магдалины, там женский монастырь. А на месте взятия Христа под стражу в Гефсиманском саду, где Его Иуда поцеловал, чтобы выдать римлянам, стоит католический храм Всех Наций, которые участвовали в его возведении. В Гефсиманском саду сберегаются старые оливы, ровесницы Христа. Не успели внутрь Гробницы Марии, где, как считается, тело Богородицы по Успении пробыло три дня, после чего исчезло, преображённое и взятое Сыном на небо. Но в сам Храм над гробницей Зофи успела войти буквально за минуту до полудня, вглубь шагнуть от порога не успела, и тут же её выпроводили. Всё религиозные праздники и ограничения…

А я задержался наверху, перед спуском, потому что хотел снять Зофи у входа сверху, но она ко мне не обернулась, а вошла сразу, внутрь, попала, хоть всего на минуту. Ко мне на лестнице тут же привязался какой-то прилично одетый арабский мальчишка, хотел непременно продать брошенную засохшую хасидскую пальмовую ветвь за доллар… Но я не доставил ему радости надуть меня и заработать, и не купил. По этим двум причинам снимка Зофи я не сделал. Дождался Зофи, и мы двинулись вдоль вереницы туристских автобусов направо и кверху.

Неподалёку от Гробницы Марии памятник израильским парашютистам в виде стилизованного чёрного журавля со сломанным крылом. Постоял минуту по стойке «смирно» в знак памяти и уважения, поскольку сам тоже прыгал с парашютом. Правда, у меня пока только четыре прыжка. Но Зофи успела меня снять, смотрите, мисс Челия, за памятником над моей головой видны золотые купола Марии Магдалины, а справа в кадр попал краешек зелени Гефсиманского сада.

На следующий день из Иерусалима на междугородном автобусе мы самостоятельно съездили на Мёртвое море, взяли на берегу по бутылочке воды и целебной грязи, которая очень тяжелая. С этой грязью при вылете был эпизод на таможне. Грязь непрозрачная при контрольном просвечивании. Можно было предположить, что я везу в бутылочке наркотики. Испугался, что меня заставят выдавить грязь. Попробуй потом пальцем собрать её обратно. Но девчонка-таможенница только глянула на меня, на пузырёк, и махнула рукой — проваливай и не задерживай. Разумно. И в самом деле, я не ввожу, а вывожу, какая здесь опасность для страны? И я нимало не похож на перевозчика контрабандных бриллиантов. Это на лице моём написано самыми крупными литерами.

На Мёртвом море было по-настоящему жарко, плюс тридцать два — в октябре — по Цельсию. И влажненько. Море лежит в самой глубокой на земле впадине, немного глубже четырёхсот метров. Да-да, ниже уровня мирового океана. Шоссе после ответвления, мне помнится, если не ошибаюсь, к Араве, а в Израиле, отвлекусь, в семидесятые годы выпускался маленький грузопассажирский самолет «Арава» израильской же разработки, шоссе всё время спускается, периодически стоят указатели-отметки «150 метров ниже уровня океана», «300 метров ниже…» и так далее. Мёртвое море отступает, сужается, мелеет, поскольку Аравийский полуостров отодвигается от Синайского и растягивает долину в ширину. Земли, с которых отступило Мёртвое море, израильтяне выщелачивают, многократно промывают и потом сажают рощи из банановых и финиковых пальм. До места бывшего города Содома на самом юге моря мы не доехали, были примерно на середине длины моря, в Эйн-Геди. Граница с Иорданией проходит с севера на юг по середине Мертвого моря, хорошо видимый тот берег — Иордания.

Плавать в этом море невозможно, концентрация соли дикая, вода очень плотная, тяжелая, а из-за жидких асфальтовых компонентов маслянистая, как глицерин. Грубо говоря, три килограммовых пачки соли на ведро тёплой воды — вот что такое вода Мёртвого моря. Прозрачная, все камни на дне видны.

В воде пытаешься поплыть, но валишься с живота на бок, потом на спину, поскольку центр тяжести тела выше, если не уровня воды, то точки приложения выталкивающей силы. Поэтому тебя валит и переворачивает. На животе ловишь себя на том, что ноги согнуты и самопроизвольно поднялись из воды кверху, а усилия рук по поддержанию себя в привычном положении в воде быстро надоедают. Лучше лежать на воде спиной, причём, и ноги почти целиком, и лопатки уже возвышаются над водой, а в воду, кажется, погружён только таз.

Лёжа в воде Мёртвого моря, я думал, что по ртути мог бы идти, погружаясь, наверное, если и выше щиколотки, то намного ниже колена. Христос, стало быть, настолько облегчал вес Своего Тела, что ступал, не погружаясь, по самой поверхности воды. И я вспоминал Генисаретское озеро, каким мы его видели, и пытался представить себе, как по водам этого озера шествовал Христос. Сейчас известно, что облегчать вес тела могут индийские йоги, тибетские ламы, православные подвижники, как, например, был способен парить в воздухе во время вдохновенной молитвы преподобный Серафим Саровский, а также умеют это некоторые сибирские шаманы и, наверное, ещё кто-нибудь.

А в Мёртвом море удобно чуть подгребать ладонями, и плыть задом наперёд, как на лодке. Нырять не выйдет. Лицо, нос и глаза не мочить, в рот воды не брать, чтобы не обжечь слизистую. Для полоскания при ангине воду надо разбавлять раз в сорок, если не больше, тогда она начинает напоминать обычную морскую, которая, кстати, в Средиземном море гораздо солонее, чем в Чёрном, щиплет глаза, и, тем более, солонее, чем в почти пресном Балтийском. И лежать в воде Мертвого моря можно недолго, на малейших потёртостях быстро возникает раздражение кожи. Кажется, что не утонешь, но спасатели даже на диком пляже следят, чтобы дальше метров шести не отплывали. Человек может потерять сознание, его ветром погонит по водной поверхности, как бумажный кораблик, а плыть к нему неудобно. Здесь пригодилась бы техника на воздушной подушке, но проще не уплывать.

На самом берегу от солнца укрыться негде, тот пляж неподалёку от Эйн-Геди был ещё не подготовленный, зато бесплатный, поэтому обернулись мы быстро, всего за полдня.

Снова побежали в лавки в Арабском квартале, за сувенирами для родных, поскольку не успевали даже повыбирать, как следует, подарки, потом, со всей поспешностью, в гостиницу. Правда-правда, передвигались мы уже в спешке, почти бегом.

— Снимки и видео действительно прекрасные. Вы всё ещё волнуетесь, когда с таким тёплым чувством говорите об Израиле, — сказала Акико. — И с восхищением. Это чувствуется. Дорогие воспоминания?

— Да, ведь хотя бы только взять, да и оказаться в Иерусалиме — самого дорогого стоит, что ни есть на земле, — взволновался Кокорин, — если понимаешь, куда судьба тебя привела, и что вот оно, Богом назначенное Сердце Мира! Не только для христианина нет на земле места дороже святого ложа Христова. Лишь в Храме Гроба Господня можешь губами прикоснуться к камню, где вот уже две тысячи лет высвечиваются очертания Его тела.

У не очень религиозной Зофи самопроизвольно, водопадом, выбило слёзы в Гробнице Христа. Да и у меня тоже, признаюсь, влажная дымка поплыла перед глазами… А ведь наперед мы абсолютно не знали, что увидим, и не ожидали, что с нами там произойдёт. Это всё непередаваемое. И очень личное. Во Гробе мы не снимали, но это должно быть понятно и простительно, показать не могу. Нечего. Хорошие снимки есть в путеводителе, придёте в гости к нам, покажем. Побывайте в этой стране сами, почувствуйте, где вы чудесным образом оказались. Ведь это поистине Святая Земля, сравнить с ней нечего — на ней живы: тридцать пять веков иудаистская религия, двадцать веков христианство, почти четырнадцать веков ислам.

Каждый камень намолен миллионами паломников, да и своими верующими, считайте, до состояния святости. Там невероятно высокая энергетика повсюду, а в Иерусалиме в особенности. Весь день на ногах, а хочется без остановки ходить и ходить по городу ещё и ещё. И всю ночь тоже ходить, а назавтра снова с рассвета ходить и смотреть, без передышки, бесконечно. Забываешь есть и спать. Не за тем приехали. Но даже об этом как-то не думаешь — только ходишь и впитываешь, и не можешь насытиться. Все вопросы, которые не задал, все полученные объяснения вспоминаются уже потом. Там живёшь под святым духовным покрывалом, и это очень чувствуется.

Названия, одни только священные названия, вслушайтесь: гора Сион, Елеонская гора, долина Кедрон, Гефсиманский сад — ведь это сами Евангелия, евангельские места постоянно перед глазами! А святые имена!.. Стоишь перед гробницей Захарии, думаешь: неужели здесь двадцать веков покоится отец Иоанна Крестителя?! Где ещё вы такое увидите? А там всё можно увидеть, ко многому и прикоснуться.

Там на каждом шагу память о пророках, о святых, о древних царях. Вот в католическом храме у Галилейского моря я снял камень, на котором сидел Христос, когда обещал вручить апостолу Петру ключи от Церкви Небесной. К камню Зофи прикладывает свой крестик. Её среди людей, на коленях стоящих на земле вокруг этого низкого, плоского камня, не видно, смотрите, из-за их спин получилась только её рука. И так верующие делают здесь изо дня в день тоже две тысячи лет подряд. Не подгадаешь, чтобы не было людей, одни уезжают, другие приезжают, так ведь и нам уже надо было ехать всё дальше и дальше. Но постоянно очень хотелось остаться, побыть ещё, хоть чуть-чуть подольше, прочувствовать сакральное, самое святое, снова и глубже. А рядом, посмотрите, вот на этом камне сидел Святой Пётр, слушая Христа.

Здесь, в Кане Галилейской, Христос свершил первое чудо — на небогатой свадьбе, когда гостям не хватило вина, претворил воду в вино. Вспомните роман «Братья Карамазовы» Федора Михайловича Достоевского и главу «Кана Галилейская», обо всём этом, находясь в самой Кане, тоже думаешь. Вспоминается юный послушник Алёша Карамазов, слушавший чтение Евангелия отцом Паисием: «… И не доставши вину, глагола мати Иисусова к нему: вина не имут…» Так звучит эта строка Евангелия на церковно-славянском… Я в дороге всё время думал, вспоминал многие поколения всех моих предков, кто веровал истово, но в Святую Землю Бог привёл из нашего рода только меня первого. Может быть, когда-то я здесь уже был, в каком-то из прошлых рождений. Мне почему-то часто видится старая крепость в Яффе, но, на диво, со стороны моря.

Вон там, на горе Фавор, я снял её с дороги, через окно автобуса, поэтому получилось далековато, Христос после молитвы посветлел Ликом, одеждами и преобразился.

В Капернауме нас накормили в прибрежном кафе наивкуснейшей жареной рыбой из Галилейского моря, наверное, той же, какую ловили рыбак Симон, после встречи с Христом ставший апостолом Петром, и брат Симона, тоже нареченный апостолом, Андрей. Полагают, что до Христа Андрей Первозванный был ревностным учеником Иоанна Крестителя. И потому стал самым первым учеником Христа, Первым званный. В Капернауме Христос подолгу жил в доме Зеведея, у которого было два сына, старший Иаков и младший, Иоанн, как считают, будущий создатель четвёртого канонического Евангелия. Известно, что жена Зеведея, Саломея, сильно привязалась к Иисусу и, как Мария Магдалина и другие женщины, повсюду сопровождала Его на земном пути до Распятия.

Галилейское море — оно же Тивериадское озеро и Генисаретское озеро. Местные сейчас называют его озеро Кинэрет. Все названия пришли из разных исторических времён, вспомните, что говорил булгаковский жестокий прокуратор — игемон Понтий Пилат о власти императора Тиберия арестованному Иешуа Га-Ноцри. Неподалёку от озера был, говорят, построен город Тиберия — Тивериада. Но уверенности, что найдены его руины, пока нет. Правда, на самом-то деле Пилат пятым прокуратором не был, он являлся наместником императора Тиберия в Иудее, префектом, нашли древнюю надпись об этом в Кесарии. Я не знаю, императорский легат и префект — одно и тоже? Или есть разница? Вероятно, в разные исторические периоды легат мог быть и посланцем императора и его наместником в провинции, толкований осталось несколько. Это для нас всё прошлое спрессовано в единый монолитный блок, а всеми людьми в каждое время каждая секунда настоящего проживалась ощутимо отдельно от других и отличалась.

У подножия вот этих пологих и невысоких холмов через века после римлян египетский султан Саладин во главе сарацинского войска разбил крестоносцев, многих взял в плен, перечитайте роман Вальтера Скотта «Айвенго», вспомните, что произошло в Палестине с королем Англии Ричардом Львиное Сердце. Да вот они, эти холмы на снимке, а вот здесь, в этой седловине, встали лагерем крестоносцы. Нападение сарацин они прокараулили, уставшие после трудного похода в доспехах по жаре.

Мы были в Иерусалиме в последней декаде октября, мисс Челия, прошлой осенью, когда из Франции добирались сюда, в Монголию, к месту уже совместной с Зофи службы. Сначала из Марселя Средиземным морем в Ашдод, Хайфа почему-то тогда не принимала, может быть, из-за обострения обстановки в Ливане. Здесь, по стране — автобусами и такси. Да, ещё мы специально нанимали маленький скоростной самолёт «Бонанца», с пилотом, слетали из аэропорта Сдэ Дов в Тель-Авиве на север, почти к Ливану, полюбоваться горой Хермон. Но её вершина была в облаках, и не видно, укрыл ли уже вершину снег. Полёт показался довольно долгим, наверное, из-за ветра и болтанки. Зато сверху посмотрели на красавец-порт Хайфа с его пригородами.

Да, потратились, Израиль развитая и довольно дорогая для туристов страна, и хорошо, что не поскупились. Иначе не узнали бы об Израиле и этой малости, там довольно лаконичные, своеобразные экскурсоводы. Не побывали на Красном море, в Эйлате, не увидели авиационный музей в Беэр Шева, где начинается пустыня Нэгев. Знаменитый, богатейший Танковый музей заметили только случайно из окна автобуса, неподалёку, слева от автострады Иерусалим — Тель-Авив. Множество раритетных танков в свежей разноцветной окраске под открытым небом — что ещё можно разглядеть в пять секунд, когда проносишься мимо? Не посетили комплекс «Израиль в миниатюре». Сам Израиль — это, по сути, вся наша планета в миниатюре, от северных снегов до южных песков. Можно полчаса перечислять, что мы не увидели из того, о чём давно узнали ещё дома. Так… На этом снимке гробница пророка Самуила, это уже не очень далеко от дома незабвенной Рины.

На Иерусалим у нас пришлось только три дня, да и то на полдня выезжали на Мёртвое море. Мы фантастически не успевали как следует со всем хорошо ознакомиться. Но я снова и снова готов рассказывать о священном Иерусалиме. Надо хотя бы раз в жизни своими глазами увидеть, как, когда закатное солнце склоняется, его последние лучи всё выше, всё ускоряясь, поднимаются по древним камням Стены Плача. Кажется, что потом свет уходит, как восходил по чудесной лестнице Пророк Мухаммед к Аллаху, со Стены прямо в небо, навсегда покидая нас. А снизу, от земли поднимается густая тень и очень быстро покрывает собой Стену, как сиреневый занавес. Зрелище феерическое. Там ведь юг. В октябре без десяти пять вечера ещё почти день, только-только начинаются сумерки, а в пять часов Стену уже волшебно укрывает полная ночь. И эта смена света тенью и тени светом происходит каждый день уже десятки веков. Словами не передать, о Святой Земле и её священном Городе не вспомнит без глубочайшего сердечного волнения тот, кто в Иерусалиме и Израиле счастливо побывал.

— А ночью Стена Плача подсвечивается? — спросила Акико, тоже проникшись заразительным волнением рассказчика.

— Мне кажется, да. Так должно быть. Но мы уже этого не увидели. Цейтнот. Мы поднялись по лестнице, потом прошли через обзорную площадку в Еврейский квартал Старого Города и по его улицам заторопились к выходу…

— Нет, Андре, — вмешалась София-Шарлотта, — похоже, ты немного запутался. Вспомни, как мы поднялись, а дальше что? У балюстрады на обзорной площадке нас сфотографировал какой-то поляк или серб, а потом, вспомни, там открывается улица перед тобой прямо, когда стоишь спиной к обзорной площадке. А по ней мы прошли мимо античных раскопок. Вот, снимок нас обоих на их фоне, и он уже со вспышкой. А здесь мы снялись на улице Крестного хода Христа у места, где Симон-киринеянин взял у Христа крест и понёс до Голгофы, потом свернули, а уже совсем стемнело, и мы чуть не заблудились. От горы Сион мы не вышли к Яффским воротам, куда нам было бы надо, а снова свернули, вроде бы, к Храмовой горе, но потом сделали правую петлю к Арабскому кварталу и уже через него вышли к Дамасским воротам из Старого города, на шоссе султана Сулеймана Благословенного. Вот и порядок снимков, Андре, об этом же.

Видите, мисс Челия, все лавки у арабов ещё работали, посмотрите, сколько народу толпится. Евреи не работали, потому что у них был праздник Суккот, окончание чтения Торы, а потом начало нового чтения Торы. Тору ведь читают по главе каждый день и круглый год, а потом вновь читают с начала. И так будет, пока существует мир. Это мы шли уже по шоссе султана Сулеймана, по левой стороне, вдоль крепостной стены. А вот мы на Hatzanchanim, по ней чуть кверху, мимо Французского госпиталя, а на фронтоне Notre Dame Center, смотрите, небольшая скульптура Марии с младенцем. А госпиталь остался от нас через дорогу и справа…

— А в Армянский квартал, Зофи, налево, в Старом городе, мы разве не заходили? Этот роскошный овощной рынок я где сфотографировал? У каких это ворот, не у Сионских? Там ведь, мисс Челия, кварталы друг с другом сливаются, да и вообще в Старом городе простые люди всё ещё просто живут, обитают, видите освещённые окна на снимках, как тридцать веков назад, рядом с самыми святыми местами, наверное, это и правильно… К Дамасским воротам мы могли выйти прямо, через Христианский квартал, по Бет Хабад, но мы с Зофи поспорили, как короче, потому что уже опаздывали, а в результате и оказались правее, в Арабском квартале. А когда из Старого города вышли, тоже умудрились попетлять уже по городским кварталам, Боже мой, запутались. Сначала прошли правильно, снова рядом с Русским православным кафедральным собором и Елизаветинским подворьем, где со стороны соборной площади вход в полицейский участок. Надо было прямо и чуть направо, как мы шли утром, а нам показалось, что левее ближе. Если бы мы выбрали направо, как по плану города, а у меня на старом телефоне он довольно мелкий, без переулков, то рисковали бы выйти к Главпочтамту, и от него к гостинице пришлось бы спускаться. Поэтому мы направо не сворачивали и, не заметив, проскочили неширокую Яффа-роуд, да взяли ещё круче в противоположную сторону и оказались возле гробницы семьи царя Ирода, а это вообще уже довольно далеко в стороне.

Мы торопились попасть в гостиницу до шести вечера и почти бежали, нам надо было уже с вещами взять такси и ехать на поэтическую встречу с Риной Левинзон, а ночью — в аэропорт Бен-Гурион, на самолёт, в Ташкент, а оттуда потом в Улан-Батор. Но из-за угрозы каких-то очередных среднеазиатских волнений ни Ташкент, ни Ош, ни Алма-Ата не принимали, и получилось лететь только через Карачи, через Пакистан. Зато видели сверху Баграм и Кабул.

Да вот, мисс Челия, посмотрите, у меня телефонная видеозапись выступления Рины Левинзон… Только, к сожалению, короткая. Но как хорошо, что у нас есть эта редкость хотя бы в таком виде! Кстати, перед Новым годом мы звонили Рине в Иерусалим, и она поздравила нас с Хануккой. Сказала, что в Иерусалиме зажгли уже четвёртую свечу. Мы не понимаем значения этого важного для неё события, но удивились, что она прекрасно нас помнит, хотя после вечера поэзии разговаривала с нами только минут десять.

С любопытством посмотрев на снятую из зала красивую, невысокую, очень эмоциональную и непосредственную женщину и ничего не поняв, потому что поэтесса с большим пылом звонко говорила что-то на иврите, Акико с чувством поблагодарила и обратилась к супругам снова:

— С ума можно сойти, как много вы умудрились увидеть и узнать всего за девять дней! Вы меня извините, у меня тоже словно лёгкий туман в голове от вашего рассказа. Слишком много всего непривычного и неизвестного. Согласна, лучше, конечно, увидеть всё своими глазами. Может быть, я что-то пропустила, разглядывая ваши съёмки и снимки, или не поняла… Это правда, что Стена Плача — единственная, которая осталась от Храма Соломона?

— Говорят, что от Второго Храма, — с охотой отвечал Кокорин, — а, может быть, она сохранилась и от Первого. Или от Первого хотя бы древнейшее основание под Стеной, не знаем. Мы были там слишком мало, чтобы во всё как следует вникнуть и всё запомнить. Поэтому не надо нас упрекать: съездите, посмотрите и запомните всё, что хотите, сами. Премудрый Соломон, сын Давида, построил Первый Храм почти три тысячи лет назад на вершине горы Мориах, на месте, где его отец лет за пятьдесят до этого поставил алтарь Господу Богу и перенёс туда из города Хеврона Арку Братства как символ Союза, заключённого между Богом и его народом. Царь Вавилона Навуходоносор разрушил Первый Храм в 587 году до нашей эры и угнал покорённые народы к себе. Через пятьдесят лет Вавилонского плена персидский царь Кир Великий разгромил Вавилон и отпустил пленников на родину. Возвратившись, Нехемия Пророк и Эзра Книжник немедленно начали восстановление Храма и стен Иерусалима. Царя, по-видимому, тогда временно не было. Христос, как считается, происходящий из рода Давидова, видел пятисотлетний Второй Храм ещё не во всём его великолепии, после начала реставрации и расширения, предпринимаемых царем Иродом Великим перед началом нашей эры, и полностью осуществлённых лишь ко времени осады Иерусалима римлянами. При Ироде расширилось и строительство Иерусалима. Но Христос оплакал Иерусалим, предвидя, что священный город будет разрушен. Ведь Иерусалим за его историю завоевывали больше тридцати раз, кажется, даже тридцать семь. И рвались в священный город, по-моему, все, кому только было не лень.

О, что это был за Великий Храм!.. Мы с Зофи, мисс Челия, побывали в Риме ещё до поездки в Израиль, видели гигантские постройки амфитеатра Колизеума, где сражались гладиаторы, где заливалась вода, и устраивались кровавые подобия морских сражений, а сами гребные и парусные корабли были настоящие. На той же арене первые христиане были отданы на растерзание африканским львам. Но только в Иерусалиме узнали, что римский Колизеум был возведен на золото от разрушенного в 70 году нашей эры Второго Храма, и золота ещё хватило и на строительство в Риме Триумфальной арки императора Тита. Римляне разрушили святыню непонятного восточного народа, поклоняющегося своему единому Богу, а не множеству языческих римских богов, ограбили этот чужой народ, а на награбленное устроили зрелищное место на потребу своему плебсу и воздвигли памятник императору-грабителю. Античные дикари!

Если помните, отдельной римской философии ведь тоже не было создано. В потребительском Древнем Риме пользовались философией, созданной эллинами. Подмазывали, подкрашивали, перелицовывали. И только. А мы, путая с римским правом, всё вместе называем античной философией. Если бы Рим создал свою философию, то не вёл бы себя так, как вёл. Ни чужой философии, ни чужой культуры Риму, по большому счёту, было не жалко.

— В отношении римской философии не ко мне, не помню, античной философией никогда особенно не увлекалась, — сказала Акико, в знак удивления по-европейски поджав на мгновение губы и приподняв брови и плечи, и улыбнулась. — Полагала, что лично мне она нужна в чисто прикладном смысле: повышение общей моей грамотности, возможность ориентироваться в учениях мыслителей и жизненных явлениях. Но теперь мне стало понятно, в честь кого родители назвали вашего командира, которым вы гордитесь, Бен Мордехая. Наверное, в честь того самого Эзры-Книжника, некогда восстанавливавшего Иерусалим. Древнее продолжает жить в новом, в приходящих в мир новых людях и строящейся новой стране. Это действительно прекрасно и берёт за сердце. Наверное, многие страны и люди могут позавидовать такому счастливому сочетанию древности и новизны, как сложилось в Иерусалиме.

И поинтересовалась:

— Не помните ли, Андрей, как сейчас иерусалимцы называют свой город?

— Разумеется, помню, мисс Челия, — ответил Кокорин. — Потому что называют не так, как написано у Михаила Булгакова, хотя мы с Зофи очень любим его роман «Мастер и Маргарита». Художественно о Христе и Пилате никто лучше Булгакова не написал. Это будет довольно сложно после булгаковского Мастера. Повторение станет плагиатом. Но известная Булгакову и использованная им историческая канва сегодня уже требует существенных изменений, это ещё больше усложнит писательскую задачу, если кто-то её перед собой поставит. На слух имя священного города сейчас звучит как Йерушалайм, ближе к английскому произношению. Страна ведь была под британским мандатом на управление Палестиной, наверное, от Лиги Наций, пока решительно не освободилась от этой кабалы в 1947 году. За единственное дело я лично поблагодарил бы англичан — когда-то их губернатор распорядился всё в Иерусалиме строить только из местного белого камня. Иерусалим и по сей день весь белокаменный, а на рассвете розоватый, весь светится чудным неземным светом. Больше, наверное, благодарить англичан не за что.

— А был ли в Иерусалиме Александр Македонский? — спросила Акико. — Если это было, то лет за триста тридцать до новой эры, наверное? Не так?

Кокорин признался, что этого в точности не знает. Вот, к примеру, город Тир на средиземноморском побережье Александр взял штурмом и разрушил за непокорность. На том месте сейчас город Сур, это южный Ливан. А Иерусалим… Если священный город и был взят Македонским и, вернее всего, так и произошло, не мог Александр Великий позволить себе пройти мимо Великого города, то Второй Храм уцелел и просвещённым эллином ограблен не был. Хотелось бы, чтобы в отношении каждого исторического города была написана отдельная, полная, только его история, но ведь такое пока сделано в отношении лишь очень немногих городов планеты.

Акико подумала и сказала:

— Если мусульманин совершает положенный ему хадж в Саудовскую Аравию, в Мекку, то приобретает статус ходжи и особенный авторитет в глазах остальных правоверных. Получается, вы, супруги, всей семьёй стали кем-то наподобие христианских ходжей? Хаджи?

— Наверное, в той поездке нас действительно можно было назвать пилигримами, паломниками в Святую Землю, — усмехнулся Кокорин. — Я не знаю, как нас сейчас называть, после посещения святых мест. Пожалуй, среди христиан такое не принято. Мы не надеваем белую чалму ходжи, как это делают совершившие хадж мусульмане, и не превозносимся над остальными верующими. Пусть лучше Христос зачтет нашу к Нему любовь. На земле и на небе. Полагаю, это намного важнее, чем приобретённый за паломничество просто авторитет перед людьми, в Святой Земле, к сожалению, не побывавшими.

София-Шарлотта поднялась, тепло поблагодарила за чай и вечер, и наши гости стали прощаться. Они пригласили нас к себе, и мы приняли приглашение.

— Нам было очень приятно с вами, — сказал и Андрей Кокорин. — Вы оказались прекрасными собеседниками и исключительно гостеприимными хозяевами, спасибо.

— А я поняла, — пошутила Акико уже в прихожей на прощанье, вспоминая первоначально обсуждавшуюся тему, — что у традиционных конфессий вы, господа, не собираетесь отбирать их куски хлеба. Желаю вам наработать полновесные хлеба для себя и расцвета вашего служения. У меня вопрос к вам, уважаемый, Андрей… Варерианович.

— Пожалуйста, — усмехнулся Кокорин. — Лучше просто Андрей.

— Что означает ваша фамилия? От какого слова произошла? Русского слова? Дело в том, что через компьютер в толковом словаре, например, Ожегова, я ничего похожего не нашла.

— С удовольствием отвечу вам. Фамилия моя старинная, когда-то стала и дворянской. Происходит она от слова «кокора», так в старину назывался ствол дерева вместе с остатками корневища. Из-за ствола кокора получалась длиннее, чем простая коряга. А из какого племенного языка пришло это слово, Бог весть. Оно давно русское.

Акико поразмыслила и с лёгким удивлением сказала:

— Её ведь не распилить на доски… Что же полезного можно сделать из кокоры?

— Само слово «кокора» очень древнее, оно возникло, конечно, задолго до появления первых дворян. Я знаю, по крайней мере, две полезных вещи, которые можно было сделать из кокоры. Это, например, рало, предшествовавшее сохе. Наши предки приходили на какое-то новое место на Руси, традиционно выжигали лес под пашню. Отбирали подходящую кокору и вытёсывали из нее рало: ствол дерева направлялся в сторону упряжи, к тяглу, а нижним, крепким, обугленным и заострённым корнем пахали. На торчащий кверху обрубок корня нажимали руками. Вот вам и рало. Кроме того, кокорами пользовались вместо стропил, выступающими корнями охватывали поверху коньковое бревно, а на спускающиеся к бревенчатым стенам стволы настилали ветки, на них клали кровлю. Строили без гвоздей, железо было дорого, да и не во всякой местности можно было железо добыть. Вы, наверное, знаете, на Руси его сначала брали из болот. О, это целая технология: железо из почвы и ржавой воды всасывалось болотными растениями, ложилось с их остатками на дно, когда они отмирали. Получалось что-то вроде рыхлой губки — губчатое железо. Его проковывали, получали первые железные изделия. Плавить научились потом, нужна была температура выше, чем пламя костра.

Акико благодарно поклонилась.

Когда от нас ушли супруги Кокорин, Акико сказала мне, тихонько посмеиваясь:

— Как забавно они препирались, выясняя, кто виноват, что заблудились в Иерусалиме, когда так спешили. Но ты почему-то и не улыбнулся. Ни разу.

— Просто внимательно смотрел и слушал, — выпячивая нижнюю губу, что должно было показать мое лёгкое недовольство, возразил я. — Понял, что мы хорошие собеседники, потому что не мешали гостям высказываться. Я учился, как правильно вести себя в гостях, на будущее.

— Научился?

— Да. Только говорить так долго не смогу, не всем интересно. Буду воспитанно молчать и слушать. Учиться дальше. Пойдём в кухню, посиди, отдохни, пока я уберу посуду. И я ещё выпил бы чаю. Про чай мы все четверо за разговорами просто забыли.

— Чай сейчас будет, — отозвалась Акико. — Приберу подаренные иерусалимские свечи, чтобы не поломались. И не забыть бы их в этом доме при отъезде… Я сначала удивилась, что ты вмешался и увёл разговор в сторону, когда мне хотелось послушать о поэтессе Рине Левинзон. Поэтому по сегодняшнему вечеру ты не сделаешь действительно правильного вывода, как вести себя в гостях. Но в целом было очень интересно, всё обернулось наилучшим образом, и нам поэтессу даже показали. Какие музыкальные у неё стихи! С ума можно сойти… Провидению непременно надо было выдернуть нас из дому, привести сюда за руку, за ухо, в такую далёкую Монголию, чтобы дать услышать здесь, на пороге Гоби, этот чудный рассказ об Иерусалиме, и полюбоваться изумительными рукотворными видами Израиля!..

Это признание, похоже, обессилило Акико, и какое-то время она выглядела подавленной. Села за стол в кухне, держа руки на коленях, и долго молчала, глядя в стол перед собой. Я не знал, чем её утешить, и решился терпеливо ждать, пока она не справится со своими периодически вспыхивающими сложными эмоциями сама. Наконец, она проговорила, что, видимо, так для нас и было нужно, и занялась приготовлением чая, без соблюдения правил чайной церемонии, а по-европейски, как-то скомканно.

За домашней работой, приходящейся на мою долю уборкой, я попросил Акико разъяснить мне хотя бы кое-что в отношении офицеров таинственной службы СЭИБ. Мне хотелось отвлечь её от вредных дум. Она задумалась, вспоминая, потом взяла в руки свою незаменимую карманную помощницу Джоди, пощёлкала кнопками, японской скороговоркой пошептала, прислушалась. И, поминутно сверяясь с информацией, которую Джоди то излагала голосом, то выводила на свой дисплей, попыталась ответить:

— Видишь ли, Борис… Сказать откровенно, я изо всех сил стремилась и теперь стараюсь сделать из тебя… Конечно, не сделать, а скорее, воспитать? Воспитание детей — это педагогика, воспитанием взрослых ныне занимается андрогогика. Да, наверное, стараюсь воспитать тебя человеком, безусловно, русским. Но…

Но мне очень сильно хочется, чтобы ты получил действительно современное образование, а не то, кем-то принятое, которое только и смог бы получить в своей стране. Впрочем, и в любой другой так называемой цивилизованной, то есть западной стране, тоже. Кроме того, мне приходится, в посильной степени, восполнять и те пробелы, которые допустила я сама. И не обязательно, не факт, что допустила по моему недосмотру. Просто мы чего-то ещё не касались. Не дошла очередь. И, как всегда, не хватило времени.

Попробую объяснить тебе, начиная с самого понятного.

Андрей Кокорин, конечно, прав, когда говорит о большей внутренней свободности, меньшей скованности русских учёных в их исследованиях. Я освежила сейчас в памяти кое-какие выводы, сделанные вашим русским академиком Гаряевым, если это не псевдоним, лет ещё пятнадцать или даже двадцать назад, чуть ли не при Советском Союзе. Своими уникальными опытами он определил, что голограмма, то есть голографическое изображение будущего человека, возникает ещё до его появления на свет в виде законченного внутриутробным формированием живого организма. Представляешь? Человека ещё нет, а его духовный образ уже есть. Значит, можно попытаться увидеть образ будущего человека и понять, кто это будет. Для этого не обязательны астрологические расчеты. Или их стало возможно проверить непосредственным увидением, я ведь практик. Заинтересовалась и пробовала заглянуть в будущее, за моё собственное посмертие.

Очень надеюсь, что мне предстоит ещё долго и, хотелось бы, счастливо жить в этой моей жизни здесь, на Земле. Но мой земной срок и я не перейду. И в отношении меня, точнее, следующего за моим посмертием нового рождения человеческого вместилища того облачка сознания, которое принадлежит сегодня мне, уже существуют как минимум две программы. Стало быть, для Вселенной в итоге обе они равноценные, а для меня, кажется, возможен выбор.

По одной из них, моё сознание получит следующее перерождение, по-моему, в Чехии и проживёт там свою новую жизнь до уже определённого этой программой возраста. По другой — в Швеции. Чешка, которую я увидела первой, проживёт, вероятно, немного дольше. И эта чешская женщина показалась мне заметно более симпатичной, даже, знаешь, по-европейски красивой. Она какая-то, знаешь, такая… Более спокойная. Своим обликом располагающая к себе. Крупная, да, довольно крупная, почти дородная. Но не толстая. По-видимому, во мне достаточно духовности для формирования такого её будущего тела, крупного. Много духа, хотя и не через край. Шатенка. Глаза серо-голубые, выпуклые, ясные, светящиеся, живые, объёмные. Очень гладкая, ухоженная кожа лица. Чешка вполне довольна собой, по ней видно, что у неё всё хорошо.

Но почему в итоге её жизни лет ей оказалось так немного, около тридцати четырех или тридцати пяти? Мне показалось, что на ней униформа стюардессы. Тогда причина предстоящего ей ухода — авиакатастрофа? А, может быть, она одета в форменный костюм какой-то военнослужащей. Или гражданской служащей. Не знаю, что в то время будет в Чехии, какие у них служащие станут носить такую форму. Но, похоже, уход тоже какой-то ранний, я тебе не сказала: а у моей шведки программой заложен ещё более ранний уход. Около середины третьего десятка. Ну, со шведкой это мне ещё как-то понятно… Представляешь, на земле мало кто из людей об этих планах знает. Наверное, не знает никто. Но планы уже существуют в виде обобщённой программы, своеобразной идеи будущего воплощения, которому предстоит стать творением через несколько десятилетий, которые ещё только должны в мире пройти. А голограммы — одно из отображений таких частных программ, доступное для моего восприятия, — они уже есть. Наверное, эти детальные программы уже содержатся в информационном поле Земли. А откуда ещё я их почерпнула? Даже голова кружится от сознания такой возможности… При желании, я могла бы подробно выяснить, как её зовут, где, в каком месте она будет жить, замужем ли она, есть ли у неё дети… Конечно, будут ли дети, так правильнее сказать. Могла бы разглядеть её домашнюю обстановку, её гостиную, спальню, кухню. Мебель, которую ещё когда-то сделают, а она в будущем пойдёт в салон и приобретёт. И это небом тоже уже запланировано. Ещё где-то растут деревья для её мебели… Предусмотрено всё то, что ей когда-то только предстоит сделать, о чём она сама вряд ли будет наперёд знать, станет добиваться, мучиться от неудач, строить всякие личные планы, несбыточные прожекты, расстраиваться, испытывать удовлетворённость и счастье… Но, знаешь, Борис, я не стала. Не прожила ещё мою собственную жизнь. И не стала узнавать, какой меня, эту живущую сегодня неповторимость Акико Одо, в глаза которой ты сейчас смотришь, ждёт конец. И, главное, когда. Не надо этого знать.

Я внутри почувствовала, что мне этого о себе лучше не знать. Да и те, кто нас свыше опекает, мне кажется, будут против. Я к принятию такого рода знаний о себе, определённо, ещё не готова. Может быть, по этой главной причине, но наши ангелы, я думаю, точно, против.

— А как будет выглядеть эта другая, твоя шведка? — Мне стало интересно всерьёз.

Но Акико отвлеклась другой своей мыслью, которая показалась ей не менее важной:

— Обе программы воплотятся в нашем, текущем двадцать первом веке. Точнее, воплотится, наверное, какая-то одна из них, если они существуют с запасом, чтобы человеку было из чего выбирать. Права выбора его ведь никто не лишил, верно? Или моему сознанию, духу, душе предстоит раздвоиться, чтобы занять собой обе программы… Ой!.. Я, по-моему, сбилась от усталости и волнения. Не просто обо всём этом даже рассказывать.

Я сказала «собой»? В единственном числе «я», я одна, это — собой. Я горжусь собой. Я недовольна собой. Он занят собой. Я занята собой. Оно занят собой. Как сказать занять «собой» по-русски об этих трёх единицах, когда они во множественном числе, занять «себями»? Или оставить — занять «собой»? Но это единственное число! Наверное, не «себями». Одним — одними. Двоими. Троими. Значит, «себими»? Четырими? Или четырьмями? Четырью? Пятими? Сбилась! Забыла! Рассуждала о сложном, а запуталась в самом простом вопросе. Совершенно по-японски, совсем как в фильме «Затоичи» про слепого мастера меча, мы его смотрели, когда ты занимался в додзё. Он всех побеждал вслепую, но самонадеянно не ощутил камня, мирно лежащего на дороге, споткнулся и стал падать, этим заканчивается фильм. Посмеяться над собой всегда полезно. Снова это слово «собой», но здесь в единственном числе, я — одна, значит, собой. Это правильно! Числительные слова редко употребляемые, а лучше, наверное, сказать — употребимые? Употреблённые? Ой! Надо хорошенько повторить все русские числительные. Они тоже не простые, а, оказывается, сложные. И всё другое тоже как следует повторить. Не сбивай меня с мысли, пожалуйста! Бог с ними всеми, с «нями», «себями», «всями», займусь потом.

Сейчас, Борис, давай подсчитаем. Мне надо ещё какое-то время жить здесь, исполнить то, что я на земле должна, потом настанет срок уйти. Сколько-то пробыть «там». По окончательному итогу моей жизни, наверное, и определится, какая воплотится программа из двух увиденных. Потом предстоит снова родиться. Дожить до возраста этих женщин. Значит, долго не наступит ещё конец света. Наверное, лет ещё пятьдесят-семьдесят. Как минимум. Может, и век — это, конечно, для всех лучше. Или после часто обещаемых средствами массовой информации катаклизмов действительные планы предстанут уже в виде совсем других картинок? Наверное, у Вселенной всё с запасом на нас, как у вас говорят, с расчётом на дураков.

Она улыбнулась. И развеселилась, разулыбалась ещё шире, продолжая рассказывать о будущей шведке, как о женщине, которую хорошо знает, и которая ей гораздо ближе и по неуёмности характера, и каким-то другим экстравагантным чертам, более притягательным для Акико, чем не толстая, но дородная и спокойно доброжелательная будущая чешка.

— Моя шведка в детстве выглядит как известная всему миру девчонка Пеппи Длинный Чулок, она обаятельный бесёнок, настоящий сорванец. Мне кажется, она получит какое-то очень хорошее техническое образование. Близкое, я думаю, к специальному, авиационному. Но в жизни займётся, вроде бы, не только самолётами. Откроет и возглавит что-то новое, какое-то новое авиационное направление. Хотя и летать сама тоже будет, носиться, как сумасшедшая. По своему характеру она сорванец на всю жизнь, девица высокопассионарная. Наверное, разобьётся при испытаниях? Я вижу её будущие впечатления от экстрима на бешеной скорости над водой и какой-то ровной поверхностью, над стелющейся сушей. Может быть, это полёт низко над равниной в тундре. Над озером? На вертолёте? «Ховеркрафте»? Или на чём-то ещё более новом, на каком-то виде транспорта, мне неизвестном? А где Лапландия — только в Финляндии? Или в северной Швеции тоже? Мне кажется, этот её полет произойдет где-то в тундре Лапландии, на равнине за большим портом Лулео, но южнее и, вероятно, восточнее Скандинавских хребтов.

У девушки будут завидные финансовые возможности. Она не очень красива. В привычном смысле, чисто внешне. Но я чувствую в ней экстраординарно сильную личную программу. Мужчины? Нет, наверное, только гражданский брак, это наибольшее, и вряд ли по времени надолго, но у неё честно, по любви. Мужчины в её личной жизни чувствуются мало. В основном коллеги, подчинённые. Наверное, у неё только один любимый мужчина. Она нацелена преимущественно на выполнение программы по своей работе, это очень сильный характер. Хорошо, если после неё останется ребёнок. Просто рано шведка уйдёт. Однако жизнь её чрезвычайно насыщенная и интересная. Лицом она… Знаешь, Борис, она очень похожа на эту, не так давно убитую шведскую женщину, их премьер-министра. Меня тогда очень сильно впечатлило это гнусное, подлое убийство, её лицо врезалось в память навсегда. Лет двенадцать или пятнадцать назад. Как если бы она стала этой несчастной убитой, нет-нет, пожалуй, по времени, которое между ними за мою нынешнюю жизнь пройдёт, не внучкой, а, наверное, правнучкой. А лучше ещё подальше, пусть станет праправнучкой. Исключительное портретное сходство. Трудно понять точнее, я не знаю… Или все шведки лицами похожи друг на друга?

И вот ещё что, это ближе к твоей профессии, Борис. Если это такая авиационная техника, в чём-то незначительном новая, но в остальном вполне традиционная, чувствую, в отношении обыкновенного движителя, двигателя… Лучше сказать, обычного способа сообщения этому транспорту движения. Да-да, если это всё-таки техника с привычным нам двигателем, то топливного кризиса ещё не будет… Наверное, не будет пока и Большой войны двадцать первого века, которую постоянно предрекают СМИ. Или она сразу закончится, без жертв. Президенты или арбитры проголосуют, или командующие армиями монетку подбросят, орёл-решка, кто победил, кто проиграл. Либо спичку из щепоти вытянут. Выпьют мировую. Всегда бы так.

— А какой вариант рождения для себя, скажи откровенно, выбрала бы ты?

Акико улыбнулась с весёлой хитринкой в чёрных глазах и обняла меня:

— Третий. Который вместе с тобой. Если и ты настоишь на нём перед нашими ангелами, убедишь их, что вместе нам с тобой лучше. И это будет верно! Да и любой из первых двух, где будешь ты, если будешь. Или тогда третий. И забудем об этих программах, чтобы не насыщать их живыми энергиями. Не будем провоцировать их преждевременный запуск. Пусть до положенного часа побудут архивными файлами Вселенной.

— Я согласен, любимая моя Акико. Если будем вместе, если будет авиация, соглашусь и в Швецию, к Пеппи Длинный Чулок, если ею будешь ты. Я стану отважным мальчиком Нильсом, который совершит своё путешествие с дикими гусями в поисках тебя. И найдёт. И удержит тебя при себе на всю долгую жизнь. И умрут они, эти наши шведы, как принято среди любящих, в один день. Но мы, дорогая, ещё здесь, живы, и несколько отвлеклись…

— Да-да, я недорассказала тебе об исследованиях Гаряева. Мне помнится, это было то ли в каких-то газетах, то ли, скорее, в Интернете… В одном из своих экспериментов он смоделировал непорочное зачатие. Нет-нет, секретов из его опытов никто не делал. его отчёты широко известны, и многим исследователям удалось их повторить. Так что какой-то новый, даже революционный смысл в них есть, хотя его работа не популяризуется, а сделал он вот что. Из неоплодотворённой лягушачьей икринки были удалены все части ДНК, где содержится наследственная информация. После этого на оставшуюся часть микроскопического сгустка икринки лазерным облучением навели голографическую информацию, которую сняли и записали с уже оформившегося головастика. В неоплодотворённой икринке началось обычное развитие: появились живые ткани, мышцы, нервы, кровь. Всё, что положено при естественном оплодотворении и развитии.

Я думаю теперь, что в выводе Гаряева: «Дева Мария родила, когда Святой Дух передал её хромосомам волновую голограмму Божьего образа» есть важный смысл. Стало быть, образ Божий не живописный портрет, а волновая характеристика и программа. Но ведь не всем неграмотным это объяснишь и сегодня. А в ушедшие времена? Иконы писаны для большей понятности именно простым верующим. Когда с моим помощником Такэда-сан мы обсуждали результаты опытов академика Гаряева, то согласились и с такой гипотетической версией возникновения жизни на нашей планете. И, вероятно, не только на Земле. В отсутствие живых организмов ни хромосом, ни самих молекул дезоксирибонуклеиновой кислоты с наследственной информацией ещё не было. Но в свой великий момент прозвучало, как убеждён господин Такэда, слово Божие: «Будь!» То есть Высшим Кем-то были направлены духовные команды, волновые голограммы, которые и заставили простые молекулы собраться в сложные новообразования, вплоть до белков. Эти волны приносят от Бога всему живому на Земле и новую генетическую информацию и необходимую для преобразований энергию. Ваш академик Опарин чуть было не догадался ещё полвека тому назад! Ему могла помешать советская атеистическая идеология.

Согласись, в чём-то определённо прав был и другой ваш русский ученый, историк Лев Николаевич Гумилёв. Он ещё до Гаряева развивал свою теорию появления пассионариев среди людей в локальных полосовидных зонах вследствие пассионарных, как он их назвал, толчков. На поверхности Земли Гумилёв прослеживал узкие траектории космических облучений, похожие на виртуальный след от внеземной плети, и определял их по результату воздействия: через сто, не помню точно, или сто пятьдесят лет в таких зонах начинали рождаться сверхдеятельные люди, способные шутя горы свернуть. Космическая информация влияла на гены, на хромосомы, на психику, на природные качества характеров. Наконец, появлялась и вырастала новая, отличающаяся от прежней, генерация людей. Через неожиданные для других, порой безумные действия сверхактивных пассионариев расходовалась на очередные преобразования полученная внеземная энергия. В облучённой полосе «пассионарного толчка» разгоралось какое-то простимулированное Космосом массовое бурление. От волевого Божьего Действия через космический привод запускался механизм человеческой истории. Переформировывалось общество, разражались войны, следовали переселения народов на сотни и тысячи километров.

Но ещё древние китайцы не пожелали бы друзьям жить в эпоху перемен, когда льётся много крови. Как видно, в какой-то новой части небесной информации, с непонятного нам ранее, в наше время уже снят небесный гриф: «Это чудо». Возникло знание. И люди научились это делать. Если вспомнить, что планета, на которой мы живём, живая, то и она точно так же подчиняется Воле Божией, как и все, кто на ней обитает. Это теперь понятно?

— Да.

— Подожди, Борис. Я хочу тебя спросить, ты серьёзно это сказал?

— Да, — повторил я. — Но я не знаю, как связать Бога с земной религией.

— Мне кажется это чрезвычайно странным, — сухо заметила Акико. — Вот почему я тебя об этом спросила.

— Ничего странного, — сказал я. — У меня нет пока ответа на этот вопрос, даже если я считаю, что Бог, несомненно, есть. И Он всем им созданным в наивысшей степени разумно управляет. Тогда Он не только любовь. В какой-то или каких-то Своих ипостасях Бог — это Программа. Но Бог — это Одно, а религия — другое. Тем более, что религий повсюду в мире немыслимо много. Каждая группка людей, каждая едва возникшая людская конвиксия создает для себя свою религию, и этот процесс, похоже, никогда не прекратится.

— Но сегодня все они об Одном, только о разных Его ипостасях. Вне Бога не живут даже атеисты. Тебя учили… Тебя готовили. Много. Долго. И в чём же дело? — спросила, приподняв брови и искренне недоумевая, Акико.

— Ни в чём. Ответа я пока не получил. Бог Один, а путей и религий к Нему много.

— Мне кажется, это ответов тебе было много. Но ты их пропустил, не прочувствовав. Я над этим ещё обязательно подумаю, — перебив меня и сурово сдвигая брови, пообещала Акико.

— Подумай, пожалуйста. Но мы начали со службы СЭИБ, — мягко подтолкнул я любимую.

— Чуть погодя, — не сразу отозвалась Акико, но постепенно отвела от себя печаль от неожидаемого расстройства, невольно спровоцированного мной, и разговорилась снова:

— Хотя, действительно, я сейчас увлеклась, как Андрей Кокорин. Но ведь мне же хочется, чтобы тебе всё стало понятно в отношении не этой службы, о ней я не знаю, а в отношении новых возможностей гармонизации мира. Каждый должен сознавать свою полноценность в человеческом сообществе и уделять толику внимания не только себе, но и нашему общему дому. И мы с тобой должны тоже…

Итак, слушай… Самое удивительное, что на долгие годы этот пакистанец стал духовным учителем британской эстрадной группы, четырех «жучков», знаменитых «Биттлз», а на доброй половине земного шара в это самое время об этом человеке целым народам ничего не было известно. В социалистических странах его выступление сразу засекретили. Соответственно, в учебных заведениях ничего об этой методике не знают, не обучали. И до сих пор, спустя уже пять десятков лет, не учат студентов новым возможностям. Об этом забыли. Зато кое-что из разработанной пакистанцем программы немедленно взяли себе на вооружение спецслужбы. Впрочем, тогда таких подразделений в социалистических странах, наверное, ещё не было, и правильнее вести речь об органах государственной безопасности. Когда я училась в университете в Англии, нам факультативно прочитали интересную лекцию о некоторых психотехнологиях, в частности, из СССР, ранее разрабатывавшихся секретными институтами и лабораториями широко известного в мире КГБ. Любая власть жаждет управлять людскими массами и не хочет делиться своими возможностями. А мы ещё пытаемся рассуждать о незаменимости высшего образования. Без главенствующей духовной компоненты оно совершенно пустое. Оно сегодня даёт только начатки ремесла, оно выродилось, измельчало и стало для усложнившейся жизни всего лишь начальным образованием, хоть и не сознаётся.

Снова сверяясь с Джоди, Акико рассказала мне, что ещё в знаменательном 1957 году, когда был запущен первый мире советский искусственный спутник Земли, когда Чарльз Питер Сноу выступил со своим поистине эпохальным докладом «Две культуры», никому не известный азиатский физик Махариши Махеша Йога, получивший образование в Пакистане, в Аллахабаде, поразил мир своей программой трансцендентной медитации.

— Но знаменитый Сноу, — продолжала Акико, — резюмировал итог так или иначе пройденного западной цивилизацией этапа развития и после этого растерянно призадумался, туда ли они все вместе пришли, а совершенно не известный публике, причём, физик, Махариши дал блестящую технологию на настоящее и будущее. Согласно методике, разработанной Махариши, количественно очень небольшая группа специально подготовленных людей, осуществляющих определенную медитацию, способна задать усредненное психофизическое состояние своих членов населению той территории, где работает. В семидесятые годы ХХ века эту методику опробовали в различных штатах США, и она сработала, причем, положительно. Только огромный, многонациональный и чрезвычайно социально разнородный мегаполис Нью-Йорк на медитацию практически не отреагировал. Для него не смогли подобрать действенные настройки расширенного диапазона. Похоже, для эффективного воздействия на подобного монстра маловата оказалась численность медитирующей группы. Замечу, что необходимое психоизлучение можно создать и виброакустическими приборами господина Ицуо Такэда.

Но вернёмся к чудесной технологии Махариши. Ты очень удивишься, Борис: во время войны в Ливане с целью умиротворения сразу три медитационные группы проводили коллективную медитацию с ноября 1983 года по май 1984-го. Группы дислоцировались в Иерусалиме в Израиле, в Югославии и США. Во время воздействия медитации количество боевых операций в Ливане снижалось на одну треть. Умиротворяющее медитационное воздействие отмечалось ещё несколько месяцев после прекращения работы этих трёх групп. Сейчас это широкоизвестно. Можно с некоторой долей уверенности предположить, что и офицеры Всемирной секретной службы СЭИБ используют подобный этому опыт, если они, конечно, существуют и действуют, — заканчивая, сказала Акико. И, подавляя зевоту от усталости и пережитого за вечер волнения, добавила:

— Как-нибудь мы продолжим с тобой знакомство с психотехнологиями. Я хочу, чтобы ты овладел способами психологической защиты.

— Не хотелось бы аналогий, но, скажи, милая Акико, тебе ничего не напоминает эта наша Гобийская школа ума? Аристотель под сенью дерев священной рощи учил Александра Великого и его друзей-гетайров уму-разуму, после чего Македонский пошёл и покорил Малую Азию, Ближний Восток, в Египте был провозглашен сыном бога Амона-Ра и законным наследником фараонов, разгромил в Персии царя Дария, подавил сопротивление в Бактрии и Согдиане и двинул войска на Индию… Кого и что должны покорить мы?

— Для начала подчинить себе самих себя. Вся разница, думаю, в том, что в Элладе учить Аристотелю было гораздо теплее, чем учиться нам с тобой в Гоби. Сделаем полезный вывод. Если Александр Великий за его короткую жизнь сделал так много, то, может быть, и мы постараемся хоть в чём-то преуспеть? Учиться же надо везде, даже среди льдов Антарктиды, в песках Атакамы, Сахары и Гоби, использовать для обучения малейшую возможность. Подожди, Борис, я выведу карту походов Александра… Да, похоже, Македонский входил в Иерусалим. Если, конечно, нашёл его, потому что на моей старинной карте восточного Средиземноморья этот город почему-то не показан. До сих пор я этой карте верила, не глядя на Иерусалим… Но, думаю, Александр не разрушал этот священный город и не ограбил. Мимо, наверное, прошёл, без карты не заметил. А тебе после школы ума предстоит просто аэрокосмический полёт.

Вечером я перебрался в спальню Акико, освещённую слабеньким боковым светом настенного ночника, и, тесно прижавшись друг к другу, мы посмотрели оба подаренных нам супругами Кокорин не новых, но интересных художественных видеофильма: ещё чёрно-белый японский «Йохимбо» Акиры Куросавы с несравненным Тоширо Мифунэ в роли самурая, нанявшегося якобы телохранителем, которому в результате мелких хитростей и ряда острых действий удалось привести приютившую его деревню к миру, и американский «Телохранитель» Мика Джексона с неповторимой певицей Уитни Хьюстон и Кевином Костнером в главных ролях. Оба фильма попали, что называется, в яблочко, в тему, и мне очень понравились.

Но мы всё никак не могли заснуть. Наверное, напитались энергиями святых мест от продемонстрированных Кокориным снимков, от взбудораживших воображение рассказов. Мне подумалось, и я даже сказал об этом, что и Акико, наверное, тоже было бы приятно иметь при себе меня в качестве постоянного и преданного телохранителя. Она, как я помню, говорила об этом в первый наш с ней день, ещё на Хоккайдо. Но здесь, в Монголии, Акико немного удивилась, а потом призналась, что, если только я захочу, то, как американская поп-звезда из фильма, она тоже отпустит меня от себя. Улыбнулась губами, но не глазами:

— С важным условием. Если тебе придётся стать хранителем всего мира.

Потянулась ко мне и попросила, чтобы я поучил её целоваться. Я не поверил моим ушам. Положительно, пребывание в Гоби моей любимой идет на пользу. Я предложил ей вместе поучиться искусству поцелуев, друг у друга. Но мы тут же отвлеклись, как дети.

Акико негромко заговорила по-японски. По торжественности и особенной мелодике, зазвучавших в её голосе, я ощутил, что она произносит ещё и какие-то стихи. Помолчав, она перешла на русский, чтобы её смог понять и я:

— Это новелла. Двое чокнутых влюблённых каждый покинули свои дома, но неожиданно встретились и потом оказались на краю Великой азиатской пустыни. Когда ей стало немножечко грустно, и невозможно было разжать зубы, чтобы об этом сказать любимому, она вспомнила хокку несравненного Басё и написала пальцем на песке:

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьёт торопливо

С хризантемы росу.

Её возлюбленный прочёл и, желая, чтобы поскорей высохли её рукава, и к ней вернулось хорошее настроение, ответил ей изысканно тем же Басё, написав рядом:

Ворон-скиталец, взгляни!

Где гнездо твоё старое?

Всюду сливы в цвету.

Я погладил её по волосам и шёпотом по-русски повторил стихи. И понял, что оба хокку, возможно, оказались о ней. Когда я неуверенно высказал ей мою догадку, она, кажется, легонько застонала, и тогда я приложил палец к её тёплым губам.

Акико прикрыла глаза и замерла. Об искусстве поцелуев мы успешно забыли. Неинтересно.

7. «Или ты пьёшь — или ты можешь»,

или Как я начал узнавать о моём отце Кирилле Михайловиче Августове

«Человек — это то, кем он хочет быть».

Шолом-Алейхем

Ночью я ушел от Акико и наутро спокойно, без будильника, проснулся в моей постели. Сказывается разница во времени с Японией, там давно все встали, трудятся, почти ленч, второй завтрак, не за горами и обед. Начинаю день с приветствия Творцу, пожелав и себе: «Кто рано встает, тому Бог даёт». Ежеутренние настрои и настройки. Дыхательный комплекс упражнений, обогащающий энергетически. Разогрелся, подготовил мышцы и связки. Изотоническая гимнастика. Силовой зарядкой займусь в течение часа после пяти вечера.

С китайской кружкой томатного сока усаживаюсь за беспокоящую меня тренировочную задачу. Начиная с Хоккайдо, я уже довольно долго бился над освоением на лётном тренажёре навыка визуального ориентирования при выполнении ночных скоростных полётов на высотах от десяти до тридцати километров. На тёмном полотнище земной суши полезно запомнить конфигурации и взаимное местоположение световых пятен с разных направлений взгляда, от разных курсовых углов. Для начала хотя бы сближающихся группировок света или таких крупных световых полей, как, например, от обширной агломерации Дюссельдорфа-Кёльна-Бонна по берегам Рейна на западе Германии. Или взять разросшиеся сверх меры Лондон, Чикаго, Филадельфию, Сан-Франциско, Мехико, Лос-Анджелес, Пекин, Рим, Москву, Токио. Долго перечислять. Нелепая «цивилизация городов», надо отметить, чрезвычайно уязвимая из-за уплотнённости населения, превысившей все риски, опасная для жизни во многих отношениях, не только при ударах с воздуха. В этом винят даже не опростившихся архитекторов, а, совсем неожиданно, налоговиков, стремящихся всех облагаемых содержать кучно, чтобы легко их пасти и, если надо, то и прихлопнуть. Вот уж точно, чьё усердие не по разуму. Продвижение в ночном ориентировании у меня уже получается, хоть и не скорое. Просвечивание осветительного сияния снизу от земли сквозь не слишком плотную облачность иногда мешает, но чаще помогает, отсекая лишнюю, казалось бы, мелочёвку. Хотя и взаимное расположение мелких световых отблесков в облаках иной раз однозначно идентифицирует главное определяемое световое поле. Но если убрать электрическое освещение крупных городов, то есть ввести их принудительное затемнение, то мне не помогут и звёзды. Кружится планета, без устали вращается небосвод, одни и те же звёзды в разное время ночи и года плывут над самыми разными регионами и материками, да ещё изменчивые очертания облачных полей в лунном и звёздном свете под тобой совершенно сбивают с толку. Если не знаешь местного времени.

Ещё слабее оказываются мои результаты, когда я задаю учебной программе условия ночного полёта в зимний период, когда всё под тобой белым-бело, ни озёра, ни реки с любой высоты неразличимы, а также в пасмурную погоду с её мутью в непроницаемых небесах, светорассеянием и светопоглощением. Без приборов вообще легко заблудиться в воздухе, что нередко и происходило в действительности на заре авиации. Да и у меня не лучше. Причина моих неудач увиделась в том, что с монитора я не могу воспринимать психофизические излучения крупных скоплений населяющих планету людей. В компьютерной лётной программе люди и излучения от них, то есть, от нас, к сожалению, не предусмотрены.

Предки могли занимать свою память способами ориентирования среди природы без приборов, которых ещё не было, а мы свои мозги заполняем иной, часто лишней, информацией.

Проснулась Акико. Вышла уже внутренне собранная, внешне подтянутая, в форме, хотя и без пиджака, больше похожего на удобную куртку с карманами, как у френча, только со слегка расставленными, хотя и коротковатыми, полами. Зачем-то вынесла его в руке на вешалку во встроенном шкафу прихожей. Когда она проходила рядом, мы соприкоснулись щеками, я ласково погладил её по спине. Где-то когда-то я прочитал, что надо чаще гладить друг друга. Но Акико не обратила внимания на мои старания в сфере гармонизации общения, и наш короткий разговор за завтраком почему-то больше напоминал логический тренинг.

— Ты вечером почти никак не выражала своей позиции, своего отношения к тому, что говорилось. Чаще всего ты уклонялась от обсуждения. Японцы, конечно, записные интраверты, замкнутые на себе, но не до такой же степени.

— Мы можем поменяться ролями, — сначала довольно миролюбиво высказалась Акико. И моментально ушла с линии моей неожиданной атаки на чисто наблюдательную позицию, сохранив при этом нейтралитет. — Мне было безумно интересно общение с супругами Кокорин. Но у меня иногда есть возможность встречаться с ними в течение дня, которой ты лишён, потому что улетаешь на воздушные тренировки. Договоримся, что сегодня вечером разговаривать с ними будешь ты. У тебя есть время подготовиться.

«Она просто ещё не проснулась, оттого и не поняла причину моего ученического недовольства отмалчиванием своей учительницы, а защитилась на автопилоте», подумал я. Мне не оставалось ничего иного, как согласиться. Выражать личное отношение при обсуждениях она опять не собирается. Такая получается логическая закольцовка.

К вечернему разговору у Кокориных я начал готовиться в воздухе, но состоялся он дня через два. «Вильга», всегда напоминающая мне элегантную полячку неопределимого возраста, но со стрекозиной талией, стройными и длинными раздвинутыми ножками и оттого всё ещё соблазнительную, слегка покачивала крыльями, парируя начинающиеся местные восходящие потоки, пока я не поднялся на две с половиной тысячи метров. Под мерное стрекотание авиадвигателя на экономичных оборотах, напоминающее неустанную швейную машинку, старался размышлять сам, лишь время от времени подносил к губам мою карманную помощницу, к которой обращался «Артемис», и она послушно преподносила требуемые справки. Без спешки, за пару вечеров, я подготовил небольшой видеофильм о средневековой Руси. Успел сделать сопровождение из музыки Рахманинова, Чайковского и Свиридова.

У Кокориных нас обрадованно встретила София-Шарлотта. Пояснила, что глава семьи появится позднее. В преддверии ночного похолодания дополнительно включила для нас в гостиной встроенный электрокамин. Обычные камины и печи в домиках базы отсутствовали, потому что каждая щепочка в пустыне буквально на вес золота. Энергоснабжение авиабазы обеспечивалось солнечными батареями, устилавшими крыши всех домиков и кровли складов и ангаров. Пока женщины вместе готовили и накрывали на стол, продолжая оживлённо обсуждать какие-то дневные свои темы, я оглядел гостиную. Обратил внимание, что никакой выпивки за ужином на столе у супругов Кокорин не предусматривалось, только соки и чай. Спросил у Софии-Шарлотты, что за женщина изображена на двух небольших портретных фотографиях, стоящих в рамках на каминной полке, причём, на одной из них в военной форме. Между делом она рассказала, что одно время Андре пытался отыскать в России родственников, понимая, что в числе живущих там Кокориных могут оказаться и однофамильцы, а настоящие родственники могут преспокойно проживать под другими фамилиями, нимало о его существовании не предполагая и не тревожась за неожиданную связь с эмигрантами. Андре попросил об этом его отец незадолго до своей смерти. Дело поиска не продвигалось, и, сказала она: «Мой муж огорчался».

Русская книга «Отечество» попалась как-то на глаза Андре на книжных развалах у парижских букинистов. Издана она ещё в давнее советское время. Вероятно, это его всё же только однофамилица — Зинаида Петровна Кокорина. Хотя определённое портретное сходство между ними есть. Похожи разрез глаз, тяжеловатый подбородок. То, что на снимке в молодости она в модном тогда стиле «женщины-вамп» надо, по-видимому, отнести ещё и к искусству и личному вкусу фотографа. Русская валькирия в лётном шлеме.

Она оказалась женщиной не просто незаурядной, а, можно сказать, исторической. Первая в Советском Союзе женщина красвоенлёт, красный военный лётчик. Мало того, Зинаида Петровна и первая женщина лётчик-истребитель Советского Союза. София-Шарлотта с любопытством прочла в книге интересную статью о русской. Впервые Кокорина поднялась в воздух 3 мая 1924 года на учебном биплане английского производства «Авро-504К». Но перед лётной школой юная оригиналка окончила с золотой медалью гимназию и Санкт-Петербургский университет.

Возможно, что именно Кокорину видела тогдашняя батрачка Полина Осипенко, и ей тоже неудержимо захотелось в небо. Советские лётчицы Гризодубова, Осипенко и штурман Раскова пролетели над сушей на летающей лодке МБР-2 с толкающим воздушным винтом без посадки из Севастополя в Архангельск. Позже они же совершили рекордный беспосадочный перелёт на самолёте «Родина» из Москвы на Дальний Восток. По сути, Кокорина явилась предтечей когорты выдающихся женщин-лётчиц Советского Союза.

Андре собирался связаться с автором купленной по случаю русской книги Василием Песковым, чтобы через него узнать адрес Кокориной и затем уточнить, не является ли она ему родственницей. Не поверил, что она не дворянка. Какие-то обстоятельства помешали сделать это быстро. Софии-Шарлотте кажется, что в итоге он опоздал списаться с Кокориной. Может быть, эта книга поздно попала к Андре в руки, и о своём опоздании он узнал уже из всё-таки начатой им переписки. Малейшее касание к этой деликатной теме Андре воспринимает болезненно. Книгу он упрятал. Но снимки выдающейся русской военной лётчицы дал увеличить и сохранил.

— «Нам не дано предугадать…», — мягко улыбнувшись, закончила свой рассказ София-Шарлотта, — не только»… как слово наше отзовётся», но и на кого, и каким образом повлияют персональные биографии каждого из нас. Наверное, поэтому стоит постараться возможно чаще быть безупречными. И не столько на людях, сколько внутри себя. Это не всегда видно, однако всегда ощущается и собой, и окружающими.

Хозяин дома задерживался, без него мы за стол уселись, но не ужинали, и я отважился затеять разговор о моём несогласии с мнением западных историков об отсутствии цивилизации в средневековой России, о котором пару дней назад упомянула София-Шарлотта. Мой фильм мы вывели на монитор в гостиной, комментировать его мне пришлось словесно:

— Если они сравнивают старую Русь времени Средневековья, то есть Ростов Великий, Суздаль, Кострому, Ярославль, Владимир, Москву, Рязань, Смоленск и другие центральные русские княжества с теперешним состоянием своей европейской цивилизации, это грубый подлог. В России спокон веку была своя культура, а они в «просвещённой» Европе, кроме общественных терм, которые достались им от изведённых ими этрусков, бывших славянами, и которые они по невежеству разрушили вместо того, чтобы постоянно мыться, а камни растащили себе на дворцы, другой бани не знали. Людовик XIV, французский «король-Солнце», который построил Версаль, а это уже близкий нам семнадцатый век, за свою жизнь, рассказывают, если правда, был вымыт всего лишь дважды или четырежды, первый раз его обмыли после появления на свет, последний — то ли к свадьбе, то ли перед погребением, точно не помню. Причём, после бани он всякий раз заболевал. И потому всю жизнь вынужден был обходиться одеколонами, и это не анекдот, а исторический факт. Наполеона Бонапарта, когда он стал императором всех французов, тоже ежедневно мыли одеколоном, а до того он, видимо, по своей бедности, обходился и так. Если этим «учёным» не известны признаки цивилизации, характерные для каждого временного исторического отрезка, будь он длительным или коротким, то они безграмотны. Если они рассуждают, как заведённые, не открывая глаз, либо видят одно, а говорят другое, они лживы. Ни первое, ни второе, ни третье их не красит и не оправдывает.

Достаточно постоять рядом с любым из множества российских монастырей-крепостей, обойти его вдоль стен, башен и защитных водяных рвов, как следует осмотреться с открытыми, а не закрытыми глазами: как тут люди бытовали, где и что здесь раньше было, пусть даже не сохранились охабни внутри периметра стен и окружавшие твердыню посадские постройки, где проживали кормильцы и ремесленники, зайти внутрь, глубоко задуматься, кто были его зодчие-строители и обитатели-защитники. Представить себе хотя бы только само обширное строительство. И, если ты нарочито не слеп, на каждом твоём шагу станут бить прямо в глаза столетиями сохранившиеся многочисленные признаки испокон веков здесь жившей и развивавшейся русской цивилизации.

Прежде любой важной стройки необходимо было выработать единый план защиты державы, определить месторасположение и характер каждого из оборонительных сооружений, от крепостей с кремлями до широких, на сотни вёрст, лесозасечных полос с ловушками-лабиринтами для супостата и тайных проездов средь непроходимых завалов леса своей ратной страже. Наличие централизованной долговременной и затратной защиты обширных рубежей и пространств огромной страны невозможно без опоры на развитую в ней цивилизацию.

Очевидно, что проектное дело по Руси поставлено было не как Бог там и сям на душу положит, а по единому государственному «стандарту», проектному правилу того времени. Взять хотя бы тот факт, что зодчие повсеместно использовали общее для всех государственных строек так называемое мерило. До нас почти не дошли имена этих зодчих, еще не было в Париже эталона метра, но древние мерильные доски с разделкой на пропорциональные шкалы с делениями для каждого из архитектурно-строительных элементов зданий и сооружений от длин и высот фасадов до размеров окон и наличников найдены были при раскопках по России не раз и не два, причём, с едиными на всех досках размерами и пропорциями. Стало быть, действовал по разным княжествам строгий единый архитектурно-строительный именно государственный надзор. Стало быть, князья, поставленные на местах, на уделах, подчинялись верховной, центральной власти. Непокорных, зарвавшихся князей головная власть снимала, карала, сменяла.

Надо было задолго до начала стройки прежде организовать все необходимые ресурсы: деньги, местные стройматериалы, людей, заготовку питания им и фуража конному транспорту, постоянное или временное жильё, снабжение всем другим необходимым, подъездные пути. Дорогого стоит одна только ямская гоньба, круглый год обеспечивавшая бесперебойную государственную связь и транспортную связность по всей державе. На каждом яме содержалось предписанное число лошадей, от нескольких десятков до нескольких сотен, сообразно важности этой станции. Если регулярно действующий транспорт не признак цивилизации, то что это? Государственная чеканка монет из европейских ефимков на обслуживание единого денежного обращения в стране. Ещё. Анализ строительных растворов показал, что их готовили из местных материалов, кладку вели местные каменщики, причём, по своей технологии, которая в Западной Европе не была ещё известной. Чтобы выжечь миллионы штук кирпичей с равными размерами и одинаковыми характеристиками, нужна развитая на местах промышленность строительных материалов, работающая по общей для всех технологии — это не признак ли цивилизации? Пусть не появились ещё инженеры с университетским образованием, Славяно-Греко-Латинскую Академию Пётр Великий учредил в Москве лишь в конце семнадцатого века, это уже не средневековье, но из года в год в державе были мастера, обученные работе по единым для всех требованиям, а они ведь не родились умельцами и знавцами. Значит, ещё до воцарения Романовых действовала государственная система профессионального образования. Мало для цивилизации? И принятая в целой державе система обучения народа ремёслам, технологиям, специальностям не признак цивилизации?

На трактах заставы, на стенах русских крепостей стрельцы, внутри — гарнизоны, артиллеристы-пищальники, конница. Единообразно одетые и обутые, по общим уставам служащие, одному строю обученные и не разномастным дрекольем, выдернутым из плетня, вооружены. Мечи-сабли, алебарды-бердыши, луки-стрелы, самопалы-фузеи, пушки-ядра, пистоли, порох, прочий войсковой припас, лекари со своим инструментарием и положенным лечебным зельем и снадобьями, единые требования ковалям-литейщикам к оружию, к воинской и работной службе, одна по всей державе царю от войска присяга.

В церквах монастырей внутреннее устройство, фрески-росписи, иконы — всё по единому церковному канону. Иконописные школы Дионисия, Феофана Грека, Андрея Рублёва, Даниила Чёрного, других известных и забытых мастеров — тоже признак не одной лишь культуры. Сохранилась рукописная литература, десятки наименований бытовой русской повести, востребуемых с отрочества грамотными, вполне образованными книгочеями. Монастыри на Руси были и крепостями, и госпиталями, и приютом для увечных и пострадавших в войнах, и предтечей университетов с их образовательной и научно-исследовательской функциями, архивами хранения летописей и государственных документов. Всё, вместе взятое, внутри единой, могучей страны — это и есть тогдашняя русская средневековая цивилизация.

Акико, приподнимая и опуская брови, слушала меня с нарастающим удовлетворением, которое не пыталась скрывать. Несколько раз я видел, как у неё шевельнулись пальцы, словно она хотела подтолкнуть или придержать меня жестом, но сдерживалась. София-Шарлотта вначале заметно удивилась неожиданной увлечённости американского лётчика русским Средневековьем, а затем, по всей справедливости, резюмировала:

— Вы рассказываете о России с таким же чувством гордости за неё, как русский.

— Я лично за точность. И против принижения одними других и наглого вранья.

Пришёл Кокорин. Пока он не устроился, не уместился за столом, всем казалось, что и гостиная для него тесновата.

За ужином, с подачи Софии-Шарлотты, невольно продолжился разговор на русские темы, что всегда было приятно Андрею. Поскольку его прадед прожил в России в двадцатом веке только самое его начало, русского медика стал особенно интересовать век девятнадцатый, предтеча и причина последующих потрясений в империи. Он рассказал, что совсем недавно вновь, после первого знакомства в юности, перечитал об этом времени два русских романа, «Отцы и дети» и «Война и мир», в книгах, взятых у Бен Мордехая. Читал уже не для скорого ознакомления, а для более глубокого понимания эпохи, уже забытой потомками, увлечёнными своим временем. Убедился, что в девятнадцатом веке наиболее ясно видимы корни того, что выросло в веке двадцатом и пробросило побеги к нам, в наше время. Мне показались любопытны некоторые его суждения об этой, казалось бы, хрестоматийной литературе, поскольку они заметно отличались от моих и оказались в чём-то поучительны для меня и Акико. Созвучны не нашим поверхностным мнениям, а вызревающим в нас внутренним потребностям.

— Иван Сергеевич Тургенев описывает своего нигилиста, — как обычно, постепенно увлекаясь, рассказывал Кокорин, — Евгения Васильевича Базарова, сына военного лекаря, молодым человеком высокого роста, с худым и длинным широколобым лицом, «большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами». Их песочный цвет — желтые они у него были, что ли, или серые? — говорит, что Базаров был блондин. Возможно, для Тургенева это имело какое-то значение. Или в романах было принято описывать всё, касающееся личности персонажа, с приметами, какие указывались в паспортах того времени.

Но Кокорину такое описание не сообщает ровным счетом ничего. «Можно лишь предположить, что этот блондин Базаров — вот только это сегодня для нас интересно, — подчеркнул Кокорин, — генетически получил тело происхождением от гиперборейцев. Вся остальная информация нам практически ничего не говорит. Как и слова Тургенева о том, что лицо Базарова «оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум», «…тёмно-белокурые волосы, длинные и густые, не скрывали крупных выпуклостей просторного черепа».

— Это почти мой портрет, — улыбаясь, сказал Андрей, и все повернулись к нему, чтобы вглядеться. — Только глаза у меня серого цвета, лоб, пожалуй, немного поуже, обыкновенный, и бакенбардов нет, нынче они у военных, да и большинства гражданских, не в моде, кроме швейцаров, дворецких и некоторых англичан, а тогда русское дворянство верноподданнически подражало царю отращиванием у себя подобных бакенбардов. Уточнения про шишки черепа указывают нам не столько на качества пресловутого Базарова, сколько на осведомлённость Тургенева о существовании в его время такого зачатка псевдонауки о размерениях черепов, как френология, и что Тургенев разделял бытовавшее мнение, впоследствии тоже не оправдавшееся, что мозг человека умного крупнее. Гораздо интереснее для нас было бы знать о связях, то есть именно энергетических связях и энергообменах этого Базарова, да и любого из главных героев. О входимости духа человека в мир информации того времени. О загруженности личности героя теми или иными программами, как активированными, так и дремлющими, скрытыми. Потому что именно заложенные информационные программы определяют действия каждого человека, а вслед затем способны сформировать характер и личность. Перед Великой Французской революцией королевству подрезали ростки, побеги в будущее, тем, что спровоцировали большинство молодых отпрысков французской аристократии выбить друг друга на дуэлях, не дав даже вызреть характерам. Надо вспомнить, что аристократы в этой стране были потомками завоевавших её иноземцев, более пассионарных и сплочённых, нежели разномастные и разноплемённые аборигены, не говорившие на общем языке.

Аристократическое дворянство, этот потенциальный оборонительный актив вокруг монарха, и заставили уничтожать само себя. Так ведь кто-то же конкретный предварительно профинансировал появление романов, театральных драм, басен, поэм, сплетен, анекдотов, статеек в газетных листках, внедривших в аристократические мозги и весь обиход светского общества болезненно искажённое понятие о чести! Подготовил и запустил злодейский механизм распространения уничтожающих нацию программ. Позже европейская зараза «о защите чести» проникла и в Россию — при посредстве этой коварно впущенной программы убиты Пушкин, Лермонтов, тысячи безвестных дворянских сынов, эта перспективная юная поросль России…

Кто-то же профинансировал немало стоившую экспедицию Наполеона в Египет из страдающей после мотовства Людовиков от безденежья и натурального голода Франции, а что он в тех африканских песках позабыл и почему вдруг так скоренько из Египта умотал, бросив армию? Какое задание он выполнил и к кому устремился отрапортовать? Кому выгодно? Историки старательно обходят эту тему далеко стороной. Либо, не краснея, откровенно пудрят мозги. Но о чужих злокачественных программах, закладываемых в мозги, во времена Базарова и Тургенева в свете, в обществе просто ничего не знали. Зато в наше время на основании объективных исследований полагают, что крупный мозг обеспечивает именно лёгкость общения, обширность межличностных связей.

У Аркадия Кирсанова в романе чисто служебное назначение. Кирсанов — туповатый догадчик, своеобразный доктор Ватсон при русской предтече английского умника Шерлока Холмса — Базарове. Шерлок — типичный британский нигилист, хотя это его качество автор обошёл стороной, такой же нигилист, как и Базаров, демонстративно плюющий на условности, обычаи и манеры, принятые в приличном обществе и официальных учреждениях, том же Скотланд-Ярде, в угоду изобретённому Холмсом дедуктивному методу розыска. Русский писатель Тургенев своими персонажами Базаровым и Кирсановым оказывается предшественником англичанина Конан-Дойля с его Холмсом и Ватсоном. Правда, Базаров не погружался на дно общества и не разыскивал там преступников. Он ценил равновесие и критиковал стареньких беспокойных романтиков, которые в себе и окружающих это равновесие нарушали своими восторгами по поводу и без повода. С тоской по краткосрочному гостеванию, похожему на весёлую пирушку среди европейских пасторалей в невозвратной студенческой юности, они продолжали восторгаться, уже старичками сидя безвыездно дома: «Ах — болотце, ах — в нём кувшиночки!» Почему восторгаться? Потому что ничего иного не умели, не были обучены самому необходимому.

Говоря словами Ленина, сказанными о предшествующих бунтовщикам-разночинцам декабристах, «страшно далеки они от народа», романтики «с душою прямо геттингенской» — это Пушкин — от родной почвы оторвались, а беспокоящую энергию, которая ещё в них билась, приложить было не к чему. В гимназиях они вызубрили древнегреческий и латынь, а как вырастить урожай, их не научили. Европейское «классическое» образование в России почти не пригождалось, желаемые всеми крупные деньги приходили не через труд, а главным образом благодаря связям либо по наследству, а ещё через торговлю или воровство, пресловутая образованность оказывалась вообще ни при чём. Высокообразованные царь и министры не умели править, дворянство не умело хозяйствовать. Типичная драма многих российских помещичьих семейств, да и всей России. Откуда ж пошла такая мода на никчёмное образование?

Вспомним бабушек наших прадедов, не столь давний девятнадцатый век. Представьте, что русскую дворяночку лет шестнадцати от роду, как тогда велось, выдали замуж. Вскоре муж погиб где-либо на войне с турками, австрийцами, венгерцами, при усмирении поляков, подавлении царём европейских революционных бурлений, сгинул безвременно муж, да и истёрся из памяти потомков. Поросль русских дворян тоже выбивали на дуэлях и в весьма сомнительно необходимых России войнах. Она осталась юной вдовицей с несколькими малолетними детьми, которых надо поднять, уж не говорю о них, обо всех — поставить на ноги. Если она вскоре не заболевала и не умирала от горя и бедствий, в изобилии обрушивавшихся с потерей главы на среднерусскую небогатую семью, если избегала опекунства над скудеющим на глазах хозяйством, ей предстояло взять в свои руки правление несколькими деревнями, скрутить в бараний рог вороватых старост и бурмистров, научиться выигрывать нескончаемые судебные тяжбы с алчущими соседними помещиками. Ну, сами понимаете, впрячься в этот непосильно тяжёлый хозяйственный воз и тащить на себе и свою семью, и все-все семьи ей подвластные, всех своих зависимых от неё крепостных.

Вот строки из романа «Отцы и дети», написанные Тургеневым с большим знанием типовой ситуации и утомлённости от безуспешных поисков выхода из неё: «А потом мы догадались, что болтать, всё только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринёрству; мы увидели, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и чёрт знает о чём, когда дело идёт о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно от того, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке». Разве написано не о современности?

К поре, когда подрастали дети, неизменно упорная в своих усилиях вдова превращалась в богатеющую поместную самодержицу, не кланяющуюся и ближним властям. Они побаивались её и избегали, потому что помещица могла приказать своим людям пальнуть солью, либо и выпороть наезжих исправника, станового пристава, уездного чиновника за явную или привидевшуюся ей продерзость, смотря по её настроению. В обычае такой властной барыни укоренено было заправлять и помыкать абсолютно всеми подданными, включая собственных детей. В нашем кокоринском роду звали такую стойкую барыню-царицу Мария Фёдоровна, вечная ей память и Царствие Небесное, согласно русскому православному обычаю.

Кокорин быстро и привычно перекрестился.

— Так вот, моя пращурица троих сыновей из четверых своих детей на ноги поставила, выучила самостоятельной жизни, единственная дочка грудничком умерла от дифтерита в тот же год, когда сложил голову при освобождении Болгарии от османского ига её злосчастный и героический муж. Дала многоопытная вдова Мария Фёдоровна, накрепко выученная жестокой жизнью и ею не сломленная, детям не формальное, не пустое, а дельное образование, обеспечила доходные специальности, в том числе, отцу моего деда. Мой прадед стал довольно крупным инженером, вначале строил нефтеналивные баржи, ходившие на буксире из Баку по Каспию и вверх по Волге-матушке, не перекрытой ещё плотинами и не изгаженной промышленными стоками, потом сооружал заводские цеха с их многопролётными перекрытиями, грузоподъёмные краны, железнодорожные мосты. Когда по построенному им мосту пускали первый поезд, он вставал под мост с непокрытой головой, таков был славный обычай русских мостостроителей.

Я стал разыскивать следы его деятельности, оставшиеся по России. Например, мне вежливо ответили и прислали из Питера, с завода «Красный выборжец», ксерокопию титульного листа технического паспорта мостового крана и фотоснимок последнего. Рельсовый кран изготовлен «Российским Императорским акционерным обществом по кранам в Санкт-Петербурге» в 1903 году, имеет деревянные, подчёркиваю, деревянные зубчатые колёса в механизме хода, выдержал революции, сверхнапряжённую индустриализацию, войну с финнами, войну Отечественную с её блокадой, взлёты в космос и «холодную войну». В замене не нуждается и в каком-то вспомогательном цехе безупречно служит до сих пор — так строил свои выдающиеся творения мой прадед. Мне думается, всё прадедом созданное для России — лучший памятник ему. Только помнит ли о нём Россия? Питер, как видим, помнит. А ведь не все самовластные, порой самодурствующие, барыни к привычному семейному кормилу сыновей подпускали, обучали управлять хозяйством. Посмотрите на семью Тургеневых.

Отец писателя Сергей Николаевич, очень знатный, но крайне обедневший дворянин, женившийся только из-за слёзной мольбы промотавшегося и ослабевшего родителя, просительно преклонившего перед сыном колени, рано перестал интересоваться богатой супругой, подражавшей коронованным особам, манкировал семьёй, задавленной введёнными барыней порядками воображаемого ею «двора», не любопытствовал хозяйственной жизнью имения. Предпочёл роль замкнутого в себе приживала при властной супруге, ни во что не вникал, не вмешивался, лишь бы не трогали его самого. Ушёл из жизни, когда Иван Сергеевич учился уже филологии на философском факультете Петербургского университета, куда перевёлся со словесного факультета университета Московского.

Мать Варвара Петровна с детства досыта нахлебалась жизни «в чёрном теле», побывала и в помыкаемых падчерицах, когда её овдовевшая мать вторично вышла замуж. Но в двадцать шесть лет Варвара Петровна неожиданно унаследовала хозяйство своего дяди Ивана Ивановича, положившего всю жизнь исключительно на обогащение, терпеливо выиграла возникшие из-за споров суды и оттягала наследство в свою пользу. Дядя-то скоропостижно скончался, подавившись вдруг вишнёвой косточкой. Разбогатев, некрасивая Варвара Петровна приложила неимоверные усилия, чтобы женить на себе красавца поручика Сергея Николаевича. Но влюбить в себя не смогла. Когда в условиях семейной каторги выросли дети, Варвара Петровна пришла в неистовство из-за самовольной женитьбы старшего сына Николая и выдавала ему на жизнь недостойные крохи от своих значительных помещичьих доходов, которых добивалась невероятной жестокостью, превзошедшей дядину. Её опале подвергся и сын Иван, пожизненно влюбившийся в прибывшую с гастролями в Петербург испанско-цыганскую певицу Полину Виардо с необыкновенным голосом, да так сильно, что уехал следом за ней в Париж, истратив на дорогу материну присылку и оставшись без копейки. Потом долгое время скитался по заграницам на грани нищенства, почти ничего от матери не получая, потому что она изо дня в день ожидала возвращения блудного сына к себе в поместье. В Берлине Иван усиленно штудировал труды немецких классиков философии Шеллинга, идеалиста Гегеля, позже увлёкся так называемыми вульгарными материалистами Фохтом, Бюхнером, Молешоттом. Считал, видимо, что все они ему необходимы, а мы их и не знаем.

Мать умерла, когда Иван Сергеевич был уже прославленным, но в царской России опальным автором «Записок охотника», как раз из-за своих обличительных, как он их называл, очерков. И что он проделал, вступив в наследство и пытаясь хозяйствовать? Дёшево продал созревший урожай пшеницы. Дорого заплатил за негодных лошадей. Обрушил немало устоев, которые прежде держали хозяйство, много сделал для того, чтобы обвалить его совершенно. В письме приятелю своему Анненкову признавался, что, объехав все свои деревни, «…должно быть, показался моим крестьянам глуповатым малым».

Для хозяйствования у писателя не оказалось ни приличных успешному помещику знаний, ни нужных умений, с европейским-то его образованием. Зато и в русских гимназиях дворян обучали греческому, чтобы они могли читать на нём Евангелия, Священное Писание, поскольку на русском Библия была издана лишь в последней четверти девятнадцатого века, в чём, открыв её, легко удостоверится каждый.

Оставим историкам и политологам подсчитывать бесчисленные причины народных возмущений. Лишь отметим, что, стремясь к доходам и уровню жизни, как в тёплой Европе, где можно перезимовать без дров, меховой шубы, валенок, шапки и рукавиц, в тонких нитяных чулочках, едва ли не босиком, помещики в холодной России выжимали все жизненные соки из крепостного крестьянства, обрекая его на пожизненную беспросветную нищету. А в частые неурожаи и на голод. Нас сейчас больше интересует, что полезного нам даёт возможность увидеть в общественном состоянии той России, лишь едва, словно мизинцем, задетом тургеневским описанием в «Отцах и детях», наша медицинская специальность. Я имею в виду состояние психики экономически и общественно значимых слоёв, а лучше сказать, — классов в России отображённого писателем исторического периода. При большом желании можно гораздо подробнее рассмотреть среднестатистическое распределение психических состояний по классам и трансформацию, переходы этих состояний из одного в другое в течение жизни того или иного индивидуума. Но это для действительно интересующихся, на самостоятельный разбор. Книги социалистического периода написаны совершенно о другом, в этом смысле они существенно уступают досоветской русской классике. Я думаю, что в нормально функционирующем государстве должен осуществляться постоянный контроль психического состояния всех слоёв общества. К этой мысли меня привёл анализ именно русской литературы девятнадцатого века. Не помешало бы мониторить психику и сопредельных с Россией народов, польза этого очевидна. Можно уйти от международных эксцессов заблаговременно.

Сегодня нам известны всего четыре строя человеческой психики: люди с нормальным строем психики, животным строем, зомби и с демоническим строем психики. Самый примитивный строй психики животный: питаться, спать, размножаться, отправлять естественные надобности — ничто иное данную особь не увлекает, трудиться заставляют только нужда, голод, жажда. Не работая, как питаться? Еда же, тем более, выпивка — святое дело! Но такого животноподобного человека ещё можно как-то расшевелить, приблизить к разумному, нормальному типу, умело играя на его жизненных интересах. Гораздо труднее сделать это с зомби, придётся полностью перепрограммировать такое задубелое головой существо, с нацеленности на злодейства перенаправить на благодеяния. И практически невозможно внушить демонически ориентированным, жестоким к окружающим, страдальцу или страдалице, что мир вовсе не обязан вращаться вокруг него или неё, во всём угождая и к этой исключительной особи для её удобства приспосабливаясь. Вспомните старуху у разбитого корыта из пушкинской «Сказки о золотой рыбке»: «Не хочу быть простою царицей, хочу быть владычицей морскою, а чтоб ты, рыбка, была у меня на посылках». Какая со старухиной психикой произошла страшная трансформация на протяжении повествования! В точности, как с нашей юной дворяночкой, от разумного состояния — деградация к демоническому строю психики! Не только аппетит приходит во время еды! Жизнь зачастую калечит тех, кто не озаботился обретением её дух творящего смысла, кто утонул в пучинах бытия! И сколь зорок Пушкин! Он не только поэт, он и великий пророк российского народа!.. К сожалению, на «просвещённом» Западе нашего Пушкина практически не знают.

Давайте посмотрим с медицинской точки зрения на явление Христа народу. Вряд ли животноподобный строй психики воспримет призыв Христа чему-то доброму учиться — такого индивида отвлекают от привычного образа жизни, да ещё призывают мыслить! А пьянствовать, а развлекаться, а отдыхать от пьянства и развлечений когда? Зомби и демоны, ещё и учителя, профессионально настаивающие на своём, скорее всего, придут в ярость. И только у детей, что отметил и Христос, ещё не искажённая жизнью психика. Теперь можно вернуться к фарисеям, ессенам и другим социальным слоям и группам. В каких из них остаётся больше взрослых нормальных людей, к которым стоит обращаться, которые только и способны откликнуться? Возможно ли договориться с неразумными? Мы с вами видим, что социологическому опросу людей нормальных и для пользы нормальных должно предшествовать психологическое обследование. А его делают? Нет, не делают! Почему? А в голову не приходит. И обойдётся дороже. Проще не платить, но козырять потом, что, вот, мол, и социологическое обследование нам показало… А ему грош цена! Оно — фикция! Фальшивка для безграмотных.

Ну, обычно и в современных нам людях в тех или иных пропорциях присутствуют четыре названных строя психики, вы сами это знаете, не стану углубляться. Хотя очень интересно понять для разных типов в разных жизненных ситуациях взаимодействие сознания с подсознанием, балансы взаимной активности между древним отделом мозга, свойственным рептилиям, средними слоями, присущими млекопитающим, и корой мозга человека разумного.

Получается, что важнее для нас у Тургенева не то, что старички-романтики были возмутителями общественного равновесия, а нам привычнее сказать, общественного спокойствия, что они, собственно, единственное и делали — его возмущали, — а то, что эти потраченные молью смутьяны являются яркими представителями типа зомби, чья психика с младых ногтей деформирована и изуродована бесполезным образованием и идиотскими требованиями закоснелого общества. Тургенев это увидел и правдиво описал, не всё понимая.

Я выждал удобного момента и спросил:

— Прав ли тогда Базаров, выступая против старичков и говоря при этом, что «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта»?

— Евгений Базаров вовсе не прогрессист, каким хочет казаться, — только взглядом отметив мою памятливость, с прежним увлечением и неизменной уверенностью отвечал Кокорин, — он всего лишь не задумывающийся о пагубных последствиях переносчик модной европейской идеи, нигилизма, и, в первую очередь, не думающий о пагубе, диком вреде для себя лично. Мы видим, что в приведённой Тургеневым информации содержится много логических подмен, хотя бы даже в этой короткой фразе про химика в сравнении с поэтом. Стало быть, не будучи медиком, а всего лишь европейски философствуя, не свободен от воздействия взлелеянной Западом программы нигилизма оказался сам Тургенев, проживший в Европе едва ли не дольше, чем в России. Важнее, что и романтичные старички, которых язвительно критиковал Базаров, поступали так, а не иначе, тоже единственно исходя из тех отживших и никому не нужных знаний, которые на то время были у них в головах и главенствовали. Как интеллектуал, я ценю Тургенева за сообщение им данных о системе знаний в его время, как медик — за психологические срезы через современное ему общество.

По сути, одинаковый патологический строй психики практически объединил Базарова с теми, кого он так сильно критиковал, но сам он своё слияние с ними про-гля-дел.

Я очень хотел бы знать системы знаний, характерные для каждого исторического времени, не только для тургеневского. Но и с этим непросто. Не все из даже великих предков додумались это для нас зафиксировать. Они обладали знанием, но не рассказали потомкам, каким именно. А великие немцы, творя свою классическую философию, прискорбно не замечали, что недоразвита, ещё не вполне завершена и потому ущербна Аристотелева логика, которой они пользовались в своих умозаключениях, к нашим дням почти отживших. Получается, что немцы самозомбировались той философией, которую создавали, и уже она поработила их психику, это с медицинской точки зрения. Сами себя превратили тоже в зомби, как и Базаров, полностью подчинившийся идее и, под прессом её воздействия, направивший свой критицизм совершенно не в ту сторону. Подобное зло, поразившее Старый Свет, органически не присуще буддизму.

Формулирование полного свода законов логики завершил только в конце двадцатого века великий русский философ Александр Александрович Зиновьев, можно сказать, у всех нас на глазах. А кто об этом, за редким исключением, знает? Человечеству ещё предстоит обучаться тому, что он создал. Но его люто возненавидели и в Европе, и в России за открытую им правду о человеческом обществе. И теперь старательно его замалчивают, делая вид, что нет ни Зиновьева, ни его логики, ни его открытий. Кто они — зомби, демоны, животноподобные?

С печальной усмешкой Кокорин обратился к Акико:

— Так и запишем себе в памяти, госпожа Одо, что, по убеждению обыкновенного русского лекаря, не тургеневского нигилиста Базарова, а дворянина переродившейся Империи, вынужденно живущего вне её пределов майора ООН Кокорина, белый свет, каждый день предлагая нам новое, показывает себя во всей своей красе и утверждает, что всё, что мы видим в окружающем нас мире, обстоит гораздо сложнее, интереснее и привлекательнее, чем трактуют те своды составленных забытыми предками ложных правил, по которым мы должны упрощённо жить в государством и церковью отведённых нам ролях и отдавать себя служению — каждый из нас своему — Отечеству. Границы создались не сами собой, они придуманы искусственно, чтобы каждый хозяйчик, каждый князёк со своими «бояры», разделивши земли и народы, над ними властвовал. Что же нужно бы для гармоничной, полной жизни самым обыкновенным людям, тем же Базарову, Кирсанову, Одо, Макферсону, Кокорину? Наверное, только сама жизнь. Без князей, непрестанно воюющих между собой. Когда воинственных князей не будет, большие войны прекратятся. Начинать увольнять надо с самого воинствующего. К примеру, великий Ганди освободил Индию без войны. Между прочим, не один я так думаю. Вот посмотрите.

Когда в 1918 году наш русский генерал Антон Иванович Деникин собирал силы для похода на красную Москву, в самой Москве деловые люди занимались тогда единственно доступным им делом: делили жилплощадь и продовольственные пайки. Какая, скажите, им была разница в государственном строе? В точности тем же москвичи, во все времена тороватые на полезную для своего личного интереса выдумку, занимались бы и при Деникине, захвати он Москву. Дельцы и маклеры продолжали бы привычно извлекать из всего доступного свой доход. Стало быть, жили в Москве, казалось бы, затхлые и своекорыстные выжиги-мещане, а на самом-то деле — бойкие, совершенно обычные, нормальные, изобретательные люди, которые всегда составляют хозяйственную основу действующего здорового народа. К народным относятся ведь не только чаяния вечные, духовные, высокие, но и интересы практические тоже: сиюминутные, сугубо материальные и эгоистические. Скажем прямо — даже откровенно шкурнические. Но деловые люди не просто рвачи — это и те из них, кто даёт работу, распределяет блага. Такие люди тоже часть народа, только пусть не слишком заворовываются. И хорошо, что не самая значительная часть. Другой частью народа являются и ревнители порядка, фарисеи. Для баланса обязательно нужны и молитвенники-сектанты — ессены. Учат левиты. Всем им война не нужна, от неё не только доход, на войне могут и убить. Но если враг нападёт, в большинстве своём все они способны защищаться. Десяти заповедей Христовых вполне достаточно для них до сего дня?

— Людей тех нет давно, а ничего и в новых людях, кажется, не изменилось, — как будто бы для себя, отметила София-Шарлотта. — А управлять фарисеями, ессенами и мещанами, чтобы не заворовывались, всё равно кому-то придётся. Над ними — Бог, здесь…

Кокорин, не дослушав и прервав её, отозвался:

— Да, действительно так: уезжая сюда, я прошел по кладбищу рядом с городом, в котором прошло моё детство. О, сколько знакомых имён — я учился с ними в школе, с первого класса! И их уже нет. Но в остающихся жить да быть на белом свете ничего не изменилось. Как относиться к людям?

— Андрей, вы говорили ещё о романе Толстого «Война и мир», — напомнил я.

— О содержании? — Кокорин взглянул на меня. — А вы читали роман?

— Нет-нет, я о художественном осмыслении. Конечно, читал. Вернее, слушал полный текст в художественной записи. Мне кажется, это богаче и полезнее чтения. И не так давно.

— Какая версия той войны вас интересует, мистер Макферсон? — Кокорин мельком лишь покосился в мою сторону. — Кажется, понимаю.

София-Шарлотта убрала со стола и вышла из гостиной. Кокорин продолжал:

— Причины войны, с описания которых начинается том третий романа «Война и мир», важны, разумеется, но — нет, не о них я, — а о субъективном отношении самого писателя, нашего русского графа Толстого, к описываемой им войне. Если внимательно вчитаться, по сути, оправдывает он состояние, когда миллионы людей по принуждению оставляют свои дома и не протестуют, а смиряются, покоряются повелению дурной власти. Они, взяв в руки оружие, по понятиям доблести, освященным подвигами предков, идут разрушать своим разбоем чужие дома, грабить миллионы других людей. Чуете, как от этой «доблести» повеяло не дедовской славой, а духом княжеских междоусобиц? Или сами воюющие и их провожающие хотя бы довольствуются признанием фатальной неизбежности перехода масс людей к разбойничьему состоянию. Кто же ими, вспоминая откровенное высказывание булгаковского Воланда, управил таким, а не иным образом? Согласитесь, что не они сами собой так управили. Им война не нужна, а они на неё идут с желанием. Я, человек осознанно военный, в том, что касается непосредственно войны, не могу не задаваться таким вопросом. Или я не думаю и автоматически поступаю, как они. Или пытаюсь анализировать, пробую думать сам, подчиняясь тем же вечным требованиям души, что и великий Толстой. И возникают многие вопросы. Почему, например, обыватели европейских городов, через которые проезжал Наполеон, направляясь к театру будущих военных действий против России, встречали императора Франции «с трепетом и восторгом», ещё не видя Бонапарта в его карете? Что на западных людей так воздействовало, что они заранее трепетали? Страх? Ожидания? Слава Наполеона? А подсказка-то здесь кроется!

И почему абсолютно иное отношение к Наполеону у народа России? Он, что же, будучи забитым, закрепощённым, в массе неграмотным, оказывается прогрессивнее? В своём понимании происходящего самые отсталые русские будто правильнее, чем вольные народы просвещённой Европы? Почему же? В романе Толстого «Война и мир» Михаил Илларионович Кутузов предстаёт великим полководцем не потому, что он каким-то особенным образом любит свою Родину и свой русский народ, а потому, что он всё, чем располагал, включая собственные человеческие интересы и свои человеческие слабости, подчинил интересам и воле народа, к которому принадлежал. Он определил свою позицию, когда отнёсся к чужестранному нашествию «двунадесяти язык» в точности так, как отнёсся к нападению Европы на Россию российский народ. Народу не нужны были не распробованные европейские вольности, дьявольски посулённые Наполеоном, на самом деле и не думавшим выполнять свои обещания.

Вторгнувшись в страну с недостаточными запасами и забирая у русских крестьян продовольствие и фураж, европейские оккупанты расплачивались загодя сфабрикованными фальшивыми ассигнациями, на клише для напечатания которых не знавший русской грамоты гравёр-француз со всем своим точным и тонким искусством вывел: «Госуларственный банк».

Народ не поверил в своего незваного «освободителя» из заграницы и правильно сделал. Народ поднялся против нашествия и превратил войну в Отечественную. И Кутузов стал велик потому, что освободительную, Отечественную войну возглавил и повёл не так, как ожидали от него царь, двор и свет, а так, как жизненно хотелось этого всему российскому народу — освободиться самому и освободить от пришлого антихриста другие народы. Русским, когда они пришли в Париж, не пришло в головы взорвать дворцы Тюильри и Лувр, а Бонапарт взорвать Московский Кремль попытался, частично стены обрушились, худшим последствиям помешали москвичи и дождь, загасившие подожжённые фитили. Различие между европейским и российским отношением к Наполеону, и не только к нему, кроется в сердцевинном содержании сути европейской и российской цивилизаций. Там — барыш, выгода и пожива любыми средствами, вздорная слава, навеличенное пустозвонство, мстительность от бессилия, оттого в европейцах и внутренний трепет даже не от факта, а уже от его предчувствия. Здесь — не личная выгода, а справедливость и правда для всех, пусть суровая. Вот ответ и на вопрос, как относиться к людям: так, как они относятся к своему народу и всему окружающему миру, если даже царь и двор ожидают и требуют иного. Не в царе, не в высших сановниках сберёгся российский стержень исторической памяти, а в сознании народном. Народы Европы такого стержня исторической правды в своих личных характерах не имели, взамен им внушён был ужас перед варварством кровожадных, диких русских казаков.

В мире обязательно что-нибудь ломается, когда невозможно старому продолжать быть. Многие люди, пытаясь что-либо сделать, ужасно спешат. Они словно боятся опоздать, как Бонапарт. Однако мудрый Кутузов с меньшими, чем у Наполеона, силами, не стал спешить. Сберегая армию, дал созреть внутреннему слому наполеоновского нашествия, и без станового хребта, имея целью лишь поживу, оно рухнуло почти само собой. Но мне иногда кажется, что на самом деле война была совсем не такой, как мы привыкли о ней думать, как нам официально, через разнообразную литературу и якобы исследования, внушили думать о той войне.

Пока Кокорин говорил, я мысленно сформулировал следующий частный вопрос к нему, который с прослушивания романа вместе с Акико, тем не менее, не давал мне покоя: «Почему идеально гармонизированный Толстым князь Андрей Болконский стоял впереди своего полка в поле и с ужасом и каким-то детским любопытством смотрел, как у его ног вращается прилетевшее от французов и шлёпнувшееся рядом с ним пушечное ядро с горящей запальной трубкой? Смотрел и стоял, и стоял, и стоял. В такой ситуации очень многие из современных нам даже не военных людей, едва увидев упавшее ядро, скомандовали бы солдатам: «Ложись!», а сами молниеносно успели бы оценить, по силам ли им схватить его и отбросить или отпнуть. Либо, что вероятнее, вместе с командой солдатам лечь, рванули с места в карьер, отбежали метров за тридцать и тоже залегли, прежде, чем догорит запальная трубка, и ядро, наконец, взорвётся. Князь Андрей не был тренирован к такой ситуации, другого объяснения у меня нет, зато знал по-французски. Вот тебе и идеал. Сегодня так не живут, тем более, командиры. Когда-то и наши потомки превзойдут нас во всём, конечно, в лучшем смысле этого слова». Но спросить я не успел. Позже осознал, что своим неуместным вопросом сбился бы на мелкотемье.

Вернулась София-Шарлотта.

— Выручай, Зофи, — предложил Андрей, — отдохну, я что-то подустал после дежурства…

И тут вдруг раздался сигнал срочного вызова с карманного компьютера Акико. Она всмотрелась, побледнела и резко встала:

— Это генерал. Извините. Я должна вернуться в наш дом к защищенной линии связи. Остаёшься здесь, — сказала она уже мне и торопливо вышла.

— Я немного слышала из кухни, о чём вы говорили, — сказала София-Шарлотта, устраиваясь в свободном кресле у камина. — Вышло так, что родилась я в атеистической семье. Крещена я единожды, в православии, взрослая, перед венчанием с Андре в Ницце, по настоянию его родных. Первое моё имя получено при крещении, второе — от рождения. Расскажу о том, что интересно в данное время лично мне. Мне хочется продолжить тему о религиях Запада и Востока, о чём не договорила тогда вечером, о чём не принято откровенничать в обществе.

Мой интерес к личности Христа возник на втором году учебы в Сорбонне после прочтения запоем вообще-то довольно трудно читаемой книги Эрнеста Жозефа Ренана «Жизнь Иисуса». И сохраняется по сей день. По-видимому, потребность моя в чистой вере после отрыва от семьи была столь высока, что я повсюду искала наималейшие крохи сведений о Христе, без Которого не мыслила, да и не мыслю своей жизни. Я ничего не имею против икон, у меня одна София, крестильная, небольшая, но я их не коллекционировала, потому что наилучшим изображением Христа считаю картину русского художника Крамского «Христос в пустыне», репродукцию я рассматривала бесконечное число раз и всегда вожу её с собой.

Ренан получил, кстати, основательное духовное образование в семинарии Святого Сульпиция, это в центре Парижа, недалеко от Сены, а я часто проходила там рядом по бульвару Сен-Жермен, по рю де Медичи, гуляла по Люксембургскому саду. Когда Ренан в середине ХIХ века работал в Палестине, проживая там вместе с сестрой, самоотверженно обслуживавшей его всё время работы Ренана над капитальным трудом его жизни «Жизнь Иисуса», простите за невольную тавтологию, книга получилась у него несущей некую печать. В книге, после её окончания, есть приложение. Особенному анализу Ренан подверг четвертое Евангелие, от Иоанна. И в итоге предположил, что автором мог быть не апостол Христа, старый рыбак из Галилеи Иоанн, а живший лет через сто пятьдесят или двести представитель или носитель взглядов философской школы Филона Александрийского, возможно, тоже Иоанн, но другой. А если это был не автор, то серьёзный правщик текста четвертого Евангелия, на языке нашего времени — редактор. Ни соглашаться с Ренаном, ни оспаривать его точку зрения у меня нет ни возможности, — а главное — ни малейшего желания.

Я вначале считала, что он, стараясь копировать действия учёных, о которых тем или иным путём узнал, представлял, внушал себе, что занимается наукой о Христе из такого же, как моё, острейшего желания собрать о Нём истину, отсеивая недостоверное из любой доступной информации, прежде всего, из Евангелий. Но не смогла себе этого подтвердить.

Успокаивала себя, твердя, что Эрнест Ренан, наверное, увидел так, как увидел, и написал свою книгу так, как написал, хотя и понимал, что провоцирует удары критиков на себя. И не успокоилась. Меня не устроило не то, что он осмелился материалистически анализировать Евангелия, за что на него сразу обрушились и церковники, и масса более или менее грамотных верующих, прочитавших первое же издание «Жизни Иисуса». Не устроило меня, как он это сделал, чего он добивался, на что опирался. Как по-русски выразился Андре, этот деятель попытался получить сливочное масло из седьмой воды на киселе, но не преуспел. Хотя, наверное, и Андре своей категоричностью не во всём прав относительно Ренана. Не раз я всматривалась в круглое лицо Ренана на стенной росписи у нас в Сорбонне, где он изображён вместе с французскими историками и политиками девятнадцатого века Гизо, Мишле, Кине, Вильменом и Кузеном, в лицо, потому что на портрете он полуприкрыл глаза, и мысленно спрашивала его: «Что же вы наделали, мсье Ренан, и зачем?». Естественно, безответно. Но вот, относительно недавно, во второй половине ХХ века западные филологи выполнили сложный языковедческий анализ, который не мог в своём времени сделать Ренан. Мне и этого не хватило, но и тогда я ещё не поняла, почему. Ответов я не нашла.

Прочла пятое, не каноническое евангелие, от Фомы. Прочла Тибетское евангелие, которое показалось мне всего лишь конспектом канонических Евангелий, составленным для чьего-то сведения. То же самое, мне и этого мало. В чём же дело? Я задумалась и сделала собственный вывод, даже несколько. Выводы следующие.

Чем духовно скуднее оказывались окружавшие меня люди, вне малейшей зависимости от любого их статуса — в семье, обществе, целом социуме, финансах, — тем возвышеннее воздвигались моим юным максимализмом идеалы, к которым я, не медля ни секунды, начинала стремиться. И не я одна. Но! Стали распознаваться препятствия, по отношению ко мне внешние.

Если бы я даже выучила наизусть все Евангелия, это не прибавило бы мне знаний о личности Христа. В Евангелиях представлена не Его биография и не Его история. В Евангелиях содержится нечто совершенно другое, и это понимаешь не сразу.

Мой персональный максимализм медленно растаивал с уходящей юностью. Я стала понимать, что проблема не столько в Ренане и его отношении к Христу, науке, жизни, сколько во мне. Научилась спокойнее оценивать Ренана. Мне думается, труженик Ренан за всю жизнь так и не понял, что невозможно было его средствами и на использованном им материале судить о богатствах языка, старательно анализируя одну-единственную известную ему букву.

Ренан описал жизнь Христа в тех условиях полудикой Палестины, в которых вместе с сестрой оказался, по сути, вне изменений и развития, в том же климате, том же человеческом окружении и всё тех же жизненных и бытовых обстоятельствах, которые видел каждый день за двадцать лет своего труда. Вне исторической диалектики! Но разве за почти девятнадцать веков — огромный срок — там ничего не поменялось? Ему напоминали об этом его коллеги, и он вынужденно вносил какие-то мелкие поправки в текст. Но исходил он по-прежнему из собственных довольно жалких представлений о Христе.

Какой огромный труд Ренана, но тщетный!

Не понимают этого и последователи Ренана, привлекая всё к тем же скудным артефактам наиболее современные и совершенные средства. Но что мешает им взять для анализа максимально много информации? Мешают люди, границы, псевдонаучные шоры на собственных глазах, наконец, принятые обществом с чьей-то подачи правила верования.

Тогда я оказалась вынуждена поразмыслить и о вере, ибо меня не удовлетворяло расхожее наставление альтернативной стороны, от многих церковников, пастве, согласной с ними без вопросов, что верить надо обязательно слепо, с закрытыми глазами, не взирая ни на что и не задумываясь, потому что: либо вера есть, либо веры нет. Вот уж эта алогичная благоглупость целиком и полностью шла вразрез и с моими представлениями о том, чего мы ждём от священнослужителей, что на самом деле исполняется церковью, в сравнении с нашими от неё ожиданиями. И о том, как же нам следует правильно жить. Не совпадала и со всеми моими всё никак не оправдывающимися ожиданиями и насущными духовными потребностями.

Что же тогда такое — моя вера?

Вера — это моё острейшее желание, чтобы всё, что я всегда хочу узнавать о Христе, полностью отвечало моей жгучей потребности в неудержимом стремлении ещё выше и выше, к Богу. Это желание такой непреодолимой силы, которое по силе чувства роднит меня с самыми закоренелыми и целеустремлёнными эгоистами, когда никто и ничто в мире не может стать для меня препятствием на пути к Христу и Богу.

Люди нередко путают своё стремление быть в церкви с устремлением к Богу, для тех, кто не думает, это одно и то же. Но ренановский труд, несмотря на всю его наукообразность, отвращает меня от Христа и направляет то ли к церкви, непонятно какой, только не Христовой, то ли в трясину не названной веры, из которой, как ни посмотри, не видно выхода. И никакие книги ничуть не отвечают потребности моей веры. Будь они созданы даже самыми умными, самыми знающими европейцами. Но только что могут знать они из тех же источников о Христе такого, чего ещё не узнала из них я? Ведь все их домыслы и сочинения о якобы Христе меня не привлекают, хоть они с той же ренановской печатью псевдонаучности, хоть без неё. Не привлекают меня, человека достаточно образованного и при этом не находящего, несмотря на некогда неустанные поиски, ни достоверности, ни незыблемой опоры своему духу в религиозной культуре своей же западной цивилизации.

Я решился вставить моё замечание, показавшееся разумным, потому что и месяца не прошло с моего прочтения «Жизни Иисуса»:

— Мне колоссальный труд Эрнеста Ренана показался научным исследованием средствами анализа его века обширной формации источников, о существовании которых и не подозревает вся масса верующих. Он старался определить, что в Евангелиях достоверно, а что нет, и, вроде бы, сделал свою работу вполне добросовестно. Но различаешь срезок времени не Христа, а Ренана. Причём, там, где не Христос, а сам Ренан был. Впрочем, мне кажется, верующие и не нуждаются ни в труде Ренана, ни в источниках, которые он столь трудолюбиво разбирал. Приоритетной для них представляется сама вера. Для людской массы получается слепая вера, какой и добиваются церковники. В чём они не правы? Всё так и есть.

София-Шарлотта усмехнулась с вежливой снисходительностью:

— Запутанно… Подготовленный священнослужитель сейчас же возразил бы вам, что Ренан ни на йоту не прибавил нуждающимся веры. Труд его, действительно, колоссальный, но не эпохальный. Возможно, он стремился к совсем иной цели, которую читателям не назвал. На самом деле и психологическая ситуация немного иная. В церковь люди разной силы веры, разной социальной принадлежности и различного уровня образования чаще идут, если хорошо разобраться, ощутить себя не одинокими, а среди других людей, не выделяться из них, чтобы не прослыть в обществе белой вороной, не стать гонимым, отверженным, изгоем. Слабым надо услышать человеческое утешительное слово, которое они не услышат больше нигде, и церковь им в утешение и ободрение с уверенностью возвещает, что её слово и есть слово Божие. Бездоказательно. Люди, даже не обязательно верящие, идут в церковь ощутить себя в человеческом, не чуждом, не враждебном им обществе. Некоторым представляется, что только в храме они в Божественном окружении. А вот Ренан этому явно не поверил и уехал в Палестину.

Моя остаточная претензия к мсье Ренану, хоть и причисленному к историкам, в том, что при его постановке задачи исследование изначально направлено в тупик, в нём нет духовной общественной необходимости, кроме утоления его личного желания. Или выполнения исследования, ему заданного, тогда хотелось бы знать — порученного кем и с какой целью? Кто оплачивал ему и его сестре пребывание в дикой Палестине в течение двух десятков лет? Кто дал им грант? Написав так много о Христе, он, человек далеко не безграмотный, самого существа, глубинности, сердцевины христианства не осознал! Имея религиозное образование и воспитание.

Так надо ли задавать простым верующим, верящим слепо, людям из любого европейского народа, не задумывающимся об особенностях исповедуемого ими христианства, вопросы о неведомых религиях Востока, в которых не разобрались и ведущие, наимудрейшие теологи Запада, для начала не разобравшиеся в своём христианстве? Простолюдины ведь не различают, насколько тривиальны или сложны понятия в любой действующей сфере. Всё просто лишь для дилетантов. Что толку задавать тогда вопросы сложнейшие, если они не поняли ещё, что сегодня уже недостаточно верить так темно и запутанно, как верили деды в их навсегда ушедшее время. Я говорю не о сомнениях в вере, а о более осознанном отношении к ней.

Я осторожно заметил:

— По сути, рассуждая о вере, мы либо воспринимаем то, что нам дают с детства, и этому подчиняемся, либо, повзрослев, пытаемся это анализировать, как Ренан, приходя или не приходя к решению: верить, не верить, а если верить, то как. Но и в том, и в другом случаях речь идёт о нашем отношении к верованию предков, правы были они или не правы, а никак не о Боге, не об отношении к Нему, я так считаю. Получается спор, в конечном счёте, даже не о вере, а о том, подчиняемся мы кому-то — предкам, родственникам, пастырям — или же своевольничаем…

София-Шарлотта, подумав, согласилась со мной и продолжала:

— Весь вопрос — о каком Боге речь? Человеческая обиходная путаница царит и в вопросах о Боге, над которыми люди в большинстве отказываются думать.

У христиан: Отец, Сын и Дух Святый. Функции их христианской теологией практически не определены. Абсолютно не то мы видим в индуизме. За всё, что происходит, Кто-то ведь несёт ответственность: Брахма творит, Вишну хранит, а Шива разрушает отжившее. Даже в нашем иллюзорном мире наблюдаем эти одновременно протекающие процессы, но ведь «Как вверху, так и внизу», согласно Космическому закону. Значит, и «Там», и в Космосе, точно так же: что-то создаётся, живёт, а что-то разрушается. И Брахма, и Вишну и Шива могут считаться различными ипостасями, аспектами Бога Единого, Бога Личного, а число ипостасей бесконечно.

Обе религии, и христианство, и индуизм, таким образом, в данном контексте имеют в виду Бога Личного, действующего почти у нас на глазах, что покажется удивительным, имея в виду кратковременность и скоротечность жизни человеческой. Обе религии имеют в виду Бога Личного, Логоса христианства, то есть Слово, то есть Христа, а в индуизме Ишвару. Обе религии духовидят Бога, который творит: Творящую Силу, созидающую планетную систему, развитием которой Творящая Сила затем руководит, управляет её движением по духовной программе, её совершенствованием и, по завершении эволюционного плана, преобразовывает или разрушает её. Разрушение системы, но прежде разрушение отдельных планет, происходящее в физическом мире, не означает их исчезновения из миров тонких. Точно так же смерть людей не означает, что не будет жизни в посмертии. Для меня это положение несомненно, это аксиома.

То, что воспринимается как катастрофа в мире физическом, означает переход планеты в мир духовный, тонкий, в иное пространство, нам не явленное, но о котором мы догадываемся. Происходит смена темы, направления развития, открывается новая глава в организуемом, руководимом действии эволюционной программы.

А вот буддизм не признаёт Логоса, чьим телом является планетная система, Логоса, бывшего до времён, как сказано в Евангелиях, Богом, не признаёт, поскольку он прошел эволюцию подобно человеку и в виде человека. Не знаю, видит ли буддизм, что Логос, будучи, как и люди, проявлением, но одновременно и ипостасью Великого Единого Абсолюта, Божественный Логос отличается изначально от людей тем, что духовное ядро Его, Монада — богорождённая, а не богосотворённая, как у человека. Однако и рождение, и сотворение монад, согласно некоторым традициям, считается таинством, для людей непостижимым. Следовательно, и буддизм нельзя считать абсолютной, незыблемой истиной, и у него также имеются собственные пространственные и временные рамки.

Когда Брахма закрывает глаза, и наступает Космическая Ночь, все существа, у кого в шестимерном пространстве, называемом Ирольн, есть монады, то есть и люди, и Логос, и Ишвара, — все уходят в небытие вместе со всей Вселенной. Вне всех Вселенных остается лишь Первопричина — Вечный Абсолют. Когда Брахма глаза открывает, первыми пробуждаются, выявляются из небытия Личные Боги и приступают к Новому Творению, которое должно быть более совершенным, нежели канувшее. Вот как раз то, что глубоко уяснено и проработано в индуизме, остается неизвестным религии христианской, она просто не знает этих категорий. Тем более, положения эти остаются неизвестными иудаизму и исламу, практически остановившимся в своём развитии. За остановкой обычно следует деградация, опасности которой не предвидят.

Христианская западная религия совершенно не понимает Бога, которому поклоняется, и оттого не взаимодействует с Ним. Она о Нём не имеет не только малейших представлений, но даже и идеи о Нём. Полагая, что Бог творит и управляет, подсчитывает людские прегрешения и отмеряет за них вечные наказания в виде ада, геенны огненной, люди по своему невежеству присваивают любящему Богу свойства Ему не присущие, возлагают на Вечный Абсолют рядовые функции Творящего Логоса. Тем самым они берут на себя смелость утверждать, что хорошо понимают Высшую Непостижимость. Когда христиане убеждены, что понимают Бога, и живописуют, как Он всем и всеми располагает, в то время, когда люди лишь предполагают, и только последнее сегодня правильно, как Он судит и распоряжается, прощает или наказывает, им остается один лишь шаг до того, чтобы начать давать Богу подсказки и советы, как Ему поступить с людскими планами и желаниями.

Но ведь есть поговорка: «Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах».

Следующим шагом такие неразвитые люди достигают стадии жалоб и упрёков, напоминающих внутрисемейные дрязги, а затем и отказа от Бога, никак их просьб не понимающего. Не понимает Он их хотений, и уважить, говоря по-русски, не хочет. В отличие от христианства, индуизм признает Высшую Непостижимость и благоговейно умолкает, не предполагая приступать к истолкованиям. Христиане возлагают функции Логоса на Вечный Абсолют, на Высшую Непостижимость, не обращая малейшего внимания на то, что Христос никогда не приписывал Акта Творения Вселенной Себе, но лишь Отцу.

Большинство верующих абсолютно не знает писания, на которое часто ссылается. Поэтому восточные мудрецы полагают, что мир западный создал миф о Боге и поклоняется мифу о Боге, а не Богу. На этом возник эгрегор христианской церкви, психоэнергетическими излучениями верующих за тысячелетия приобретший невиданное могущество, способный и самостоятельно помочь обратившемуся с мольбой, и умеющий себя, свою матрицу защитить от любого.

Но мир западный не желает вдуматься в причины и следствия, не осознаёт и не понимает, что творит этими своими мыслями. Впадение в столь грандиозное заблуждение, противоречащее Космическим Законам, о которых христианство тоже не знает, немедленно включило механизм кармического воздаяния, хочется этого кому-то или нет. Таким образом, создалась, за века накопилась и стала влиять карма всего христианского мира, вне зависимости от того, признаёт христианство существование кармы или отвергает. Теперь мир западный рушится для последующего переформирования, и мы с Андре сознательно избегаем гибнущего в собственных грехах Запада. Мы не хотим жить в лоне Запада. Он утрачивает духовность и почти её утратил.

А я стала понимать, что Ренан всеми своими творческими усилиями создал не ещё один миф о Христе, не материалистический антимиф о Нём, а свой миф о чужом мифе. Не что-то выдающееся в ряду, а вторичное, третичное, четвертичное, и так далее. И мне искренне жаль потраченных им и его благородной сестрой жизненных усилий, не давших каких-то полезных плодов. Но и ренановский миф стал ещё одной из чёрточек нашей общей сегодняшней культуры, какова она есть, а не былого бескультурья. Мне жаль, что его бесплодный миф не вобрал в себя главного от Христа: Бог есть Любовь. Стремясь соблюсти форму, мы слишком часто забываем об этой Божественной сути — любви к ближнему и ко всему сущему. Бездумно губим всё, до чего только дотягиваемся. Мне очень хотелось бы думать именно так…

Пришла заметно поникшая Акико. Чем больше она старалась выглядеть спокойно-уравновешенной, такой, как всегда, тем ощутимее сквозила из-под светской маски её внутренняя встревоженность. Она остановилась у порога комнаты, не раздеваясь.

— Речь идёт о его отце, — сказала Акико супругам, сделав быстрый жест в мою сторону, никак меня при этом не назвав. — Дело очень срочное, приступить надо немедленно, а одной мне не справиться. Мне нужны два ваших согласия, всех вас, здесь присутствующих, чтобы я могла продолжить. Ты, — тут она повернулась ко мне, вновь избегая произнести любое моё имя, — я очень бы этого хотела, я не говорю — должен, — ты можешь согласиться побыть под гипнозом, чтобы узнать кое-какие сведения об отце?

— Могу, разумеется.

— Первое согласие получено, — с видимым облегчением выдохнула Акико и, прикрыв на мгновение веки, отклонила голову назад. — Мне, как видно, ничего другого не остаётся, просто нет другого выхода, — разведя руками, она обратилась к обеспокоенным Андрею и Зофи. — От вас, мои дорогие, прошу честного слова, что всё, касающееся нашей тайны, о чём вы можете во время сеанса гипноза узнать, вечной тайной и останется. Ибо вас непосредственно она не коснётся. Мне нужна только ваша помощь.

— Даю честное слово, — немедленно ответил Андрей. — Чем мы можем помочь?

— Даю честное слово, — без заминки, словно близкое эхо, повторила София-Шарлотта.

— Андрей, я попрошу вас ввести нашего друга в состояние изменённого сознания по моей методике, поскольку ко мне, к моему голосу, он успел привыкнуть. Из-за этого чистота эксперимента может оказаться недостижима.

— Конечно, смогу, — подтвердил Кокорин.

— Тогда поступим так, — всё ещё волнуясь, поёживаясь то ли с холода, то ли от внутренней дрожи и повторяясь словами, просительным тоном предложила Акико. — Так. Вы, Андрей, пройдёте с нами в наш домик, работать под запись будем у нас дома. Не в санитарном же блоке, куда каждую секунду может зайти любой сторонний человек. Зофи, вам часик-другой придётся поскучать в одиночестве, вы, пожалуйста, немного отдохните от нас и вашего мужа. Андрей скоро к вам вернётся. Наше дело может затянуться и на сутки, потому завтра воздушной тренировки не будет. Извещу об этом Бен Мордехая. Я всё это время буду с ним, — Акико снова имела в виду меня, — а вы, Зофи, завтра, окажите любезность, заглядывайте к нам, по мере возможности, чтобы подменить меня буквально на несколько минут. Когда мы закончим, Андрей придёт ещё и в конце сеанса и выведет нашего пациента из гипноза. Благодарю вас за согласие помочь, коллеги.

— Предупреждать никого не потребуется. Начальника авиабазы вы увидите, мисс Челия, не раньше завтрашнего вечера, — подсказал Кокорин, — он срочно вызван и улетел. Командует Зимина, потому что у меня и без того было два суточных дежурства подряд.

Мы попрощались с Софией-Шарлоттой. Провожая нас, она подарила Акико миниатюрный видеодиск «Песни Израиля», оттуда привезённый. Почувствовалось, что Зофи сознательно старалась отвлечь Акико от свалившейся на неё проблемы, чтобы дать возможность подумать и вспомнить, что для начала следует успокоиться. По дороге Акико шепнула мне:

— На Джеймса сильно надавили, у него могут быть неприятности. Надо ему помочь. Очень тебя прошу. Ты справишься.

Андрею и мне Акико объяснила, что им требуются несколько самых сильных впечатлений моего отца, связанных с его работой, хотя бы одно-два, но с наиболее выдающейся эмоциональной окраской. Кокорин понимающе кивнул.

В нашем домике меня попросили загодя сходить в туалет и уложили в постель в моей спальне, приглушили освещение. Мне кажется, Кокорин в это время набрался энергии и постепенно сосредотачивался. Акико включила запись сеанса. Оба они расположились со мной рядом. В самом начале нашей работы Андрей спросил меня, как я представляю себе, по аналогии с радио или телевидением, поступление в моё сознание психически излучаемых сигналов от другого человека, например, от него самого. Возможно, он кажется мне какой-то внешней, по отношению ко мне, передающей станцией, сигналы от которой воспринимаются мной, как неким приемником, на свою «антенну», затем внутри меня каким-то образом преобразовываются и поступают на озвучивающий их «динамик» — в мозг, в ум, в сознание, в мою память.

Я подумал и поначалу с ним согласился. Но в этом ошибся. Главное мое заблуждение, как оказалось, вызвано первоначально заданной аналогией с внешней передающей станцией. Оказалось — ничего подобного: когда я прислушался к себе, «причувствовался», что ли, то прояснилось: сигналы в «меня», как в своеобразный приемник, в значительной мере шли и идут изнутри меня. Я понял, что Андрей постепенно втягивает меня в работу, подчинился и стал откровенно и подробно рассказывать о моих ощущениях.

Наибольшая доля сигналов поступает, вероятно, от чего-то, что находится вблизи Божественной звезды моего персонального внутреннего ядра, позиционирующейся позади солнечного сплетения, чуть повыше, чем из Единой точки — центра боевых искусств — Тан-тьен. Однако исходит, по большей части, из области немного ниже Чаши, так ещё называется то анатомически не определённое, но явственно ощутимое энергетически плотное средоточие, которое в живущем человеке служит основанием ныне относящейся к нему души. То есть с извнутреннего направления, от Божественной звезды, информационные импульсы или волны «двигаются» к физическому, материальному, по сравнению со Звездой внутреннего ядра, новообразованию — мозгу. Хотя что-то, разумеется, воспринимается и всем остальным во мне, от тонкоматериальных тел, уровней, или принципов, вплоть до кожи и циркулирующей в организме крови, — с разных сторон, отовсюду. Каждый из принимающих элементов улавливает и воспринимает что-то своё, сообразно собственным частотным характеристикам. Если вспомнить, что Звезда соединяет нас с Богом, и уже поэтому мы никогда не одиноки, кроме того, Звезда соединяет всех людей друг с другом — живущих, ушедших и готовящихся к рождению, — и со всем окружающим миром, видимым и не проявленным (пока, до рождения, или уже, по уходе), то понятно, почему информация о том, что было и может в мире в дальнейшем быть, течёт изнутри. Не из нашего пространства, которое по старинке, от Рене Декарта полагают трёхмерным, а из другого, более высокого измерения, где будущее уже запланировано и зародилось. Так информация притекает к сознанию.

Неназойливо, но властно поощряя меня двигаться далее, Андрей объяснил, что каждое наше жизненное впечатление, даже мельчайшее, находит своё постоянное место во внутреннем пространстве сознания и остается на этом месте навсегда. В этом легко удостовериться каждому, если в спокойной обстановке закрыть глаза и прочувствовать, в каких местах представившейся внутреннему взору темноты позиционируются представления о любых памятных событиях, о любви, здоровье, общественных отношениях, детях, происках злокозненных конкурентов, вкусе коньяка или ананаса. Зафиксирована память о первом прикосновении к материнской груди и мокрых пелёнках, вообще о таких накрепко забытых нюансах, которые обычный разумный человек в бытовой рутине не вспомнит и под дулом пистолета. В том числе, о моём отце, и именно с этой точкой мне предстоит работать. Надо с ней совместить моё ощущение себя, моё сегодняшнее сознание. И тогда точка отца в моём сознании может быть развёрнута в подробную «карту» его сознания. Сравнение чего-то в себе с чем-то соответственным в сознании отца и откроет первые страницы его внутренней «энциклопедии».

Картину внутри собственного сознания я знал ещё на Хоккайдо, но плотно с ним не работал, поскольку не имел на это времени, и теперь не стал возражать Андрею Кокорину. Прелюбопытной оказывается эта индивидуальная для каждого объёмная «карта» памяти. «Обозревая» её с закрытыми глазами, находишь на своих местах и воссоздаёшь в сознании такие моменты, забытые в суматошной толчее жизни, о которых с открытыми глазами почти не вспоминаешь, ибо органы чувств, в том числе глаза, действуют постоянно и подбрасывают всё новые охапки впечатлений в нашу обширную внутреннюю «энциклопедию», фиксируемую душой. Это неподкупная душа, покидая умершее тело, всё, с нами бывшее, без утайки возносит на разбор небесный.

Осмысливать и анализировать впечатления нам некогда, и они прозябают втуне, никак не используются и не облегчают нам жизнь. Но то, что лично я внутри себя более подробно разглядел и во что, по заданию Кокорина, погрузился, произвело столь мощное, до глубины потрясшее меня впечатление, что не могу об этом не рассказать.

В самом начале нашего сеанса внутреннее пространство моего собственного сознания представлялось мне плоскостью, и только когда я, с течением времени, стал в нём понемногу осваиваться, то стал и понимать, что это всё-таки объём. Объём, показавшийся поначалу сферическим или близким к сферическому. Теперь я по факту приблизился к интуитивному предощущению, что внутреннее пространство развитого сознания может иметь размерность даже большую, чем с числом три: в нём не только длина, ширина и высота. И не обязательно быть совершенно тёмным, даже при закрытых глазах. Как бы ни было, вновь обретённый инструмент познания получается сверхмощный и легко, если ты обучен, сочетаемый с распространёнными средствами добывания информации.

Многосложный сферический, а скорее, асферический, — что, в общем случае, думаю, вернее, — мир физический, «материальный», меня окружающий, вовсе не трёхмерный, и я в этом постепенно убеждаюсь, мало-помалу избавляясь и от этого распространённого обывательского заблуждения. Говоря о физической категории мира, имею в виду, что это мир, каков он воистину «есть», а не такой, каким нам кажется. Но перед тем, как упомянуть об истине, следовало бы сделать маленькое, но важное примечание.

Каким бы ни предстало внутреннее пространство собственного сознания наблюдателю-исследователю — плоским или объёмным, — мы работаем и сообщаемся всё-таки не с самим непостижимым миром, ибо нельзя постигнуть отсутствующее в сознании, а лишь с отображением окружающего внешнего мира, присутствующим в нашем сознании, знаково-понятным нам «переводом» этого мира, тем виртуальным образом, который рисуется конкретным сознанием в самом этом же сознании. Получение образа и самый образ уже зависят от степени развитости сознания. Причём, используемые индивидуумами знаки не обязательно общеупотребительные, если они оказались не затронуты всеобщим обучением по данной теме. С учетом этой поправки, относящейся к истинности наблюдаемого, осязаемого и тому подобного, «истинную» размерность всем видимого окружающего нас мира с достаточной степенью приближения к тому, какова она «есть» (в наше время, на большей части физической поверхности нашей планеты и возле неё), некоторые исследователи уже обозначают не тройкой, а по-новому, всем известным бесконечным числом «пи», то есть 3,1415926…, а мнемонически: «три — кома — четырнадцать — пятнадцать — девяносто два и шесть». Ведь только искусственные сооружения прямолинейны. А мысли и эмоции материальны, они вовсе не прямолинейны, и, значит, занимают определённые места, естественные, им присущие объёмы, подобные облачкам, в соответствующих пространствах. Не знаю, простое ли это совпадение с численным значением от деления длины окружности на её диаметр, или и то, и другое числа «пи» подсказывают о наличии какой-то более общей закономерности, взаимосвязи, ещё нами не открытой, не прочувствованной и не объяснённой.

Немногие из нас уже осмеливаются на новое обозначение размерности мира в сложных расчётах, но мало кто пока в своих действиях исходит из приоткрывающейся истины, прямо как гоголевская помещица Коробочка, изматывавшая Павла Ивановича Чичикова своим закоснелым выжиданием, «лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам». Ждут утверждающей санкции от тех, кто об этой новизне и не слыхивал, потому что не получал указаний сверху, от тех вышестоящих, кто в этой новизне не смыслит, как говорится, «ни уха, ни рыла»? Почему ждут? Нет необходимости? Нет, мне не странно это слышать. Таковы мы. Кто-то проверяет, в брюках ли он собрался в безумно тяжкое утро понедельника отправиться в офис, и не в домашних ли тапочках и пижаме, ну, а мне свойственно ежесекундно знать окружающую «обстановку», и не только воздушную, и отдавать себе отчёт, в каком сложном мире я пребываю и в какой из Вселенных. Озираю чуть шире, мне лично так нужно. Вот и всё. Очень всё просто.

Три измерения, ставших в миллиардных умах несомненными, — длина, высота, ширина — в трёх осях: абсцисса, ордината, аппликата — так в учебниках, мозгах и обиходе и окостенели. А действительным плюсом к ним является насыщенность того же объёма одновременно и неотторжимо также и пространствами, имеющими более высокую размерность, — незримыми пространствами, содержащими материальные объекты более тонкой организации, которые хорошо видятся, чувствуются, слышатся нашими малолетними детьми, ещё не замороченными познавательным энтузиазмом школы, слепой практичностью родителей и непроницаемой бездуховной мглой социально зрелого окружения. Ощущаются и теми немногими из взрослых, кто не закрывает на них своих глаз и осознаёт, что сегодня принимать во внимание упреждающее происходящее рядом с нашим плотным миром стало жизненно необходимым. Высокоразмерные пространства, думается, и дают дробный довесок к трём целым координатам представляющегося нам материальным мира. Точнее, воображаемого нами мира. Существуют расчеты процентных соотношений, сколько к тройке целых после запятой добавляется за счёт четырёхмерного пространства, пяти-, шестимерного и так далее. Я не привожу эти соотношения, поскольку, с одной стороны, они изменяются, находятся в непрерывной динамике, при развитии Земли и Вселенной растут, а с другой, здесь служат мне только подсобной информацией.

Не всякий изощрённый математический ум, я думаю, или даже развитое пространственное воображение обитателя нынешней Земли способны представить себе, скажем, четырёхмерную окружность с её четырёхмерными «длиной» и «радиусом», будет ли она иметь вид всё ещё всем привычного циркульного колеса или видоизменение окружности проявится для нас, как топологическая невообразимость? Так ведь это надо ещё увидеть «четырёхмерным зрением»!

Могу лишь гипотетически предположить, что при переходе из геометрической категории трёхмерного пространства в пространство четырёхмерное с детства знакомая всем окружность может преобразоваться или преобразиться, например, в духоподобное нравственное качество, допустим, в то же небезызвестное добротолюбие. Или родиться в виде эмоции. Попробуйте тогда «в столбик» разделить эмоцию на удвоенный событийный стержень-радиус, относительно которого она возникла, получится ли у вас число «пи»? Спросить бы об этом лучше более глубоко разбиравшегося в подобных вещах поэта-прозорливца и языкознавца Велимира Хлебникова, да нет его давно с нами. В трёхмерном мире подобным образом первая производная по времени от пути даёт скорость, а вторая — ускорение. Если мы со школьных уроков физики «верим» в скорость и ускорение, хотя в реальности ни увидеть, ни потрогать, ни пощупать их не можем, то логически принимаем за объективную реальность в среде, в которой живём, и вполне условное, на самом деле, формальное, абстрактное пространство — трёхмерное, — а также абстрактные скорость и ускорение, которые не видны, которых в реальности и нет.

Но ведь ещё более реальны эмоции и порождённые ими мысли, поскольку их-то увидеть как раз можно: видение мыслей и чтение ауры, в том числе того её слоя, который отображает эмоции, доступны любому и достигаются тренированностью. Но ни в какой даже высшей школе открыто этому не учат, к чему эта «дребедень»? Такого и предмета нет. Мы эмоции и мысли просто в себе ощущаем, приятность нам нравится, а учиться мыслить более разумно просто не хотим. Пусть лучшая жизнь придёт сама собой, хотя бы в виде мешка счастья с пресловутыми баксами. Видят хотя бы самые яркие эмоции и мысли пока не все. Поэтому влияние дробного довеска к трем целым в числе «пи», характеризующем размерность нашего пространства, мы в инженерии не осознаём, вероятно, полагая, что здесь, по умолчанию, всё именно в порядке. Но привычно-незаметно снова делаем некий логический перескок и вынужденно учитываем, вводя в математические формулы, с той или иной степенью приближения описывающие различные процессы в наших технических устройствах, эмпирические коэффициенты, взятые «не от науки, а из практики». Хотя почти любой профессор наверняка знает, что эти-то пространства и тонкие объекты в них явственно ощущает даже домашняя кошка, не говоря уж о собаках, коровах и курах. Состояние нашей ауры улавливают даже противные комары, потому и атакуют в самый момент засыпания, доводя свои жертвы до бессонницы.

Но та же кошка на тонкие духоподобные объекты реагирует, иногда с мяуканьем или царапаньем, а высокообразованный каттнеровский «прохвессор» (тот самый, который стараниями семейки полоумных выродков Хогбенов накрылся) зачастую на объективную реальность закрывает глаза, уши и устоявшийся горделивый твёрдый ум, требующий «научных» доказательств и тупо не понимающий, что всё, им запрашиваемое, уже содержится в нём самом. Если же исходить из реальной размерности нашего пространства, здесь и ещё вчера, а может, и сегодня, пока равной «пи», все инженерные (и не только) науки стоит перевернуть и поставить, наконец, с ушей на ноги, в нормальное научное рабочее положение. Что станет в этом разе с эмпирическими коэффициентами? А с «научными прохвессорами»? Во что или в кого они тогда «преобразуются» и не накроются ли?

Я несколько увлёкся новыми впечатлениями от продолжающегося знакомства с нашим таким изумительным и без устали изумляющим миром. Внимательно выслушавший мой рассказ Андрей между тем ввёл меня в состояние изменённого сознания. Убедил, и я «поверил», что являюсь моим собственным отцом, Кириллом Михайловичем Августовым. Я слышал и осторожный, приглушённый голос Акико, но действия по изысканию интересующих её и Андрея моментов в сознании отца предпринимал только по твёрдым, уверенным указаниям Кокорина. По сути, с моей помощью, Акико и Андрей «вытащили» из сознания моего отца краткий конспект подготовительного наброска идеологии аэрокосмического МиГа, именно то, что сделал сам отец до подключения к сложной теме ближайших его соратников и руководителей коллективов разработчиков. Так, по крайней мере, исследователям отцова сознания показалось.

Я под гипнозом подробно рассказал, что проектирование своего уникального (по сегодняшнему состоянию мировой авиации) самолёта академик Кирилл Августов осуществил не в декартовом трёхмерном, а в Пи-пространстве с размерностью 3,1415926… Отец вначале теоретически доказал, что в этом, реально окружающем нас, Пи-пространстве область действия, или применимости, уравнения Мещерского, описывающего движение тела переменной массы (переменной — вследствие расходования значительной массовой доли горючего в сравнении с неизменной сухой массой летательного аппарата), имеет ограничения. То есть вне области его действия допускаются и другие решения уравнения, из чего логически вытекает, что само это уравнение теоретической механики в пространстве с иной, а в данном случае высшей, размерностью утрачивает свою строгость. Вслед за тем отец выявил параметры вхождения в полётные зоны Пи-пространства, где движение МиГа будет описываться уравнением уже не Мещерского, а Августова, в диапазоне рабочих высот приблизительно от минус десяти до плюс трёхсот-пятисот километров относительно поверхности Земли в пересчёте на привычные нам декартовы координаты. Отец составил уравнение существования летательного аппарата при движении в Пи-пространстве и рассчитал ориентировочные характеристики МиГа. При этом оказалось, что если не ввести поправку Августова, то решения одноимённого уравнения расходятся, имеют разрыв сложной функции, и выдающиеся свойства МиГа проявятся от минус десяти километров и ниже, в глубь планеты, и от трёхсот километров и выше, туда, вверх, в космос. То есть это будет уже не отцовский МиГ.

В «мёртвом» интервале между этими значениями высот своеобразная пародия, как отец позволил себе с гордостью открывателя выразиться, на его МиГ будет вести себя, как обычный летательный аппарат с мощными ракетными двигателями. При их феноменальной прожорливости, не хуже, чем у раблевского Гаргантюа, горючего аппарату хватит ненадолго, буквально на блошиный подскок на низкую орбиту, подобно старому американскому Х-15, затем последует баллистический не управляемый, или аэродинамический управляемый, спуск для атаки цели. Собственно, так ведут себя и все ракеты класса «земля-земля», начиная с германской «Фау-2» Вернера фон Брауна, подчиняющиеся уравнениям Циолковского и Мещерского, известным более ста лет и справедливым в декартовых координатах. На второй подскок в небеса для возвращения на свою базу топлива уже не будет, и сомнительно, что заправит атакованный и разгромленный неприятель.

Правда, американский самолётик Х-15 с ракетным двигателем стартовал со специальной подвески под гигантским восьмидвигательным реактивным стратегическим бомбардировщиком «Боинг-52», предварительно затягивавшим «космическую блоху» в стратосферу, на большую высоту. Отцовский аэрокосмический МиГ стартует с уровня земли, как ракеты классов «земля-поверхность» и «земля-воздух», но не с направляющих в небо, а по-самолётному, с энергичным разбегом по полосе, подобно обычному перехватчику.

Надо отметить, что графическое отображение ни одной из формул, да и самих формул считать мне не удалось. Изображения, графика у меня не пошли ещё на Хоккайдо. Варианты догадок на этот счёт строить мне уже надоело, не смог — значит, нет у меня способностей к рисованию-черчению, — и всё! Как у многих. Отвяжитесь! Из личного любопытства я попытался понять, что означает поправка Августова, хотя бы её словесно описываемый смысл, её идеология. Но эти данные, похоже, оказались настолько крохотной частичкой в родительском сознании, что настроиться на эту малость я, как ни старался, не сумел.

Второй выдающейся особенностью МиГа является та, что при снижении с орбиты происходит управляемое преобразование кинетической энергии высокоскоростного полёта в химическую энергию восполняемого керосина и, соответственно, получаемого из него запаса ракетного топлива — водорода, действительное при прямом ходе времени, а также при правом и левом вращении времени относительно обеих, правой и левой систем координат во Вселенной, в связи с чем отец рассчитал для локального времени МиГа моменты инерции, и в остальном представляет собой близкий к обычному энергоинформационный процесс, как при варке яиц. То же происходит и с окислителем, сжиженной модификацией озона.

Реакция при вращении времени, как я понял, проявляется в обратном ходе времени, сбрасываемого за борт аппарата в окружающее пространство. Компенсаторные манёвры временем используются, в том числе, при эволюциях самолёта на пилотаже с одновременной, при необходимости, дозаправкой. Локально, в объёмах баков, сжимая или растягивая время, при этом уплотнения-разрежения времени регулируются автоматикой или вручную, задаваемые через бортовой компьютер пилотом, можно, соответственно, ускорить или замедлить процесс преобразования энергии и заполнения или расходования баков, например, почти мгновенной ликвидации топлива при срочно возникшей необходимости пилотажа, для чего раньше попросту сбрасывали подвесные топливные баки, ПТБ. Ускорение аппарата при этом естественным образом ограничивается физической переносимостью экипажем, примерно до 8–9 g, не более.

Горючее и окислитель накапливаются МиГом между специальными «обзеркаленными» покрытиями внутренних поверхностей топливных баков, отчего они, к слову, бесконечно отражают друг друга и локализуют время во внутреннем объёме баков. Обеспечивается необходимая, да хоть и полная, заправка за время спуска с орбиты или за счёт снижения скорости полёта. Правда, коэффициент полезного действия преобразования кинетической энергии самолёта в химическую энергию топлива с использованием времени пока не очень высокий. Впрочем, при манёвренном бое у цели и посадке на авиабазе после возвращения из полёта полная масса горючего лишь помеха.

Отец размышлял и о снижении и рассеянии тепловых возмущений в атмосфере и искажении времени, остающихся в инверсионно-спутном следе за самолётом вдоль трассы его пролёта. При создании самолётов с использованием стеллс-технологий тепловой след давно уже старались ослабить и замаскировать «обёрткой», создаваемой из холодного наружного воздуха, а возмущением времени пока пренебрегали.

В какой-то момент я уловил ещё ярко ощутимую сопутствующую мысль отца о круговороте компонентов нефти в природе по аналогии с круговоротом в природе воды. Круговорот воды мы изучали на уроках природоведения в начальной школе, а о круговороте нефти, как и любой природной жидкости, почему-то не задумывались, усиленно её добывая. «Мало, как мало мы знаем», — такую отцову мысль я прочитал очень отчётливо.

Вслед за тем, подчиняясь нетерпеливым и всё более настойчивым напоминаниям Кокорина, я покорно нащупал наиболее эмоциональное жизненное впечатление, связанное с деятельностью отца, во внутреннем объёме его сознания и максимально достоверно описал его ощущения и впечатления. Поскольку данный этап работы оказался самым длительным по времени, а я трудился уже без понуканий, Акико, не прибегая к свойственной ей решимости и поколебавшись, но не слишком долго, всё же отпустила Андрея и осталась со мной одна. Избавилась от Кокорина ещё и потому, что, согласно заокеанской вводной, предполагалось, что это и будет наиболее «секретная» часть впечатлений отца, расшифровать которую смогут лишь эксперты. К обеду я управился. Весь полученный материал отредактировала Джоди, сохранив подачу от первого лица, и Акико срочно зашифровала и переслала его Миддлуотеру. Копию материала я записал в память Артемис, моего карманного мини-компьютера. Вот какое яркое воспоминание моего отца в результате нашей ударной совместной работы получилось.

Бесконечно малая точка моего собственного сознания, сроднённая с отцом, как волшебная шкатулка с зеркальными стенками, навсегда сберегла, без волшебного ключика к сознанию отображает лишь внутри себя и принесёт Богу драгоценный срезок времени, которое никогда более не повторится. Поистине, наша душа — Богом созданное чудесное зеркало времени, но и от нас, несомненно, зависит, кого и что оно правдиво отобразит. Не изменил в нём ни слова, слишком дорог мне этот отцовский рассказ. Привожу его полностью.

«15 сентября 1969 года, во второй половине дня, часу в четвёртом, точнее уже не сказать, потому что слишком сумбурным и опустошающим физически и морально выдался для меня тот навсегда запомнившийся день, от некрашеного, грубо сколоченного, деревянного пирса небольшого лесоразрабатывающего посёлка Комсомольск вышел в Татарский пролив, отделяющий тысячекилометровый остров Сахалин от материка, маленький чёрный разнорабочий катер. Катерок, чьё название мне не запомнилось, потащил на буксире две широкоскулые плоскодонные баржи-плашкоуты, загруженные строевым лесом, и взял курс к северу на районный центр Александровск-Сахалинский.

Пассажирский катер «Алябьев», отобранный ещё в счет военных репараций у японцев в 1945 году, проходил семьдесят километров от поселка до районного центра часа примерно за четыре — с причаливаниями к другим мелким населенным пунктам вдоль островного побережья, — но уже при пятибалльном волнении в море его не выпускали. Вряд ли этот убогий тесный «Алябушка» был морским, он, скорее, напоминал устарелую прогулочную посудину, скажем, для Невы или Москва-реки, речной трамвай годов из тридцатых, а никакого другого судна, более пригодного для пассажирских передвижений, здесь отродясь не бывало. На сухопутный транспорт я тоже рассчитывать не мог: в пору отлива, по песчаной извилистой кромке берега, местами через мелководные ручейки и речки, бегущие в море из тайги, от посёлка Комсомольск можно было уехать не далее: например, к югу — вдоль дугообразно изогнутой бухты, окаймлённой облесенными сопками, похожими на удаляющиеся синие горбы идущих друг за другом верблюдов, только километров за шесть, до обрывающейся в море скалы, от которой ещё километра полтора-два уже не по чему было добраться до отвесных отрогов мыса Мосия; а к северу — километров всего лишь за тридцать, сказали, только до мыса Круглого, за которым дороги на север тоже не было, вследствие чего автотранспорт отпадал полностью. Лесовозная разбитая трасса от посёлка на восток «по таёжным дебрям глухим» могла, опять же, по слухам, привести к Поронайску и заливу на противоположном, восточном сахалинском берегу, да только кто бы меня туда повёз и зачем? Что стали бы мы делать в безлюдной глухомани, если бы далеко в тайге единственноштучный транспорт по какой-либо своей причине взял, да и встал? Не снаряжать же ради отправки одного меня в неведомый Поронайск целую экспедицию. И снова вопрос: как мне потом добираться из загадочного Поронайска до далёкого Хабаровска — уже через аэропорт Южно-Сахалинска, который за ещё шестьсот километров к югу от Поронайска, а как их преодолеть, там-то что ходит? Выяснилось, что никто из Комсомольска кружным путём не ездил, и ответа дать не мог.

Собственно, кроме занятых на работах лесовозов ЗиЛ-157К с двухосными прицепами-роспусками, барнаульских гусеничных трелёвочных тракторов «Алтай», преимущественно одиночных, без прицепной коляски, мотоциклов «Иж-Планета» и единственного, больничного, смирного и престарелого мерина по имени Николка, на бричке доставляющего от пирса продукты, медикаменты и дрова с лесоцеха, регулярно пьющего водку, как и древний конюх, в посёлке другого собственного транспорта не было. На вертолёт санитарной авиации мне, молодому, здоровому парню, надеяться «не личило», как говорят украинцы, которых, кстати, на Сахалине немало, как, впрочем, везде, где, в сравнении с их ридной ненькой — Украиной, — и простым рядовым работникам платят хорошо. Поэтому я договорился со знакомым по погрузкам леса капитаном буксирного катерка о проезде до Александровска за полулитровую бутылку водки. Это, по тем временам, стоило совсем недорого — два рубля семьдесят семь копеек. Дешевле даже на гривенник, чем на материке, видимо, из-за того, что горлышко водочного пузыря, предназначенного для Сахалина, по какой-то договорённой наверху причине, весьма упрощённо, без белой алюминиевой водочной головки или забитой внутрь винной пробки, закрывалось синим чулком, похожим одновременно и на химическую изоленту и на марсианский цилиндрический презерватив, который по причине узости не наделся бы и на приличный мужской палец — хоть руки-ноги, хоть двадцать первый. Странная северная закрывашка для ходовой и вполне приличной на вкус водки.

Снимался это синий чулок с бутылки так же легко, как надевался, и, чтобы не получить вместо водки простую или морскую воду, проверять качество содержимого под стандартной белой этикеткой с надписью по зелёному просвету «Московская особая, 40 %» принято было прямо в магазине, не отходя от прилавка.

Продавец, невысокая, немолодая уже и неулыбчивая особа кубической конституции в вековечном затерханном овчинном жилете мехом внутрь, надетом поверх довольно чистого белого халата, деловито и без тени смущения заменяла бутылку, если та оказывалась с подвохом. Предлагала сама приподнятием век, избегая напрасных подозрений на свой счёт, и одним лишь взглядом приглашала следующего покупателя, когда ей давалось понять, что в бутылке истинная примерно сорокаградусная водка. Внешне повелительница разнообразных товарных запасов примечательна была тем, что и халат и жилет на ней распирало ведёрными титечками — холостякующим мужикам было бы любопытно поглядеть на такие природно феноменальные штуковины в их свободном состоянии, но она себя блюла железно и была без всяких объяснений недоступна, а копаться — что да как, причём, по отношению к любому, — в тех послекаторжных краях не приветствовалось, вплоть до стальной заточки, выработанной из старого напильника, и безотлагательно воткнутой любознательному в бочину.

Мало кто знал, как продавщицу зовут, разве что только совсем уж замшелые, у кого над глазами, из носу и ушей росла кустистая седина, но всё ещё крепкие бывшие комсомольцы тридцатых годов. Она явно таких аборигенов выделяла — чуть теплеющим взглядом. Потому, я думаю, выделяла, что эти суровые кряжи умели всё: и работали-чертомелили до упаду, а то и до смерти, когда надо, а надо здесь было всегда, все невзгоды-передряги выдержали и выжили здесь, на Севере, пили же только, чтоб выжить. Ещё девчонкой она привыкла к ним относиться как к героям-первопроходцам, и так осталось у неё это на всю жизнь. Остальные были ей почти безразличны, даже те, кто осел, приехавши в войну и после войны: плати, бери, что надо, и проходи, не задерживайся. Изредка лицо её все же намекало на улыбку, когда покупатель ей нравился своей молчаливостью, потому что она понимала язык скупых жестов, но намного выше ценила один только молчаливый взгляд в сторону товара. Тогда взгляд её задерживался на покупателе: похоже, что она его просчитывала, не знаю зачем, потому что ничего, кроме рядовой покупки, не свершалось, то есть ни завлекающего разговора в магазине, видел сам, ни свидания после, об этом люди говорят, не происходило. Наверное, это был просто-напросто её человеческий интерес к тому, кто встал с другой стороны от прилавка, за которым прошла её сахалинская трудовая жизнь, — без театров, кафе, библиотек. Пьющие простую водку уважения у ней не вызывали, хотя о некоторых из пьющих и стоило бы поведать особо. Для себя я брал разок чистый питьевой спирт за шесть пятьдесят — попробовать северной экзотики, а тут, в отношении водки, пришлось ей пояснить, что уезжаю, и она понимающе прикрыла веки.

А я и воспользовался. Не знаю, зачем, из бездумного любопытства или из молодого глупого автоматического мужского интереса ко всем, кто в юбке. Ведь не приведи, боже, было остановить свой взгляд, а того страшнее, задержаться им на её грудях или на сине-зеленом, цвета морской волны, вязаном берете, не снимавшемся с головы летом и утеплявшим ей мозги зимой под настоящей пуховой оренбургской шалью. Она и тут не сказала бы ничего, но когда бы с этого судьбоносного для тебя в поселке дня ты вновь ни зашел в магазин, твоим уделом станет — от порога и обратно до порога — ничем не прикрытое презрение. И не только со стороны «из-за прилавка». Что покусился на святое, мгновенно оценят все, кто в магазине оказался. Убежишь от позора сам. И не рад будешь встрече ни с кем из аборигенов поселка с таким вечно молодым, романтическим и мужественным названием — Комсомольск. Рано или поздно, пусть не скоро, но до тебя дойдёт вопрос: какого тебе рожна в тот паскудный день было надо?! Чего тебе тогда — гульбы или похвальбы — в твоей «сладкой» жизни не доставало? Таких увечных от своего глупого взгляда, либо по другим каким причинам, в посёлке я тоже знал. Ни от кого ни полслова, но плохо им потом было и в магазине — а куда здесь ещё, кроме магазина и клуба с заезженным кино, пойдёшь, — и на единственной улице посёлка. Такие из посёлка потом сбегали. А почему, в чём была их провинность? Не вписались в бог весть кем и когда придуманные странные местные неписаные правила? Не сразу я постиг, что аборигены вместе с названием дали посёлку моральный устав и соблюли его, а жёсткие правила выживания в этой глухомани сберегли потом их самих. До поры, до времени, пока власти не провозгласили Моральный кодекс строителя коммунизма, и всё потихоньку, начиная с самих властей, не стало загнивать.

И когда тётя Валя веки открыла, я уже смотрел на полку с… Побей меня бог рваным лаптем, не вспомню, с каким добром: утюгами и абажурами или светло-коричневыми, почти жёлтыми польскими туфлями, в которых пойти здесь всё равно было некуда. Не на её груди, с какого бы мне, действительно, рожна. И не в «еёное» мужиковатое лицо с десятилетиями продубленной морозами и отшлифованной наждачными снеговыми ветрами кожей. Она поняла мою хитрость, но простила, потому что уж точно помнила вот о чём. Всего только через неделю от моего прибытия в посёлок вместе с молодой женой Надюшей, бывшей Соболевой, а ныне Августовой, к Надюшиным, проживающим в посёлке и тоже не старым ещё родителям, приславшим нам через милицию вызов по причине пограничной зоны, довелось мне подойти к прилавку сразу следом за коренным жителем, и я услышал, как он одним словом обратился к продавщице: «Валя». Всё содержалось в одном лишь звуке её имени: и приветствие, и «как дела», и «рад видеть тебя в добром здравии», и «обрати на меня внимание», и «помоги выбрать» и, наверное, «раздели это со мной». То был действительно особый случай, требовались её и товароведческий опыт и житейский совет. Не вспомню, то ль родины внука, то ли похороны угаснувшей половины. Она молча выложила ему всё необходимое. Как безмолвный робот из рассказов Генри Каттнера и Роберта Шекли, как автомат. Повела глазами, и он подошел ещё и туда, налево, к дверке под прилавком для прохода, прямо на которую она сложила для него какой-то крупногабаритный товар. Да, видимо, она действительно знала в этом полуцивилизованном северном мире, по тихоокеанскому побережью от Уэлена до Шикотана, до мыса Край Света, про всё. Знала не хуже, чем знал когда-то завсегдатай базара где-нибудь в Бухаре-и-Шериф, то есть Благородной Царственной Бухаре, доподлинно про весь арабский Восток.

Тогда я глазами спросил продавщицу: «Тётя Валя? Можно я мысленно буду так к Вам обращаться?» Мне показалось, она смотрела на меня дольше секунды. Вот меня и выделила, и для неё я был уже не просто новый человек в посёлке и не только первый зять Соболевых.

С того дня я не нарушал уговора молчания даже словом: «Спасибо». А зачем и за что? И человеком себя показал и за товар заплатил — так не держи людей, выкатывайся.

Сейчас я взял у неё только бутылку водки за два семьдесят семь, но тётя Валя давно знала, что с Надюшей у нас постоянные лады, ведь от нас не исходило ни криков, ни шума, ни случалось потасовок на кухне с продолжением непременно на улице, да ещё перед чужими окнами. Знала, что моя красавица-девочка уже по восьмому месяцу — какой тут секрет: хотя днём жена почти не выходила из дому, живота стеснялась до сумерек, зато все знали о проклятом токсикозе, проявлявшемся в том же клубе на вечерних сеансах, с беготнёй под занавеску на двери из зрительного зала наружу, к бурьяну вдоль забора, почему мы всегда и усаживались не дальше шага от двери, — и что мы поженились еще на Урале, в Свердловске, куда меня распределили после окончания Высшего Технического Училища имени Баумана в Москве. Хотя на Сахалине чаще можно было встретить выпускников Ленинградского университета, особенно педагогов-филологов, так ведь я приехал сюда не на постоянную работу, а только на вырванное правдами и больше неправдами лето. Со стыдом я понял, что сказал лишнее, что уезжаю. Тетя Валя уже, конечно, знала про всё. Знала. И снова простила по своей человеческой доброте.

Товару у тети Вали действительно хватало — без большой очереди — и покупателям, даже с заменой ранее кем-то уже выпитой при доставке водки, и ей самой для обеспечения бесперебойности и выполнения плана торговли: на зиму в посёлок завозились один плашкоут с мукой, из которой в местной пекарне выпекался наивкуснейший, потому что исключительно для себя, для кого же ещё, белый хлеб в виде огромных кирпичей размером на полширины стола, и три полновесных плашкоута со спиртным. Не знаю, сколько барж требовала доставка остального, но всего-всего для сытной жизни в том северном поселке было в шестидесятые годы в изобилии: регулярно завозились и разнообразнейшие продукты, от крабовых, рыбных и мясных консервов на круглый год до чёрного, белого и зелёного винограда, слив, яблок и арбузов летом, да и одежда, и мебель, и столярно-слесарные инструменты, и огородный инвентарь, и мотоциклы и многое-многое прочее — для всевозможных домашних работ, быта, отдыха. Гораздо богаче, свежее, лучше качеством и обширнее ассортиментом, чем на залимитированном материке, исключая, естественно, недружелюбную к остальной стране вполне зажиточную Прибалтику и ещё более богатые столицы. Здесь чувствовалось, что целая страна в далёком Сахалине всё-таки нуждается и планы снабжения для острова реализует.

Не доходили досюда только неженки-бананы, но местные украинцы смеялись: «Пьять рокив мак нэ родыв, та голоду нэ було». Вместо бананов сладкие витамины были местные: ягода клоповка, из которой готовили наивкуснейшее в мире варенье, и необыкновенно крупный шиповник с плодами размером со среднекалиберный сочный толстокорый помидор. Мак, впрочем, здесь вызревал тоже, его хватало на рулеты, слойки и пирожки домашней выпечки. За маком тогда, кроме кулинаров, охотиться было ещё некому. Закрыт и защищён был Сахалин от развращающих зарубежных придемократических соблазнов.

Справедливости ради, надо отметить, что всё в том же, единственном на посёлок, магазине была крохотная каморка с канцелярскими товарами и книгами. Настоящий дефицит, скажем, Габриель Маркес на то время, оседал ещё, наверное, в Хабаровске, Южно-Сахалинске и остаточный в Александровске, отчего книжная торговля в посёлке происходила безо всякой системы. Но вот книги Михаила Афанасьевича Булгакова я взял как раз в Комсомольске, тогда как и в Свердловске, и в Казани, и в Новосибирске, и в Куйбышеве, да и в самой Москве — я перечисляю города, где мне приходилось бывать по авиационным делам чаще всего, — там открыто на полках книжных магазинов никакого Булгакова не было. «Весь Булгаков», и не только Булгаков, расходился по «своим людям» из укромных подсобок, если ещё не с базы, далеко минуя полки и прилавки. Я не запомнил продавца книг, потому что всякий раз глядел во все глаза только на выставленные для продажи книги, ведь даже при желании, которого у этой незаметной тихой женщины и быть не могло, покупать у неё литературу из-под прилавка здесь было просто некому. Не тот был в Комсомольске контингент. Книгочеев было раз-два и обчёлся, даже не все из начальства. В начальственных средах принято было копить деньги в надёжных, гарантирующих сохранность и при цунами, сберегательных кассах на будущие дома у тёплого, Чёрного моря, да с садом, да с автомобилем не хуже «двадцать первой» «Волги», если удастся таковую купить, а книги приобретать не раньше, чем года за три до отъезда с острова. Отмечу, что особо гонялись за новейшей «Детской энциклопедией». Меня в островных приобретениях книг сдерживало только ограничение веса авиабагажа на одного «аэрофлотовского» пассажира: тридцать килограммов на турбовинтовом четырёхдвигательном «Иле-восемнадцатом», двадцать кило — на поршневом двухмоторном «Иле-четырнадцатом».

Купить же что угодно по моей не ахти какой потребности в этом изобилии товаров можно было бы с лёгкостью. Это на материке зарплата инженера начиналась с ославленных в анекдотах ста двадцати рублей. Здесь даже я, с начальным рабочим разрядом, не имея надбавок от северного стажа, всего за пару месяцев огрёб полугодовую получку моей мамы, всю трудовую жизнь оттрубившей на машиностроительном заводе, дойдя до старшего инженера-технолога, и достигшей, наконец, к пенсии, по исключительной благосклонности начальства, вполне приличной зарплаты в сто пятьдесят рублей. А водитель хотя бы с десятилетним северным стажем на вывозке леса из тайги зимой получал здесь в девять и даже десять раз больше маминой зарплаты, лесоруб — зимой в шесть раз, летом в четыре. И так порядочно они получали каждый божий месяц. Было, наверное, и за что.

Несмотря на достойное снабжение и северные немереные рубли, жило полуторатысячное население поселка скромно, даже местная интеллигенция в лице начальника лесоцеха с немецкой, наверное, фамилией Лодде, высокого, худощавого и жилистого, хочется сказать — семижильного, вечно озабоченного мужчины с красными, обожжёнными солнцем и ледяными ветрами лбом и скулами, — он в поселке был почти как царь, и бог, и воинский начальник, — главного врача больницы Антоновой и нескольких постоянных учителей. Все аборигены пребывали в стойком, несколько наивном убеждении, что когда-то, кто раньше, кто позже, вернутся на Большую землю, которая встретит с распростёртыми объятиями мужественных северян.

Моя плата вполне устроила капитана. Сам он пить не стал, и не похоже, чтоб меня постеснялся. Скорее, его озаботила надвигающаяся одновременно с двух сторон мгла: от северо-запада, из «гнилого угла», со стороны диких Шантарских островов, и от северо-востока, со стороны вечно холодного Охотского моря. Могло тревожить течение, норовисто отжимающее к берегу три судёнышка, хлипко связанных друг с другом канатами.

Я же с беспокойством подумал, будучи уже на борту, о ненадёжности команды, хоть пей она, хоть нет, когда капитан без сожаления, как и я ему, отдал мою плату команде, и всем, кроме глуховатого механика в моторном отделении катера, по паре-тройке добрых глотков досталось. Похоже было, правда, что сборная команда на случайных пассажиров никогда не рассчитывала и запасалась заблаговременно, да и случай промочить горло долго не искала.

Полагая, что все формальности улажены, выход в море обеспечен, и мне действительно стало принадлежать оплаченное водкой место на буксирном катере, я забросил служилый рюкзак с драгоценными книгами, фотоаппаратом «Ленинград» и полудюжиной засолённых лососей на подвесную койку в кубрик. Ох, и что это была за изумительная рыба! Нагулянная, нынешнего хода на нерест, сочная и нежная, оранжево-розовенькая по филейным прожилкам, со слезой прозрачного сока на свежем отрезе, ещё не одеревенелая от соли… Как подумаешь, тут же слюнки текут! А ещё сбрызнуть филейчик кисленьким соком из зеленого, недозрелого лимончика… Ах!

В наглухо запертом тесном кубрике нечем было дышать. Поэтому место своё я облюбовал наверху, неподалёку от носовой части, у борта катера, в который бились волны, но брызги не долетали. Я пошире расставил ноги, за леер держался крепко, потому что качало прилично, и хорошо, что я не мог тогда следить с берега за взлётами катера вместе с собой, не то, пожалуй, порядком струхнул бы.

Берег всё ещё виднелся за кормой неподалёку, и я на него время от времени оглядывался, хотя и не видно уже было пирса, и позади, за переваливающими через гребни волн глубокосидящими в воде плашкоутами, лишь угадывался небесный просвет между вершинами лесистых сопок, обозначающий неширокий распадок. Там, вдоль речушки с чистой холодной водой, вытянулся на пару километров извилистым, изогнутым перпендикуляром к побережью скороспелый и неказисто строенный посёлок лесодобытчиков и первичных деревообработчиков. Никто и никогда не задумывался над градостроительным обликом этой богом забытой дыры, тем более, над наружным и внутренним дизайном убогих серых избушек. Здесь даже Надюша старалась не вспоминать, что выучилась на архитектора. Какая ещё наука? Всеуровневые власти от посёлка требовали только одного: «Давай лес, давай, давай, давай!»

Мысленно я возвращался по единственной его кривенькой улочке, неутомимо перебегающей по крепким бревенчатым мосткам с берега на берег неумолчной речки всякий раз туда, где берег становился пошире, мимо лесосклада со штабелями остро пахнущих смолой в любую погоду досок, гостовского бруса и брёвен-кругляков, пилорамы с цепной бревнотаской, тёти Валиного продовольственно-вещного магазинчика, дощатого громоздкого клуба с синусоидальным гребнем по верху прогнутой шиферной крыши, глинобитного домика поселкового Совета, в котором трудились председатель, его секретарша, более деловая, скоро решающая и подольше пожившая, чем медлительный «сам», а в приёмные часы появлялся непонятно откуда и единственный вдоль скольких-то десятков километров берега участковый милиционер. Всё дальше и дальше, мимо всех бревенчатых или опалубленных бракованным тёсом изб, запомнившихся мне до единой за это лето — не реже, чем четырежды в день, я проходил под их окнами к лесоцеху и обратно, — чуть не к самому дальнему от берега дому, почти к тайге. Здесь, как и в каждом доме, дверь во двор открывалась только вовнутрь, чтобы после обильных зимних снегопадов можно было в трёхметровом снегу лопатой прорубить выход-туннель до калитки на проезжую улицу, снежная целина вдоль которой проходилась мощным «ЧеТеЗевским» бульдозером. Впрочем, в самом последнем от моря одноэтажном домике, который гляделся через дорогу в высокие квадратные окна бревенчатой одноэтажной больнички, жила как раз главный врач Зоя Гавриловна со своим вторым мужем Александром Михайловичем Антоновым, и к ней на летние каникулы прилетали две её красивые дочки-студентки Барсуковы, Нина из Свердловска и Таня из Томска. Они и скрашивали нам с Надюшей дивные длинные летние сахалинские вечера, поскольку соболевский дом притулился у крутого изгиба безымянной речки неподалёку от антоновского. Для нас с Надей такое близкое соседство было во всех смыслах невероятно важным. Ещё важнее, что местные исключительно почитали Зою Гавриловну Антонову. А Соболевы с Антоновыми искренне дружили. Особенно нравились всем нам прекрасные эстрадные песни, улавливаемые переносной транзисторной рижской «Спидолой» из недалёкой Японии, хоть под наши умные разговоры «обо всём» за чаем из настоящего самовара с привозным мёдом или с непревзойдённым вареньем из клоповки на единственной в непритязательных домах посёлка соболевской веранде, хоть во время прогулок под звёздами или без них, когда небо скрывалось за тучами, по берегу моря вдоль всей бухты. «Спидолу» с неохотой отдавал нам на берег Гурик Соболев, Надин младший брат, получивший дорогой радиоприёмник в подарок за отличное окончание шестого класса. Мы дружно подпевали транзистору, когда японцы исполняли советские песни, такие, как «Катюша», по-русски, и охотнее всего подпевали единственной из японских, очень тогда популярной во всем мире, песенке, которую пели две японочки, сестры-«орешки» Дза-Пинац (Тамэики-но дэру ё на Аната-но кутидзукэ-ни…), потому что к ней был уже приличный русский текст поэта Леонида Дербенёва:

«И сладким кажется на берегу поцелуй соленых губ…»

«Дельфины, дельфины, другим морям расскажите, как счастлива я…»

И на катере, неумолимо и невозвратимо увозящем теперь меня, передо мной неотступно светились и застилали и берег, и море печалящиеся прощанием глаза юной моей Наяды, оставшейся «на сохранении» под неустанным приглядом Зои Гавриловны, только с месяц назад уже предотвратившей преждевременные роды нашего первенца Ванюшки (но мы рады были бы и дочери, которую ещё до возникновения моды, вскоре наметившейся из-за песни «Хмуриться не надо, Лада», назвали бы Ладушкой, а из-за песни передумали, как-то подрастерялись и не определились), и от первых увиденных слёз жены за менее чем годичный её и мой собственный нажитый семейный стаж у меня всё ещё было солоно на губах, ведь по-прежнему морские брызги до меня на палубе не долетали. Надежда что-то почувствовала, пришла домой якобы за книгой, и мне не потребовалось забегать для прощания ещё и в больницу. А теперь плакала без стеснения, что, вообще было ей по стойкому, даже суровому, почти мужскому характеру совершенно несвойственно. К моему удивлению, плакала совершенно беззвучно, может быть, как раз от неумения плакать со вкусом, и слабо обнимала меня, прижимаясь огромным животищем, поражающим меня своими размерами и формой. Живот распирал на ней тёплый байковый халат и жил какой-то самостоятельной, своей собственной «животной» жизнью, то и дело ставя нас в затруднительные положения и, наконец, окончательно запретив совместный отъезд на Урал. Светлая пуховая шаль укрывала жене плечи и удобно для её рук была завязана узлом под грудью, и именно этот дурацкий узел тоже мешал ей обнять меня.

Надо было возвращаться на работу, горели все сроки и договорённости с научным руководителем моей первой, самостоятельной и потому драгоценной, темы, даже без сохранения содержания и с еженедельными телеграммами о «невозможности выехать из-за нелётной погоды», над которыми на почте откровенно смеялись, но всё же отправляли, потому что я не требовал заверения. Смеялись, но шли навстречу. Все ведь местные по себе знали, что это за мучение такое, просидеть, например, в аэропорту Хабаровска три-четыре недели из-за невозможности улететь на Камчатку, Чукотку, Курилы, в Анадырь, бухту Провидения, Певек, столицу Колымы Магадан или в тот же почти курортный и по-тихоокеански не очень-то далёкий Южно-Сахалинск.

Сколько высижено несчастными северными пассажирами полусонных ночей под бесконечные фильмы в кинозале хабаровского аэропорта с билетами, купленными на сеансы на всю ночь, от невозможности в этом столпотворении присесть хотя бы на газетку на пол в аэропорту или где-то поблизости! Глянешь дуриком на экран и снова роняешь голову на руки, сложенные на спинке кресла перед тобой. Не уверен, что в этом приамурском Убей-городище любые власти хоть раз слыхивали, что на Большой земле и вообще в мире бывают цивилизованные гостиницы-отели со всевозможными удобствами, но памятник первопроходцу Ерофею Хабарову на привокзальной площади воздвигли. Верх блаженства — присесть бы на газетку непременно и обязательно поблизости от динамика, чтобы не пропустить мимо ушей объявления о нежданно подвернувшемся «борте» до места назначения. Иначе кукуй потом или кукарекай до морковкиного заговенья. И как вздымали первые же слова радиообъявления о вылете толпы изнывающих по всей аэропортовской округе северян! Похлеще, чем дежурное сообщение об угрозе цунами где-то на побережье. Да с гамом и шумом, подобным гвалту и всплеску тысячных гагачьих крыльев на арктических островах с «птичьими базарами».

По всему по этому меня уже начало затягивать в себя понятное беспокойство перед дальней дорогой. Лишь за двадцать минут до прощания с женой, окончив погрузку как раз двух этих злосчастных плашкоутов, я разговаривал с пирса с капитаном и договорился, а всего он дал мне на сборы полчаса. И от дома до моря два километра. Вот из каких несложных соображений я боялся остаться на пирсе с бутылкой сахалинской водки в кармане болоньевого плаща и, кипя бесполезной злостью, испепелять взглядом неторопливо удаляющийся от берега катер.

— Почему же… Почему попрощаться как следует нельзя? — горько повторяла жена, проглатывая слёзы и пытаясь соединить руки вокруг моей шеи.

— Потому что не дают, нет времени, им очень некогда… Морякам этим… Нет времени до отплытия, понимаешь? Они торопятся, — безуспешно пытался высвободиться я из её теплых и нежных рук, чтобы застегнуть пуговицы на синей итальянской нейлоновой рубашке, причесаться, увязать нехитрую поклажу, надеть под модный лавсановый тёмно-серый костюм шерстяной коричневый гомельский свитер и жёлтые польские туфли. Понимал всю глупость и ненужность моих безладных объяснений и старательно улыбался, чтобы не расплакаться самому.

— Я знаю… И всё же… Почему? — снова и снова спрашивала она.

Вглядываясь в медленно уходящие в дымку знакомые очертания берега, я пытался проникнуть мысленным взором в недоступное, в ожидающую её, меня и всех нас неизвестность. «Всё будет хорошо у нас с тобой, моя родная, вот увидишь», — шептал я беззвучно, одними лишь мыслями, и верил, что она, оставшись в холодноватой палате поселковой больнички, эти мои мысли чудесным образом улавливает. Мне верилось, что бодрое состояние, в котором я изо всех сил старался поддерживать мой дух, неминуемо передастся и ей. Облегчит и сократит нам неожиданно начавшуюся разлуку, поможет во всём, что вот-вот ей предстоит. Кроме того, я беспредельно поверил в человека, в женщину-врача, на которую оставил и мою юную супругу, и то неизвестное крохотное существо, которое вызревает в ней.

Несколько историй запомнились мне за это лето. Так или иначе, мне пришлось принять в них участие, и все они были вызваны местным пьянством. Как водится, пьют одни, а расхлёбывать приходится другим, тем, кто сознательнее и ответственнее. Самые драматические последствия одной из таких историй выпали, к сожалению, на долю вовсе непричастной к ней Зои Гавриловны, и эта уже не молодая, все ещё очень красивая, всегда спокойная, гордая, сильная и очень решительная в любых нежданных обстоятельствах женщина с честью вышла победительницей и в этом непростом жизненном испытании.

Именно её муж Александр Михайлович Антонов помог мне устроиться стропальщиком какого-то ничтожного разряда на лесосклад. Работал я там и в дневные и в ночные смены. Вечером в одно из воскресений лёг пораньше, потому что в понедельник надо было выйти на работу к восьми утра. Часу в первом ночи к нам постучали. Пришла, чуть запыхавшись от спешки, Зоя Гавриловна.

— Кирилл, собирайтесь, — сказала она. — Живо-быстро. Нужна ваша помощь.

Случилось так, что накануне в Комсомольск пришел небольшой сухогрузный теплоход «Хилок». Вечером в воскресенье молодняк из команды теплохода двинулся в клуб посёлка на танцы. Выпили для веселья, а вскоре мореманы, волны по колено, повздорили с не менее ушлыми местными, и в результате тоже вскоре через весь посёлок на руках принесли в больницу матроса с этого самого «Хилка» с несколькими ножевыми ранениями в грудь и живот.

— Почему меня-то? — торопясь по ночной улице за Зоей Гавриловной к больнице и попадая в кромешной темноте то на камень, то в колдобину на щебёночной дороге, недоумевая, спрашивал я. — Что ж я сумею? Я ведь только инженер-авиационщик.

— Фельдшер Анохина в отпуске, зубной техник рожает в Александровске. Больше медиков нет. Вы здесь единственный человек с высшим образованием, у которого от водки не дрожат руки. Человек погибает. Кирилл, вы осознаёте, что вы — русский интеллигент?

Она показала мне, как по локоть размываться в едком, чуть ли не с каустиком, кипятке, налитом в эмалированный таз, и потом в спирте. Это сейчас я вспоминаю ту сумасшедшую по напряжению ночь, как в тумане. А тогда потрясала чёткость работы великолепнейшего универсала-хирурга, бывшего майора медицинской службы, с такой бестолковой операционной сестрой, как начинающий авиационный конструктор Кирилл Августов.

Главврач не изводила меня неизвестными, хотя и несложными названиями хирургических инструментов вроде: «корнцанг, ланцет», иначе я не понял бы, что ей требуется. Тыкала пальцем, толстым от резиновой перчатки цвета слоновой кости, но уже в коричнево-бурых пятнах засохшей крови и ярко-алых капельках свежей, и я ей это требуемое подавал или держал наготове. Растягивал, что было надо, или зажимал. Вскоре она руководила мной взглядом.

С непривычки меня слепил похожий на маленькую летающую тарелку рефлектор над столом с раненым моряком. Страдалец не шевелился, но непрерывно булькал при дыхании гроздьями мелких, как дикий виноград, розовых кровяных пузырей из угла рта. Жутко было от вида ржавых студенистых лепёшек, выпирающих из щелевых отверстий в груди и тоже колеблющихся от дыхательных усилий раненого и подрагивающих от неритмичных толчков его сердца. Вскоре у меня от яркого света начала гореть белая от малосолнечного сахалинского лета кожа на переносице, над бровями и на висках, не защищённая марлевой лицевой повязкой и блиноподобной шапочкой на голове. Бликовали в стеклянных шкафах цилиндрические и прямоугольные банки из полированной нержавейки со стерильной ватой, марлевыми салфетками, шприцами, крючками, но более всего слепили рукояти уже использованных разнообразных инструментов на столике рядом с операционным столом. Стало щипать веки и остро разъедать глаза от непрерывно сочащихся слёз. Как мог, я терпел, не веря себе и ничему.

От железистого запаха чернеющих между внутренностями сгустков свернувшейся крови замутило, куда-то к потолку стало заводить глаза, и я покачнулся, но Зоя Гавриловна, не глядя, даже не поднимая головы, рявкнула на меня: «Не вздумай!», будто палкой огрела вдоль хребта своим окриком, так что я, вздрогнув, похолодел, и моя тошнота от неожиданности тут же улетучилась.

Один раз она деловито обложила меня по-русски оттого, что ей залило очки струйкой ярко-алой крови из надсечённой ударом ножа и порвавшейся артерии толщиной всего лишь в вязальную спицу, когда я захватами развел ножевой разрез в брюшной стенке, чтобы стало удобнее сшивать разваленную печень или что другое. Думаю, что ей самой эти её слова не запомнились, и она очень бы удивилась, если бы кто-то ей потом их от её имени воспроизвёл. Но кто бы напомнил? В операционной нас, бодрствующих, было только двое, а третий пребывал под общим наркозом, дополнившим ему сильное опьянение.

Дружки его, мореманы, и местные добры молодцы почти помирились, курили под окнами, допивали нескончаемую водку, отшвыривая опорожнённые бутылки. Пьяные то убредали в темноту под деревцами по прибольничному саду, время от времени запинаясь и падая с руганью, и в отдалении принимались громко, до нарастающего крика, спорить, кто первый начал нормальную драку, а какой малохольный слабак достал нож, то возвращались на яркий свет под матовые окна операционной, при этом кто-нибудь шикал, и голоса на время стихали, и тут же очень слышимо мочились на траву и утоптанную дорожку, потом снова принимались балаболить невпопад и не воспринимали уже и друг друга. Один долго мешал мне тем, что устроился под окном операционной на завалинку и принялся громко икать, пока не свалился и не уснул.

Зоя Гавриловна сосредоточенно чистила внутренние полости от образовавшейся дряни и шила бедолагу-матроса восемь с половиной часов. Если бы она не держала в больнице хорошего запаса крови, дураку бы не жить. Не знаю, сколько вылилось из него ещё в клубе и по дороге, но не меньше литра крови этого молодого балбеса в смеси с алкоголем приняли только операционный фартук Зои Гавриловны и простерилизованные покровные простыни. Впервые увидел я операционные баллоны с человеческой кровью в непредставимых умом объёмах.

Я напрочь забыл, что курю. Периодически моему лицу становилось жарко в потоке нестерпимо ослепляющего света от ламп хирургического рефлектора. Капельки пота ещё сильнее разъедали слезящиеся от света глаза, и я, переставая видеть, что делаю, выждав и улучив момент, на секунды отворачивал лицо и тёр воспалившиеся веки то правым, то левым рукавом операционного халата выше запястья и края резиновой перчатки. Через каких-то полчаса от неподвижности и оцепенения, возникающих от очередного длительного усилия для растягивания раневого разреза вместе с ребрами, начали стынуть и потом неметь все больше, до покалывания, мои руки, намокшие и почти вываренные в резине, несмотря на тальк, щедро всыпанный внутрь перед надеванием хирургических перчаток. Руки, мои родные руки, которые повседневно служили мне, а я привычно, как и любой, их не замечал, на протяжении ночи постепенно тяжелели и деревенели, и я всё больше боялся, что они вот-вот откажут совсем. Никогда я не думал, насколько крепким и неподатливым является наше человеческое тело, и что работа интеллигентных хирургов относится к тому же предельно изматывающему разряду, что и труд портовых забулдыг-грузчиков или шкафообразных такелажников.

Чтобы не потерять с непривычки сознание и выстоять, я, глядя на неустанно работающие руки Зои Гавриловны, начал урывками вспоминать о том, как моя Надюша буквально только что, сегодня, нет, уже вчера, вечером, листая альбом с живописью, приобретённый ею всё в том же местном книжном магазинчике, читала нам вслух о великих фламандцах. В Антверпене до сего дня сохранился дом великого Рубенса. Не менее великий Ван Дейк, которого английский король Карл I сделал своим придворным живописцем, с натуры записывал огромное полотно в несколько часов. Великолепные портреты каких-то придворных всеми забытого казнённого короля работы Ван Дейка сегодня может видеть любой желающий. «Сколько же ещё она будет зашивать этого придурка?» — думал я о Зое Гавриловне, благословляя её великие животворящие руки и проклиная все и всяческие человеческие слабости, в том числе ближайшую, мою собственную — физическую. Наверное, от лицезрения крепкой фигуры Зои Гавриловны сам великий Рубенс пришел бы в творческий восторг и с удовольствием написал бы античную аллегорию с Зоей Гавриловной на первом плане. Скажем, заново переписал свой знаменитый «Союз Земли и Воды». Богиня земли Кибела зашивает истыканного ножами пьяниц бога морей Нептуна в операционной богом забытого сахалинского посёлка Комсомольск. Рубенс, может, и влюбился бы в неё. Но этой и скромной и божественно великой женщине выпал иной удел.

Когда утром мы вдвоём, с трудом передвигая очугуневшие ноги, переместили раненого на каталке в палату и переложили, Зоя Гавриловна принесла мне в мензурке пятьдесят граммов спирта, подала и коротко сказала: «От стресса, чтобы спал. Спасибо, Кирилл». Я помню, в синем свете туманного позднего утра, еле пробивающемся вглубь распадка между обступающих посёлок сопок в единственное, но большое квадратное окно ординаторской, медицинский спирт показался мне денатуратом, подкрашенным фиолетовыми чернилами, чтобы сдуру не тяпнули по ошибке. Такой обычно заливают в спиртовки. Я даже проверил спирт на просвет. А когда с осторожностью выпил, оказалось, что глотать почти нечего, чистейший спирт весь впитался прямо во рту, словно испарился ещё на языке.

Она подождала, пока мензурка освободится, и потребовала: «Покажи руки».

Я поставил сухую мензурку на подоконник и с удивлением протянул ей обе руки. Подумал, что она хочет проверить, не задрожат ли у меня руки после выпитого спирта. Или после сверхтрудной операционной ночи.

Зоя Гавриловна повертела в своих профессионально очень сильных руках мои пальцы так и эдак, погнула, выпрямила, потом ещё как следует их помяла и сказала: «Смотри-ка!.. С такой маленькой крепкой кистью только операции делать на малом тазе, бедные женщины тебя потом на руках бы носили. Бережные руки! Ну, марш домой спать, живо-быстро. И никогда больше не думай, что с ним могло бы быть». Сама осталась дежурить у постели спасённого моряка и вести приём уж совсем неотложных.

В посёлке всё уже знали. В тот наступивший понедельник мне передали на работу не выходить. Я и без того не в состоянии был пошевелить ни руками, ни губами, ни, тем более, разговаривать с домашними. Не смог позавтракать и долго не мог уснуть. Всячески стирал из памяти сменяющие одна другую кровавые картины ярко освещённого операционного поля, страшнее, чем на провинциальной скотобойне, но безуспешно, и пытался сосредоточиться на том, чтобы думать только о Зое Гавриловне и о том, что она не сможет уйти от раненого из этой захолустной больнички ещё несколько суток кряду, раз уж не способен был пока избавиться от непривычных ночных впечатлений. По ней ведь никогда не было видно на улице, что она возвращается домой после трудной операции. Она всегда была в идеальном порядке и полной боеготовности, как и её больница. Не сразу пришло в голову, как она с этой ночи доверительно стала обращаться ко мне на «ты». Сколько раз потом я посматривал на мои неожиданно для меня пригодные к хирургической работе пальцы и вспоминал удивительные слова Зои Гавриловны о бережных руках.

Теплоход «Хилок» забрал пострадавшего, придя снова в Комсомольск где-то через месяц или полтора. Парень учился уже передвигаться с палочкой, местные обидчики его навещали, снабжали куревом и подкармливали. Наверное, приносили и стандартную выпивку, чтобы мореман подбодрился и не засох на берегу. Не думаю, что заурядный местный казус попал хоть в какую-то сводку происшествий — кому это надо? Выжил человек — и ладно.

Зое Гавриловне от капитана и команды через весь поселок привезли на горизонтально установленной платформе трактора-трелёвщика невысокий бочонок малосольной сельди, килограммов этак на тридцать или сорок, никому и в голову не пришло взвешивать. Большую часть вкуснейшей, деликатесно приготовленной рыбы она передала в больницу и раздала ближайшим соседям, включая Соболевых. Хотя в нашем доме, как здесь и в любом, весь чердак был увешен вяленой рыбой, а в подполе, вместе с картошкой-моркошкой, хранились соленья-маринады, «хилковская» селёдка всё же очень понравилась. Стократ дороже рыбы была выказанная тружениками моря честь. И то и другое она приняла, как должное, без малейших эмоций.

И вот теперь мне крепко поверилось, что, не дай бог, случись что родами с Надеждой, Зоя Гавриловна не отойдёт от моей жены, пока всё не будет в полном порядке, из любых передряг на себе вытащит. Уже стоя на борту катера, я понял, что в ту трудную ночь Зоя Гавриловна выбрала меня, юнца, сопляка, не из-за моей якобы интеллигентности, я и не знал и не понимал тогда, что это такое, ведь каждый вкладывает в это расплывчатое понятие свой смысл, а я и сегодня радуюсь и горжусь, что стал авиационным инженером. Нет, не думаю, что я ей нужен был, как сугубо интеллигентная личность. Уж кто там был истинный русский интеллигент, так это она, Зоя Гавриловна. Случись горькая нужда, главврач, конечно, подчинила бы себе и заставила помогать обоих вечно похмельных подчинённых почти мужского пола: древнего больничного конюха с его кривыми грязными пальцами, а также предельно медленно, дремотно переставляющего по дороге свои старые нечищеные копыта мерина Николку, если бы рядом вообще больше никого не оказалось. Просто не всякий человек смог бы выстоять у операционного стола ночь напролёт, согнувшись, с руками на весу, стеснённым собственным дыханием и донимающим животом, мучительно передавленным совсем не маленьким весом своих же грудной клетки, плечевого пояса и головы. Вот почему хирургу, кроме всего прочего, нужны физическая сила молотобойца, выносливость вьючного осла и лошадиное здоровье. Наверное, я нужен был ей из-за моей молодости, из-за элементарной физической силы. Не окажись меня, она поставила бы к операционному столу обидчиков-пьяниц и заставила их сменять друг друга, если кто сляжет.

С Зоей Гавриловной Антоновой связана ещё одна не очень смешная медицинская история, в которой мне тоже пришлось принять косвенное участие.

В Комсомольске у меня появился временный приятель, студент-украинец Тарасик Москаленко. Мы работали в одной бригаде, жили неподалёку, вместе ходили обедать дома, поскольку столовой в лесоцехе не было, и по дороге судачили обо всём, что в мире происходило.

Как-то нас ещё до еды перехватила Зоя Гавриловна в косынке и плаще от холодного моросящего дождя, резиновых сапожках прямо на босу ногу и со своим дорожным саквояжиком в руке. И повела обратно к морю. Оказывается, в посёлке в очередной раз забузила старушка-хроничка, на которую время от времени находило, и она начинала гоняться за домашними с угрозами и швыряться в них всем, что под руку ни попадёт, а то и набрасывалась.

— Только отвлеките, — попросила Зоя Гавриловна, — надо поставить ей укол. Она как раз украинка, Тарас. Не сумеете отвлечь — разрешаю действовать силой.

Когда мы пришли, хитрющий, как сам Одиссей, хоть и юный, хохол Тарасик решительно постучался в окно и на чистисенькой украинской мове попросил у матинки разрешения зайти в хату, чтобы напиться, «бо в горлянке дуже засохло». Так же решительно он вошёл и в дверях приостановился. Заговорил с больной ласковым-преласковым медовеньким голоском. Она уже успела взять в руку кухонный нож, похожий на тесак, которым удобно щепать поленья на лучину для растопки, но вошедший оказался ей незнаком, зато вежливо говорил с ней на безупречном языке её далекой юности, и теперь она не понимала, как с ним поступить.

Продолжая безостановочно разговаривать и варьируя интонации, субтильный и гибкий Тарас исподволь двинулся от порога в кухню замысловатым лисьим обходным манёвром. Тут и я выступил из-за его узкой спины и заявил, что тоже очень хочу пить, просто вот на месте помираю от жажды. Меня старушка тоже видела впервые и теперь смотрела то на Тараса, то на меня, каким-то собачьим взглядом, склонив набок голову, как если бы и впрямь решала, то ли обгавкать, то ли кинуться и покусать, а то ли, на всякий случай, хвостом повилять. Вслед за Тарасом и я, переваливаясь, как медведь, медленно начал двигаться в чужой кухне по кругу, соображая, как обезоружить непредсказуемую сумасшедшую бабу, и некстати вспоминая, какими неожидаемо сильными вдруг оказываются вот такие полудохлые психопатки.

Только бабка отвлеклась на нас и от порога отвернулась, как из крытого двора внутрь, не скрипнув дверью, протиснулась всем полным крепким телом Зоя Гавриловна. Без промедления, без крика и гика, мягко, как тигр на жертву, она прыгнула к старухе, держа правую руку на отлёте, немыслимым приемом сбила бабку с ног и лицом вниз бросила на пол так, что из тощей утробы той вырвалось только что-то похожее на: «В-ве!..»

В мгновение ока Зоя Гавриловна оседлала бабку, усевшись ей прямо на лопатки, спиной к старухиному затылку, придавив, по-моему, ей и дурную голову, задрала на бабке грязную заношенную юбку и смаху влепила в оплывшую от возраста и уже совсем рыхлую задницу приличных размеров шприц. Мы с Тарасом открыли рты и остолбенели от изумления, глядя то на противную бабкину ж…пу, то на полные красивые голые колени главврача. Когда через минуту Зоя Гавриловна с видимым трудом встала со старухи, нам осталось только переложить унявшуюся больную на жуткую нищую провонявшую постель.

Я вспоминал эту и другие ей подобные дикие поселковские истории, уходя всё дальше от берега и продолжая успокаивать сам себя.

В открытом море качка усилилась. Всё труднее, уже словно взбираясь на гору, тащился катер с буксируемыми тупоносыми плашкоутами, оглядываться на них надоело, и мало-помалу моим вниманием завладел беспрепятственно и, показалось, независимо живущий вокруг меня безгорестный мир волн.

В Татарском проливе штормит часто. Ветры над Сахалином, бывает, проносятся сумасшедшие, видимо, такие или им подобные и называют тайфунами. На океан, мне тогда представлялось, за два месяца холодного лета я насмотрелся почти досыта с берега, причём, при всяком состоянии погоды. Регулярные приливы и отливы, и волны на поверхности вод всегда разнообразнейшие, — от ластящихся, при штиле, шаловливо или дремотно, смотря по твоему настроению, нашёптывающих извечное, манящих в себя и затем обжигающих ледяным холодом даже в июле и ещё относительно теплой первой половине августа, — до штормовых, беспредельно жестоких, бьющих слепо, без жалости, почти как при цунами. Такие суперволны ужасающе возносятся в твоих глазах у береговой черты и, вслед за этим, обрушиваются на пирс с грохотом, подобным протяжённому во времени и вдоль всего побережья грому или землетрясению. И трудно было понять, брызги ли от погибающей волны целыми потоками вздымаются выше прожекторной вышки, чудом выстаивающей под ударами водной стихии у самого края пирса, или это грозно и неотвратимо высвечивается в закатном небе высоко над берегом гребень ещё более мощной и яростной последующей волны. Или же то, наконец, подходит, накатывает знаменитый девятый вал!..

Может, там, у сумрачного сахалинского берега, возле Комсомольска, и сейчас грохочет усиливающийся шторм, но здесь, в океане, на качающемся борту маленького катера, я на себе понял, что абсолютно бесплодно судить о волнах, стоя рядом с мелкими водами на твёрдом берегу. Только теперь я по-настоящему оказался в мире волн, и уже внешний первый его облик показал мне, насколько бедны были мои представления о нём, насколько неожиданна и непригодна для человеческого обитания без технических ухищрений природа любимой, ласковой планеты в каких-то двух милях, буквально двух шагах от родного порога.

Больше всего меня удивило, вначале обеспокоило, а вскоре и устрашило отсутствие пенных гребней на вздымающихся волнах, отсутствие свиста и завывания ветра, потоков воды, проносящихся вдоль и поперёк палубы, и брызг, взлетающих выше мачт, всех этих знакомых по кино непременных атрибутов разыгравшегося шторма. Тем занимательнее оказалась в открытом море поверхность вод. Её, пожалуй, никак нельзя было именовать поверхностью — она была изумительно и неописуемо многорельефна, эта прихотливо и непрерывно перемещающаяся граница между неистовствующими без косм пены водами и величественно-плотным недвижным воздухом, который неподвижность не тяжелила, потому что над морем дышалось им свободно и легко. Совсем не так, как дышат здесь, задыхаясь, приезжие в первые две недели, пока не привыкнут к нехватке кислорода у океана.

Мне казалось, что воздух, если и движется вокруг, то потому только, что раздвигает его катер, то подталкиваемый снизу и тяжко взбирающийся на очередное, бьющееся под ним тело волны, то все так же неторопливо-медлительно проваливающийся в ущелье между волн, когда под днищем у него исчезает поддержка и опора, а катер живёт и продолжает бороться с водами и воздухом сам по себе, сообщая им свое движение и ни на что, кроме собственной крепости корпуса и надежности дизеля, не надеясь. Об этом твердили мне неколебимость палубы и передающийся через неё нутряной лихорадочный стук, даже не вибрации и не дрожь, от цилиндров неустанно работающего двигателя.

Если бы звучали ещё и волны! Но они не звучали, наверное, потому, что никакие звуки не смогли бы достоверно передать всех впечатлений тысяч и тысяч непрерывно проживаемых у меня на глазах огромных и длительных, больших и коротких, средних, маленьких и мельчайших, теснящих друг друга долесекундных жизней. Беззвучные писки рождений и младенческое лепетанье, бесцеремонные и бесшабашные вопли юности, благоразумное и мудрое зрелое умолчание на пике успеха, вскрик или тяжкий стон или бесконечный жуткий утробный вой при умирании — все сопутствующие звуковые эманации жизней волн слились бы в ровный, плотный и глухой шум, никак не соответствующий оптически осязаемому многообразию.

О нет, дивная музыка моря, очаровывающие мелодии волн слышатся исключительно на берегу! В океане мне все эти вольные волны явственно только виделись, уши словно законопатило сжатым воздухом. Горы, холмы, хребты, водные цепи, увалы, сопки, дрожащая рябь, вихри, водовороты, провалы, плески, пыль и водяная морось и кверху и в стороны, в безмолвный воздух, — всё перекрещивается, разнообразно и многократно пересекается, непрерывно дробится — у меня нет больше сухопутных аналогий для странного, ни на что более не похожего и ни с чем не сравнимого мира волн.

Уже дольше часа море откровенно и бесцеремонно притягивало меня зрелищным богатством, могущественно завораживало собой, и было чертовски жаль, что так быстро темнеет. Наверное, именно тогда, на скользкой палубе беспомощно мотающегося между небом и бездной безвестного катерка, впервые подумалось мне, что надо бы поуглублённее заняться изучением математики многомерных пространств.

Катер носом черпнул волну, пенные потоки хлестанули верхом палубы, и я попятился вдоль леера-поручня, еле успевая перебирать автоматически цепляющимися за него руками. Тут меня грубо и неожиданно встряхнули за плечо, и я остановился.

— Ты е…анулся?! — Я не рискую воспроизвести глагол, прошедшее действие которого, несомненно, было обращено на меня, хотя я не убился, ниоткуда не свалился и не рехнулся, а всего лишь, сколько было моих сил, прикипел к поручню и палубе. Но смысл вопроса до меня вполне дошёл, я обернулся и очень серьёзно ответил капитану:

— Нет.

— Марш в кубрик, турист задроченный! — жутко выпучивая глаза и исходя морщинами по шее и лицу от удивления и напряжения, мне в самое ухо прокричал рассвирепевший капитан:

— Никто не увидит, как тебя смыло, а я потом отвечай!..

Одним рывком он перебросил немаленького и не лёгонького меня от леера, на котором чуть не остались мои пальцы, в надстройку, прямо к трапу, круто обрывающемуся в глубину суденышка.

— Десятибалльный шторман идёт! Первый раз, что ль, в море?

Ответить ему наверху я не успел. Он спихнул меня вниз и с лязгом задраил за мной стальной люк, а, может, дверь.

— Ага, — отвечая ему, сказал я самому себе, в это же время хлопаясь мешком на пол кубрика. По нему уже катался мой рюкзак, и некоторое время мы на пару с ним переваливались от стенки к стенке, от борта к борту.

Когда мне удалось подняться на ноги, я уцепился на уровне глаз за трубчатый остов подвесной койки и о рюкзаке забыл. Как мне удалось забраться в койку, не понимаю и удивляюсь до сих пор. Может, койка в какой-то момент оказалась существенно ниже меня, и я в неё из-под притолоки сверху либо свалился, либо просто впал.

По-видимому, это несложное действие меня обессилило, и какие-то минуты отдыха необъяснимо выпали из памяти. Зато потом, я это уже хорошо помню, я лежал в негнущемся брезенте койки на спине, терся по шершавому и вонючему от многих разутых ног брезенту щекой, волосами на затылке, затем другой щекой, и глядел почти вдоль тела в круглый и маленький, не больше суповой тарелки, иллюминатор, расположенный в борту катера между моим левым плечом и локтем.

Но мне, и лёжа у борта, было видно, как вода, периодически отливающая от иллюминатора, то наступает на катер закипающей, изливающейся как будто ни из чего стеной, то нависает над судёнышком, как глыба на высоте карниза пятиэтажного дома. Вот эта вскипающая глыба неимоверно перекашивается и обрывается вниз, пролетая, к счастью, мимо катера, а наш жалкий, слабосильный буксир выворачивается из-под удара, взмывает и пару секунд неведомым чудом удерживается над бурлящей бездной.

Когда катеришко в очередной раз взлетал, как беспомощная скорлупка, кверху, я в состоянии немого восхищения видел несущиеся по воздуху клочки и косматые обрывки остатков гребней волн, нещадно раздираемые и уносимые ветром куда-то кверху, в безумно бегущие чёрно-смоляные низкие тучи.

Вот только когда сорвался ветер! Он так безумствовал, что казалось, что я вижу его.

Ветер врывался в каждую провалинку, каждую ложбину между волнами одновременно с нескольких направлений, но откуда бы ни нагрянул он, всегда находились волны, беспрепятственно и неукротимо вырастающие снизу, словно выталкиваемые непомерной силой из недр океана, и готовые, гордо переча ветру, подставить под его ошеломительные удары свои буйные, многоглавые навершия. И всегда находились волны, бегущие наперекор другим, и по их головам, опережая самый ветер.

Вовремя меня турнули с палубы.

Нет, неба я почти не видел. То, что я принимал за небо и чёрные тучи, казалось едва ли не чернее самых смоляных из всех кипящих вод и словно не было ни небом, ни водой. Никто не включил в кубрике свет, и мне было видно за иллюминатором странное самосвечение океана, но только внизу, идущее как бы изнутри, из самой толщи океанских бурных вод. На небе ни зги, в необъяснимое свечение воды не верилось, а я его всё-таки видел.

Я почти не ощущал своего тела, но с ним явно было неладно, и я из последней гордости пытался владеть собой. «Хорошо, что не успел пообедать, — думалось мне, — всё бы из меня уже вылетело. И когда еще поесть придётся…»

Хлопнул и подскочил, показалось, над моей затуманенной от валяния по брезенту и почти оболванившейся от качки головой, раздраенный люк. У самого уха дробно пересчитали ступени трапа тяжелые сапоги. Я с трудом повернулся, преодолевая тошнотную муть в голове и противную слабость во всём теле. В еле пробивающемся из верхнего коридорчика тусклом свете надо мной нависла, обдавая водочным перегаром, нечёсаная и небритая физиономия, мне показалось, что вверх подбородком, потому что нелепо говорить об одной лишь голове без невидимого тела, что это — морда вверх ногами.

— Хана, челдон! — прохрипела опухшая от пьянства и трудной, бесшабашной морской жизни рожа, вместе со всем лохматым калганом почти ничем не напоминающая человеческие голову и лицо. — Молись, читай отходную с аминем!.. Потонем на хрен скоро…

Это был парень из команды, вряд ли старше меня, если еще не моложе. Выдав информацию, он с середины трапа, не ступив шагу по полу, перебросился на койку у другого борта, растянулся, не снимая сапог, секунд пять поворочался, сквозь зубы пьяно бормоча что-то, и уснул.

Я был не в состоянии разлепить губы и смолчал.

Мышление мое словно раздвоилось: одна часть бросилась вслед за парнем к его койке, желая переспросить, что происходит; вторая, более инертная, заставила меня вновь отвернуться к иллюминатору и принять единственно возможную позу, чтобы хоть как-то ещё продолжать ощущать себя и попытаться осмыслить создавшееся положение. Инертная половина взирала в темный кружок иллюминатора и тупо молчала, но когда от захрапевшего парня ни с чем вернулась первая, заспорили обе.

Не верить пареньку я не мог. Вздохи и скрежет в перенапряжённом корпусе катера впрямую подтверждали его слова. В море он был, не чета мне, не новичок, и это его, записного бывальца, оно кормило изо дня в день.

«Почему он сам не спасается? — запустило в меня неожиданным, но закономерным вопросом быстрое мышление. — Потому и добавил водки, чтобы не почувствовать своей погибели?»

Эх, быть бы мне всегда таким резвым, как моё самосохраняющее сознание!

«Он на ногах не стоит, ему всё — всё равно», — отвечала медленная половина мышления.

«А мне? Что делать мне?» — истерически вопрошала перетрусившая от жути резвушка.

«А есть варианты? Не суетиться, — отвечала медлительная, ворочая мыслями, словно непослушным одеревенелым языком, — и продолжать лежать, как тупое бревно. Катер на плаву, мотор работает. Команда трудится, свободные от вахты отдыхают. Качаемся вместе со всеми и боремся за жизнь уже в партере, ничего другого не остаётся».

«Так может, наверху всё уже разрушено ветром и волнами, смыто за борт, и никого больше не осталось?»

«Тогда — спать, как этот морской хлопец. Тем более: что толку суетиться, если не спасёшься. Берега не видно, куда вразмашку плыть — неизвестно. А вдруг и вправду во сне умирать не страшно?»

Во мне не было ни одной мало-мальски здравой, хоть бы что-то критически оценивающей мысли, и всё это происходило как в запредельно нелепом сне, когда с тобой творятся какие-то глупости, а ты не способен высвободиться из-под их никакому разуму не поддающейся мутной ночной власти.

Мне даже не сразу пришло в одурманенную качкой голову, что в ледяной, кипящей от десятибалльного шторма, сахалинской тихоокеанской воде не проживешь и минуты — утопит, — хоть в одежде, хоть без нее, хоть плыви, хоть не двигай ни руками, ни ногами. А когда это стало понятно, со всей серьёзностью почти двадцатидвухлетнего мужчины я впервые подумал о близкой смерти, и эта мысль своей новизной посреди моря меня несколько дисциплинировала.

Если не считать нескольких случаев за прожитый отрезок жизни, когда я действительно побывал на волосок от погибели, то чаще всего даже не успевал этого осознать. Страшное для меня значение происшедшего выяснялось после, когда молниеносная опасность в виде камня, летящего в голову, либо визжащего тормозами автомобиля, или приближающейся земли с некстати подвернувшимися в точке ожидаемого контакта выступами стен, обломками, скалами, строительным металлом, заборами, битым стеклом и прочими опасными препятствиями, на которые я откуда-нибудь падал, уже проскакивала мимо, а я вспоминал, задумывался и вдруг ужасался тому, что со мной могло быть. Но только до командного совета Зои Гавриловны никогда после стресса не думать, что могло бы быть.

Нынешняя, ближайшая из опасностей, была довольно долго живущей. Который длился час, я и не думал о времени, а опасность напоминала о себе из-за тонкого скрипящего борта, едва выдерживающего бессмысленные, но высокомерные и настойчивые удары ледяной водной массы. Увернуться от такой угрозы нечего было и пытаться.

«Господи, как хорошо, что я женился рано, и за мной, всё же надеюсь, кто-нибудь останется. Я благословляю тебя, мне неведомая жизнь, и надеюсь, что ты будешь счастливее и удачливее, чем я». Такое решение, всю мудрость которого я вряд ли был способен тогда оценить, настолько меня успокоило и расслабило, что я впал то ли в странно равнодушный сон, то ли в смутное забытьё при непрекращающейся болтанке между водами и небесами.

Лишь наутро я узнал, что в самое глухое время ночи один из плашкоутов оборвало и понесло на берег у селеньица Агнево, но команда из трёх человек на нём, хотя и не вполне трезвая, не спала и вовремя отдала якоря. Чем и спасла свои жизни, груз леса, казённый плашкоут и многолетнюю репутацию доблестного капитана.

Катер отвёл оставшийся с ним плашкоут на рейд Александровска, вернулся за оторванным, в разгулявшийся шторм сумел взять на буксир и его и тоже благополучно привёл в порт. Поэтому мы и проболтались в Татарском проливе двадцать один час вместо положенных четырёх «алябьевских».

Когда, наконец, я, не чувствуя тела, и обрываясь и оступаясь на трапе руками и ногами, выбрался из душного и вонючего кубрика наверх, на вольный воздух, в нежно-голубом небе ярко-преярко светило осеннее солнце, и за ослепительно белый маяк на изумительном, буквально живом, ярко-зелёном мысу Жонкиер, за тёмные сопки за ним, уползали последние обрывки растрёпанных сиреневых туч.

Холодный, бирюзово-синий, сияющий, будто свежеотмытый, Александровский рейд весь был расчерчен параллельно следующими друг за другом ровными грядами остепеняющихся волн, чётких, как на гравюре с Петровым Балтийским флотом славных времён его создания.

Справа за кормой остались в море высокие, всё ещё мокрые до самых макушек знаменитые скалы «Три брата», которые я так и не смог сфотографировать на память, потому что фотоаппарат мой за штормовую ночь пришел в негодность, и даже в специализированной мастерской потом не сумели его починить.

Я откупился любимым, ещё совсем-совсем новеньким дальномерным «Ленинградом» с беспараллаксным универсальным видоискателем под все тогдашние «лейковско-фэдовско-зорковские» сменные объективы и пружинным приводом, гарантированно протягивающим десять кадров — по инструкции, а на моей камере — двадцать семь при покупке и двадцать пять кадриков здесь, на Сахалине, через год непрерывной фотоработы. Великолепный высокоточный «Ленинград», такой удобный для съёмок авиатехники и на взлёте, и на посадке, и в полёте, погубило его собственное совершенство!

Дубоватый харьковский «ФЭД-2» и даже красногорский зеркальный «Кристалл» выдержали бы и не такое. Но снимать быстролетящие самолёты целыми сериями кадров они практически не успевали.

На свежем воздухе я приободрился и чудом сумел перебежать по сходне — просто узкой доске без всяких там набитых перекладин, чтобы о них не запинаться, — с палубы катера на причал, — а подшутивший надо мной ночью молодой матрос ещё не вполне очухался и не успел меня поддержать за рукав. Похоже, он меня и не заметил, а я разглядеть его бессмысленные глаза сумел. Не мог я только вертикально стоять на твёрдой земле. К моему изумлению, она вся качалась и кренилась подо мной градусов по тридцать или сорок в каждую сторону, а я всё не мог взять в толк, что это водит во все стороны не землю под чистыми небесами, а меня на ней. Мне с палубы перебросили рюкзак, чудом я умудрился его поймать, и катер тотчас отвалил.

С высоты причала — а я, расставив шире ноги, но, всё ещё качаясь, стоял на самом его краю, — мне видны были вдоль всей береговой черты отходы и отбросы шторма: смешанные с песком погибшие водоросли, в них запуталась и, задыхаясь воздухом, трепетала и поблёскивала мелкая рыбёшка.

В Комсомольске, рассказывали, как раз за год до моего приезда, не успел уйти из бухты от шторма сельдевой косяк на много десятков или сотен тысяч тонн. Его выбросило на берег вдоль всей шести- или восьмикилометровой бухты полутораметровым по толщине слоем и шириной двадцать или тридцать метров, чуть не до подошвы сопок. Ту нечаянную рыбу качали с береговой черты рыбонасосами прямо на подошедшие плавучие базы и успели взять несколько годовых планов. Через пару дней в поселке нечем стало дышать от разлагающейся рыбы, и отовсюду с побережья стали свозить бульдозеры, но море с упрямой настойчивостью выталкивало обратно на берег всё, что только что в него с таким трудом сгребли.

Потом ударил новый шторм и забрал обратно в море ошмётки пришедшего в полную негодность дара. Как тут не усомниться в разумности погубителя своих бессловесных подданных бога Нептуна?

Стоя теперь на причале и вспоминая этот рассказ поселковских островитян, я заметил в клубке спутанных и перемешанных с песком ламинарий — длинных лент морской капусты, которую мы с Надеждой ещё так недавно вместе подбирали и, сполоснув в морской воде, ели прямо на берегу, — стеклянно отсвечивающий через веревочную оплётку небьющийся шаровой поплавок — кухтыль, оторванный штормом от чьих-то рыбачьих сетей, то ли японских, то ли канадских, то ли чьих-то ещё.

Всем этим пропахшим йодом добром: рыбой, водорослями, стеклянными поплавками, обломками досок, лишёнными коры обглодышами целых деревьев — море откупилось от ветра, злодействовавшего над ним в минувшую ночь, и вот теперь, рядом с растерзанными жертвами, медленно успокаивается дыхание его освободившейся просторной груди. Поднятая штормом прибрежная муть неспешно оседает через все слои ледяных вод океана обратно в тёмную глубину, до следующего шторма.

В моём рюкзаке, который я закинул за левое плечо, есть такой подобранный на песке у посёлка прозрачный голубоватый кухтыль — на долгую добрую память.

А неподалёку, чуть к северу от Комсомольска, я как-то увидел при особенно сильном отливе даже трёхметровый обломок-обрывок дюралюминиевого самолётного крыла с большой белой звездой в тёмно-синем круге — от какого-то американского военного самолёта, то ли со времён Второй Мировой войны, то ли, на это больше похоже, относительно недавний, хоть и весь перекрученный взрывом ракеты «воздух-воздух» с нашего перехватчика. Я даже попытался представить себе технологию сборки по этому обрывку клёпаного крыла — ничего нового или хотя бы интересного.

Пачка двенадцатикопеечных ленинградских папирос «Звезда», которых до Сахалина я на белом свете и не видел, — последний памятный привет от тети Вали — в кармане моего болоньевого плаща превратилась в сухую грязную труху, и я выбросил её в бурьян, осенённый надо мной гигантскими листьями придорожных лопухов. Постепенно осваивая передвижение своими ногами по твёрдой земле, я замедленно добрёл до столовой у выхода из порта. Брёл, чувствуя землю, ощущая, как свободно, без тошноты и кома в горле, дышу. И тихо радовался избавлению от зыбкости водной стихии.

Покачиваясь и оступаясь, отстоял минут двадцать в неторопливо подвигающейся очереди и заставил себя съесть стакан сметаны с двойным сахаром и шницель «по-останкински» с картофельным пюре, длинной долькой привозного солёного огурца и толсто отрезанным куском серого хлеба, безвкусного после Комсомольска. Купил в буфете пачку болгарских сигарет «Шипка» по четырнадцать копеек, раз уж не было ни «Трезора» с фильтром, ни «Варны», того и другой по тридцать пять, и выпил полулитровую бутылку любимого со студенчества «Жигулёвского» пива. И ощутимо приободрился.

Здесь, в центре Александровска, уже начиналась относительная цивилизация без питьевого спирта, бессменных папирос, резиновых сапог, вечной негнущейся брезентухи с сорока или пятьюдесятью, кто их мерил, метрами рыболовной двухмиллиметровой лески на обрезке фанерки и четырьмя крючками на полпальца длиной, на лесочных же отводках, отходящих от «ЗиЛовской» колёсной гайки, использованной вместо грузила, краюхой хлеба, репчатой луковицей и завёрнутой в промасливающуюся газетку парой малосольных селёдок прямо в карманах. Без ветров, приносящих ледяные моросливые дожди, без туманов по полдня, на все сутки или на неделю и без регулярных штормов, и мне возвращение к культуре всё больше нравилось. Просто-таки с удовольствием стала припоминаться доостровная цивильная жизнь.

До аэропорта «Кировское-Зональное» надо было проехать часто чихающим «газоновско-павловским» автобусом с передней дверцей, управляемой длинным рычагом от руки водителя, ещё семьдесят километров через серый деревянный посёлочек Тымовск, протащиться по запылённым таёжным дорогам и перевалам, с обязательной остановкой у родника на полпути.

Самолёт с праздно распластанными крыльями уже ждал в начале полосы, и посадка с проверкой пограничниками и милиционером документов и билета прошла без задержек, потому что пилоты откровенно спешили к себе домой, в Хабаровск.

Светлым вечером того же долгого дня, 16 сентября, пролетая совсем-совсем рядом с легкоузнаваемым с воздуха мысом Мосия, с юга ограждающим знакомую до мелочей бухту, на берегу которой так счастливо было прожито уходящее в сокровищницы памяти удивительное лето, я ещё раз простился с Комсомольском, всеми знакомыми и самыми-самыми родными людьми, не подозревающими, что это гудит высоко над их головами не рыборазведка, что это я сверху, уже километров с полутора, гляжу из всё набирающего высоту самолёта на крыши их крохотных домиков и загоревшиеся электрические огоньки на пирсе, лесоскладе и единственной улице забытого богом посёлка.

Через прямоугольное окно по левому борту я смотрел из по-домашнему тёплого и чрезвычайно уютного салона «Ила-четырнадцатого», мирно жужжащего швецовскими бывшими истребительными моторами АШ-82, но уже по тысяче девятьсот пятьдесят лошадиных сил, на тёмно-синюю необыкновенно спокойную бухту, медленно проплывающую подо мной, на дне которой или совсем рядом с ней всего сутки назад мог свободно остаться навсегда. И снова переводил взгляд сквозь видимый воздух на удаляющиеся, уже скрывшие от меня поселок дымчато-фиолетовые сопки, на гору Лопатина — вдалеке и севернее, у восточного, тихоокеанского побережья острова, — на вершине её уже с неделю лежал снег, — если не было тумана, каждое утро местная высокая гора приветственно заглядывала из своего далека в окно нашей с Надюшей маленькой спаленки.

Глаза мои жадно и взволнованно обегали удаляющееся побережье к югу от Комсомольска: очертания новой бухты у подножия высокой лесистой сопки со слегка раздвоенной вершиной, просекой для ЛЭП вдоль склона и посёлком с рыбоперерабатывающим заводом на берегу, поселок этот — Широкая Падь, — от Комсомольска в восемнадцати километрах по тропе через сопки в виде верблюжьих горбов или медвежьих спин, торчащих из моря.

Понимая, что быстро пролетаю, я торопливо всматривался в следующую бухту ещё южнее Широкой Пади, с поселком Пильво. Километрах в трёх от Пильво к югу проходила по пятидесятой параллели довоенная граница оккупации южного Сахалина Японией, и сохранились остатки бетонного причала и волнолома — в отличие от наших временных деревянных пирсов на бревенчатых сваях, — но из Москвы японцев почему-то принято обвинять в хищничестве на наших землях, в то время как они обустраивались, не в обиду нам — скорохватам-временщикам, — основательно, очень и очень толково и капитально. Считали, видимо, что навсегда.

Ни Холмск, ни Невельск за несколько сот километров с самолета без бинокля, конечно, не были видны, и я, впитывая самые последние впечатления от удивительных, завораживающих красот уплывающего в волшебную дымку бывшего каторжного острова, до слёз в глазах всматривался в холмистые синие и голубые дали под синими и голубыми лентами облачного небесного убора, плывущими по лимонно-золотистым краскам ясной и ласковой вечерней зари. Посёлочек Комсомольск позади быстро скрыло в распадке растаивающими хвойными горбами сопок, и он из глаз моих исчез навсегда и остался только в благодарной памяти.

«Как хочется ещё и ещё хоть когда-нибудь очутиться здесь, в самых необыкновенных краях из всех, где я только успел побывать! А лучше бы мне и не уезжать отсюда, сердце моё и покой навечно останутся здесь, не смог вот зацепиться в Москве, а что тебе делать на этом Урале, Кирилл? Что ждёт нас с тобой, Надежда, Наяда моя?», — думал я непрерывно и довольно-таки бестолково взболтанными штормом мозгами под умиротворяющий гул моторов.

Но с кем своим остаться здесь, на острове? Соболевы уже твердо решили возвращаться с Сахалина в родную Сибирь. И что буду здесь делать я, всю трудовую жизнь стропить доски?

Так что, прощай, дорогой моему сердцу Сахалин, действительно, навсегда!..

Двадцать пять дней оставалось до рождения в поселке Комсомольск нашего старшего сына Ванюшки Августова, его приняла на свои умные сильные руки Зоя Гавриловна Антонова; восемь лет и два месяца оставалось ещё до рождения нашего упрямого Бориски, в котором сразу угадывался неуступчивый нрав деда Михайлы: Борис в шестнадцать лет, получая паспорт, ни в какую не пожелал пребывать сыном союзных, как он считал, знаменитостей, хотя обо мне лично знают лишь те немногие, кому это положено, и изменил фамилию, чтобы не под нашими с Надюшей крылышками, а самостоятельно складывать свою дальнейшую судьбу.

Девять лет с месяцем и тремя днями оставалось до трагической гибели уже на Урале вечно любимой нами Зои Гавриловны (узнав об этой неожиданности от убитой горем Нины, мы с Надеждой тоже не смогли сдержать слёз), перед которой мы вечно в неоплатном долгу, светлая ей память, — и примерно столько же — до того, как после сведения промышленно значимого леса решением советской власти был закрыт и брошен за ненадобностью посёлок Комсомольск. Напротив пирса, севернее, на взгорбке пологой сопки, за ручьём, осталось кладбище с дорогими кому-то могилами, ветер треплет ветшающие остатки повязанных на покосившихся деревянных крестах и дощатых памятниках со ржавыми звёздочками поминальных полотенец — такой там странный обычай.

Сейчас, в марте восемьдесят пятого, я думаю о незабываемой родине моего старшего сына, и горько мне, что и этот бывший посёлок выглядит теперь так же, как бесхозяйственно брошенное до него рыбацкое селение Най-Най (на языке когда-то обитавших здесь нивхов — «узко-узко», потому что распадок меж сопок там действительно узенький и даже маленький лесоцех с его верхним и нижним складами в нём не разместился бы) на соседней, текущей тоже из тайги безымянной речке, двумя-тремя километрами южнее Комсомольска вдоль по берегу той же бухты. После упразднения Най-Найской рыбоартели, после которой остались в песке обглоданные волнами остовы вельботов с привинченными к килевой балке ржавыми слабосильными дизельками, напоминающими древние примусы, да чернеют вдоль говорливой речки разваливающиеся избы, под прогнившими полами в них всё ещё продолжают жить хорьки и одичавшие, брошенные хозяевами кошки. И хори и кошки при отливах подбирают рыбу, мелководных крабиков и сахалинских креветок-чилимов из луж на обнажившемся берегу, а зимой охотятся на мышей, птиц, белок и, наверное, друг на друга.

Двенадцать лет оставалось до подачи мной заявления в Коммунистическую партию, долгожданно возглавленную было Юрием Владимировичем Андроповым, такого выстраданного мной заявления, которое, вместе с положенными рекомендациями, до сего дня, ещё в течение трёх с половиной лет, не удосужился рассмотреть никто, потому что я не рабочий, а инженер, не пролетарий, а из социальной прослойки.

Нет, я не ругаю себя за политическую наивность. Убеждён, что её нет и не было. Я никогда не смогу себе простить моей интеллигентской недостаточной настойчивости. Всесильные министры растащат каждый в своё ведомство и угробят нашу страну, — кто, кроме Коммунистической партии, сможет им эффективно противодействовать?

Только что прошла дата — тридцать два года со смерти Сталина, — отмеченная лишь в листках отрывных календарей. Наркомовская власть при вожде народов была не меньше нынешней министерской, но тысячекратно более ответственной. Иногда ценой в собственную жизнь. Сейчас не вождь назначает народных комиссаров, а министры через Политбюро избирают обветшалый астматический жупел, способный лишь покрывать их делишки, им потворствовать, радуются такому своему «демократическому» завоеванию, и при этом никто из них не прячет глаза, не краснеет и ничуть не стыдится.

Я думаю сейчас, почему ещё тогда, на Сахалине, видя своими глазами, как безобразно там живут люди и считают такую жизнь вполне нормальной для себя, не пришёл я к простому вопросу — отчего так много людей, прозябающих не только на Севере и Дальнем Востоке, а по всему Союзу, выбирают для себя скотское существование вместо человеческой жизни и совершенно по-рабски согласны его оплачивать своими и своих детей жизнями? Чего же им не хватало для понимания, что так жить нельзя? Цена благополучия не только советской бюрократизированной верхушки — отсутствие качества у множеств людских жизней. Когда определяющее качество отсутствует, явления или предмета нет. Только макет социализма. Неказистый муляж из папье-маше, из картона, фанеры и тряпочек с лозунгами, похожий на то, что должно бы быть достигнуто в результате затраченных трудов и жизней, не больше, чем смахивают на настоящие самолёты примитивные модельки, которые увлечённо сооружает наш младший сынок Бориска в авиамодельном кружке Свердловского Дворца пионеров, бывшего купеческого дворца Харитоновых.

Может быть, я не увидел на незабываемом Сахалине за очевидными деталями сами социальные явления, потому что был житейски наивным, даже инфантильным, хотя мне пошёл тогда уже третий десяток. Не было ещё моего производственного опыта? Не было командировок на бесчисленные полигоны и секретные базы для испытаний и запусков авиационной и космической техники? Не было переездов из города в город из-за неожиданных реорганизаций отрасли и волюнтаристских перетряхиваний народного хозяйства? Но ведь, пребывая в окружении передовых технических устройств, опережающих вероятного противника и само время, и не увидишь и не поймёшь, что эти прорывы уже оплачены отсутствием не только элементарного быта, но и качества жизни всего народа, и стало быть, отсутствием жизни, отсутствием перспективы её развития из-за того, что никем не организовывается накопление избытка мощности для динамического ускорения. Об этом ли не знают наверху? Чего тогда они там хотят? Ведь у такой, настолько безалаберно, да просто безобразно относящейся к самой себе страны не может быть надёжного будущего!

Впрочем, если уж о Сахалине… Над этими очевидными деталями тамошнего подобия жизни я ведь беззаботно смеялся. Точно так же смеялись и окружающие.

Смешно было, когда за отсутствием в Комсомольске иных местных развлечений работяги прямо из оцинкованного ведра поили дешевой водкой мерина Николку. Допивал потом конюх, уведя обалдевшего и начавшего икать коня-алкоголика на покой и оставив на дне ведра два-три-четыре стакана дармовой водки и для себя.

Было очень смешно, когда однажды утром люди не смогли пройти от домов посёлка к лесоцеху и складам, потому что рабочий Лёня Дерентьев из трофейной японской винтовки «Арисака» калибром, помнится, шесть с половиной миллиметров, изнутри своего дома принялся вести огонь по чертям, которые полезли к нему в избу со всех сторон, во все оконца сразу. Он с вечера изготовился к охоте на соседского кота, повадившегося таскать свежеснесённые единственной Лёниной курицей яйца, и на ночь приготовил себе запас боевых патронов и пару пузырей водки. Своей беспорядочной пальбой из избы по чертям в окна он перекрыл единственную улочку посёлка до самого обеда, пока его не обезоружил прибывший на «Алябьеве» на этот раз из Широкой Пади участковый милиционер. И, тем самым, запустил, наконец, простаивающее из-за Лёниной пьянки посёлкообразующее производство.

Это тот самый Лёня, который каждый год собирался красиво и культурно отдохнуть на курорте в Сочи и заодно проведать сына от первой жены где-то в центральной полосе России. Покупал новый чемодан, за зиму набивал его пачками денег и летом уплывал из Комсомольска на «Алябьеве». Но совсем недалеко от ворот порта в Александровске продуманно помещён ресторан «Север» для перехвата вот таких отпускничков. Конечно, там, в кабаке, с лёгкостью находятся «друзья». Там местная братия любит, разгулявшись, лихо развеивать деньги по полу ресторана под понимающий весёлый смех собравшихся и терпеливое ожидание видавших всякие виды музыкантов-лабухов и наглых официантов. Через какую-то неделю Лёню в долг, а, по сути, бесплатно привозили на «Алябьеве» обратно уже без чемодана и в чужом пиджачишке, пожертвованном старыми или новыми «друзьями», на голом теле. И он начинал готовиться к другому отпуску, который наступит только ещё через год, на следующее лето — разве это не смешно? Какой ещё клоун умеет так рассмешить?

Да, всё тот же самый Лёня, которого направили с другими лесорубами помогать на путине по соседству, в Широкую Падь. Придя с обеда, засольщики рыбы увидели, что Лёня исчез. «Может, ушёл через сопки домой в Комсомольск, — предположил кто-то, — давайте вечером позвоним, пусть проверят, как Леонид добрался, говорили, что волки с материка подошли на лето по последнему льду». Но чей-то внимательный глаз заметил в серебре сельди, закачанной рыбонасосом в шестидесятицентнеровый засолочный чан впереслойку с серой каменной поваренной солью из твёрдых, будто зацементированных мешков, резиновый сапог — не Лёня ли кинул его в морепродукт, разобидевшись на кого-то? Зашвырнул и ушёл. С Лёни ведь станется.

Спрыгнул на мягкую рыбу в чан, потянул сапог… А в нём живая нога!

И вытащил мертвецки пьяного и спящего в толще засаливаемой сельди Лёню Дерентьева. Могли бы совсем засолить мужика, ведь какая для соли разница, солевой раствор тузлук за неделю проберёт и проспиртованного пьяницу, вместе с его брезентухой и резиновыми сапогами. Разве это не смешно? А разве, ответьте, смешно?!

Покидая Сахалин, я, естественно, не знал и не мог знать будущего, как не знает его и любой из современных мне людей. С нежностью вспоминаю теперь многих из встреченных на жизненных дорогах, но пусть не обидятся, что не пишу о них и нечасто вспоминаю. Не мне бы о них написать, а тому, кто знает их лучше, кто дольше моего прожил с ними бок о бок в труднейших условиях периферийного советского бытия. Но если и написал бы когда-нибудь, наверное, не каждый узнал бы себя на моих страницах, потому что я непременно оставил бы за собой право автора на некоторую условность. Ведь многое из того, о чем я сейчас думаю, произошло на самом деле, но не все обратили на это внимание, а чего-то из случившегося, находясь совсем рядом, не заметил или не понял я. Всегда стараюсь помнить, что я такой же, как и все, что я не лучше, но и не хуже других, только, может чуть попристальнее всматриваюсь в протекающие вокруг меня жизни, чтобы понять их в моём взаимодействии с ними и осмыслить наше общее бытие настолько правдиво и искренне, насколько смогу. Понять их, а через них понять себя. Если же заблуждаюсь, не улавливаю тонких движений живой души в каких-то из жизней или даже во всех, в том числе и в моей душе и в моей собственной жизни, то тоже искренне и, хотелось бы, тоже правдиво. Потому что таков я сегодня, а назавтра стану чуточку другим. И понимать тогда смогу моё же прожитое совсем иначе.

Если суждено мне когда-нибудь написать книгу о себе и о тех, кто жил и живёт со мною рядом, и она увидит свет, то я хотел бы после этого сжечь рукопись моей книги по частям рядом с могилами самых дорогих мне людей, благодаря совозбуждающим жизням которых я стал самим собой. И пусть с дымом от сгорающих частиц моего вложенного в строки сердца уйдут к ним моя не остывшая за долгие годы любовь, моя вечная благодарность и каждому из них моё последнее и искреннее: «Прости и прощай!»

* * *

Можно лишь догадываться о хождениях отправленного Миддлуотеру материала по достигшим нас отголоскам последовавших в течение полусуток разнохарактерных реакций из-за Тихого океана. Генерал, не расшифровывая и не читая, немедленно передал текст экспертам. Вероятно, они привели его в удобоваримую форму и тут же отдали выше, кому следует. Там прочли. До нас сначала докатили волны чиновного негодования по поводу использования нами негодных средств для добывания никому не интересных россказней о каком-то Сахалине.

Акико возмутило скоропалительное заявление крайне расстроенного Джеймса, сработавшего автоматическим ретранслятором начальственных мнений. Не меняясь в лице, она в ответ дипломатично высказалась в том духе, что некоторые художники пишут кистью, некоторые намазывают краску на холст шпателем, как масло на хлеб, делая бутерброд, но важен итоговый результат, если заказчик понимает хотя бы предположительно, что заказывает, и в какую именно галерею собирается свою дорогую покупку поместить. Но только мне довелось услышать продолжение её разгневанной тирады, что сегодня самым правильным было бы накормить профессионалов, преисполненных самодовольства, но не способных оценить чужой труд и элементарно неблагодарных, из свиного корыта, добавив туда волшебного зелья Цирцеи, чтобы зафиксировать их, как она сказала, «в свинском обличье» навсегда. Отыгрыш чужой непредвидимой подачи её ощутимо успокоил, и она быстро привела себя к норме.

Потом кто-то, нам тоже неизвестный, но ещё более высокопоставленный и глубже в суть дела посвящённый, в уже гораздо более тактичной форме указал Джеймсу, что интересует их как раз поправка к уравнению Августова, потому что компьютерная модель аэрокосмического аппарата, созданная ими, попадает именно в расходящиеся зоны летания, под землю и в космос, а не от земли до ближнего космоса, как требуется.

Стало быть, уравнение Августова им уже известно, но без его поправки. В отношении ценной поправки я ничем больше помочь не мог. И в отношении технологии восполнения запаса горючего тоже. Пусть, наконец, прочитают толком вполне доступную для среднего понимания инструкцию к нашему МиГу и всё уразумеют. Меня только озадачило, почему американцы ожидали, что их яркие эмоции по поводу так необходимой им поправки Августова должны обязательно совпасть с такими же эмоциями её автора, моего отца, в связи с ней же. Вот ещё!

Н-да-а, проживая столь далеко друг от друга и варясь каждый в своём котле, генетически мы с ними уже очень разные, и эта разночастотность «вибраций» мозгов тоже затрудняет нам взаимопонимание. Надо почаще ездить друг к другу. В гости! Мы примем.

Когда Акико, не акцентируясь на преизбыточной за день конкретике, поделилась с Кокориным своей озабоченностью тем, что я не сумел точно настроиться на детально необходимое им место в сознании моего отца, Андрей высказал ей своё предположение о причине сбоя прецизионной настройки, возникшее в процессе работы со мной: скорее всего, несколько дней назад я употреблял спиртные напитки. Надо теперь прожить несколько лет, чтобы последствия той выпивки перестали воздействовать на моё поколебленное алкоголем сознание. Акико постаралась скрыть своё потрясение. Но когда вернулась в наш домик…

— Или ты пьёшь — или ты можешь, — безапелляционно и грозно заявила мне Акико, сделав строгие и очень круглые глаза. — Больше мы с тобой не губим себя и не пьём! Ни-ко-гда!

— Мне пить тоже, вообще-то, не нравится. Согласен.

— И вот ещё что, — Акико тряхнула головой и подняла правый указательный палец, в точности, как Джемс Миддлуотер. Я увидел у неё такой жест впервые, встал столбом и от неожиданности обмер.

Высокоторжественно Акико объявила:

— Мне кажется, я поняла, именно когда мы с Андреем ещё вечером с тобой работали, а потом всю ночь, сидя рядом с тобой, я, чтобы не уснуть под твоё бормотание, так и этак думала над этим: молодой вид голографических обликов тех шведки и чешки, о которых я тебе рассказывала, соответствует, я думаю, согласно «небесным стандартам», достигнутому ими при жизни возрасту их ду-хов-но-го раз-ви-ти-я, а не календарному, не физическому возрасту! Физически они могут прекрасно дожить и до ветхих старушек!

Я развёл руками и закатил глаза, изображая так удивление и разделяя её радость, а она, сияя, словно школьница от полученной пятёрки, слегка присела передо мной и, прищёлкивая языком, несколько раз двинула руками и ногами, как если бы принялась танцевать старинный твист.

После позднего, честно заслуженного нами, обеда Акико предложила мне вместе послушать «мемуары» моего отца и, когда дошло до сестёр Барсуковых, приезжавших на каникулы к их матери, Зое Гавриловне, на Сахалин, «порылась» в записях литературных произведений на своём компьютере. Нашла книгу Рины Левинзон и, в превосходнейшей степени довольная, заявила мне:

— Я почти уверена, я вся это чувствую, что как раз одна из тех сестёр, с которыми дружили твои родители на Сахалине, именно Нина, и издала у себя в Екатеринбурге книгу этой прекрасной поэтессы! Ведь Августовы, по воспоминанию твоего отца, продолжали дружить с Ниной «Пи» Барсуковой и после Сахалина! «Пи» — это какое русское отчество — Павловна? Петровна? Неизвестно! Нина по специальности, наверное, филолог? Не знаю, к тому же, где после вуза устроилась вторая сестра. Там же? Как ты думаешь, эта фамилия — Барсукова — сейчас очень распространённая в Сибири, в вашем Екатеринбурге, бывшем Свердловске, как Иванова? Или не очень? Меняют ли фамилии замужем? Интересно, можно было бы Нину найти?

Что я мог ей ответить?

Узнай, моя прекрасная леди, это сама. Так подумал и вежливо промолчал, потому что устал и хотел спать. Даже не поправил, что Екатеринбург считают столицей Урала, а не Сибири. Собственно, а какая для мисс Одо разница?

Глава третья

КАК ВЫЖИТЬ — ПУТЬ ТОЛЬКО ОДИН

«Когда ты склоняешься в поклоне перед Вселенной, она кланяется в ответ; когда ты называешь имя Бога, оно отзывается эхом внутри тебя».

Уэсиба Морихэи, основатель айкидо

8. «Ичи, ни, сан, ши…», или

Слово автора о Бирме, Турции, лётчике-капитане RAF А. Йорке и последней встрече с Ёко

Если «я», автор, в физическом теле японского армейского лётчика майора Иосинори Набунагэ родился в 1910 году, то, как водится, через пару-тройку лет «моя» японская мать Сиктунико или, скорее, наверное, Сиктуанико, могла много раз в день с гордостью и удовольствием выслушивать, как «я» учусь считать: «Ичи, ни, сан, ши — один, два, три, четыре»… До «меня» тоже могли доноситься её счастливые вздохи и поощрительные слова, негромко произносимые певучим и ласковым голосом. Господи, как это было давно и всё же настолько недавно, всего лишь в прошлой «моей» земной жизни!.. Эти строки пишутся в 2002 году, и в нашем, созданном таким прекрасным, но полном и драм, и подлинных трагедий, и непрерывно усложняющемся мире прошло только девять десятков лет.

«Ичи, ни, сан, ши». Именно о четырёх вновь открывшихся эпизодах из жизни моего японского предшественника по душе я и хочу теперь рассказать. Чем больше я узнаю о давно отгремевшей Второй Мировой войне и о новейших видоизменениях войны, с дьявольским коварством ведущейся в мире сегодня, причём, одним из главных объектов разнообразнейше маскируемой многоплановой внешней агрессии является страна моего нынешнего жизнедействия — Россия, — дополнительно разъедаемая информационно, то есть духовно, и растаскиваемая хищнически действующей с вершины власти вползшей туда доморощенной пятой колонной, отчего власть любого уровня неприкрыто попустительствует сама себе, — тем сильнее во мне ощущение непреходящей недальновидности, а временами откровенной глупости тех, кто затевал горячие войны в прошлом, кто ведёт войны любых видов против кого бы то ни было вовне и внутри своих стран в исторически позднее время нашей цивилизации.

Несомненно, они разные, разнесённые уже по времени, — те правившие люди прошедших веков и властные современники нас, живущих уже в двадцать первом веке. Нельзя, однако, исключить, что многие и многие и прошлые, и нынешние люди являются носителями одних и тех же задержавшихся в своем развитии душ, табуны которых целыми уходящими в историю веками всё никак не могут сдать перед Высшими Силами Вселенной экзамен по приведению нашей планеты к состоянию мира, не говоря уж о её повсеместном процветании. Не могут из-за своей неспособности и, кроме того, не желают. Напротив, из века в век объединёнными усилиями они толкают мир к катастрофе, предуготовляя глобальный катаклизм с упорством, достойным лучшего применения. Загляните в Интернет: сколько в нем теснится материалов о готовящейся Большой войне ХХI века! Определённо существуют те наши современники, которые её настойчиво и старательно готовят, на этом зарабатывая, состоится она или нет.

Сторонники мирного развития, если и заявляют, что хотят, не могут ничего противопоставить апологетам мимикрировавшего милитаризма, неустанно и изощрённо видоизменяющим формы и разновидности войны. Миролюбцы даже не в состоянии объединиться. Объединяясь, они лишь погрязают в бесконечных спорах и раздорах из-за ловли мелких выгод от очередного своего якобы объединения. Получается, что и ястребы, и голуби действуют предельно нелепо, как бы ни убеждали себя и других в обратном. Ещё и клюются внутри своих стай между собой. Как все.

Складывается впечатление, что чем ближе и острее угроза, тем меньше думают о ней, а уж для её предотвращения основной массой людей не предпринимается совсем ничего, исключая молитвенное делание в избранных духовных центрах Земли таких, как, например, Тибет до китайского его поглощения, как некоторые «отсталые» племена в Южной и Центральной Америке, например, высшие жрецы племени кога, и кое-какие аборигены Африки, то же племя догонов.

Размышляя о действиях развязавших Вторую Мировую в последнем периоде той войны, я вижу, что, в соответствии с их тогдашней умопомрачённой логикой, они и делали прямо противоположное тому, что надо было бы сделать для обережения своих народов, человечества и всей планеты. Вот уж, воистину, лучше бы не делали вообще ничего. Сегодня, как и всегда, трудно понять, почему, отчётливо сознавая, что выбранный путь ведет страну к катастрофе и полной её гибели, они решались следовать именно по нему. Военщина бралась решать экономические проблемы своих стран естественным для себя образом — военным путём, — в экономике не разбираясь. И в результате своих тягчайших усилий получила полное уничтожение экономики и в собственной стране, и у союзников. Замечу, отделяя: кроме Соединённых Штатов Америки, где финансами, экономикой и военными руководил не военный, не просто бизнесмен либо юрист, а очень умный человек, глубочайше осознающий свою роль наивысшего менеджера планеты, многими искренне почитаемый Франклин Делано Рузвельт. Великий, редкостный человек, всё еще не понятый и недооценённый не только соотечественниками.

Поэтому мне не давала покоя мысль, в частности, о том, что в разгар военных действий на Тихом океане Япония готовилась адекватно ответить на стратегические налёты огромных четырёхмоторных «Суперфортрессов» «Боингов-двадцать девятых», вызывающих неисчислимые жертвы и разрушения, выпуском собственного гигантского бомбардировщика Накадзима G8N1 «Рендзан», то есть «Горная гряда». Американцы испытывали у себя в США такую трофейную японскую машину уже после окончания Второй мировой войны. Она, к их удивлению, во многом оказалась лучше, чем прославившиеся «Суперфортрессы». С выпуском «Рендзана» японцы просто не успели. Как со своим вундер-ваффе, чудо-оружием, многого не успели и немцы.

Что касается немецких сверхдальних бомбардировщиков, то известно, что в гитлеровской Германии фирма Мессершмитта в 1940 году получила министерский заказ наряду с другими авиаконцернами, отказавшимися, кстати, от его выполнения по причине военной загруженности, и в январе 1941 года нашла возможность приступить к работам по созданию так называемых «Америкабомберов», способных из Европы перелететь через Атлантический океан, отбомбиться по континентальным целям в США и вернуться на свою базу.

Первый полёт один из построенных опытных самолётов Ме-264V-1 совершил в декабре 1942 года, но потом его долго перестраивали. Другой опытный образец Ме-264V-2 при бомбардировке уничтожила авиация союзников. Эта машина не восстанавливалась, немцам стало не до неё. В последние времена они, как ни спешили, уже не успевали насытить противовоздушную оборону Германии тучами дешёвых «народных истребителей» — для одной-двух атак подпрыгивающих уже непосредственно над промышленными центрами реактивных букашек с мощной авиационной пушкой, способной разрушать высокопрочные конструкции четырёхмоторных английских и американских стратегических гигантов.

Кроме того, стало, наконец, ясно, что германский трансконтинентальный «бомбер» получается тихоходным и, в сравнении с истребителями выпуска не 1940, когда был заказан, а уже 1944 года, времени своей фактической готовности, оказывается недостаточно высотным. То есть будет гарантированно перехвачен истребителями противовоздушной обороны RAF (Королевских Военно-Воздушных Сил Великобритании) или ВВС США ещё над Атлантикой, не достигнув даже береговой черты Соединённых Штатов.

Единственный экземпляр четырёхмоторного «Америкабомбера» Ме-264V-1 с неимоверным для Германии того времени размахом крыльев 43 метра подготовили к полёту Гитлера в Японию, сорванному заговором генералов и покушением на фюрера в июле 1944 года. Отчаянность тайно задуманного воздушного сверхброска Гитлера на Дальний Восток на единственном «бомбере» без подстраховки (серийные четырёхмоторные Фокке-Вульф-200 «Кондор», ещё приемлемые для перевозки высокопоставленных персон, требуемой дальностью не обладали, иначе перелёт и обеспечивался и подстраховывался бы «Кондорами»), говорит о критическом положении Германии, хроническом пребывании Гитлера в состоянии жгучего психологического кризиса и его обостряющемся желании призвать своего азиатского союзника к наивысшей жертвенности, невзирая на не менее критическое тогдашнее положение Японии. Визит Гитлера в Японию на подводной лодке не мог состояться, поскольку в оба конца потребовал бы слишком продолжительного времени отсутствия фюрера в Фатерлянде.

И «Суперфортресс», и «Рендзан», и «Америкабомбер» оказались машинами, близкими по геометрическим размерам и трансконтинентальному назначению. Даже максимальные скорости полёта их были близки. Но, в сравнении с немцем, американская «Сверхкрепость» Б-29 летала всё-таки ещё быстрее, а поднималась уже в стратосферу, на более чем в два раза большую высоту, чем устаревающая при затянувшемся рождении машина Вилли Мессершмитта.

Глобальное отличие «Суперфортресса» от германской и японской машин состоит в том, что «Америкабомбер» и «Рендзан» являлись пиковыми, предельными достижениями авиационных технологий уровня сороковых годов, а американская «Сверхкрепость» строилась, вооружалась и оснащалась уже по более изощрённым технологиям будущих пятидесятых годов. Доказательством тому малоизвестный за пределами авиационных кругов исторический факт.

Поскольку довоенный ТБ-7, он же АНТ-42, он же «Пе-8», на котором в 1942 году специальный посланник Сталина народный комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов слетал над оккупированной фашистами Европой выше досягаемости зениток и истребителей — абсолютно незамечено для сил ПВО Германии, что подтвердило послевоенное изучение трофейных архивов, — из Москвы в Северную Америку, в США и потом обратно с одной лишь промежуточной посадкой в Шотландии, всё-таки устарел и для атомных бомбардировок при создании не предназначался, громоздкая бомба начального выпуска внутрь просто бы не вошла. И потому Сталин, в целях экономии времени на создание советского авиационного носителя атомной бомбы, приказал Туполеву воспроизвести, что называется, один к одному, знаменитый американский «Боинг-29» и дал «на всё про всё», как считали это помнившие, только один год.

Дело в том, что несколько «Сверхкрепостей», подбитых в 1944-45 годах над Японией, их командиры имели неосторожность привести к району Владивостока и приземлить на аэродромах союзного Америке государства — СССР. После чудесного спасения экипажи на некоторое время исчезали, а новейшие военные самолёты, являющиеся собственностью правительства Соединённых Штатов Америки, оставались в Советском Союзе.

Андрей Николаевич Туполев приказ Сталина выполнил.

«Ту-четвёртый» весил только на 600 килограммов больше (в основном из-за производственной разнотолщинности тонколистового и профильного дюралюминиевого проката, объяснение чему простое: в СССР в металлургии принята метрическая система, в США — дюймовая. Доли миллиметра и доли дюйма в точности не совпадают; более тонкие листы и профили использовать нельзя, потому что конструкциям бомбардировщика не хватит прочности. И советский прокат подбирался чуть потолще, следующего по стандарту размера, хоть с ничтожным, но все же плюсовым допуском, отчего и вся сложная многотонная конструкция оказывалась, соответственно, потяжелей). Поэтому «Туполев-4» летал чуть помедленнее и пониже, чем «Б-29», но атомную бомбу на большие расстояния, приближающиеся к стратегическим, переносить тоже мог. Максимально воспроизводя «американца», советский стратегический бомбардировщик объективно всё же не являлся его точной копией, и «Ту-четвёртый» авиационные специалисты справедливо называют аналогом «Боинга-двадцать девятого».

Самой интересной в эпизоде со сверхсрочной ликвидацией отставания в области стратегической авиации Советского Союза от главного противника в начальном периоде «холодной войны» является, пожалуй, не столько фактическая, сколько наиболее важная — организационная сторона решения проблемы, о чём сегодня знают не все не только в авиационных кругах, но и редко кто из среды крупных организаторов промышленности, если таковые ещё в России остались: то есть и крупная промышленность, и среда её действенных организаторов.

Для того, чтобы развернуть серийное производство тяжёлых стратегических бомбардировщиков «Ту-четвёртых» — аналогов американского «Боинга-двадцать девятого», — Советскому Союзу, одновременно по горло занятому послевоенным восстановлением городов и сёл, разорённого фашистами народного хозяйства, созданием ядерного оружия, портов, баз и самого океанского флота, верфей-заводов по производству подводных лодок, строительством новых железных дорог и гидроэлектростанций, устройством единой речной транспортной системы всей страны, перевооружением сухопутных сил, созданием ракетодромов и ракет-носителей, а также многими и многими другими срочными и важными делами, вплоть до организации новых лесонасаждений на юге по забытому уже сталинскому плану борьбы с ветрами-суховеями, потребовалось вновь открыть, вспоминают, сорок новых — нет, не заводов, — а сорок новых отраслей промышленности, то есть сорок новых министерств. Настолько сложной и «умной» была начинка «Суперфортресса», которой внутри себя не имели ни японец «Рендзан», ни немец «Америкабомбер». С освоения программы выпуска «Ту-четвёртого» в Советском Союзе возникли новые для страны отрасли промышленности по выпуску пластмасс, элементов и систем радиоэлектроники, вычислительной техники, широкого спектра кабельной продукции и многого-многого другого. Пришлось создать около сорока новых министерств — вот вам о влиянии роста военно-промышленного комплекса на развитие народного хозяйства и экономику страны.

Следует отметить, что новые материалы и технологические методы изготовления силовых металлоконструкций и облицовок — планёра бомбардировщика, — освоенные при серийном строительстве стратегического «Ту-четвёртого», позволили в пятидесятых годах быстро перейти к массовому производству военных реактивных бомбардировщиков и ракетоносцев «Ил-28», «Ту-16», «Ту-95», 103М «Молот», 201М, военно-транспортных машин Ан-8 «Кит» и Ан-12, на 85 % унифицированного с пассажирской «Украиной» Ан-10, турбовинтового Ил-18 «Москва», а также целой плеяды других военных и пассажирских экспериментальных и серийных реактивных машин.

Вот почему «Боинг-29» уже при создании в первой половине сороковых годов стал машиной будущего и из будущего. Вряд ли ожесточённо воевавшие Германия, а тем более Япония, были способны каждая развернуть по сорок или около того новых необходимых министерств. Ну, может, высокоразвитой Германии столько бы и не потребовалось, а Японии, возможно, сорока могло и не хватить. Да и правильнее, и справедливее, исходя из сопоставимости инженерного оборудования и вооружения, сравнивать «Америкабомбер» и, в какой-то мере, «Рендзан» не с «Боингом-двадцать девятым», а с его тоже прославленным предшественником — Б-17, «Летающей крепостью», впервые поднявшейся в воздух ещё в 1935 году.

Советским Союзом каждая отрасль промышленности из сорока вновь создаваемых организовывалась, как положено, со своими проектными институтами, лабораториями, заводами, рудниками, шахтами, дополнительными железнодорожным и автомобильным транспортом и дорожной сетью. Каждая вновь создаваемая отрасль в соответствии с государственным планированием обеспечивалась всеми необходимыми энергетическими и материально-техническими ресурсами для решения основной задачи — постановки на производство и принятия на вооружение стратегического бомбардировщика «Ту-четвёртого», а главное — срочно подготовленными к его обслуживанию многотысячными квалифицированными кадрами, которые, вместе с их семьями, каждый день и на многие годы надо было и кормить, и содержать.

Кроме прочего, для новых, всё более тяжелых и скоростных военных машин отводились обширные запретные зоны, в которых с учетом требований авиации уже недалёкого будущего строились засекреченные авиабазы с всё более длинными и прочными бетонными взлётно-посадочными полосами, складами горюче-смазочных материалов и боеприпасов, тирами для пристрелки бортового оружия, ремонтными ангарами и оснащёнными всякими новинками мастерскими, оборудованными штабами, охранными и обслуживающими подразделениями, благоустроенными казармами и жилыми военными городками. Создавались полётные карты чуть ли не всех регионов земного шара, куда только могла занести стратегические машины военная необходимость, продолжалась организация надёжной связи, метеослужбы, контролирующей и прогнозирующей погоду уже почти по всему земному шару. Делалось многое и многое другое.

Осуществление комплекса стратегических государственных мероприятий подобного размаха и организационного совершенства теми же Германией и Японией было немыслимо.

Для динамического рывка государству необходимо иметь избыток экономической мощи, а Японии не по силам было одновременно снабжать воюющие флот и армию чуть не на половине акватории Тихого океана и развёртывать новые производственные мощности взамен заводов и фабрик, выводимых из строя американскими ковровыми бомбометаниями.

Тем не менее, воюющая Япония свой бомбардировщик G8N1 «Рендзан» создала.

Он был поменьше и внешне отличался от «Суперфортресса», но незначительно: не параболическая, а более традиционно выступающая уступом над фюзеляжем пилотская кабина, киль, образованный прямыми линиями, в отличие от скруглённой по лекальной кривой передней кромки киля «Боинга». Компоновка практически та же, продиктованная назначением.

Главное, в чём японский «Рендзан» проигрывал американской «Сверхкрепости», это практическое отсутствие возможностей серийного производства не металлических конструкций планёра самолета, а «умной» начинки по технологиям завтрашнего дня. Того навигационно-пилотажного комплекса приборов и сложнейшего оборонительно-наступательного оснащения, который сегодня значительно усовершенствован и объединён в расплывчатое понятие «авионика». Тем не менее, испытывая после окончания войны у себя в США трофейный «Рендзан», американские военные специалисты были потрясены лучшими аэродинамическими характеристиками японской машины в сравнении с их «Сверхкрепостями» Б-29.

Проект гигантского самолета породил в Японии вал и вторичной документации. Ещё продолжалось составление многотомных спецификаций на необходимый станочный парк и специальный инструмент, но каждый день войны, истекая, словно вода из клепсидры или песок из песочных часов, своим завершением знаменовал обусловленное возрастающей американской мощью уменьшение реальных возможностей обеспечения колоссальных потребностей постановки «Рендзана» на производство и принятия на вооружение. Не говоря уж о квалифицированном и бесперебойном наземном обеспечении регулярных боевых вылетов воздушного колосса. Хотя до материковой Америки он всё равно бы не долетел, с помощью «Рендзана» намеревались доставить крупные неприятности островным авиабазам ВВС США на Тихом океане, размещённым на том же Сайпане и Тиниане, а также военно-морским кораблям и авианосцам с их палубной авиацией. Супербомбардировщик «Рендзан» должен был взять на себя запоздалое решение задачи, оказавшейся непосильной японским линейным кораблям с их сверхмощной артиллерией. Роль линкоров была низведена авианосцами, этим новым оружием океанской войны, до почти декоративной. Только разве позволили бы американцы подняться в воздух хоть одному вооружённому японскому стратегическому бомбардировщику, этому их новому стратосферному линкору? И всё же, как поначалу мне думалось, чтобы японцам ознакомиться с конструкцией и начинкой вражеской машины, воспроизвести хотя бы её могучие поршневые двигатели, сначала надо было сверхмощную и сверхзащищённую «Сверхкрепость» сбить, причем, не над океаном, а над сушей, чтобы собрать все обломки и тщательно изучить, а ещё лучше вынудить американцев приземлить новейшую, секретную боевую машину по возможности без повреждений. Каким же оружием можно было решить эту важную задачу?

В поисках ответа на очередной вопрос, возникший при таком повороте моей темы, мне не стали подспорьем переводные авиационные справочники, потому что во многих из них встречалась типовая фраза: «С принятием на вооружение этого самолёта Японии стало возможно бороться со стратегическими бомбардировщиками ВВС США, потому что ему, единственному, оказалось по силам сбивать «Боинги — двадцать девятые». Между обложками справочника это одно и то же говорилось на разных страницах про истребители Ки-45 «Торю» («Победитель драконов»), Ки-61 «Хиен» («Ласточка»), его модификацию с двигателем воздушного охлаждения Ки-100, истребитель Ки-84 «Хаяте» («Ураган»), перехватчик Ки-44 «Шёки», иногда по-русски обозначается «Сэки» («Демон»). Про некоторые другие пишут то же самое.

Какие уж тут комментарии к действиям зарубежных технических историков и отечественных «редакторов» подобных запутывающих книг? Если, к примеру, на обложке переводной книги о военно-морской авиации Японии приведён снимок английского авианосца с английским же истребителем «Си-Харрикейн», расположенным на верхней палубе на переднем плане. Спасибо, что хоть что-то рассказали при тотальной деградации понятия редактирования.

Идеологизированные российские историки вообще не промычали, не отелились. И не только по проблематике японской военной авиации. Промолчали. Стало быть, нельзя их и упрекнуть за исторические неточности. Можно только подивиться, чем тогда российские историки занимаются, если совершенно не занимаются историей, в особенности, историей техники? За что им платят?

Я тогда ещё не знал, можно ли обратиться с моими специальными вопросами к моему же подсознанию. Но мне невольно стало представляться, что «мой» японец, армейский лётчик Набунагэ обязательно должен был участвовать в перехватах «Боингов-29», послуживших затем исходным материалом для создания японской версии тяжёлого стратегического бомбардировщика. Захотелось «увидеть» это, используя моё собственное подсознание, чтобы уточнить некоторые важные исторические моменты напрямую, не сравнивая сведения из противоречащих друг другу справочников и не прибегая к трудоёмкому, малопродуктивному, вряд ли вообще осуществимому, архивному розыску. Не раз пытался я настроиться на картины воздушных боёв, проведённых японским лётчиком, но кроме мелькающих за фонарём кабины «моего» истребителя даже не силуэтов самолетов, а каких-то смутных и расплывчатых теней, долго не мог «увидеть» ничего. Воздушные бои уже тогда были, в большинстве, слишком скоротечны. Кроме того, это в библиотеке можно подойти к книжной полке и взять нужную книгу по названию на корешке обложки, а с подсознанием, чтобы так запросто работать, подойти и взять, не всякий раз и получается.

Однажды я вновь ощутил «себя» в тесной кабине боевого самолёта и очень чётко «разглядел» в задней полусфере, левее киля «моей» машины, два истребителя, следующих за «мной» в строю «острый пеленг». В них по цилиндрическим капотам звездообразных двигателей и выраженному углу поперечного «вэ» длинных крыльев я узнал лёгкие Ки-43 «Хаябуса». Самолёты были феерически освещены ярким на высоте, близким к отвесному, дневным, а не утренним и не вечерним, солнцем, и выпукло вырисовывались на фоне тяжёлых, почти чёрных, грозовых или снеговых туч. На высоте около четырёх километров, с приличной скоростью истребители Ки-43 совершали патрульный облёт узкого тёмно-синего острова, простирающегося под самолётами далеко в глубь широкого свинцово-серого простора океана, и только у самого горизонта, на юге, где почти не было туч, океан под медленно перемещающимся веером солнечных лучей сверкал, как текучая серебристо-белая ртуть.

Я узнал с неба Южные Курилы. Вытянутые в меридиональном направлении на добрую сотню километров очертания гористого острова подо «мной», обширные бухты у восточного и западного побережий, достаточные для якорных стоянок целых флотов, заставили меня предположить, что за самолётами видятся очертания острова Итуруп. Соседний Кунашир, тоже узкий и длинный остров с вулканом Тятя-яма, ещё южнее Итурупа, вдали чуть угадывался. «Я» ведь оглядывался в направлении на юг, в сторону околообеденного солнца. Кроме того, логично предположить, что «я» летел во главе данного строя и на однотипной машине. Но воздушного боя в этом патрульном полёте не было.

Мне трудно быстро определить время увиденного полёта. Это мог быть ноябрь 1941 года, когда в секретном заливе Хитокаппу у Итурупа, по-японски Эторофу, Императорский Военно-Морской Флот Японии готовился к нападению на базу американского флота Пёрл-Харбор, расположенную на Оаху, одном из Гавайских островов. Но это могла быть и весна года тысяча девятьсот сорок пятого, и тогда ещё вопрос, что охраняли быстрокрылые патрули «Хаябус» у Итурупа в последнем периоде войны. Больше мне верится всё же в первое. Не должен был старший офицер — майор — возглавлять обычный воздушный патруль, а лейтенант, я думаю, мог. И, стало быть, увиденное вряд ли датируется тысяча девятьсот сорок пятым годом, скорее, это время ещё до приближения войны на Тихом океане к Японии. Кроме того, «Хаябусы» входили в состав не флотской и не базовой, а армейской авиации, в которой, так получается, и служил «мой» японец Набунагэ. Если бы было время и хватало внутренней психической энергии для сосредоточенного внимания, можно бы попытаться определить из подсознания, в каком армейском соединении он служил. Я всё же ощутил, что откуда-то известно мне на интуитивном уровне, что в начальном периоде Тихоокеанской войны (декабрь 1941 — весна 1942 годов) «мой» японец был, возможно, каким-то образом связан с действиями авиационного корпуса Каноя из состава 11-го воздушного флота, которым командовал выдающийся лётчик, вице-адмирал Цукахара Нисидзо. Каноя — южная японская авиабаза. Однако 8 декабря 1941 года авиакорпус Каноя находился уже на авиабазе Тай Чу на Формозе, то есть на Тайване, имел в своем составе 72 бомбардировщика G3М, вскоре названных американцами кодом «Бетти», и изготавливался к участию в Филиппинской кампании. Кроме того, 11-й воздушный флот относился к военно-морской, а не армейской авиации Японии. «Мой» японский лётчик мог иметь задачу воздушного прикрытия бомбардировщиков авиакорпуса Каноя. А мог и не иметь, и встречаться с ними лишь в воздухе, чисто по сложившейся ситуации, чего только на войне не бывает. Или его авиачасть могла временно базироваться на том же аэродроме — не знаю.

С сожалением понял я тогда, что, не имея архивных документов для проверки сведений из подсознания, не получается уверенно углубляться в персональный послужной список моего японского предшественника по душе.

Гораздо позже попалась мне на глаза информация о том, что строй истребителей, увиденный мной в собственном подсознании, когда три машины летят друг за другом с небольшим превышением каждого последующего по высоте или горизонтальным сдвигом, уступом кзади, назывался «шётаи», а девятка истребителей из трех «шётаи» образовывала соединение, называемое «тшюнаи», или «чунаи», — вот беда с русской транскрипцией японских слов. Такой строй использовался японскими лётчиками на полётном маршруте и, в начале, в воздушном бою, пока он не превращался в «собачью свалку». Стало быть, картинкам, получаемым из подсознания, действительно доверять можно, они правдивы.

Увидеть затем реально состоявшийся воздушный бой помогла сама жизнь. Складывающиеся время от времени в моей личной жизни драматические обстоятельства как-то заставили меня предположить наличие кармической связи между мной и одним моим знакомым, хотя в целом довольно долго мы относились друг к другу с терпеливым пониманием и, казалось, достаточно доброжелательно. И рассмотрение второго из свежих четырёх эпизодов, который я вытащил из собственного подсознания и о котором хочу здесь рассказать, показало мне, что абстрактные вопросы к подсознанию, вероятно, вынуждают его давать и неясные, расплывчатые ответы. Напротив, точная настройка, точное формулирование вопроса облегчают восприятие ответа, который тоже оказывается весьма точным.

В отношении этого человека я задал подсознанию вопрос:

— Существует между нами кармическая связь?

— Да, — чётко и коротко ответило подсознание-сверхсознание. Ничего другого мне не оставалось, кроме как в очередной раз подивиться справедливости интуитивного предощущения. Осталось выяснить, когда и при каких обстоятельствах мы с этим, более молодым, чем я, человеком, сталкивались в прежних жизнях. И тогда мне в подсознании увиделось следующее.

Справа от «моей» машины высится громадная белая облачная башня. «Мой» истребитель облетает её в пологом правом вираже большого радиуса, идёт с небольшим снижением. Солнце светит «мне» в затылок и освещает прямо по курсу груды кучевых облаков. Собственно, поскольку я просматриваю персональную видеозапись и не просто присутствую, а вижу то, что происходит со «мной», хотя для меня нынешнего и неожидаемо, кавычки, пожалуй, можно на время снять.

Из-за облачной башни метрах в двухстах семидесяти от меня и чуть ниже пересекающимся курсом выскакивает тяжёлый британский двухмоторный истребитель «Бофайтер». Он летит справа налево параллельно подразумевающемуся, не видимому из-за облаков, горизонту. Я был потрясён чёткостью и неожиданностью картины, так долго существовавшей с того далёкого уже времени в моём подсознании, о чём я и не предполагал. Вглядываюсь внутренним взором в запечатлевшуюся картинку далёкой реальности, а моя машина без моего участия ещё чуть опускает нос и заканчивает изготовку к стрельбе, когда до англичанина около двухсот сорока метров. Едва я отмечаю изменение положения истребителя, снова неожиданно для меня от капота моей машины протягиваются вперёд, подобно шпагам в обеих руках, две тёмно-серые дымовые струи продолжительностью не долее половины секунды. То есть с дистанции около двухсот двадцати метров «я» с упреждением открываю огонь. За время ведения огня расстояние между самолётамии сокращается примерно на шестьдесят метров (оцениваю по укрупнившемуся «Бофайтеру») и, значит, скорость взаимного сближения около четырёхсот тридцати километров в час. Не видно, ведётся ли огонь из крыльевых огневых точек, если они на моём самолете есть.

Но, чувствую интуитивно, вроде, таких нет, поскольку вообще нет вспышек от разрывов снарядов на «Бофайтере». Британский истребитель налетает на продолжение траекторий дымовых струй и, не снижая скорости, переходит в плавное пике, постепенно всё круче загибающееся к земле. Похоже, что выведен из строя командир экипажа, пилот. Успеваю чётко разглядеть слепящие отблески солнца на плексигласе пилотской кабины, между ней и хвостом приподнятый над фюзеляжем прозрачный колпак кабины штурмана, а под штурманским колпаком на борту фюзеляжа трёхцветные круг и кольца британского опознавательного знака, по наружной стороне опоясанные широким, именно широким, что существенно, жёлтым кольцом. Так наносились опознавательные знаки в Военно-Воздушных Силах Великобритании, RAF, в начальном, одном определённом периоде войны, что облегчает датировку. Номера вражеского истребителя рассмотреть не успеваю, я уже не смотрю на подбитый самолет, память отмечает лишь внезапное появление тонкой белёсой полосы, похоже, из его пробитого топливного бака или бензопровода хлынул бензин.

Позже, разглядывая в современном авиационном альбоме изображение сбитой японцем машины, нахожу название и убеждаюсь, что номер вражеского самолёта военный лётчик Набунагэ прочитать на скорости с полутораста метров вряд ли мог, потому что на «Бофайтере» он наносился небольшими цифрами краской чёрного цвета под стабилизатором английского истребителя и в этом бою, в увиденном ракурсе, оказался в тени под левым задним крылом. Зато атаковавший японский пилот чётко рассмотрел светлую серо-оливковую окраску «Бофайтера», отбеленную солнцем и тропическими ливнями, — я внутри себя о разрушительном воздействии тропического климата на технику откуда-то тоже знаю.

Сбитый «Бофайтер» первых выпусков Мk1 имел очень мощное вооружение: четыре двадцатимиллиметровых пушки в носу и еще шесть пулеметов винтовочного калибра в крыльях (а в штурманском колпаке седьмой пулемет? О котором ничего нет в справочниках, но я его ствол, направленный из штурманской кабинки к хвосту, видел чётко и запомнил). Самолёт выпускался фирмой «Бристоль». На русский название истребителя переводится как «Прекрасный воин». Принадлежность увиденного экземпляра «Бофайтера» к первым выпускам я определил по тому, что у его стабилизатора ещё не было угла поперечного «вэ», введённого в последующих сериях для улучшения устойчивости в полёте.

Мой истребитель резко ложится на правое крыло и в положении почти на боку на долю секунды переходит в набор высоты. Глубоко внизу под английским самолетом замечаю в разрывах между грядами серых облаков тёмно-синюю землю: извилистые горные склоны, занятые зарослями и разнотональными лоскутками возделанных полей. Мне необходимо убедиться, что в междуоблачном коридоре, открывающемся позади облачной башни, следом за сбитым летит его ведомый. Так и есть. Глядя направо, то есть уже сверху вправо-вниз, я вижу, как и второй «Бофайтер» проносится на фоне тёмной далёкой земли, устремляясь за полого пикирующим ведущим, но тут же ведомый понимает, что ведущий сбит и из пике не выйдет. Возможно, тонко задымил левый двигатель сбитого, повреждённый первыми же пулями. Или вспыхнул, наконец, бензин, скользкой лентой струящий из пробитых крыльевых баков. Ведомый даёт по газам, проскальзывая подо мной, но меня при этом не замечает, и сразу выравнивает машину, выводя её из пологого пике в горизонтальный полёт, чтобы бездумно не потерять высоту. Японец атаковал со стороны солнца, ведомый сбитого англичанина противника не разглядел и не понял, просто не успевал понять, как всё произошло.

Стремительно перекладываю истребитель на левое крыло и вхожу в крутой левый боевой разворот, сразу переходящий в пологое пике на левом вираже, чтобы сверху сзади атаковать ускользающего ведомого, который продолжает, однако, полёт по прямой и не решается или, скорее, не догадывается метнуться в облака. Не знаю, был ли сбит «мной» этот второй англичанин, пяти- или шестисекундный «просмотр» прекратился, поскольку меня интересовала ситуация, касающаяся только первого самолёта и человека, оказавшегося командиром его экипажа. Скорее всего, «я» сбил и второго. Шансов спастись у него не было.

Описываемая атака, как выяснил я через подсознание, была совершена в марте 1942 года в небе Бирмы. Той весной Япония уже пребывала на пике военного успеха в преддверии, как многим, и не только в этой стране, казалось, ещё более громких и значительных побед.

Первым из сбитых оказался командир, вероятно, авиаэскадрона в звании капитана RAF, носивший знаменитую в англоязычных странах фамилию Йорк. Мне не удалось через подсознание точно установить его имя, начинающееся с буквы «А» в русской транскрипции. В русской, потому что я не знаю, владеет ли моё подсознание английским, а если владеет, то не потребуется ли уже мне переводчик, потому что английским не владею я. Может быть, сбитого англичанина звали Александр. Может быть, Алекс. Или Альф, Арчибальд, Арнольд, Арчер, Альфред, Алистер, Абрахам — не знаю. Может быть, имя начиналось с английской I, которая звучит, как «ай». Не искать же мне где-то ещё и старые списки английской части, в которой служил капитан Йорк. Кто мне их даст, если они и сохранились? И где в марте 1942 года в Юго-Восточной Азии базировались эти тяжёлые британские истребители «Бофайтеры» — в Бирме, Лаосе, Таиланде, Вьетнаме или Индии?

Не сразу, но через несколько дней во мне, впервые в этой жизни, возникло тошнотворное, тягостное чувство осознания, что я убил человека. Или даже двоих: пилота и штурмана. Ведь ознакомиться с записями из собственного подсознания совсем не то же самое, что посмотреть даже документальное кино «про воздушную войну», не говоря уж о художественных фильмах, щедро напичканных спецэффектами и компьютерной анимацией. Требуются и крепкие нервы и устойчивая психика, поскольку понимаешь, что являешься не только и не столько зрителем, очевидцем, но, вроде бы, и непосредственным участником тех драматических или даже трагических, в данном случае для англичанина, событий. И пришлось специально разгадывать, куда, в кого попал из бортового оружия японец, сбивший сэра А. Йорка, и как именно, отчего погиб этот несчастный английский капитан.

Только года ещё через два я стал догадываться, что сбитый капитан Йорк был, вероятнее всего, австралийцем и мог летать на «Бофайтере» австралийского же производства: я действительно отчётливо увидел пулемётный ствол, направленный назад из кабины штурмана. На английских самолетах первых серий (с горизонтальным стабилизатором) штурманы пулемётов ещё не имели, хотя, казалось бы, почему? В какой справочной литературе отражены подробные и точные тонкости конструкции самолётов одной марки, но разного производства, Англии и Австралии? Доступа к заводским чертежам, ясное дело, я не имею. Если Йорк был австралийцем, то служил в RAAF (Royal Australian Air Force).

Из подсознания, которое знает всё, узнал, что был Йорк года на четыре старше японца, значит, родился около 1906 года.

Попутно выяснил, что в марте 1942 года «мой» японец также был в звании армейского капитана. Мне вначале представлялось, что в ту пору «мой» японец уже летал на красавце-истребителе Ки-61 «Хиен». По крайней мере, лично мне очень бы этого хотелось, потому что мне этот истребитель и знаком (интуитивно), и нравится. Настолько нравится и знаком, что, кажется, сел бы в кабину и взлетел, сразу, без подготовки! Нравится с той войны, потому, что «Хиен» приводил в восхищение «моего» японца? Но более тщательное изучение вытащенной картинки и сопоставление её с историческими данными о поступлении «Хиенов» на военную службу показали мне, что в марте 1942 года японец в Бирме не мог летать на не принятом ещё на вооружение перехватчике с длинными, почти планёрными крыльями. На чём же летал «мой» японец в Бирме? Пришлось детально «припоминать», как японский лётчик садился в кабину истребителя весной 1942 года и что проверял, что видел он, обходя вокруг самолета, когда производил предполётный осмотр.

Изящная светло-серебристая машина с серебристым же обтекателем двухлопастного металлического воздушного винта изменяемого шага и противобликовой черной полосой сверху носового капота вокруг двухрядного звездообразного четырнадцатицилиндрового двигателя На.25 «Сакае» мощностью всего 975 лошадиных сил была выпущена фирмой «Накадзима Хикоки кабушики кайса», имела трапециевидное крыло с носком, почти перпендикулярным продольной оси фюзеляжа, и скругленные консоли крыльев. Фюзеляж большого удлинения заметно утончался к хвостовому оперению, что было аэродинамически выгодно, и имел большой прямоугольный люк сзади кабины по левому борту. Визуально очень длинными были стойки главных ног шасси. У меня возникло предположение, что японцы «слизали» архитектуру этой машины с более раннего американского истребителя «Кертис» CW-21 выпуска 1938 года и ещё усовершенствовали её. Уж слишком машины внешне похожи. Правда, у «Кертиса» шасси убиралось назад в выступающие книзу обтекатели под крылом, а у истребителя, на котором «я» летал, иначе — в нижнюю поверхность крыла заподлицо, вдоль размаха крыла, колёсами к фюзеляжу, аэродинамически гораздо совершеннее.

Оказывается, армейский лётчик капитан Набунагэ воевал в небе Бирмы в 1942 году на истребителе «Хаябуса» («Сокол-сапсан») первых серий Ки.43-Iв или Ки.43-Iс. Вооружение обеих моделей состояло лишь из двух пулемётов, сначала крупнокалиберного 12,7 мм и винтовочного калибра 7,7 мм в носу фюзеляжа, потом двух одинаковых, калибра 12,7 мм. Перед собой я видел две одинаковые дымные струи из стволов, стало быть, обе из крупнокалиберных пулемётов. Крыльевых пушек «моя» машина не имела и, получается, определённо относилась к модификации Ки.43-Iс. Вероятно, по английскому «Бофайтеру» оба пулемётных ствола «Хаябусы-сапсана» за время примерно от трети до полусекунды, не дольше, вместе выпустили от полудюжины до десяти-шестнадцати пуль, и все они попали в цель. Данных о скорострельности японских авиационных крупнокалиберных пулемётов я в справочниках не нашёл и принял, по аналогии с предвоенными американскими, послужившими, скорее всего, прототипами японским пулемётам, для простоты 500–600 выстрелов в минуту, умноженных на два ствола.

Вытащенную из подсознания картинку скоротечного пролёта «Бофайтера» за лобовым стеклом «Сокола-сапсана» я мысленно укрупнил и просмотрел более детально. Первые крупнокалиберные пули, действительно, вспороли верхние капоты левого звездообразного двигателя английского истребителя, выступающего вперед и прикрывающего собой кабину, и разбили головки цилиндров. Была повреждена топливная система. Затем вдоль фюзеляжа очереди пошли чуть кверху и хлестнули по левому борту передней, то есть пилотской кабины. Последними пулями был убит штурман-стрелок в задней кабине под своим колпаком над фюзеляжем.

Очереди по времени ведения огня были строго дозированы, и в вертикальное оперение «Бофайтера», которое имело своеобразные очертания, пули уже не попали. Чтобы на пересекающихся под углом около тридцати градусов курсах сближавшихся самолётов пулемётные очереди легли не более чем трёх-четырёхметровой строчкой не впустую, а только от пилотской до штурманской кабины, японец ослабил давление правой ноги на педаль, и реакция от вращения воздушного винта по часовой стрелке, глядя от пилота, «провела» нос «Хаябусы» влево, вдоль пролёта вражеского самолёта, увеличивая кучность в пулеметной строчке.

Капитан Йорк получил тяжёлые ранения в левое бедро и левый бок, от которых потерял сознание. Неуправляемая машина плавно перешла в пике. Йорк погиб при взрыве от удара о землю. При той скорострельности оружия «Хаябусы» полтора десятка крупнокалиберных пуль легли вдоль оси фюзеляжа со средним шагом между пробоинами всего в пару-тройку дециметров. И вражеского экипажа не стало. Какой потрясающий воздушный снайпер «мой» японец!

Эти печальные подробности гибели капитана Йорка и его штурмана теперь стали известны мне. Думаю, что в те минуты в небе Бирмы имена своих противников, конечно же, не мог знать капитан Набунагэ. Ведь не охотился он специально много дней за каким-то безвестным английским капитаном, просто встретился с врагом в воздухе, заметил врага первым и моментально построил атаку. Вряд ли позже даже случайно он мог узнать на земле о результатах своей атаки от наземных войск. Они должны были оккупировать Юго-Восточную Азию и наверняка по горло были поглощены собственными проблемами. Маловероятно, что и японского лётчика интересовало, кого он сбивал, большее значение для него, полагаю, имели сами бои, в которых он добивался победы. Таким образом, я сегодня могу знать о военных, да и некоторых других обстоятельствах жизни японца больше и точнее, чем в своё время знал или мог, в силу ограниченности своей служебной осведомлённости, знать он сам. При помощи новых энергоинформационных технологий могут быть раскрыты самые глухие тайны истории.

Разумеется, я не знаю, известны ли обстоятельства гибели английского или, вероятнее, австралийского лётчика-истребителя капитана А. Йорка на его родине. Очень сложным было в 1942 году положение английских и австралийских войск в Бирме.

Анализ увиденной изнутри японского истребителя атаки свидетельствует, что так строить нападение и снайперски стрелять мог только подлинный мастер воздушного боя. Не случайно капитан Набунагэ виражил на «Хаябусе» вокруг облачной башни с небольшим снижением и не случайно использовал засветку глаз противника солнцем, атакуя «Бофайтер» в точно рассчитанной точке встречи. Атаковал чуть сверху и сбоку, где с бортов кабины «Бофайтера» защитной брони не было. Бил под остекление кабины, целясь над цилиндрами двигателя. Каждый из двух двигателей тяжелого английского истребителя был в полтора раза мощнее, чем мотор На.25 «Сакае» фирмы «Накадзима», и «Бофайтер»-«Прекрасный воин» мог летать намного быстрее лёгкой одномоторной японской машины, больше походившей на слабовато вооружённый спортивный самолёт, так что при их встрече в воздухе всё зависело от боевого искусства и опытности противоборствующих пилотов. Японские армейские лётчики устроили над Бирмой подлинное избиение и другим американским и английским истребителям типов «Буффало» и «Харрикейн». Правда, какой-то особой гордости во мне сегодня за военные подвиги душегенного предка почему-то не возникает. Так ведь и стыдиться тоже, вроде бы, не за что. Стыдно было бы за элементарное неумение, но разве «мой» японец летал и воевал плохо? Разве он плохо стрелял с упреждением, причём, на пересекающихся курсах?

Задним числом, становятся теперь понятными незаурядная «природная» зоркость моего зрения в молодости, когда при свете вечерних сумерек я тешил друзей и семью чтением газеты с пяти-шести метров, а в особенно ясные ночи мне удавалось без бинокля различать положение четырёх лун Юпитера. От японца передались «врождённое» умение ориентироваться в воздушном пространстве по странам света, автоматически определяться на местности под самолётом и «нюхом чуять» во всякий момент времени направление на аэродром базирования, даже если находишься в положении на боку или вниз головой. Значит, эти профессиональные умения лётчика-истребителя были отработаны японцем в высокой степени, а я унаследовал их в готовом виде.

Запись в матрице души увиденного мной боя оказалась действительно очень короткой, всего около пяти секунд. Но объяснила мне обо мне и моём нынешнем знакомом столько, сколько иному человеку не понять за всю жизнь. Какая нелепость! Кто может разумно, внятно ответить, на кой чёрт два великолепных летчика-истребителя, два капитана тридцати шести и тридцати двух лет от роду столкнулись даже не в Англии и не в Японии, а в небе третьей страны, к тому же, достаточно удалённой от первых двух — какой-то Бирмы на краю света?!

Я решился рассказать об увиденном моему знакомому. В наше время мы, обладатели душ двух военных лётчиков Второй мировой войны, один из которых, англичанин, погиб в марте 1942 года, а другой, сбивший его японец, через три года и четыре месяца, как я полагаю, — 1 августа 1945-го, — оба знаем теперь, что произошло при нашей роковой для капитана Йорка встрече в «тех» жизнях, и какая задача в отношениях друг с другом стоит перед нами на ныне проживаемые «эти» жизни. Вопрос в том, сумеем ли мы решить её в нынешних воплощениях наших душ.

Ничего случайного между нами, как оказалось, не было, и нет. Оба расхлёбываем результаты неверных, ошибочных действий наших предшественников по душам в прошлых жизнях. Мы можем рассориться или сразиться насмерть и в этой жизни, и тогда вынуждены будем в последующих воплощениях вновь и вновь решать задачу мирного сосуществования. Только что нам делить и не лучше ли для обоих поступить по отношению друг к другу более разумно? Мы можем сейчас решать и решить эту стоящую перед нами задачу. И дальше продолжать развитие более интересное, чем военное, то есть развитие мирное, хоть индивидуальное, хоть совместное, что в условиях Второй Мировой войны оказалось неосуществимым. Наконец, можем просто дружить. На Урале, в Англии, Японии и Бирме. Да хоть где. Выбор за нами.

Уместно было задать и самому себе вопрос: не загоняю ли я себя в пограничное состояние психики, в каком мой герой Борис каждую ночь переживал кошмары налёта на Токио, и зачем мне это надо? Только ли исследовательский интерес толкает меня на подобные действия, всех последствий которых я, естественно, предвидеть не могу? Только ли то обстоятельство, что я в моей жизни вынужденно делаю всегда сам всё то, что для меня и за меня никто сделать не удосужился? Но разве не очищаем мы ежедневно свои жилища и свои тела? Почему же тогда надо бояться и избегать очищения собственных душ? И разве загоняем мы себя в пограничное состояние психики, когда, к примеру, после освоения четырёх действий арифметики приступаем к алгебре, геометрии, тригонометрии, а потом к дифференциальному и интегральному исчислению? Что сказать тогда о людях, развивающих такой, например, «заумный» раздел высшей математики, как топология, — что они и вовсе психи? Как и астрономы? Об интересе исследователя мне вообще говорить не приходится, потому что всё, чем я занимаюсь в целях собственного духовного развития, открыто и описано до меня. А вот рассказали о своих ощущениях пока очень ещё не многие из появившихся в наше время людей с выдающимися новыми способностями.

И всё же, где, в какой части служил «мой» предшественник по душе, мой душегенный предок, японский армейский лётчик Набунагэ?

Получается, что весной 1942 года он воевал в Юго-Восточной Азии, а в район боевых действий в Бирме сравнительно недавно перелетел в составе соединения из Южного Китая. Из китайского города Чанчуня? Или из Чэнду? Что же, поскольку был он армейским лётчиком, то, понятно, служил никак не в военно-морском авиакорпусе Каноя! Почему тогда мне постоянно вспоминается этот корпус южной авиабазы Каноя? Вот, попробуй-ка разобраться в чужой службе и географии далёких стран на Юго-Востоке Азии! С возрастанием объёма информации о японском лётчике стало увеличиваться и количество вопросов, на которые захотелось получить как можно более точные ответы. С изумлением отметил я, что постоянно приходится учиться новому отношению к жизни и приноравливаться к возрастным изменениям в самом себе, становясь, с каждым годом, всё старше моего японского предшественника по душе, ведь он ушёл из жизни в тридцать пять лет, и нужного мне теперь опыта старших возрастов не получил. Тогда, что вполне естественно и объяснимо, мне захотелось знать, могу ли я использовать бесценный опыт жизни за преодолённым тридцатипятилетним рубежом хоть кого-то из моих предшественников по душе?

В период работы над «бирманской» темой я понял, что накопил и располагаю теперь внутренней энергией, необходимой для пробивания незримой «изолирующей» перегородки между сознанием и подсознанием, причем, энергией, более значительной по объёму и мощности, чем, скажем, всего год назад. И я отважился на гораздо более глубокое проникновение в прошлое с целью, с пользой для себя, понять, в ком пребывала ныне моя душа ещё перед тем, как воплотилась в японце. При случае я старался проконтролировать себя и найти ответы на некоторые особенно важные для меня рабочие вопросы, очень откровенно беседуя с психологами, например, с симпатичной и импозантной дамой из Питера Кисельниковой. Моё психическое состояние никого не насторожило, и это меня всякий раз успокаивало. Но и полезного совета традиционные медики дать мне не смогли, потому что о восточной медицине слышали все, но не разбирался в ней и методах работы с психическими энергиями никто. Поехать в Азию я не мог.

Собственно, удалось получить информацию даже не о конкретном эпизоде, а воспринять, скорее, краткие общебиографические сведения тоже о мужчине, жившем, и довольно долго, в девятнадцатом веке.

Это был весьма образованный по тому времени турок, человек тонкий и ироничный, блестящий знаток и толкователь Корана. Тогда моя склонность к непреходящей иронии лично мне вполне объяснима. Благодаря знанию Корана и, наверное, совершённому хаджу в священную Мекку, «мой» турок иногда выступал в качестве своеобразного арбитра, но не в мелкобытовых распрях плебса, а, по желанию его высоких собеседников или заказчиков, при рассмотрении вопросов, если не фундаментальных, то весьма и весьма существенных. Не знаю, совершал ли хадж кто-нибудь из действовавших султанов или опасался оставить трон. Думаю, что совершал хадж вряд ли, и тогда важным оказывался разумный совет грамотного, побывавшего в Мекке.

К слову, получается, ныне моя душа третий раз кряду воплощается в мужском теле, если вести счёт от турка-мусульманина. Считается, что душа может воплощаться в телах одного и того же пола от трёх до семи раз кряду, не более. В телах какого пола, женского или мужского, воплощалась ныне моя душа до турка, определённо я пока не знаю. Мелькают изредка лишь какие-то трудноуловимые проблески. Стало быть, знать это мне ещё не время.

Представьте себе женщину, получившую душу, в прошлых рождениях принадлежавшую закалённым жизнью мужчинам. И теперь она вышла замуж за того, кого с первого мгновения стала опекать и им командовать. А муж оказался с душой, изнеженной пребыванием в женских телах, окружённых теплом, восхищением, любовью и заботой — готовый «подкаблучник», не правда ли? Кто из нас, европейцев, понимает хотя бы эту элементарщину? Но вернёмся к турку.

Я вижу оливково-коричневатое, с морщинами, худое, продолговатое лицо этого турка, седоватые брови, узкие, словно слегка вдавленные виски, полуприкрытые смуглыми тонкокожими веками тёмно-серые глаза с умной лукавинкой, маскирующей собой восточную вековечную печаль, выступающие скулы, тонкие губы и чуть одутловатые щёки, как если бы он постоянно, с детства слегка их надувал для игры на пронзительной азиатской дудке.

Он тоже мой душегенный родственник. Салям алейкум, аксакал. Ой, не уверен, что это по-турецки. Нет-нет, конечно, нет! Скорее, по-туркменски. Хотя и непонятно, почему вдруг из памяти, не медля ни секунды, выскочили среднеазиатские, а не какие-то другие приветственные слова. Как чёртик из шкатулки с шуточным секретом. Ах да, это же слова, знакомые из сказок про Ярты-Гулока, туркменского Мальчика-с-Пальчика. Слова родом из книжки моего очень далёкого детства.

Это сколько ж языков надо мне знать, чтобы разбираться со всеми моими душегенными предками?! Ну, хорошо-хорошо, из близкородственного уважения освою и поздороваюсь с моим «дедом» по душе (если «отцом» по душе считать лётчика-японца) и по-турецки: «Мэрхаба». Вежливо скажу, что рад его видеть: «Сизи гёрдюйюме сэвиндим». Спрошу, как он поживает и говорит ли он по-русски: «Насылсыныз? Сиз русча билийор мусунуз?», потому что по-турецки я, к сожалению, не разговариваю: «Бэн тюркчэ билмийорум».

Кажется, что он смотрит на меня с тщательно скрываемым недоверием и затаённой хитрецой, прямо как какой-то купец или торговец, которые даже и во сне остаются себе на уме. И сидит, помалкивает, смотрит то на меня, то, как бы чуть в сторонку, а сам привычно перебирает чётки.

Что, если он и впрямь был купцом? Познакомимся ближе. Накладываю его «нутро» на моё собственное и терпеливо, тщательно сравниваю, не считаясь с затратами дорогого времени.

«Мой» турок действительно был уважаемым и богатым человеком. Освоил не только купеческое дело. Он владел крупными ремесленными мастерскими, изготовлявшими, в том числе, оружие. Не знаю, унаследовал он их или же, вначале хорошо разбогатев на торговле, завёл уже потом собственное производство — построил либо купил. Я только остро почувствовал, что его оружие использовалось турецкими войсками, спагами и янычарами, против русской армии, освобождавшей братскую нам, славянам, Болгарию от османского владычества. Практические навыки управления крупными производствами и коллективами я получил от турка в готовом виде, и в жизни это мне счастливо пригодилось, но речь не обо мне.

Фабрикант оружия в Болгарии бывал по служебным и торговым делам неоднократно. А также в Албании, Македонии, Греции, Румынии, Армении, Грузии и странах Ближнего Востока. Естественно, привожу современные наименования посещавшихся моим предком стран. Он знал, как свои ладони, и всю Анатолию.

Турок имел богатый дом на европейском берегу Босфора в пригороде или предместье Истанбула. Понимаю теперь мою всегдашнюю тягу к великому городу и глубокое почитание его славы. А побывать бы, поглядеть по окрестностям, не сохранился ли где-то там «мой» родной дом? Это был, принятый, как и сейчас в Европе, загородный дом? Может, и могила моего предка по душе сбереглась. Возложить хотя бы цветы. То-то удивился бы какой-нибудь случайный наблюдатель из местных турок. Но вряд ли, да и как найти? Мусульмане памятников на могилки там не ставят, ровняют с землёй. Скорее всего, там всё заново застроено и многажды перестроено забывчивыми потомками, с горячностью стремящимися осваивать собственное бытие…

А были, разглядел в душе и знаю теперь, в его доме орнаментальные росписи по фронтонам во внутренних покоях. Журчали многие фонтанчики, умеряющие действие жары, и чувствовалось повсюду обилие колышущихся от сквозняков занавесей. В комнатах инкрустированные перламутром столики под разнообразнейшие ларчики с письмами и важными бумагами, шкатулки с драгоценными камнями и сундучки с деньгами разных стран, с которыми купец торговал. В небольшом кабинете прохладный полумрак и ни малейших благовоний, столь свойственных женской половине его дома. Вечерами изредка зажигали свечи, а потом, чаще — керосиновые лампы, когда их изобрели во Львове. Но душные вечера гораздо приятнее проводить не в доме, а в беседке у водоёма или арыка, на свежем воздухе, за доверительной дружеской беседой с кем-то за кофе или коротать время за одинокими размышлениями. Тоже с кофе. Но он, как истинный гурман-знаток, определённо отделял тонкий вкус благословенного напитка от тончайшего вкуса глубоких размышлений за кофе.

В его доме кухня имелась очень просторная, с чистыми белёными стенами. В ней не должно было быть ни малейшего запаха чада, а того хуже, запахов скоропортящихся рыбы или мяса, поэтому дурные кухонные запахи отбивались пучками высушенных горных трав, развешенных по углам. Очень нравились ему также запахи сушёной гвоздики и чёрного молотого перца. Мелкие, тонкие, с полпальца длиной, стручки красного перца с вечнозелёных кустов, растущих прямо во дворе, щедро клались в мясо-овощное жаркое и не только туда. При доме виноградник, а на прохладе земли в саду, в густой тени деревьев, валяются и потягиваются ленивые, изнывающие от жары тощие турецкие кошки.

Или дом его сберёгся только в моём подсознании? Потомки живут в городских квартирах? На дачах? В частных коттеджах? Не ведаю! Но дальше, дальше!

У турка наголо бритая голова, неизменная красная феска, дорогой парчовый халат, подаренный самим султаном за важные услуги Оттоманскому двору. В руках непрестанно перебираемые чётки, которые, по мнению непосвящённых, помогают с молитвенной пользой коротать время или потянуть его, когда не хочется отвечать. Настоящее, высоко ценимое турком, назначение чёток — инструмент для медитативных размышлений, полезных для жизни и для дела. Пристрастие к крепчайшему чёрному кофе по-турецки, для которого он, часто отъезжая из дому по делам, повсюду возил с собой не турецкую турку с деревянной ручкой, а медно-кованную армянскую джезву и песочную жаровню. Турок никогда не пил вина, даже не пробовал, в строгом соответствии с верой, и не курил. Иногда жевал в правом уголке рта длинный тонкий чёрный, а потом седеющий ус, отчего правый ус бывал у него несколько короче левого, и это придавало на удивление противоположные выражения разным сторонам его лица.

У него было несколько жён, разных по возрасту, уму, красоте и достоинствам. Им нравилось в положенное время сидеть с ним рядом, хотя их вкусы не во всём совпадали с его: строго-настрого он запретил им в своем доме употребление модного во все времена мускуса, запах которого с младенчества возненавидел. Мускусом вечно пахло от ленивой на помывку толстой кормилицы, не турчанки, и запах мускуса отбивал естественный запах и вкус женского молока. Для сохранения природного благоухания женского тела он просто требовал от жён чаще мыться и иногда, при случае, дарил дорогие французские духи. «Мой» турок знал и разделял личный вкус самого Пророка Мухаммеда, говорившего: «Больше всего на свете я любил женщин и благовония, но истинное наслаждение находил только в молитве».

Но, поскольку Пророк не оставил достоверного перечня любимых им благовоний, турок делал скидку на современность и считал себя вправе уточнить выбор, хотя и исключал из благовоний, думаю, только мускус, перебивающий запах пота, за что лентяйками и ценимый. Я воспринимаю запахи много проще, чем он, без лишних строгостей, но обоняние у меня ещё более тонкое, чем у турка, и всю жизнь оно доставляет мне не меньшие, если не большие, беспокойства. Понятно теперь, от кого такое завидное для служебных собак качество я унаследовал. Запах мускуса я тоже не люблю. Истинное наслаждение турок находил не только в молитве, но и в процессе познания полезного нового для себя из различных источников, коли уж черпать глубоко из самого авторитетного из них Аллахом даровано было лишь Пророку. Он учился. Я тоже учусь всю жизнь.

К должникам «мой» турок поворачивался правой, строгой, а временами яростной — по своему желанию, исходя из обстановки — стороной лица, и тогда обгрызенный ус означал тайную угрозу, как минимум — безмолвное предупреждение.

При дворе, наедине с вельможным заказчиком, а чаще всего это был визирь, с которым сызмала сберегалась высоко ценимая ими обоими дружба, «мой» турок стоял лицом к нему, но почтительно сгибал спину, выслушивая поручение, и низко склонял голову, не смея, согласно этикету, поднять на сиятельное лицо глаз. Иное дело, когда визирь изредка являлся к нему домой в качестве гостя. Почтительность, тем не менее, приходилось сохранять и у себя дома. Но иногда повеления отдавал сам султан, и об их содержании не полагалось знать даже визирю, хоть и слыл он наперсником властелина мира. На сетования высоких лиц по поводу превратностей бытия, турок, сочувственно кивая, еле слышно, но искренне отвечал: «Кысмет, счастье, судьба — такова воля Аллаха». Искренность в делах и разумность в словах помогали ему оберегать сухую морщинистую шею от повязывания последнего дара властителя — шёлкового шнурка для облегчения ухода из жизни по воле султана. Хотя в середине девятнадцатого века тридцать первого султана Османской империи Абдул-Меджида I считали столь кротким, что ему даже не удалось провести намеченные, давно назревшие реформы. А мой турок в 1840 году поставил оружие в Ливан, не знаю только кому, но христианское восстание там турки подавили.

Наверное, у турка были и дети, точно не знаю. Я не стал пока разбираться с его именем, продолжительностью жизни, причиной смерти и другими фактами и особенностями его биографии. Не так уж они для меня важны, как и едва намеченный абрис его характера.

Гораздо важнее, что и в турецком предпредвоплощении ныне моей души также оказываются кармические узелки, влияющие на мою жизнь. И их тоже надо снимать. Уже есть способы, более быстрые, чем терпеливое их развязывание в течение всей жизни.

И в очередной раз вновь я удивился тому, как неисповедимая моя судьба, такая трудная для моего собственного постижения, ухитрилась уже в этой жизни провести меня по некоторым местам земного шара, где, каждый в своё время, «наследили» мои предшественники по душе. Если бы, посещая эти места ещё до начала работы над этой темой второй доли моей жизни, я знал, с какой незримой и скрытой целью, поначалу даже не осязаемой тогдашним мной, это делается, то, наверное, постарался бы воспринимать видимое ещё более внимательно, памятливо и проникновенно в суть. Наверное, я понял бы уже тогда, почему испытываю особенное волнение в тех географических местах, где «побывал» в прошлых жизнях.

Слава Богу, что начинаю понимать это хотя бы сейчас. Знай я об этом раньше, то, находясь в Болгарии, с удивлением понял бы, откуда знакомы мне серебристо-мутноватый Искыр, с юга впадающий в Дунай, который братья-болгары называют Дунав, и то бурная в паводок, то почти пересыхающая в летний зной река Марица в Пловдиве. Почему удивительно знакомы мне (ещё без новостроек) Велико Тырново и весёлое, знаменитое анекдотами о своих экономных жителях Габрово, деловито шумящий портовый Бургас и неповторимый древний и юный красавец Несебр, прославленная Варна и голубой мыс Эмине, хорошо видимый через морской залив от курортного Солнечного Берега, сельцо Шейново под горой, ещё без его шедевра — Храма памяти погибшим воинам, а также величественный Шипкинский перевал и под лучами солнца, и в непогоду. Холмы на Шипке оказываются интуитивно «знакомы» мне с времён, когда на них не было ещё могильных камней над захоронениями русских освободителей Болгарии, к которым сегодня ведут серпантины асфальтированных дорожек, когда над наивысшей точкой, откуда в ясную погоду видно Мраморное море, не возвышался ещё каменный храм с надписью над входом «НА БОРЦИТЪ ЗА СВОБОДАТА» и бронзовым исполинским львом — величественным символом свободной Болгарии.

«Мой» турок наверняка много раз бывал в городе, который греки раньше называли Адрианополем, но тогда уже не греческом, а завоёванном турецком, ведь мне очень знакомы и волнуют и это греческое название Адрианополь, и похожее на слух, турецкое — Эдирне, — и будоражит сама память о зримом виде города тех старых времён.

Сегодня многое говорит и пробуждает во мне древнее название горной страны, записываемое болгарами Тракия, а произносимое в древности — Фракия. Внутри себя я знаю, как растрескивается там почва под жарким солнцем и как раскисает она от холодных осенних дождей. Помню, какими коварными бывают каменистые осыпи на горных дорогах, и какими глазами успевает взглянуть на хозяина, в страхе упускающего из руки повод, навьюченная лошадь, обрываясь с тяжёлой поклажей в пропасть. Такое произошло в одну из первых поездок молодого неопытного негоцианта в Македонию. Потом для горных поездок «мой» турок нанимал чужих, приученных к горам мулов с их погонщиками.

Нет, турок сам не играл на публике ни на дудке, ни на флейте. Но я теперь знаю, что у ночных костров в горах Греции ещё смолоду он очень полюбил слушать протяжно-воздушные напевы пастушеской свирели, подобной той, на которой в языческие эллинские времена весело играл хмельной козлоногий бог Пан. Турку нравились напевы по-азиатски тягучие, печальные, более соответствующие реальностям земного бытия. Он, в отличие от более грамотного в чём-то другом меня, хорошо знал греческий и любил слушать легенды и длинные, за полночь, чтения поэм Гомера по памяти. Я же «смущённой душой» ценю не печаль в напеве, а самый божественный звук свирели. В особенности, камышовой. Люблю её нежное пение не меньше, а гораздо больше, чем «мой» турок чтения античных поэм.

«Помню» я и розовые восходы солнца над золотым и голубым Босфором, когда над утренними туманами, укрывающими пологие истанбульские холмы и крыши, возвышаются тонкие и остроконечные пики минаретов, с которых на заре муэдзины чистыми пронзительными голосами начинают призывать к молитве: «Вставайте, вставайте, правоверные, ведь молитва лучше сна». Знакомы мне район Галата с его высокой башней, залив Золотой Рог с европейской стороны и хранящая тайны Девичья башня на Босфоре, у азиатского берега.

Теперь мне стало понятно, почему даже до появления у меня этого нового знания, всякий раз, находясь на отдыхе или по делам в Турции, я оставался довольно-таки равнодушным к тамошним мужчинам, не оскорблял долгим пристальным взглядом красивых молодых женщин или девушек, как бы они мне ни понравились, такое откровенное мужское любопытство там не принято, и я об этом всегда интуитивно знал. Но, если где-нибудь, на безлюдной улице, вдали от городского центра, навстречу мне попадалась какая-нибудь пожилая, но всё ещё стройная турчанка, толстых, наверное, настоящих, чистокровных турчанок и нет, то у меня неизменно теплело в груди, я почтительно наклонял голову и негромко приветствовал её по-турецки: «Мэрхаба, аннэ. Здравствуйте, мать». Ведь у родственного «мне» турка тоже когда-то была мать, в своё время на его глазах она состарилась и тоже стала пожилой. Знаю теперь отчётливо, что и его чудесная мать оставалась стройной, даже достигнув глубоко почтенного возраста.

И не было ни единого случая, чтобы совершенно незнакомая пожилая турчанка мне не ответила. И своего удивления ни одна из них никогда не выказывала.

Почему сегодня я не там, не в тёплых дальних краях? Не в Турции и не в Японии. Какую мою персональную задачу должен я решить, проживая на суровом и холодном Урале? Наверное, потому же не там, почему сегодняшние болгары и турки не «у себя», а кто-то другие не в Индии или Палестине, не в Австралии или исчезнувшей Атлантиде, не на Таймыре или Тибете, не в Перу и не в Канаде у Великих Озёр или на берегу залива Джеймса, где проживали прошлые воплощения ныне их душ. Потому же, почему многие «вчерашние» японцы усердно трудятся сегодня в России, таких я встречал. И в других местах белого света. И в других Вселенных. А японцы нынешние, веря в многократные воплощения душ, тем не менее, ничего знать не хотят о нас, японцах из «той жизни», всего лишь прошлой, и с нами, ставшими русскими, не желают общаться в угоду по-прежнему необъяснимо нелепой официальной политике страны. Остаётся сожалеть о людской недалёкости. Кто-то незримый отвёл каждому пятнышко на плоской земле, и человек топчется на нём всю свою жизнь, не догадываясь заглянуть внутрь себя, а потом обратить взор к небесам, чтобы ощутить себя частью Вселенной. Жаль, бесконечно жаль.

Но нет сомнений, что и перед каждым и каждой из живущих всегда и везде стоит персональная задача, которую необходимо решить в этой жизни, а она, эта жизнь, настолько коротка, что кажется только на решение очередной задачи и предоставленной. Зачастую за одну жизнь, к сожалению, персональная задача не решается. Но понимается это иногда слишком поздно. Социум, на жаль, в этом зависимому от него человеку не помогает, а только создаёт ненужные препятствия.

Не веду сейчас постоянных дневников, не трачу на них дефицитного времени, и теперь жалею, что не записал, в какой именно из последних дней апреля или первых дней мая 2002 года, почувствовал глубоко внутри себя давно мне не свойственное смутное беспокойство, даже тревогу. Беспокойство во мне возникло неожиданно и никак не отпускало. Поочерёдно исключая возможные источники, очень постепенно понял, что пришло ко мне тревожное чувство из немыслимого пространственного далёка. Пришло оно от Ёко. Да, от Ёко. От вдовы погибшего японского летчика Набунагэ.

Я увидел её нынешнюю. Язык не поворачивается назвать её старушкой. Скуластенькое лицо пожилой, но не высохшей и не измождённой женщины. Густые и пышные, тщательно расчёсанные не так давно чёрные, но уже с сильной проседью волосы. А брови у нее всё ещё чёрные. Я её узнал сразу. Как близкого, как очень родного человека, только не виденного лет пятьдесят с гаком. И сдвоило, сбилось с ритма сердце.

Мне показалось вначале, что, лёжа с закрытыми глазами, «моя» Ёко спит.

На несколько секунд её пожилое лицо сменилось личиком молодой, весёлой и озорной женщины, которую «я» так хорошо знал и любил в той жизни. Я невольно обрадовался тому, что мне удалось, наконец, увидеть её за семь или восемь тысяч километров, наверное, астральным зрением. И уже это вновь подтвердило мне, что эта женщина существует не в моём воображении, не в какой-то ничем не обусловленной и ни на чём не основывающейся фантазии, а абсолютно реальна. Засмотрелся на неё и не мог понять, почему же она, почему же она-то не смотрит на меня и не видит меня? Даже не понял, для чего она, вроде, как в глухой белой блузе или зачем-то укрыта выше груди чем-то белым. Почему она, она, она не видит, не видит, не видит меня?!

Я ожидал, я знал, что обрадуюсь, если она увидит меня. Но как на меня отреагирует она, Ёко? Вот в чём вопрос. А она всё не видит меня! Не видит! Ёко, посмотри, ну посмотри же хоть в мою сторону! Не смотрит. Или я должен обратиться к ней: «Ёко, вот я, посмотрите на меня, пожалуйста!»? Не смотрит!..

Я спросил у подсознания, дано ли было Ёко узнать в этой жизни, что часть души её погибшего мужа ныне воплотилась во мне. Получил бесстрастный ответ: «Нет».

Господи, как жаль! Я не смогу рассказать ей, как погиб её муж, мне не смочь с её помощью подтвердить самому себе, так ли всё, что я увидел в подсознании, обстояло во времена, в которые я ещё не жил, ещё не родился, на самом-то деле… Но что-то в её облике меня всё-таки насторожило, нет-нет, далеко не сразу. Насторожило и объяснило, почему пришло беспокойство. Я понял, что вместе с радостью, оттого, что Ёко существует в реальности, я получил какую-то негативную информацию. И только тогда я вспомнил, что в Японии белый цвет — траурный. Только тогда понял, почему она не дышит. Холодом обдало от мысли, что «моя» любимая Ёко спит уже вечным сном. Наверное, в последние дни прощания с этим миром или уже в начавшемся посмертии она познала и поняла мою для неё, когда она ещё жила, великую тайну и смиренно обеспокоила меня. Покидая этот разъединивший нас мир, её душа, её освобождающееся сознание привели меня к её телу, чтобы я смог попрощаться с Ёко, о которой моё сознание «вспомнило» уже в этой новой для себя жизни — моей.

Верю, что не обошлось здесь без помощи Высших сил. Потому и я смог увидеть Ёко. И понял, что увидел её приготовленной для погребения. Вероятно, перед принятой в Японии кремацией.

Я испытал одновременно чувство более чем сердечной — глубинно душевной — благодарности по отношению к Высшим Силам, позволившим мне попрощаться с ней, и глубокой скорби по отношению к ушедшей, отнюдь не чужой для меня, японской женщине, окончившей свой нелёгкий земной путь в возрасте примерно восьмидесяти лет около 1 мая 2002 года. Располагаю только этими приблизительными цифрами и датами. Но всё-таки располагаю, что далеко не всем моим современникам пока по силам!

Это не может быть наваждением. Никакое наваждение не способно вызвать сильного и чистого чувства. Я убежден, что виденный образ реален и правдив. И потому единственное утешение нахожу в обнадёживающей мысли, что «там», на Том Свете, её через почти пятьдесят семь лет встретит тот, кто пронёс любовь к ней через свою смерть. «Мою» Ёко встретит её муж. Что в нём сбереглась любовь к ней, я знаю твёрдо. Да пребудут они вместе в Западном буддийском рае…

Господи, души их помилуй и ускорь их в их дальнейшем развитии. Я не прошу Бога ушедшие души упокоить с тех пор, как узнал, что «передышка» для большинства из нас «там» чем короче, тем лучше, за нечастыми исключениями, когда Высшие силы наделяют готовящуюся к очередному воплощению душу особенными дарами и специально развивают её. Можно предположить без большой ошибки, что постоянное развитие предпочтительнее вечного покоя, ведь даже долгожданный, вымечтанный отпуск, как и любое однообразие, очень скоро надоедает.

Искренне желаю их дочери Анико достаточных душевных сил перенести утрату матери. Дочери лётчика и Ёко. И направляю их и «моей» японской дочери Анико чистый лучик искренней любви и благословения. Хотя, возможно, и Анико никогда не узнает обо мне. Пусть в эти трудные для неё дни скорби Анико ощутит просто человеческую поддержку с другого, западного края огромной Азии, от Уральских гор. Пусть знает, что я тоже уронил слезу по её матери, которую в моей собственной жизни видеть не мог. И увидеть живой не смог. Не смог! И теперь на этой земле никогда уже не увижу. Ни-ко-гда…

Мир тебе, благородная Анико… Я ведь не знаю даже, как по-японски сказать ей — дочь… Дочь, которая лет на пять или шесть старше меня.

От глубоко печальных, даже трагических мыслей меня совершенно неожиданно отвлёк звонок добряка Миши Капусткина, с которым чуть не двенадцать лет назад мы с весёлым отчаянием ходили по волнам Средиземного моря на катере «Эксплорадор». Вот уж, воистину, драматическое и забавное в жизни нашей неразлучны.

— Я, слушай, натурально выправился, — радостно орал Миша в трубку мобильника так, что мне пришлось отстраниться от моей сверхтонкой, в ту пору, «Моторолы», а не «Нокии», и зычностью голоса перекрывал тоже громкое спутниковое эхо. — Трудные времена позади! Звоню тебе, ни в жизнь не догадаешься, из Благовещенска, стою над Амуром, на мосту Дружбы, и прямо перед собой вижу Китай! Прекрасные перспективы! Ожидаю инвестиций из Кореи и Японии, а еще из Китая, который вот сейчас-сейчас прямо передо мной!

— Не кричи так, Миша, в трубку, сильно фонит, спутниковая же связь, — кротко взмолился я, одновременно радуясь, что Миша живой-здоровый, что после каких-то неизвестных мне передряг он «выправился», и у него всё в порядке, и негодуя, что он отвлёк меня от воспоминаний и размышлений, перебил напряжение текущей работы над собой, без которой не смочь завершить не отпускающую меня тему. Перед моим внутренним взором возник благолепный образ бывшего санитарного врача, а ныне всё такого же неунывающего бизнесмена, как и целый зодиакальный цикл тому назад. Боже мой, целых двенадцать лет сквозь нас уже просвистело!.. Мне живо представилось, как чуть постаревший Миша с протянутой шляпой бодро и с достоинством стоит на пограничном мосту Дружбы и отовсюду ожидает инвестиций. Прям, блин, как неразборчивый олигарх или, точь-в-точь, по-эсэнгевскому всеядный, побирушка-президент!.. Но предлагают ему принять почему-то не инвестиции, а одни лишь отходы высокопродуктивной жизнедеятельности, причем, за бесплатно, а он и ведётся. Я расхохотался, представив себе эту хлёсткую карикатуру на постыдную действительность. Миша услыхал мой хохот и понял так, что и я ему обрадовался.

— Нюхом через космос улавливаю, что и ты молодца! Мне сейчас пока некогда, — орал радостно Миша. — Но я вот как-нибудь к тебе заеду на чашку чаю! Скажу только, что хохмач Зиновий взял-таки напрокат чёрного «Мерина» и привез к себе эту… Ну, которая у него Мария-Долорес-Санта Хуанита и так далее. Эту танцорку испанку. Из этого… Из Аликанте. Я же их навестил и погостил в Одессе у них! Их старшенькому стукнуло одиннадцать, а всего у них уже шестеро!.. Хорошие все ребятки! Пока-пока, Миклухо-Маклай, как же давно я тебя не видел!..

Миша, спасибо ему, не дал мне войти в нежданно-негаданно наведавшуюся меланхолию. Я, успокаиваясь, даже замурлыкал молдавскую песню неповторимой Софии Ротару: «Мэланколие — дулчэ мэлодие, мэланколие — мистэриос амор…» Молдова, она ведь рядом с незабываемыми морем и Одессой, рукой подать до не чужих мне Болгарии и Турции. Мне, вероятно, и нужно было ощутить взбадривающий толчок от приятного известия об устроившейся судьбе неунывающего одессита и полунищей, но гордой и весьма разборчивой в вопросе интернациональной о себе славы испанки, у которых уже шестеро растущих детей, да и доброй весточки о самом, вечно в поиске, Мише, чтобы сложить в уме понятие об очень важной, если не судьбоносной вещи.

Я понял, что мой отдалённый предок по душе — турок — пожелал при жизни, а может быть, на смертном одре, при своем последнем дыхании, вновь родиться так, чтобы легко и безопасно переноситься и над бурными водами и над горными кручами вместе со своим любимым, драгоценным оружием. И тогда душа его воплотилась в японском военном лётчике Набунагэ. Великий Космос исполнил выбор человека!

В свою очередь, и тот, рано ушедший японский военный лётчик с его несокрушимой силой духа, великолепный мастер воздушного боя, человек высокой культуры, тонко ценящий музыку и живопись, наизусть знавший множества прекрасных образцов древней японской поэзии, погибая под воздействием неодолимой мощи истребителей ВВС Соединённых Штатов Америки, в последнюю, ещё сознательную секунду жизни остро, жестоко возненавидел войну, но благословил родных, авиацию и литературу. Он понял, что и авиация, и литература должны защищать каждого человека и отстаивать его интересы, не пасуя ни перед кем. Вольно или невольно он завещал мне свою глубокую к ним любовь. И стойкое убеждение не сдаваться никогда. Никому.

Мне же, если в момент ухода сохранится сознание, и такая благословенная возможность явится, ещё предстоит задумать моё последнее желание, чтобы и в следующем перерождении, или воплощении, наше общее со всеми моими душегенными предками сознание получило безусловное дальнейшее развитие в соответствии с Божьим планом. Я не могу, да и не должен чувствовать моей личной вины за всё, что было совершено турком или японцем и их и моими ещё более отдаленными душегенными предками по отношению к болгарам, грекам, румынам, евреям, армянам, немцам, итальянцам, арабам, папуасам, русским и кому бы то ни было, иначе мне придется предъявить аналогичные претензии к тем, кто в прошлой жизни хоть как-то третировал мою нынешнюю Родину — Россию, а это, согласитесь, прозвучит нелепо, по крайней мере, в бездуховном сегодня, и не будет хоть сколько-нибудь правильно понято ещё и завтра. Спросите-ка кого-нибудь: «Ты почему перешел Неман с наполеоновской армией и с оружием в руках ступил на русскую землю в 1812 году?» — как этот человек одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого, к примеру, года рождения на вас посмотрит и что о вашем душевном здравии подумает? Да это дико! Просто ни в чьей голове подобное сегодня не укладывается! Так лучше жить таким образом, чтобы ни от кого претензий не иметь и ни к кому претензий не предъявлять. И никаких бы эмоций — ровное, пустое место!

Но от кармической ответственности за содеянное душегенными предками и мне, и этому человеку, если даже он и не слыхивал о законе кармы или не признаёт его прямого действия, избавляться необходимо. Чем раньше, тем лучше. И да прозвучит это совершенно серьёзно.

Потому что завоеватель образца 1812 года в усугубление наработанной им в Европе кармы мог стать агрессором в 1914, 1939 или 1941 годах. Он мог позже оказаться во Вьетнаме, Египте, Ливане, Никарагуа, Гренаде, Ираке, Кувейте, Курдистане, секторе Газа или в Косово в бывшей Югославии и уже в двадцатом веке персонально схлопотать себе ещё более страшное следующее воплощение. В наступившем двадцать первом веке, к сожалению, тоже. Явится на белый свет младенцем с дикими аномальными отклонениями, удивляя родителей и врачей. Или не родится.

Ныне же помяну новопреставленную Ёко и её погибшего в 1945 году мужа-лётчика трёхстрочным хокку тонко-печального и в душу проникающего поэта Иссы. Хокку пришло ко мне через десятилетия сокровенной, изглубинной памятью вместе с частью души японского военного лётчика Набунагэ и вновь, уже переведённое на русский, запечатлелось глубоко и в моём сердце:

Верно, в прежней жизни

Ты сестрой моей была,

Грустная кукушка…

И всё же очень больно от мысли, что здесь, в нашем созданном таким изумительно прекрасным мире мне уже никогда не увидеть Ёко, о юной прелести и озорстве которой я так ещё недавно трепетно вспомнил и сердцем поверил вновь открывшемуся знанию, что она всё ещё живёт, хотя и вдалеке от меня. Обогнала годами и оказалась уже намного меня старше. И вновь обогнала, уходя насовсем. На самом дне поминальной шкатулки, сокровенной части моего сердца, с печалью воздвигну ещё памятную пирамидку из лаконичного трёхстрочия на русском:

Ушла…

И скорбь

Не восполняет.

Нет, милая-милая и за восточными рубежами уже не просто далёкая, а бесконечно далёкая Ёко, не дано нам было встретиться на этой земле, в этой жизни и этом времени вновь. И с этим мне теперь тоже надо выучиться жить. Это так естественно, когда в быстротекущей жизни встречаются мужчина и женщина, и в их сердцах возникает влечение друг к другу, а мы, чужие им люди, искренне сопереживаем, смогут ли, сумеют ли они, эти незнакомые нам и поначалу друг другу мужчина и женщина, выстроить путь от души к душе, получится ли у них соединить свои судьбы. Нам понятен мудрый язык, на котором происходит заинтересованное общение их сердец, потому что любовь от начала веков живёт и в наших сердцах, и в самой сокровенной глубине сердечного тайника каждого человека от жизни к жизни накапливается чудесный сплав любви радостной, живой и деятельной, с печальной и светлой памятью о любви, отгоревшей и отсветившей в уже невозвратимые, навсегда ушедшие дни.

Десятки лет и тысячи километров были между мной и тобой, а теперь возникла и грань между нашими мирами, драгоценная, навсегда ушедшая, Ёко. О, сколько чудных тайн в этом странном мире между мужчиной и женщиной…

«Ла-ла-ла, па-ба-да-ба-даб, па-ба-да-ба-даб…

Ла-ла-ла, па-ба-да-ба-даб, па-ба-да-ба-даб…»

Спасибо Вам, маэстро Франсис Лей. И моему сердцу, в огорчении занывшему от подступивших печалей, стало всё-таки чуточку легче от Вашей прекрасной музыки.

Да, вот такая получилась музыка когда-то бывшей Истории Любви.

Чудесный мир в дар тебе, далёкая дочь Анико. Не горюй…

Сайонара, драгоценная, не моя, и всё-таки и моя, Ёко…

Прости и прощай!

Глава четвёртая

МИРОМ ПРАВЯТ НЕ ДЕНЬГИ, А ТЕ, У КОГО ИХ ОЧЕНЬ МНОГО

9. Не близко и не далёко — среди нас

— Дорогой, не теряй нас, мы с Дайаной уезжаем на благотворительный вечер в пансион к Элис! Мальчики, развлекайтесь без нас, одни! Айви! Хови!.. — Нэнси Миддлуотер взмахнула сумочкой и, не дожидаясь ответа от мужа и гостя из России, легко взбежала по ступеням в дом из замощённого каменными плитами патио. Через секунду её и Дианы каблучки зацокали, удаляясь, из глубины бесконечной анфилады перетекающих друг в друга залов протяжённого одноэтажного дома на обширном ранчо небольшой семьи Миддлуотеров.

Двое мужчин, один пожилой, плотный и седеющий, другой заметно моложе, комфортно устроившихся за круглым столиком для неторопливого обсуждения в обширной тени высокого и густо покрытого листвой дерева грецкого ореха, без выражения посмотрели ей вслед. Пожилой, Говард Миддлуотер, ответно приподнял несколько пальцев. Старший брат Бориса Густова, Иван Кириллович Августов, не пытаясь привстать из-за больной ноги, заживающей после восстановления левого коленного сустава, успел только односложно ответить:

— Нэн!..

— Благодаря Интернету, — старательно, на своём не вполне совершенном русском языке и с неустранимым акцентом, продолжал прерванный разговор Миддлуотер, наполняя бокалы апельсиновым соком, — сейчас все на земном шаре могут знать практически всё то же, что и мы. Удивительно, насколько быстро стала распространяться любая информация. Мгновенное воздействие на миллионы людей!

— Да, любая. Но без гарантии достоверности, — отозвался русский, — это константа, что ни хуже, ни интереснее. Деньги тоже можно за секунду перегнать с континента на континент, не надо неделями везти сундуки с золотом на корабле. Кроме того, узнать всё невозможно. Обновляются текущие условия, но это как всегда. Мы с тобой не виделись ровно два года, с начала мирового финансового кризиса в две тысячи восьмом. А что в людях изменилось, кто-то представляет себе, что дальше делать?

— Изменения есть, Айвен. Мы, крупнейшие финансисты мира, раскололись. Пока разошлись идейно, через год-другой раскол станет общеизвестным фактом. Что видим сейчас? Всем хочется ещё больше денег и власти, но финансовые пути к обеспечению одинаковых интересов отныне разнонаправленные. Обязательства слили вопреки постоянно озвучиваемым благим намерениям. Вот пусть тогда и спасаются, как могут, а мы с тобой должны быть свободны от всех. Так? Оставаться над всеми, имея всех в должниках. Потому что схема была простая и надёжная: люди должны своему государству, государства стали должниками другим странам, кредиторам, и, в ряде случаев, что для нас с тобой наиболее существенно, транснациональным частным корпорациям, которые богаче иных государств, — Говард приподнял правый указательный палец. — Всё это и есть так называемый государственный долг. Однако глобальные деньги выросли и поднялись над государствами, вышли за границы государственного контроля и регулирования. Долгов, скажем, США другим странам не касаюсь, это длинный список, он известен всем. Кому принадлежат транснациональные корпорации? Правильно: некоторым финансистам. Собственникам, если точнее. Нам, людям, организующим будущее. Любому бизнесу предшествует период финансовой организации, но помнят об этом не все. Зажгутся, ввяжутся, а потом у них нет денег. Обращаются за кредитом. А что должны мы, финансисты? Всегда внимательно за всеми и всем происходящим наблюдать. Проницать и опережать мыслью. Вспомни, Айвен, грека Онассиса, ну, того ещё, который женился на вдове убитого президента Кеннеди, на красавице Жаклин. Этот Онассис приехал в Америку юношей с небольшим чемоданчиком турецкого табаку. Разбогател. А когда умер, кое-кто прибрал к рукам его миллиардную империю, целый торговый флот, много всего прочего. И сравни финиш такой империи, растащенной по частям и распроданной после ухода её собственника, с обыкновенной сетью: рыбак её поставил и ушёл, а рыба ловится.

Вот теперь, кстати, — неторопливо продолжал Миддлуотер, — просмотри на планшете видеописьмо и прочти распечатанный текст, — он оторвался от спинки кресла и подтолкнул ближе к собеседнику тонкую чёрную пластиковую папку, — отправлено электронной почтой, отловлено, переведено на английский язык. Но могли что-то не понять, упустить. Посмотри, заметишь сам что-либо интересное, отметь. Письмо из России, с Урала, записано своему украинскому племяннику человеком из ближайшего окружения твоего отца, Кирилла Августова. Скажу точнее, записано его бывшим заместителем, Виталием Дымовым.

— Подожди, Говард. Давай рассуждать по порядку. Сетью покойного Онассиса завладел другой рыбак, только и всего. От этого она не перестала ловить рыбу. Это нам с тобой никаких «других» в нашем бизнесе не надо. Логично? Я знал про Дымова, что он возглавлял авиазавод в Сибири. Да, теперь припоминаю, вроде бы, папа Кирилл забрал его к себе… Да, вспоминаю! А сейчас Виталий на Урале? Мы с ним, что же, получается, по Уралу соседи?

— Похоже, да. И он уже на пенсии. А на Украине осталось от Советского Союза крупное объединение моторостроения «Двигун», — всё так же негромко и неторопливо продолжал Миддлуотер, — там до своего выхода на пенсию трудился брат Виталия, Леонид. Племянник, как видно, больше прислушивается к дяде Виталию из России, чем к родному отцу. Это объединение сотрудничает с русскими, в основном их заказами на ракетные и вертолётные двигатели пока держится. Технология соответствует разработкам ещё советских времён, что привязывает моторостроителей преимущественно к российскому потребителю. Но и там постоянные сокращения, не вовремя выдаётся заработная плата, не хватает собственных оборотных средств. У третьего брата Дымовых, младшего из них, лётчика, Александра, закончился контракт с ООН, он служит теперь в России. Из-за сокращённых штатов в войсках согласился на понижение. Хотя могли бы использовать его боевой опыт, он тоже летал на аэрокосмическом МиГе Кирилла и уцелел. Давай подумаем ещё, как быть дальше с вашим русским самолётом, этой всеобщей головной болью. Для нас с тобой нет закрытых тем.

— Письмо, пожалуй, вечерком можно глянуть, любопытно, конечно. Утром обсудим. Я бы не спешил пускать Бориса летать, но определённо не решил, пока не обговорим, — сказал Иван, в очередной раз устраивая поудобнее выздоравливающую ногу. — У меня выросла уже дочь Ирина, а внуки пока мелкие. Твой Джим на русского монарха откровенно не тянет, да и не интересно ему ничего, похоже, кроме полётов. Не поторопились Джиму дать генерала? В штабном кресле он всё равно не усидит, тем более, на российском троне. Так ведь ещё нужно представить публике хоть какое-то обоснование… Как лётчики, они с Борисом, считают, равноценны. Джиму пока о нашей теме, наверное, не говори, пусть повзрослеет. Хотя… Кроме Бориса в приемлемом возрасте, у нас с тобой больше никого сейчас и нет.

— Какой ты видишь текущую картину, Айвен? — Миддлуотер устроился в кресле свободнее и приготовился слушать. — И намётки путей. Кратко, если можно. Но откровенно, как на духу.

— Попробую, — с охотой согласился Иван Кириллович. — И откровенно, как это сложилось между нами, поэтому не обижайся. Начну со Старого Света. Впечатление о нём складывается такое, что в Европе заигрались с арабами, начиная с Франции с её бывшей колонией Алжиром, а у вас, к слову, со всеми, кто тут ни есть, от Сиэтла до Майами. В Германии на одного немца приходится уже три или четыре турка. Поэтому допускаю, что Западная Европа, перед тем досыта наошибавшись и нагрешив, того и жди, в уже обозримом будущем радикально сменит либеральный курс на установление более жёсткого режима и призовёт себе на службу мудрого Сталина. Да и в целом, «Красный проект», думаю, вполне подошёл бы и для Соединённых Штатов, хотя бы на какое-то время. Конечно, без устаревшей марксистской идеологии. Пора провести и у вас оздоровление, навести маломальский порядок среди представителей «золотого миллиарда». Но ведь элиты этого не поймут, хотя время материалистической цивилизации клонится к закату. Знают, что ожидается возвращение к цивилизации духа, но кто же добровольно откажется от присвоения гигантской маржи, если его предки четыре-пять столетий этим и занимались? Таких можно только понудить, создав специальные условия, жёстко сбив их с приверженности феодальной архаике, которая выдаётся публике за прогрессизм. Корпоранты ведут себя, как кочевники в диком набеге! «После нас хоть потоп», такому следуют девизу. Если продолжить двигаться по этому пути, то противоречащими интересам финансистов оказываются не только «неправильные» страны, не пожелавшие влезать в загодя установленные финансовые капканы без перспектив оттуда выбраться, не только ветхозаветное предостережение об опасности ростовщичества, но и всё мироустройство, созданное Богом, да и Сам Бог, прилюдно заменяемый сатаной.

Начинающаяся борьба между элитами может принять крайне острые, разрушительные для Штатов формы. Сам знаешь, Говард, финансово-экономический кризис затянется надолго, возможно, на десятилетия, а у вас на Западе даже теории толковой нет, как нет и научного языка, пригодного для написания адекватной теории кризиса, одни общие фразы, взаимные убаюкивания и запоздалые Нобелевские лауреаты по экономике. Точнее, по «экономикс». Трудяги-капитализма, собственно, тоже давненько нет, жонглируют ничем не обеспеченными долгами, а это не что иное, как виртуально-финансовый паразитизм, денежный блеф на вере.

Для России в будущем я лично теоретически склоняюсь, пожалуй, к монархии. Пусть назначенец царствует, но не властвует, как английская королева, хотя она и вправе распустить британский парламент. Чем не рабочая модель? Пусть как она: награждает, рекомендует, представительствует, объединяет. Примиряет и разруливает. Пусть он правит, но сам ни в коем случае не управляет. Рассматривает и утверждает или отклоняет предложения. Хранит преемственность и полезные традиции. Распускает при необходимости парламент. Пусть контролирует, но будет подконтролен бизнес-элите и потому никоим образом не станет таким всевластным хозяином, который ею помыкает. Полезнее паритет, соблюдаемый между монархом и элитой. Но и право принадлежать к элите требует постоянного подтверждения: это не купленная индульгенция, отпускающая грехи, не лицензия на любые действия и не билет на вечный праздник. Пусть каждый трудится упорно, как когда-то работал Сталин, искренне считавший себя русским: конечно, амбиции не отменишь, но интересы страны всегда превыше личных эмоций, иначе ты стране не нужен.

Хочется, Говард, объяснить тебе то главнейшее, чего никак не понимают зарубежные деятели: что отличает Россию, почему неприменимы к ней узколобые оценки, хорошая она или плохая. Россия — особенная, Россия не просто самая большая евразийская страна, а наидревнейшая духовная цивилизация, существовавшая задолго до Христа. И другой такой во всём мире нет, и в известной нам истории никогда не было. Русский народ самый древний, от него произошли многие другие народы. Поэтому дух России, коренной дух народа всегда превыше писка любой, самой модной юрисдикции. Не заблуждайся и не забывай: менталитет, которым ты, возможно, гордишься в своей стране, но чуждый русским, не наделяет тебя в глазах народа правом поучать Россию. Усвой, что изначально у тебя такого права нет и ниоткуда быть не может, будь ты семи пядей во лбу и в титулах от бровей до пяток, что чуждые морали и аморальные законы у нас не действуют. Ты поймёшь россиян, и тебя поймут, если постоянно живёшь со своей семьёй и работаешь в России, а не указываешь ей из заграницы. Если ты духовно не принадлежишь к великой русской цивилизации, для этого мало носить крестик, если постоянно готов из России сбежать, то всегда для неё чужой, потому что существуешь с куцым менталитетом, сам не зная того. Иногда, пытаясь придать себе величие, ты смешон, как ни надувал бы щёки, сколько бы ни пыжился. Процветай в тех местах, чьи уставы нравятся, там тебе русские не помеха. Над твоими потугами русские посмеются втихаря, а станешь упорствовать в своих менторских притязаниях — дадут по соплям и под зад коленом. И в отношении качеств лидера Россия предъявляет особые требования, потому что есть горький опыт. Тут требуется тонкий и в то же время всеми ощутимый то ли баланс, то ли паритет: российский монарх — он лучший среди первых, первый среди лучших. Точнее пока не сформулирую. Есть над чем подумать. Словом, надо реально быть, а не выглядеть, показать себя в деле, хотя в мире в наше время принято обратное. Поэтому я бы Бориса приберёг, он из себя видный, народ такого воспримет положительно, если, конечно, грамотно представить. Иначе придётся ждать, пока подрастёт его сын, а мой племянник Сергей. Узнает Серёга историю нашего рода, как ещё отнесётся…

— Правильно отнесётся, как мы с тобой в своё время, как его дед Кирилл, — негромко, но твёрдо и с явственным нажимом, высказался Миддлуотер. — Голос крови. Пусть растёт. Не забывай, при сильном Советском Союзе шансов на российский трон не было, поэтому с Кириллом не сразу поговорили. Так? Старую семью в страну вряд ли допустят. Разве что, зарубежными туристами, тема на контроле. Для России они всегда чужие. Да и последний император, от которого отвернулись даже родственники, великие князья, отказался от трона за себя и всю династию, в полном соответствии со Сводом законов Российской Империи.

Насчёт работы элиты по-сталински ты, Айвен, конечно, посмеялся. Хотя нечто подобное давно напрашивается, и для многих сибаритствующих собственников это будет совсем не смешно. Просто назови иначе. Пятьсот лет назад здравое требование трудиться всем выдвинул англичанин Томас Мор в своей книге «Утопия». История, конечно, никого не учит, но и ошибок не прощает. Придётся снова выучиться работать и самим собственникам, не только наёмным топ-менеджерам, которые тоже обогатились и впали в лень и снобизм, как некоторые их хозяева. Пока те и другие изо дня в день отдыхают, конкуренты вырываются далеко вперёд. Государственные органы управляют страной, когда всё в ней обстоит более или менее благополучно, в спокойные времена. А если случается крах, паралич, слом административного аппарата, к которому может привести финансово-экономический кризис, править приходится элите, пока она не организует новое государство или чрезвычайный орган, временно его подменяющий. В трудные времена важными становятся качества элиты, её ум, знания и действенность, постоянно необходимые в полностью рабочем состоянии, боеготовые всегда, как военная техника. Иначе после краха государства сметут и элиту, как это произошло в России после двух революций 1917 года. Но революции всегда устраивают люди сытые и никогда — голодные. Те заняты лишь поиском еды. В Февральской революции вообще не было движущей силы, скрыто и организующее начало. Так, несколько недовольных женских очередей всего лишь за хлебом, и только в столице, хотя остальное продовольствие в продаже там и в стране было. Зарплаты рабочего вполне хватало для всей семьи. Скандальные бабы подбили мужиков повесить несколько уличных полицейских-городовых, и царизм немедленно рухнул, хотя и хлеб был, причём, рядом, его надо было только подвезти в столицу. На худой конец, можно было ввести продовольственные карточки, но даже этого пустяка никто не организовал. Не захотели. Абсолютная недееспособность всех уровней царской власти. После Февральской и Октябрьской революций и в итоге Первой Мировой войны осталось только две мировых империи: Великобритания и Япония. Четыре империи: Австро-Венгрия, Германская, Османская и Российская империи прекратили своё существование.

Значит, надо постоянно трудиться всем на общий результат для пользы страны! Я ведь далеко не молод, а беспрерывно учусь и работаю! Что такое монархия, Айвен, ты, похоже, не осознаёшь. Во всяком случае, хотя бы теоретически к установлению современной монархии ты не готов. Монархия нужна для сохранения преемственности власти и стабильности в стране и обществе. Однако и при монархии надо совершенно осознанно законодательно обеспечить сменяемость не только премьер-министров, но и управляющих элит страны именно в дни мира, когда кажется, что всё хорошо. Так мудро поступил Китай, изучивший печальный опыт развала Советского Союза и сохранивший Коммунистическую партию, внутри которой сложились несколько групп элиты. Вышел срок, скажем, лет десять: справился — не справился, сделал — не сделал — место у руля державного уступи! За провалы, конечно, надо осаживать данную правящую элиту, сменять её группу у кормила страны сразу, не ограничиваться лишь сменой одних ставленников этой группы элиты на других от неё же. Значит, должен быть надгосударственный орган выше всех групп элиты, постоянно занятый исключительно контролем над управлением, но не терроризирующий государственные органы, а помогающий монарху. Скажем, совет, или контрольный комитет при государе, неподкупные ни за какие блага монахи-воины, надзирающие и над госбезопасностью. Нечто подобное создано было Сталиным лично при себе, этих людей, кроме него, не знал никто. С новой группой элиты придёт команда с новыми взглядами и свежими силами. Старая элита пусть обдумает, в чём именно преуспела, а в чём и просчиталась, это не катастрофа, а нормальный рабочий процесс, потому что через десять лет ей снова предстоит заступить на свою вахту по управлению страной, и ей даётся время на подготовку. Для динамичного развития должна быть здоровая конкуренция во всём. Монарх за соблюдением строгого порядка и проследит. Тогда удастся избежать внезапной революции и катастрофического слома государственной администрации.

В отношении государства как формы правления вопрос отдельный, над ним я давно уже размышляю. Пользуешься услугами государства, так служи ему! Хочешь качественных услуг, а что ты для этого сделал? Утверждал, что ничего никому не должен? Чего ж для себя требуешь сейчас? Тебе тоже никто ничего не должен, вот и наслаждайся дальше в одиночку сам собой. Служить мы не боимся. У нас и многие президенты смолоду служили, тот же Джон Кеннеди был моряком, получил ранение спины, от которого страдал оставшуюся жизнь, старший Джордж Буш летал на торпедоносце, был даже сбит японцами. Если и я летал во Вьетнаме на «Фантоме», почему твоему брату Борису и моему сыну Джеймсу не летать? Это не искушение судьбы, а честное подтверждение удачливости и личных заслуг перед страной.

— Ты в семидесятых летал, мой дядька по маме, Олег Александрович, строил зенитные ракеты вас, янки, сбивать. Тебя ведь тоже сбивали. Пятьдесят восемь тысяч погибших американцев, больше трёх миллионов вьетнамцев. Ты объяснил себе хотя бы сейчас, за что там воевал? Вьетнамцы через весь Тихий океан угрожали американскому образу жизни? Тогда — что он такое? И что такое — национальные интересы Америки по всему земному шару? Ей одной это позволено? Она сама себе это разрешила? Если по праву сильного, то вспомни, что нет непробиваемой брони, как и непобедимого оружия. Я в те годы ещё рос, в семьдесят шестом пошёл только в школу. С отцом говорили до меня, годами двумя позже положенного срока, когда он уже с головой влез в авиакосмические дела, пропадал на закрытых полигонах, куда никому из нас входа не было. Условия тогда ещё не возникали, даже при окончании Советского Союза спешка с ознакомлением Кирилла была ни к чему. Но время изменилось кардинально.

— Не горячись, не злись и не подкалывай, Айви. В бизнесе эмоции напоказ могут навредить, это не драматический театр, где они ценятся. ьно темуся и продолжил:.Оставим риторические вопросы. Не узнавал, кто заказал вас, Августовых? — Говард наклонился к Ивану и задал свой вопрос ему почти на ухо, еле слышно. И продолжил:

— Кирилл и Надежда ушли. Твоя жена тоже. Их накрыли. В аварии выжил ты один…

— Да, — скорбно согласился Иван, — сам ничего не помню. Говорят, я долго был в коме, стал инвалидом. В цари теперь не то, что не с руки, а не с ноги, получается. Да и не по мне это, слишком масштабно — царствовать. Я уж лучше по старинке, останусь в обычном бизнесе… На что-то ведь надо будет братцу Борису опереться, без казны не атаман, так у нас в народе исстари ведётся. Посмотрим, как буду жить, с израильской коленной чашечкой вместо родной. Осторожно, как видишь, уже хожу и езжу, а бегать, как Нэнси, пока страшновато. Да и побаливает ещё нога. — Русский ребром к небу повернул к собеседнику ладонь и пальцем написал на ладони одну латинскую заглавную букву, то ли «В», то ли «Р». Или похожую на них другую.

— Так я и предполагал, — подчёркнуто спокойно согласился Говард, — совпадает. У него, считаю, наиболее перспективная линия, понимаешь, о чём я, о его планах, как дальше зарабатывать. Он собрался переезжать, ты тоже знаешь, но не спешит, глубже знакомится с состоянием экономики на новом месте. Он осторожный, может, и передумает. Если видит перспективу правильно, может поддержать нас, потомков Августа, о чём, может быть, и знает. Хотя напрямую пока не поддерживал, присматривался, изредка стыковались наши боковые структуры, без контактов сегодня не обойтись. Но пора ему оставить в покое эти русские МиГи, хватит уже бить посуду. Бить горшки, по-русски? Да. Так вот, эти русские машины, вероятнее всего, устареют, пока наступят подходящие времена для их широкого применения. Хотя бы их авионика на стареющей элементной базе окажется несовместимой с новейшим оружием, наземным оборудованием, программным обеспечением, чем-нибудь сложным ещё, потребуется серьёзная модернизация. А это деньги, время, наука, кадры. Всё это всегда в дефиците. Насчёт своей ноги не переживай. Поскольку ты уцелел, специалисты долечат.

Он скомкал и отбросил со столика слетевший с дерева лист и продолжал:

— Фирму Августова в России после убийства Кирилла развалили, Виталия Дымова и многих других специалистов выгнали на пенсию либо сократили. Леонида Дымова на Украине до срока тоже отправили на пенсию. Почитай, Айвен, письмо сейчас. Письмо, увидишь, занимательное. Начало с семейным трёпом убрано, а дальше пенсионер дядя Виталий делится с племянником Петриком, сыном Леонида, своими взглядами, поучает. Но есть два-три момента. Первый: это взгляды достаточно образованного, среднего для России, человека из директорского корпуса. Твои мысли мне понятны. Иногда. За срез мыслей среднего русского с хорошим образованием, который способен влиять, я дорого заплатил бы. А Виталий Дымов выложил их племяннику даром. Второй: они удивительным образом напоминают содержание информационно-настроечной программы для подготовки единого строя мыслей людей из экипажа русского МиГа, без чего те не смогут поднять самолёт в космос. Этим письмо для нас и значимо. Похоже на то, что Виталий имел отношение к составлению этой программы…

— Наверное, имел, — качнул головой русский. — А эта программа… Почему всякий раз и нейтрализовали слетавшие экипажи, чтобы не расползалась зараза… Ну, скажем мягче, эта общественно-небезопасная информация… Её скрывали. Вместо того, чтобы с ней эффективно и точно работать, с её использованием идеологически выиграть. Слава Богу, что додумались ограничиться перепрограммированием мозгов после полётов, а не зачисткой. Не хватает кровью испачкаться. Ты сказал, лётчик Александр Дымов уцелел? Уже хорошо! Но Борис пострадал в полёте не от Глобалконтроля, а от чего-то пока не до конца понятного. Может, и соглашусь, пусть снова летит. Пусть всё движется естественным образом. Мы с тобой никогда не спешим. Послушай, что за тенденция такая — наши титулованные лица благополучно живут на Западе, а похорониться желают непременно в России? Только ли дешевле?

— И третий, — игнорируя отвлечение на постороннее и слегка повернувшись в кресле, вполоборота к собеседнику, неторопливо продолжил Миддлуотер, — оцени, пожалуйста, насколько одновременно одинаковые мысли появляются у схожих людей в самых разных местах планеты. Так? Мы с тобой тоже знаем и понимаем всё одинаково, сколькотоюродный племянник мой, — у Говарда улыбнулись только глаза. — Обсудим. Смотри и читай сейчас, у тебя текст русский. Потом посмотри английский перевод. Сегодня для нас это особенно важно. Не пожалей времени. Спеши медленно, Айви. Я подожду. Спокойно подумаю.

Русский заметил:

— Одинаковые мысли, разумеется, возникают. Но сейчас наступило время такое, что одновременно с замыслом действия у кого-то другого возникает идея противодействия, а заодно и ясное понимание, как развалить чужие планы.

Иван включил планшет, раскрыл папку, потом полистал и заглянул в конец письма:

— Ого! Пенсионеру, как видно, больше заняться нечем? Пишет и пишет…

И углубился в просмотр видео, листая и сверяясь с текстом перехваченного письма:

02.03.2010.

…Наверное, письмо о моем текущем мировоззрении получилось бы подобием анкеты из нескольких сотен вопросов-ответов. Вряд ли удалось бы заполнить такую анкету даже за месяц. Мы с тобой, Петрик, пользуемся слишком отличающимися информационными блоками, и письмо вылилось бы в целую книгу, которую затруднительно и написать, и переслать. Не стану повторять и твоих вопросов. Поступлю практичнее, просто расскажу вслух и проиллюстрирую, что по каким-либо причинам меня в настоящее время занимает, с чем ознакомился, какое по тому или иному вопросу имею мнение, хотя сам перечень таких вопросов тоже близок к объёмистому каталогу. Но мне с тобой, Петрик, общаться радостно, не пожалею времени на видеописьмо, поскольку встреча для всех обсуждений маловероятна, ездить стало дорого. Твои письма я всегда читаю вслух семье. Может быть, и моё письмо с картинками и видео окажется интересно и тебе, и твоим родным.

Кажется, что мировоззрение не однажды изменилось за мою жизнь. Пожалуй, да. И, действительно, оно текущее, если учесть, что с нарастающей скоростью меняются целые системы знаний. В новом освещении изменились оценки и трактовки десятилетиями незыблемых и фундаментальных «истин», которые оказались догмами, идеологемами, насаждавшимися советской властью, и без отжившей власти смысл скоро утратили.

К примеру, в основе марксистской философии было утверждение о первичности материи в сравнении с духом. С публикацией в 1993 году теории физического вакуума российского физика Г.И. Шипова и открытием пятого фундаментального взаимодействия — информационного (первые четыре взаимодействия, или поля: гравитационные, электромагнитные, ядерные сильные и слабые) — возникла Единая Теория Поля (ЕТП), у истоков которой стоял Альберт Эйнштейн. Его теория относительности для ЕТП явилась частным случаем, как механика Ньютона — частный случай теории относительности Эйнштейна.

Решена задача Нильса Бора о том, что новая физика должна включать в себя сознание. Найдены точные решения системы уравнений физического вакуума, из которых следует, что на тонком уровне сознание и материя это неразрывные сущности, т. е. каждому элементу материи присущ элемент сознания, а сознания без материи не бывает. Разделение природы людьми на сознание и материю искусственное и, думаю, что нужен какой-то новый термин, обозначающий неразрывность материи-сознания в каждом элементе и субэлементе окружающего нас мира. Иначе мышление не сможет развиваться правильно дальше в хоть и привычном, но ущербном из-за нехватки продуктивности русле. В каком-то смысле новая физика и старая буддийская философия состыковались: буддизм считает, что всё есть иллюзия, физики теперь говорят, что всё есть вакуум и вакуум есть всё, а созданная новая физика — это физика вакуума.

Мне наиболее интересен прикладной смысл ЕТП. Вкратце он, например, в том, что люди по природе своей имеют возможность непосредственной связи с Богом; что наша планета Земля — живая, разумная сущность более высокого уровня в Космической Иерархии, нежели человек. Но Земля, она и Божья, и сама по себе. Земля способна распоряжаться судьбами низших существ, если те ведут себя неправильно, оскверняют её. Бойтесь сквернить!

Подсчитана масса вакуума! Происходят преобразования разных полей друг в друга с поглощением или выделением энергии. Стало возможным измерить в энергетическом смысле и совокупный ум, сознание всего человечества. Если в некоторый момент времени общий ум — энергетически величина постоянная, то отдельные носители ума могут увеличить мощность своего ума за счет применения технологий оглупления остальной людской массы, значит, теория люденов — сверхлюдей — правдива. И выходит, что Айзек Азимов (США) и братья Стругацкие (СССР), полвека назад о сверхумных люденах написавшие, не только фантасты, но и глубокие прозорливцы, почти современные нам пророки.

Сегодня уже изучается самое невероятное: время сознания — сканирующая или тактовая частота работы сознания; мощность сознания; масса сознания — лёгкие и тяжёлые мысли, количество информации или энергии, требуемое для смещения сознания с занимаемой позиции; заряд сознания; скорость сознания; импульс сознания; кинетическая энергия сознания; столкновения сознаний: сознания упругое, неупругое, реактивное. Чтобы возрастала энергетика общего ума, должны серьёзно измениться люди, надо нам учиться умнеть одновременно всем человечеством.

Конспектами по новой физике я незаметно исписал общую тетрадь целиком.

— Ого, — вновь удивился и восхитился Иван, — что знают у нас в России старички-пенсионеры! Ах, да, он же, этот Дымов, бывший директор завода, где строились самолёты дорогого нашего папы Кирилла… И стал его заместителем. Любопытственно рассуждает…

С появлением ЕТП диалектический материализм распался надвое. При этом диалектический метод уцелел и сокрушил материализм, а заодно и идеализм (исходивший из первичности духа, а не материи), и стало ясно, что обе эти философии, ожесточённо споря друг с другом, оказались о чём-то совсем другом (древние заблуждались: в споре не рождается, а хоронится истина). Обе противоборствующие философии уводили в тупик по «вектору инерции мышления», а правильное решение отыскалось, как видим, совсем «в другой плоскости». Это вспомнилась ТРИЗ, теория решения изобретательских задач Генриха Альтшуллера (СССР), с которой нас подробно знакомили в Институте повышения квалификации организаторов производства (ИПКОП) ещё в 1984 году, как раз перед моим назначением на должность директора завода. Наша страна постоянно заботилась о своих кадрах, но не все кадры считали себя обязанными заботиться о стране, не считали её своей.

Кстати, о многомерных пространствах. Вселенную Г.И. Шипов (ныне академик) представляет в виде десятимерной модели. Из ЕТП вытекает Единая научно-теистическая картина Мира со следующими основными положениями: 1) Объективно существующий Мир не исчерпывается миром эмпирической материальной действительности — вещественным миром, воспринимаемым нашими органами чувств. 2) Существует иная реальность с иной формой бытия, лежащая вне области существования материального мира — Мир высшей реальности. 3) Физический мир, в котором мы живём, является вторичным производным, своеобразной «тенью» Мира высшей реальности. 4) Мир высшей реальности бесконечен, вечен и неизменен. В нём отсутствуют такие категории, как пространство, время, движение, эволюция, рождение, смерть. 5) Универсум, то есть Мир, включающий в себя Мир высшей реальности и мир материальной действительности, представляет собой открытую (т. е. не замкнутую в себе) систему. 6) В основании Универсума лежит внешнее по отношению к нему некоторое могущественнейшее и всеобъемлющее Первоначало — трансцендентный, трансрациональный, непостижимый, сверхличностный Бог (Абсолют), доступный через откровения лишь мистическому знанию.

Ещё отец кибернетики Норберт Винер дал своё определение Бога: «Бог — это информация, отделённая от сигналов и существующая сама по себе».

Подсчитали, что преобразования на информационном уровне в энергетическом отношении в 1095: 1014 = 1081 степени мощнее, чем ядерные. Нам и этому надо научиться!

Новый виток научно-технической революции уже начался. Начался в России.

Экономику нам читал в ИПКОП небезызвестный экономист, будущий сподвижник первого президента России Ельцина. Я стал лучше понимать, в чём сила и в чём недостатки социалистической системы организации труда и распределения его результатов, но это отдельная большая тема. Запомнил, что в то время номенклатура выпускаемых в Союзе изделий насчитывала 10 миллионов позиций (от простых швейной иголки, спички, гвоздика, шарика для подшипника до сложнейшего космического корабля). А разве сейчас у нас или у вас на Украине столько выпускается, когда надо в десятки раз больше и постоянно обновляемой продукции? Сейчас повсеместно ищут деньги, с деньгами, говорят, всё нужное купим, хотя это глупейшее заблуждение, производители могут просто не захотеть что-либо хорошее продать. Как правило, втридорога сбывают всякую заваль. Тем, кто любит повторять: «Если ты такой умный, почему такой бедный?», я всегда задаю простой вопрос: «Если ты такой богатый, почему такой глупый?». Ответить никто из «новых русских» не смог.

Когда даже защитников собственной страны начинают нанимать за деньги — это фактически уже конец. Наёмники всегда сдаются первыми тому, кто больше заплатит.

— Что верно, то верно, наёмникам веры нет, — негромко подтвердил Иван, — за деньги охотно воюют, полагая, что без денег и не жизнь, но не умирают, как за Родину, — а Говард приоткрыл глаза, покосился в его сторону, поуютнее расположился в кресле и снова успокоился, задремал под невнятное бормотание, доносящееся от планшета:

Выпуск каждой позиции товара должен быть обоснован необходимостью (реальной, а не навязанной лукавыми маркетологами в целях извлечения прибыли) и вполне обеспечен всеми ресурсами, включая кадры, склады, тару, транспорт. Лучший в мире Госплан уже не справлялся, а необходимость его перехода на ещё более высокий уровень организации и вычислительно-информационного обеспечения партия и правительство не замечали. Или отвергали. Считали, что всё уже есть, направляющую и распределяющую роль оставляли за партией, то есть только за собой, не передавая её вычислительным машинам-компьютерам. Всё больше отрывалось от жизни и отставало управление разрастающимся народным хозяйством. От совершенствования управления правившие старцы отказались.

Схоластическими выглядят теперь перестроечные рассуждения, что правильный (не по жестокому тирану и практику Сталину) социализм надо было строить по гениальному теоретику Марксу или по гениальному творцу истока Красной новой державы Ленину. Ревнители точного соответствия реального социализма «священным писаниям» по теории «научного» коммунизма глубоко не знали и не поняли ни первого автора, ни второго, ни третьего. Тем более, не знали, да и знать не хотели обыкновенных людей, которым предписывалась великая стройка якобы для блага их же самих. И не заметили, что, прежде всего, надо было грамотно управлять развитием общества, которое надо хотя бы изучать и знать, а это во много раз сложнее, чем в состоянии диванного интеллигентского безделья «эрудированно» разглагольствовать. Начётчики-знатоки основ марксизма-ленинизма потрясали над толпой томами основоположников и повторяли, до хрипоты перекрикивая один другого: «учиться настоящим образом, учиться, и ещё раз учиться». Управлению действительно надо непрерывно учиться, но ведь думать и прилежно учиться, вообще-то, мало кому хочется. Обыкновенные люди предпочитают развлечения. Основ управления не знали, прежде всего, сами учителя. Примитивные «агитспецы по марксизму-ленинизму», как всегда, учили не тому, что надо. Они первыми и предали коммунистическую идею, и свою страну. История недомыслия человеческого общества бесконечно повторяет сама себя.

Каждый человек стремится к счастью в своём понимании; своей психикой от природы, Бога ли, он настроен на максимальное действие, и для этого обладает свободой, то есть состоянием, которое означает максимальный избыток энергии; но при ловле сиюминутной выгоды обычно поступает так, что невзначай угробит весь свой мир. Состояние свободы всегда воспевалось, к нему стремились изо всех сил. Антипод свободы — необходимость, то есть энергетический лимит, связанность, ограниченность в действиях. Но к выводу, следующему из закона единства и борьбы противоположностей, что столкновение противоречий и даёт импульс к дальнейшему развитию, приходят не все из прежней людской формации, даже умные. Обычно успокаивают себя, что философия философией, а уж их-то лихо точно не коснётся. Однако вряд ли это срабатывает всегда.

Я разделяю мнение, что истинная свобода для личности начинается с воспитанного умения вовремя сказать себе: «Нет!». Человек не свободный, зависимый, на это не способен.

Стали достаточно известны технологии получения информации о прошлых жизнях, что ранее было доступно лишь буддистам — ламам высокого уровня — и немногим из одарённых людей. Можно узнавать и о будущих жизнях тоже. Я себя к буддистам не отношу, потому что только пересчитать направлений буддизма пальцев рук и ног не хватит. Кроме того, буддизм в основном обходит вопрос о Боге и ведёт речь о миллионах богов, которых сейчас в теории эгрегориально-матричного управления более правильно называют эгрегорами — мощными духовными энергоинформационными сущностями субъектов, как реальных, природных, так и придуманных, созданных людьми. Может, в неопределённости понятий вина неточных переводов с одного языка на другой, а потом на третьи-четвёртые языки. Или причина в нашем недопонимании глубинной сути явления.

Сейчас примитивным выглядит атеистическое утверждение Хрущёва (я это помню, было распечатано во всех газетах), что вот, мол, Юрий Гагарин первым в космос летал, а бога там не видел. Характерен сам внекультурный уровень хрущевской аргументации. Мы поняли, что для этого не надо никуда летать, что все живём в Боге, которого современная наука обнаруживает в любом явлении, к изучению которого только приступает, и теперь дикие представления Хрущёва кажутся нам из эпохи троглодитов. Хотя, кто знает, может, к Богу они относились разумнее, чем страдавший идеологическим догматизмом Хрущёв. Но, возвращаясь к мировоззрению в целом, считаю, что полезно и жизненно необходимо постоянно сверяться с Универсальными Законами Космоса и десятью заповедями Христа. И в моральном плане разделяю мнение, что бороться со Злом человек обязан, нельзя только друг друга карать от себя лично. При знакомстве с новой информацией тоже стараюсь придерживаться ряда опробованных за жизнь принципов, как например:

— никогда не говори «никогда»;

— создать можно всё, что угодно;

— всё, о чём подумал, во Вселенной уже есть;

— к вопросам веры можно подходить с позиций науки, к вопросам науки подходить с позиций веры бессмысленно;

— не забывать, что никакая наука непосредственно не изучает объекты, явления, события, взаимодействия, а исследует лишь их абстрактные образы, т. е. ничто наукой исчерпывающе описано быть не может, значит, научно или антинаучно — не аргумент в спорах, которые, в отличие от спокойных обсуждений, сами по себе неразумны;

— чем больше источников подтверждают тот или иной факт, тем он правдоподобнее выглядит, но не более того;

— любое истолкование не абсолютно, в том числе, и это;

— можно верить тому, кто истину ищет, но нельзя верить тому, кто истину нашёл;

— вся истина (полная истина) на Земле недостижима;

— доверяя, проверяй многократно.

Периодически СМИ выдаётся информация в виде страшилок, за которые никто в духе плюрализма мнений не отвечает: о конце света в послеследующем от нас 2012 году (то 12.12.12., то 12.21.12.), всемирном потопе из-за глобального потепления и таяния ледников Антарктиды и Гренландии, одновременно вымерзании всего и вся из-за глобального похолодания, перемещении магнитных полюсов и литосферных плит Земли, угрозе глобальных вулканических извержений, диктате инопланетян, приближении планеты Нибиру с богами, которую астрономы ни вычислить не могут, ни в телескопы не видят, но энтузиасты и шутники уже фотографируют её рядом с Солнцем сотовыми телефонами и снимки выкладывают в Интернет. Сказать уверенно можно одно: слишком малы наши знания для научного предвидения природных явлений. А назначение ТВ, как и вообще всех СМИ, — нагнетать эмоции. Только глянь, как репортёры и телеведущие это делают, аж захлёбываются и задыхаются от поспешения, как после пробега марафонской дистанции. Потому поверю, скорее, не СМИ, а американскому писателю Марку Твену, который как-то пошутил, что если в мире совсем ничего не произойдёт, все газеты всё равно выйдут.

Попутно хочу сказать тебе, Петрик, что есть две категории людей с негативными особенностями психики: одна из них, особенно незрелая и безграмотная молодёжь, готова ухватиться за что угодно новое, чтобы ниспровергнуть любое старое, даже полезное — это юные вандалы; другая, прищемлённая с рождения за одно место и психически ущербная до седых волос, с нетерпением ожидает появления любого нового, чтобы с визгом и остервенением броситься это новое критиковать и, тем самым, вновь напомнить о себе. Они не борются за справедливость. Назову их истеричными критиканами, настолько эти уродцы надоедают собой. Желаю тебе не оказаться среди подобных жертв комплекса неполноценности, отягощённого втайне лелеемой манией величия.

Надеюсь, Петрусь, тебе удалось посмотреть в «Яндексе» лекцию Виктора Алексеевича Ефимова про управление миром. Её я тоже конспектировал и, конечно, за несколько повторов уловил намного больше, чем если бы просто слушал или посмотрел. Он очень понятно объяснил, как при помощи концептуальной власти смогли развалить Советский Союз без применения военной силы, без единого выстрела, и кто это сделал.

Между прочим, Ефимов сообщил, что происходит в организме после выпивки. Теперь ясно, почему выпивающие, хоть и некурящие, теряют конечности, ум, потом и жизнь. Знаю, к сожалению, многих таких, и с ампутациями, и уже ушедших. Причина ампутаций, утраты моральных качеств, нередко оскотинивания и смертей — тромбоз, причина образования тромбов — алкоголь. Отчего же врачи этого не объясняют, отчего пьют сами? Не знают темы в таком лёгком для всеобщего понимания виде? Чему врачей учат — огромный вопрос. Я узнал, как действует алкоголь, только недавно, из лекции Ефимова и из книг, им рекомендованных, то есть отказался от алкоголя уже больше года назад абсолютно правильно, и бесконечно жаль, что вообще выпивал, пусть «культурно». Я, как и многие, этого просто не знал! Последствия после фужера шампанского или трёхсотграммовой банки пива организм перебарывает в течение трёх лет, а нейроны мозга без кислорода, не поступающего к ним с кровью из-за закупорки капилляров тромбами из склеившихся в грозди эритроцитов после ничтожной выпивки, погибают навсегда. Из мозга, совершеннейшего инструмента, с рождения настроенного на сообщение с Богом, выпивающий человек сам создаёт себе убогий калькулятор со многими отказавшими чипами. Как ни треплются «эксперты», рекламирующие выпивку, не пей, даже не пробуй, любой алкоголь — это яд!

Ефимов был в 1989-90 гг. секретарем Ленинградского горкома партии, дважды лично встречался с Горбачёвым и убедился в его абсолютной профессиональной непригодности.

Группа интеллектуалов, в которую входит Ефимов, разработала КОБ, Концепцию Общественной Безопасности, интересную и полезную всем странам мира, настоятельно советую тебе ознакомиться. Интересно, какие же планы будущего придумывают сейчас, в наши дни, идеологи глобально противостоящих группировок? Ефимов в лекции упоминает и о том, что на уровне Глобального руководства было принято решение «опустить» Соединенные Штаты, что через некоторое время и реализовано.

«Да, Штаты тогда по-крупному опустили, — вспомнил Иван, — мы с Миддлуотером заблаговременно смекнули, что вот-вот произойдёт, приняли меры. И некий финансист, по сути, исполнитель обвала биржи, на этом тоже неплохо наварил. Теперь дальше, насколько я вижу и понимаю ситуацию с КОБ и её создателями, — размышлял Иван, приостановив чтение и припоминая, — это грамотные ребята, которые, к примеру, верно отметили, что экономика, как наука, метрологически несостоятельна. Западные «экономиксты» сделали вид, что их это не касается, у них всё верно. Но, с хорошо задуманного начала, вроде, и с разумным подходом, КОБовцы оставляют себя без ясной перспективы. Творческий коллектив вместо того, чтобы становиться всенародным выразителем и потихоньку расти, выходить в люди, вырождается в подобие какой-то странной секты, существующей сама для себя. И только потому, что во главу всего большого, нужного дела лидеры поместили не интересы народа, а свои личные вкусы. А на вкус и цвет, как известно, товарищей нет».

Наверное, не все финансово-экономические взаимосвязи были видны и всемирными затейниками-глобалистами учтены. От обрушения нескольких финансовых пузырей в США лавинообразно начался мировой финансовый кризис, от которого, пожалуй, пока не сильно проиграли Китай, саудовцы, Иран, но это пока, а плохо до судорог уже стало многим, даже Единая Европа затрещала с перспективой развалиться. Получилось всё гораздо хуже и большему количеству стран, и людей, чем ожидали. К тому же, конца кризиса не видно. Кто же всё-таки рулит мировым процессом, кто проектировщик всемирно разрастающегося хаоса? Кто может вставить палку в колёса самой могущественной стране в мире? Ответ напрашивается следующий: если есть деньги, если есть те, у кого их чрезвычайно много, значит, и выше денег существует власть, потоки денег направляющая, сверхвласть выше самой сильной государственной власти, сверхвласть даже над объединениями сильнейших государств мира, но ещё не Бог, а сверхвласть вполне земная.

Августов усмехнулся, снова про себя: «Он не простак, этот Дымов, в строгой логике ему не откажешь. Вполне потянул бы и премьер-министром, уж не хилее нынешних баюнов, не помнящих сегодня, на чём настаивали вчера. Один наш премьер, Виктор Степанович Черномырдин, вошёл навечно даже в историю своей единственной фразой: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда». Надо же умудриться такому некрасноречивому, настолько точно выдать самый справедливый во все времена афоризм». Посмотрел на Миддлуотера, тот мирно подрёмывал в уютном кресле. Отхлебнул апельсинового сока и вернулся к письму:

Скорее всего, такая невидимая, теневая сверхвласть имеет не точечный, а сетевой характер, рассредоточенный по земному шару. Мои личные теоретические «вычисления» Глобальной сверхвласти по теме «Кто управляет миром?» в чём-то подтвердились книгой «Комитет 300», автор д-р Дж. Колеман из США (см. в «Яндекс»). Из авторского предисловия: «За время моей карьеры кадрового офицера разведки я неоднократно получал доступ к строго секретной документации, но в период моей службы в качестве офицера-политолога в Анголе мне представилась возможность изучить целый ряд совершенно секретных документов, содержание которых было необычайно откровенным. То, что я увидел, наполнило меня гневом и возмущением, и я встал на путь, с которого уже больше не сворачивал — моей целью стало показать всем, что за сила контролирует и управляет правительствами Великобритании и Соединенных Штатов. Представьте себе МОГУЩЕСТВЕННЕЙШУЮ ГРУППУ (которая не признает никаких национальных границ), включающую в себя банковское дело, страхование, угледобычу, торговлю медикаментами, нефтяную промышленность, члены которой несут ответственность исключительно только перед членами этой группы. Это Комитет 300».

Этой невидимой власти подчинялся даже Гитлер. Действительно, как говорит Ефимов, мировой запас золота был (и есть) от Германии в получасе езды на танке — в швейцарских банках, — зачем бесноватого фюрера понесло на Волгу? Одну только Европу немцам можно было успешно осваивать лет двести.

— А вот затем, — не удержался от негромкого восклицания Иван Кириллович, отчего Говард шевельнулся и приоткрыл глаза: «Что?», и, спохватившись, додумал молча: «Затем, что понял, наконец, что без ресурсов России ему не одолеть Англии! Англии, которую, на самом-то деле, Рузвельт Гитлеру никогда не отдаст! Не тот принц Гамлет, чтобы сдать короля-отца. Но Гитлер рассчитывал на то, что Сталин слаб, планировал блицкриг, потому что осознавал, что на продолжительную войну ресурсов у Германии не было. Хотел оттеснить Сталина за Волгу, за Урал и опереться на захваченную советскую европейскую ресурсную базу. Если бы Сталин подготовил оборону и вначале перемолол Вермахт, а не рвался два военных лета подряд атаковать согласно предвоенной доктрине наступательной истерии, которую сам и подогревал, первой же зимой был бы в Берлине, потому что у Гитлера уже осенью 1941-го кончились бы боеприпасы, а затем прекратился доступ к европейской нефти вблизи советской границы, в Румынии и Венгрии. После России Гитлер и хотел взять Швейцарию вместе с золотом, не зря там серьёзно готовились к обороне и партизанской войне в Альпах. Но Рузвельт вряд ли позволил бы Гитлеру захватить мировой золотой запас, как своевременно предостерёг от применения химических боеприпасов, когда Красная Армия победоносно вышла к границам Третьего Рейха. Советская разведка узнала об этой угрозе первой, и Сталин готов был немедленно ответить своими химическими снарядами. До Гитлера довели, что в случае даже локального использования Германией химического оружия на фронте, Америка просто зальёт всю её территорию ядом с неба, с тысяч своих тяжёлых бомбардировщиков. От океана отравы не спасёшься нигде. Если бы Гитлер действительно был в состоянии заглянуть не то чтобы за горизонты будущего, а гораздо ближе, то обнаружился бы не тысячелетний рейх, а перенаселённые европейские страны, не способные к войне с кем бы то ни было. Но все они по-прежнему зарятся на ресурсы России. И без устали планируют пожрать соседей, российские ресурсы заполучив».

С удивлением обнаружил в книге Колемана среди теневых заправил мира имя итальянца венгерского происхождения Аурелио Печчеи, совладельца автогиганта «ФИАТ» и организатора строительства заводов «ФИАТ» в Южной Америке, основателя Римского клуба. Про состоявшиеся доклады Римскому клубу нам подробно рассказывали в ИПКОП, что-то тогда публиковал журнал «Наука и жизнь», существующий и сейчас, но для нищего пенсионера недоступный. Стало быть, этот институт (наверное, не он один и не только в нашем городе) был своеобразным рассадником-«кублом», но не вейсманизма-морганизма, как в романе Дудинцева «Белые одежды» о борьбе академика Лысенко (в романе выведен академик Рядно) против антисоветской генетики. Поясню. Когда я учился в школе, в 1956 году ещё увидел убранные от греха подальше в кладовку за актовым залом наглядные пособия по ботанике с красиво нарисованным изображением высокоурожайной «ветвистой» пшеницы, над выведением которой трудился академик, в отличие от обычной пшеницы с одиноким колосом, но учителя предпочитали о дискредитированном Лысенко не вспоминать, хотя жил он ещё долго. Неохотно отвечали и на наивные детские вопросы об отсутствии на базаре небывалых плодов, выведенных селекционером Мичуриным, рисунки которых приводились в неизъятых книжках для школьных библиотек: «Где-то они, наверное, есть, но ещё не у нас». Во второй половине пятидесятых годов при победившем Хрущёве по стране, кроме Грузии, чтившей память вождя народов, повсеместно исчезали портреты и скульптуры Сталина, порой циклопических размеров. Даже у входа в мою первую школу имени Горького ополовинили скульптурную группу, оставили одного писателя Горького, сидящего за круглым столиком, а бетонный Сталин, до того с ним беседовавший, «встал и ушёл».

Хрущёвская «оттепель» продлилась недолго, но дала свои плоды, не всегда полезные. Конечно, люди не могли знать всего, что трагического произошло в стране при Сталине, а теперь уже и при Хрущёве, но видели, что заверения Хрущёва с трибуны всё больше расходятся с действительностью. В анекдотах его называли «ТК, трепло кукурузное», потому что он требовал выращивать на корм скоту кукурузу и за Полярным кругом, и в среднеазиатских пустынях. Но мяса, молока, масла стране всё равно не хватало. Не стало хватать хлеба, потому что после распашки целинных земель Казахстана первый богатый урожай сгноили в огромных буртах под открытым небом, дождями и снегом, не имея возможности складировать его в непостроенных элеваторах, вывезти и переработать. А плодородную целинную почву после жатвы и вспашки сорвало и разнесло сильнейшими над степью ветрами, рассеяло до центральных и западных областей страны. Только потом забытые партией в спешке исполнения агрономы-почвоведы спохватились, что целину надо было обрабатывать плоскорезами, кверху стернёй, без переворачивания пластов. Помню в детстве чёрную пыль, мы это знали, из Казахстана, на подоконниках в домах на Украине. Зерно закупали за океаном в США и Канаде, якобы лишь на корм скоту. В пшеничную муку из кормового зерна пришлось добавлять муку именно кукурузную (мне, ребёнку, пшенично-кукурузный хлеб с оранжеватой корочкой очень нравился, он был необыкновенно вкусный, и жаль, что сейчас такой не пекут, а многие взрослые ругались, но ели). Взял недавно чисто кукурузный хлеб, но не то! Наверное, в детстве всё казалось вкуснее и лучше. Позже для выпечки хлеба стали добавлять в муку даже отруби. Помню консервированное китовое мясо, которое никому не понравилось, и антарктических китов недолго добывала неизвестно зачем построенная огромная китобойная флотилия «Слава». Флотилия потом непонятно куда делась. Военные оказались неожидаемо выброшены на гражданку без льгот за выслугу непродуманным и неподготовленным сокращением Вооруженных Сил. Много дорогостоящей военной техники поспешно порезали на металлолом, включая ещё новые реактивные бомбардировщики, безосновательно списанную полевую артиллерию и недостроенные военные корабли на стапелях судоверфей. Поколение баллистических ракет на двигателях с едкими жидкими топливными компонентами оказалось заправлено по команде Москвы во время Карибского кризиса, но не стартовало в положенные короткие сроки по целям в Америке и Западной Европе, и оказалось загублено коррозией. Твердотопливных ракет с долгосрочной готовностью к старту у нас создано тогда ещё не было.

Несмотря на всему миру очевидные успехи в космонавтике, жилищном, промышленном, транспортном, химическом, энергетическом строительстве и гражданском судо- и авиастроении, то есть всём том, что продолжало развиваться на прочных фундаментах, заложенных при Сталине, к чему не успел прикоснуться Хрущёв, повсеместно воцарилась откровенная бесхозяйственность. Народу очень не нравилась безвозмездная помощь всем, что только создано и добыто в СССР, тем деятелям из многих едва вылупившихся стран третьего мира, кто научился с трудом выговаривать слово «си-ци-лизм», в то время, как в собственной стране с преизбытком возникали замалчиваемые провалы и прорехи.

Поэтому в объявленное Хрущёвым и широко распропагандированное прессой и радио (телевизоры были ещё не во всех семьях, смотреть их ходили к соседям) построение коммунизма всего через двадцать лет, противоречащее очевидному состоянию страны и здравому народному смыслу, не верил почти никто, кроме, шучу, учителей младших классов с устоявшимся подростковым мышлением, но редко кто осмеливался открыто критиковать, чтобы не быть обвинённым в антипартийной деятельности. Много литературы о будущей всеобщей вольготной жизни при коммунизме с неимоверной быстротой насочиняли писатели, сейчас эта макулатура-подёнка почти забыта.

Удивляли невразумительные официальные сообщения и невнятные слухи о судах над антисоветски настроенной молодёжью, таких пережившие войну люди искренне считали предателями. Без мгновенной связи через волшебный Интернет, до которой было ещё очень далеко, мы не обо всём были информированы. Но гораздо хуже, что не умели логически сопоставить одно с другим и сделать правильные оценки всему происходящему в стране и мире. Учили нас не этому. Мы должны были одобрять или негодовать по указке сверху.

Рядовые члены Коммунистической партии критически воспринимали нарастающее барство верхов, но подчинялись партийной дисциплине. Необразованные рабочие получали значительно большую зарплату, чем имеющие высшее образование инженеры и прочая трудовая интеллигенция. Несправедливая оплата труда развращала рабочих, вызывала раздражение и растущее недовольство крестьянства и интеллигенции. Мы теоретически как-то представляли себе жестокие наличные язвы капиталистического общества, о которых сообщали агитаторы и пропагандисты, и удивлялись, почему там, «за бугром», настолько выше уровень жизни, что нам приходится непрерывно их догонять? Почему у нас в продаже нет или в дефиците самые элементарные вещи? Почему постоянные очереди? Почему могущественный Госплан не запланировал необходимое изготовить, а то, что выпущено, после смерти Сталина почти всегда крайне низкого качества, которое никем не контролируется? Объяснения, что полстраны было разрушено войной и потребовало восстановления, а теперь вся проблема кроется в крайне низкой производительности труда работников на многих наших производствах, удовлетворить мало кого могли, чувствовались недоговаривание и постыдная неправда.

Побывавшие в Грузии рассказывали, что там живут значительно богаче русских, хотя и не видно, чтобы сильно уработались. Они смеются над нами, потому что могут себе позволить купить выпускающиеся в России легковые автомобили «Жигули» («Москвич» не котируется), даже «Волги», для чего, например, переплачивают за выигравшие машину лотерейные билеты. А мы не можем накопить на украинский тесный «Запорожец», да ещё для его покупки придётся простоять несколько лет в очереди. Традиционные дома в грузинских селениях строят двухэтажные, с галереей по второму этажу вокруг дома, а у нас, при необъятных просторах, невозможно вступить в коллективный сад от завода, чтобы на полагающихся трёх сотках земли поставить сарайчик для лопат, а на ночь вошла бы ещё и раскладушка. «Там юг, там теплее, растут мандарины, они ими у нас торгуют, потому и богатеют, хоть работать на производстве не рвутся, а здесь родится только картошка, торговать мы не обучены, зато делаем ракеты, и меньше надо пить», не соглашались некоторые. Им резонно возражали: «Но в виноградных республиках вино бочками пьют, да водку-чачу, и не обеднели, а мы только пол-литрами, и не хватает жене на сапожки». Кто-то смеялся: «Значит, больше надо пить и посуду чаще сдавать, чтобы разбогатеть». «Почему тогда прибалты, которые живут не на юге, работают не больше нас, а обеспечены лучше, и дороги там хорошие?» — на бесчисленные вопросы не находились устраивающие людей ответы. От нас скрывали, что все братские республики лучше нас живут только за счёт наших трудящихся и всех ресурсов нещадно обдираемой России. Это постепенно выявилось после развала Советского Союза. Почти все наши соседи обнищали.

В стране «зрелого социализма», объявленного при Брежневе, вместо недостижимого, как горизонт, коммунизма, стали возникать тусовки псевдоинтеллектуалов уровня раскручивающегося глобализма, где из снова чужого и снова вражьего посева зарождалось «новое мышление», переродившееся в махровый антисоветизм. А всевидящий и всезнающий КГБ при Горбачёве этого «не замечал». Считал и считаю, что не стоит самозакрываться от новой информации, но надо учиться постоянно и правильно её интерпретировать, а на уровне высшего партийно-государственного руководства, одновременно следовавшего как своим личным интересам, к слову, довольно убогим, так и окостеневшим в мозгах примитивным идеологическим догмам, этого явно не было. В итоге обезглавленное советское общество оказалось не способно различить, на какую живодёрню его, как стадо баранов, ведёт провокатор-козёл, получающий за это свою пайку, и защитить само себя. Народ перестал верить и партии, и чиновному режиму, при которых развились откровенные издевательства над сакральной, священной для простых людей землёй и её несберегаемыми и проматываемыми плодами, над производством, бесполезно расходующим природные ресурсы ради продолжения этого никому не нужного производства, над всеми занятыми, чей труд задаром становился всё более бесполезным. Но верить в светлое будущее людям так искренне хотелось!

Доклады Римскому клубу в восьмидесятые годы были представлены нам в основном через популярные журналы, которые приобретались и выписывались интеллигенцией, но не полными текстами докладов, а не сразу понятными названиями тем, для нашей страны не характерных и уже поэтому удивлявших, и конспективно краткими тезисами.

Неожиданно для нас, доклады характеризовались продвинутыми комментаторами-москвичами, выездными за рубеж и красующимися перед телекамерой в твидовых пиджаках и импортных галстуках, как необходимые, своевременные, прогрессивные, разумные, обоснованные. Они содержали адекватные оценки состояния мира, прогнозы дальнейшего развития, наброски путей решения уже вскоре угрожающих человечеству и окружающей природе глобальных проблем, о которых люди в СССР и понятия не имели, считая их присущими исключительно капиталистическим странам, неизбежно проигрывающим историческое соревнование крепнущему миру социализма: продовольственная проблема — только она и была понятна нам, пресная вода, демография, обнищание населения, энергетический голод, топливные ресурсы, экология, мировой транспорт и т. д. Однако эти намётки не развили в конкретные планы действительного решения глобальных проблем. Немного спустя выяснилось, что эгоистической реакцией богатеев на доклады Римскому клубу стала идея благополучия только «золотого миллиарда», во имя чего весь остальной мир обязан стал опуститься в ещё более глубокую нищету. Идея благополучия лишь для немногих избранных никуда не исчезала и у нас, в стране, ставшей демократической.

Для первоначальных экспериментов по намеченному сокращению семимиллиардного населения планеты миллиардов на пять и даже больше выбрали многострадальную, веками колонизованную Африку: через СПИД, разные вирусы, разрушение вполне нормально живущих государств путём гражданских войн. И вряд ли на ней людоеды остановятся, они нацеливаются на арабский Восток и ещё дальше, где только есть интересные Западу ресурсы, не грабя которые он не проживёт (без устранённого теми или иными средствами населения этих освобождаемых от людей территорий). Запад, тем не менее, неизменно лживо презентует себя светочем гуманизма и демократии.

На материалах докладов Римскому клубу в свое время вырос проект «Устойчивые Нидерланды», а вместе всё это повлияло и на создание Единой Европы, которую сейчас раскалывает кризис: богатые страны в идеологии своей избранности точно так же, как «золотой миллиард», не хотят содержать отстающих, но предпочитают хорошо жить и за их счёт. Экономически развитая Германия, конечно, готова много лет оказать нуждающейся во всестороннем развитии Греции поддержку — моральную. Но и «Устойчивые Нидерланды» полностью реализовать тоже не сумели, как ни бились, и это неважнецки характеризует участников затеи в качестве её организаторов. Евросоюз, к сожалению, не освободился от подобных бесперспективных подходов: хотя здравая идея устойчивого развития вновь и вновь обсуждается, всякий раз её губит стремление обойтись узким кругом избранных.

Книга Печчеи «Человеческие качества» восхищала своим анализом четверть века назад (купил её в столице Узбекистана Ташкенте, где она никому не была нужна), да и сейчас не устарела, всё в ней изложено правильно. Вот только практические выводы из анализа, в книге не упомянутые, вполне эгоистические. Значит, хорошую книгу превратили всего лишь в идеологическое прикрытие каннибальских замыслов. Или для того она и была написана, что не умаляет её несомненных достоинств. Книга лишний раз доказывает, что все соседи по планете, зарясь на наши богатейшие ресурсы, без устали промывают нам мозги. Так в басне Крылова лисица убалтывала ворону, сидящую на ели с куском сыра в клюве: «… и ангельский, должно быть, голосок», вот славолюбивый, хитрый, но недалёкий Горби на чужие побасенки и повёлся, уроки хотя бы дедушки Крылова в школе не выучил. Жить своим умом независимо от всего происходящего не у всех получается. Надо бы чуть иначе: если уж жить приходится зависимо, то всё равно надо стараться обходиться своим умом, используя его хотя бы в качестве средства контроля и самоконтроля, коли его на «нажить своего добра» недостаёт. Детям я всегда твердил: не соревнуйтесь с миллионами, однако и от людей не отрывайтесь, находите и отстаивайте своё место в мире.

Попутно к основной теме лекции Ефимова об управлении миром: уж лет тридцать внутренне я не соглашался с академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым, что «Слово о полку Игореве» появилось среди культурной пустыни русской древности внезапно и с того времени высится, как одинокая скала. В среде интеллигенции, воспитанной на старой истории и во многом ошибочной западноевропейской хронологии, принято считать Русь и Россию одной из самых юных мировых цивилизаций с возрастом всего лишь около десяти веков. Мне, как и многим, перед именем и памятью Лихачёва, безвинного узника Соловков с молодых лет в пору сталинских репрессий, хочется обнажить голову за его человеческий и гражданский подвиги, поэтому имею в виду критику лишь его научной позиции. Стал набирать материал и постепенно пришёл к пониманию, что если бы это было так, как считал уважаемый Дмитрий Сергеевич, то некому было бы создать такое выдающееся творение, никто из современников его бы не оценил, и потому не читал бы и не сберёг. Оказывается, в ту древнюю эпоху была вовсе не культурная пустыня, а было множество носителей дохристианской культуры, весь тогдашний многочисленный славянский народ, грамотный в массе, расселившийся от океана до океана, что с запада на восток, что с севера на юг. Эта старая культура славян была богатейшей в сравнении с новой христианской, более молодой, скудной, слабой, только ещё начавшей на Руси развиваться. И единственный сейчас, чудом дошедший до нас памятник культуры, в то далёкое, во многом легендарное, малоизученное традиционной исторической наукой время, возможно, ничем не выделялся в потоке высокохудожественной литературной периодики.

Только теперь стало постепенно приоткрываться и до массового сознания доходить, какую высокодуховную письменность предыдущей славянской цивилизации, обеспечивавшей сродственное сообщение человека со Вселенной и Богом, какую всеобщую грамотность славянских народов закрыли «западники» Кирилл и Мефодий примитивизированной азбукой, какую богатейшую ведическую культуру старейших славянских народов подменили псевдограмотностью. Кирилл и Мефодий стали известны только в восемнадцатом веке, и не исключено, что их имена на самом деле фиктивны, придуманы или подставлены европейскими идеологами. Но безграмотные и пропагандисты их славят, устраивают празднования так называемой «славянской письменности» сообразно своему уровню образования и культуры. Какой подлог! Вместо того, чтобы посмотреть на их деяния трезвым взглядом и понять смысл и значение идеологической диверсии Запада против истинного славянства путём подмены образованности и культуры суррогатом. Я не призываю, разумеется, вернуться к быту и идеологии славянства, но как же легко мы, не разбираясь и устремляясь за модным, выбрасываем даже полезное, считая пережитком!

Когда недавно в США прошла выставка картин, книг, плакатов и прочей атрибутики времён социализма, изумлённые американцы восхищались: «Так ведь у вас и в самом деле была цивилизация!» Они верили своим политикам и зарубежным СМИ, с честными глазами убеждавшим публику изо дня в день, что советские люди это натуральные дикари, только что выбравшиеся из пещеры, но звериных шкур ещё с себя не снявшие. Забыта таким же образом и мощная славянская цивилизация, интеллигенты-историки сильно для этого постарались, потому что «духовность» они вместе с лживой наукой восприняли с Запада. А что там, в «просвещённой» Европе? Что творится за Атлантическим океаном?

В Англии якобы «христиан» больше, чем надо, и уже довольно давно. Но все либо считают себя истинно верующими, либо вообще не задумываются, надо ли веровать. Кельты, считается, встарь приняли православие из Египта. Англосаксы приняли крещение из Рима и стали католиками. Те и другие либо сосуществовали, либо потихоньку грызли друг друга. Пока не возникли пуритане и не наподдавали и первым, и вторым. Немногие в мире и России осознали, что в начале двухтысячных годов Западная Европа официально отказалась от христианства в пользу мультикультурализма, маскируясь так называемым постхристианством. Сейчас эти либеральные «духовники» переоборудуют под дискотеки или закрывают у себя церкви и стремятся выучить такому же гибельному самопоеданию нас, русских, чтобы, согласно Гарвардскому проекту, ослабить нас и затем прибрать к рукам ставшие «ничьими» природные и культурные богатства.

В Америке процветают многочисленные секты разных толков, распространяется ещё и сатанизм. Им так нравится, удобно и комфортно.

Любое масштабное событие примитивно объяснить на пальцах невозможно, правильнее рассмотреть его с разных ракурсов. Учесть, что одинаково хорошо всем одновременно быть не может. Ведь обычно судят односторонне и не берут во внимание оборотную сторону дела, выпячивают одно, кажущееся на данный момент выгодным, и затушёвывают остальное. Подумай, к примеру, о Крещении Руси.

Скажу сразу, что ни в коем случае не выступаю и не выступлю против церкви, которая, вопреки гибнущему в России образованию и дурному воспитанию, единственно удерживает массы людей от окончательного оскотинивания. Однако верю я не «в Бога», повествуемого вероучителями на свой лад, верю я только Богу. И жить хочу ясно, в Боге, не погружаясь душой во все несовершенства окружающей действительности, довольно коряво сделанной людьми, жившими до нас, по усмотрению давно исчезнувших властей, как и кто не ожидал бы от меня и не требовал следовать «установлениям», доставшимся тоже неведомо от кого. Упрёки в гордыне — это не ко мне, подмена логики, оборотитесь, «кумушки», лучше на себя.

Итак, о Великом Крещении. Здесь, вопреки устоявшимся в умах штампам, невольно напрашивается вывод, что князь (современники называли его каган, древняя форма титула хан) Владимир, крестивший Русь, боролся не за народное просвещение и вразумление против язычества, по неразумию якобы отвергавшего идею Единого Бога (но при этом с Богом через Высокопосвящённых общавшегося!). Полагают, что он, в целях подчинения Руси своей единоличной власти, взял за образец христианскую религию Византийской империи, как основание «цивилизованной» государственности, более отвечавшей его возросшим потребностям, поскольку ранее равноправное общество, решающее свои вопросы на вече и изгоняющее, если надо, и князя, должно теперь стало подразделяться на паству и пастыря. Власть пастыря-вождя перестала быть выборной, «от народа», а стала «от Бога», навечно, смогла «законным образом» оставаться внутри семьи и династии. И на своей родине князь принялся с кровью искоренять тогдашнюю славянскую ведическую цивилизацию с её высокоразвитой культурой, дохристианской азбукой из почти полутора сотен букв, означавших не допущенные до нас божественные звуки, широко распространённой письменностью, а также главнейших носителей и хранителей этой культуры — жрецов-волхвов. Об этой славянской культуре, в рамках старой истории и европейской хронологии, вероятно, не знал в своё время блестяще образованный Лихачёв, как и почти вся когорта современных ему учёных, получивших знания от предшествовавших исторических школ, и сколь удивительно тогда гигантскими пробелами их ещё такое недавнее «классическое образование». Но, может быть, они и не рассказывали во всеуслышание всего, что знали.

Производительные силы и сельскохозяйственное производство древних славян были более развитыми, чем у окружающих народов, и это обеспечивало им многочисленность, превосходящую соседей военную силу и, в её составе, старейшую казацкую конницу. Этому великолепно способствовали тогдашний климат и обширные степи-пастбища к югу от труднопроходимых лесных дебрей, раскинувшихся в центральной полосе от междуречий Волги, Оки и Дона до почти соседствующих верховий Днепра, Волги и Западной Двины. Но многочисленные славяне селились вольготно, разрозненно, мобилизовать одновременно все племена было невозможно. Реформой князь всё собрал в свои руки. Хотя старая ведическая культура, позволяющая человеку сосуществовать с природой, как мы начинаем понимать, и сегодня оставалась бы духовно более возвышенной, чем тысячелетняя нынешняя, уже приканчивающая природу. Стало быть, не народная грамотность была целью Владимира.

Чтобы понять, почему Владимир подавил жречество, стоит оценить, согласно одной из версий, тогдашнее «международное положение» его княжества. Хазария уже разгромлена, караимы замирены и принуждены стать данниками или, иногда, союзниками русичей. Хотя, при жгучих заботах князя, и малонадёжными, предпочитавшими потихоньку продолжать заниматься своими торговыми делами. Непримиримые караимы бежали в Крым, Прибалтику и Европу. Но остаётся более могущественный и опасный противник той Руси — Византия, во все стороны от себя простирающая свои интересы. Точных данных нет, однако складывается впечатление, что даже союзными силами добиться победы над ней великому князю Владимиру поначалу не удалось: мощная Византийская империя располагала централизованным государственным устройством, позволявшим использовать экономику, людские и материальные ресурсы более эффективно. Русский князь понял, что с его амбициозными целями пора избавляться от обычаев веча, от архаичного уклада, несмотря на ожидаемое сопротивление волхвов и народа. Не обойтись без силового подчинения себе родственных, но разрозненных племён, поклонявшихся и всяк своим богам. Поэтому Владимир для начала взял своими ограниченными силами важный для Византии город Корсунь-Херсонес в Крыму, после чего предложил Византии такие условия мира, на которые та вынужденно согласилась. Осторожно предположим, что союзники Владимира в это время подступили к самому Царьграду-Константинополю, ослабленному внутренними распрями, отчего тот и стал сговорчивее. Пугаться Царьграду, вроде, больше было и не от чего. Затем крещёный великий князь Владимир силой принудил объединённую им Русь к новому государственному устройству, более пригодному не только для выживания, но и для многофакторного превосходства над соседями. Конечно, народ понял и принял крутые, жестокие реформы князя Владимира без ликования и не сразу, что бы сейчас историки ни рассказывали о народном восторге. Пусть сами верят, как хотят, — но почему-то считают себя вправе обманывать нас! Не вспоминают, сколько людей, не только полян-киевлян, перетопили воины-дружинники-русы кагана Владимира, для массового Крещения насильно загонявшие народ в реки Русской равнины, в том числе и с быстрым, мощным течением, как в Волге, Днепре, Десне. Сказали «а», говорите и «бэ».

Основываясь на правде, а не на придуманных неизвестно кем мифах, оказываешься на пути лучшего понимания всего происходившего с человечеством. Нет исторических подтверждений, что до принятия христианства славяне были дикарями, варварами, почти животными. Многие славяне ещё до христианства были православными, славили божественную женскую ипостась Правь, Правду, Право Ведающую, Право Ведущую, место которой заступила Богородица. Христианство потому и стало естественным образом именоваться тоже православным, но произошло это позже, уже у русских, при царе Алексее Михайловиче. И славяне первыми пришли поклониться младенцу Иисусу. И Русь приняла христианство сразу, а не через придуманную европейскими историками тысячу лет, потому что одним из трёх «волхвов», пришедших в Вифлеем к Иисусу, предположительно, и был Владимир-Креститель, каган, до крещения языческий верховный волхв-вождь-духовный предводитель своего народа. Не Владимир ли возглавил поход самых первых крестоносцев именно из Руси на Византию с целью наказать ромейских «язычников» за распятие Христа? Напомню, что и это лишь одна из ряда исторических версий.

Если «варварская» Русь погрязла в отсталости и не принимала христианство тысячу лет, как считается в официальной истории, кто или что мешало не изменившей своего характера Руси-России с тем же успехом протянуть ещё тысячу лет и принять христианство уже в наши дни? Думается также, что термины «язычество», «язычники» не отображают существа верований и объектов поклонений древнейших народов, поскольку применены близкими им по времени потомками-иноверцами слишком общо, чтобы затемнить и унизить ниспровергнутую веру предков или чужую веру. Термины эти, конечно, могут быть использованы и в научных целях, но сегодня надо бы осознавать смысл всякого слова с большей точностью, тем более, слова древнего, которое предки понимали, очевидно, иначе, чем мы, пользуясь своим, а не нашим современным языком.

Большим вопросом остаётся и такой: какую именно Русь лично крестил князь Владимир? Киевскую ли Русь, которая приняла Крещение от святого апостола Андрея Первозванного, что следует из чудом сохранившегося Хутынского стишного пролога 1479 года? В Хутынском стишном прологе об этом рассказано с подробностями, как если бы Крещение состоялось не столь давно: святой апостол Андрей пришёл из Синопа в Византии, где «учил», через Корсунь в Крыму в трёхпроточное устье Днепра, поднялся по реке, крестил Русь, и благословил место, и крест поставил, где ныне град Киев. Не только летописец Нестор, но и древние тексты, найденные в Греции, Италии, по Средиземноморью, подтверждают хождения святого апостола Андрея по Руси и другим странам Европы, где он учил и крестил народы. Получается, что в Киеве на Андреевской, а не Владимирской горке над Днепром с крестом должен стоять памятник святому апостолу Андрею Первозванному-Крестителю Киевской Руси, а князь Владимир-Креститель крестил другую Русь, возможно, Владимиро-Суздальскую? И недоокрестил. Потому что Север Руси сопротивлялся Крещению после смерти Владимира лет полтораста-двести, как ещё не дольше. И не надо думать, что принятое христианство хотя бы в пределах Руси оказалось единым. Поскольку возникло исторически почти одновременно сразу две крупных религиозных ветви.

Первая — царское христианство в царской семье, среди членов династии, считавших Богом не только Христа, но и себя богами тоже, и поддержавшей и вводившей это верование части знати, как византийской, так и русской. Этот факт дополнительно подтверждает версию о возможном государственном единстве Руси и Византии около времени Христа.

Вторая ветвь — апостольское христианство с утверждением о божественности только Христа, распространявшееся апостолами в народах. Мы исповедуем апостольскую версию, окончательно победившую в религиозно-династических войнах внутри Руси и России ещё в те стародавние времена, около шести с половиной веков тому назад. Наша церковь потому и называется апостольской. Но об изначальном раздвоении христианства, разном его понимании знатью и народом, это попутно, а кто же крестил Русь? Или под разными именами в разных источниках понимался один и тот же Креститель? Или надо проверять до нас дошедшие древние источники на истинность — кто же всё-таки Креститель: каган и великий князь Владимир или святой апостол Андрей? Или крестили оба, а ещё крестили и княгиня Ольга, и её и Игоря сын князь Святослав, вовсе не язычник, то есть было не менее четырёх далеко не одновременных крещений Руси, как считают некоторые историки, опираясь на найденные древние документы? Пока преобладает также упрощённое, но малообоснованное мнение, что крестил один Владимир. Пусть даже так, не реально о Крещении, а чисто символически. А Киев и, скажем, Ростов Великий, Ярославль, Галич Костромской или Суздаль — одна и та же Русь того времени?

А, может быть, так: князь Владимир — это государственный деятель, принявший решение о Крещении Руси, но христианским священником, епископом, митрополитом или патриархом Руси он от Константинополя не стал, а крестил Русь имевший на это право от самого Христа святой апостол Андрей Первозванный? И тогда кто оказывается важнее в осуществлённом Крещении: князь или апостол? А если важны оба, то и памятники поставить обоим, с точными надписями, кто и что сделал: князь решил крестить (или согласился крестить — с кем согласился?), апостол крестил. При этом хочется надеяться, что и мы понимаем смысл слов «великий князь» и «апостол» так же, как они понимали их о себе. Конечно, никакой уверенности в этом нет, пока мы не знаем пределов власти и полномочий каждого из них, а не воображаем их себе на основании неизвестно чего. Легко убедить себя, что веришь правильно. Но будь уверен, что Христос уж точно верил иначе! Только не записал, или записи Его до нас не довели. Сведения о Христе имелись в записях, Его руке не принадлежавших, в этом нас уверяют с комментариями, почему Он не написал. Но есть и другие мнения: и многое написал, и во множестве сохранилось, но приписывается историками совсем другим лицам, чтобы не поколебать установленную кем-то традицию.

Или уж так. Великий князь Владимир правил Русью, а святой апостол Андрей, согласно Хутынскому прологу, после Крещения Киевской Руси ушёл вверх по Днепру к реке Ловати, озёрам Ильменю и Нево, в Рим (под которым новая хронология с достаточными основаниями гипотетически предполагает Господин Великий Новгород, административный, а после Крещения и христианский духовный центр Руси, устанавливающийся Третий Рим, то есть совокупность географически и политически очень близких друг к другу таких городов, как Ярославль, расположенный на реках Волге и Которосли, Ростов Великий, Владимир на реке Клязьме, Суздаль, Кострома на Волге и реке Костроме, Галич Костромской, а позже название Великий Новгород с целями, в которых стоит разобраться специально, было передано только в самом конце ХХ века безосновательно удревлённому городу, первое имя которого совсем недавно было Околоток, потом просто Новгород на реке Волхов, вытекающей из озера Ильмень).

Интересно и понять: «Новый город» назван так по сравнению с каким «Старым городом»? Киевом? Только если оба эти города сопоставимы. И что такое — «город» — тогда, перед Крещением? Мегаполис, как столичный Царьград, или огороженные полсотни хаток и избушек с теремами князя, княгини Ольги, бабьим базаром-торжком и капищем с языческими идолами? Нет, вряд ли под Старым городом подразумевается мало чем примечательный тогдашний Киев. А если предположить, что Киев, не очень большой и не ахти какой торговый городишко при Владимире, являлся одним из старых укреплённых форпостов Византийской Империи в северных землях, поначалу, возможно, даже административным и духовным языческим центром византийской провинции-фемы, но христианским духовным центром «всея Руси», Третьим Римом, после Крещения так и не стал? Например, из-за близости к опасной границе, затруднённости торгового судоходства по порожистому Днепру или чрезвычайной приверженности киевлян искореняемой князем Владимиром языческой традиции. А Киев ведь и не стал при Владимире духовным центром всей Руси. Антониевы пещеры в Чернигове на крутом правом берегу Десны выкопаны раньше, чем под будущей Киево-Печерской Лаврой. И только потом Антоний ушёл из Чернигова в Киев копать пещеры под будущей Лаврой. Поэтому Третий Рим, Господин Великий Новгород, думается, правильнее следовало бы сравнивать также с духовным центром, Римом Вторым, с Царьградом-Константинополем со всеми его многочисленными предместьями и крепостями. В более узком смысле новые хронологи предполагают под «Старым городом» Ростов Великий, первоначальную ставку, столицу Георгия Даниловича, а «Новый город» — это административные и торговые центры Ярославль, а потом Владимир. И такое тоже вполне возможно, надо тщательно разбираться. В Хутынском прологе не сказано, «учил» ли апостол Андрей в Киеве, «поставил» ли там христианского иерея, что именно выполнял потом в Риме на Руси ещё до своего выхода к Варяжскому, понимаем, если верно, Балтийскому морю. Хотя в какие-то времена Варяжским, или Венецким морем, называли нынешнее Средиземное море, а Чёрное море звалось Русским морем.

Потом, после русского Рима, апостол ушёл к Варяжскому морю. Затем обогнул Европу, добравшись до Константинополя, где «поставил» первого епископа, и до Синопа, продолжая по пути учить, «ставить» иереев и крестить, в том числе Польшу, помнящую об этом и сегодня, а также Шотландию, в которой, как и в России, в ознаменование Крещения учреждён орден Андрея Первозванного. Поляки долго ещё потом считали Литву последним языческим народом в Европе. Стало быть, есть достаточно серьёзные основания полагать, что и Русь, и Западная Европа крещены святым апостолом Андреем? Почему тогда мы не вспоминаем об апостоле Андрее, а твердим о князе Владимире-Крестителе? Апостол не наш, а князь наш? Как мы это определили, кто чей? А если и Киев, и Византия, и вся Западная Европа, которую крестил апостол Андрей, были в то время «наши»? Или мы, то есть наши предки, были «их», то бишь византийские, не угнетённые, а равноправные с другими, народы Руси как фемы, тогдашней северной провинции единственной в мире во время Крещения Руси Империи — Византийской? Есть ли основания отделять ту Русь от мощной Империи?

Прошлое нам кажется единой спрессованной массой, в которой всё происшедшее уже случилось и доставило нашему времени определённый результат. Но мы обычно не знаем всей временной цепочки — секунда за секундой, всей противоречивой логистики, правильной последовательности и логики событий, их спецификации и всей технологии получения этого результата. Полный круг действовавших лиц нам тоже чаще всего неизвестен.

Представим себе, что в движении от Первого Рима, Александрии Египетской, сильные славянские рати ушли на север, в малозаселённые пока земли, богатые болотами с губчатым железом, прочным металлом, заменяющим мягкую медь. А за их спиной союзные им греки-ромеи создали на Босфоре новую столицу, Второй Рим. Северные и северо-западные европейские земли ромеи объявили провинциями, фемами Византийской империи. Пока столичные ромеи не возгордились и не стали заноситься, всё обстояло спокойно. Когда массы народа осели на новых землях и в какой-то мере изолировались от постоянного общения, новые поколения стали мало знакомы друг с другом, психологически обособились. Разве не могла Русь быть фемой Византии? А почему бы нет? Признаки такого следующие.

К «чужим» народам за определённые рубежи апостол Андрей ведь не ходил, куда глаза глядят. Он обошёл строго «свои» земли, как если бы твёрдо знал, в каких пределах властен, а какие земли и населяющие их люди его пока не интересуют. Русь и Византия противостояли друг другу? А разве княжества внутри собственно Руси, как и любые соседи во все времена, не конфликтовали, не воевали друг с другом? Однако Крещение принято Русью, считают, из духовного имперского центра Византии, Второго Рима, несмотря на все противостояния и поход князя Владимира на крымский Корсунь в Скифии Малой, в подобном рассмотрении схожий больше с религиозной или гражданской войной внутри Византийской империи. Например, за обретение независимости, что и могло быть главной целью князя Владимира, воспроизводящего порядки центра у себя дома. С оговоркой: если Владимир и его странный поход на Корсунь с описываемыми в официальной истории удивительными же целями действительно были, а не вымышлены, не призваны скрыть то утаиваемое, что произошло на самом деле. Если и было противопоставление, противостояние Руси и Византии, надо знать, когда, в какие времена это было и почему? И когда этого не было, а была единая держава-Империя, то какой именно она была, каковы её характеристики? Основания для дальнейшего переноса Рима с Босфора на Волгу должны быть более чем серьёзными. Только ли крушение Второго Рима вместе с Византией и стремление высшего клира спасти для будущего духовное ядро христианской религии? Не менее серьёзными были и причины переноса названия Господин Великий Новгород от Волги к Волхову-реке. Что необычайно важное требовалось скрыть сочинением ложной истории?

Сейчас для нас Турция — близкая к России заграница. Но кто сегодня назовёт точные границы древней Руси и Византии времени Крещения Руси, хотя они, несомненно, были, разве что, поверить в ту нелепость, что князья и императоры рубежей своих земель не знали? Мы снова рисуем границы той Руси внутри нынешней России, политкорректно опасаясь кого-то из соседей задеть предполагаемыми «провинностями» предков? А мы уверены, что знаем и можем точно перечислить наших далёких предков?

Если следовать строгой логике хождений святого апостола Андрея с учением и Крещением народов на подвластных ему землях, получается, что Русь при Владимире была единой византийской фемой, Большой Скифией, в примерных контурах, упомянутых в Хутынском прологе. Практически, от Крыма до Беломорья, до Заполярья, где полгода день, а полгода ночь. Надо полагать, что и тогдашние местные административные органы по всей Европе не только не препятствовали, но и всячески содействовали проведению Крещения апостолом Андреем? Если требовалось, то и вооружённой силой, чтобы через край не перехлёстывал «народный восторг», но и не затихал? Скорее, для почётной охраны, потому что есть сообщения, что апостол Андрей, в отличие от крутого и горячего на руку Владимира, действовал добром, спокойным убеждением, своими богатейшими знаниями, которые использовал при необходимости в помощь людям.

Можно предположить, что Крестителем мы называем князя Владимира в качестве официального административного организатора-исполнителя воли апостола Андрея, а народ крестил сам Андрей. А если согласиться с версией о нахождении по сей день мощей Владимира в соборе Кёльна в Германии, надо править границы Киевской Руси того времени на наших картах. Не исключено, что позже и княжна Анна Ярославна была выдана замуж во французскую провинцию в глухой, окраинный, безграмотный тогда Париж в пределах всё той же византийской фемы или ставшей уже протогосударством Киевской Руси. Франция и сегодня помнит, как много сделала для её просвещения и развития королева Анна Ярославна и чтит её память. Не надо априори думать, что тогдашний французский король был по статусу выше великого князя Киевского, или хотя бы равен ему. Вполне может обнаружиться вассальная зависимость французского короля крещённому и просвещённому Киеву. Во всяком случае, тщательно исследовать этот вопрос нелишне.

Но, всё-таки, каково же было действительное могущество апостола Андрея, кто наделил его столь беспрецедентной властью над административными органами во всех фемах, включая Европу?

Ближе к центру Византии дело обернулось, очевидно, ещё трагичнее, уже в отношении судьбы самого апостола.

В Византии апостол Андрей претерпел казнь через распятие на косом, диагональном кресте, память о котором запечатлена на Андреевском военно-морском флаге России. Кстати, нынешний государственный флаг России — это торговый флаг Российской империи, также принятый Петром I, под ним обязаны были плавать купеческие суда, которые сегодня мы назвали бы гражданскими. Подчёркнут мирный символизм флага.

Казнь апостола Андрея тоже вызывает закономерные вопросы: власти в столице Византии Константинополе (или как тогда он назывался, Византий или Тивериада?) уже христианские, с первым епископом и иереями, «поставленными» тем же Андреем, очевидно, имевшим право и на эти воистину небывалые до того действия, а некоторые провинции столице не подчиняются, местные начальники в них творят самосуды, самовольно казнят?

За что казнили апостола Андрея? А кто такой всесильный апостол Андрей? Но, может быть, речь на самом деле должна идти о казни Иисуса Христа, личности несравненно более масштабной, нежели апостол, личности, явственно проступающей из выцветающих строк неверно прочитанных или, возможно, переписанных и подмененных летописей?

Если имена Христа и Андрея укрывают одно и то же действительное историческое лицо, которое обладало на территориях Византии, включая Западную Европу и всю Русь, могуществом и правами, не уступавшими императорским, то лишь исключительно в этом случае понятно, почему в романовской России приехавшие немцы-историки, избегая упоминания неугодного им настоящего имени, возможно, приписали Крещение только Руси провинциальному киевскому кагану Владимиру, вряд ли имевшему на это права священства. Не равен был Владимир византийскому императору, это очевидно. Не был Киев крупным торговым центром (при крохотном Бабьем торжке), не был и большим городом. Образ не настоящей, а когда-то будущей «матери городов русских» поэтически сочинён летописцем Нестором в византийской манере и приписан Вещему Олегу, похоже, в виде мечты на перспективу, но не основан на реалиях той древности и им не соответствует. Возможно, Нестор всего лишь неверно был прочитан потомками, а он имел в виду греческое слово «метрополия» — главное из владений, что само по себе, без сравнения с аналогичными владениями, мало о чём позволяет судить. Неужели немцами придуман и поход небольшой рати князя Владимира на крымский городок Корсунь, прямо не угрожавший далеко расположенному за Чёрным морем и мощно укреплённому столичному Царьграду? Немцы поступали, если это так, в соответствии с жёсткими требованиями уже узаконенной в Западной Европе ложной хронологии Скалигера-Петавиуса. При этом старательно обошли вопрос, кто же крестил Европу? Вроде бы, крестилась она, неведомо зачем, сама собой.

В умах малообразованных верующих, не вникающих из страха обвинения другими малообразованными в кощунстве и богохульстве в историю и суть своей религии, проповедуемое отставание Руси с Крещением воссоздаёт официально насаждаемую ложную картину: Господа нашего Христа распяли, Он воскрес, в Него уверовали, возникло христианство, святое учение, которое распространяли апостолы. Почти через тысячу лет и варварская до Крещения Русь, наконец, осознала своё отставание от прогрессивной христианской Европы, после чего и была крещена князем Владимиром-Крестителем в Киеве.

Оставим вопрос: можно ли Владимиру, находясь в Киеве, одномоментно крестить всю Русь, или надо всю её обойти, благословляя, как это сделал Христос-Андрей? Но спросите таких верующих, а был ли крещён сам Христос? И лишь немногие из них, мыслящие, кто сам канонические Евангелия прочитал и представил себе прочитываемое воочию, наконец, озадачившись, припомнят, что Христос принял Крещение от Иоанна, какого называли Крестителем, какой уже крестил многих людей, приходящих за Крещением из разных народов, и происходило Крещение, очевидно, при жизни Христа, но до Распятия. И, стало быть, происходило Крещение Христа до возникновения христианства, учения о Боге-Сыне Христе и Его чудесном Воскресении после жестокой казни. Крещение народа от Иоанна осуществлялось до Христа, до появления христианства и, следовательно, до Крещения Христа прямой связи с христианством иметь не могло. Очевидно, смыслы крещения и не возникшего пока христианства ничто логически пока и не объединяло. После Крещения Христа наличие связи Крещения с христианством можно предполагать, но не утверждать, ибо, кроме благорассуждений, нет чётких доказательств наличия этой связи. Можно лишь символизировать такую связь, поверить, что такая связь проявилась с Крещением Христа и с тех пор есть. Крещён ли был сам Иоанн Креститель и, если да, то кем именно? Сведений об этом нет. Стало быть, Иоанн Креститель это предугадывающий Первосвященник, действовавший по наитию, снизошедшему, как он считал, от Бога.

Надо ли было креститься Богу, Богочеловеку, Сыну Человеческому, Христу? В чём смысл Крещения чистого и безгрешного Бога-Сына? А ведь смысл и значение этого события обязаны быть! Сам Христос считал, что должна исполниться истина от Бога. Остаётся лишь глубоко сожалеть, что восприняв формально крещение, люди не берут на себя труд постижения Высшей Истины — подлинного христианского учения.

Вопрос остаётся: в чём смысл крещения? И, равно, в чём смыслы приобщения человека к той или иной мировой религии?

Рассуждением о тысячелетнем опоздании Руси с Крещением в угоду сочинённой европейцами ложной истории скрывается истина о первенстве Крещения Руси Самим Христом перед другими народами и даже перед ромеями-греками ещё во второй половине XII века, то есть при жизни Христа, Андрея Первозванного и Владимира до Распятия Христа-Андрея в 1185 году. Надо понять, где крестил людей и Христа Иоанн Креститель, не на Руси ли? Тогда сочинены просто сказки о запоздалых греках-священниках, крещёной Руси не нужных, если Русь уже крещена Андреем-Христом. Скорее, наоборот, с Андреем-Христом в языческую Византию могли прийти первые священники из крещёной и грамотной Руси. Их-то, царьградских первохристиан, и вырубили потом западные европейцы в крестовых походах. О первенстве латинского Рима, крещённого младшим братом Андрея Симоном-Петром, и речи быть не может, поскольку на холмах у Тибра не было ещё ни Рима, ни Ватикана, ни проложенных дорог к ним по топям и опасным малярийным болотам вдоль устья реки. Не тот Рим, которого не было, крестил Пётр. Есть версия нашего времени, что «античные» остатки в Риме «обнаружены» только в ХХ веке при Бенито Муссолини, заинтересованном в историческом фундаменте своего фашистского государства. Она тоже нуждается в проверке, потому что кое-что было и до Муссолини и запечатлено на картинах как девятнадцатого века, так и более ранних. Фантастической путаницы в римских датировках даже не касаюсь, всей жизни не хватит разобраться в бесчисленных подтасовках и их исправить. Сверку одной лишь только Библии Папа римский Иоанн-Павел II вынужденно пообещал провести лет за сто пятьдесят. Но вскоре скончался.

Остаётся понять, в чём причины полутысячелетнего переделывания Европой всей хронологии и глобальной фальсификации истории, включая историю религий? Они должны быть настолько значительными, важными для Западной Европы до такой степени, что традиционно образованному человеку это даже вообразить, просто представить себе невозможно! Но тогда это воистину колоссальнейший западноевропейский подлог непостижимых, сразу невообразимых, сверхгигантских масштабов всей нашей и мировой истории! Как такое пропустить? В чём, в чём причины чудовищного искажения истории?!

И снова важнейший для человека верующего вопрос: первым званый ученик Христа святой апостол Андрей крестил Русь при князе Владимире почти через тысячу лет после жизни Христа, в 988 году? Завидная продолжительность апостольской жизни почти в тысячу лет! Но если апостол Андрей, современник Христа, крестил Русь не в десятом, а в первом веке нашей эры, то зачем это снова пришлось делать князю Владимиру через почти тысячелетие? Крещёные славяне забыли о своём крещении и стали нехристями? Или великий князь Владимир жил при жизни Христовой и действительно был одним из трёх волхвов, пришедших поклониться младенцу Христу, осознаваемо в Него уверовал? Историками из груды сохранившихся фактов произвольно берётся то, что кому-то властному, хоть и не всегда грамотному, в данный момент нравится, и отбрасывается то, что кому-то властному не нравится. При таком подходе, когда факты тасуют, как карточную колоду, в ходе одной игры меняя козыри, истинность фактов никого не интересует. Как в эту произвольную и нелепую мешанину верить? На каком достоверном источнике основываются выглядящие авторитетными непрестанные рассуждения о тысячелетнем опоздании Руси с Великим Крещением? Объясняют это варварством и отсталостью страны вопреки очевидному, но упорно не принимаемому во внимание.

Оказывается, основываются на неком зарубежном «мнении», составленном исходя из когда-то кем-то якобы виденного письма ничем более не известного будто бы арабского автора, датировка (главное — неверная датировка, из которой выводится негативная характеристика всей Руси и, обязательно, нынешней России!), достоверность которого не проверена, не подтверждена, и, следовательно, оно, это «мнение», мифоподобно. Стало быть, грош ему ценаассмотр.

Неграмотному арабу-язычнику за века до рождения Пророка Мухаммеда (письмом тоже не владевшего, т. к. известно, что Коран записал его секретарь Зейд, сын Сабита, и он же расположил суры не хронологически, по их появлению, а в зависимости от длины текста, начав с самых длинных и закончив Коран самыми короткими, но это совсем отдельная история) и созданного Пророком ислама, этому арабу якобы стало известно о появлении за тысячи километров от пустынь Аравии новой христианской религии, в положениях которой араб самостоятельно сумел разобраться, да ещё письменно и Русь упрекнуть за опоздание с Крещением — семь вёрст до небес и всё лесом! В Коране содержатся сведения из Библии и Евангелий, из чего ясно, что ислам никак не мог появиться раньше христианства, хотя скалигеровцы и его задвинули в далёкое прошлое. Средневековое мусульманство сильно отличалось от современного. Причём, Коран впервые отпечатали в том же XIX веке в Европе, а не в Аравии. Неужели тоже ещё не было готового, отредактированного Европой текста? Сколь многое в мировых религиях происходило одновременно, именно в XIX веке!

В то же время, до приезда в Россию в XVIII веке немецких историков Шлёцера и Миллера не возникало критического отношения к Крещению Руси святым апостолом Андреем. И русская церковь, и верующие от самого Крещения знали об этом твёрдо. Немцы опровергли нашу подлинную историю, не имея к тому ни малейших оснований. Исходили они, согласно усвоенной ими ложной скалигеровской хронологии, из того, что Христос и Его ученики жили в первом веке, когда никаких славян вообще на свете не было (германцы уже, конечно, были и процветали, превосходя всех), а на исторической арене, у Киева, славяне появились (неведомо откуда) лет через девятьсот, вот тогда этих варваров и окрестили. Надо ли говорить, что и тени научности в подобных голословных утверждениях, против которых выступал великий Ломоносов, нет ни на йоту. Но есть и иное мнение среди «образованной» интеллигенции, что до приезда немцев исторической науки в варварской России вовсе и не было. А они, истинные европейские учёные, несмотря на сопливый возраст, полное незнание России и неумение работать неосвоенными научными методами, ничего не уничтожали, всё найденное ими по ветхим архивам монастырским аккуратно собрали, систематизировали, педантично каталогизировали и основали российскую историческую науку. Не сходится, потому что представили немцы не собранные древние подлинники, а снятые ими якобы «копии», а многие подлинники исчезли. Хорошо, если в запасниках. Но слишком многое пропало навсегда. Наверное, сам Татищев сильно бы удивился, если бы прочёл изданные немцами от его имени исторические материалы, но, к сожалению, умер, а подлинники татищевских документов, изъятых немцами, тоже бесследно исчезли. То ли увезли с собой потом домой в Европу, то ли сожгли в камине. Немцы исказили и научные результаты Ломоносова, опубликованные российской Академией наук после его смерти.

У Карамзина в его «Истории государства Российского» сколько правды, столько и ошибочных сведений, если ещё не больше, поскольку писана она по немецким именно «научным» подделкам. То же можно сказать о трудах Соловьёва, Ключевского, Костомарова, Нечволодова и других. Труда много, но зря, чересчур много фальши. К примеру, немецкий историк Байер за двенадцать лет своей усердной «работы» в России не выучил русского языка, не говоря уж о славянском, на котором были написаны древние акты и летописи. Для него русские толмачи переводили старорусские тексты на немецкий язык, чтобы он смог понять, о чём в летописях славянские «варвары» ведут речь. Однако именно его подозревают в выдвижении «теории норманнизма» путём подклеивания поддельных листков в Радзивилловскую летопись. Намеренно фальсифицируя историю как древней Руси, так и России, Романовы не привлекли русских историков, которые поэтому и оказались не у дел и теперь нами забыты, а пригласили послушных немцев, сочинивших то, что устраивало царственных заказчиков. После ухода династии Романовых с российского трона международные исторические школы постепенно пришли к выводу об антинаучности «теории норманнизма».

Мы, конечно, сами не читали, но легко верим сегодня чужому оскорбительному «мнению» о своей стране, вытекающему из мифа сомнительного происхождения, и нас оно не коробит? История родной страны нам не интересна, потому что пузо не греет, и думаем: какое нам сейчас дело, кто кого крестил, реальных забот мало? Тогда кого или что мы из себя, гордясь по праздникам патриотизмом, представляем — венец творения или…? Нам подсунули ложь, подменили главные духовные корни и настаивают, чтобы мы этой чужой лжи верили и по ней жили? Или Иисус Христос действительно жил спустя тысячу лет от календарного Рождества Христова, в одно время со святым апостолом Андреем и великим князем Владимиром? Возможно, и вправду Иисус и Андрей это одна историческая личность, но, конечно, не Владимир, который вряд ли пришёл «по звезде» в далёкий Вифлеем поклониться там самому себе, и тогда не только история, но ещё и скалигеровская хронология абсолютно неверна? Кому выгодна разводка? Кто с придумок, с мифов, уже полтысячи лет после Великой Смуты затребует и получает фантастические доходы, замалчивая историю, затаптывая истину, унижая и оскорбляя Русь и Россию?

Разве крестоносцы ждали почти одиннадцать веков, тысячу сто лет, чтобы наказать язычников за Распятие Иисуса Христа в первом веке новой эры, разве крестоносцы были сумасшедшими? Поскольку в официальной истории считается, что Первый крестовый поход происходил в 1095–1096 годах, это конец уже одиннадцатого века, а виновных в казни Христовой спустя целую эпоху крестоносцы всё-таки нашли и наказали! Как в это верить?

Более правдоподобные сроки предложены в виде одной из гипотез при помощи новой хронологии, как 1189–1192 годы, т. е. уже вскоре после действительного Распятия, бывшего в 1185 году, потому что Крестовый поход надо было серьёзно подготовить: определить, убедить и собрать надёжных союзников, вооружить соответствующие замыслу рати, создать на долгом пути базы снабжения, а потом немаленькому, не только конному, но и пешему войску добраться до Царьграда-Константинополя, на всё это и ушли 3–4 года. Традиционная хронология относит к 1189–1192 годам уже Третий крестовый поход. Официально считается, что якобы через тысячу лет после Христова Распятия с десяток крестовых походов последовали один за другим (с разновременными перерывами на очередную подготовку), а Константинополь впервые удалось штурмом взять крестоносцам только в 1204 году. Почему упрекают Русь за тысячелетнее опоздание с Крещением, но не упрекают крестоносцев за тысячелетнее опоздание с крестовыми походами? И никого в Европе и мире эта странность не заинтересовала? Так ли, тогда ли это было? С чего настолько возбудилась агрессивность у внезапно проснувшихся через тысячу лет потомков первых христиан, кто или что их так ужалило? И шли они опять-таки на Константинополь! Именно из Константинополя крестоносцы, справедливо считавшие Христа «своим», вывезли на родную Русь много христианских святынь. На Запад они попали из разграбленной ляхами Москвы во время Великой Смуты, в числе похищенных в Русской земле святынь оказалась, возможно, и знаменитая Туринская плащаница.

Разве сегодня мы исполчимся и обрушимся, чтобы отомстить, на враждебных варягов, хазар, половцев или печенегов за их набеги на древнюю Русь тысячу лет назад? Где их в наше время прикажете сыскать? Мы, надо полагать, в том числе и их отдалённые потомки тоже, и пока в своём уме и достаточно трезвой памяти, как и легендарные крестоносцы в старину. Разве в Византии с первого века по двенадцатый-тринадцатый века всё застыло, как в сказке о спящей царевне, и ничего не изменялось? Виновные в Христовом Распятии замерли, оцепенели на тысячу лет, сберегли себя до прихода крестоносцев-карателей? Что тут сказать о датах крестовых походов и Крещения Руси, на которых с самым серьёзным видом настаивают учёные историки? Поразительная слепота! Это им веками нужна всеобщая безграмотность? Разберитесь, включив трезвый разум, господа, в предмете, который с грехом пополам усвоили, которому учите, а потом и учите.

Но в Средние века, до создания швейцарцем Жозефом Скалигером ложной хронологии, почти верно считали, что казнь Христова состоялась в X.I веке, опережая Распятие примерно на век из-за досадных погрешностей, обнаруженных уже в наше время в более ранних хронологических вычислениях даты Рождества как календарного начала нашей эры, выполненных древним учёным Дионисием Малым. Краткая запись X.I век (Ха-точка-Один) означает «от Христа первый век», которую мы, вслед за историками, прочитываем, как «одиннадцатый век», потеряв из внимания точку, а букву Х (Христос) принимая за римскую цифру «десять». Дату Рождества в нашем летосчислении арабскими цифрами в Средние века можно было записать и «от Иисуса»: I.152 год. Вот так, из-за неправильного прочтения историками дат Рождества и Распятия, набралась лишняя тысяча лет всеобщей и нашей истории, хотя даты с точкой писали и в Западной Европе, и даже в России, ещё при Императрице Елизавете Петровне, всего лишь три с половиной века назад. Историки об этом не знают, но людей учат? А если знают, почему умалчивают и не тому учат? Почему не настаивают на правде? Некогда вникать в историю, когда надо жить и служить? Кому нужна такая антироссийская служба? Кто заставил уже после Императрицы Елизаветы Петровны неправильно прочитывать даты в средневековых документах и прекратить ставить точку в актах текущих дат? Императрица Екатерина Вторая? Кто ей это продиктовал из «просвещённой» Европы? И все при Романовых послушались и подчинились.

А Владимир — имя, данное при крещении? Как тогда звали князя-язычника до крещения? Может, это славянское имя кагана до крещения? Тогда какое у князя имя, данное при крещении? Есть версия (Википедия), что крестильное имя Владимира это Василий. Почему тогда князя, считается, крестившего Русь, мы продолжаем звать языческим именем, с которым связаны бесчисленные кровавые и грешные деяния, включая убийство брата, гарем в восемьсот жён, и прочие, с христианской моралью не совместимые, в которых князь, полагают, в связи с крещением глубоко и искренне раскаялся? Но Василием так почему-то и не стал. Странно сочетается христианская святость с языческим, «варварским» именем — Владимир Святой! Почему же не христианин великий князь Василий Святой?! Хоть кто-нибудь сегодня понимает, что вообще и для чьей выгоды делает?! И что тогда верно, если даже с основой основ — Великим Крещением Руси, значение которого превозносят над всем, что только в её истории было, — нет ни логики, ни исторической достоверности ни в базисе, ни в деталях, ни в датах, ни в именах, ни в сути? И никто этого не видит?! А если видят, но молчат, то почему? Так проще, не задевается мутная, искажённая история? Опасаются задеть самолюбие оболгавших нас европейцев? За такие вещи не просто задевать надо, а… Тогда не задевайте своей ложью нас, русских, купайтесь в ней сами! Неужели великое христианское учение, основываясь на исторически реальных, документально многократно подтверждённых событиях, а не на странных, несуразных мифах, которые создали с большими огрехами историки, в которые верили предки и теперь верим мы, утратит достоверность, кристальную ясность, нетленную привлекательность, небесную чистоту? Что ни шаг по истории, то и с подвохом. Снова спрошу: кому выгодно?

Старую славянскую письменность и литературу на Руси после Крещения тогдашние «новые» славяне-христиане уничтожили, как почти век назад и большевики отряхнули «прах старого мира» со своих ног, как сейчас «новые русские», клевеща, дожирают советское наследие, затаптывают следы советской культуры, созданной их дедами и отцами умом, трудом, потом, талантом и кровью. Старую грамотность «новые славяне» извели, но память о высокой древней культуре Руси всё-таки осталась повсеместно в фольклоре, былинах, народном рукоделии, даже в речи и быту самых глухих деревень, до которых не дотянулась губительная рука цивилизации.

Новую письменность при князе «Владимире-Василии» осваивали уже относительно немногие люди, бояре, старшие прислужники, для чего она, собственно, и понадобилась. До народа её не допустили, неграмотных легче поработить, после чего равноправных превратили в бесправных. Людей вольных (как былинные богатыри Вольга Всеславьевич и Микула Селянинович) опустили до смердов, рабов божьих, княжеских, боярских. При усилении государства в жертву были принесены, как водится, вольности народные. Получается, что и при князе Владимире история не была свободна от давления идеологии. Без идеологии не объяснить необходимости и правомочности перемен. Потому появление идеологии восходит к временам возникновения самой первой земной власти, пожалуй, временам доисторическим, и ни одна муза столько не лжёт, как злосчастная Клио — муза истории, перегруженная и задавленная нестыковками и противоречиями. Бедная история всегда испытывает идеологическое и психологическое давление, значит, и не вполне правдива.

Но историческая безграмотность стократ опаснее грамотности. Вспомним, что, к примеру, недообразованные черносотенцы при царизме устраивали еврейские погромы за то, что «они распяли нашего Христа». Если они и правы, то только в отношении слова «нашего». Многие так и полагают, что Иисус Христос, Сын Человеческий, Богочеловек, на земле был арамеем, иудеем, назареем, даже евреем. Что только ни говорят, ни плетут о Нём, не понимая смысла древних слов! О-о-ой, тёмные! Однако во времена Христа нации евреев исторически ещё не было, потому, пожалуй, что не возникло нужды для определения, что такое «нация». Хватало общего обозначения людской массы, но не всегда оно было и самоназванием народа: греки (эллины), персы, сарматы, аланы, скифы, славяне, угры, булгары. Понятие нации стало осознаваться лишь с наступлением Нового времени, когда снизилось влияние церкви, для которой важнее, по Христову завету, была принадлежность к своей вере, своему вероисповеданию, чем племенная принадлежность. Понятие нации, национальности, едва возникнув, немедленно породило и национализм. Таковы люди!..

Однако Иисус Христос не призывал к отмщению за своё Распятие недообразованными язычниками-современниками, которые жили себе, как ни странно, в культурной среде, доставшейся от «античности», и варварами, а тем более, животными, себя, конечно, не считали. Уж вернее христолюбивых и крещёных черносотенцев уподобить варварам и животным, которых святое крещение так людьми и не сделало. Во все времена варваров и животных не только среди христиан хватало. Не перевелись они и сегодня, история даже новейшего времени тому яркое подтверждение, иногда трагическое. Золотой Век, о каком напоминает наше коллективное бессознательное, был и закончился явно до возникновения христианства. Потому Христос и дал забывчивым свои моральные заповеди.

Но уже и христиане до наших дней не прекратили терзать и убивать и друг друга, и инаковерующих. Не виновата в этом человеколюбивая идея Христа. Вина и беда тех, кто до Христовой любви не дорос. Точнее, кому не дали до братской любви дорасти, а сами они дорасти не додумались, стремясь за материальным благополучием. Стало быть, не в содержании и не в названии исповедуемой религии причина скотского состояния психики человекоподобных, скорее, в том, что они не следуют моральным принципам религии, сколько и как ни призывает к любви меж братьями церковь. Наша беда в том, что мы настолько привыкли жить, утопая во лжи, что ложь нас даже не настораживает. От властных высот «до самых до окраин» отвергнуты моральные критерии. Что нам до губительной лжи? Безо лжи нам некомфортно. Бездумно, как домашняя скотина, заглатываем всё, что нам неустанно намешивают, настряпывают и подсовывают, пережёвываем круглосуточную жвачку, не испытывая ни гнева, ни сожаления. Зато всем благополучно и комфортно.

Нет смысла обсуждать национальность Христа, которой исторически ещё не было. Недостаточно знать, на каком языке разговаривал Христос. Вероятно, на разных. Поскольку во многих местностях, например, у наших предков славян, единообразно принято было на службе пользоваться одним языком, дома — другим, в бою — третьим. Так что, язык не для всякого времени показатель и племенной принадлежности. Культуры не национальные, а народные, были полиязычными. О том, к какому народу принадлежал Иисус Христос, будучи, согласно Евангелию от Матфея, сыном Давидовым, сыном Авраамовым, то есть происходил из рода Давидова, который стал царём, многими почитаемым до сего времени, как и праотец Авраам, можно предположить, с учётом открывающихся широкой публике забытых и утаиваемых знаний, мне думается, следующее: разумеется, Христос принадлежал к народу, имеющему самое непосредственное отношение к единственной Империи времени и места происходивших величайших событий, повлиявших на мировую историю, к Византии, населённой разными народами, Второму Риму.

Более того, Иисус Христос из царского рода Давидова принадлежал к царской, или императорской византийской династии, и, будучи действительным её членом, имел совершенно определённые, законные права.

Надо знать, что понятие «плотник» в то время в подвластных Византии землях означало не только «ремесленник с пилой, долотом, буравом и рубанком», но ещё и «учитель высших, тайных знаний», то есть высокопосвящённый хранитель знаний, высший жрец, каким и был Иосиф, глава Святого Семейства, в котором произошло Рождество Христово. Таким же высокопосвящённым был и Захария, отец Иоанна Крестителя, поскольку человек неграмотный не понял бы сообщения явившегося Ангела о предстоящем рождении Иоанна с предназначенной ему Богом высокой миссией. Грамотный, но уже пожилой Захария всё-таки не поверил Ангелу, что может родить с пожилой женой сына. Как не поняла бы Благовестия о предстоящем Рождестве Иисуса и Дева Мария, будь она неграмотной простушкой. Креститель Иоанн Христу приходился дядей, принадлежал к той же царской византийской династии. Хотя царь, и не только Пётр Великий, сняв «порфиры», мог и плотничать, и строить, и писать, и чертить, заслуживая всенародное уважение и нарастающие ревность, ожесточение и злобу отечественного боярства из-за проводимых царём-тружеником реформ. «Плотники» времён Христа, в этом смысле, являлись предтечей «вольных», или «свободных каменщиков», будущих масонов, высокопосвящёнными хранителями древних тайных знаний, прямыми потомками египетских высших жрецов из самого Первого Рима, Александрии Египетской.

Кто стал бы слушать Христа, являйся он сыном простого, неграмотного плотника, от которого можно выучиться только ремеслу?

Будучи царского рода, Иосиф, естественно, мог жениться не на простолюдинке, а лишь на равной себе, Марии, принадлежавшей тоже к царскому роду, хотя их династическая ветвь не пребывала в столице Империи и в то время не правила. В таком свете понятной становится жестокая логика царствовавшего Ирода, узнавшего о рождении в провинции законного претендента на византийский престол и повелевшего «избивать младенцев».

Добавлю, что могилу славного царя Давида долго разыскивали в Израиле, но тщетно. Наверное, потому, что правил царь Давид в Иерусалиме-на-Босфоре, в Царьграде, а погиб и похоронен за тысячу километров от Израиля, есть такая версия, что на Балканах, на Косовом поле. Одно из имён Давида Димитрий. Ныне принята форма Дмитрий. Возможно, это имя, данное царю Давиду при крещении. Ничего странного в этой версии нет. Далеко разошедшиеся друг от друга в наше время три религии: иудаизм, христианство, мусульманство выросли из единого корня. Во время «оно» обязательно крещёными были и первые мусульмане. «Мой дом лучше, чем дом соседа», так всегда считали люди, и различия за века приобрела и обрядовая сторона религий. Но высшие иерархи церкви, вносившие в христианское вероучение изменения, казавшиеся им правильными и необходимыми, не смогли глубоко изменить существа родственных вер.

Я не могу, Петрик, полностью пересказать тебе вновь воссоздаваемую историю, и без того письмо моё разрослось. Более подробную информацию о теснейшей связи Святого Семейства с древней Русью, ты, если заинтересуешься, найдёшь в книгах Носовского и Фоменко, появляющихся в Интернете, а также у других исследователей и учёных, включая современных, и сам решишь, что для тебя так в открывающихся знаниях, а что не так. Но не торопись, обретай не только знания, но и рассудок, собственный ум, учись мыслить. Став грамотным, сможешь критически рассмотреть и то, что с любовью записано для тебя мной, и создашь свою, более разумную, версию истории. Пока и её не опровергнут ещё более грамотные и разумные потомки, изучившие вновь найденные древние артефакты.

Обратимся к современности. Слава Богу, теперь русские в многонациональной стране России хотя бы подобного нацистам не совершают, и правильно, что не рассматривают и территориальные претензии бывших братьев по Союзу, «основывающиеся на исторических фактах», то есть свежесостряпанных измышлениях. Но и плевки, и подлые оскорбления самозабвенно беснующихся в националистическом одурении «братьев» забудутся не скоро. Безграмотные и беспамятные националисты не знают, что их страны, от Финляндии, вдоль рубежей России, до Монголии, получили свою государственность из честных рук матери-России, терпеливо и цивилизованно взрастившей их народы, что рождение даже Соединённых Штатов Америки состоялось лишь благодаря активному воздействию на своекорыстно возражающую Западную Европу «повивальной бабки» — российской Императрицы Екатерины Великой.

Меня удивляло, почему в бывших союзных республиках Союза ССР слишком многие, начиная с людей образованных, национальной творческой интеллигенции: журналистов, режиссёров, писателей, эстрадных исполнителей, артистов, художников, преподавателей гуманитарных дисциплин, увлечены и уже сверх меры переполнены националистическими завихрениями, подменившими понятие о реальной действительности и здравый смысл? Мне кажется, инженеры-технари, люди практического дела, дольше пытались сохранять более трезвые взгляды. Как оказалось, разгорание национализма повсюду вовсе не случайность, а закономерный результат длительной подготовки пропагандистов для СМИ из специально отобранных людей с особенностями разбалансируемого психотипа. На это США потратили очень серьёзные, да просто огромные для простых людей суммы, и продолжают дальнейшую промывку мозгов и их перепрограммирование в русофобском ключе. Все историки в странах СНГ, кроме России, срочно переписали свою историю, щедро добавив лжи и нелепостей. Русским предстоит воссоздать истину.

Известно кто, помимо американцев, имеющий богатейший и развивающийся опыт многоплановых и разносторонних фальсификаций, провоцирует писать новую, небывалую историю на наших глазах. Это, прежде всего, западные европейцы. Например, немецкие археологи, ведущие раскопки на территории Германии, знают, что там «до магмы всё славянское», но политически и идеологически они вынуждены не только «найти» на ныне своей земле корни германские, но и доказать превосходство ещё прагерманцев над праславянами, иначе не получить финансирование продолжения «работ». А хорошо жить тогда на что? В результате трудов многих поколений историков вся официально принятая история мира является от основы до деталей колоссальной ложью, за которую никто не понёс пока ответственности. Плохо для всех, когда распределением финансов и заказами на историю занимаются политики единолично, без консультаций с честными, непродажными учёными, если такие есть. Но бумеранг, описав круг, когда-нибудь прилетит обратно.

Создатели новой хронологии астроном академик Анатолий Фоменко и кандидат математических наук Глеб Носовский (оба работают в Московском Государственном Университете), у меня, я писал тебе раньше, есть их двухтомник «Русь и Рим» и многие другие книги, нашли подтверждения и показали, что официальным языком Западной Европы ещё в XVI веке, всего полтысячелетия назад, был язык славянский. Документы имперских канцелярий европейских стран, учреждённых Москвой, издавались на славянском языке. Английская королева Елизавета I вполне могла без переводчика прочесть известное письмо своего суверена Иоанна Грозного. Наверное, прочла укоризны Императора и устыдилась.

И церковные службы, например, в Австрии велись на славянском языке, и молитвенники были грамотно написаны русскими словами и буквами. Сегодня бывшие австрийцы-славяне оттеснены после Реформации германоговорящими пришельцами на славянские земли и проживают в отделившемся государстве Словении. В половине мира и на Руси детей учили только славянскому языку, поскольку «иностранные языки» ещё не были сочинены.

Издания «первопечатника Гутенберга» — позднейшие подделки семнадцатого-восемнадцатого веков, тенденциозно датированные более ранними датами в обоснование «исторического» нахождения предков европейских народов там, где нынешние европейские народы дислоцируются сейчас. Первопечатник Гутенберг действительно был, но печатал на принятом имперском славянском языке. Книгопечатание не только в Германии, но и во многих других странах Западной Европы осуществлялось тоже на славянском языке, поэтому печатниками часто были грамотные и профессионально подготовленные славяне. Город Лейпциг был Липском (Липецком), Дрезден — Дроздянами, Бранденбург — Брандибором, Мейсен — Мишнами, Берлин — Бурлином (в значении запруды, плотины). Остров Рюген возле германского порта Росток на Балтике был славянским островом Буяном, а также Руяном. Перед Рюгеном остров когда-то звался Ригеном, выходцы с него, славяне венды, заложили на побережье Балтики своё поселение Рига, на чьём месте выросла столица современной Латвии. Но согласны ли с этим забывшие о действительном прошлом латыши?

Надо бы знать, без придуривания и передёргивания, что украинцы, русские, белорусы, поляки, многие из немецких народностей, шведы, датчане, норвежцы, исландцы, французы, итальянцы, разные югославы, чехи, словаки, болгары и многие другие современные народы произошли от славян, заложивших многие цивилизации. В числе точных доказательств близкородственность языков и наличие арийско-славянского гена у половины населения земного шара, вплоть до индейцев Америки, генетически родственных нашим якутам. Причина не в купцах, колесивших по белу свету, оставляя потомство, а в общности народов. Славяне произошли, полагают, от скифов, если не наоборот, и если они не одни и те же народы, разными соседями называвшиеся по-разному, а те и другие ведут своё единокровное происхождение от ариев. Арии пришли с севера, из Гипербореи (Арктиды) двумя большими потоками в связи с затоплением Арктиды (огромная Гренландия — одна из оставшихся частей Арктиды) и наступающим оледенением полюсов — один поток на будущую Русь, другой через современную Сибирь на полуостров Индостан, где от ариев произошли индусы. Установлено, что кровь индийцев и кровь славян с очень давних времён имеют общие гены, что говорит в пользу версии об их общем происхождении. Из Индии югами Азии арии двинулись к Европе и Северной Африке. Несли с собой семена полезных растений, сохранившихся в тёплом поясе. Возможно, уцелевшие после планетарной катастрофы люди двигались и встречным потоком из Экваториальной Африки к северу, по мере потепления. Людские потоки дошли до Нила, где, поблизости от его устья, на берегу Средиземного моря возникло государство Первый Рим, Александрия Египетская. Надо знать хотя бы это, а не повторять тяжёлый шизофренический бред западенского «учёного», продавшего и разум, и совесть, и честь и скрывающего за толстыми очками перекошенные от постоянного вранья глаза, как один украинский князь привел к Царьграду украинский флот с украинским войском, а другой крестил Россию. Ни России, ни Украины в те славянские времена и в помине не было.

А вот амазонки-воительницы действительно были в периоде матриархата у скифов, их богатые захоронения эпохи бронзы найдены возле самого Киева. Надо знать, что эпоха бронзы — не глубокая древность, как почему-то считают историки, не учитывающие, что оловянная руда, касситерит, довольно редкая. Найдена уже в эпоху железа, и научились получать олово совсем недавно, а без олова из меди технологически не могли выплавлять бронзу. Значит, и воинственные амазонки, и матриархат у скифов, вероятнее всего, это раннее Средневековье, а не «до нашей эры». Так почему украинцы не испытывают гордости за своё истинное великое прошлое, за действительных, а не вымышленных предков?

Финны оказываются близкородственны по языку японцам, точно так и мы, русские, обнаруживаем в санскрите из Индии слова, понятные нам и непонятные англосаксам с их позднейшим, в сравнении со славянским, языком. Прагерманцев видеть можно в кино, как и древних римлян, и Александра Македонского, и Александра Невского, но не исключено, что на самом деле их не было, или они были не такими, а жили и оставили по себе следы на земле совсем другие герои и народы, как, допустим, этруски (сравни, это-руские, т. е. с Руси), уцелевшие надписи на захоронениях которых в Италии и сегодня прочтёт и частично поймёт каждый славянин (всё же «древний» язык этрусков из группы старославянских, но, оказывается, не очень и давний, по времени это не только раннее, но и более позднее Средневековье), а англосаксы, как ни бьются, как ни стараются, всё никак «не могут расшифровать», уверяя, что «этрусское не читается». Действительную историю ещё надо воссоздавать, что осуществить будет крайне трудно. Поскольку говорящие о ней артефакты «историками», подчинёнными политической власти, в неисчислимом множестве укрыты в музейные запасники, уничтожены или подтасованы.

Как подтасованы? Например, так.

У меня есть книги о мировой фотографии. В украинских фотообвинениях москалей по поводу якобы специально устроенного национального украинского «голодомора» в качестве «документальных доказательств» предъявлены снимки голодающих семей американских фермеров, выполненные известной Доротеей Ланж в штате Айова во время Великой депрессии (мне ли её снимки не узнать?), и снимки других фотографов с мировыми именами, сделанные не в СССР, а в США (да кто бы их при Сталине впустил снимать во всей стране постигший её жесточайший голод?), — какие «украинцы» сняты, какие «русские виноваты», в общем-то Союзе, повсеместно пострадавшем от голода? Голод периодически повторялся и в царской России, да и в других странах тоже, даже развитых. Сталин не полагался на распространение системы столыпинских хуторов с кулацкими хозяевами и наёмными батраками. Сталин понимал, что единственным средством спасения всей страны от угрозы голода в тех экономически небогатых условиях является скорейший перевод примитивного сельского хозяйства на индустриальную основу, для чего и потребовались объединение беднейшего единоличного крестьянства в коллективные хозяйства-колхозы, приучение к ответственности массово безграмотных людей, не имевших психологической привычки к организованному общественному труду (хочу — работаю, хочу — пью), создание и оснащение техникой отечественного производства машинно-тракторных станций, МТС, первоначально обслуживавших по нескольку сёл и деревень. Каждой деревне, каждому селу дать свою технику возможности ещё не было.

«Документальный» фильм «Тернополь 1941» (см. в Интернете) приписал органам НКВД зверства на Западной Украине в июле 1941 года перед вынужденным отступлением Красной Армии под натиском немцев и в качестве «обвинения» предъявил снимок мёртвой Зои Космодемьянской, лежащей на снегу с обрезком верёвки на шее, героической комсомолки, повешенной немцами через несколько месяцев, зимой, в деревне Петрищево под Москвой! На снегу в июле! Снимок сделал репортёр Сергей Струнников, вслед за моими родителями я храню вырезку из газеты за военный год с очерком Петра Лидова «Таня», т. к. Зоя не открыла своего имени немцам. Расследование после освобождения Западной Украины показало, что зверства в отношении евреев, поляков, белорусов, даже не согласных с бандеровщиной украинцев, совершили местные галицийские националисты. Есть ли предел глупости и наглости лживых «правдоискателей-народолюбцев», не знающих темы и материала, и их таких же безграмотных заказчиков?! Вряд ли. Противопоставить нацистскому мракобесию можно лишь силу и грамотность через широкое, общенародное образование и глубинное воспитание. Однако это властью не делается осознанно, хотя и становится огромной проблемой не только на Украине, но и во многих странах мира. И евреев уничтожали в странах Прибалтики местные националисты, а не коммунисты и не русские «оккупанты».

Есть исторические заблуждения и объективного характера. Средневековые историки, работая над историей той или иной страны, часто не могли правильно датировать и последовательно соединяли друг с другом разноплемённые летописи, повествующие на разных языках об одном и том же периоде времени одного государства. Скажем, не было еще нации французов, а были бретонцы, нормандцы, провансальцы, гасконцы, бургунды, руссильонцы, эльзасцы и др., говорившие и писавшие на разных языках, и не так, как на этих языках и диалектах звучит и пишется сегодня. Ещё в девятнадцатом веке больше двух третей населения Франции по-французски не говорили. Русские дворяне, поэты и писатели с детства лучше знали французский язык, чем многие граждане Франции. Как и итальянцы, которые в это самое время итальянского языка тоже не знали, он только ещё создавался на основе неклассической латыни, так называемой вульгарной, простонародной разговорной латыни, на которой гениальный флорентинец Данте Алигьери написал «Божественную комедию». Это пришлось сделать, когда после освобождения гарибальдийцами от гнёта австрийцев и объединения всей страны пьемонтским королём Виктором Эммануилом II, памятники которому стоят по всей Италии, вдруг выяснилось, что единого языка для её народа почему-то от «Древнего Рима» как не было, так и нет. Вульгарной латынью пользовалась лишь незначительная часть населения, жившего во Флоренции и вокруг неё в области Тоскана, бывшей некогда Флорентийской республикой. В итальянских княжествах насчитывалось около тысячи действовавших диалектов, живых в большинстве своём и сегодня, поэтому итальянцев и считают двуязычными. Они говорят на новом итальянском языке и на родном диалекте. Ты удивишься, Петрик, но итальянский язык считается самым молодым в Европе, ему чуть больше ста лет. Так ведь и немецкий язык лишь не намного старше! Это признаётся специалистами-филологами. Люди в княжествах, которые сейчас считают германскими, до объединения страны Бисмарком говорили на своих языках и диалектах. История творится на наших глазах.

Совсем недавно, считается, возрождён и, естественно, дополнен до современного состояния иврит, ставший с подачи видного политического деятеля Давида Бен-Гуриона, после Второй Мировой войны, обязательным в Израиле, хотя живущие в нём евреи вряд ли согласятся считать свой государственный язык молодым. Многие из них усвоили «Историю еврейства», изложенную в шестнадцати толстых томах.

Не было и единого для всех племён календаря, чтобы правильно совместить летописи и документы, тем более, взятые в разных странах. Получившееся сцепление разноязычных летописей искусственно удлиняло историю государства, каждому вновь придуманному периоду соответствовала неправильная расшифровка титула, имени и прозвищ одного и того же монарха с разных языков. В результате из одного короля получалось несколько. Удлинившаяся история одного государства через взаимосвязанные события (как бракосочетание, война, голод, чумной или холерный мор и т. д.) воздействовала на удлинение и истории соседних государств. Следующие поколения историков воспринимали уже составленную с удлинением историю как единое целое, к неправильной датировке привязывали вновь ими открываемые древние события. Кроме того, не считалось зазорным при переписывании старого текста добавить что-либо своё, общепринятых и взаимно корректных научных методов работы тоже ещё не было. Заглавные буквы появились не сразу. Без использования в написании текста гласных букв для экономии дорогостоящего пергамента (без огласовки) за имя персоны при чтении принимался титул, и наоборот, например, василевс (кесарь, царь) и некто Василий.

Когда один человек удваивался или даже утраивался, одна часть его деяний с именем оставалась в данных годах, другая часть с прозвищем или титулом, прочитанным, как имя, отсылалась единственно в прошлое (отсылы в прошлое прекратились примерно с середины семнадцатого века, когда скалигеровская хронология стала общепринятой в Европе, чему способствовало как раз книгопечатание). Возникало явление факта и его фантомного отражения (призрака) в двух и больше периодах времени. Так из одного древнего философа возникло три: Платон, Плетон и Плотин. Без огласовки все они записывались как ПЛТН. Ошибочной хронологией эти философы разделены столетиями, но занимались одинаковыми темами, создали одинаковые труды, предельно схожи их биографии и возрасты. Поразительная преемственность интересов «трёх» философов, конечно, вызывала удивление позднейших исследователей, которое погасло в уже окаменевшей хронологии. Историки и философы, тем не менее, до сих пор рассуждают о «трёх» философах всерьёз.

Подобные повторы биографий людей и историй стран и отлавливаются методами математической статистики, на реальный факт и фантомы, его повторные отображения, получаются сходные графики, затем компьютерные программы вылавливают схожие друг с другом графики и материалы. Сравниваемые периоды анализируются уже исследователями. До появления компьютеров анализировать огромные объёмы информации люди не могли. В наше время стало возможным осуществление и такой колоссальной работы.

Обычаи нашего времени и жизненные обстоятельства, с детства привычные каждому, неосознаваемо подталкивают нас искажённо воспринимать историческое время, когда известного нам по учёбе и естественного для нас, на самом деле ещё не было. Кто назовёт фамилию Ивана Грозного или князя Владимира? А фамилии уже возникли? Когда фамилии появились? Сам Иван Грозный о себе никогда бы не сказал: «Рюриковичи мы», как прозвучало в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» (хоть и смешно, но неправда), потому что не только Рюриковичем он не был, происходя от знатного рода из Византии, а Рюрика считают варягом-скандинавом (хотя на Руси раннее значение слова варяг — это купец, торговец, на Русском Севере по сей день сохранились значения слов варяжить, наваривать — торговать, позже изменилось значение слова варяг — воин, потом пришлец; а племена коренных скандинавов и прибалтов того времени тоже были славянскими, как рось, русь, венды, балты, готланды, остланды, прусы и др.), но ни о каком уже позже Великой Смуты выдуманном немецкими историками нерусском норманне Рюрике, призванном и правившем якобы всей неумной Русью, Иван Васильевич Грозный, скорее всего, и понятия не имел.

Сколько людей сегодня козыряет «знанием», говоря, например: «Это было ещё до Рюрика», не указывая, какого из Рюриков имеют в виду! А удельный князь Рюрик Ростиславич был, он то соперничал, то правил вместе с одним из Святославов. Родной брат этого Рюрика Давыд правил Смоленском и отступил туда с войском, когда Рюрик Ростиславич пошёл навстречу половецкому хану Кончаку в «полку Игореве». Но этот Рюрик был не варяг-торговец, а князь русов, руский князь, он приходился правнуком Владимиру Мономаху. Напомню, что в Толковом словаре Владимира Ивановича Даля так и написано: «руский князь», с одним «с», когда речь о князе племени древних русов.

В истории много условного и мало безусловного. Всякий раз надо понимать точно, о какой именно Руси и кем о ней ведётся речь? А Смоленск при Давыде Ростиславиче это тоже Русь? И князь Давыд с этим соглашался? Но, может быть, Русью он считал только свой Смоленск, а окружали его княжество полочане из Полоцка, северцы из Новгорода-Северского, черниговцы из Чернигова, путивляне из Путивля, племена, которые периодически с ним то союзничали, то враждовали, и тогда в летописях отображались, как нечестивые агаряне, пришедшие неведомо откуда, не клепать же на соседей, где полно княжьих родственников, вдруг да завтра помирятся и обидятся на летописца, перестанут кормить? Или Русь периода раздробленности это данное близкими нам по времени историками вполне условное обозначение территории, занимаемой удельными княжествами, на которые Русь фактически разделили наследники Мономаха? Может быть, Рюриковичи — тоже всего лишь условный термин, данный историками потомству, но какого из Рюриков, которые в истории были, или Рюрик — это ложный образ, придуманный немцами, в которого поверили историки, сторонники теории норманнизма, а он так и прижился в научном обиходе?

Или тогда уж взять, да и доказать родственность и русских киевских князей знатному роду из Византии. Сделать это ещё в древности попробовали, но результат недостоверен. Известно «Сказание о князьях Владимирских», где говорится, что князья московские происходят от владимирских, те от киевских, а князья киевские от византийской знати, возводят родство вплоть до самого римского императора Августа. Но и этот источник нуждается в серьёзной проверке и дешифровке. О каком Риме в нём идёт речь? И о каком из нескольких императоров Августов? Догадайся, как дети, «с трёх раз», о чём думал и чего хотел сочинитель «Сказания о князьях Владимирских», чей заказ он исполнял?

Происхождению киевских князей от Византии противоречит версия, принятая другими учёными: Рюрик был варягом, воином из южно-прибалтийского племени не норманнов, а именно русов, которое враждовало тогда со славянами. Сами варяги именовали себя волками, а свои объединения называли волчьими стаями. Образно, но, по сути, правдиво. Рюрик захватил власть в Новгороде после Гостомысла. Подавил восстание против себя, возглавленное Вадимом Храбрым, которого казнил. Подчинил окрестные племена славян, балтов, угров и финнов и создал свою державу. Этого Рюрика называют даже первым русским царём, создавшим первое русское государство на берегу реки Волхов. Ведь каждому историку свойственно переоценивать значимость своей работы ещё при своей жизни, не дожидаясь благодарности потомков. Может, Рюрик что-то и создал. А Рюрику слово «царь» было известно?

Когда Рюрик умер, его сын Игорь (по-скандинавски Ингвар означает «младший, молодший») был ещё мал, лет около десяти, поэтому власть принял опытный воевода Олег, на языке скандинавов Хельги, что означает «военный вождь» и «колдун» одновременно. Владение «волшебством» характерно для военачальников не только в древности. Потому Олега и называли Вещим, то есть ведающим, знающим, предвидящим, могущественным. Воины-варяги Олега и Игоря двинулись от Новгорода к югу через озеро Ильмень, реку Ловать, переволоком в Днепр, по его течению сплыли вниз. Завоевали Смоленск. У Киева заманили якобы для переговоров и коварно убили предводителя небольшой дружины Аскольда, могила которого сохранилась на правом берегу Днепра в самом Киеве, и полянского вождя Дира. После их гибели Киев сдался. Некоторые историки считают, что никакого Дира не было, жил в Киеве один вождь Аскольд. А некоторые отвергают существование и Аскольда, называя его легендой. Русы Олег и Игорь создали Киевское княжество, а не царство, Русь. Возможно, близ Ладоги остался править другой потомок Рюрика, и потому Ладожское и Киевское княжества оставались суверенными. Но если они ушли из Ладоги не потому, что их «попросили», а исходя из обеспечения торгового пути «из варяг в греки и арабы», чему помехой мог быть Киев, то причина завладения Киевом становится понятной. Ниже по Днепру Олег и Игорь, видимо, поплыли не сразу, помешали днепровские пороги. Как к действиям Олега и Игоря отнеслась далёкая Византия, неизвестно. Возможно, занятая собой, не сразу заметила. Потом Олег завоевал ещё и Псков и обручил юного князя Игоря с псковитянкой Ольгой, наверное, того же возраста. Есть предположение, что Ольга приходилась Вещему Олегу тайной дочерью. Хельга — женский род слова Хельги. Княгиня Ольга-Хельга, считается, первая христианка Руси, крещённая самим византийским императором Константином, когда овдовела и прибыла в Византию «с дружественным визитом». Часть исследователей подвергает «визит» Ольги и «сватовство» императора к ней, за её красоту, сомнению. Тем более, если Ольга была уже немолода, а Константин был не в Византии, а высшим священником на Руси, что тоже не исключено. Всё надо проверять.

Князь Игорь Рюрикович погиб в повторном за год полюдье, отправив первоначально собранную добычу под сильной охраной в Киев и с полпути вернувшись лишь с малой дружиной к Искоростеню, чтобы взять в богатом городе ещё. Некоторые считают, что Игорь сам уплачивал дань алчному Хазарскому каганату. Его вдова княгиня Ольга жестоко отомстила за мужа. Хотя способ сожжения враждебного города «птичками», добытыми из самого этого ещё не взятого Ольгой города, более чем удивителен. Дань птицами выплатили Ольге простодушные древляне, после чего город Искоростень и всё их племя были погублены княгиней. Можно полагать, овдовевшей княгине Ольге досталась Киевская Русь, в которую входили ещё и Псков, и Новгород, и много чего ещё? Сыном Игоря и Ольги был Святослав, по наущению византийцев убитый печенегами под предводительством хана по имени Куря, вероятно, на зимовке на днепровском острове Хортица. Некоторые историки полагают, что Святослав был христианином иного толка, чем киевляне, из-за разногласий с ними он не пошёл зимовать в Киев, куда с частью войска ушёл его воевода, тоже крещёный, как киевляне. Некоторые считают, что Святослав и до Хортицы не дошёл, зазимовал у устьев Днепра или у порогов. Сыном Святослава и был упоминаемый нами Владимир. Где здесь, если верить летописям, византийское происхождение киевских князей, имена которых в точности нам неизвестны, поскольку слова Олег, Ольга, Игорь и прочие, принятые у нас в качестве имён, считающихся славянскими, могут оказаться во времена Киевской Руси и не именами, а прозвищами, званиями, характеристиками по роду занятий или титулами? Полной ясности, родственны ли киевские князья византийцам или нет, всё-таки нет. Надо погружаться в древность ещё глубже, чтобы поискать ответ или хотя бы намёк на ответ.

Точно так же какой-нибудь европейский Карл того времени (без огласовки по-славянски КРЛ) вполне может оказаться королём с неизвестным нам именем. Так что, согласно приведённым сведениям, вряд ли Иван Васильевич Грозный считал себя Рюриковичем, а потомком византийцев уверенно считать себя мог. Вполне возможно, что он себя от византийского рода и не отделял.

— Иван Грозный знал, что является не таким уж далёким потомком Божественного Августа, а не Рюрика, — прошептал русский. — Он указал в письме шведскому королю, сыну короля Густава: «Мы от Августа Кесаря родством ведёмся». А ты, забывшийся свей, рода мужичьего, ты место своё низкое знай! Не смей писать прямо мне, пиши лишь на слугу моего, пиши наместнику моему. И мы, потомки Августа и Ивана Третьего, прекрасно это знаем.

Не говоря о непрерывной перетасовке держав и границ на землях нынешней Украины, видно, что с наидревнейших времён перемещения разноплеменных и разнонациональных людских масс по любым территориям нашей планеты напоминают броуновское движение молекул в газах и жидкостях. Хотя бы из приведённой информации ясно, почему глупо звучат рассуждения украинских националистов о том, что только они цивилизованные наследники Киевской Руси, представляемой ими себе по художественным фильмам, а кацапы и москали это недочеловеческая помесь монголо-татар с угро-финнами. Во-первых, им, по причине абсолютной безграмотности, неизвестно, что собой представляла Киевская Русь в действительности. Не русской и не украинской она была, а славянской, это то точное, что мы о ней знаем. Во-вторых, правильно ли им считать тех, кто там жил, своими предками, и так ли это вообще? Могло быть такое, что её население полностью выбито, а земля на месте сожжённого города заселена вновь? Конечно, и много раз! К примеру, после взятия Киева войсками Батыя. Все киевляне упокоились там, глубоко в земле, их и не выживших потомков косточки среди толстого слоя углей и золы от полностью погибшей культуры города. Пришли люди из других мест Руси, уже, возможно, и не поляне, отстроили новый Киев, поселились. Но отношения к погибшим киевлянам и их культуре могли и не иметь. После гибели этих при очередном нашествии пришли совсем другие люди, не потомки павших и не наследники их культуры, и так несколько раз. Как унаследовать культуру, если она превратилась в золу, развеиваемую ветрами истории? Что такое Киевская Русь и жившие в ней люди, доподлинно сегодня рассказать не может никто, разве что повторит книжные сказки. И завтра не сможет. На самом деле, в крови каждого намешано всякого, не знаешь и не догадаешься, от кого и сколько, если поколения твоих неграмотных предков не вели и не сберегли подробной письменной семейной родословной. Ясно только, что наиболее частая всему основа — славянская кровь. Это доказали генетические исследования американских биологов, подтверждённые российскими учёными. И честью принадлежать к вечному героическому славянству действительно стоит гордиться! Поэтому признать себя националистом то же самое, что прилюдно сказать о себе: я никогда не хотел ничему разумному учиться, я лентяй и неуч, я безграмотный психопат, врун и болтун, к тому же, провинциальный болван, видимо, навсегда, если не выучусь, не поумнею и не изменюсь.

Видишь, Петрик, сколько возникает вопросов по истории, кажется, «известной всем» ещё с начальной школы? И как много связей, протянутых из древности, теребят, дёргают нас, как кукол, как марионеток! Кому-то помогают, кому-то запутывают или губят жизнь.

Тогда, в древние времена, в фамилии даже у князя поначалу необходимости не было, все и так понимали, что он князь или король, помнили, из какого он рода, а вот прозвища, данные народом, были и дошли до нас сквозь века: Долгорукий (с рождения с длинной, до колена, правой рукой), Боголюбский, Невский, Красно Солнышко, Блаженный, Грозный, Шемяка, Тёмный (слепой), Железный Хромец (о Тимуре), Филипп Красивый, Ричард Львиное Сердце, Генрих III Чёрный (необычно смуглый, темнокожий) и другие. В отношении имён в древних актах тоже не всё ладно. У одного и того же князя могли быть многие имена: данное при рождении, данное при крещении, данное в детстве, отрочестве или юности, взятое им при занятии великокняжеского или царского престола, прозвище в народе. Народ мог дать своему вождю и новое имя, например, героя древности за смелый поступок или подвиг, совершённый на поле брани. Поэтому любые исторические сведения в древних текстах надо бы не просто прочитывать, как увиделось, а вначале исследовать, дешифровывать и только потом публиковать, запускать для сведения в общество, ждущее сенсаций. Древние тексты — это не ежедневные газеты, которые просматривают бегло, по диагонали. Но люди есть люди, хоть и учёные, они не знали, что прежде употребления надо дешифровать и, как всегда, спешили. За жалованьем, славой, титулами, потому что жизнь даже учёных не резиновая — в длину по желанию не растянешь. Им тоже приходилось делать то, что оплачивалось желательно бы скоро, но это и их выбор, не всегда верный. Так создавалась история, в которую нам так нравится погружаться. Но история мира оказалась слишком далека от бывшей некогда действительности, оттого так противоречивы сегодня учебники. И надо признать, что хороших учебников истории как не было, так всё ещё и нет.

В 1682 году при царе Фёдоре Алексеевиче, старшем брате Петра, намеренно были сожжены древние Разрядные книги, содержавшие историю славнейших российских родов. Только после этого возникла версия немецких историков о варягах-норманнах Рюрике, Труворе и Синеусе, якобы призванных неумным славянским народом «владеть Русью», подтверждения которой в чудом сохранившихся доромановских, да и многих зарубежных, документах нет (зато есть упоминание о древнем славянском князе Рароге-Соколе, внуке славянского князя Гостомысла, начавшем до Вещего Олега объединение славян северной стороны). Трое сыновей Гостомысла погибли в битвах или умерли, а Рюрик (Рарог) был сыном одной из двух дочерей Гостомысла, Умилы, выданной замуж за князя варягов Годослава за Варяжское море, в нынешнюю Скандинавию, заселённую тогда славянами, и унаследовал княжескую власть на Руси по праву рождения, для чего и был приглашён тоже славянами. Возможно, что слово Рюрик было прозвищем в народе, а подлинное имя Рюрика-Рарога тоже надо ещё устанавливать. Племенной знак-тотем Сокола в виде атакующего пернатого хищника, или трезубца, воспринял великий князь Владимир, приняла ныне в качестве государственного символа и постсоветская Украина, приписавшая князя Владимира себе. Вот он удивился бы, если б об этом узнал! И за меч взялся, поучил бы! Или, пожалев пачкать меч, за плётку. Но помогло бы?

Средневековой Русью именуют незначительную область вокруг Москвы, что справедливо для времени только после Великой Смуты, когда от Московской Руси, оказавшейся под Романовыми, откололась восточная Великая, она же Московская Тартария. Великая Тартария продолжала свято блюсти порядки и традиции Великой Империи-Орды. А тот факт, что по Европе до сего дня выкапывают из земли славянские двухлезвийные мечи на обширных территориях от северной Норвегии до южной Италии и от Волги до обоих берегов Ла-Манша, историки традиционно тупо игнорируют или относят к скандинавам-викингам, забывая, что они по происхождению тоже славяне, что по сей день подтверждают и языки их потомков, полные слов со славянскими корнями и суффиксами. Языки пришли из древности и доставили исторические свидетельства своего происхождения на основе славянского языка. Воины-славяне использовали и арамейский язык. Хотя и новый, искусственный язык по силам создать даже одному человеку, например, эсперанто. Он придуман глазным врачом, филологом-любителем, как универсальный для общения всех наций, но информатизация выдвинула по месту производства компьютерных программ английский язык и, к сожалению, отодвинула легче других усваиваемый эсперанто.

И гражданские (междинастические, часто религиозные) войны в истории средневековой Руси-России были не раз (например, Дмитрий Донской против Мамая, стоявшего во главе казачьего войска Юга; да и после: Степан Разин, возглавивший астраханские казачьи войска старой династии, против романовской новой династии, поддержанной частью Западной Европы; Емельян Пугачёв, которого и сама Императрица Екатерина Вторая, не на шутку опасаясь, называла «принцем», — снова во главе казачьего войска с реки Рымник (Урал, а по-местному Яик) и Рымникских (Рифейских, Уральских) гор на землях не екатерининской России, а Великой Московской Тартарии — всё это отдельные большие темы). Помню, что ещё в детстве брал в детской библиотеке книгу про «казака Мамая», на Украине это известнейший народный персонаж. После Великой Смуты с первых царей династии Романовых начались и в России активные переделывания истории и славян, и Руси. Цель фальсификации — придать вид законности власти своей, романовской династии и заместить реальную историю России удлинённой и искажённой версией Скалигера-Петавиуса, насильно, вопреки ожесточённым спорам и сопротивлению ряда тогдашних учёных и священнослужителей, внедрённой в Западной Европе и принятой затем и царской романовской Россией. Ещё помнили события реальной истории, помнили о судьбе Христа. Это было переписано, а ложную историю классически образованные и старые, и «красные профессора» преподавали потом и при советской власти, её преподносят и сейчас, потому что другой на Западе официально нет, а до воссоздания истинной истории славян, России и мира собственными научными силами надо ещё вырасти, преодолевая мощное сопротивление канонических историков. Они слишком привыкли легковерно и некритично полагаться на якобы «просвещённую» Европу. Увы, напрасно! «Просвещение» в сфере истории оказалось крупнейшим фальсификатом, что не сразу удалось распознать! И началось с астрономии, небесной механики, науки точной, не подвластной ни церкви, ни историкам, ни политикам.

«Неплохо информирован этот Дымов о старинных делах Захарьиных-Юрьевых-Романовых под диктовку и с участием Западной Европы», отметил про себя Иван Августов.

Придуманные и добавленные для полноты истории десять (и более) веков пришлось заполнять передвижками реальных событий единственно в прошлое и добавляемыми мифическими сведениями. Но всё равно остались пропуски — сейчас их называют «тёмными веками» истории, когда про события на это время достоверных документов нет, а подчищенных или вновь сочинённых документов на такой протяжённый период всё равно не хватает. Множество документов было включено в «Индекс запрещённых книг», составленный Ватиканом, и за несколько веков вместе с еретиками сожжено инквизицией на кострах по всей Европе. С проведением аутодафе летописей, книг и других древних актов навсегда исчезла историческая информация, которую пришлось также подменить передвижкой событий, сочинёнными рассказами о фактах в ином свете, чтобы восполнить и эти образовавшиеся пустоты. Так западноевропейцы создали выгодную для себя глобальную историческую фальсификацию. Есть основания считать, что это и было началом гибридной войны против Руси-России, придуманной Старым Светом, который не мог победить метрополию силой оружия.

В то же время, в реальном мире многовековой «тёмной пустоты» без событий, конечно, не было. Временных сдвигов методами математической статистики обнаружено в «известной» нам истории многовато, на разные сроки, от 50–70 до 2400 лет, а, например, по Египту даже до 3600 лет. Хронология с рождения была разделом математики, а не истории. Когда хронология попала в руки историков, игнорировавших математику, как и другие науки, ничего хорошего из этого не получилось. Сейчас восстановлением хронологии вновь занялись математики. Историкам хватит и своей работы, ведь до сего времени они с ней не справились, занимаясь не своими делами, а политическими поручениями властей. Напротив, надо привлекать к изучению и восстановлению истории новейшие науки и разнообразные технологии, а не выдумки, часто неумные, нелепые, особенно когда они исходят от недобросовестных политиканов, тайно или явно преследующих свои цели. Только Евангелий разных авторов сейчас известно около двухсот (сколько же их было написано?), но канонических, целенаправленно отредактированных и признанных церковью, из них лишь четыре. Однако даже и их авторство нуждается в детальной научной проверке и подтверждении, не говоря о содержании. Если в отношении святого апостола Андрея столько неясного, чем положение остальных деятелей в истории лучше? В отношении их нет искажений? Да больше, чем надо!

Европейские учёные сегодня считают, что Евангелия от Марии Магдалины, от Иуды и многие другие исторические документы уничтожены либо подменены ещё в Средние века по распоряжениям римских Пап, создававших свою версию христианства. Подлинная биография Христа, хранящаяся в библиотеке Ватикана, как выясняется, имеет слишком мало общего с той благосочинённой версией, которую повсеместно преподносят верующим по сей день. Находятся подтверждения тому, что Христос был полноценным мужчиной, женатым на Марии Магдалине, и это не длинновласый и безбородый Иоанн Богослов, а Мария сидит по правую руку от своего мужа Христа, как жене и положено, на знаменитой картине Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Распущенной её считали только ортодоксальные иноплеменные священники-иудеи и только за то, что она ходила с непокрытой головой и распущенными волосами, что было свойственно всем взрослым женщинам её народа. У Марии Магдалины и Христа были дети, старший сын Иосиф и младшая дочь Сара. Возможно, слово Сара в древности именем ещё не было и означало «царевна». Продолжается поиск древних документов, которые позволят с научной достоверностью определить дальнейшие судьбы потомков Христа и Магдалины. Но стоит помнить, что за именами Иисуса Христа и Марии Магдалины, вероятно, укрыты другие, истинные имена реально живших людей.

Католики, например, в своих молитвах обычно обращаются не к Христу, а к Мадонне, Богоматери, Деве Марии. Не правда ли, интересно узнать об этих христианах: а почему? Она им своя, возможно, семитка, а Он им не родной?

Ветхий Завет семнадцатого века сохранился в радикально ином виде, чем издаваемый сейчас, значит, уже позже дописывался и редактировался, как раз происходили чередой события всего лишь четырёхвековой давности, ставшие потом «библейскими», то есть якобы очень древними, происшедшими даже до нашей эры. Канонический текст Талмуда издан лишь в 1880 году в России, в Вильно (ныне Вильнюс) с разрешения царской цензуры.

Священная книга, изданная на Руси известным первопечатником Иваном Фёдоровым, обвинённым тогда церковью в приверженности ереси «жидовствующих» (западников) и вынужденно бежавшим из Москвы до Львова, благословения русской церкви не удостоилась, тиражироваться и распространяться среди верующих не могла. Поэтому в грамотных семьях Руси Библии ещё не было, в России она издана в синодальной версии лишь в 1876 году, её называют Елизаветинской, а более ранние версии Библии, писанные ещё до жизни дщери Петровой и исторически более достоверные, забраковывали и отвергали. Встарь на Руси грамотные читали Палею (в множественных разнящихся списках), а это не одно и то же с досочинённым и отредактированным Ветхим Заветом. Нынешняя Библия содержит изменения и расходится, например, со средневековой Острожской Библией издания 1581 года, которая более точна в описаниях мест и событий, но тоже не тиражировалась, т. к. описывала действительность, однако противоречила внедряемой западными европейцами хронологии, созданной учёным хронографом Скалигером и дополненной историком-иезуитом Дионисием Петавиусом. Сегодня мы пользуемся именно этой ошибочной хронологией.

Распространения Библии долго не было и в «просвещённой» Западной Европе, потому что составители не в одночасье смогли завершить работу над формированием её текстов из множественных списков, собранных в разных странах. Европейских полуграмотных королей это не сильно волновало. Комплексный анализ сохранившихся первоисточников, включая филологические, то есть научные языковые и стилистические исследования, подтверждает, что Ветхий Завет написан не до, а уже после Нового Завета лет через четыреста-пятьсот (понятно, что не в один день), в основном, вероятно, караимами, жившими в Хазарском царстве на берегах Волги и Каспия, исповедовавшими иудаизм, т. е. иудеями (уточним, что иудей — не национальность, а принадлежность к вероисповеданию, национальности тоже не изначально сформировались. Тем же славянам, как и другим их современникам, ещё не было известно, что такое национальность. Для самоидентификации они обходились племенной принадлежностью или названием местности, например, вятич, кривич, радимич, рязанец, костромич, новгородец). Напомню, что для людей Средневековья более важной считалась вера, а не географическое название страны обитания, как стало для нас. В паспортах подданных Российской империи даже в двадцатом веке указывалась не национальность, в них записывали вероисповедание: православный, иудей, магометанин. Многие, например, некоторые староверы, оставались без паспорта, не желая «сатанинского клейма» от властей на свою веру. Указание национальности появилось в паспортах советского периода, при Сталине, для чего потребовалось, наряду с известными, обозначить, с привлечением учёных, также редкостные, до того порой неслыханные, национальности, и отменено в демократической Российской Федерации.

Дописывался Ветхий Завет и после караимов, а Ветхим его назвали, когда сдвинули содержимое по временной оси в прошлое, но не всё сразу, а разные части на различные сроки. В Ветхом Завете оказались описаны события, происходившие не в нынешних Палестине и Египте, а в так тогда называвшихся местностях, отстоящих за тысячи километров от нынешних Палестины и Египта. В некоторых книгах Библии отображаются, с высокой вероятностью, события, бывшие на Руси, в столице Империи Москве, даже в самом Кремле. Библейская книга Неемии может служить средневековым путеводителем, из неё можно узнать, что и как тогда в московском Кремле называлось, где и как, почти сохранив названия, располагается по сей день, проходя по нему, с точностью до метра. Хотя речь в книге Неемии идёт о Иерусалиме. Но невозможно было скопировать в древней Москве того Иерусалима, который не был ещё построен и возник только через несколько веков в палестинской пустыне, не имея ничего общего ни с Кремлём, ни с Москвой.

Новая хронология позволила высказать гипотезы, что фактическая история нашей цивилизации намного короче истории, нами представляемой: столица России Москва на самом деле значительно моложе, чем считается. Есть версия, что название Москва происходит от имени Мосха, Мосоха, Моска, библейского (то есть исторически славянского) пророка Моисея. До революции не только тогдашних иудеев, но и многих русских называли по святцам Моисеями и Авраамами. Ва на коми-пермяцком языке означает — вода, река. То есть Моск-ва — река Моска, Моисея. Как вариант, то же самое на наречии соседей, Дон Моска, в летописях превратившийся и в Дамаск, с помощью европейских карт впоследствии отнесённый в Сирию. Если города Москвы ещё не было, не дошёл ещё дотуда Моисей, вполне вероятно, основная река этой местности называлась тогда Доном, то есть главной рекой местности (отсюда победивший на ней Донской), её приток Непрядвой, а соседний приток это речка Неглинная. Известный всему миру Кремль строился во время прозападно ориентированной Опричнины неподалёку от существующих и сегодня Кулишек, то есть не придуманного историками поля якобы неких бояр Кучков, а настоящего Куликова поля легендарной битвы, произошедшей в нынешнем центре столицы, между Дон-рекой (ныне Москва-река), узкой рекой Яузкой-Яузой (бывшей Непрядвой, то есть не прядающей в стороны, не разливающейся за пределы русла на берега), Красной площадью и Чистыми Прудами. Здесь, по ближайшей округе, частично сохранились старинные храмы (некоторые снесены в наши дни под коммерческую застройку) и монастыри. Они заложены и в основном выстроены великим князем Дмитрием Донским вскоре после крупнейшей битвы, а также после Донского.

Поименованы древние московские храмы и монастыри соответственно тогдашним датам ряда событий внутригосударственной, то есть гражданской, религиозной войны, на которые приходились церковные праздники, и историческим лицам, участвовавшим в Куликовской битве на стороне победившего Донского. Монастыри были нужны для лечения и попечения о многих увечных после битвы, о сиротах и вдовах десятков тысяч павших. Непосредственно в Москве, в течение восьми дней были подобраны и, поблизости от поля великого сражения, захоронены множества погибших ратников. Были язычники, но большинство павших христиане, в том числе именно русские, из обоих войск, как Дмитрия, так и Мамая, потому что обе рати сражались под воинскими стягами с ликом Спаса Нерукотворного и Богородицы, что подтверждают старинные иконы. В битве на поле Куликовом царское христианство было повержено христианством апостольским.

Застройка мест захоронений долго оставалась под запретом. Возможно, под скверами Старой и Новой площади частично и остаются захоронения, однако многое укрыла собой и разрастающаяся Москва. Никто не вёз тела павших обозами на тысячах телег ещё с декаду за триста вёрст до Москвы с безосновательно назначенного поля, расположенного в Тульской области, где массовых захоронений так и не обнаружили. Как нет в отношении тульской местности и достоверных описательных и археологических подтверждений подготовки и проведения столь крупной исторической битвы. Телеги были использованы предками более разумно, для первоочередной перевозки множества раненых. Потому павших и погребли непосредственно в районе Куликова поля действительной битвы в будущей Москве, построившейся затем вокруг исторического места. А не похоронили под небольшой Тулой, где поле привиделось в XIX веке на своей земле жаждущему славы неумеренному энтузиасту древней истории из числа местных помещиков, желавшему и обелить себя за своё декабристское прошлое перед царём. Его своекорыстно и верноподданнически поддержали традиционно неграмотные власти и податливые историки. Со времени Дмитрия Донского весь центр старой Москвы — это князем задуманный и воплощавшийся величественный мемориал в память победителей и павших на поле Куликовской битвы.

Но далее. Жестокие опричники, среди которых во множестве были европейцы-наёмники, как раз и были воинством приверженцев западной ереси «жидовствующих». Их потому и разгромили, когда в столице Руси вновь возобладало «древлее» вероучение. Кое-кого из безнадёжных еретиков, особенно иностранцев, сожгли в деревянных срубах на льду Москва-реки. Получается, что Библии, в принятом, каноническом виде рассказывающей в мифологизированной форме во многом о древней и средневековой Руси, представленной как Вавилон, Израиль и т. п., долго подготовлено не было, поэтому нечего было тиражировать и распространять. Длительная подготовка Священной Книги к печатному изданию по мере ухода из жизни очевидцев описанных в ней событий и стиранию памяти о них в потомках последовательно избавила Библию от ясности и исторической достоверности. Напротив, задача соблюдения реалистического историзма при её написании и редактировании, во-первых, как видно, не ставилась, во-вторых, в наше время полностью решена быть не может и вряд ли решена будет, пока не построена и не используется машина времени.

В богослужебных книгах Старообрядческой Русской Церкви, очевидно, намного меньше внесённых искажений, потому что староверы до самоотвержения воспротивились реформам патриарха Никона после Великой Смуты в сторону большего грекоуподобления богослужений при первом царе из рода Романовых, Михаиле. Неистовый Никон стремился возвысить власть патриарха над властью государя, но не преуспел, и был строго наказан. Старообрядцы, например, продолжают особенно ценить книгу Псалтырь, которая в богослужебной практике РПЦ по частоте чтений уступила первенство более новым акафистам. Это открывается по мере начатого изучения старообрядческих книг и записей. Тем не менее, Библия — это ценнейший исторический и культурный памятник, созданный многими поколениями разноязычных авторов, который, несомненно, надо изучать, а стоит ли ему полностью доверять и, тем более, поклоняться, пусть каждый сам решает для себя. Кому что ближе, кому что нравится, кто считает культурой, или, не всегда понятно, но правдиво изложенной историей, кто — религией, кто — наставлением по жизни, хотя это не снотолкователь, не гадальная книга и не учебное пособие. Некоторые усматривают в массиве текста Библии шифры и высчитывают по ней будущее, а кто-то неграмотный всё ещё «живёт в лесу, молится колесу», вполне обходясь без Библии и иных священных писаний.

Описанные в Торе и Библии иудеи и египтяне не аналоги нынешних евреев и арабов, возможно, что всякий раз это какие-то различные народы, надо ещё скрупулёзно разбираться, какие эпизоды и из каких времён оказались собраны в одну кучу в конкретной книге (главе) Библии. Мы понимаем иудей и израильтянин почти как одно и то же, как еврей. На самом деле, в XIV веке израиль, израильтянин означало богоборец, (борец за своего бога с чужими богами), а иудей — богославец. Отличия были не национальными, наций исторически тогда ещё не было, а чисто функциональными: израиль — вооруженный ратник, а иудей — священнослужитель. При этом оба, израиль и иудей, были славянами. Такие сословия были в разных соседствующих княжествах Средневековой Руси одного исторического периода и назывались одинаково и там, и там. В XVI веке обострились религиозные разногласия (причём, не сами собой, а кем-то мастерски разожжённые), и речь шла уже о различающихся религиозных принадлежностях людей из разных племён, чтобы в споре подчеркнуть собственную религиозную правоту. Иудаизм, к примеру, помимо хазар, исповедовала часть славян. В этой местности, у Волги, и сегодня живут их потомки, это обыкновенные русские, исповедующие иудаизм. Теперь понятно, что те иудеи и израильтяне с нынешними евреями общего почти не имеют, ну, разве что все, как говорят, произошли от Адама и Евы (но генетики определили, что первая мать действительно у нас одна общая, а вот отцов несколько, то ли 4, то ли 5, сейчас точно не помню). Однако более внимательное прочтение Библии показывает, что, согласно ей, от Адама и Евы произошли только те, от кого якобы народились в будущем евреи, а другие люди ещё до Адама и Евы уже населяли земли. В отношении иудеев, израильтян (священников и ратников) и евреев в близкую к Адаму и Еве эпоху это место в Библии издания XIX века сформулировано странно, бытовавшим языком времени издания, вне грамотного соответствия описываемому историческому времени, потому что наций в Средние века ещё не было, а еврей — не религия, а современная национальность, постепенно сформированная из людей самых разных европейских, азиатских, африканских и прочих местопребываний. Их самоназвание — йегудим. Когда в Европе иудаисты самообособились, в т. ч. языково (идиш) и религиозно (Тора), в их внешнем облике и характерах постепенно, за многие века, стали накапливаться расовые и психологические признаки, способствующие выживанию в чуждом окружении и заметно отличающие их от других, не евреев. Подобное же формирование нации продолжается сейчас в Израиле, но пока всё ещё еврей, прибывший из Эфиопии, с коричневатым цветом кожи и брюнет, а из Скандинавии еврей белокожий и светловолосый.

Арабы — точно семиты, а в отношении евреев, считающихся евреями по матери, не только из-за многонационального по отцам происхождения, семитство с ясностью, более-менее доступной для всеобщего понимания, всё-таки не определено. Происхождение позднего названия «еврей» связывают с еврейским Heber — переселенец. В Испании есть река Эбро, болгарскую реку Марицу (видел в Пловдиве и помню её) раньше называли Гебр, под этим названием Марица показана и на карте с внутренней стороны обложки в Библии. Евреи происходят то ли с Эбро, то ли с Гебра, а может, оттуда и оттуда. Поэтому, строго говоря, антисемит — тот, кто против семитов = арабов, а вот сейчас так называют выступающих против евреев. Если арабы — семиты, при этом произошли из того же корня, что и славяне, то и нынешних русских следовало бы считать потомками семитов? Евреи не обязательно исповедуют иудаизм, есть среди них христиане, есть атеисты. Даже среди арабов есть христиане, например, в Вифлееме и Иерусалиме. Очередные примеры всеобщей изменчивости и запутанности. К сожалению, и Священная Книга Библия не исключение, так как со времён написания изобилует многими неясностями, которые авторами не замечались. По писаниям возможно изучать историю человеческих представлений и заблуждений, которые тоже заслуживают научного анализа. Очень интересно отследить изменения в морали, присущей разным народам и разному историческому времени. Во многих отношениях священные тексты бесценны.

На Синае и в Палестине геологически нет, да и не было вулкана, погубившего огненным и серным дождем Содом и Гоморру. Это не мешает туристам посещать Синай и Палестину, чтобы увидеть описанные в Библии места и прикоснуться к святыням. Зато в Италии раскопаны не менее грешные города Помпеи и Геркуланум (где сохранились на стенах откопанных домов надписи, не всегда приличные, и картинки, изображающие людей во вполне средневековых, а не античных одеяниях), погубленные извержением Везувия, не обделённым и ядовитой серой. От поволжских караимов священную Тору восприняли другие иудаисты, ставшие европейскими, унесли её в Европу, где авторство присвоили, естественно, себе. Может статься, они-то и дописали про Содом и Гоморру. У Мёртвого моря в Израиле стоят, правда, таблички для привлечения туристов, что вот здесь, мол, был город Содом, а Гоморра, вероятно, ушла под воду, но археологических признаков этих грешных и любых других библейских городов ни там, ни вообще в Израиле, так и не нашли, как ни искали. Ищут до сих пор, но безуспешно. Археологи-библеисты вынуждены откровенно признать, что нет в Израиле действительных библейских мест, все они там так только называются! Это снова говорит о том, что события, описанные в Библии и Евангелиях, происходили не на земле современного Израиля, но потоки паломников-пилигримов продолжают стремиться в Израиль, на них по-деловому зарабатывающий.

Замирённые караимы более или менее дружественно относились к победившим, но не злопамятным славянам, дружелюбно и написали о соседях в Торе. А те, кто с ними и славянами рассорился и ушёл на Запад, плохо дописали обо всех, кроме себя. Потому и оказалось намешано в писаниях всякого, и надо прежде хорошо разобраться, а не верить слепо всему, что кем-то неизвестным сочинено, бездумно верить всему, чего как следует не понимаешь и не знаешь, о ком речь. Любые старинные тексты вначале надо обязательно дешифровывать, тщательно выверять, а уж потом оперировать ими.

Дата «сотворения мира» у сотен средневековых историков колеблется с разбегом в 2100 лет, а всего дат «сотворения мира» дошло к нам больше двухсот. Но мало кто может объяснить, что это за событие «сотворение мира», от которого отсчитывается 75 с лишним веков по счёту, например, Византии, кроме повторения сказанного в Ветхом Завете и Евангелии от Иоанна. Ведь в Средние века не знали, но теперь известно, что возраст нашей планеты 4,6 миллиарда лет, а Вселенной около 14–15 миллиардов лет.

Замечу, что славяне сохранили и теперь обнародуют положения, на основании которых считают, что их история длится уже 6044-й век, и это подтверждает, что великая культура славян и русских не самая молодая, а напротив, самая древняя из известных нам сегодня на Земле. Славяне-арии знали о Вселенной, человеке и обо всём окружающем, видимом и скрытом от наших сегодняшних органов чувств, больше, чем знают современные нам науки. Гораздо больше нашего умели. Не зря за тайнами древних цивилизаций охотился Гитлер. И не только он. Органы чувств наших предков мир воспринимали намного богаче, чем оскудевшие мы, наши органы чувств деградировали за шестьсот тысяч лет от первых славян, приспосабливаясь к существенно изменившимся условиям на планете. Обнаруживаемые артефакты показывают, что многие знания, практики, выдающиеся технологии до нас не дошли, утеряны или нами не воспринимаются из-за утраты необходимых свойств нашими органами чувств. К примеру, «древняя китайская медицина» передана предкам китайцев «богами с севера», светловолосыми и голубоглазыми, очевидно, гиперборейцами, славянами или ариями. Но современные славяне и другие приверженцы западнической цивилизации изучают не эту высокую науку о гармоничном духе в здоровом теле, разумно взаимодействующих со Вселенной, а лишь нормы и патологии физического тела в чисто материалистическом, западническом его понимании. Восточная духовно-энергетическая и духовно-информационная медицина остаётся неизвестной врачам-европейцам.

Более близкая к нам дата основания Рима у разных авторов имеет разбег в 500 лет, что равноценно 25 человеческим поколениям. Как тогда быть с людьми и всякими событиями, датируемыми от того или другого «основания»? Оказывается, известные основатели Рима братья Ромул и Рем, вскормленные чадолюбивой волчицей, не единственные. Например, Аристотель поддерживал существовавшее ещё до него мнение, что Рим основан тоже известными Одиссеем и беженцем-троянцем Энеем после Троянской войны и ими назван по имени троянки Ромы, о которой мы ничего больше не знаем. Может быть, имеется в виду не нынешний Рим, с ним тоже надо скрупулёзно разбираться, поскольку одних и тех же географических карт с одинаковыми названиями городов, рек, морей у разных государей быть не могло. Карты были штучными для каждого государя, рисованными от руки, и не тиражировались для государей других стран. По этой простейшей причине повсеместно общеупотребительных названий ещё не было. Одинаковые названия не фиксировались и раз от раза «плавали» и по картам, и по летописям. Попробуй сопоставить и разобраться, если летописец в одной стране смотрел в свою карту, а другой, в соседней державе, ориентировался по иным обозначениям в той же местности, но по своей карте. Об одном и том событии с одним и тем же историческим лицом записали оба летописца, но по-разному, указав и разные имена собственные. В Средние века южная Италия носила название Великой Греции. Франция в каком-то из периодов своей истории называлась Персией (от латинского pars — часть), что сохранилось и в имени её столицы Paris. Сегодня известную всем таким же названием Персию называют Ираном. Один и тот же великий город назывался, к примеру, Рим = Ром = Рома (мы сказали бы, Рим-на-Босфоре; жители называли себя римлянами = ромеями, а когда бежали от Троянской войны, стали основателями и жителями нового Рима в Великой Греции = Латинии = Италии).

Мало понять, какой именно Рим имел в виду Аристотель, надо разобраться ещё и с самим Аристотелем — где и когда он жил и творил, и не приписаны ли ему сочинения позднейших авторов эпохи, скажем, Возрождения, преследующих свои цели, например, элементарного заработка на сочинении «античности», за подделку которой издавна можно получить большие деньги? Это вечный бизнес на фальшивках, процветающий и сегодня!

Но Рим-на-Босфоре — он же Царьград, Византий (Бизант), Константинополь, теперь Стамбул, по-турецки Истанбул. Римлян, нынешних итальянцев, да и оттеснённых ромеев-греков сейчас в Истанбуле, кроме туристов, ясное дело, нет. Ещё до Царьграда было у этого города и название Тверь (Тивериада), романовскими «историками» отнесённое к северу от Москвы, чтобы объяснить присутствие такого названия в гербе Московии, когда Москва построилась и в ней после Великой Смуты сменилась власть, воцарились Романовы. Но в Твери — Калинине — снова Твери-на-Волге даже маленького кремля не было и нет, значит, город вовсе не такой старинный и был совсем не столь уж значительным поселением, чтобы заслужить почётное присутствие на московском гербе того времени. Название Тверь, вероятно, попало в будущую Московию из более раннего времени после Тиверия, когда Москвы ещё не было, когда Византия рухнула, а её наместники в византийских фемах на землях тогдашней Руси: Ростове Великом, Суздале, Ярославле, Владимире, Костроме ощутили себя полновластными правителями с комплексом византийских притязаний на своё божественное право править всем миром, включая ещё не открытые земли. Взойдя на царский трон, они называли себя равными Богу и даже богом, но оставались смертными.

К примеру, Иван Данилович Калита (Калиф, что означало вождь-первосвященник, а уж потом стало и простонародным насмешливым прозвищем «мешок с деньгами»), как и старший его брат, Георгий Данилович, начавший Великий поход за новую, после Византии, Империю и погибший в битве на реке Сити к северо-западу от нынешней столицы России, происходили, по сведениям Метафраста, из знатного каппадокийского рода в Византии. Область Каппадокия и сегодня находится в горной Турции. Стоит там побывать, чтобы увидеть своими глазами немало удивительного.

— Просмотрел фильм? Прочёл? — Говард, не шевелясь, внимательно посмотрел на гостя.

— В процессе вдумчивого прочтения… И просмотра. Не забудем, что это всё-таки частное видеописьмо. Виталий Дымов учит племянника, но вряд ли намеревается публиковать то, что открыто не им, что стало известно до него.

— Это так. Это не научная работа с примечаниями и ссылками на авторов. Но нас интересует сходство содержания письма с настроечной программой для экипажей МиГов. Доходчиво, ясным языком излагает этот Дымов сложные вещи. Что скажешь, Айвен, о «Комитете 300»? Как тебе идея сетевого монарха, который везде и нигде?

Русский пожал плечами и не сразу ответил:

— Поговорим об этом позднее. Если что-то показывают, то явно отвлекают внимание от того, что хотят скрыть.

Миддлуотер снисходительно усмехнулся и продолжил с назидательными нотками в голосе:

— Тебе явно надо глубже войти в тему. Наших с тобой имён там нет. Как и в списках журнала «Форбс». Да. И это правильно. Триста — устаревшая информация, лично я сейчас согласился бы примерно с семью десятками имён. В будущем станет меньше, кого-то отсеют. Но десять-двенадцать богатейших и влиятельнейших семейств и существуют, и остаются.

— Имён нет, но, может, есть псевдонимы хотя бы наших публичных банкиров, с этим-то согласишься? А? Послушай, дядя Говард, ваше императорское высочество, у нас с тобой ещё от самой Византии право управлять всем миром, включая ещё не открытые земли, а я почему-то считал, что гораздо позже, от Божественного Августа, и полагал, что убеждён был в этом и наш с тобой славный пращур Иван Третий Грозный. — Иван оторвал заинтересованный взгляд от письма и, наклонив голову, исподлобья воззрился на Миддлуотера, не скрывая лёгкой иронии. — Что-то, вижу, глубокоуважаемые историки подзапутались: у них и Иван Третий Грозный, и Иван Четвёртый тоже Грозный. Их царские биографии настолько схожи, словно речь об одном человеке и его семье. Тогда какой Рим имелся в виду: византийский на Босфоре, или латинский, на Тибре? И как насчёт комплекса византийских притязаний, ты готов править всем миром? Справишься, дядя?

— Читай-читай, Айви, — чуть усмехнувшись, поощрил Говард. — А ты готов править миром, ваше императорское высочество? Божественный Август и Византия это одно и то же, а не Италия, которая во времена нашего предка Августа была Великой Грецией, правильно Виталий Дымов пишет. Тебя я разыскал. Другая европейская родня у нас с тобой прекратилась с переездом моих предков сюда, в Америку, так уж есть, а самозванцы-претенденты на принадлежность к нашей династии пока о себе не заявляют. Вот что вспомнил. Давно хотел уточнить, почему твой отец Кирилл так неосторожно выбрал себе фамилию? Ты знаешь?

— Это не Кирилл. Чистая случайность. А, может, и намёк вышних сфер. Его отец Михаил, мой с Борисом дед, скрывая дворянское, как непосвящёнными считалось, происхождение и вообще-то известный всему миру род, взял фамилию жены в конце тридцатых годов. Он старался избежать возможного ареста ведомством Генриха Ягоды, хоть сам ни в чём себя лично виновным перед советской властью не считал, поскольку родился только в семнадцатом году, в самый канун Февральской революции. Они перед свадьбой даже переехали из Киева в какую-то Тмутаракань, там расписались и вскоре снова уехали, в Приволжск, а потом в Ташкент и ещё подалее. Не были только на Кавказе — там власти с укоренённым феодальным менталитетом, что я вижу, то моё, — а жена деда очень красивая, так что Михаила могли схватить уже из-за жены. В общем, с большого перепугу колесили по всему Союзу ещё и из-за Михаилова старшего брата Александра, который юнкером защищал семью в Киеве в восемнадцатом году то от петлюровцев, то от набеглых местных банд, то, уже в Белой гвардии, от красных. Александр потом стал красным командиром, умер от тифа под Кунгуром, в крае Пермском, в какой-то Песчанке, оттуда пришло продиктованное им прощальное письмо.

За организацию золотодобычи в Казахстане в Великую Отечественную нашего деда Михаила даже орденом Ленина наградили, хотя перед войной по первому же доносу запросто могли стереть в лагерную пыль. Сталин считал, что незаменимых людей нет. При коммунистах всячески принижалась роль личности в истории в пользу организованных масс, исключая советских вождей, разумеется, хотя история много раз доказывает обратное. А вот почему бабушка, дед её звал Евдокси, оказалась в девичестве Августова, спросить уже, пожалуй, и некого. У нас я архивы не беспокою, не свечусь. Да там почти ничего и нет, многое утрачено. Или лежит в неудобоваримой форме, никем не разобрано и не подготовлено к доступу.

— И не обращайся. Может, и бабушка твоя принадлежала к нашему византийскому роду? Гм-м-м, Августова. Про Украину и Киев ещё, возможно, поговорим. Позже. Так? Досматривай.

К тому, оказывается, имя Эней надо грамотно прочитывать, как Веней, тогда становится понятно происхождение названий Венеция, Вена, славянского племени венеты (венды) и др. Поймём ли, город каких римлян, италийских или византийских, показывают сегодня туристам под старым названием Кесария Стратонова, с остатками театра, античных руин и колоннад? Наверное, всё-таки византийских. Точно такие же театры, акведуки, колоннады мы видели в Турции, бывшей Византии. То же самое в Пальмире, в Сирии, а также на Кипре и в других местах Средиземноморья. У Стратона, чья Кесария (Цезарея в другом прочтении), имя больше походит на ромейское, греческое, чем на латинское. А вот грандиозный Колизей в нынешнем Риме выстроен с учетом опыта византийских меньших построек, то есть, что очевидно, позже. В Кесарии, как мы знаем, была резиденция «жестокого прокуратора Иудеи, всадника Понтия Пилата», ярко описанного Михаилом Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». Начинаешь думать, что больше похоже на то, что Пилат был назначен из близ расположенного Рима-на-Босфоре, а не из далёкого Рима-на-Тибре, который, согласно уточнённой хронологии, ещё и не существовал.

Великий поэт Средневековья Франческо Петрарка, с детства поверив только что появляющимся книгам об античности и выдающейся истории Древнего Рима, приехал в «Рим». Но ни малейших следов ни «античности», ни «Древнего Рима», ни даже колосса-Колизея на холмах среди пасущихся коз Петрарка не обнаружил и долго был сильно возмущён их отсутствием, о чём написали современники. Это не удивительно, потому что «античный» Колизей построен по распоряжению Папы римского только в середине шестнадцатого века в виде древних руин в качестве исторического подтверждения древности Рима. Но нет Великой Римской империи и на современных «Древнему Риму» картах, её стали рисовать только ближе к нашему времени, подробно, с разработанной поколениями поздних историков детализацией. Тогда император Тиверий, возможно, преемник жестокого Ирода, «избивавшего младенцев», из своей столицы Тивериады (Царьграда) направивший Понтия Пилата в римскую-ромейскую провинцию поблизости, получается, был византиец, ромей-римлянин, из Второго Рима, а не латинянин-римлянин из Рима без порядкового номера, что тоже указывает на отсутствие «великого города» на Тибре во времена Христа, поскольку Первым Римом была Александрия Египетская, а Третьим Римом стал Великий Новгород-на-Волге, Ярославль, Владимир, а позже духовным центром стала Москва? И, выходит, Христа распяли не в глухой провинции с нынешним названием Палестина, не в арабской деревушке Эль-Кудс, на месте которой выстроен нынешний Иерусалим, поскольку библейских мест нет в Израиле, а в столице ромейской империи, Тивериаде = Иерусалиме = Константинополе-на-Босфоре, где и решали Его судьбу и сразу казнили, не возвращая для казни в пустынную глухомань почти к Египту за тысячу с лишком вёрст? Может, в той ближневосточной глухомани Христос никогда и не был, да и что там делать Учителю в каменистой пустыне без людей, а учил Христос в окрестностях административного и духовного центра Второй Римской империи — Константинополя = Иерусалима, где внимавших Ему было множество? Потом это историческое место и получило наименование город Христа — Хрисополи по-гречески (обозначенного на сохранившихся древних картах), до того, как стало при турках Истанбулом. Да и Кесария настоящая где-то неподалёку от Стамбула, а не в Израиле. Может, было несколько Кесарий, как и Александрий, где только ни прошёл Македонский. Надо тщательно разбираться. Художественное описание Булгакова ярко, выпукло, жизнеподобно и выразительно, однако основано на принятой ложной хронологии, и запутало читателей ещё больше. Астрономические компьютерные программы доказывают, что солнечного затмения близко к времени казни Христа в арабской пустыне, где сейчас Иерусалим, не было, а в окрестностях Константинополя = Иерусалима = Тивериады = Стамбула оно как раз в двенадцатом веке произошло.

Новая хронология не оспаривает продолжительности жизни Христа в тридцать три года от Рождества в 1152 году (вспышка Сверхновой — астрономическое событие определённого времени — это и есть Вифлеемская звезда, видимая даже днём) до 1185 года, когда совершили казнь через распятие (астрономически точное время солнечного затмения). Хотя известны иконы и изображения Христа в облике пожилого человека. Назарея, Иудея, Галилея — может быть, это кварталы либо предместья Константинополя (как район Галата, напоминающий украинское слово голота-беднота, которая, возможно, в нём тогда и проживала) или названия столичных окрестностей, а не окраинных провинций Византийской империи? Мы знаем и послание апостола Павла к людям-галатам. Логично также предположить, что Палестиной во время распятия Иисуса Христа называлась местность окрест будущего Хрисополи, а вовсе не там, где Иерусалим находится сейчас. Замечу, что до недавнего времени считалось, согласно древним хроникам с непроверенной датировкой, что вспышка Сверхновой произошла в 1054 году, однако современные точные измерения разрастания Крабовидной туманности на месте бывшей вспышки Сверхновой, выполненные американскими астрономами, указывают на середину не одиннадцатого, а двенадцатого века.

Иван отметил, что Говард снова мирно задремал: «Сдаёт, сдаёт старый конь, пора ему впрягать в семейный воз сына Джеймса».

А вот теперь и про название, само слово Иерусалим. В Средние века на Руси Иоросолимом (так и писали с тремя гласными «о» в слове) назывались Москва, Ярославль, Владимир, Ростов Великий (где находилась царская ставка), Константинополь (на Босфоре) и еще куча европейских, малоазиатских, ближневосточных и североафриканских городов по всем протяжённым берегам Средиземного моря. Поскольку раньше слово Иерусалим означало не название города, а духовный центр, потом и центр административной власти, государственности. Например, на относительно недавних картах остров Кипр именовался «Иерусалимское королевство». То есть без определённой привязки к чему-то или кому-то постоянно изменялось смысловое значение слова, и не одного только слова, а слов многих и многих, включая имена собственные. К примеру, город Ярославль, который назывался также Великим Новгородом. Исторический Великий Новгород это вовсе не сегодняшний Великий Новгород, всё ещё окруженный болотами, топями и, в старину, почти без удобных сухопутных подъездов. в котором безрезультатно ищут Ярославово подворье, а Великий Новгород = Ярославль, где Ярославово дворище в течение веков покажет любой.

В древности, скажем, уже после Рюрика, кроме Ладоги в нижнем течении Волхова, которую сегодня называют Старой Ладогой, города в верховьях Волхова у Ильменя ещё не было. И река Волхов, возможно, носила какие-то другие названия, доставшиеся от финнов, угров и иных бытовавших племён. В уже не очень старые времена к нынешнему Новгороду, похоже, действительно, можно было приплыть ладьями по Ильменю и Волхову между ледоставами, либо приехать на санях уже по крепкому льду, зимой. Интересная особенность месторасположения города, из-за периодической доступности проезда дополнительно обеспечивавшая ему безопасность. Эту сезонность, разумеется, приходилось учитывать при снабжении и торговле, которая не могла быть из-за болот и бездорожья постоянной и по объёмам значительной. Но вернёмся во времена Христа. Сезонная доступность населённого пункта дополнительно доказывает, что Околоток=Новгород-на-Волхове никак не мог быть духовным центром Руси=России, Господином Великим Новгородом, разоблачает подтасовку историков при Романовых. Населенный пункт в этом месте начался с монастыря, где душу удобно спасать как раз в мирской недоступности, и долго не разрастался в город.

Получается, что Иисуса казнили в центре духовности (язычества ромейского, или, возможно, арамейского?) и государственности Иоросолиме = Иоросе = Константинополе. Неподалеку от стен Константинополя на азиатском берегу Босфора, который раньше называли не проливом от моря к морю, а рекой Иорданом, показывают «могилу Иисуса, святого Йуши» (не Христа, а якобы «Иисуса Навина»), она на горе Бейкоз=Голгофе=горе Зевса на некоторых старых европейских картах. Однако Навин — фантом-двойник Христа с добавлением к Навину событий и черт биографий каких-то ещё древних деятелей и воителей. Рядом руины византийской постройки, предположительно церкви Святого Пантелеймона. Фоменко и Носовский там побывали и высказали гипотезу, что это остатки древнейшей церкви Воскресения Христова, на этом месте и произошедшего. Главная улица вела от первой стены древнего Иороса к «Золотым воротам», теперешним Иса-Капусу (Воротам Иисуса). В Истанбуле я пока не был, изучал по компьютерным снимкам и планам, но они не очень информативны по моим потребностям. Конечно, теперь хочется и это увидеть собственными глазами. Логически теперь понятно, почему крестоносцы упорно штурмовали Иорос = Иоросолим, освобождая Гроб Господень. А иначе плыли бы сразу в египетскую Палестину! Нанять флот кораблей для войска стоило бы явно дешевле, ведь проплыть, скажем, от Генуи до Яффы можно при попутном ветре за неделю-другую, снова быстрее и дешевле, чем совершить трудный многомесячный пеший переход крестоносцев через всю Южную Европу, Малую и Переднюю Азии до Египта. Но зачем, захватив священный Иоросолим = Константинополь и достигнув, тем самым, цели похода, дальше идти с боями, с жертвами, без воды и без провизии много сотен вёрст и много месяцев через нынешние всю горную Турцию, Сирию, Иорданию в теперешний Иерусалим (как следует из официальной историко-религиозной версии) снова сражаться за Гроб Господень второй раз — дурные, что ли, или беспамятные? А что освобождали в Иоросолиме = Константинополе? Туда-то зачем шли? Стало быть, про крестоносцев в теперешней Палестине — мифы, сказки, басни?

На что в официально принятой истории пристально ни посмотри, тем более, на реальной местности, а не на фальшивые бумажки в своём уютном кабинете, оказывается весьма сомнительным, часто недостоверным!

Тем более, что нет документально-археологических подтверждений боевого пути крестоносцев по суше от древнего Иоросолима-на-Босфоре до нынешнего Иерусалима, кроме нарисованных стрелок на современных картах и в учебниках. В народных преданиях коренного населения на этом виртуальном пути также ничего нет, никаких воспоминаний, что когда-то тут проходили крестоносцы. Либо никто преданиями не интересовался, не записал их от аборигенов, либо их в Турции и Сирии и нет. Разве это не удивительно? Так работают историки? Почему не обращаются в архивы к первоисточникам? Почему историки не интересуются подлинной историей, а изучают преимущественно и некритично фантастические писания друг друга? Нет возможности и достаточных средств работать непосредственно на местности по исследуемой теме? Но возможности появляются, когда есть желание! Значит, либо желания нет, либо оно настолько опасно, например, для научной карьеры, что лучше его утаить и не возникать.

На лицо дремлющего Миддлуотера сместилось округлое пятно солнечного света, он недовольно подвигал головой и проснулся.

— Славно же, ты, дядюшка Говард, успел вздремнуть, пока я трудился в поте лица, читал, смотрел и вникал, — заметил, добродушно усмехаясь, Иван Августов. — Был у меня ещё в молодые годы приятель, который, если получалось хорошенько выспаться, поднимался не торопясь, с хрустом потягивался и непременно заявлял: «Эх, и дали же мы им сейчас прочихаться!» И ещё покруче, позабористей выражался! Что можно сказать о письме Виталия Дымова? Адресовано оно, конечно, не нам, пусть простят нас люди добрые за любопытство. Но чужих тайн и секретных открытий в нём нет. Знания, в которые нас с тобой когда-то посвятили с совершеннолетия, сегодня задаром открываются уже и отрокам, всяким малолетним Петрикам, и ничего с этим не поделаешь. Произошла разгерметизация. В мир вернулись знания, ранее доступные лишь единичным высокопосвящённым. В Интернете теперь есть всё. Кое-что у него верно, а над некоторыми уверениями этого Дымова и я бы призадумался. Хотя, правду сказать, истины во всей полноте и по всему земному шару не знаем, к сожалению, и мы с тобой. Из прочитанного ясно одно: сколько существовать истории, столько будут продолжаться споры непримиримых историков, так как даже происходящего сегодня, буквально у всех на глазах, во всей полноте не знает никто, кроме Вселенной и Бога. Все что-то по-своему видели и узнали. Но ведь узнанное друг другу мгновенно не сообщили, информацией взаимно не обменялись. Что уж судить о далёком прошлом? Вот, например, в отношении боевого пути крестоносцев.

Совсем недавно довелось мне проехаться в автомобилях с одним пожилым европейским… Назовём его князем. Проехали с князем по всей Турции и Ираку. Ты знаешь, Хови, с немецким у меня проблем нет, прекрасно обошёлся без секретаря-переводчика. При князе была небольшая обслуга, они ехали на четырёх авто, а в моей машине я предпочёл быть вдвоём с подменявшим меня водителем. Ты удивишься, у него редкая национальность, он ассириец, хоть и с Урала. Тоже немецкий, но ещё и турецкий, и арабский языки. Я считаю, чем меньше народу — тем меньше потом проблем. Знаешь, по крайней мере, от кого из присутствовавших лиц протекло.

— Подожди, Айвен. Он всё ещё князь, хоть и без княжества? Титула его не лишили?

— Да, естественно, князь. Кто ж его лишит? Титул не лицо, низшему праву неподсуден.

— И мы с тобой при титулах. Не лишили. Никто нас не лишит, Айвен, от Божественного Августа остались только мы, значит, никто другой посягать не вправе. Продолжай.

— Побывали мы с князем на полуострове Галлиполи. Это довольно длинная и узкая полоса суши у пролива Дарданеллы. Там в Первую Мировую войну слабовооружённые, нищие и вечно голодающие турецкие подразделения под руководством генерала Мустафы-паши, провозглашённого впоследствии Кемалем-Ататюрком, «Отцом турок», хоть с большим трудом, но успешно противостояли англо-французским корпусам, которых с моря поддерживала ещё и корабельная артиллерия. Потом у тогдашнего военно-морского министра молодого Уинстона Черчилля были серьёзные проблемы в британском парламенте из-за военной неудачи при Галлиполи. Позиции войскам Антанты оборудовали под контролем англичан греческие крестьяне, согнанные с ближайших островов, такие же нищие, как и турки. Неграмотным туркам укрепления построил и восстанавливал после союзнических обстрелов отряд германских сапёров, тоже понёсший жертвы и потери. Вот даже где немцы воевали!

В точности не помню, но, кажется, какой-то из сиятельных прадедов князя без малого век тому назад, то ли по тайному поручению австро-венгерского императора или кайзера Германии, германоязычные уже тогда были разделены на две страны, то ли из собственного любопытства, проехал с небольшой экспедицией верхом по тем местам европейской части Турции, а затем Малой и Передней Азии, где в Первую Мировую войну сражались немцы. И теперь князь с нескрываемым волнением всматривался в старинные фотографии, сделанные пращуром, скрупулёзно сличал с видами тех местностей, куда мы с ним приезжали. Особенный подъём духа он испытывал, если удавалось найти, подобраться и встать буквально на точку съёмки. Ходил вокруг неё взад-вперёд, как маятник, сверялся, притопывая ногами. Так пристально вглядывался в землю, словно старался увидеть ямки от ножек фотографического штатива. Иногда вытирал сентиментальную слезу. Искренне жалел предка, потому что приличных дорог в его время в турецких горах ещё не было, лишь местами они начинали строиться всё теми же европейцами и за их деньги. Не было и надёжных, комфортабельных автомобилей. Но уже тогда пробивали пути доступа по суше к иракской нефти, начиналась охота за кровью промышленности и транспорта, разгоралась нефтяная экспансия. О видимом глазу морском танкерном флоте в самом начале двадцатого века припоминаю слабо, а вот железнодорожные двухосные цистерны уже использовались. По сути, нефть, точнее, самая дешёвая и тяжёлая её фракция — мазут — стали интересны в качестве более удобного, чем каменный уголь, жидкого топлива только после изобретения русским инженером Владимиром Георгиевичем Шуховым форсунки для котлов, использованной на речном и морском водном транспорте, особенно на военных кораблях. В начале уже двадцатого века в Цусимском сражении военные флоты России и Японии ходили ещё на угле. Невысокая скорость хода из-за маломощных машин, малая продолжительность плавания, трудоёмкая погрузка угля в мешках, к которой привлекали всех нижних чинов из экипажа, не только матросов. Грязь в портах вокруг угольных станций, вычистка шлака, который надо было в топках предварительно резать и дробить, тяжелейший, адов труд кочегаров и даже мальчиков, проползавших внутрь и прочищавших дымогарные трубы, пронизывавшие водяные котлы. Когда кто-то из мальчиков-трубочистов застревал внутри забитой сажей трубы и не возвращался, выход судна из порта не задерживали. За опоздание с выходом грозил крупный штраф. Особенно ценился английский каменный уголь марки «Кардифф», он был высококалорийный и малозольный. Но самое интересное для меня было дальше.

* * *

Приличными асфальтированными автодорогами мы проехали горную Турцию, по пути видели множество разных памятников, всяких известных князю с детства исторических мест. Преодолели хребты Тавра и Амануса, Тавр перевалили через Киликийские Ворота. И в древности, и в Средние века через этот естественный проход прошествовали самые разные армии. И вот тут-то князь рассказал мне, что в раннем Средневековье здесь шли даже крестоносцы. Так что, с Дымовым князь не стал бы и разговаривать — это ведь задевается история его собственной семьи, хоть правдивая она, хоть выдуманная. Каждый опирается на картину мира в своём сознании, однако ни одна из них не истинна. Но вытащи малый камешек из основания — вся твоя историческая мозаика может рассыпаться, хоть верная она, хоть неправильная. Потому и спорят до посинения, отстаивая каждый своё, из-за того, что история всегда не полна и не вполне достоверна, и именно в этом её отличие от других наук.

Мы побывали на относительно небольшом поле под Иссой, где якобы в 333 году до нашей эры Александр Македонский разгромил гораздо более многочисленную армию персидского царя Дария. Исса расположена на юго-востоке Турции, неподалёку от Аданы. Как видишь, придерживаюсь старой хронологии, я не знаю, как датировали бы эту битву Фоменко и Носовский, если она там была. Кстати, помнится, с Фоменко когда-то начинал работу интересовавшийся Египтом и в целом трудами Николая Александровича Морозова математик Постников, о котором ничего больше не могу пока сказать, просто вдруг выплыл из памяти. На реке Салеф, англоязычные произносят Селиф, князь поискал и показал мне место, где во время Третьего крестового похода утонул кайзер, князь так и сказал, утонул кайзер Фридрих I Барбаросса. Получается, что до ныне сирийского, изумительного города Алеппо знаменитый Барбаросса так и не добрался, а в Алеппо-Халебе, кстати, прекрасно оборудованный аэропорт. Я неоднократно любовался им с высоты ещё раньше, из салона своего лайнера, вылетев из Египта или Израиля, а сейчас подумал, что и ты вполне мог участвовать в его строительстве деньгами. А от Константинополя-Стамбула до Алеппо-Халеба, ты не поверишь, всё-таки тысячи с полторы километров. Если войску идти пешком километров по тридцать в день по горам и неудобьям, понадобится чуть не два месяца, этот срок запомним, он важен. Как видишь, этот князь, даже отсутствуя здесь, оспорил разом и Дымова, и Фоменко с Носовским. Но я не знаю, кто из них прав, прекрасно знающий старую историю князь или же создатели новой хронологии, они же основоположники пока зачатка восстанавливаемой новой истории? Если крестоносцы от Константинополя в нынешний Иерусалим в нынешней Палестине по горной Турции не проходили, поскольку Иерусалима здесь ещё не было, то и краснобородый кайзер Барбаросса утонул не в том месте, что сейчас показывают. И Салеф-Селиф тогда совсем другая река. Турки не смогли указать нам ни следа былых сражений крестоносцев в горной Турции, ни остатков захоронений павших воинов. Если такие битвы и были, для турок это не их, а чужая история. Турки в ныне своей Турции пришлые, как полагают, из Македонии либо из северного Причерноморья. Или битвы с участием крестоносцев были, но не в горной Турции, потому и захоронений там нет.

— Натуральная «Тысяча и одна ночь». Мы знаем больше всех этих учёных. Никогда они не разберутся в этих сказках Шехерезады, — отворачиваясь, чтобы сладко зевнуть, пробурчал Миддлуотер. — Так и быть, посвятим этот день истории. Когда-то тоже надо. Если не знаешь истории, то не предвидишь и обстановки будущего — во что вкладывать деньги? Про меня и аэропорт в Алеппо ты знать никак не мог, но угадал. Видел я тогда в Сирии одну изумительную сирийку — эх, какая серна, глаз не отведёшь! Образованная, православная, подчёркивает, что молится, как Иисус Христос, на арамейском языке, у них есть церкви, где так принято. Женщина замужем и двое детей. Когда я летал над Вьетнамом, она ещё не родилась. Считаю, что самые красивые женщины мира — сирийки. Знаешь, почему? В них ощущается древняя кровь племён гузов, потомков ариев, то есть общих предков славян и турок. Но история средневековых крестовых походов, кажется, нас с тобой пока мало касается.

— Кажется. Но касается. Нас всё с тобой, дядя Хови, ещё как касается, ты сам это сказал. Мы с тобой сегодня кормим полмира — не возражаешь, не преувеличиваю? Я действительно не представляю, чем тогда питалось многотысячное войско крестоносцев на пути из Константинополя через Алеппо-Халеб в палестинский Иерусалим, чем кормили людей, коней, верблюдов, ослов, если в турецких горах и сирийской пустыне нечем, кроме сухой колючки, накормить козу и трёх овец, бродящих у шатра нищего аборигена? Если легендарные крестоносцы-крусэйдеры гнали с собой тысячные стада скота, чтобы питаться по пути, то чем в пустыне кормили скот? Как-то всё это, знаешь ли, сомнительно, сродни нелепой, но широко распространённой сказке о монгольском нашествии на древнюю Русь и Европу, до Адриатики. Нашествие, разумеется, было, но не монгольское, и в обратном направлении, на Восток, и позже. Причём, югами, через Индию и Тибет. В государственных архивах России нет ханских ярлыков на княжение, написанных монгольским языком. Возражают: в ханской канцелярии грамотные писцы писали русским князьям, естественно, русским, славянским языком. Но дело в том, что ханские ярлыки и западноевропейским правителям, сохранившиеся в Европе, написаны тоже по-русски. Понимай, русскими властями! Монгольской письменности не было! Монгольское государство возникло только в ХХ веке! Так ведь рассказывают о крупнейшем военном походе из Центральной Азии! Монголы, которым государство, армию и потом промышленность создал только в двадцатом веке могучий Советский Союз, якобы в тринадцатом веке годы и годы организованно шли и шли заснеженными или за месяц выжигаемыми солнцем степями, пустынями и непроходимой, что зимой, что летом тайгой, когда ни дорог, ни трактов там никто ещё не проложил, ни сена коням никто в стога не поставил, ни овса и ячменя не вырастил и в зерновые ямы не засыпал. Голодали сами, заморили коней и скот, но упрямо шли десять тысяч километров года два с лишком, обходя высокие горы, преодолевая широчайшие реки и непролазные топи. Вот где враньё-то!

Ты видел горы Саяны, дядя Говард? Алтай? А сибирские гигантские реки Енисей, Ангару, Лену, Обь, Иртыш, да ещё и когда-то полноводные Ишим и Тобол? То-то монголы в своей степи становились мастерами по плаванию, даже не умываясь! На самолёте надоедает лететь над Сибирью, уж не говорю, что поездом неделю по ней тащиться — для человека современного, нетерпеливого, это настоящий подвиг! И все эти многолетние невероятные усилия монголов только для того, чтобы сжечь бревенчатую Рязань! Что они в двух-трёх сотнях убогих курных избушек в какой-то Рязани за тридевять земель от себя позабыли? Так у монголов и сейчас дым от костерка в юрте через дыру наверху выходит, эка для них невидаль — старая русская изба, которую топили тогда по-чёрному, дым в дверь, да в ней окошечко, затянутое бычьим пузырём, такое крохотное, что две детских физиономии вместе не выглянут — и всё внутри в избе в саже. Ты думаешь, в Европе в то время при «цивилизации городов» и в загородных коттеджах жили? Там обитали в полуземлянках под камышом и соломой! На Руси топили печи в домах и бани дровами, а на Западе леса быстро извели на парусные суда и строительство, поэтому собирали в вязанки и продавали на топливо хворост, тонкие веточки. За срубленное в частном лесу дерево барон-владелец мог казнить. Интересна ли была монголам нищая Европа? А что такого нужного себе для жизни могли в далёкой Рязани взять монголы, чего у них там в своей степи не было, если бы чудом и добрались до Руси? Косы-литовки и грабли для сенокоса? А монголы хотя бы сегодня умеют их в руки взять? Пусть даже будет сто таких городов, как Рязань, что в них интересного монголам? Ну, захватят не мешок зерна, а десять, двадцать, много мешков, которые и скормят коням и съедят сами за более протяжённый поход, а что себе в прибыток? Если бы выбранный монголами хан предложил съезду-курултаю из двух-трёх десятков глав кочевых семей такую безумную затею, думаю, пары минут бы не прожил, заломали бы, не дав сойти с места. Может, иначе избавлялись от сумасшедших, любимому скоту есть нечего, а тут ещё этому полудурку, натурально сбрендившему, возмечтавшему зачем-то ни с того, ни с сего, о покорении никому не ведомой Рязани, десятитысячекилометровый поход обеспечь.

Много ли народу содержалось в семьях, главы которых собирались на курултай? Историки подсчитывали? Сколько скота и площадей степей надо этим семьям, чтобы реально прокормиться? Там и сегодня в численности народа вряд ли что изменилось, потому что больше монгольские степи не прокормят. Примерно двести тысяч кочевых семей, пасущих скот, то есть три с половиной, максимум четыре сотни тысяч взрослых мужчин, не более половины из которых могли бы без подрыва животноводческой экономики тогдашней страны составить войско для завоевания Руси и Европы. Пастухи оставались на месте пасти скот, это ясно. Сто восемьдесят — двести тысяч, теоретически наибольшая численность войска. Шестьсот тысяч коней, да плюс обоз. Всё равно скотины набирается под миллион. Если бы всех их ещё махом кто-то перенёс на десять тысяч километров в Европу, без сражений и потерь. Но такое огромное количество скота степи Монголии не прокормили бы.

Кстати, никаких достоверных остатков великой монгольской столицы Каракорума в Монголии так и не нашли, как ни копали, потому что там её никогда не было. Может, ещё найдут допотопные либо арийские руины и скажут, что это вот и есть Каракорум, как немецкий негоциант Генрих Шлиман нашёл в Турции «Трою» и «древнее золото Илиона», срочно, но качественно сработанное парижскими ювелирами по музейным образцам, есть и такая сверхкритическая версия. Зачем было искать? Открой шире глаза и увидишь древнюю Трою — Стамбул, Бизант, Царьград, Константинополь. И сторожевые предместья-крепости в ближних и дальних окрестностях столицы Византии, одну из которых Шлиман, вероятно, и раскопал, залезая в долги и претерпевая неисчислимые лишения и неудобства. Какими мотивами Шлиман руководствовался? Только ли славы он хотел? Некоторые завистники считают, что археолог-любитель решил попросту подзаработать на зарубежных грантах за «подтверждение» истории, сочинённой западноевропейцами. Некоторые историки поверили, кто-то спорил, местные экскурсоводы обрадовались. Турки недавно там даже поставили статую гигантского деревянного коня, якобы предложенного хитроумным Одиссеем для проникновения греков в Трою. Какая комедия из мифа, всего-навсего из неверного, ошибочного его перевода, когда вместо проникновения греческого десанта через расчищенный старый акведук, подававший в город воду и заложенный при обороне, получилось втаскивание самими троянцами через разобранную крепостную стену коня, в котором затаились греки! Конь был столь огромен, что не проходил в ворота, так троянцы крепостную стену сами разобрали. Примитивно сколоченный из корабельных досок конь им уж очень понравился, собственных мраморных статуй троянцам не хватало. Ну, кто такую глупость придумал?

Миддлуотер недовольно поморщился и зашевелился-завозился:

— Там, конечно, не было таблички на въезде с названием города. Ну, верил увлечённый человек, что отыскал то, о чём ему долго грезилось в мечтах, и старался убедить в этом других. Уже после Шлимана копнули глубже, нашли слой оплавленных камней и задумались: не могло быть у древних греков ни лучевого, ни ядерного оружия, но ведь ничем иным такого оплавления и сегодня не добиться. Троя это была или не Троя, а материальное свидетельство более древней войны, когда-то бывшей между могущественными цивилизациями, вот оно, налицо. Разумеется, это была не античная Троянская война, описанная слепым Гомером в «Илиаде». Мы живём на остатках многих могущественных цивилизаций, бывших за сотни тысяч лет до нас. Возможно, за миллионы лет до нас. С Гомером тоже надо бы определиться, когда он жил и творил. Причём, будучи слепым, творил устно, и никто за ним рукописей на семьсот страниц печатного текста не записывал. Многие авторы, которые считались античными, на самом деле жили в Средние века, к примеру, те же Цицерон и Вергилий. Они изображены, как святые, на фресках, недавно расчищенных в одном из соборов Кремля, там написаны их имена, стало быть, они вполне себе христиане. Продолжай, Айви.

Иван приложился к бокалу с соком и заговорил вновь:

— Тем более, стоит относиться осторожнее ко всяким древностям, а не раздувать спешно сенсации. Но все искатели хотят денег и славы. И сочинить легче, чем достигнуть результата. Неужели в Средние века монголы, или, скорее, малочисленные кочевые племена, им предшествовавшие, были глупее нынешних кабинетных историков? Думаю, наоборот. Заметь, Говард, монгольских генов у россиян не обнаружено. Выходит, за трёхсотлетнее иго монголы ни разу русских баб не приметили? Какие культурные и галантные дикие монголы! Прямо из Версаля, не иначе, вежливо кланялись издали, не приближались и подолы девкам не обдирали! О чём-то отсутствие у россиян монгольских генов говорит? Да, говорит, причём определённо! Не приметили русских женщин только потому, что никогда азиатские монголы на Руси не были! Так ведь историки даже этот факт игнорируют, всё толкуют о многотысячном нашествии монголов из центра Азии на Русь и жестоком иге. Что это?! А за ними эту белиберду повторяют все очень «образованные»!

Монголы в двадцатом веке узнали о «своих завоеваниях в Европе» только из европейских книжек, когда выучились читать, никаких народных легенд о нашествии и татаро-монгольском иге на Руси у них не было и нет. Кто напутал, что «Сокровенную книгу» написали древние монголы, не имевшие своей письменности? Записана она, вероятнее всего, маньчжурами, причём, китайскими иероглифами. Как малочисленные дикие кочевники, даже не знавшие в те времена, что они монголы, называвшие себя как-то иначе, на пустом месте у одиночных юрт одномоментно обрели теории, знания, умения, административный аппарат в сферах государственного управления, военного дела, стратегии и тактики, картографии, географии и геологии — где эти училища? Откуда, с каких горних сфер на них всё это снизошло, откуда вдруг столь массово взялись разнообразные оружие и военное оснащение? Одномоментно можно придумать всё это, только сидя у себя в кабинете. Где хотя бы остатки шахт, рудников и промышленных производств, оружейных мастерских с рабочими слободами для выделки вооружения? Откуда в безлесной степи горы древесного угля для выплавки оружейного металла? Если каменный уголь для плавки впервые использован в Англии в эпоху промышленной революции, то где такой уголь в древней якобы Монголии? Кто в состоянии был прокормить и содержать приписанные древней якобы Монголии государственный и военно-промышленный комплексы, многочисленных рабочих и чиновников с их семьями восемь веков назад? И куда всё это бесследно исчезло, как никогда не существовало? Откуда в степи и полупустыне набралось столько народу и элементарной еды? Историки первоначально толковали о страшном трёхсоттысячном монгольском нашествии на Русь и Европу, стало быть, почти с миллионом коней. Каждый воин шёл ведь с тремя конями: на одном, походном, сам ехал, второй, вьючный, был при нём с лёгким оружием, запасным снаряжением и сухим пайком коню и себе, а третий конь боевой, свободный от груза и всегда готовый к битве. Это девятьсот тысяч коней! Да ещё немаленький кочевой обоз с жёнами и детьми — вот тебе и миллион коней как минимум!

Замечу, что справедливая критика заставила увлечённых историков постепенно трезветь, задумываться и снижать численность татаро-монгольского войска, якобы завоевавшего Русь и Европу. Настаивали на ста пятидесяти тысячах всадников, но критика продолжилась, потому что нечем прокормить на пути и такое большое войско. Дошли до несерьёзных тридцати тысяч, упёрлись, потому что при меньшей численности континентальное завоевание неосуществимо. Получится не нашествие, а как будто бродячая местная банда пошалила, любой удельный князь с ней шутя справится. Если при штурме каждого среднеазиатского города-крепости тридцатитысячное войско потеряет тысячу человек, то монголов хватит только на два с небольшим десятка сражений. Не то, что до Европы, до Руси не дошли бы, одумались, воротились восвояси. Но за сбережение святой идеи величайшего центрально-азиатского нашествия, страшного ига и, в особенности, за своё реноме историки продолжают биться не менее жестоко, чем когда-то Орда. Нехотя академики согласились в итоге, что монгольское войско насчитывало семьдесят пять тысяч человек. Придумали, что коренных монголов было мало, а сражались в их составе якобы порабощённые ими по пути племена и народы, как если бы они не решились восстать против наглых пришельцев. А этих, привлечённых для численности, воинов и их коней кормить уже не надо? Они вне штабных расчётов? Возникают для сражения из ниоткуда и не усаживаются потом к походным котлам? Кони тоже прилетают на битву и после улетают, а питаются воздухом. Ну, не чушь?

Ты знаешь, Говард, во что влетает моему зятю Алексею небольшой конезавод? На полста всего лошадок! Ну, нравится человеку, как тебе полюбились твои курочки. А мне, грешному, зная, что это такое — очень затратное дело — коневодство, не верится даже и в китайскую конницу, которую показывают сейчас в увлекательных фильмах-«фэнтези». Обрати внимание, Говард, развитием приключенческого жанра «фэнтези» небезуспешно замещают интерес человека с самого детства к подлинной истории, и не только в Китае.

Так вот, трудолюбивые китайские крестьяне веничком воробьиный помёт в тряпицу или коробочку сметали на удобрение, чтобы вырастить хоть немного овощей на грядке для семьи, по колено в воде не разгибались над крохотными чеками, засаженными рисом. Почему собирали птичий помёт? Потому что навоза от скота у них веками неоткуда было взять — нечем и не с чего прокормить скотину, земли у бедняков под покосами не было! Ты когда-нибудь слышал о китайских фанзах с сеновалами? То-то! Не было у них никакого скота! Зажиточный китаец мог позволить себе несколько куриц и петуха, трясся над ними, оберегал от хищных птиц, хорьков, заезжих чиновников. И тоже сметал веничком куриный помёт для удобрения. Молока они не знали и потому готовить из него не умели ни сливки, ни масло, ни сметану. Дядька мой в детстве жил в Китае с родителями в послевоенные пятидесятые годы, пока «ревизионист» Хрущёв со всей своей неуёмной энергией дружбу великих народов не порушил. Дядя видел китайскую деревенскую нищету своими глазами! Неужто встарь там жили богаче? С чего бы это? Да никогда не поверю!

— Я покажу тебе моих курочек, Айви, обещаю, — оживившись, важно и весомо произнёс Миддлуотер. — Дикое заблуждение, что куры неумные. Они редкостно умные птицы.

— Покажешь-покажешь. Конечно, курочки умные, — не возражал Иван и продолжил:

— Подумай, каким богатым надо быть средневековому китайцу, чтобы содержать хотя бы сотню конницы, да сотню людей, постоянно заготавливающих для неё корма, иметь в достатке земель, пастбищ, покосов и уйму всего такого прочего?! А вооружить, а прокормить сотню воинов! Это надо быть не меньше, чем властителем целой провинции! Под непробиваемым стеклом в твоём кабинете хранится японский основной самурайский меч «дайто» — ты прекрасно знаешь, сколько один он стоит, если на его ручную ковку затрачен месяц! Так и монголы не палками из плетня сражались! Где взять на армию триста тысяч сабель? Наконечников для стрел и копий, да засапожных ножей, к тому же, не один вагон нужен. Кто-нибудь подсчитывал, сколько весит металл для вооружения трёхсоттысячной орды? Сколько для его получения надо руды, леса, угля, рабочих, транспорта и тягла? Миллион коней во всей Азии вместе с Африкой и Европой не набрался бы, да что там — во всём Восточном полушарии, а не то, чтобы в одном лишь Китае и, тем более, в пустынной Монголии. Нет, Китай и Монголия — это не Россия! Миллион — это очень много! Сколько народу должно работать на прокорм миллиона коней?! Где взять такое лишнее население? А этих людей кто кормить и обеспечивать будет?! Не было у тех монголов такой мощной экономики. Нет, нипочём не поверю! И вот тебе, Говард, реальный пример.

Я вспоминаю, дядя Олег Александрович рассказывал, я-то ещё пацаном был в советское время: в период зрелого социализма правительство пораскинуло мозгами и придумало самообеспечение промышленных предприятий, трестов, проектных институтов и всяких прочих контор путём развёртывания ими Продовольственной программы СССР. Пусть, мол, кормят себя самостоятельно, что нам ещё и о них думать, когда о самих себе заботиться надо. Фирма, где дядя тогда работал, была сравнительно немногочисленной, но, на ту пору, довольно богатой. Директор собрал руководителей подразделений и предложил подумать, как они смогли бы участвовать в таком важном для всей страны деле. Все сидели и молчали, потому что никто в сельхозпроизводстве, кроме как послать подчинённых на поле собирать морковь, картофель, капусту, свёклу, турнепс или перебирать их же в овощехранилище, не разбирался. И тут главный бухгалтер вспомнила, что вкусно готовит жаркое из крольчатины, даже вскрикнула: «Кролики! Разводить кроликов! Раз в неделю каждому сотруднику по кролику, а с учётом семьи лучше по два. Или по три, у кого дети, а ещё с ними живёт и бабушка». Видимо, сориентировалась и подсчитала потребность, имея в виду лично себя.

Дядя взял со стола директора лист бумаги и достал авторучку. После слов бухгалтерши все с облегчением вздохнули и наперебой принялись рассуждать, что кролики быстро плодятся, что можно приготовить из крольчатины съестного и как это лучше сделать, совещание началось в одиннадцать, время близилось как раз к обеду. Наверное, разыгрался аппетит, размечтались. Главный инженер предложил заняться мёдосбором, у его деда были когда-то пчёлы. В пчеловодстве оборонщики тоже не разбирались и отказались. Кто-то призвал не «занаучивать» предельно ясную и нужную тему, а быстрее начинать: по ходу дела всегда можно внести поправки и коррективы. Главное — навалиться дружно, всем миром. Жизнь показывает, что подобные активисты-крикуны сами начинать работать как раз не торопятся, зато первыми же начинают критиковать других, кто не болтает попусту, а хоть что-то делает.

Шеф видел, что дядя пишет, терпеливо косился на него, но решил пресечь галдёж: «Что скажет начальник отдела снабжения?» Дядя ответил, что досчитывает. И затем рассказал, исходя из минимума «по кролику на нос в неделю», сколько надо кормов, десятков гектаров полей под корма, чтобы обеспечить кролям и зимовку. Сколько надо закупить тракторов, навесного оборудования, сенокосилок, грузового и специализированного автотранспорта, горюче-смазочных материалов, выстроить площадей гаража и мастерских, нанять электриков с подтверждённой группой по электробезопасности, сантехников, слесарей, подписать договоров аренды или нового строительства кролефермы на селе. Сказал, что, кроме обширных помещений с клетками и хатками для кролей, нужны будут кормоцех, бойня, цех разделки мяса и упаковки, участок костной муки, тарный цех с лесопилкой и деревообработкой, цех со скорняками для обработки кроличьих шкурок, склад для них, химия для выделки меха на шубки и шапки, холодильники для мяса. Нужно убирать и утилизировать разнообразные отходы, нужна и автомашина с рефрижератором «ALKA» для регулярной доставки мяса в город. Назвал, насколько потребуется увеличить штат сотрудников, включая зоотехника, ветеринара, лаборанта для контроля мясопродуктов, агронома для выращивания кормов, разнорабочих, механизаторов, водителей, директора, своего бухгалтера, главного инженера отдельно по сельскохозяйственному оборудованию и всех прочих кадров нового управления в их фирме, кому ещё положено в нём быть. Набирается для кролеразведения около ста человек. Поскольку у фирмы в структуре нет своего магазинчика, новая столовая на закрытой территории ещё только строилась, её проект придётся подкорректировать, или в главном офисе придётся ежедневно по графику выдавать людям крольчатину, и для этого потребуются… Тут шефа передёрнуло, как он представил себе своих интеллектуальных сотрудников военно-промышленного комплекса с ободранными кролями в обеих руках, лужи крови в подсобках, срочно переделанных из кабинетов, запахи не очень свежего мяса на уже не рабочих местах. До холодильников на работе тогда ещё не дошло, они не в каждой семье были.

Дядя дополнил, что это хозяйство надо будет снабдить, а затем обслуживать исправным инструментом, то есть иметь инструментальную мастерскую, оснастить котельным, газовым, подъёмно-транспортным и весовым оборудованием, что оно частью опасное, частью сложное в эксплуатации, и потому подлежит периодическим поверкам компетентными органами, на что тоже придётся запланировать время и деньги. Ферму надо обеспечить средствами автоматизации и малой механизации, которые в Союзе пока не выпускают, а про кустарные самоделки энтузиастов сообщает только популярный журнал «Моделист-конструктор». Сказал, что необходимо снабжать персонал фермы белой, синей и чёрной спецодеждой, включая тёплую зимнюю, спецобувью, разнообразными расходными материалами. А ещё утвердить наверху увеличенный ФОТ, фонд оплаты труда, и дать новым людям жилую площадь, желательно, благоустроенные квартиры. Либо построить соответствующее жильё и в городе, и на селе. Проложить автодороги, газопровод, водопровод, канализацию с очисткой стоков, поставить новую электроподстанцию. При этом государственной промышленности никто не запланировал выпуск всего необходимого новой кролеферме оборудования, не даст ей и другим вновь создаваемым сельхозпредприятиям кормов, сырья, стройматериалов, горючего и электроэнергии, всё требуемое окажется в дефиците, например, те же трансформаторы, особенно кабели. Тем более, что и другие предприятия в масштабах целого Союза тоже станут участвовать в этой же Продовольственной программе и всеми силами урывать дефицит, ясное дело, для себя, и это тоже надо учитывать заранее, чтобы не сорвать сроки ввода кролефермы.

Численность снабженцев-толкачей, снующих по стране и занимающих самолёты, поезда, автотранспорт и гостиницы, вырастет в разы. Но это за пределами предприятия. А у себя надо исправить и утвердить новую структуру и штаты самой фирмы, включая вдвое-втрое увеличенные бухгалтерию и, конечно, отдел снабжения, добавить для них помещений, мебели, оргтехники, дефицитных телефонных номеров. Дефицитных потому, что новые АТС, автоматические телефонные станции, никто ведь ни расширить, ни построить не запланировал. Сказал, что в каждую неделю крольчатина быстро надоест, в пельмени мясо кролика тоже не годится, слишком рыхлое, мягче теста. Придётся с какими-то ещё предприятиями меняться на другую сельхозпродукцию, выделить сотрудников снабжения для организации натурального обмена, ты только подумай, Хови, как при феодализме!.. Или продавать мясо кролей на рынке, и вырученные деньги распределять в коллективе, чтобы люди сами покупали то, что им надо.

Шефу чуть не стало плохо, когда он во второй уже раз услышал про изменение структуры и штата. Главбух побледнела и, переменившись в лице, еле выговорила, что про увеличение фонда зарплаты нельзя нигде ни-ни, в том смысле, что нельзя нигде в инстанциях и заикаться. Директор, уже мысленно принявший решение и оценивший, как отразит возможный нажим руководства, то же самое сказал про штат, жильё и всякие ранее утверждённые лимиты. Посмеиваясь, сравнил с идеей председателя Мао устроить в каждом деревенском дворе Китая домны, чтобы спешно перегнать империалистов по производству чугуна и стали, но быстро пресек непозволительные смешки подчинённых. Их позабавила мысль для отчётности держать кроликов на работе в ящиках письменных столов, корм носить им из дому. Шеф резюмировал, что вынужден доложить в главк, что для них участие в продовольственной программе невозможно. Или тогда придётся оборонку забросить совсем и полностью перепрофилировать фирму на сельхозпроизводство. И как быть в отношении имеющихся кадров: всех инженеров-оборонщиков, не разбирающихся в сельском хозяйстве, и лишних рабочих — на улицу?

Вот что такое — закон больших чисел, даже если речь идёт о всего лишь кролике каждому сотруднику раз в неделю для не очень крупного предприятия!

А дядя не в первый уже раз очень плохо подумал о ничтожных деловых способностях некоторых руководящих товарищей в центре, не предвидящих последствий своих решений, спускаемых на периферию, как получить что-то ценное главным образом из ниоткуда. Не одни академические историки просиживают штаны в кабинетах с умным видом, но без крохи соображения. Да, ещё и бухгалтерша, пытаясь спасти свою репутацию и будучи не в силах отказаться от ускользающей дармовщинки, снова предложила:

— А может, разведём курочек? Хоть яйца свои будут…

Ей никто не ответил. Шеф попросил дядин листочек себе.

— Всё равно уволил бы такую особу, даже и без упоминания курочек, — Миддлуотер непроизвольно сжал кулаки и нахмурился. — Как безнадёжную. Ей детально представили всё необходимое на целое предприятие, а она так ничего и не поняла, поскольку думала лично о себе, трёх кроликах в неделю и десятке яиц. Шефа, собравшего людей на изначально не нужное совещание, уволить в числе первых. И толпы ответственных товарищей, вдоль всей вертикали. По глупцу на каждые несколько кроликов! Понимают, как взять готовое и съесть, но не знают, не представляют себе, как вывести породу и вырастить поголовье! И такие ещё воображают, что вправе сесть со мной за один стол для переговоров! Эти недообразованные? Так? И что, получилась у них эта их дурацкая «продовольственная программа»? Правительство не захотело вкладывать в неё деньги, отдало в самодеятельность, пустило на самотёк.

Иван не согласился, демонстрируя, в свою очередь, лёгкое удивление:

— Шефа-то из оборонки за что увольнять? Да и других тоже? Люди как люди, некоторые даже с научными степенями. В фирме каждый из них заслуженно был на своём месте и со своей работой справлялся, иначе сняли бы. Их обленившиеся московские умники захотели обязать заниматься ещё и не своим делом. Вот этих-то снять было бы труднее всего, корни недосягаемы! Простой дурак в руководстве опасен, но ещё страшнее там дурак с инициативой. Ты сам знаешь, Говард, что при наших выдающихся руководителях и продовольствие, и промтовары, а потом и весь Советский Союз, кончились сами собой. И потому виноватых нет за то, что слили целую страну. Те, кто сливал, остаются уважаемыми людьми, охотно разглагольствуют. По поводу и без повода дают интервью по любой теме. Даже сбежав за границу, остаются на государственном содержании, приезжают лечиться в «Кремлёвке». Этих пустобрехов-недоучек другие недообразованные слушают, разинув рты и развесив уши, вместо того, чтобы судить за измену. Никакому Салтыкову-Щедрину, описавшему градоначальника, который въехал в город на белом коне, сжёг гимназию и упразднил науки, и не снилось, что недалёкие во всех смыслах потомки вскоре и в самом деле упразднят целиком собственную страну с четвертьмиллиардным населением, образование в ней, культуру и медицину, науки, экономику, народное хозяйство. Хотя Салтыков-Щедрин и сам был губернатором, и деловой потенциал своих кадров оценивал не понаслышке, почти с натуры написал «Историю города Глупова». Так что, к месту и вовремя вспомнилось мне это злосчастное совещание. Не справились с разведением даже не лошадей, а скоропродуктивных мелких кроликов! Но этот показательный факт рождает и справедливые сомнения в необходимости и возможности перехода войска крестоносцев по горам Турции, по Малой Азии, работающие в пользу более правдоподобной версии — Иерусалим-на-Босфоре. Меня в принципе не устраивают ни сам нелепый подход историков к темам, ни бесплодные споры между ними. Спорят обычно неграмотные с безграмотными. Либо, как говорят умные, из двух спорящих один, не знающий, глупец, другой, кто хорошо знает, но затевает спор, подлец. Я лично всегда смотрю, что и кому выгодно, на сколько денег или иной пользы, и как скоро выгодно, ибо таковы все практичные люди. Мы курятиной и крольчатиной кустарно не торгуем, наш с тобой бизнес организован совершенно иначе.

Теперь, Хови, о следующей версии — Иерусалим на нынешнем месте. Перенос единственно на юг, на окраину, в стык к арабам, спустя какое-то время после казни Христа и вследствие смены императорской власти в Константинополе, ставшем позднее турецким Истанбулом. Почему Иерусалим потребовалось переместить с Босфора? В подобном переносе нет ведь ничего удивительного! Мог до такого додуматься сам султан, если заставили обстоятельства, могли подтолкнуть и заплатить ему европейцы, хотя, при вечной их скаредности, такое на них не похоже. Кто перенос оплатил? Ясно, что не инки и не ацтеки своим золотом из Америки. Вот, послушай, что Дымов говорит:

«Кстати, Франция запретила мусульманкам появляться на улице в платках-хиджабах и в чадрах, Швейцария запретила у себя возведение мечетей с минаретами, несмотря на вопли и беснования либералов, не позволила исламизировать страну».

— Уточнение, — немедленно отозвался Миддлуотер, — пока, при попустительстве того же чиновного Брюсселя, вместо Евросоюза там не воцарился Еврохалифат и всё не обрушил. И в отношении ацтеков и инков до ясности далеко. В голливудских фильмах про кровавых ацтеков всё переврано. Если тебе интересно, почитай Библию наших мормонов, в ней рассказано, откуда ацтеки взялись в Америке. Оставим память этих погубленных древних христиан в покое. Надо знать, что официальная история христианства тоже сильно искажена.

— Пожалуй, оставим, — легко согласился Августов. — Что касается ваших мормонов, то принятое у них сильно напоминает порядки в средневековой Руси-Орде, например, то же многожёнство. Так и кажется, что они ни кто иные, как потомки американизировавшихся ордынцев, обосновавшихся в Америке. Какой у них главный город, вроде бы, Солт-Лейк-Сити? Да, всё изначальное даже в религиях искажено и забыто. Явление недалёкости людской в наше время, к сожалению, безгранично и вненационально. И без жёсткого мониторинга и битья вовремя по шаловливым рукам и диким головам вырастает порой до государственного уровня. Если западноевропейские рыцари в ранних Средних веках, увидев омовение перед намазом по пять раз в день, выучились у древних культурных арабов хотя бы мыть руки, то в наше время при халифате в Европе всё станет с точностью до наоборот. Думаю, понятно, что в центр мусульманской Турции никакой султан не пустил бы к Стамбулу оскверняющие одним своим видом, о микробах и вирусах тогда ещё не знали, толпы пилигримов-иноверцев, неверных, гяуров, к христианскому «Гробу Господню». Поэтому и потребовалось поместить задуманный европейцами Иерусалим (мусульмане это чужое слово в смысле центра духовности уже не употребляли) на самой окраине Османской империи, в дикой арабо-египетской пустыне, подальше и от султанской столицы, и от основной массы правоверных, а потом европейцы и назвали эту ранее безлюдную и безымянную местность Палестиной. Пусть только паломники заплатят за путешествие, их деньги тоже не пахнут. На туризме ещё только учились зарабатывать, большие барыши давала лишь война. Тогда состоятельных пилигримов было всё-таки не очень много, да и создаваемую в горах и пустыне Палестину как бизнес-проект только начинали раскручивать. И то сказать, отелей-гостиниц ещё не было, караван-сараи по землям Османской империи предназначались, уж скорее, для купцов-единоверцев, собратьев по исламу. А в новой нищей Палестине и такого скудного сервиса не было долго.

Светским государством Турцию прозорливо определил великий умница Кемаль Ататюрк в двадцатом веке после Первой Мировой войны. Этим актом он поставил преграду варварству и направил страну на цивилизованный путь развития. Туристической страной Турцию сделали западные немцы уже много после Второй Мировой войны, построившие в ней шоссе, очаговую инфраструктуру и достаточно комфортабельные по тому времени отели, хотя сегодня они в массе тянут лишь на «три звезды» и постепенно перестраиваются хозяевами и, опять-таки, инвесторами с Запада. Ну, какие-то участки морского побережья помогаю осваивать я, там и наши нефтяники ещё работают, газовики строят для себя отели. Сколько твой дед заработал на плане Маршалла для послевоенной Европы, Говард, а потом и ты на кредитовании крупных банков, включая регионы Средиземноморья, сам знаешь. Чувствуется, что на султана, принявшего решение о выделении места под перенос Палестины, крепко надавили, но использовали и религиозное разделение христианства и ислама, а перед этим создали и разожгли вражду между ними. Как у вас на демократическом Западе водится: создать кулак, а напротив другой кулак — и стравить их, чтоб сцепились. Пока они дерутся, успевай обшарить карманы у обоих. А после драки оба самопобитых партнёра тебе за твою «доброту» ещё и в вечном долгу окажутся — ничего личного, как вы говорите, только бизнес. Для вас, хитроумных, главное, чтобы дураки были с ресурсами. Или, то же самое, чтобы ценными природными ресурсами обладали дураки. Дураки без ресурсов интересны только сами себе.

Смотри сам, Хови. Для обеспечения нарастающего потока паломников Средневековья к величайшей христианской святыне Голгофе многим султанским поколениям потребовалось бы создавать отдельную и хорошо развитую туристическую индустрию со всей инфраструктурой. А чтобы прокормить тысячи людей, лошадей, ослов и обслужить поток пилигримов к святым местам (ночлеги, пункты питания, склады фуража и дров, рынки, бани, кузницы, лазареты, швальни для пошива и ремонта одежды, мастерские — для обуви, конской сбруи, упряжи и так далее, — церкви или хотя бы часовни для молящихся вдоль всего маршрута, церковные лавки и, наконец, христианские кладбища с могильными крестами, без кладбищ в то время при продолжительных путешествиях тоже не обойтись), надо было в разы увеличить обслугу, производительность сельского хозяйства, получать обычное, не халяльное мясо для гяуров, как сейчас, я это знаю, мусульмане-турки преспокойно выращивают свиней на экспорт в Россию, мелиорировать вновь распахиваемые и заселяемые земли, откуда-то завезти на горные плато плодородную почву, управлять всей этой дополнительной новой отраслью. Проделать всё то, что к нашему времени сделано и отлажено, скажем, в Израиле за счёт весьма солидных зарубежных инвестиций, и теперь инвесторам приносит доход. Заметь, что Израиль поднимали богатые страны-спонсоры и инвесторы в течение довольно продолжительного времени, причём, вполне современными промышленными, а не кустарными технологиями! Согласись, дядя Хови, сейчас там нет потребности в гужевом транспорте для ежегодных перевозок нескольких миллионов туристов, ведь массу коней не прокормить, да и газ-бензин-керосин-солярку завезти проще, чем заготовить корма. Пахотной землицы на корм миллиону коней для обслуживания туристов в Израиле не хватит, без жидкого топлива повсюду закончится массовый туризм! На чём паломников возить вместо автобусов? На телегах, в дилижансах или каретах? По сколько человек на телегу? И на каждую посадить ещё добавочных кучера и гида? Через каждые тридцать километров поставить станции, конюшни и завести туда сменных лошадей и коневодов, их обслуживающих? Не распадётся ли и без того небольшой Израиль на отдельные города-государства? Об упразднении авиации и судоходства и не говорю. На реки дешёвых бурлаков придётся вернуть, ГЭС снести. Видишь, как буквально всё меняется, если исчезнут известные всем дизельные двигатели и солярка, которой сегодня хоть залейся! Хотел бы знать, на чьи ресурсы построилось бы всё это добро, без тракторов распахались дополнительные орошаемые земли в полупустынях средневековой Турции? На собственные деньги? Не поверю! Как-то не вяжется с тогдашней султанской экономикой, ресурсов которой едва хватало от всей страны на турецкие флот и войско. Не зря ведь султаны подчиняли и беззастенчиво грабили южную Европу, турки доходили до австрийской Вены!

Читая о чём-либо, я не всегда воображаю себе описываемое, иногда просто вспоминаю виденное своими глазами. Я не один раз рассматривал Турцию из наземного транспорта и с воздуха, вся она у меня и сейчас перед глазами: голые горы, камни, сухие пустынные места, солёные озера. Посередине реки Мурат, Тигр и Евфрат, водохранилище имени Ататюрка, взлётно-посадочная полоса НАТОвской авиабазы Малатья, авиабаза Инджирлик у Аданы, где в секретном цэрэушном подразделении «1010» побывал со своим самолётом-разведчиком «Локхид» U-2 американский лётчик Пауэрс, в 1960 году сбитый зенитной ракетой под нашим Свердловском. Вода и поля в основном там, у водохранилищ, да ещё вдоль берегов морей, по устьям речек, текущих с гор. При султанах крупных водохранилищ не было. Да и как могло быть в Турции чужестранным гяурам лучше, чем своим правоверным, ни пищи досыта не имевшим, ни порядочного сервиса? Какой султан позволил бы христианизировать церквами и кладбищами мусульманскую Турцию? Сказочно это, нереально даже в наше время.

Сейчас англичане ведут раскопки в Сирии вокруг замка якобы «крестоносцев», похожего по архитектуре на европейский. А мне он чётко напомнил средневековую турецкую крепость в Алании. До турок там явно было что-нибудь византийское, позже французскими инженерами и турками достроенное и перестроенное. Разночтения при истолковании одного и того же факта, как обычно. Кстати, турки засаживают горы турецкой сосной, большие молодцы! Но и голых гор там ещё много. А у нас в России хищнически уничтожают леса, особенно усердствуют приезжие кавказцы, на востоке китайцы. Губят не своё, отстёгивают чиновникам. Народ не видит, не знает, а если и знает, то молчит. Устал обращаться к власти за наведением порядка.

— Я думаю, Айвен, — привстав и вновь усаживаясь поудобнее, заговорил Говард Миддлуотер, — насчёт кладбищ ты глубоко прав. Мусульманские могилы устраивают вровень с землёй и без памятников, а тут появятся христианские кресты по всему пути, да ещё богатые европейцы станут сооружать роскошные склепы, как у себя дома. Абсурд! Поэтому никакой султан не соглашался с желанием христиан запускать в центр Турции пилигримов-паломников и на этом зарабатывать, пусть даже пополняя казну. Но явно не султан принимал решение. Не надавили, а разгромили турецкие армию и флот и после этого султана заставили уступить. Для того и потребовалась военная экспедиция Наполеона с 1798 года: отколоть от Османской империи Египет, освободить его от подчинения Турции, после чего и строить Иерусалим в Палестине на новом месте. Храм Гроба Господня построен в 1810 году, как раз после завоевания будущей Палестины Наполеоном. Потом французу Ренану вменили «научно» привязать биографию Христа к новому местоположению Палестины и Иерусалима, чтобы инициировать поток пилигримов. Никакого другого результата его деятельности нет!

Очень интересно, кто замыслил египетский поход, Бонапарт был только исполнителем этой отнюдь не дешёвой акции. Кто профинансировал, тоже интересно. Франция ни до, ни после Великой революции средств не имела, позже для похода в Россию Наполеон обобрал всю Европу. До времени Бисмарка, объединившего разрозненные тощие княжества в единую Германию, тоже было ещё далеко. Так? Остаются деньги протестантских Нидерландов, может, Бельгии либо Британии, которую Наполеон немного позднее собрался победить, но в египетский поход вынужденно, вероятно, по её же указанию, отданному властям Франции, кому-то из Директории или Конвента, всё-таки отправился. Морем, кстати, приплыл, по горам не шёл. Зачем, подумай, зачем Бонапарт пришёл туда на кораблях с сильным войском? Не для охраны же научной экспедиции! Стоит вспомнить, как радостно приветствовала Наполеона египетская знать, называвшая его своим освободителем, посмотри старый французский фильм «Наполеон»! Он снят вполне добротно, на достоверном историческом материале. Ясно, что возликовавшие египтяне не хотели больше платить дань турецкому султану. И не понимали, бездумно радуясь, что потом придётся платить уже освободителям-европейцам. Как только Наполеон убедился, что ни турецкие янычары, ни египетские мамелюки воевать за пески и скалы больше не способны — их войско разбито, пленные им коварно уничтожены, — так и вернулся на корабле во Францию, бросив свой экспедиционный корпус в Египте и не интересуясь его дальнейшей судьбой. Данное ему задание он успешно выполнил. Бонапарту можно было дальше строить свою личную карьеру во Франции.

В Средиземном море, у берегов Греции, и в Чёрном море, по тому же плану, что и Наполеон, храбрые русские моряки разгромили турецкий флот, корабельными десантами брали турецкие укрепления на греческих островах и французские бастионы в Ионическом море, чем заслуженно гордятся по сию пору. Хотя, по большому счёту, России и Турции лучше бы дружить, как это было до Великой Смуты и воцарения династии Романовых, а не бессмысленно сражаться друг с другом. Действительно, кулак и антикулак! В султанскую ли казну поступали доходы от пилигримов в Святую Землю? Сомнительно, поскольку не для него всё это устраивали! Найди, кому выгодно? Если бы я наивно верил, что историкам станут доступны для изучения бухгалтерские книги крупнейших финансистов из разных стран и разных эпох, то для исторического анализа мировых финансовых потоков учредил бы самые щедрые гранты. А на чьи деньги воевала с турками российская Императрица Екатерина Великая? Вероятно, тоже на британские. Или на голландские. На чьи же ещё? В любом случае, на западноевропейские! Своё золото в России от Балтики до Волги при ней ещё не было открыто, дань европейским серебром из испанских и чешских рудников после Великой Смуты поступать Романовым перестала. Серебро стало оставаться в Европе, и тогда Европа начала очень много строить! Мы знаем и ценим именно эту Европу, потому что древнюю Славянскую имперскую Европу она сама почти и разрушила, вспомни, Айви, руины замков альбигойцев по всему югу Франции. Русь лишилась европейских иоахимсталеров, ефимков, которые Москва до Смуты перечеканивала в свою серебряную монету для всех своих владений по миру. Медные, большие и тяжёлые у самодержицы поначалу были денежки в стоимостном эквиваленте серебру, даже небольшие суммы несколькими конными возами перемещали, а потом Екатерина Вторая разумно ввела в обращение более удобные деньги, бумажные. Потому что не было у неё российских золота и серебра. Но и столичный на Неве город Санкт-Петербург отстроила, есть такое сомнительное мнение, и великую Империю создала! Сама написала первую историю Руси, правда, сильно искажённую. Даже какого-то русского князя Тита придумала, по образу и подобию истории «древнего» Рима, которой верила. Да ладно, Бог с ней, Великой, пусть и пребудет в истории вместе со своими заслугами перед Россией…

А к российским офицерам я, скажу тебе честно, Айвен, всегда отношусь с искренним уважением за их верное служение Отечеству.

На свой остров британцы Наполеона не пустили бы, мобилизовав весь свой мощный флот, каким Бонапарт не располагал, а вот драгоценную для них Индию, откуда кораблями везли в метрополию пряности, алмазы, камни-самоцветы, слоновую кость и бесчисленные прочие сокровища, надо было обезопасить и от непредсказуемых французов, и от начавшегося похода русских казаков атамана Платова по пустыням и горам Средней Азии. Дорогу в Индию русские казаки давно и хорошо знали, как и русские купцы. На рубеже веков руками русской гвардии пришлось убить российского императора Павла I, невзлюбившего Англию, с которой успешно торговали его подданные, помещики, отправлявшие туда лён, парусину, конопляную пеньку на канаты для флота, смолу, строевой лес, сало, мясо-солонину и квашеную капусту тысячами бочек — простое и дешёвое огородное средство, предохраняющее от цинги в дальних плаваниях. Демидовы поставляли уральское железо марки «Старый соболь», и было оно лучше шведского и английского. Так, Айвен? Да. Французы сумели-таки вцепиться в драгоценную Индию. Англия напряглась и оттеснила хищных конкурентов-соседей в Юго-Восточную Азию. Вьетнамцы, например, выгнали французских колонизаторов только в пятидесятых годах двадцатого века, уже после Второй Мировой войны, вспомнить тяжёлую для обеих сторон битву при Дьенбьенфу, я воевал во Вьетнаме, хорошо это знаю.

Вернёмся в девятнадцатый век. Туркам тогда было уже не до Египта. Тут англичане и встрепенулись, после разгрома Наполеона потихоньку прибрали к рукам отстраиваемый на арабских холмах новый Иерусалим — тогдашняя восточная политика «владычицы морей» Британии. Франция в середине девятнадцатого века вновь претендовала на Иерусалим, вместе, кстати, с царской Россией, но у них не получилось, вообще-то, довольно тёмная это история…

Зато за десятилетие построен и в 1869 году Францией открыт Суэцкий канал, весь на землях уже Египта, потому что при влияющих на Египет османах о стройке было бы не договориться. Но вскоре, лет через пять-шесть, те же англичане перехватили египетскую часть акций канала. Египет при бездействии своего же руководства, довольствовавшегося мелкими подачками от европейцев, почти на столетие до президента Насера превратился в нищающую колонию, имея на своей земле бесперебойно действующий Суэцкий канал. Вот и не касайся политики, когда политика всегда обслуживает бизнес, а история должна оправдать политику либо её скрыть. Так? И история касается, действительно, всех, и нас с тобой, Айви, в том числе. Я бы ею не занимался, если бы она меня непосредственно не задевала. Привык к тому, что политика служит моим деньгам, иная мне и не нужна. Сегодня транснациональные корпорации оставляют государству чисто исполнительскую функцию ведения долговых записей в компьютерных книгах бухгалтерского учёта. Завтра финансисты могут преобразовать свои корпорации в осовремененные формы, совсем без государства, тем более, социального. Автоматизация и роботизация производств лишают всё больше людей работы. Лишние люди объективно становятся всё более острой проблемой. На лишних людей излишне тратятся природные ресурсы. Потому и собираются сжечь безграмотный молодняк во всяких войнах, для пожилых отодвинуть пенсионный возраст, бесполезным инвалидам и старикам урезать пособия и пенсии. На программы сокращения народонаселения демократическим правительствам денег не жалко. На людей тратиться жалко, они не нужны. Ресурсы стоят намного дороже жизней человеческих. Очень серьёзный материал — новая история. И действенный инструмент для финансистов! Правду сказать, я и раньше так думал.

— Да, — сказал Иван Кириллович, — я понимаю, о чём ты рассказал. Но, пока на земле остаются мощные страны: США, Китай и Россия, государство в каждой из них сохранится в виде военной силы, ядерного кулака. С мелкими странами вполне по силам справиться и частным армиям, тем более, не одновременно. Как средневековому феодалу с вассалами выступить против вассала-бунтовщика. Думаем одинаково и говорим с тобой одинаково, почти теми же словами. Но чувствуется, дядя Говард, что в своей специальной подготовке ты социалистической закваски не получил. Это и звучит, знаешь ли, очень по-американски: делайте, что хотите, но не касайтесь моих денег. Такой подход, думается, невольно обрезает видение перспективы, но ведь даже виртуозная тактика не восполняет отсутствия стратегии. А как без стратегии обеспечить долговременное и планомерное движение к цели, которую не видишь и не понимаешь, что она есть такое? Как объяснить людям, куда ты их ведёшь, если ты и сам, топоча ногами по дороге изо дня в день, не ведаешь этого? Даже у библейского пророка Моисея стратегический план в голове был!

Миддлуотер поднялся и стал прохаживаться вдоль стола туда и сюда, огибая своё кресло:

— Сиди, сиди, Айвен. Я, как ты знаешь, по образованию военный авиационный инженер, как твой отец Кирилл, светлая ему и вечная память, и ещё лётчик. Да. По университетскому образованию — финансист. Анализ, подготовка и отработка целеуказания мне по силам. О нашей с тобой стратегии на дальнейшее поговорим потом, может быть, завтра. И не забывай: я бизнесмен и могу говорить одно, как принято, а делать совсем другое, что лично мне надо. Другие бизнесмены тоже знают, что им надо. А народу популярно толкуют одну чушь, другую ложь, третью ерунду, и он тонет в них, и горло дерёт, готов даже драться, отстаивая ту чепуху, которая в него вдолблена. Люди нашего с тобой уровня оперируют совсем иной, подлинной информацией. Как и этот Виталий Дымов, откуда только она у него…

Он в письме племяннику не сказал ещё, что теперь Россия с традиционным опозданием, но с умным видом, перенимает у Запада позавчерашнюю отживающую модель развития, поп-культуру, систему школьного образования, ведущую к безграмотности широких слоёв населения. Прискорбно, Айвен, для России! Трудно согласиться, например, с тем, что богословию, которое является ничем иным, как откровением, придают вид наукоподобия, присваивают даже научные степени по богословию. Заодно и духовная сфера переходит там от вытесняемой и постепенно вымирающей интеллигенции, бывших советских мастеров культуры, под управление исключительно священнослужителями соответствующих конфессий, это всё та же ущербная либеральная западная модель. При этом в обществе властями и церковью через недообразованную интеллигенцию безответственно насаждается контрреволюционная антисоветская идеологическая архаика даже не двадцатого, а девятнадцатого века, ортодоксальное использование которой уже привело к комплексной отсталости и краху Российской империи сто лет назад. Да. А зачем, зачем это делают? Подумай, Айвен, что при рутинном попустительстве правительственных чиновников из этого получится — обещают народу дальнейшее развитие, только с чего вдруг, если давят и постоянно денег не дают, как, например, в помощь своим фермерам? Нет им помощи! Или, сами безграмотные, заведут тоже остальных безграмотных в системный тупик типа феодализма, и тогда потребуется новое Возрождение или новая Буржуазная революция, как во Франции или той же России? Так ведь их же безграмотные потом непременно снесут! И те, пастыри, и другие, паства, и третьи, чиновники, только люди, им нужна близкая, быстрая выгода. Кушать им тоже каждый день хочется, а постоянного разумного руководства над ними всеми я не вижу. Толчки, рывки, подёргивания. Так и притолкают общими усилиями прямиком к новому духовному кризису и ещё куда-то. А цель, Айви? О ней, о будущем, никто в стране не думает.

Сталин заставил российскую деревню и всю страну жертвовать собой и в кратчайший срок построить четвёртый технологический уклад, без чего Советский Союз не победил бы в войне с гитлеровской Германией. В 1929 году ничего ещё не было, страна была массово неграмотной, землю под хлеб бедные пахали сохами, кулаки — конными плугами, злаки жали ручными серпами, траву вручную косили косами. Всего через десять лет — вдумайся, Айвен, всего только через десять лет — появились промышленность, тяжёлая индустрия, тепловые и гидроэлектростанции, многочисленные заводы, мощная авиация, воздушные десантники, сильная армия, быстроходные, тяжёлые и средние танки, новые пушки, грузовики, гусеничные тягачи артиллерийских систем, серии подводных лодок и торпедных катеров, мощные паровозы, электровозы, метрополитен, колхозы, трактора, комбайны. И подготовленные миллионы, вдумайся, миллионы грамотных специалистов, занятых в авиации, армии, флоте, науке, образовании, промышленности, искусстве, во всём народном хозяйстве. Я считаю, Айвен, что после разрухи уже к 1940 году Сталин сделал Советский Союз сверхдержавой, а чуть раньше успешно построил социализм. В 1953 году великая империя, Сталиным созданная после победы союзников над порабощённой Гитлером Европой, над милитаристской Японией, простиралась от Берлина до Пекина. Даже дальше, до Пхеньяна. Хотя всегда будут помнить о людях, непростительно погубленных при Сталине и за личной подписью Сталина. А эти, нынешние недоучки, чего хотят, если буквально ни в чём, включая технологии, логистику, финансы и экономику, не разбираются и о перспективе не думают? Сталин расходовал людей, как ресурс, для рывка страны. А для достижения каких высоких целей под красивую фразу сгубили соотечественников, от мала до велика, прозападные либералы? На них, при демократии, человеческой крови и людских потерь оказалось, пожалуй, не меньше, чем при сталинской якобы тирании, многомиллионные жертвы, но эти бездельники дельного Сталина постоянно критикуют. Тем более, что он ответить им не может. Он бы ответил, будь он жив…

Обрати внимание, Айвен, Запад в настоящее время претерпевает переформатирование, готовясь перейти к шестому технологическому укладу. Современная Россия, потеряв во множестве отраслей производство, продолжая терять грамотность и профессии, не пришла всем хозяйственным комплексом, растеряв его в девяностые годы, к пятому и, тем более, не готова перейти к шестому технологическому укладу. Полагаю, что собственных ресурсов России может хватить лишь на военное перевооружение, и в этом плане Запад она, скорее всего, традиционно обставит. Не количественно, так качественно. Заставит нас выделить дополнительные ресурсы военно-промышленному комплексу, только и жаждущему новых крупных бюджетных вливаний. Но российские власти, не имея программы и плана модернизации, не могут грамотно организовать и проконтролировать финансирование и задать рабочий ритм развития целой страны. А ограбленный, нищий народ не захочет новых своих жертв во имя непонятного и ненужного перехода, не сулящего ему ни малейшего улучшения условий жизни при разбухающем от финансового обжорства олигархате, с которым у него не может быть пресловутого единства. Известно, что скорость социальной адаптации обычного человека сильно отстаёт от скорости совершенствования вооружений. Представь, какими драконовскими методами придётся действовать новой российской власти, займись она делом, чтобы ускоренно развернуть и направить страну «по пути прогресса»! Или продолжать и дальше воровать, губя народ, рассуждать «в пользу бедных» и для страны бездействовать.

— Говард, милый мой дядюшка, заметно, как ты переживаешь за Россию, её народ и убитое, разворованное нуворишами производство. И почему-то представляешь себе Россию понимающей, разумной, воспринявшей и освоившей знакомый тебе опыт американского образа не только бытовой, но и коммерческой, и производственной жизни, в чём-то, безусловно, выигрышного, но и со своими крупными издержками и недочётами. Причём, с обогащением чаще всего за чужой счёт. Мне тоже хотелось бы более достойной жизни для всего народа России. Если этого хочет и сам народ и хоть что-то для этого делает. При обедневшем, оскудевшем народе и нам с тобой там нечего ловить! Грабить нищих — глупая, гнусная, недальновидная политика. Когда разбогатеет народ — станем намного богаче и мы. Но вряд ли он станет богатеть, делая это привычно для тебя, тебе понятно, чисто по-американски. Нет у него такого опыта! Всё он сделает по-своему! И роскошью быта коренные русские ничуть не избалованы.

— Их постоянно обирают, поэтому они всё чаще тоскуют по преданному верхушкой социализму. Кому чего-то не хватает, пусть это тот и добавляет, так у вас говорят? Пусть добавят. Посмотрим, может, русские снова научатся разумно и энергично работать, так же ударно, как в тридцатые годы при Сталине, лишь бы им не пришлось кроваво и жертвенно воевать, как в сороковых, — не повышая голоса, не прибегая к жестикуляции, заложив руки за прямую спину и продолжая мерно и неторопливо вышагивать взад-вперёд у своей стороны стола, отозвался Говард. — Так ты, Айвен, говорил что-то ещё о Египте… Интересная тема.

— Да, — согласился русский. — Правда заключается в том, что грамотные европейцы, особенно монахи, да и купцы, всегда читали египетские иероглифы, как только их изобрели, задолго, за столетия до Шампольона. Потому что разнообразные контакты, церковные и учёные обмены, оживлённая торговля по всему Средиземноморью, вдоль и поперёк, не прерывались и не прекратятся никогда, пока по его берегам есть люди. Шампольон был взят Наполеоном в Египет именно с целью уничтожения старых надписей, противоречащих вновь создаваемой европейцами истории. В Западной Европе об этих надписях прекрасно знали, и их крамольное содержание кое-кого сильно тревожило! Египтяне застукали этого якобы «учёного» за сбиванием надписей и очень этому удивлялись. Но он выполнял то же задание, что и Наполеон, приказавший своим артиллеристам расстрелять из пушек лицо Великого Сфинкса: военная экспедиция Наполеона в далёкий африканский Египет уничтожала материальные следы Великой Христианской Славянской Империи, а также следы её предшественников, и расчищала строительную площадку для возведения фальсификата истории. А потом западные европейцы приписали Шампольону расшифровку древнего египетского письма. Но до сих пор никто не спешит переводить весь массив имеющихся в Египте иероглифических текстов, европейские учёные говорят теперь, что без подсказочных текстов на известных им языках разучились. Шампольон мог, а эти полузнайки разучились? Правильно и делают египтяне, когда не впускают к себе таких «тоже учёных», уничтожителей и похитителей своих древностей. Однако европейская наука — египтоведение — возникла во второй уже половине девятнадцатого века на материалах, собранных учёными наполеоновской экспедиции, и это представляется положительным. Другое дело — та путаница, которую насоздавала эта наука, выполнявшая политический заказ по фальсификации истории. Вреда от лживой европейской египтологии оказалось больше, чем пользы, но темой заинтересовались и вовлеклись здравые массы, которые историческую истину когда-нибудь восстановят.

— Есть мнение, — ворчливо заметил Миддлуотер, — что и хитроумные египтяне сейчас сами сбивают вновь находимые в захоронениях древние имена и рисунки, где изображённые люди голубоглазы и светловолосы, как славяне, и вместо них малюют смуглокожих и темноволосых. Такой новодел выглядит грубее, не умеют и слишком торопятся…

— Значит, и впрямь история всей нашей цивилизации продолжает загромождаться разнообразным фальсификатом, — отозвался Иван. — Своеволие и произвол, что ж тут нового? Смотрим и слушаем, что дальше Дымов скажет:

Поскольку Коран и ислам возникли на основе несторианского течения в христианстве из города Мосула — отрицание Святой Троицы, икон с изображениями людей и животных, — то и мусульманство из-за неверной хронологии получается на тысячу лет моложе официально принятого возраста. Мосульманин = приверженец учения из Мосула, а то, что мусульманин = муслим = покорный Аллаху, скалигеровцы придумали позже, а вожди мусульман согласились.

Стало быть, с казнившими Христа ромеями, а не с арабами, якобы пришедшими из Аравии в Византию, сражались за Бизант-Тивериаду-Константинополь крестоносцы в самых первых крестовых походах. Потому что не было ещё на свете мусульман до рождения Пророка Мухаммеда, и исторически не возникшие мусульмане не двинулись в ХII–XIII веках на завоевание полумира. В XV веке Константинополь снова завоевали славяне в мощном братском союзе с османами-турками. Их религии, возникнув из общего корня, были ещё очень близкими. Русь того времени была двуязычной, говорила и писала и на русском, и на арабском языках. Достаточно увидеть многие экспонаты Оружейной палаты в Кремле, изготовленные русскими мастерами, и вспомнить записи купца Афанасия Никитина «Хожение за три моря», чтобы в этом убедиться.

Протестанты не ходят в Храм Гроба Господня, поклоняются своей «могиле Христа», расположенной где-то в другом месте Иерусалима. Мы ещё и там не успели побывать. Так сколько же Гробов Господних на самом деле? Ясно только, что истинный из них находится не в Израиле. Всё надо проверять и перепроверять на осуществимость. И потому, если одной конфессии всё понятно, то у других могут быть серьёзные вопросы, и далеко не ясно с канонической историей, Ветхим и Новым Заветами, религиозными «памятниками».

Даже с Христом не ясно. Сейчас идет раскол между европейскими историками. Немец (фамилию по ТВ не уловил, церкви, естественно, его не поддерживают) настаивает, что знаменитая Туринская плащаница подлинная. Я был в Турине, видел её. Радиоуглеродный анализ отнёс её примерно к 1100–1400 годам (то есть её возраст от шести до девяти веков, значит, подлинная!), и это сразу отвратило заинтересовавшуюся было церковь и историков, придерживающихся старой хронологии с придуманным добавлением ещё десяти веков. И, соответственно, обусловленного ложной хронологией мнения, что плащанице должно быть почти 2000 лет. Не видят, что сильнейший удар по Христу и христианству был нанесён именно старой, ложной скалигеровской хронологией, совершённым через её посредство подлогом истории.

В версии немца, основанной на Евангелиях, Христос был снят с креста всего через три часа после потери сознания, хотя некоторые распятые бывали живы и через пятеро суток нахождения на кресте. Некто Иосиф купил гробницу (вдали от своего дома, Аримафеи) не для погребения, а для лечения Христа после распятия, то есть имел место некий заговор, в котором участвовали и сочувствовавшие римляне (без ведома Пилата?). Но нельзя исключить и приказа ромейского императора Тиверия сохранить жизнь Иисусу из царского рода Давидова. Этого мы в точности не знаем. На губке для питья могло быть подано обезболивающее, снотворное средство. Рана от копья не рядового, а сотника Лонгина, или Логина, в боку Христа была не глубокой и не опасной. Принято считать, что Лонгин уверовал и очень скоро стал христианским епископом, хотя есть и сомневающиеся в существовании Лонгина из-за неверного прочтения древних текстов. Голени Христу не перебивались, это хорошо видно и на Туринской плащанице, то есть казнь производилась с необычными отступлениями от её принятого порядка. Тело Христово смазали целительным составом, включавшим алоэ и мирру, целебные свойства которых используются в медицине и сейчас, плащаницей накрыли в гробнице от переохлаждения, пыли и насекомых. На плащанице остался отпечаток лика и тела. Исцелили. Но затем надо было чудесно воскресшего Христа эвакуировать в более безопасное место.

Согласно «Деяниям Фомы» (многие настаивают на канонизации церковью Евангелия от Фомы, есть у меня, но церковь не признаёт, считает в апокрифах, тем более, историки должны этим заинтересоваться), после исцеления Христа от распятия, Иисус, Мария и Фома через Персию направились в Кашмир (ныне в Индии). В пути Мария умерла. На этом месте в 30 милях от Равалпинди (Пакистан) сейчас есть маленький городок с её могилой, называется он Марри. Её могила является там важной святыней и в наши дни. Остаётся, правда, вопрос, какая это была Мария? Вероятно, Магдалина, поскольку есть предание, что Успение Богородицы Марии произошло в Крыму, где близ Бахчисарая действует Свято-Успенский монастырь, где сохранился пещерный монастырь Чуфут-Кале. До конца своей земной жизни Иисус якобы жил в северной Индии возле озера Дол, множества людей приходили к нему, чтобы исцелиться. Он прожил 120 лет. В городе Сринагар на месте, где он умер, его могила, которую местные называют могилой пророка. На склепе усыпальницы на древней табличке с рельефом, изображающем тело, видно точное расположение рубцов, оставшихся после распятия (как-то показывали документальный фильм по ТВ). Известный Свами Сатья Саи Баба утверждает, что это погребён именно Христос. Могилу и сейчас специально посещают очень многие. Историки и церковь отмалчиваются, на изучение никто не отваживается, да вряд ли власти Индии и позволят, чтобы не возмутились оскорблением святыни местные верующие. А интересно бы сравнить ДНК из могилы в Сринагаре, если там захоронение, а не простой памятник, с остатками крови, обнаруженными на Туринской плащанице! Сринагар находится недалеко от Марри и Равалпинди. Фома, после посещения могилы Марии, вернулся и проповедовал в Индии. Похоронен в Мадрасе, где над его могилой построен и действует собор Святого Фомы. Как видим, никакая церковь не является единственным источником о Христе и Его Учении, а в отношении достоверности дошедших до нас источников, тем более, отредактированных и локальной церковью канонизированных, единства во мнениях тоже нет. Сейчас есть и иная версия, что юный Христос ушёл учиться в Тибет, стал йогом высокого посвящения, был там лет 14–15. Учить, проповедовать стал после возвращения с Тибета. Найдены записи имени Христа в «гостиничных книгах» на Тибете, там его называли «Исса из Персии». То, что Он стал йогом, помогло Ему стоически перенести распятие и погребение. Есть и противоположная версия: не Христос, а христиане после казни Христа ушли от преследований на Восток, в Индию и на Тибет, и принесли туда новое знание, породившее ветви индуизма и буддизма. Ряд исследователей считает, что Христос получил знания и посвящение не на Тибете, а в Египте. Но так ли это или недостоверно? Как всё это проверить? В нашем беспорядочном и противоречивом мире, где всегда есть деньги на войну, осуществить, может быть, самое важное нереально, пока существуют государства и правительства, тем более, теневые, войнам и кровопролитиям потворствующие…

Я не жалею, что и нам удалось побывать в Израиле. Всё виденное в Палестине, Галилее, Назарее, Иудее тоже перед глазами и на снимках. Да, нам тогда верилось, что видим места библейские и евангельские, что это Святая Земля, и хорошо, что верилось, потому что мы испытали ни с чем за всю жизнь не сравнимые чувства. Эти места так намолены массами верующих, что только за счет этой энергетики уже миллионы раз по тысяче стали и целительными, и святыми. Обманутыми только себя мы не ощущаем, потому что и экскурсоводы, если это были христиане, волновались не меньше нашего, тоже искренне верили. И, по самому большому счёту, какая разница для твоей веры, в каком месте земли ты высокие чувства испытал? Разве вся наша Земля не Святая?

И было бы интересно, как на самом деле рождаются, развиваются, распадаются и погибают государства, потому что новая, короткая хронология невольно разрушила теорию Льва Николаевича Гумилёва о 1500-летнем цикле жизнедеятельности государств. Но всегда находятся «тоже историки» с целями, от науки далёкими, и старательно мутят водичку всяк по-своему. Не буду говорить, что Фоменко и Носовский единственно правы, они этого и сами не утверждают. Правы они только в том, что результаты работы их научного коллектива, математическими методами обработавшего всю известную историческую информацию для Европы, Малой Азии, Северной Африки, продолжающего её перепроверять для других регионов Земли, они назвали гипотезами, которые ещё предстоит уточнять, подтвердить или опровергнуть. Они это и предложили каноническим историкам, недооценивая их ведомственной косности и их методов работы. Получили отказ. Дескать, в официально принятой истории всё правильно, иного быть не может, а вы не историки.

Фоменко и Носовский сообщают настолько точные обоснования, насколько позволяет современное состояние астрономии и математики, а не исходят из «нам хочется», «нам кажется», «нам поручили». Их гипотезы серьёзным учёным теперь надо бы рассмотреть. Но и это, видимо, не обязательно, потому что и на учёных чаще влияют социальные законы, политические заказы и собственные заблуждения, чем требования научного поиска истины. Надо сказать, что есть уже критика новой хронологии, в основном, на эмоциональном уровне, что и понятно. При этом документы и артефакты, противоречащие принятой скалигеровской хронологии, как не брались историками во внимание, так и не берутся.

В научной жизни человечества произошли революции в астрономии, математике, химии, физике, биологии. Люди стали много ездить по всему миру, видеть своими глазами, размышлять над собственными впечатлениями, а не чужими сказками, и канонизированные «истины» закономерно переходят в разряд мифов. Назрела всеобъемлющая революция и в традиционной истории, которая трещит по швам под напором накопленных фактов. Никто не сможет её ни заштопать, ни перевернуть на изнанку, перелицевать.

Из ничем не обоснованных, кроме воздействия идеологии, вечной служанки политики, новых переписок истории, осуществляемых теперь и в республиках СНГ, становится видно несколько извечных свойств человеческих сообществ:

1) Довольно быстрое изменение людского состава и языка, особенно в наше время. Ещё я, когда приехал в 1961 году на Урал, застал людей, использовавших старый уральский говор, понимал в нём не все слова. Сейчас на Урале говорят, как я, старого поколения уже нет. Унификации речи по всей стране способствуют телевидение и радио. Зато у нас в областных центрах, да и в Москве, года три как появился диалект, на котором молодежь говорит «по-птичьи», взялся неведомо откуда, может, из-за наплыва мигрантов. Некоторые, включая дикторов, лопочут на польский манер: «видець», «слышаць», «спаць», «любиць», «жраць» и т. д., видимо, считают, что это культурно, по-городскому. Но почему?

Язык очень быстро меняется не только в России. Украинский язык, развиваясь, дооснастился техницизмами, когда в 90-х годах для вооружённых сил срочно переводили инструкции к военной технике с русского языка, знаю от тогда служивших. Поскольку этой работой заниматься пришлось офицерам новой украинской армии, в т. ч. русским по национальности, иногда возникали такие словесные перлы и шедевры, как «переключувач», «попереджувач» и «передохоронювач». Итоговое слово «запобижнык» всё-таки не вполне соответствует русскому «предохранитель», потому что обратно с украинского на русский его следовало бы перевести, как «предупредитель». Сравни, например, с «запобиглыво» = «предупредительно», но «предупредителя» в качестве электротехнического устройства нет в русском языке. Элементарная трудность потребовавшегося в новое время перевода для обозначения заимствованных устройств или видов деятельности, ранее не практиковавшихся. Как по-украински переключатель, я, милый Петрик, не слышал, давно у вас не был. Может быть, «перемыкач»? А выключатель — «вымыкач»? И всё ещё не знаю, как по-украински будет океанский обитатель кит? Потому что украинский «кит» — это русский кот. Украинский язык с океаном, как видно, исторически не соприкасался.

Английскому языку, как и другим европейским языкам, возникшим на основе латыни, не больше нескольких сотен лет, он введён Кромвелем. Искусственно созданная латынь начала вытеснять славянский язык этрусков в Италии после Великой Смуты и свержения византийской династии в России, то есть в семнадцатом веке, всего лишь четыре века назад. Итальянский язык придумали ещё позднее, лет сто-сто пятьдесят назад. Современному русскому тоже лет двести-двести пятьдесят, он пришёл к нам от Ломоносова, Державина, Карамзина, Пушкина и всех, кто шлифовал наше сокровище. Слушая Петра Первого и его сподвижников, мы сейчас не все слова поняли бы, не говоря уж об архаической речи Ивана Грозного. Да и украинский язык не старше русского, ещё при Гоголе тогдашний украинский диалект, порождённый от старого славянского языка в смеси с польским и другими языками соседствующих народов, был, конечно, беднее.

2) Ярко выраженное психологическое стремление любого населения с самого детства найти и обосновать свои исторические корни, прежде всего, в месте нынешнего, а не действительного исторического проживания предков. То есть, если сейчас выделить, только без обиды, скажем, у вас Винницкую область в суверенное образование, которое возглавит упёртый самостийнык (хоть кол на голове топором теши — не переболтаешь и не переубедишь, а покладистые самостийныки мне как-то никогда не встречались), то лет через двадцать следующее поколение будет говорить не на украинском или русском языках, не на суржике, против которого я всегда, с детства владея литературным украинским языком, ты знаешь, Петрик, возражал, хотя суржик, по сути, тоже только возникший и прижившийся славянский юго-западный диалект значительной части населения, а «забалакають» исключительно на винницкой мове. Издадут винницкие учебники истории с дублированием происшедших событий, но с привязкой их к территории своей области, включая общеизвестные исторические лица, но с новыми трактовками.

Экскурсоводы заученно, быстренько расскажут, что Владимир Святой на самом-то деле был винницким князем, а город Киев (какой Кий, кто его видел?) основал уже потом. Власти будут с легковеров собирать хорошие деньги якобы на памятник князю у себя, а винничане насыплют свою Владимирскую горку над Южным Бугом.

И Адам с Евой, как всем известно, с Винничины, даже их хутор туристам представят с археологическими доказательствами: вот же криница, откуда Ева брала воду Адаму сперва на кулеш, потом на борщ, который она для разнообразия, самая первая повариха в мире, и смикитила. А с этого поля огурчики и кавунчики им на зиму солила, вот такие здоровенные, наши, винницкие. Знаменитую яблоню Добра и Зла покажут, которой, по счёту Византии и Руси, семь с половиной тысяч лет, с приделанным Змием-искусителем. Вот только сало не сбереглось, которое первые люди ели, сами понимаете, не смогло бы до нас долежать даже не с древности, а со вчерашнего вечера, коли на тихую украинскую ночь его не переховать.

Если киевские учёные крупно заблуждаются, утверждая, что первыми людьми были укроантропы, а палеоантропы появились уже потом, то более продвинутые винницкие учёные «вынайдут» (изобретут) единственно правильную научную истину: первыми были винантропы, укроантропы произошли много позже от расселившихся по всей округе винантропов. Потому что само древнее название Винница вовсе не связано с выгонкой водки-самогонки, с винокурней, это нелепость. Лингвистическая точность заключается в том, что ещё Ева с гордостью говорила об Адаме: «Вин ани цацка, ани хто-сь, а мий чоловик», то есть «Он не безделка, не кто попало, а мой муж». Со временем, как только Ева собиралась открыть рот, чтобы в очередной раз провозгласить открытую ею, первую в мире, и потому, как она считала, дорогую всем конституционную истину, поднакопившиеся за без малого десяток веков жития Адама и Евы кумушки-соседки поднимали гвалт через плетень: «Та знаемо, знаемо, шо у тэбэ Вин ни ца-цка, тож обыдва вы Винница!», такое вот правильное историческое происхождение названия Винница.

И азбуку изобрел, нет, не с Болгарии, той ещё и не было, а изобрёл Авжеж с нашей области, та як же его, с Ялтушкова, потому и увековечил литеры от своего личного «А» до родимого «Я». Теперь, когда соглашаются, то поминают его имя, сами того не зная, ведь авжеж это — конечно. А когда Авжеж крестился, то и стал Кириллом. Мефодия своего, ну, Михася Горбачёва, к нему москали приплели, они ж тоже нашей славы за придумку азбуки захотели. А герой труда Загибалов? Не, той не наш, бач, золота зирка, звезда яка москальска, наш той Загибалюк, вин с золотым трьозубом, под стеклом покажут покрашенную, из папье-маше, чтобы не унесли, копию награды. А Мыкола Гоголь тоже наш, винницкий. И сам поэт Тарас Шевченко, Кобзарь. И правильный винницкий «Заповит» в доказательство прочитают. Так и Христос же родился в винницком Погребище, потому так и названо, что в погребе родился, а комуняки нарочно запутали и под наганом заставили написать, что в яслях в Вифлееме. Иордан, где Христос людей крестил, москали, претендуя, переназвали Росью, так мы ж теперь правильное историческое название нашей речке вернули — Иордан, — от нас он через первохристиянский Корсунь в наш Днипро и течёт.

Примерно так может выглядеть всего через пару десятилетий история Винничины, ставшей суверенным государством, населенным винницкой нацией, история которой началась с изобретения колеса, как доказано (вернее, кем-то указано), задолго до начала палеолита. Винницкий князь победил гуннов, прибил свой щит к воротам Царьграда, создал винницкую фльоту, приплыл на ней к Италии и основал Рим, назначил первого Папу римского, открыл Америку и научил египтян строить пирамиды. Изобрёл порох, гарматы-пушки и те же наганы, зодиак, бумагу, календарь, конопляные джинсы, буряковый самогон, телеграф, первый Интернет и ускорил развитие абсолютно всего, что ни было придумано винницкой нацией. Это и есть настоящая винницкая мировая история.

Стоит ожидать теперь появления сенсационной гипотезы о том, что и Большой Взрыв устроил первый из представителей винницкой нации, но сам при взрыве погиб, потому и пришлось создавать Адама и Еву, чтобы люди плодились.

Вот ровно всё то же самое получилось бы, если бы Свердловская область выделилась при президентстве щедрого Ельцина, ворохами раздававшего суверенитеты, тщаниями бывшего губернатора в Уральскую республику. У нас в области до сих пор хранится валюта несостоявшегося государства, уральские франки, тоже сценарий до боли знакомый. Не знают, что с франками делать. При этом никто не понёс ответственности за бюджетные траты на их разработку, производство, доставку на Урал и охранение по сей день. Иерусалим в области появится, найдутся свой Иордан, вместо реки Исети, и город Вифлеем и на Уральских горах. Покажут уральский не локоть, а плетёный из лыка «древний» лапоть, использовавшийся в качестве архитектурной меры при строительстве пирамид в Египте и Мексике, Минойского лабиринта на Крите и Великой Китайской стены.

Потому что все мы, люди, хороши, все мы одинаковы.

Мне хотелось бы узнать историю отдельных городов, таких, как Яффа, Афины, Константинополь, отдельных местностей или народов. Чтобы открыл и прочитал. Но её нет. И вряд ли правдивая история появится. «История Москвы» выдающегося историка Ивана Забелина, изданная к 300-летию дома Романовых, настолько славословит, что режет глаза даже не специалисту, но другой книги у меня нет, приходится хранить эту. При этом мысли Забелина, собранные и сбережённые им материалы, относящиеся к истории древней Руси, особенно XIV–XVI веков, периода Византийско-Ордынской династии русских царей, чрезвычайно интересны. Чтобы хоть что-то узнать по отдельной теме, приходится разыскивать монографии, но не по всем темам они написаны, зато абсолютно все в русле действующей (скалигеровской) хронологии, все изобилуют нелепицами, все поистине мифоподобны. В этом смысле Интернет добавил удобства в поиске, но не правды и не истинности, взять хотя бы те же крестовые походы. То ли турки-мусульмане, придя из Македонии, были первыми крестоносцами, взявшими зачем-то христианский Царьград, то ли ранние крестоносцы осели и отуречились, а потом вынужденно отбивались от последующих крестоносных европейцев, которые после взятия города беспощадно уничтожали царьградцев-христиан. Насчитано с десяток крестоносных походов, и все на Константинополь. А почему не в Иерусалим? А если надо в палестинский Иерусалим, то зачем так далеко от него штурмовали Константинополь? Вопросов историки и не видят.

У нас люди в массе не осознают разницы между Второй Мировой войной и Великой Отечественной войной. Дескать, на Западе эту войну называют так, а у нас она называется иначе. Почему? Да потому, что истории Второй Мировой войны в макроаналитическом масштабе в нашей стране так и не написано до сих пор, и наши глубокоуважаемые ветераны, да и многие торопливые, но безграмотные молодые политики, восхищаясь подвигом народа, о самой войне «не добре сведоми бе», как сказали бы наши предки-славяне. Не все понимают, что Советский Союз одержал трудную полную победу в Великой Отечественной войне против нацистской Германии и ряда её сателлитов, конечно, с помощью союзников, которой никто не отрицал и не отрицает, а во Второй Мировой, только существенной частью которой была Великая Отечественная война, СССР стал в общем числе победивших союзников. Выполняя обязательства перед ними, всё же на собственно Японию не напал, а ограничился разгромом японской Квантунской армии в Маньчжурии на территории Китая, вернул себе Курилы и южный Сахалин. Почему ещё и японской армии, если Япония и сейчас утверждает, что официально с Советским Союзом не воевала? Не надо забывать о существовании противоборствующей союзникам агрессивной оси Берлин-Рим-Токио, что Япония в войне была не сама по себе, равно как и СССР. Италия вторглась в Абиссинию (Эфиопию), чтобы колонизировать её, об агрессии Германии и Японии уже сказано. СССР входил в один союз государств, а Япония входила в иное содружество. Не СССР один сражался с Японией, а одно содружество воевало с другим. Один союз государств полностью разгромил другую союзническую группировку, проигравших агрессоров судил Суд Народов в Нюрнберге, колыбели германского фашизма, после чего создал Организацию Объединённых Наций, чтобы Мировая война не повторилась. Были осуждены победителями и японские военные преступники в Токио, Хабаровске, филиппинской Маниле и других городах. Однако Советский Союз не участвовал в довоенной конкурентной грызне капиталистических государств, не стихающей между ними и доныне, не толкал Японию вторгнуться в Китай и устроить в его северо-восточной части марионеточную Маньчжурию, захватить Юго-Восточную Азию, Индонезию, Филиппины, Новую Гвинею, тихоокеанские острова до Австралии, не гнал фашистскую Италию в Африку захватывать Абиссинию, не заставлял нацистскую Германию растаптывать Версальский мир, закрепивший итоги Первой Мировой войны, и захватывать демилитаризованную Рейнскую область, Эльзас, Австрию, Судетскую область в Чехии и т. д.

Надо помнить, что ни Россия, ни СССР колоний никогда не имели, а Запад без грабежа колоний не жил и не проживёт. До поры до времени СССР не являлся стороной начавшегося мирового конфликта, пока не оказались затронуты его жизненные интересы. Упрёк западных пропагандистов в подписании пакта Молотова-Риббентропа легко отвергается тем, что СССР последним из европейских государств заключил с Германией договор о ненападении. Мюнхенским сговором 1938 года с нацистской Германией и фашистской Италией два премьер-министра, британец Чемберлен и француз Даладье, передали Гитлеру пятую часть территории Чехословакии и попытались направить экспансию Гитлера дальше на Восток, пообещав Западной Европе мир, но пактом о ненападении от 23 августа 1939 года СССР сорвал их планы. Потому Запад и признаёт только Вторую Мировую войну, а победы Советского Союза в Великой Отечественной войны никоим образом не видит. Более того, Запад воспользовался приходом юных необученных поколений и начал лживо, провокационно обвинять не себя и гитлеровскую Германию, а СССР в фактическом развязывании Второй Мировой войны. Российские либералы с воодушевлением подхватили эту ложь.

Если нет правдивой, то была и есть неправдивая, либо не совсем полная история, которой нас со школы учили, и продолжают учить, и сочиняют всё новые и новые псевдоисторические мифы. Почему народ так легко дал себя одурачить, позволит ли еще одурачивать себя следующим проходимцам? К сожалению, позволит, потому что учиться ленится. Потому и история учит, что ничему не учит. Хотя на негодном основании невозможно даже случайно построить что-либо мало-мальски пригодное для человеческой жизни, для добрососедства народов. Однако годного основания всё никак не находится — ещё свойство людских сообществ, барахтающихся сегодня в целом океане разрастающихся кризисов. Но у многих современных политиков цели и средства те же, что и прежде: опускай, разделяй всех, чтобы самим властвовать. Неграмотных, обманутых ложными мифами, легче поработить, ограбить, сделать нищими и закрепостить в таком состоянии.

Так неприметно опустили денежный шлагбаум на пути к образованию для масс небогатой молодежи (сравни с Декларацией прав человека и любой конституцией), тем самым опустили юную смену до плебса. Вместо полноценного образования предложат краткие сведения из «Твиттера» (Интернет), например, о романе Л.Н. Толстого «Война и мир»: «Большая русская семья переживает нашествие Наполеона. Потом все друг в друга влюбляются. В итоге всё заканчивается благополучно», все тома великого романа втиснуты в три предложения с хэппи-эндом.

В итоге сомнительных действий всеуровневых властей, на которых не влияет единая линия руководства, получается нищая и безграмотная Россия в окружении нищих и безграмотных эсэнгевских «братьев», исключая действующие хотя бы пока более разумно Белоруссию и Казахстан. По прогнозу Всемирного банка, за сорок предстоящих лет население России сократится к 2050 году на 34 млн., до 110 млн. человек, из коих окажется 40 млн. пенсионеров и 20 млн. детей, вычесть ещё «элиту» и её обслугу, а кормить и защищать страну будет некому.

А что эти всемирные «доброхоты» готовят для Украины, сейчас 46-миллионной? По последней советской переписи 1989 года численность населения Украинской ССР составляла более 52 миллионов человек. Куда уже делись шесть миллионов людей? Эффективно помогают «доброхоты»! Так Украина, согласно их замыслу, в дальнейшем ополовинится? Или совсем «у-упс»?

Власть денег давно стала надгосударственной, надобщественной, как писал уважаемый мной философ Александр Зиновьев, оказалась и на постсоветском пространстве выше государственной власти, подкупила и поработила её, подчинила народы, целые страны. Это стало видно невооружённым глазом всему цивилизованному земному сообществу. И что изменилось? Поумнели?

Когда мы столкнулись с навязанным нам Западом якобы капитализмом, то быстро поняли, что при социализме преподаватели нам в школе и вузе умозрительно вещали про какую-то кратковременную фазу капитализма образца девятнадцатого века согласно утвердившимся в руководстве догматизированным представлениям. «Капитал» Маркса партийные идеологи объявили новым священным писанием, несомненным и незыблемым на века. Но капитализм, как и всё, меняется, причём, очень быстро, и рассматривать его, как и любое общественно-социальное явление, с людьми связанное, нужно в процессе постоянных изменений, в непрерывной динамике. Однако в любом его виде, даже модернизированном, современном, он характерен так называемыми кризисами перепроизводства (на самом деле, грабительского управления) и потому расточителен всегда. Очень скоро он материки превратит в мерзкие пустыни, как на планете Киндза-дза, а океаны в мусорные свалки.

И потому капитализм не имеет устойчивого будущего, что в бешеной гонке с капиталистическими же конкурентами только за прибылью он пожрет всё вокруг и затем поглотит самого себя, как змея, поедающая себя с хвоста. Мы на себе тоже убедились, что для капитализма характерно присвоение и распределение большей доли продуктов общественного труда выше биологически (в масштабах страны демографически) обоснованных потребностей немногими (собственниками, причем, часто не работающими, т. е. паразитирующими), при этом меньшая доля достается действительно трудящимся по остаточному принципу и нередко ниже биологически обоснованных потребностей. Богачи считают, что чем ближе к уровню их личных запросов уровень обеспечения, тем лучше состояние гражданских прав и свобод. А не богачи, так заворовавшаяся власть рассуждает, они и не граждане. Кто же? Скот, невольники, рабы, зачем обращать на них внимание, зачем их слушать? В правовом государстве подавляющее большинство граждан бесправно, загляни в любой суд — что здесь неверно? И это положение возврата к рабовладению уже достигнуто. Ни перед государством, ни перед населением богачи не отвечают. Да и государство, сросшееся с богатеями и потому два с лишком десятилетия не взимающее с них налоги и отчисления, финансово обеспечивающее устойчивость проворовавшихся частных банков из своего бюджета, перед народом-налогоплательщиком тоже никакой ответственности фактически не несёт.

Стоит напомнить, поскольку стало забываться, а молодым вообще неизвестно, что социализм — это общественно-экономическое устройство, для которого характерно ведение производства и распределения в обществе на плановой основе в соответствии с реальными жизненными потребностями всех трудящихся при отказе в полноте гражданских прав упорствующим паразитам и противникам организации жизни общества на провозглашённых принципах добросовестного труда каждого на благо всех других тружеников. При построенном социализме, по мере развития общественных производительных сил, экономического базиса, такие демографически обусловленные потребности, как жилье, образование, медицинское обслуживание обеспечивались по нулевым или близким к нулевым ценам. Ругают, что всё это было плохое. А с чем сравнивают? С их мечталками или реальностью?

Сейчас стало хорошее?

Да ну! Новая доливка вранья в океаны лжи. Подтверждения пропагандируемым улучшениям жизни бывших советских людей не наблюдается. То-то богатые хранят деньги, лечатся, отдыхают и учат детей за границей, чего раньше не было. С территории бывшей страны Советов за двадцать лет выкачали два триллиона долларов, в этой цифре двенадцать нулей после двойки и как минимум два десятка миллионов загубленных нищетой и исковерканных безденежьем жизней. Как после Мировой войны! И ещё разглагольствуют о жестоком тиране Сталине и кровожадности коммунистического режима! В новострое опасно жить, питьевая вода отравлена и невыносима даже при мытье пола. Продукты питания и медикаменты фальсифицированы, вредны для здоровья, и ответственности никто не несёт. Потому и врут либералы про социализм. Для народа стало, наоборот, намного-намного хуже.

Но положительное именно при социализме действительно было достигнуто, это можно и нужно было развивать и улучшать, только не при геронтократии, власти старцев. Поэтому в нравственном плане социализм более безопасен для человека, для детей, для семьи, для общества в целом, чем другие известные в истории формации. После войны именно высочайшая эффективность государственного управления позволила всего за пять лет восстановить народное хозяйство СССР и ежегодно снижать цены на продовольствие, в то время как в разрушенной Европе, включая и Великобританию, до середины пятидесятых годов была карточная система на еду и социально значимые товары, от войны разжирели только Соединённые Штаты. Даже сейчас американцы за год покупают товаров на три триллиона долларов больше, чем зарабатывают, избыток получают в виде выдачи им разнообразных пособий и дотаций. Делается это и за счёт дешёвых кредитов. Гордятся американским образом жизни, но со всем миром расплачиваются за своё благополучие нарезанной бумагой с типографским рисунком, причём, доллары обеспечены уже не золотом, а только долгами. Взыскать их с домохозяйств всей страны немыслимо. Кому продать сотни тысяч частных домов, если отнять их у владельцев за долги по кредитам? Тупик! Да просто глобальное жульничество! Тем более, что доллары для внешнего обращения внутри США хождения не имеют и, по поступлении в страну с приезжими, немедленно изымаются из внутреннего обращения первым же банком, после чего вновь направляются только во внешнее обращение.

Невозможно скрыть, что на начало пятидесятых годов двадцатого века в СССР действительно были наилучшие в мире на то время всенародное образование и медицинское обслуживание. Не все и на Украине сейчас знают, что лесопосадки, окаймляющие поля, высажены по Сталинскому плану борьбы с суховеями, а до этого посадок просто не было. Пожалуй, теперь само это слово «суховеи» забыто. А я помню, что такое горячий ветер суховей, посадки в первой половине пятидесятых только ещё росли. Помню, как в лесопосадках стали вить гнёзда птицы и появились первые грибы — масленники, маслята. Лесополосы сейчас рубят на дрова, за российский газ заплатить нечем, но виноваты в этом, конечно, не свои воры, растащившие государственный бюджет, а клятые москали. Не отдают свой газ с Ямала задаром, ещё и денег за газ хотят, москали-негодники!

Знаю, что Сталин не успел создать единую речную транспортную систему (самый дешёвый транспорт) по всей стране, которую, как сказал о нём Черчилль, Сталин принял с сохой, а оставил с атомным оружием. Западные аналитики изучили социалистический опыт и рекомендовали своим государствам долгосрочное планирование, как в Советском Союзе.

Но, постепенно деградируя после Сталина, высшая партийно-государственная власть, вместо добросовестного налаживания хорошей работы и настоящего улучшения условий жизни, достойных человека, загнила и втайне от народа решила отказаться от принципов социализма. Сейчас либералы неутомимо и бездоказательно врут, включая СМИ, переполненные заказными проплаченными фальшивками, что это был единственный путь, чтобы стране не погибнуть с голоду (при забитых продовольствием подземных базах Государственного резерва на десятилетия возможной войны и глобальных катаклизмов бесстыжие партноменклатурные предатели и алчные торгаши старательно организовали и пустые прилавки во всех магазинах, и угрозу голода после семидесяти-то лет советской власти). Они же в годы перестройки беспрецедентно увеличили экспорт продовольствия, нагло присваивая выручку от него в преддверии приватизации. Это они ограбили народ и страну и не понесли за грабёж никакой ответственности. Это не народы Союза сдуру решили изменить общественно-экономический строй и развалить державу, а изменники, выросшие при советской власти. На референдуме народное большинство голосовало за сохранение своего Советского Союза!

Результат деятельности всегда соответствует направлению деятельности, будет где-то там, хотя он действительно может разойтись с намерениями и обещаниями. Просто деятельность «новых спасителей», «молодых реформаторов» и иже с ними была уже откровенно контрреволюционной, вражеской, такой и остаётся. За измену народу и стране ни с кого не спросили, потому что пришлось бы спрашивать с самих себя, и никто за предательство не ответил. Ельцин согласился со своим развесёлым «другом» Биллом Клинтоном для России вообще на латиноамериканский вариант, сырьевой, когда народ в массе гарантированно нищий, потому что на него возложили долги за разворованные властями кредиты от МВФ, и за то, что его ограбили, народ ещё и платит растущие налоги, что и у нас и происходит. Если с детства внушают, что все твои предки были варварами, почти животными, опоздавшими даже с Крещением, что ты, вечный пьяница, должен стоять перед «цивилизованным, просвещённым» Западом в поклоне, сняв шляпу и с протянутой за милостивым подаянием рукой, из тебя и выращивают правителя, согласного мать родную вместе с Родиной продать, если в свиную кормушку перед тобой налили патентованных, эксклюзивных помоев. Гордись, это тебе лично отвалили!

Моя гражданская позиция вполне определенная — я за рыночную, однако не дикую, а планируемую государством, чётко регулируемую и контролируемую экономику, но я против рыночного общества, где стихийно продается всё, включая людей, включая детей, включая органы для трансплантаций от подобранных и специально убитых жертв, а также «абортивный материал» для европейской парфюмерной промышленности (виды бизнеса, процветающие при западной «демократии» и открывшиеся в СНГ с наступлением якобы капитализма и свободы перемещений). Я за компетентное государственное планирование и регулирование на современной управленческой основе, включая демографию, с качественной государственной программой подготовки и переподготовки кадров, что без продуманной стратегии развития, без долговременного планирования, невозможно.

При этом государственная власть должна нести реальную ответственность перед народом за свою хорошую или плохую работу, для чего обязан быть создан понятный и эффективный механизм такой ответственности, а не никчёмные «законы», которых вагонами уже наплодили столько, что ни в какие амбары не входят, никто их не знает, в том числе юристы, и, естественно, никто не исполняет. Управляют по интуиции, по понятиям. Ни за что отвечать чиновникам любого ранга не хочется.

Я за новый социализм потому, что при нём общество нацелено на всестороннее развитие каждого человека и требует этого от государства, в отличие от капитализма, при котором большинству людей в таком развитии «законным» образом отказано. Сейчас патриотом считают того алкаша, кто с пивом сидит перед телевизором и вопит во всё горло: «Зенит» — чемпион! Россия, вперед!» Но мне ближе честный человек-труженик в чужой стране, чем алчный банкир либо олигарх, несостоятельный врун-президент или пролезший в депутаты бандит в своей, вспомним: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И лучше, если труженик будет разумный, самостоятельно мыслящий, без СМИвских штампов и спама в голове. А вот почему в национальных, бывших советских, республиках вроде бы неглупые и достаточно образованные люди уже двадцать лет делают выбор наоборот, полагая, что патриотизм именно в национализме, для меня большой вопрос. От того, что по душе свои бандиты, воры и обманщики, от национализма стало народу легче жить? Чего-то в стране прибыло? А чего именно, какого блага, можно назвать? Неужели не видят, что прибывает только придури в и до того не вполне благополучных «независимых» головах, не обученных самостоятельно мыслить, зато завистливых, горлопанистых и продажных! Нет, не видят!

Почему я за интернационализм? Потому что, во-первых, Россия не национальная, а многонациональная и многоязычная страна, психика народной массы не деформирована национализмом, и внутри нее всерьёз никто не говорит, что это русские виноваты, это якуты виноваты, или чуваши, или удмурты, эвенки, марийцы, коми, татары, мордва и т. д. Правильнее всегда истинным виновником бед народных считать не другие страны, не чужую, а собственную власть, значит, по большому счету, самих себя за её поддержку.

Исторически русский язык стал удобным средством межнационального общения, усвоил много слов из других языков, включая более новые европейские, с кем только народ ни сообщался. При этом в советское время и сейчас в России иноязычным не запрещалось ни говорить, ни издавать газеты и книги на своих национальных языках. Думаю, что не всем из 7000 языков мира так повезло. Наоборот, для немногочисленных и бесписьменных народов (по всему Союзу, от далёких Чукотки и Камчатки до Карелии, среднеазиатских, некоторых кавказских, где только в Дагестане 300 с лишком языков) были созданы алфавиты национальных письменностей, возникла даже цыганская письменность, благодаря чему и сохранились исчезающие языки, не заместились русским, который их всего лишь пополнил и обогатил в соответствии с новым временем. Для меня освоение нового языка никогда проблемой не было, не ленился, сразу начинал разговаривать, хотя и не полностью успевал освоить, когда опять требовалось переезжать в связи с новым назначением, когда посылали строить, организовывать и поднимать предприятия.

Моя Родина была и есть на всю мою жизнь — Советский Союз. Это не изменишь, как и единожды принятую военную присягу, хотя многие постарались об этом забыть. Родина меня родила, выучила, поставила на ноги, указала цель во благо народное и дала всё необходимое для движения к цели. Нынешняя власть только отнимает, ничего существенно положительного я от неё не имею, кроме нагло урезанной пенсии, честно мной заработанной за долгую трудовую жизнь. Мне и довелось работать на всей территории моего Союза, всякое бывало: где жажда, где нехватка кислорода, где мороз, где жара — загляни в ваш семейный фотоальбом. Я родился и останусь человеком советским! Потому что мне есть, чем гордиться и с чем сравнивать нелепую и убогую нынешнюю действительность, лишившую народ уверенности в завтрашнем дне.

Мою мать — Украину, где мне довелось родиться (и мать единственную, родную, тоже не изменишь), — мою мать пригласили в европейский дом, как и посулили, но только в качестве поставщика обслуги, и сказали: «Постой там, поодаль, перед нашим порогом, может, и позовём в прихожую, жди». Скоро ли бывший советский народ откроет, наконец, залепленные чужой ложью глаза и научится не шипеть на придуманного дурной националистической властью врага — такого же обманутого и ограбленного соседа, — не мечтать глупо, безосновательно, о благоденствии, вдруг свалившемся от добренького президента, от «просвещённой» сверх всякой меры Европы, от демократов из-за океана (забыли «Интернационал»: «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой…»), а смотреть без бабьей наивности и реально видеть, ответственно мыслить, осмысленно трудиться, морально жить? Хотя многое этому препятствует. Препятствует, прежде всего, сама государственная власть, сросшаяся с ворами-олигархами. И ответственности перед народом на себя не принимает и не несёт.

Так что же, перестать верить в жизнь, разумное, доброе? Нет! Не только верить, но и обязательно что-то делать самому, чтобы содействовать, в первую очередь, жизненно необходимому для всех нас просвещению. Ширится и крепнет понимание, что если во главе угла только деньги, такое общество не имеет духовного «плана» бесконечного развития, оно на духовном уровне уже заполненное, но не Богом, а жаждой денег. Оно обезбоженное и потому не живое, обречено и на физическом уровне, по всем направлениям, рано или поздно, неминуемо упирается в тупики. Только два вида приоритета могут быть: либо Бог, с этим приоритетом сверяется всё остальное, и тогда общество развивается, либо деньги — тогда ждёт крах. Значит, власть изначально знает, что ведёт страну к краху, потому и готовит себе запасную площадку за рубежом. Но там эти деятели работать не сумеют, их неминуемо разорят, как это было с эмигрантами после революции, как сейчас происходит со сбежавшими скоробогачами 90-х годов.

Интересно, куда побегут сами американцы, когда и их заслуженно постигнет жестокий крах из-за чрезмерной и нескончаемой безумной любви к деньгам, деньгам и деньгам? Запросятся спастись к нам в Сибирь? «Пу-устите, Христа ради!..» Лично мне очень хочется, чтобы янки взялись, наконец, за свой практичный ум и избежали многих неприятностей, как все разумные люди. Тогда и сбегать не придётся. Пожелаю им разума и благополучия!

Надо признать, что история — это пока не точная наука, и вряд ли завтра вдруг такой станет, а дисциплина по характеру всего лишь вероятностная, разработка которой может и обязана вестись с применением всего арсенала научных методов. История не должна быть решающим аргументом в межгосударственных имущественных и политических претензиях и спорах, ведь юридически она в отношении многих временных периодов столь же ничтожна, как анекдоты и басни. И иного история о себе пока не доказала, хотя, конечно, остаётся духовно влиятельной.

Очень надеюсь, дорогой мой Петрусь, что не сильно тебя загрузил письмом. Смотреть и слушать можно ведь и несколько дней. Верю, что содержание любопытно для тебя. Я рад, что поделился с тобой хоть ничтожной частью того, что меня занимает, что относится к моему текущему мировоззрению. Не смею просить тебя ответить по всем затронутым сведениям, но хоть о чём-то важном твое мнение для меня будет очень интересно узнать, пусть телеграфным стилем, как у тебя будет возможность.

Если в окружающем мире кажется, что всё так видимо глазу и предельно понятно уму, подумай, на всём ли земном шаре солнце движется по небу по часовой стрелке?

Постараюсь с пенсии уплатить за Интернет, архивировать и отправить тебе это видеопослание электронной почтой.

Передаю от всех нас приветы и обнимаю всех вас.

Твой дядя Виталий.

10. Из прошлого в будущее

— Воспринял, — сказал Иван, выключил планшет, медленно сложил и отодвинул папку, подвигал головой, разминая шею. — У-уф-ф-ф… Письмецо интересное, спасибо. Английский перевод посмотрю и сравню всё-таки вечерком, глаза чуть подустали. Толково изложено, доходчиво. Коммунист, социалист, сталинист — ты, наверное, так о нём думаешь, а, Говард?

— О Дымове? А я не о нём думаю, — с ноткой удивления ответил Миддлуотер, возвращая себя в тесноватое ему кресло. — Что мне о нём думать? Что ты такое сказал? Это всё ни о чём не говорящие, бессмысленные ярлыки. Давно не обращаю на них никакого внимания. Живёт где-то в далёкой России независимо мыслящий человек, и пусть себе дальше живёт. Он написал, чем интересуется, что знает и что делает. Обо мне он не знает. Ему нет до меня дела, поскольку он человек, увлечённый историями, историей, справедливыми и неправильными критиками истории, чем угодно. Что сейчас ни говорили бы историки, как бы ни критиковали новую хронологию, а огромную, крупнейшую страну Великую Тартарию они у себя перед носом в самой России не обнаружили. Пусть критикуют. Грош им всем цена и их «научным» выводам! А я теперь знаю о том, что знает Дымов, но знаю и о себе и думаю, что я могу сделать?

Ты, кстати, завтра проверку письма от Дымова закончи, сделай это, Айвен!

Я ещё немного жалею, что, вероятно, не успею проехать по всему пути нашего с тобой общего предка, а долго мечтал о таком путешествии, когда узнал о нашем происхождении. По картам детально изучал: от Москвы надо ехать в северную Сибирь, за Обскую губу, где перед Великой Смутой в начале семнадцатого века уже возникла торговая северная Мангазея Златокипящая. И ведь не потерявшей державную власть Москве эта земля стала подчиняться, а, похоже, уже более близкому Тобольску, ставшему столицей Великой Тартарии, хоть воевода в Мангазее остался прежний, назначенный ещё бывшей имперской Москвой. Кто же правил всей страной Великой Тартарией в интересующее меня время после якобы узбекского ставленника, хана Кучума? История таинственно умалчивает. Некоторые из высоких политиков уже путают часть Средневековой Руси — Великую Тартарию — с татарской Татарией, простёршейся почему-то от части правобережья Волги до обоих берегов Тихого океана, до середины Канады и США, хотя на территории нынешней Татарии в Средние века была Великая Булгария, а Татарии, как ни гляди, на берегах Волги ещё не было. Нынешние татары это бывшие волжские булгары. Сибирью именовался лоскуток европейского Русского Севера западнее Приполярного Урала, потом, при Романовых, сдвинули название Сибирь на восток, в Азию. Нынешние сибиряки говорят, что арии-славяне назвали Тартарией земли Тары и Тарха, детей бога Перуна. Рассказывают, что и в наше время многие видят красавицу богиню Тару при её ежегодном чествовании ночью в светящихся водах одноимённой реки.

Но я хочу сказать о российском Севере. Там, у Мангазеи Златокипящей, в далёком краю нынешних ненцев, развивалось литейное дело, разводили оленей, охотились, добывали пушнину, били морского зверя, ловили рыбу. Оттуда северами пройти по Ледовитому океану поморским кочем под парусом в Беломорье. Я проплыл бы, естественно, с лучшим комфортом, скажем, на моей яхте. В Кемь, потом по западному берегу проехать в бывшую шведскую Ингерманландию, в глухие дальние скиты, где укрывали нашего с тобой предка. Пешком, к сожалению, для меня уже нереально, не в том я возрасте, чтобы бродить по бесконечным болотам. Ралли на джипах по бездорожью между десятками озёр тоже сомнительно. Наверное, там, в нынешних Карелии и Финляндии, уже и заметного следа от старинных скитов не осталось… Это и останавливает, думаю, что ничего не найдёшь, даже с вертолёта!

Наш предок Фёдор Фёдорович, Теодор, Теодорикс, Теодорих, по-разному его называли на Руси и в Европе, женился на шведской принцессе тоже из славного древнего рода, не только ты о нём знаешь, Айвен, он известен всему миру. В их браке родились два сына: один вырос и уплыл в Англию — возник наш корень, переплывший позже в Северную Америку; младший остался с отцом — вот ваша, в последующем российская, ветвь потомков Божественного Августа. Шведы нашу византийскую, единственно законную, кстати, династию чтили, воевали они потом уже не с нами, а против Романовых.

Но, как всегда, бывало всякое. В Полтавской битве наёмные шведы, служившие в армии Петра I, разбили мобилизованное шведское войско Карла XII. Вся битва заняла утром очень немного времени, ошеломительно сработала русская новая артиллерия. Пока казаки облавой гнались по степи до переправ через Днепр у Переволочны за убегавшими в Турцию королём Карлом XII и гетманом Мазепой, Пётр усадил знакомых друг с другом шведских генералов из обеих армий за общий стол и пировал вместе с ними. В Шведской Могиле, к ней ведёт в Полтаве улица с таким названием, по преданию, отдельно похоронены павшие шведы из армии только Петра. Позже, в Валахии, в Прутском походе, царя Петра сильно подвела манера пировать на поле боя во время сражения. Много было лишних жертв и потерь, включая обоз и караван с многотысячным женским сопровождением русской армии, поход против турок кончился большой неудачей, сам царь еле откупился.

Мы с тобой, Айвен, нашу генеалогию знаем. Вижу, что содержание видеописьма от Дымова тебя тоже не удивило. Разгерметизация, исторические тайны завтра будут знать все. А мы с тобой знаем всё же намного больше.

— Согласен, — сказал русский гость, — но подумай, зачем тебе, милый дядюшка, ехать в Карелию и к финнам? Поезжай прямо в Москву. Лучший памятник нашему пращуру Фёдору Ивановичу открыто стоит в самом центре Кремля, это ведь при Блаженном Фёдоре Ивановиче начато строительство колокольни Ивана Великого, а заканчивали уже при Борисе Фёдоровиче Годунове. Не доказано, что его отец Фёдор Иванович…

— Его отец Фёдор Иванович и позаботился укрыть недавно родившегося младшего сына Фёдора, родного младшего брата царя Бориса Фёдоровича, — со строгим назиданием в голосе прервал Августова Говард, не изменяя выражения благожелательного внимания на лице. — Он знал про обострение обстановки в Западной Европе, знал о разрастании Реформации, провидел страшную смуту с мудрыми старцами в своём любимом монастыре, избегал этой смуты в России, как мог. Государь Фёдор Иванович заблаговременно дал народу заработок на стройке колокольни Ивана Великого. Оберегал своего старшего сына-государя Бориса Фёдоровича от неизбежного появления партии сторонников младшего сына, ещё несмыслёныша. Не стал надевать на малыша железную маску, как французский король Людовик, просто отправил с верными людьми в отдалённое надёжное место. Мы с тобой от этого его сына, Фёдора-младшего, происходим.

Окончание жизни государя Императора Фёдора Ивановича датируют 6 января 1598 года, но точных документов о нём у них, вероятно, и нет, а у меня они есть, разысканы и вывезены двоюродным дедом из Архангельска в 1918 году. Дед передал их брату, отцу моего отца, потому что сам остался бездетным. Наверное, вывезены не дедом, а прадедом, так правильно по-русски? Ну, это не важно. Важна суть. Замечу, что в ходе Великой Смуты и после во множестве появлялись самозванцы Фёдоры Ивановичи и Фёдоры Фёдоровичи. Это хорошее подтверждение, что наш с тобой предок Фёдор Фёдорович реально существовал, не зря его так же упорно не вспоминают современные историки, как и Великую Тартарию, не скажи о ней создатели новой хронологии. Но был Фёдор Фёдорович уже далеко от голодной, охваченной волнениями Москвы, и от погибели спасся.

— Да, и это знаю, — согласился русский, — миллионы людей видели колокольню Ивана Великого в Московском Кремле, но мало кто из них задумался и понял, на что смотрит, какая важнейшая для страны тайна сокрыта в этом гигантском столпе, стоящем у всех на виду, за надписью золотыми метровыми буквами по самому верху колокольни. Смысл её не понят!

И вот что ещё: нам с тобой крупно повезло, Говард, что наш предок происходит от Ивана Великого, которого на Западе называли пресвитером, преосвященным Иоанном. Народу было бы не объяснить легитимность, если бы наш с тобой род произошёл не от Ивана Великого, не от Фёдора Фёдоровича, а позже, скажем, от Димитрия, которого заклеймили Лжедимитрием, а потом тушинским вором. Слишком глубоко вдолбили народу этот негатив через дворянство, столетиями громко упрекавшее друг друга за поддержку тушинского вора. Или, с глазу на глаз, за то, наоборот, что не поддержали, отчего и страдают при Романовых. Есть ведь вполне реалистичная версия, что купец Минин и князь Пожарский, кстати, Рюрикович, сбирали рать не против законного государя Димитрия, а против засилья наглых ляхов-католиков на Москве. В Архангельске в это время в помощь византийской династии высадился полуторасотенный авангард десанта от подчинённой ей Англии, но несколько запоздал спасти нашу династию. А кто об этом знает? Те же историки-ортодоксы сомкнули рты и помалкивают. Глядят в свои «святцы» и клянут с усердием по старинке Лжедимитрия.

Вот, что, Хови, ещё. Иван Третий уже принял титул Императора, полагают, после второй своей женитьбы, на Софии Палеолог. Как же утратился императорский титул у Ивана Четвёртого Грозного, ему потом наследовавших царей, наконец, у Годунова? Все они были законными Императорами. Происходили от византийской династии. Твой Джеймс и мой брат Борис, как и мы с тобой, считаем, их императорские высочества, они после посвящения в семейную традицию, вслед за нами, тоже будут на правах, мы считаем, наследных принцев.

В династии Романовых императорский титул принял впервые только Пётр Великий, российские императоры нового времени с него повелись. А в предшествовавшей византийской династии Димитрий тоже стал Императором после смерти отравленного Годунова. Но никто не спас сынка Димитрия и Марьяны Юрьевны Мнишек, малыша Ивана Димитриевича, а он ведь тоже был по своему происхождению царь и наследник, при интронизации принял бы титул Императора. Даже имя Марьяны, Марианны, исказили, стали писать Мариной. Отец её Юрий сначала звался Мнишич, позже стал писаться Мнишихом, потом Мнишеком. Между прочим, в моём роду в девятнадцатом веке одна из прапрабабушек тоже звалась Мариной. На воротах Спасской башни Кремля известно по чьей указке повесили несчастного малыша Ивана Димитриевича всем на обозрение, а он ведь по тогдашним уложениям от рождения тоже считался царём, ему тоже должны были присягнуть при царствующем в это время отце-государе Императоре Димитрии. Наверное, и присягнули, как было положено. Противники полагали, что прикончили нашу, единственно законную, древнейшую византийскую династию, чего и добивались. Сейчас некоторые историки уверяют, что Иван Димитриевич был сыном Марианны и казацкого атамана Димитрия Заруцкого. Если так, Марианна бежала бы с сыном к своему отцу в Польшу, под его защиту, что ей искать оставалось в России после смерти мужа, государя Димитрия? Но, будучи уверенной, что её малолетний сын и есть теперь подлинный государь, она направилась за помощью к сильным казакам, которые её традиционно выдали, чтобы укрепить своё положение уже при новой российской власти, какая появится.

В Москве Марианну повесили, военачальника Заруцкого посадили на кол. Это трагедия, однако, наше с тобой происхождение от законного государя более раннее по времени, прежде Великой Смуты. А наш общий предок — это, считаю, восемнадцать поколений тому… Мой отец Кирилл Михайлович Августов с тобой, Говардом-младшим, уточняю, наизусть заучил, получаются девятнадцатиюродные братья, ты правильно это заметил, дядя Хови, что я тебе прихожусь племянником. Твой единственный сын Джеймс и я с Борисом — братья в двадцатом поколении. Сын Бориса, Сергей, моя дочь Ирина и твоя внучка Элис, в России к ней обращались бы Алиса, родственники уже в двадцать первом колене, набирается полное очко. У нас с тобой, в отличие от некоторых царствовавших с восемнадцатого века до двадцатого, якобы принадлежавших к одному роду Романовых, фамильные гены всё ещё совпадают, удостоверено. Славянские гены! Ты же и побеспокоился проверить и подтвердить.

— Мы действительно родственники. Значит, происходим из единого корня, из древней Руси, из Византии. Вот, кстати, Айвен, — Миддлуотер здесь слегка оживился, — а ты знал, когда давал имя дочери, что Ириной звали жену библейского царя Давида, мать премудрого царя Соломона? Это ведь род Христа! Христос знал, что происходит из рода Давидова.

— В советское время цари меня как-то не особенно интересовали, — чуть смутился Иван.

— Это ничего. Ты просто молод был, не дорос, не интересовался тем, что для взрослой жизни действительно необходимо. Зато сейчас приходится вникать и разбираться… Да, своё родство мы с тобой, Айвен, знаем и можем подтвердить документально. До Божественного Августа. Свой род — это сила! А если и Великий Август происходит из рода Давидова? Это было бы очень интересно! Представь: породниться с самим Христом! Кто тогда осмелится выступить против нас?!

— Если один был истинно царский род, ромейский, византийский, идущий корнями из самого Первого Рима, из Александрии Египетской, — оживлённо заговорил Иван, — то и Божественный Август, и Давид, и Христос, несомненно, к нему принадлежат, уже потом византийский царский род разветвился по Европе. Вот тебе и ответ!

— Не спеши обобщать, держи при себе, — строго предостерёг Миддлуотер. — Как это: царский род разветвился? Западная Европа здесь при чём? В ней и сегодня полно соискателей тронов, готовых вернуть их из музеев во дворцы и усесться на них. Однако самозванцы, рвущиеся к власти, не имеют ничего общего с Византией, они родственники своим туземным родственникам, а не Божественному Августу, не торопись! Документы у меня в надёжной сохранности, даже от ядерной войны. В России старинных документов времён Византии осталось, действительно, мало, если вообще есть. Столичные, местные и монастырские архивы предыдущей Империи в основном уничтожены в царствование Романовых, многие документы подделаны и подменены, подлинной истории Руси и России нет! Та история, что есть, что в ходу для потребы плебса, фальшивка! На самом деле было другое. Западные европейцы правильно считали русских царей до Смуты великими Императорами, так к ним всегда и обращались, как подданные, поскольку были царскими ставленниками, посланными из Москвы. И положенную дань везли в метрополию, в Русь, пока в Западной Европе не разожгли Реформацию. Учти, Айвен, скажу тебе не всё, но только все династии, возникшие в Европе после Реформации, незаконны! Так к ним всегда и относись! Законны только мы!

Я вполне здоров, иначе и быть не может в моём положении. Правда, подустал не то, чтобы держать власть, а не расположен предостерегать от грубых ошибок. И всё равно их совершают. Примитивна сама система, допускающая вмешательства вдруг разбогатевших на финансовых пузырях дилетантов, которых становится всё больше. При этом любой из них не считается ни с кем, стремится продавить свою политику. Но таковы обыкновенные люди, и надо это знать. В разных странах были попытки ввести стратегов в систему государственного управления, часто они заканчивались неудачей. А я думаю, Айвен, стратег это тот, кто остаётся вне системы управления. Как в неё включился, как сам стал управлять, так и перестал быть стратегом. И не факт, что оказался специалистом по управлению. Я это к тому, что иметь толкового стратега при себе полезно, а рулят пусть подготовленные управленцы, хороший стратег сам не руководит, не допускай подобной логической подмены в бизнесе. Стратег есть стратег! Да.

Мне, лётчику, близок поучительный пример из истории авиации. Когда появились первые самолёты, богатые западные европейцы, в то время люди титулованные, родовитые, британцы и немцы, отнеслись к полётам, как к новому, модному виду спорта, в точности так же, как перед приходом авиации восприняли езду на только что появившихся мотоциклах и автомобилях. Это был эксклюзивный спорт для немногих избранных. С началом боевых действий в Первой Мировой войне молодые лётчики, часто приходившиеся друг другу кузенами и прочими родственниками, оказавшимися теперь в противостоящих армиях и ставшими врагами, перенесли, а по сути, подняли в воздух семейные традиции, в которых с детства были воспитаны. Воздушные бои они воспринимали как рыцарские поединки, как смертельно опасную, но всё-таки спортивную, дуэльную, турнирную охоту на людей, по сословному положению им равных. Поэтому они соблюдали в воздухе рыцарские традиции. Когда эти рыцари неба перебили друг друга, при этом количественно и качественно авиация быстро росла, командованию по обе стороны фронта потребовалось спешно призывать кого угодно, из любых сословий, лишь бы обладали минимальной технической подготовкой, и вот тогда рыцарство в воздухе почти исчезло. Такое же происходит в любом виде человеческой деятельности, куда приходят люди с нравами улицы, и нынешние финансисты не исключение. Почему я привёл тебе этот пример, Айвен?

Скоро лишних финансистов в мире сильно поубавят, несмотря на то, что все или почти все крупные англосаксонские и западноевропейские финансисты приходятся друг другу родственниками, пусть и отдалёнными. Поясню. Когда в России после тягот Первой Мировой войны победили революционеры, предельно нелепо к этому отнеслись у нас на Западе. Капиталу, видишь ли, тогда якобы сильно не понравился наглый захват частной собственности социалистическим государством, национализация. Хотя западный капитал очень много сделал для подготовки революций в России. Не могу, Айви, найти разумного объяснения, почему Великобритания, будучи после Первой Мировой уже в крупном долгу Соединённым Штатам, не захотела заработать на участии в восстановлении Советской России после гражданской войны, а потом в сталинской индустриализации? Британский снобизм и высокомерие или боязнь влияния коммунистов? Согласись, что все эти препятствия чисто психологического характера, все они только в умах правивших тогда людей. Результат допущенной послевоенной задолженности Америке — утрата Великобританией лидирующей позиции «владычицы морей», которой она стала благодаря ограблению Индии. А самое главное — британский фунт стерлингов перестал быть мировой валютой, уступил нашему американскому доллару. Но ещё до этого Англия необдуманно утратила титул «мастерской мира», уронила своё товарное производство, значит, уронила и свою торговлю в мире, и престиж. Зато подвернувшейся возможностью заработать не преминул воспользоваться наш президент Франклин Делано Рузвельт, особенно в тяжелейшем периоде Великой Депрессии, да и после неё. Тихий, интеллигентный Рузвельт никого не боялся, не заявлял публично, что кем-то на земном шаре брезгует, он работал со всеми перспективными активами на планете. К примеру, из семисот тонн золотого запаса, сохранившегося у Германии после Первой Мировой к тридцатым годам, ставший рейхсканцлером Гитлер передал в США шестьсот пятьдесят тонн на технологическое перевооружение промышленности ещё до начала Второй Мировой войны. Основу сверхмощному военно-промышленному комплексу Советского Союза, включая бесчисленные заводы и проектные институты, как известно, тоже заложила Америка при Рузвельте. Это близко к десятку тысяч новых, с иголочки, предприятий! И Сталин честно расплачивался с Америкой не только разнообразным сырьём, но и полновесным золотом. Потом план Маршалла позволил нам избежать кризиса перепроизводства, ожидаемого после войны, американская помощь потоками хлынула в страны Европы, где промышленность была предусмотрительно выборочно разбомблена. Естественно, Европа стала нам должна, хотя финансисты зарвались, не удовлетворились залоговым нацистским золотом, а ведь это была пятая часть от золота, награбленного немцами за всю Вторую Мировую войну, и захотели гораздо больше. Увлеклись! Не так надо было действовать. Не додумали!

Когда в России двадцать лет назад победили контрреволюционеры, то уже современные нам западные финансисты и связанные с ними политики повели себя ещё спесивее и неразумнее. Какое безмыслие и на этот раз! Напоминает уже неумную традицию. Поверить, что этим деятелям, вопреки элементарной логике и исторической памяти, теперь уже не понравился захват государственной, так называемой общенародной, собственности снова частниками? Хотя осуществлялся по законам Запада и под его контролем. Не говорю обо всём юридическом блоке, Айвен, но разве самым кондовым советским юристам по силам было сочинить один только Гражданский кодекс? Я правильно, уместно это сказал — кондовым? Да. Стало быть, дело вовсе не в отношении Запада к чужому отношению к не его собственности внутри России, а в его собственном интересе к российским ресурсам. Форма собственности нередко, при необходимости, и в самих Штатах изменялась для разных предприятий: то она частная, более эффективная в военное время, как было с оборонными заводами, то снова государственная в дни мира. Правда в том, что Запад сам захотел стать хозяином чужого добра посредством поверивших его внушениям дилетантов из системы социализма. За это и будет наказан, но не российскими новичками в глобальном бизнесе, а сам собой, по воле Божьей.

— Это только часть правды, Говард, — заметил Иван. — Ты крупно не договариваешь.

— Да, — согласился Миддлуотер, — наконец-то, и ты начал понимать, что хотя в недавние времена Запад противостоял красным, однако важнее всего то, что он, после Реформации, всегда выступал именно против русских, вернее, против России. И продолжит завистничать и выступать, пока не загнётся, с ней или без неё. Второе будет быстрее. Поэтому и ты прилетел ко мне на самолёте своей германской фирмы, здесь ты немец, герр Себастиан Краузе. Предосторожность нам с тобой никогда не помешает. Но продолжу.

И журналисты, Айвен, и писатели, и политики и многие прочие стали в наше время беспрецедентно безграмотны и путаются порой в самых простых вещах. Отчасти потому и лживы. К примеру, гитлеровская Германия, хоть и считалась национал-социалистской, оставалась капиталистической, в отличие от действительно социалистического Советского Союза, поскольку крупные предприятия не экспроприировались государством, а принадлежали частному акционерному капиталу, возьми, к примеру, авиационные заводы небезызвестного Мессершмитта или промышленные концерны Круппа, Шахта. Тем более, у мелких фирмочек, вплоть до разного рода торговых лавок, парикмахерских, пошивочных и сапожных мастерских, пивных и так далее, тоже были свои владельцы-частники. Не зря немцев в шутку и всерьёз называли тогда нацией лавочников. А кто сегодня такое о немцах помнит? И теперь продажные журналисты лживо уверяют, что западный капитализм оставался чистеньким в то время, как социалистическая Россия воевала с тоже социалистической Германией, а победу в их войне друг с другом одержали почему-то США. Но это к слову, герр Краузе.

Не мне наводить здесь порядок, не хочу, надоели бесчисленные дилетанты. Пусть в Новом Свете, в Старом Свете эти бабочки-однодневки сами барахтаются, пока не выплывут или не утонут, в конце концов. Пусть этих посредственностей из плебса станет меньше! Хоть вряд ли снова перееду, мне пока и здесь удобно. К насильственному свержению строя мы с тобой, Айвен, никого не призываем, ничьих конституций нигде не нарушаем. Нам просто нравится помнить о наших предках и чтить память о них. Так? Да. Верю, ещё придёт наш час, позовёт не самозваных, а нас, истинных потомков Божественного Августа, сама Великая Россия, чтобы навести в себе и остальном мире порядок и зажить, наконец, по-человечески…

— Стоит вспомнить, Говард, что Россия сейчас республика, а не монархия.

— Ну и что, что республика? Новое — это хорошо забытое старое. Монархия тоже казалась незыблемой, но, Айвен, ничто не вечно под луной. Всё непрерывно изменяется. Вопрос народного просвещения. И правильно выбранного времени старта программы.

— Да, если показать публике, чем монархия выгоднее республики. Люди из интереса к быстрой выгоде верят не в честный труд, а в лотереи и финансовые пирамиды. Поверят! Плюс азарт! И ещё. Ты тоже потребуешь от России покаяния перед свалившей за границу династией?

— На этом полушутя настаивают российские неомонархисты, тоже рвущиеся к власти и бюджету и всерьёз готовые прислуживать низвергнутой династии, если она вернётся. Её пятая колонна. Знаю, Айвен. Но ведь прозападная династия Романовых не покаялась перед Россией за то, что бросила державу в трудное время Первой Мировой войны, династия не попросила у державообразующей русской нации прощения за участие в устранении от власти предшествующей, нашей с тобой, византийской, династии, и за иные свои тяжкие грехи в течение трёх последующих веков! Хотя времени для покаяния было предостаточно, с отречения последнего императора до так называемого расстрела царской семьи прошло почти полтора года. О чём ты говоришь, Айвен? К примеру, царь при переписи населения назвал себя в анкете хозяином земли российской. Можешь расценивать, как его грех гордыни. Но им всем, как хозяевам, и в голову не пришло покаяться перед русским народом, хотя в хозяева они пролезли незаконно. От Божественного Августа не они происходят! Напротив, это только мы!

Вспомнил шутку, Айви. Бог послал на землю Ангела склонить людей к добру. Ангел не справился, вернулся ни с чем. Бог поинтересовался, почему. Ангел ответил: «У меня не было денег»…

— И тогда Бог удивился: «А что это такое?», — закончил с улыбкой Августов. — Знаю.

— Да, наверное, сильно удивился… Восточные мудрецы считали, что мир составлен из пяти элементов: первоначального эфира, огня, воды, земли и воздуха. Народ российский знает, что энергией четырёх последних из перечисленных элементов заряжает человека парная в русской бане, издавна этим пользуется. У меня тоже есть русская баня, хотя я не привык и не умею париться, слишком жарко. Но бревенчатую баню выстроил, можешь наведаться, только скажи заранее, чтобы протопили. А люди стали зависеть от придуманного ими шестого элемента — денег. Что в отношении дачи в долг денег сказано в Ветхом Завете? Пусть прочтут и вспомнят.

Моя идея очень проста, Айвен. Я хочу думать, что от подобных дореволюционных гордецов-хозяев нет пользы, и потому у них в России нет будущего, их время вышло. На данном этапе мы по этой причине поддержим мысль, что новая монархия в России уподобится историческому фарсу. А Россию мы никому из зарубежных умников не сдадим, вот о чём я сейчас тоже думаю. Потому что никому из них её не поднять, они её только раскачивают. И меня всё больше беспокоит, насколько бездарно, я бы грубее сказал, и безнравственно, сама Россия тратит свои невозобновимые ресурсы на поддержку утопающего в грехах Запада. Поддерживать стоит тех, с кем можно договариваться, а несговорчивые, те — как хотят. Постсоциалистическая Россия, реформируясь, и сама устояла на ногах, её не подпирать надо, а помочь ей уверенно двигаться вперёд, и это можем мы, если и она этого захочет. Если не пожелает — не навязываемся, двигайся сама, не ребёнок. Мы без спешки дождёмся своего часа. Мы за это время усилимся. Затем поменяем идеологию и пропаганду. Вот так, поэтапно. Всё очень просто.

Пора понемногу передавать мою семью под начало Джеймсу. Ты удивлён? По тебе не очень заметно. Значит, время передать и вправду пришло. Он хотя бы побывал на авиабазах ООН, познакомился с людьми, технологией, системой логистики, видел хозяйство своими глазами, но пока глубоко не вникал, не будучи в курсе вообще. Освоится здесь, это займёт пару-тройку лет, а потом начнёт входить в тематику и по России, чтобы продолжить наше содружество. Так? Нужно большее твоё участие не только в продовольственном бизнесе, надо увереннее готовить новые финансовые рынки. Инвестируй, если уверен, что сможешь контролировать. Тебе я помог подняться, ты стал силён, жду сейчас реальной поддержки от тебя. Но поначалу излишне Джеймса не грузи, всякий раз убеждайся, что он справляется, успешно тащит свой воз. Хотя бы людей и господствующие мифы ближнего к нам круга воспринимает так же спокойно, без истерик, как ты. Разногласия между вами навредят делу.

— Обещаю тебе мою поддержку, сколько меня хватит, — твёрдо сказал Иван. — А Борис пусть летит. Я сейчас ощутил — в полёте стопроцентно будет удача! Бог с ними, с самолётами, всё равно подготовкой экипажей никто в России заниматься больше не будет, там у нас сейчас и некому, не те люди во власти. Жаль, конечно, появилась прекрасная машина вне своего времени, и не поддержана, осталась блестящей одиночкой вне боевого мощного комплекса. Додумался же твой братец, а наш с Борисом отец: самолёт вместе с экипажем, пересекая на большой скорости силовые магнитные линии планеты, превращается в оптико-магнитный резонатор! За то наш папочка Кирилл Михайлович и пострадал. Я, конечно, не специалист и далёк от авиационной науки, но думаю, что восполнение топлива — это всё-таки своеобразная шутка отца, подброшенная им для отвода любопытствующих глаз. Гениальный серб Никола Тесла век назад для человечества построил магнитоэлектрический резонатор с коэффициентом полезного действия в разы больше, чем сто процентов, чего ни в какой официально принятой теории быть не может. С ним тоже разобрались крайне заинтересованные в торговле топливом лица. Так произошло и с нашим несчастным отцом, он тоже опередил своё время. Отец установил изобретение одного русского беженца из дудаевской Чечни на свой самолёт: увеличение мощности и экономия топлива в пятнадцать тысяч раз за счёт холодной ядерной реакции в двигателе! Во столько же раз снижение прибыли у нефтеторговцев — им это сразу крайне не понравилось. Продадут коммерсанты оставшиеся МиГи коллекционерам или на металлолом — мелкий бизнес, в России не в первый раз. На лучшее дело их не хватает.

— Ну, что ж, — вновь поднимаясь из кресла, неторопливо резюмировал Говард, — тогда дам согласие, пусть его и эту умницу-японку перебазируют из Монголии. Надо подумать, куда. Лучше к Штатам поближе. Самолёт русские модернизировали, поставили лучшую авионику, усилили радиоэлектронную защиту, если правда. Пусть наш Борис летит, японка должна контролировать его состояние, сколько понадобится. И, чем скорее полетит Борис, тем лучше, чтобы его там, в Гоби, не выкрали или не убили. Планы такие есть, протекает где-то у нас, и вряд ли у военных, там мало кто посвящён в детали. Скорее, в администрации президента или у финансистов. Или и там, и там, за деньги везде. Бен Мордехай на месте тоже не всесилен, его в любой момент могут и перевести из Монголии. Пойдём-ка на ферму, курочек моих тебе спокойно покажу, пока Нэнси с Дайаной не вернулись. Сейчас как раз подходит время кормить курочек ужином, покушают и на отдых устроятся, спать. Увидишь в действии мою новейшую автоматику. Это мы можем без японцев и китайцев, а русский самолёт наши фирмы повторить не сумели. Наши даже военные ракеты летают всё ещё на российских двигателях.

— У вас другая предпроектная идеология, простейшая, заимствованная из компьютерных игрушек, с ней не повторят. И русское мышление осуществляется на другом логическом языке, чем тот, который используют в Америке. Ну что ж, двинемся… Лады! Посмотрю твоих курочек с удовольствием. Больше не возражаю, пусть Борис летит. Надо так надо. Хочу ещё дополнить, — сказал Иван Кириллович, тоже поднимаясь и захватывая с собой планшет и папку, — что Годунов — может статься, не фамилия старшего брата нашего с тобой предка, а, думаю, это его прозвище в народе с того времени, когда в повторившийся голод он распорядился раздавать из казны серебро и «годувать», то есть кормить народ хлебом из государственных закромов, потому и стал Годунов. Если он сын государя Императора Фёдора Ивановича, как оказался не с отцовой фамилией? Похоже на подлог древних историков! Царь Фёдор Иванович Годуновым не был, а царь Борис Фёдорович, его сын, стал вдруг Годуновым — хоть эту элементарщину господа историки осознали? До Бориса Фёдоровича в царском роду ни за кем прозвища такого не было, как не было от царствования Ивана Даниловича Калиты такого страшного многолетнего неурожая и голода. Треть населения России вымерла тогда, ополовинилась уже четвертьмиллионная Москва…

— Вот пусть историки эту версию о прозвище Годунова и проверят, праведным честным трудом оправдают уже свой чёрствый хлеб, перестанут врать про государя Бориса Годунова как потомка незнаемого помещика, где только они взяли сословие помещиков в то время, слова такого ещё не было, а мы с тобой пойдём годувать курочек, — слегка полуобернувшись, взмахнул рукой Миддлуотер, грузно и медленно ступая. — Обрати внимание, там у них в помещении никакого дурного запаха. И ещё. Хочу, чтобы ты знал, не заказывал здесь и не удивлялся. В моём доме курятину не готовят никогда, только индейку. Мерзкое слово сорвалось — «курятина». Для павших курочек у меня организован специальный могильник, но я прихожу к этому зелёному газону только раз в году, в день памяти первой моей любимицы.

Поговорим теперь, что происходило в Киеве после февраля семнадцатого года. Я просил тебя приехать ко мне подготовленным не хуже, чем я по России, поскольку постоянно изучаю различные материалы. И не только финансово-экономические, но и исторические. Расскажи всё, что знаешь, Айвен. Думаю, ты не станешь возражать, если я запишу твою информацию?

— Я не возражаю, Говард, запиши на диктофон. Про специальный могильник для курочек ты уже рассказывал в прошлые мои приезды. И про негромкую лёгкую музыку в определённое время суток для курочек тоже помню. И что диетические яйца вы всё-таки едите. Ты всерьёз интересуешься, что в Киеве тогда происходило? — переспросил русский, догоняя. — Там всё, что только придумаешь, происходило: воля, свобода, красные банты на груди, горячие и бестолковые речи, когда неважно, что говорят, и рады, что могут просто быть услышанными. Снова митинги, кумачовые транспаранты, потоки солдат, эшелонами и врозь текущие с Западного фронта и с Румынского фронта. Был праздник жизни с роскошествами и столичными излишествами, а потом вдруг произошли страшные бедствия.

Знаешь, дядя мой Говард, чем больше я узнавал о том, что там происходило, тем больше это напоминало мне ситуацию в Сингапуре, когда туда в начале 1942 года нагрянули японцы. Довелось как-то послушать случайно уцелевшего англичанина. Его родительская семья, как и многие другие из колониальной администрации, погибла при эвакуации на лодке в заливе, когда её перерезал японский военный корабль, обеспечивавший высадку десанта. Потому что корабли, выполняя свою боевую задачу, шли прямо по лодкам, по людям, не сворачивая. Несколько пароходов, к которым стремились спасающиеся, японские военные корабли расстреляли из орудий и утопили, расчистили залив для движения колонн судов десанта. А его, тогда ребёнка, спасли и приютили местные рыбаки. Представь, как до войны безбедно и счастливо жили там англичане, голландцы, французы. Там веками царствовала богатейшая Ост-Индская торговая компания. Налаженный, комфортный колониальный быт. Почти никаких головных болей из-за войны в полыхающей далёкой Европе: дамы в роскошных платьях и драгоценностях, офицеры в белой тропической парадной форме. Прислуга из местных малайцев, китайцев, индийцев, филиппинцев исполняет все прихоти белых хозяев. И тут вторгаются беспощадные и не рассуждающие японцы, которым до твоей неповторимости никакого ни дела, ни интереса, ну, не больше, чем до докучливого комара. Шлёпнул и стряхнул, и каждый японец поступает только так. Не знаешь, за что свалилась на твой благополучный мир такая ужасная кара, а ведь до войны в их тёплом, комфортном рае всё было так великолепно!

Оказалось, что ни флот, ни армия, ни авиация, ни стотысячный гарнизон Сингапура, из которого треть были британцы, семнадцать тысяч австралийцы, никакая не защита. Были, стояли тут в мирное время зачем-то, обозначали своё присутствие, а воевать оказались совершенно не способны, слишком привыкли к приятной жизни, сдались вторгнувшимся малочисленным японцам тут же. Офицеры не ориентировались в местности, которую должны были оборонять, солдаты, обученные только парадному строю, не знали, чем и как оборонять. Не имея преимущества в силах, японский генерал Ямасита действовал нахрапом, вызвал к себе англичанина, командующего обороной, и наорал на него. Сингапур вздрогнул от его наглости и жестокости и дисциплинированно сдался. То же происходило и в Бирме, и в Таиланде и на Филиппинах, всюду на половине Тихого океана. Кто-то где-то, конечно, отстреливался, как наш юнкер Александр в Святошино под Киевом. А что толку, если до Лондона так далеко, никакие разумные и своевременные приказания оттуда не поступают. А в самой Англии, потеряв малочисленные, но хоть как-то организованные сухопутные силы и всё вооружение экспедиционного корпуса под Дюнкерком у Ла-Манша, думают об одном: как слабыми военно-воздушными силами от авиации Гёринга отбиться. Разведка доложила о «Дне орла». В эту операцию «Адлертаг» самолёты Люфтваффе должны массированными налётами сокрушить Великобританию. И подлодки Кригсмарине гросс-адмирала Карла Дёница топят уже по нескольку торговых судов в день, на британские острова ощутимо сокращается подвоз, а без регулярного подвоза англичанам на свои ресурсы не прожить.

Белое цивилизованное население Сингапура попросту исчезло. Отдав с себя все драгоценности, все деньги, эвакуироваться в Индонезию, на Целебес, в Австралию смогли только около 1600 человек. Остальные белые гражданские без вести пропали. Потери цветного туземного населения никто и не считал. История раз за разом показывает, что власть мирного времени в условиях начавшейся войны с обязанностями, как правило, не справляется. Но какой генерал, такая у него и армия. И потому, при слабых, зато угодных высшему начальству командирах, намеревающаяся только обороняться сторона заранее ставит себя в проигрышное положение. Ведь обыкновенные командующие мирного времени заботятся, по большей части, о благах, привилегиях, удобстве и безопасности для себя лично. На военные учения всегда денег не хватает. Потом спасают лично себя.

— Согласен с тобой, Айвен, — вмешался Миддлуотер. Он положил правую ладонь на столик и легонько прихлопывал ею по столешнице в такт произносимым словам. — Очень плохо, когда нет заблаговременно продуманной военной теории, нет плана действий. Но ещё хуже, когда, вопреки плохо, хорошо ли, но всё-таки разработанному плану, начинают импровизировать. Да. А в дело управления вмешиваются все, кому не лень, побуждаемые весом своего положения в обществе и личными амбициями. В преддверии Первой Мировой войны российский Генеральный штаб имел план только полной мобилизации. Понимая, что в случае выступления России в защиту Сербии, где в конце июня 1914 года провокационно был застрелен наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд Габсбург, агрессивно настроенную Австро-Венгрию неминуемо поддержит кайзеровская Германия, и надо, не теряя ни дня, начинать полную мобилизацию, Генеральный штаб вынужден оказался выслушивать всех и подчиниться мнениям великих князей, их жён, великих княгинь, взбаламученной ими столичной прессе. Телефонные консультации представителей императорского двора с зарубежной роднёй способствовали усилению давления на Россию европейских дипломатов, включая германских. Царь Николай II при этом непрерывно колебался, не желая ни с кем из родственников поссориться и оставаться душкой. В итоге объявлена была частичная мобилизация четырёх западных военных округов вообще без плана. Возобладало мнение, что её достаточно в качестве предостережения Европе, а войны может и не быть. Но, как и собиралась, войну Европа по своим планам начала. Пожалуйста, Айвен.

— Вот очень похожее происходило и в Киеве, — продолжал русский гость, — только ещё сложнее и гораздо запутаннее, потому что много участвовало самых разнохарактерных вооружённых сил. Поэтому всегда надо понимать, Хови, с чьей точки зрения, чьими глазами смотришь на любое явление. Попробую рассказать тебе, что смог узнать, исходя из воспоминаний обычной интеллигентной семьи. Она испытывала тяготы уже четвёртого года германской войны, после обеих революций голодала в центральной России, тогда, кажется, уже не в Питере, а в Туле. Оттуда наша, а это была именно наша семья, она бежала на юг, и к зиме, на наступающий восемнадцатый год, её приютили родственники в Киеве.

Первым войдя в отдельно стоящее одноэтажное строение с размерами и площадью, более приличествующими крытому спортзалу с игровым полем и беговой дорожкой по периметру, Миддлуотер сделал приближающейся птичнице нетерпеливый знак, отменяющий ежедневный доклад о текущем состоянии курятника и положении в курином сообществе. Птичница увидела следующего за хозяином гостя, молча поклонилась и вышла из зала в коридор с подсобными помещениями. Говард и Иван стали неспешно прохаживаться среди просторных вольер с воссозданными природными уголками и редкостными курами. Миддлуотер искренне ими восхищался, время от времени умилённо и ласково призывая к любованию и Августова, на что тот вежливо кивал и продолжал свой рассказ под журчание ручейков, обеспокоенное «кококанье» петухов и квохтанье заметно оживившихся при виде хозяина кур:

— Представь, Говард, тяжелейшую ситуацию: российско-германский фронт рушится, в семнадцатом году Украина оккупирована кайзеровской Германией и императорской Австро-Венгрией. И Советская Россия 3 марта 1918 года подписывает по настоянию Ленина крайне унизительный, кабальный Брестский мир с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, потому что зародившуюся Красную Армию только ещё предстоит организовать, а по окраинам бывшей Российской империи уже началась иностранная интервенция. К портовой Одессе устремляются корабли греков и французов. Ты вспоминал про двоюродного прадеда, высадившегося тогда с американскими войсками в Архангельске. Внутри России разгорается гражданская война.

Австрийцы и немцы на оккупированной территории спешно создали подконтрольное себе «государство», чтобы интересующие их ресурсы не вернулись случайно к России. Учтём, что территориально тогдашняя Украина, юго-запад бывшей Российской империи, намного меньше нынешней, которая располагается в пределах границ, доставшихся от УССР. Посмотришь в Интернете карту, если интересно, но не немецкие и не австрийские фальшивки. Там Украину нарисовали сообразно своим европейским аппетитам к российским ресурсам, с обширным запасом, чуть ли не от германской границы на польской реке Висле через Азовское море и горы Кавказа почти до Каспийского моря и верховий Днепра и Дона. Но при этом немцы из предосторожности не допустили к власти надолго украинских радикальных националистов и собранную ими Центральную раду, возглавленную историком, общественным деятелем и публицистом Михаилом Грушевским. Замечу, что уже в советский период ему предоставили возможность трудиться. Грушевский способствовал проводимой согласно ленинскому и сталинскому «праву наций на самоопределение» украинизации системы просвещения, прессы, радио, сфер искусства и аппарата государственных учреждений, стал академиком, умер своей смертью в 1934 году. Посмотрели немцы на национал-радикалов несколько месяцев, какие универсалы те издают, какие решения принимают, да Раду Грушевского и разогнали парочкой броневиков с пулемётами. Вряд ли и стрелять немцам потребовалось, просто подъехали.

Вскоре после Брестского мира Советская Россия подписала мирный договор с подпёртым европейскими штыками правительством созданной 29 апреля 1918 года «Украинской державы» бывшего царского генерала Павла Скоропадского, провозглашённого гетманом. «Украинская держава» была следующей за низложенной Радой Грушевского. В Киев прибыл советский посол. Парадокс заключался в том, что этим договором Советы неожиданно признали оккупированную немцами и австрийцами Украину — часть Московии после Переяславской рады 1654 года — впервые независимым государством.

Строго говоря, Российской империи при царе Алексее Михайловиче Романове ещё не было, Империю при Романовых провозгласил только Пётр Первый после победы над Швецией в Северной войне. Пётр перенёс столицу из Москвы на берега Невы из-за осложнившихся отношений с Великой Московской Тартарией: по Балтике, в случае чего, легко уплыть и в Западную Европу. Хотя существенных оснований для провозглашения петровской Московии империей ещё не было, пока Суворов при Екатерине Второй лично не привёз в Москву в железной клетке побеждённого Пугачёва, настоящего имени которого и его положения в Великой Тартарии мы, вероятно, не знаем.

За победу над Пугачёвым Суворов стал графом Рымникским, а Пугачёв — это, возможно, уничижительное прозвище, данное ему царским двором и светом в Санкт-Петербурге, как когда-то Гришкой Отрепьевым обозвали законного государя Димитрия-Лжедимитрия. А потом несколько десятилетий Романовы зачищали и подчиняли огромную новую Сибирь, которой якобы всегда владели. В подтверждение этого и пришлось переместить название Сибирь из севера европейской части России на восток в Азию, за Каменный пояс, за Рымник-Урал. Как до этого наименование Тивериада-Тверь на карте перенесли из Византии на городок к северо-западу от Москвы. После подчинения Сибири у Романовых и появились золото и серебро. Справка о наращивании объёмов добычи в Сибири, на Алтае и в Забайкалье драгоценных металлов по годам впечатляет очень сильно: с первоначальных каких-то восьмисот килограммов за год всего через три десятилетия стали намывать по нескольку сотен тонн ежегодно, с постоянным ростом добычи. Не надо было искать золото: на известные, освоенные ещё при Великой Тартарии места прежней добычи пригоняли работных людей из России взамен местных жителей, погибших и массами казнённых за участие в войне против екатерининской Московии, добычу сдерживала только нехватка людей. Некоторым из местных смертную казнь после наказания розгами, вырывания ноздрей, клеймения выжиганием на лбу букв ВРНК (вор, разбойник, наказан кнутом — в просторечии «варнак») заменяли вечной каторгой здесь же, на прииске.

— Момент, Айвен. — Миддлуотер склонил голову, насупился, подбирая нужные слова, поджал губы и помахал над столом указательным пальцем. — Страшное безлюдье от Волги по казахским степям и Средней Азии через нынешнюю Сибирь почти до Дальнего Востока случилось ещё и из-за серии сильных метеорных ударов в Каспий, поменявший широтную длину (как это море показано на картах известного Меркатора) на меридиональную, падений крупных небесных тел несколько восточнее и севернее Каспия, там во множестве возникли челябинские озёра. И, вероятно, были падения в Северный Ледовитый океан, откуда на Евразию пришли волны цунами. Несколько лет мировой океан колебался, ходил ходуном, не мог успокоиться. Произошло, вероятно, закрытие Кумо-Манычской впадины севернее Кавказа, показанной на более ранних картах, это тоже был один из путей по Руси «из варяг в греки». Произошло образование Аральского моря, которого на ранних картах нет. Возник огромный пояс мерзлоты из выплеснутого цунами океанского льда вперемешку с землёй, в толще которой лёд долго не тает, и мерзлоту вначале предполагали «вечной», хотя до катастрофы её не было. Мерзлота основательно испортила климат Сибири и всей планеты, сейчас, возможно, он теплеет, возвращаясь к равновесию. Произошли почти полное уничтожение множества крупнейших городов Великой Тартарии вместе с населением, прежних таёжных лесов, флоры и фауны. Всё погибло мгновенно, всё погребено под многометровым слоем принесённого цунами грунта и льда. Может быть, тогда, а не десять-одиннадцать тысяч лет назад, погибли и сибирские мамонты, кто это теперь знает? Всю Сибирь пришлось перезаселять людьми из европейской России, из перенаселённых центральных и западных губерний, где на них не хватало земельных наделов. Заселением сибирских пустошей через создание хуторов пришлось заниматься и Петру Столыпину уже в двадцатом веке, пока один идиот в Киеве в него не выстрелил. И всё равно жителей, включая и коренные народы, по Сибири остаётся мало. В документах царской России ничего об этом нет, всё тщательно скрыто.

— Знаю, Говард, об этой величайшей природной катастрофе сразу после окончания войны с Наполеоном. О ней ведь рассказано и в Интернете, приводятся даже фотокопии вырезок из тогдашних зарубежных газет. Мне кажется, досталось и Стамбулу. В нём много старых зданий, основания которых укрыты занесённым с моря грунтом. Европа пострадала меньше от цунами и наносов грунта, но три лета подряд в ней не таял снег, Много людей погибло от голода и холодов, многие бежали из Европы. Америка и Австралия любовались ярко-красными от пыли и сажи восходами и закатами несколько лет. Думаю, что царь Александр I так и не смог оправиться от переживаний за то, что он, «помазанник Божий», не смог уберечь своих подданных от кары, грянувшей с небес и опустошивших земли. Вполне допускаю правдивость легенды о старце Феодоре Кузьмиче, под видом которого Александр I оставил царствование и ушёл из Таганрога в мир. Причина тому слишком серьёзная. Но двинемся по интересующей тебя теме дальше.

На ставшую «заграничной» Украину и особенно в столичный Киев под защиту «европейского порядка» хлынули российские беженцы. Столицей Киев стал, разумеется, чисто номинально, многими веками после великого княжества Киевской Руси, возможно, кстати, фемы-провинции Византийской Империи, княжества, рухнувшего вскоре после её распада, не имея установившейся и развивающейся традиции державности, поскольку и после Византии располагался, как известно, на окраинах то Польско-Литовского государства, то Московского царства. Власть в Киеве оставалась в своей психологической ограниченности глубоко провинциальной, поскольку столетиями привыкла подчиняться кому-то в далёком центре, не чувствовала и не несла своей ответственности за обеспечение жизнедеятельности и дальнейшего развития всей территории Украины. Собственно, необходимой для состоятельной страны традиции развитой государственности в Киеве не возникло и до сего дня. Там, к сожалению, укоренилась другая пагуба — вновь приходящая и много обещающая народу власть всякий раз характеризуется лишь непреодолимой и непреоборимой клептоманией. Дорываются до власти единственно, чтобы украсть и сбежать.

К слову, от Великой Смуты после смерти Годунова, убийства Димитрия, свержения прежней доромановской династии и до 1654 года часть нынешней Украины подпала под Ржечь Посполитую, и знаменитый гоголевский Тарас Бульба, у которого ближайшие предки были ещё русскими казаками на Левобережье Днепра, да и сам он продолжал считать себя, пишет Гоголь, человеком русским, стал реестровым полковником войска польского короля. Военачальником, числящемся в державном реестре и обязанным по приказу короля встать со своим полком под знамёна ляхов, но по собственной воле выступившим против своего нового польского государя. На Правобережье Днепра устраивали набеги крымские татары, подвластные турецкому султану. Казаки Левобережья в период российской Смуты вышли из-под Москвы, утратившей державу и власть, и, не имея своего государства, пошли под соседнюю Ржечь Посполитую. До начала Реформации в Европе и Великой Смуты на Руси католический польский регион тоже ведь был в подчинении у православной Москвы, хотя и очень этим тяготился. Когда московская власть ослабла и пала, русские казаки перешли под ту же, известную и привычную для них державную власть, сохранившуюся рядом, не видя в том никакого предательства. А предали-то имперскую Москву ещё раньше поляки, возжелавшие самостоятельности и участвовавшие в Ливонской войне на стороне Западной Европы против Руси! Кроме того, таков удел населения любых окраин — люди постоянно перебегают то туда, то сюда. Глядя со стороны и не зная тайных проблем соседа, он всегда кажется богаче. Но, менее чем за полвека, накопились и обоюдные недовольства, чем дальше, тем глубже и острее. В тридцатых годах семнадцатого века — время, о котором повествует «Тарас Бульба» — тоже была гражданская война уже внутри разросшейся Ржечи Посполитой, и великий писатель Гоголь прекрасно об этом знал и рассказал. Какая история об этом правдиво говорит? Не повесть бы Гоголя — никто и не вспомнит жизнь какого-то безвестного русского казака Тараса Бульбы почти четыре века тому назад. В этом для нас историческое значение этой повести, хотя мы его не сразу улавливаем, очарованные художественными достоинствами произведения и патриотизмом народного героя! Но понимаем ли мы, в чём именно состоит патриотизм своевольного Бульбы? И есть ли он у Бульбы, патриотизм? Или только своеволие? О какой родине он так пёкся, что сам взялся за оружие и людей поднял? Не за царя Михаила Романова в Московии Тарас Бульба воевал с ляхами! И не за власть украинского государства, которого и не было и так и не возникло. Погибали на Украине люди, пока уже Алексей Михайлович свою царскую руку не возложил, возвращая разорённые и истерзанные остатки непонятно чего и кого снова в государственность России-Московии, но пока только по Киев и не западнее! Читаем творения Гоголя, однако не понимаем и не анализируем! Читаем-то для развлечения, а не просвещения?..

— За что же сражался Бульба? — Миддлуотер посмотрел в глаза замолкшему Ивану. — Не за что, а почему? Наверное, правильнее сначала поставить такой вопрос: почему сражался? Потому что был человеком русским. Не будь он русским, так и не сражался бы. За что? За справедливость к своему порабощаемому народу, за свою поругаемую католиками-ляхами православную веру. Других причин я не вижу. Да. Теперь, в такой постановке, ясно, что для русского казака, русского человека, иначе и быть не могло. Я давно понял, что люди русские не ставят свою страну превыше остальных, как это делали немцы, да и многие другие. Русским такое незачем, но всегда для настоящего русского его страна Россия свята, она была, есть и будет, прежде всего. Критерий исключительно людей русских. Рассказывай дальше, Айвен.

— Соглашусь с тобой, дядя Говард. Так вот, — продолжал Августов, — при немцах и австрийцах жизнь в Киеве казалась, после бедствий и российских голодных буден Мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, вернувшимся мирным и сытым праздником. В столичном Киеве гремит музыка оркестров по вечерам, кругом роскошные туалеты разодетых дам в модных шляпах, катания по Днепру на лодках, танцы, театры, звучат декадентские песенки Вертинского, подаются польские пончики в уличных кафе под зонтами-навесами, разливаются изысканные вина в блистающих ресторанах, восхищает дешевизна всяческого продуктового изобилия на рынках. Конечно, «самостийное государство» Скоропадского постоянно подчёркивало свою украинизированность и «независимость-незалежность», хотя фактически было пронемецким, а в войске Скоропадского, как он сообщал, только в Киеве было до пятнадцати тысяч русских офицеров. Из-за беженцев из России город выглядел совершенно русским, в Киеве российская публика осела вплоть до самой шикарной. И день за днём продолжала прибывать.

Но русские на Украине, чем дальше, тем больше были недовольны Скоропадским из-за дешёвого фиглярства, костюмированной опереточности, националистичности и явной слабости его режима. Многим русским офицерам импонировало бы воссоздание их утраченной империи, не обязательно с опостылевшим царём и дармоедским двором, но такой цели скороспелый гетман не имел. Бездеятельность и шатания Скоропадского то к немцам, то к Москве и России, то ещё куда-то, возмущали и галицийских западников-националистов. Праздник мира длился недолго, расчёт Ленина был точным, в начале ноября 1918 года в Германии произошла революция, кайзеровское государство стало разваливаться. Немцы оказались вынуждены экстренно и более-менее организованно уйти с Украины «цурюк нах Фатерлянд», подталкиваемые и подкалываемые пониже спины селянами, недовольными контрибуциями и откровенными грабежами. Уже 13 ноября Ленин объявил об отказе Советской России от соблюдения Брестского мира, поскольку юридически исчезла германская государственная сторона договора. Уходя, немцы тайно передали власть и оружие на Украине «жовто-блакытным» петлюровцам в надежде на своё возвращение когда-то к охраняемым петлюровцами ресурсам. Штука в том, что Симон Петлюра был командующим вооружённых сил при Скоропадском. Одна ветвь украинской державной власти, теперь хорошо вооружённая, немедленно напала на другую ветвь, административно-чиновную, чисто бюрократическую, и низвергла её. Самостийная держава Скоропадского без сильной поддержки эвакуировавшихся немцев моментально рухнула. Юнкера и немногочисленные защитники-добровольцы закоченели в снегу под Святошино у стен Киева, не выстояли со своими винтовками против шрапнельных снарядов петлюровской австро-немецкой артиллерии.

14 декабря 1918 года в Киев вошли войска Украинской директории, буржуазно-националистической Украинской Народной Республики, следующего в том калейдоскопе «государства» Петлюры за распавшимися «радой» Грушевского и «державой» Скоропадского. Как видишь, Говард, всякий раз эти державопохожие бутафории при поддержке Запада создавались в столице не народом, а разнородными группками людей с единственной одинаковой целью — самим захватить власть. И всякий раз никто из них толком не понимал, даже не задумывался, что конкретно с новой «державой» дальше делать, кроме как успеть набить свои карманы, пазухи и шапки общенародным добром и потом унести ноги. 19 декабря 1918 года там даже состоялся пышный парад новоявленных победителей, всё тех же украинцев против украинцев. Пойманных офицеров из рассеянного войска Скоропадского петлюровские националисты убивали беспощадно, где ни попадутся, и на Крещатике, да и на центральной площади перед Софийским собором, у памятника Богдану Хмельницкому.

Тогда-то, из чувства протеста против бандитизма и произвола, из петлюровского Киева и ушёл военным врачом в Белую Армию Михаил Булгаков, в будущем великий писатель, драматург, артист, истинный русский интеллигент. Помнишь ещё университетскую латынь? Intellego — понимаю. Не просто человек так-сяк образованный кем-то для чего-то, а обязательно понимающий, что в каждый текущий момент надо делать, и соответственно пониманию активный, действующий — вот кто такой русский интеллигент. Не люблю бездельных чеховских персонажей, тем более, странного тёзку — дядю Ваню.

А на Украине тогда, при петлюровцах, творилось страшное. В столице и окрестностях бандитские грабежи и погромы, от которых не все успевали бежать. Наконец, 16 января 1919 года народная и считавшаяся социалистической, а на самом деле петлюровская, Украина в буржуазно-националистическом угаре от своей воображаемой силы объявила вдруг войну социалистической Советской России. Ясное дело, страны Антанты снова подкинули денег правившей верхушке, чтобы втянуть «незалежную» Украину в состав иностранной интервенции против России. Но тут, неожиданно для новых «самостийныков», оказалось, что признание независимости Украины Советской Россией закончилось, как и Брестский мир ранее. Юридический щит украинской «незалежности» исчез. В считанные дни, если не часы, исчезла, «расточилась» куда-то и «несметная» петлюровская армия, побросавшая тяжёлое вооружение и всё, что не смогла унести по сёлам, по своим хатам. Уже 5 февраля 1919 года Красная Армия вошла в Киев, до конца месяца заняла всю тогдашнюю Украину.

Как ты думаешь, Говард, любую из тех временно захватывавших власть на Украине группировок, клявшихся в патриотизме, очень интересовала судьба Отечества, своего народа, нуждающихся в мире семей, кого-либо из отдельных личностей, кроме, конечно, себя?

— Думаю, что нет, — помедлив, отозвался Миддлуотер. — Не интересовала. Всегда самые злые и вредные враги державы — это свои, раньше из боярства, потом из верхов чиновных эшелонов. Сановники обзаводятся своими клевретами, жаждущими подачек, и этот разрастающийся подслой стремится блокировать прямую и обратную связи между лидером и обществом. Но в Киеве традиционно ни государственной власти, ни лидера, это даже не толпа и не охлократия, а каждая бандитская шайка со своим оружием, там не с кем договариваться.

— Так оно и было, — продолжал Иван, — о человеческой трагедии в том месте и того времени великий Михаил Булгаков создал роман «Белая гвардия» и театральную драму «Дни Турбиных». Не все молодые сегодня хотя бы поймут, о чём там речь, много времени утекло, но не будь яркой литературы, так и не вспомнят тех страдальцев-людей, как казака Тараса Бульбу.

На Украине проявились самого разного толка люди. Там, в условиях бесконечной неразберихи, фактического отсутствия сильной государственной власти, повсеместно царили воровство, сплошной обман, беззаконие и произвол. Скоропадский обманул ожидания народа и русского офицерства, составлявшего кадровый костяк его армии. Симон Петлюра предал своего гетмана Скоропадского. Немцы бросили Скоропадского и, уходя, сами претерпели от националистов и восставших селян. Мобилизованные Украинской директорией селяне кинули непонятную и совершенно ненужную им буржуазно-националистическую петлюровскую власть, не приняли верховую пену из местных батьков и атаманов, оторванную от чаяний народных. С появлением всё новых вооружённых сил все сущие сдавали всех. Всё обернулось жестоким повторяющимся фарсом, пустыми хлопотами, трагедией, множество людей ни за что, ни про что погибло. И повторялось бы без конца, если бы трудовой народ с оружием не установил и не поддержал крепнущую день ото дня советскую государственную власть, надёжно защитившую его от окончательного одичания, бандитов и произвола. Народ Украины свой выбор дальнейшего жизненного пути сделал, и она вскоре стала одним из соучредителей Союза Советских Социалистических Республик.

— Подожди, Айвен, — Миддлуотер приподнял палец, помахал им и остро взглянул на русского собеседника. — Бывший генерал царской свиты Павел Скоропадский, имея в Киеве эффективную помощь австрийцев и немцев, не смог, а вот Карл Густав Маннергейм, бывший адъютант последнего русского императора, сумел построить правильно организованное государство в Финляндии, при Ленине отделённой от Советской России. Но только ли в профессиональных качествах, характере, знаниях и умениях личности дело? Разве не почти одинаковы были они у двух высших царских генералов?

— Понимаю тебя, Хови, — отозвался Августов. — Дело ещё в общей грамотности и бытовой культуре народа суоми, вековой традиции финнов, накрепко укоренённой в массовой психологии привычке к самостоятельной хуторской жизни, когда надеяться надо больше на себя, а не на далёкого недоступного соседа за лесами, болотами и озёрами. Хочешь — сделай всё сам и живи богато, как только сможешь! А Украина всегда психологически ощущала себя зависимой, неполноценной, ожидала указаний, материальной помощи и практического содействия от кого-то со стороны. В своих несчастьях и бедах всякий раз народы, жившие на месте нынешней Украины, со времени развала Киевской Руси винили не себя, а того, кто рядом, по соседству: рухнувшую Византию, половцев, печенегов, Орду, Литву, Польшу, Россию, Крым, Турцию, Европу. Делает Украина это и сейчас, не умея и, главное, совершенно не желая грамотно и с пользой распорядиться своими природными и накопленными при управлении ею из центра крепкой советской государственности богатствами, которых имеет гораздо больше, чем есть, к примеру, на севере у финнов. Плохая, ущербная национальная психология — всегда кивать на других!

А почему тебе вдруг стала так интересна Украина, Говард?

— Есть у некоторых демократических деятелей соображения… Надо бы проверить, насколько близкие к реализации. Возможно, потом, попозже с тобой на эту тему, всё может проясниться лет через пять. Да. Лет через пять, да. А за подробную информацию спасибо. Согласись, Айви, долг перед обществом и независимость личности — противоречивая пара. Люди, не любящие мыслить, в большинстве своём не в состоянии логически разрешить эту дилемму. И не разрешают. Есть о чём подумать. По Бисмарку, Украина — ключ к России.

— Это и без создателя Германии Отто Бисмарка фон Шёнхаузена на географической карте видно невооружённым глазом, если смотреть с запада, — со смешком заметил Августов, — и отовсюду, как ни погляди, тоже. Со своего местоположения она и ключ, и часть России, ею уступленная в целях развития нового дружественного народа, хотя в разумности дробления большой страны многие уже тогда сомневались. Насчёт логической дилеммы я не понял. Это отблеск твоей глубокой мысли об украинцах, не любящих мыслить? А в ситуации гражданской войны на Украине ещё то, думаю, важно, что западноукраинский пролетариат без малейшего сочувствия отнёсся к революционной борьбе пролетариата восточноукраинского, а также и российского. Не проявил к его борьбе пролетарского интернационализма со своей стороны.

— Почему? А это очень интересно!

— Потому что осознавшая, по всей видимости, саму себя, как они говорят, «свидомая», сильно при этом проавстрийская, Австро-Венгрией тайно и явно подпитываемая, польско-галицийская интеллигенция внушила простому люду, что понятие «тюрьмы народов», относившееся ею ранее к русскому царизму, теперь автоматически перешло на москалей из уже Советской России, которая, строго говоря, ни перед кем и, в том числе, перед новорождённой с участием Ленина Украиной, не успела ещё ни в чём провиниться.

Пролетариат с остальной Украины вместе с Красной Армией решительно выступил против иностранной интервенции, петлюровцев, анархистов-махновцев, разношёрстных местных банд и прочего буржуазно-националистического контингента. Совершенно иначе повели себя националисты-западники, западенцы. Ещё перед началом Первой Мировой войны галицийская земля вполне открыто уже обмундировывала, через женские комитеты кормила, собирала активный, идеологически обработанный в тайных обществах гимназическо-студенческий молодняк в формирования из десятков тысяч человек, воевавшие потом на стороне Австро-Венгрии и Германии против России, а благодушные царские власти во Львове, Тарнополе, Черткове, Золочеве, Перемышле, Стрыи, Дрогобыче, Коломыи и многих других городах Галичины не противодействовали западенским националистам-сепаратистам. Думаю, не от слабости царского режима, хоть и прогнившего, но ещё достаточно устойчивого в предвоенное время. Скорее, Хови, не захотели, я предполагаю, из-за местничества, родственных связей и своекорыстия, желания быть под иной, более прибыльной для чиновников, «цивилизованной» государственной властью. Так им казалось о Европе, к которой они тяготеют. Это и впрямь очень интересная тема, о которой в России практически ничего не знают.

Да, не знают и не учитывают, а потом в 1941 году начальник Генерального Штаба генерал армии Георгий Жуков докладывает Сталину, что мобилизованные западные украинцы на фронте и в тылу неожиданно ведут себя очень нехорошо. Никто в Кремле до войны не предполагал предательства западенцев, приветствовавших немцев хлебом-солью, ведь заодно по-марксистски верили и в единство с германским пролетариатом, который встретит входящую в Западную Европу Красную Армию пением «Интернационала». Я ещё в юности прочёл повесть-агитку некоего Николая Шпанова о будущей войне, изданную в Москве в 1939 году. Немцев будут бомбить, а германские пролетарии хором станут петь «Интернационал». И немцы дружно спели, но не «Интернационал», а «Дойчланд юбер аллес!», в пику сталинскому Коминтерну, причём, запели первыми, чтобы их не начали бомбить красные самолёты! Уже после Великой Отечественной войны Сталин не успел там вырастить новое советское поколение, как его…

— Да, силён оказался провинциальный национализм на западной Украине, и его преобладание в массовой психике ещё может сыграть свою злую для самих же галисийцев роль, — прервав Ивана, Говард назвал галичан-галицийцев по-своему. — Одну из причин его давления на их умы вижу в том, что они не прошли через индустриализацию, как это было в промышленно развитых странах. Рабочих, привычных к правильной организации дела на крупных развитых предприятиях, тяготеющих не к крикам на профсоюзным митингах и потасовкам, а к спокойному и размеренному труду, именно сплочённого, как ты говоришь, пролетариата, среди них было слишком мало. А конкурирующих мелких собственников, лавочников и частников-кустарей, повседневно занятых ловлей ничтожной прибыли, оказалось слишком много. Мало в Галисии было индустриального, организованного пролетариата! Мало было промышленных производств из-за недостатка местного сырья и неразвитости логистики. Но избыточно много небогатых: интеллигенции, мещанства и мелких торговцев! Там рядом были ещё и нищие евреи в черте оседлости, установленной царским правительством, из их безработной и недоученной молодёжной среды вышло потом чрезвычайно много «горячих» революционеров! Я это знаю из недавней истории России.

— Согласен, — сказал русский, — и, глядя уже на настоящее там, добавил бы ещё такую вот причину: низкий общий уровень бытовой организации жизни, характерный и для обнищавшего в большинстве населения всего бывшего Советского Союза. Там неудобно и некомфортно жить в многочисленных городах и сёлах. Недоразвитая, порой издревле примитивная, инфраструктура десятилетиями сохраняется даже в столицах, которые в народе с досадой называют большими деревнями. Уж не поминаю городков провинциальных, где дореволюционные дома всё ещё с удобствами во дворе и уличными колонками разбора воды. Для многих идиотизм деревенской жизни сменился идиотизмом жизни городской. Бывает, что наружные фасады и подмалюют, подновят, а зайди внутрь — там то, что осталось от социализма и постепенно рушится. Тоже давит людям на психику. Кроме того, нынешняя Украина, сам понимаешь, Говард, не исключение, а довольно характерный пример и неуверенности народа в своём завтра из-за недоверия, вскоре неизменно возникающего, раз за разом, к сменяющей одна другую псевдогосударственной власти из-за её воровства.

— Ты оттуда, из Восточного полушария, тебе это лучше знать, Айви. Меня занимает нынешняя обстановка в этом приграничье, именно в Восточной Европе. Раньше польская шляхта в грош не ставила своего же польского короля, любой мелкий шляхтич мог опротестовать важное решение польского сейма. Зато каждый шляхтич гордился вольностью и безответственностью. Ясно, что к российской, да и любой государственности, включая соседнюю австро-венгерскую, они в массе относились так же, как привыкли с подозрением и, в общем и целом, наплевательски относиться к национальной своей, разваленной Наполеоном.

Сталин, восстанавливая после войны одновременно со своей страной и обезлюдевшую при нацистах Польшу, распорядился переселить туда уцелевших поляков из Галисии. Ему предъявляют обвинение в нарушении современного права человека жить, где и как хочет, но Сталин жил и работал в своём времени, в абсолютно иных условиях. Он узнал о кровавых бесчинствах галисийских националистов в отношении евреев, белорусов и поляков в 1941 году сразу после отступления Красной Армии на восток, он обеспечивал право людей на жизнь и снимал угрозу послевоенных межнациональных конфликтов на Западной Украине. Без забот Сталина не выжили и не выросли бы те, кто сегодня рьяно и злобно его упрекает.

В послесталинское время межнациональный аспект конфликтов по окраинам Союза микшировался, затушёвывался как местными, так и центральными советскими властями, и это было на руку уцелевшим националистам. Известный писатель-фантаст Станислав Лем, удачно скрывший при немецкой оккупации Львова, что он еврей, тоже оказался вынужден уехать в Польшу, как и десятки тысяч других перемещаемых поляков. Был он врачом, как и его отец, при немцах работал автослесарем в каком-то львовском гараже. А так стал бы советским фантастом, если бы смог писать в Союзе и не отвлёкся на что-то другое. Но вот напечатали бы в Советском Союзе или нет, большой вопрос, требованиям социалистического реализма его фантастические творения, конечно же, не отвечали. Задолбали бы Лема цэковские идеологи и критики за то, что им не подчёркнута ведущая роль коммунистической партии в осмыслении загадки океана Соляриса. Шедевры Лема подарила миру небогатая жизнь в народной Польше.

Хочешь сказать мне, Айвен, что корни ненависти к соседям, к Польше, к царской России в Галисии настолько давние? С подавления польской революции 1861 года Александром Вторым? С подавления Николаем Первым польского восстания 1830 года? С небесспорно необходимого возвращения польских территорий в состав Российской Империи Александром Первым после победы в Европе над Наполеоном Бонапартом?

— Это ты правильно подметил, дядя Говард, что возвращения небесспорно необходимого и, более того, чреватого националистическими мятежами и кровавой резнёй. Хотя, с точки зрения победителя, и абсолютно правомерного, поскольку поляки, участвовавшие в нашествии на Россию в составе сборных войск Наполеона, должны были понести примерное наказание и, кроме того, лишиться возможности примкнуть к потенциальным врагам России в будущих войнах. Современные исследователи считают, что присоединение польских земель не стало весьма многими образованными людьми издавна желаемым полноценным воссоединением славянских народов — русского, польского, белорусского — в целях сплочения и укрепления славянства. Царскому правительству, тогдашней русской элите, двору и свету, легче оказалось найти общий язык с польской знатью и шляхтой, чем с собственным закрепощённым и бесправным народом. Присоединяя Польшу, духовным объединением народов царь Александр Первый нимало не озаботился. Если его правительство не придавало значения разнице в национальностях, языках, наличию в психике поляков гонора, то разницу в верах, религиях оно должно было учитывать! Ксёндзы и патеры, польские учителя на присоединённых к Империи землях так и продолжали проповедовать националистическое своё и обучать народ с младых ногтей, акцентируя исключительность, гордость и вольнолюбие поляков в сравнении со скотским состоянием окончательно закрепощённого русского народа, в какое его привела бабка Александра Первого Императрица Екатерина Вторая.

«Там русский дух, там Русью пахнет» — ты, дядя Хови, удивишься, но эти слова великого Пушкина можно отнести и к Галиции. Дело в том, что предки полуправославных и униатских русинов в Галиции, Венгрии, Словакии жили издавна, пожалуй, ещё до времён Киевской Руси, и подверглись беспощадному австро-венгерскому геноциду при оккупации Прикарпатского края в Первую Мировую войну. Русины, вернее, их остатки в Галиции, фактически бесправны до сего дня. Тем из них, что обитают западнее рубежей Галиции, живётся всё же полегче.

— Значит, корни межнационального конфликта в том прикарпатском приграничье тянутся с эпохи Александра Первого, Айвен? Такие давние? Но это был век уже девятнадцатый! Сколько лет от нас? Двести… Ровно двести.

— Думаю, что много раньше, и даже не со Смуты в России шестнадцатого-семнадцатого веков, а бурлит там с гораздо более глубокой древности. Может, с короля Данилы Галицкого.

— Даже? У галисийцев был свой король?

— Да, ещё в тринадцатом веке, и это он основал город Львов, назвал его именем сына. Представь себе славянина-галичанина между двумя мощными полюсами — его всю жизнь качает от одного центра силы к другому, то от Руси и Орды к Ватикану, то в обратном направлении, от Европы к Руси. Своих сил и ресурсов на исполнение амбиций не хватает, он постоянно объединяется с кем-нибудь против кого-нибудь. То с соседней Волынью против венгров, то с венграми против словаков, но не найдено ни одного договора с русскими против «татаро-монголов», от которых он убегал, однако к хану Батыю за ярлыком на право княжения всё-таки съездил с дарами и разрешение княжить получил. Изменил клятве поддерживавшему православие Батыю и ввёл католицизм. В виде благодарности легат Папы римского привёз ему золотую корону и провозгласил королём.

Миддлуотер в состоянии глубокой задумчивости и явственно осложнившегося настроения, казалось, в оцепенении не всегда слышал русского гостя, смотрел куда-то в пространство мимо своих любимых кур. Поэтому Августов спокойно и неторопливо продолжал:

— Во Львове недавно поставили ему памятник, на постаменте так и написано: «Король Данило». Посмотри, вот на моём телефоне фото. Правда, красавчик? Естественно, без гарантии портретного сходства. Интеллигенция и власти стараются придать Даниле благообразность, но он постоянно пребывал в сложных отношениях даже с собственным народом, не успевавшим лавировать и колебаться вместе со своим королём и желавшим просто лучшей, мирной жизни. Когда восточным соседям надоели наскоки беспокойного русского князя Галицкой Руси — Галицкого короля, — ставшего, к тому же, иноверцем-католиком, и Русь направила против него Орду, войско, осадившее Галич, король Данило бросил город и бежал. Русский воевода распорядился горожанам срыть укрепления вокруг Галича, но русские войска в город не входили и ни одного галичанина не тронули.

Часть галичан сменила веру. Ясно, что, в первую очередь, это были люди богатые, их слуги и другие приближённые новоиспечённого короля Данилы. С этого акта их противопоставление православным русичам и русинам усилилось, но дружелюбия к другим соседям, включая и католиков, не прибавилось. А сейчас, думаю, важно и то, что униатская часть Галиции считает себя выражающей волю всей Украины, в основном православной и безграмотной, хотя этому желанию, разумеется, основания не сразу видны, не всё оно так просто. Теперь и всем украинцам вдалбливают в головы, и многие уже повторяют: «Хто любить Украину, той любить Бандеру». А чем, по сути, Бандера отличается от предшествовавшего ему националиста Петлюры? Тоже прислуживал немцам, носил немецкую офицерскую форму Вермахта, есть фото. Больше двух третей населения Украины так называемые русскоговорящие, но многие со своим уже окраинным менталитетом: «Моя хата с краю», «А что ты мне за это дашь?», они не поддерживают галичан, но и против них не выступают. Как обычно, хитрят. Склонны втихомолку отсидеться, если не выходит что-то заработать либо поживиться. Окраинным сознанием они уже отличаются от русских, живущих в коренной России, ещё способных безвозмездно помогать ближнему, дальнему, незнакомому. Сопереживать гонимым людям коренных русских, всегда отстаивающих народную правду и справедливость, пока не отучили.

— Ты про склонность русских к общине? Я тоже думал о том, что в суровом климате и застарелой технологической скудости России человеку не выжить без помощи соседей, вне общины. Слишком мал в холодной России совокупный общественный продукт, чтобы его хватало на оборону, на хорошую жизнь для всех, да ещё оставался бы излишек на динамичное развитие. Потому, до власти дорвавшись, массово и воруют, потому у них и получается «как всегда». Но, Айви, русским людям, воспитанным в честном общинном укладе, трудно придётся в условиях изощрённой конкурентной борьбы. У западного человека в крови применять любые средства для достижения личной выгоды. Править государством кухарки уж точно не умеют!

— Воспринимай эту шелуху в качестве большевистской словесной эквилибристики, Говард. Идеологическая пропаганда, не более того. Кухарки и не правили, они всего лишь голосовали единогласно в Верховном Совете СССР вместе с шахтёрами, сталеварами, учителями, полеводами, рыбаками и пастухами за предложенные партией решения, которые после принятия их депутатами из народа становились государственными планами и законами. В вашем Капитолии делается ведь абсолютно то же самое, только сенаторы не были взяты с завода, ранчо или плантации, а избирались после окончания престижного университета. Поэтому платят им гораздо больше, чем полуграмотным кухаркам, у вас обходится затратнее, а в остальном разницы, считай, и нет. Точно так же послушно выполняют чью-то волю. И Ленин и Сталин знали толк в конкурентной борьбе. Инструментария им обыкновенно хватало.

— Да, разницы почти нет. Решения готовят и выдвигают одни, голосуют потом другие, а исполнять приходится остальным, так везде. Люди, близкие к власти, все клевреты, одинаковы, чего-то лично для себя от неё постоянно ждут и добиваются. Теперь ближе к нашей теме, Айвен. Обстановка в твоём изложении оказалась структурно намного сложнее, чем представлялась отсюда. Нельзя в наше время недооценивать национализм. Национализм — это сегодня более чем серьёзно. Хорошая работа, Айвен. Благодарю, ты изложил подробно, я не разочарован, но… Пусть.

В отношении желания Галисии представлять всю совокупную Украину, предварительно её придавив, мне как раз очень понятно: Галисия, как и вообще любая территория, стремится осуществить своё самоопределение, но при этом хочет наложить хозяйскую лапу и на соседние богатые земли, потому их населению, поработив его, в том же самоопределении отказывает, так происходит везде и всегда. Подсчитано, что экономически и технологически три области Галисии без поддержки остальной Украины в достатке не проживут. Без отъёма и перекачки средств с Украины постепенно запоздают в развитии и неминуемо снова обнищают, как это и было в эпоху технологически отсталого от Запада царизма. Своих природных ресурсов, кроме небольших объёмов леса в горах Карпат, ещё сохранившегося из-за труднодоступности, включая реликтовые бук и граб, интересные Западной Европе, где реликтов нет, у галисийцев практически не разглядеть. Масштабный туризм требует соответственно крупных инвестиций на длительный период экономической и политической стабильности в любой рассматриваемой стране, но там пока и этих важнейших условий для бизнеса нет. На технологическое перевооружение бывших советских предприятий вряд ли Западная Европа пойдёт, избегая ненужной ей промышленной конкуренции, а из-за их низкой рентабельности и высокой себестоимости вырабатываемого продукта это другим инвесторам и, соответственно, мне — неинтересно. Вот поэтому Галисии после возможной вырубки реликтовых горных лесов или прежде неё и необходима вся остальная пока богатая Украина со всеми её недограбленными ресурсами, чтобы легче и сразу, а не когда-то, в будущем, жить за счёт других её регионов, например, Донбасса, Никополя, Кривого Рога, Запорожья, Днепропетровска, нескольких портов на Чёрном и Азовском морях. Да. Только чем деиндустриализованная Галисия сейчас в состоянии заинтересовать остальную Украину? Завтра? Полезных ископаемых почти нет. Остаётся насильственное подчинение всей территории страны. Если сегодня они пока вместе, но Галисия, весьма вероятно, пойдёт на обострение с остальной Украиной, действительно придавит, чтобы выживать за её счёт, то через какое-то время им обеим, когда они устанут одна от другой, скорее всего, отведут разные пути. И для обеих, Айвен, это будут отнюдь не вольный выбор и не свободные договорённости. Вряд ли кто-то крупный с ними станет считаться, определяя их судьбы. А если настроения против русских в Галисии ещё древнее, чем от времени короля Данилы?

— Тогда, Хови, будем считать, что они из непроглядной тьмы времён, от завистника Каина, убившего брата своего Авеля. Потому что такова природа человека, не подавившего в себе звериное начало. Такому всегда хочется быть сильнее, богаче, красивее, удачливее соседа, будь это и родной брат. Чтобы восхищались тобой, славили не кого-то, а только тебя. И для достижения этого идут на преступление. Кстати, у Каина и Авеля была общей лишь мать, Ева, а отцы разные, и только Авель был сыном Адама. Отцом Каина был падший, не поминаю его по имени, то есть низвергнутый с неба, ангел, так сказано в Ветхом Завете. Многие императоры, да и наши пращуры, ревниво относились к прославившимся в народе собственным сыновьям, сам знаешь. И поступали с ними бесчеловечно и жестоко. Это, к сожалению, глубоко укоренено в животной части природы людской. Но может быть ещё и усилено антигуманным воспитанием.

— Разве что…

Собеседники вышли из помещения птицефермы и по парковой аллее, изгибающейся между липами и деревьями «белой шелковицы» со светло-жёлтыми плодами в плотных кронах, не оставляющими при падении на дорогу тёмно-карминовых пятен, направились к обширной транспортной площади на месте снесённой клумбы у парадного входа в дом.

— Великолепные, изумительные птицы, дядя Хови, эксклюзивно организованное хозяйство, в жизни вижу второй раз, и, единственно, только у тебя. Настоящая научная высокотехнологичная лаборатория! Действительно, куры умнее иных людей. Большое спасибо.

Миддлуотер удовлетворённо улыбнулся, кивнул и взмахнул правой рукой.

— Сделаю набросок финансового прогноза, — продолжил Иван Кириллович, — исходя из тенденций развития, которые существуют на Украине и окрест неё сегодня. Точнее, из того положения, в которое они с высокой вероятностью приведут страну лет через семь-десять. Принимаю его за базу и с этой базы заглядываю в будущее ещё на… Лет на пятнадцать-двадцать, точно не скажу. И никто тебе не скажет, дядя Говард, на сколько. Не отношу себя к паникёрам, алармистам и им подобной нервной публике, однако без крупных осложнений и разлада ни там, ни рядом, судя по многому, не обойдётся. Ухудшение материального положения народа из-за безработицы, роста цен и тарифов ослабит, а затем развалит административные скрепы и породит анархию, вольницу плебса, так что избежать бы крови. Войну, любой форс-мажор не рассматриваю, невозможно анализировать, кого и как разнообразные генштабы собираются разгромить и завоевать, не заглянув в их секретные планы. Пусть процесс будет мирным, хотя неядерная война, разумеется, не исключена. Войну ядерную нет смысла рассматривать, потому что предельно жаль тех немногих, кто в ней выживет, но ведь долго потом не протянет.

Итак, посмотрим из вероятного будущего в туманное грядущее глазами заинтересованного финансиста.

Первое, что они видят. Подброшенная монетка упала и легла кверху орлом. Двуглавым. Развитие за счёт внутреннего ресурса, когда вокруг кризис, когда никто, кроме России, украинскую продукцию не покупает из-за технологической отсталости и несоответствия европейским и мировым стандартам, невероятно. Нужны предельно точное управление и безупречное исполнение разумных распоряжений, где бы только всё это взять, и всё равно ресурсов не хватает. Ещё и воруют, чем дальше, тем наглее, до чего дотянутся. Снижение, спад. Дело и обстоит плохо, и плохо кончается.

Второе. Решка. Кредитование извне под грабительские проценты валютного фонда в условиях того же кризиса и отсутствия сбыта приведёт к продолжительной стагнации с переплатой по процентам без возможности погашения тела кредита. И, в перспективе, к агонии. Пике всё круче, смертельный для не самой сильной державы удар о землю. Крах.

Я вообще не вижу, как через Украину ты смог бы проложить эффективные пути к России. Почему, дядя Говард, тебе хотелось действовать непременно через Украину? Из-за подсказки Бисмарка? В Центральную Украину вкладываться нецелесообразно, поскольку именно в ней постепенно станет, как ни жаль, хуже, чем в Галиции сейчас. Много желающих её высосать, так не стоит с ними толкаться, взять их на поводок можно позже, без суеты, когда они наработаются до упаду. Будь Украина менее инерционной, такой, скажем, как страны Европы, она уже ложилась бы набок. Налицо переизбыток дилетантов, разваливающих условия бизнеса. Продолжатся истощение хозяйства, деградация экономики, снижение товарооборота при нарастании социальной напряжённости, из-за чего близкой, да и среднесрочной перспективы там, как ни вглядывайся, нет. Отток капиталов из страны на Запад будет нарастать, вложения твоих банков в стабилизацию Украины в итоге от олигархов и вернутся в твоё распоряжение, а страна станет должником, не способным рассчитаться, и потом окажется банкротом под внешним управлением. Тебе это вряд ли пойдёт на пользу, поскольку вместо её недостоверных активов, которые достаточно проблематично будет реализовать, у тебя на руках окажутся виртуальные долги, какие уже образовались у многих менее крупных и потому более «горячих» инвесторов, как они ни суетились. Всё ещё хочется через Украину? Бисмарк в девятнадцатом столетии имел в виду чисто военное вторжение, но у нас-то время идёт к осени десятого года двадцать первого века!

Третье. Монетка встала на ребро — взять себе за долги всю Украину, а её народ переселить в либеральную Европу, куда он так мечтает попасть. Только представь: впервые в мире страну, размерами с Францию, без подсадки марионеточного правительства, кредитор целиком заберёт себе за долги! Я вовсе не шучу, потому что реализация подобного сценария может произойти, но только в обратной последовательности: ограбленный, замёрзший и голодный народ сам побежит во все стороны. Приходи, столби всю обезлюдевшую страну, поднимай знамя своего главного банка и властвуй. Нарезай земельные участки с ископаемыми и без них и продавай.

Разве же это не по-христиански, выгнать с родной земли всё население? Ведь так добрые самаритяне и поступают, а они ли не христиане? Точнее, уже постхристиане. И кредиторов вряд ли бедственное положение их должника остановит, как не останавливало и сейчас не останавливает никаких Шейлоков-ростовщиков. Разве не именно этого международные кредитонавязыватели с такой сверхъестественной наглостью и настойчивостью добиваются? Во многих арабских и других странах население попросту убивают в серийных гражданских войнах. Демократические правительства сбывают залежалое оружие, подсчитывают прибыль, вместе с прогрессивной мировой общественностью воспринимают свои результаты по зачистке земель от населяющих их народов со спокойным достоинством. Церкви неустанно молятся о мире и благоденствии. Верующие тоже исправно молятся, аккуратно платят налоги на новые вооружения, качественно куют оружие и профессионально убивают друг друга, за что их торжественно славят и награждают. Реальный, рабочий вариант, воистину типовой! Но мы ведь с тобой подавили в себе звериное начало, не так ли, дядя Говард? Прямо, грубо, омерзительно — не скот же мы безмозглый, чтобы гадить там, где пасётся. Не наш метод.

Четвёртый вариант, как подброшенная монетка, повисшая в воздухе. А ведь я согласен с тобой, Говард, более того, представляется разумным предположить, что вряд ли кто-то всерьёз помешает, когда Галицию, в конце концов, отделят от Украины. Хотя недовольные вопли и стоны щипачей обязательно будут. Что ни делай, им всегда мало, потому что они мелкие. При этом под Польшу Галиция пойти не пожелает из боязни мести поляков за стотысячную резню на Волыни во время Второй Мировой войны не только галицийским националистам, но и всем, кто под горячую руку попадётся, а также из страха своего холопства под жестоким панством. Она опасается и угрозы возврата полякам их довоенной собственности, которой поляки не удовлетворятся, ожидаемо захотят себе в компенсацию чего-то ещё, и побольше. Остальная Украина тоже может предъявить счёт Галиции за ущерб, уже причиняемый начатой через Киев «западенской» экспансией. Начатой с усиления националистической пропаганды. Ущерб, как фактический, так и надуманный, под который много чего можно списать исчезнувшего ранее. Но это сможет быть сделано только при сильной государственной власти на Украине.

В конечном итоге, что там ещё ни произойдёт, Галиция, только предположу, неожиданно для многих провозгласит вначале экономическую, а затем, что более чем вероятно, и государственную независимость своих областей от остальной Украины, чтобы освободиться разом от всех претензий, кредиторов, не всегда полезных указаний из Киева. Чтобы не попасть под Польшу, Галиция предпочла бы, вполне возможно, протекторат Германии, если сработают в ней внутренние прогерманские силы, если окажется способна и согласна на это Германия, если с этим согласятся и те, кто способен на Германию влиять. Со столицей, естественно, в неблагодарном Львове, взорвать который Гитлеру не дала сталинская Красная Армия, как спасла и великолепный польский Краков с его старинным королевским замком Вавель и редкой красоты кафедральным собором. Помочь отделению ставшей почти незалежной Галиции от остальной Украины, ностальгируя о былом величии, способна и какая-то из старых европейских династий, которой желательно укорениться, а земли на континенте сплошь заняты республиками. Я не утверждаю, что она обязательно это сделает, я говорю лишь, что династия способна помочь Галиции в обретении независимости. Тогда, при массированных вложениях, освободившаяся от Киева Галиция может стать финансовым узлом обширного региона и начать учиться жить этим бизнесом, хоть и не сразу у неё получится вырасти. Поскольку в продолжающемся кризисе содержимое Европы также может быть не только перелицовано снаружи, но и преобразовано внутренне, в её частях может вовремя не оказаться свободных достаточных ресурсов, потенциально адресуемых на Галицию. Косметические объёмы, по нескольку миллионов, скорее всего, будут безвозвратно потеряны, а наивные «косметологи» своих целей не достигнут. Монетка и впрямь может безнадёжно зависнуть в воздухе.

А нам тогда что, подскакивать за ней?

Говоря твоими словами, дядя Говард, нам, полагаю, «разве что», следует без проволочек подготовиться к работе с учётом стабилизированной в достаточно близком будущем Галиции, приведённой в психологически более уравновешенное состояние, чем то, в какое Украина так бездумно стремится. Сориентироваться, различить, кто стабилизирует. Потому что тот, кто после стабилизации вложится в Галицию, захочет властвовать и над остальной, уже обнищалой и теряющей население Украиной. Видно без бинокля. Впрочем, как в деловом мире принято, стабилизировать за скромную плату может один, а властвовать станет некто другой. Потом двинется следующая, не идеологическая, не силовая, а финансовая волна галицийской экспансии. Если посмотреть от Галиции к востоку, то и Украину придётся стабилизировать, прежде чем оздоровить страну. Решить те же вопросы, что сейчас актуальны для Галиции. Пусть, пусть стабилизируют и Галицию, и Украину. А уж потом всеукраинский финансовый рынок откроется, как новобрачная, со всей распалённой мечтаниями и накопленной страстью принимающая долгожданного мужа.

Вот какая локальная, скромная, но со вкусом, тема может стать нам с тобой интересной, дядя Говард! Учтём ещё, что Галиция гнездится в центре западнославянского региона, и от неё, кроме восточного направления, существуют и другие финансовые векторы, во все стороны. Галиция сможет предложить на своей территории любым вкладчикам желанную им стабильность. Вкладчики, понимай, внешние инвесторы — вот от кого придут деньги! А ведь подобное возможно, дядя Хови. Пятый вариант таится в яйце, снесённом четвёртым вариантом. В поистине золотом яйце! Монета осталась в кошельке, бестолковые крикуны и не заметили, что свои заветные кошельки мы из кармана даже не вынимали. Пассы пустыми руками над зачарованными головами. Это фактически дорожная карта, рабочая технология. Ход конём через Галицию. Интрига в конкретных действующих лицах и исполнителях. Есть над кем поразмыслить, но и время есть. Кроме шуток.

Что же касается России…

Её международные заботы сегодня видны, выношу их за скобки и не рассматриваю. Что наступит завтра, на то и смотреть станем завтра. Всякий раз успехи России, как и любой другой страны, получались от грамотного управления, а все провалы шли от безграмотного руководства. Скажу единственно: сегодня стратегия развития России не просматривается, её нет. Никакое её действие не укладывается в стратегию развития, и потому воспринимается народом как ущерб, постоянно наносимый безответственной властью всему государству вопреки его и российских народов интересам. Не обозначена цель развития страны, нет программы, нет даже намёка на план действий. Но ведь нельзя дать никому того, чем в реальности не располагаешь сам. Только обещания. В этом вопросе я с народом согласен. Впрочем, не действует в России связь между мнением общества и высшей властью, на которую больше влияют извне. Собственно, у людей нет связи ни с каким уровнем власти. Потому и нет взаимопонимания. Не исключаю, что какой-то тайный план всё же есть. Но, если обнаружится, что он часть мирового плана сокращения народонаселения, я власти-предателю не позавидую.

А внутри… В России, на текущем этапе, каждый бизнес ранжирован, выживает лишь под соответствующей «крышующей» властью. Чем крупнее бизнес, тем более мощная в него вцепилась власть, она, вроде, оберегает, но и сдерживает бизнес, в меру собственных фантазий. Всё поделено между «крышующими» структурами, честному бизнесу вяжут руки, он почти невозможен. Восемьдесят процентов торговых сетей в России отданы в распоряжение иностранных торговых компаний, заинтересованных дорого продавать в ней импортные товары по заданиям своих правительств. Правительство России и обе палаты парламента блокируют попытки регулирования внутреннего рынка государством. Чиновники и депутаты жаждут денег и, помимо беспредельного наращивания тарифов и чехарды с пенсионными накоплениями, подумывают обложить налогами сборщиков лесных ягод и грибов, как если бы ведомства и палаты их посадили и вырастили, а также обложить рыбаков на местных водоёмах. Если и дальше так пойдёт, обложат налогом безработных за то, что государство не позаботилось создать новые рабочие места. И ведь пакостят и не краснеют! Думаю, дядя Говард, лично моя позиция и в этом вопросе тебе ясна. Считаю, что нет ещё России в повестке, не вызрели в ней приемлемые инвестиционные условия, как о них там власти ни молятся, но ничего полезного для этого не делают. Поэтому в России пока обойдутся выпуском пива, табачных изделий, отвёрточной сборкой автомашин и бытовой техники, пусть для тебя эти доходы и не слишком велики.

— Не совсем так, — возразил Миддлуотер, внимательно отслеживающий основную нить разговора. — Наши нефте- и газодобытчики довольно успешно работают с Россией, например, на тихоокеанском острове Сахалин. В нынешней России международное законодательство конституционно главенствует над внутренними законами, заграницу такое положение устраивает. Кредитовать инвесторов под реальное обеспечение мне никто не помешает. Но, разумеется, невысокие нормы прибыли в других отраслях им, значит, и мне, не очень-то интересны. Потому и инвесторы там, мягко сказать, пассивны!

— Согласен с твоими замечаниями, — отозвался без промедления Августов, — но ведь каждую отрасль, каждую сферу деятельности надо тщательно проработать на приемлемость инвестиционных условий буквально по каждому из давно прописанных муниципалитетами направлений, а кто этим на профессиональном уровне занимается в России? Все министерства ждут от правительства лишь своего куска от бюджетного пирога, чтобы откусить самим и остальное распределять в регионы, не более того. Разве кто-то требует от многочисленных федеральных и региональных министерств ответственности за не используемые предприятиями инновации? Чья это забота? Бизнес не отвечает за государство, государство не отвечает за бизнес, это понятно, но разве оно не должно отвечать за создание широкого комплекса условий для жизнеобеспечения всего российского бизнеса, не только частных лавочек для личного дохода властей? А как отвечает оно за наиважнейшую часть всего этого комплекса — привлекательность инвестиционных условий? Такого подхода тоже не видно!

— В отношении России твои оценки довольно интересны, хотя и не полностью совпадают как с мнениями наших экспертов и аналитиков, достаточно, к слову, противоречивыми, так и с публичными высказываниями тех лиц в России, от которых, собственно, и зависит создание и поддержание в стране стабильных инвестиционных условий, — Говард приподнял правую руку, помахал кистью и поднял указательный палец. — Они-то уверяют, что ими всё сделано, а инвестиций нет, потому что инвесторы слабые и нерешительные. Но маленький факт: Москва стянула на себя финансы всей России, следом за ними естественным образом двинулась активная часть населения, нуждающаяся в заработке. В результате население Москвы и Подмосковья составило четверть, вдумайся, Айви, двадцать пять процентов населения страны, а районы Севера и Дальнего Востока обезлюдели. Ну, что это?! Разве не близорукая политика? Разве не угроза утраты опустевших территорий, которые становится некому не только обустраивать, на что бизнесу не выделяются необходимые и достаточные кредиты в рублях, но и защищать? Надо засевать деньгами не гипертрофированный центр, а дистрофичные окраины, тогда само население даже без участия армии обеспечит границы на замке! Уж я не говорю о нарастающем социальном и материальном неравенстве: десять процентов населения России владеют девяноста процентами национальных богатств! Семьдесят процентов богатств России принадлежат одному проценту от численности населения! Разница легко высчитывается. Самореализация недоразвитого общества в недофинансируемых регионах подталкивается недальновидной властью на путь бандитизма, иное практически нереализуемо. Требуются повсеместно преимущественно охранники и девушки. Поэтому в протестных настроениях в многонациональной России, искусственно лишаемой экономического развития, в отличие от её ближайших соседей, будет нарастать, я уверен, не националистическая, а социальная составляющая. Примкнут группы из люмпенизируемых слоёв несостоявшегося среднего класса и откровенно маргинальные элементы. То-то станет весело! А моя линия поведения там до сего дня была такой: предельная внимательность и сугубая осторожность в отношении любых вероятных инвестиций. И, пока Россией управляют не профессионалы в комплексном и системном государственном планировании и управлении, а послушные, но безграмотные ставленники разбогатевших на приватизации в их и своих интересах, инвестиционная стратегия мировых финансистов сохранится без больших изменений в лучшую сторону.

Я обдумываю твои слова, Айвен, о национальных программах. Не спеши, не горячись, относись ко всему спокойнее, разумнее, взвешеннее. Живи полнокровно и дай России самой полноценно проживать каждую секунду того времени, которое ей отпущено Богом. С одной стороны, пока нет условий для реализации национальных программ, они, будучи даже сформулированы лучшими умами, не могут быть провозглашены, потому что может получиться, как с коммунизмом по Хрущёву, через двадцать лет после дождичка в четверг обязательно. Или ими ещё рано заниматься, потому что считают, что сегодня надо выжить. Но условий можно прождать всю жизнь, а они сами собой так и не возникнут. Тогда что, вообще не строить, пополнять лишь свой карман? А завтра что ты в рот и карман положишь, если сегодня не организовал источники завтрашнего дохода? С другой стороны, те люди, кто полагает себя приверженцами капитализма, не в состоянии разработать эффективные программы, реализация которых приведёт к отказу от отживающего капитализма и курсу на новый социализм или ему подобный строй, а ведь возрождение «Красного проекта» в уже недалёкой перспективе неминуемо. Прав твой соотечественник Дымов в том, что капитализм, разрушая мир, уже начал пожирать сам себя. Поэтому сегодня глупо начинать или продолжать строить капитализм, пусть этим занимаются консервативные элиты, всегда отстающие. Лучше задуматься о пути в будущее. Да, в отношении досадной заминки с программами развития не только для России, с воцарившимся в ней олигархизмом, но и для всего мира, ясно, что Запад предложить их не в состоянии, раз уж история для него, согласно Фукуяме, закончилась. Нет сегодня на Западе такой науки. Кроме того, Запад пресытился затянувшимся состоянием мира. И выход на сверхприбыли традиционно усматривает в войне, чтобы в качестве победителя триумфально мародёрствовать, обдирая тела проигравших стран. Смотрим теперь в Восточное полушарие на Китай и Россию. Китай ускоренно развивается, но традиционно помалкивает о своих планах превращения всего мира в Поднебесную. Между прочим, в Сан-Франциско больше половины населения составляют китайцы, вполне равнодушные к судьбе Америки. Остаётся ещё Россия, снабжающая зарубежные страны своим сырьём и на Западе хранящая вырученные за товар и украденные у народа деньги. Они могут в Россию и не вернуться, что не в наших с тобой интересах, Айвен. Я эту тему тоже обдумываю. Но сами деньги останутся в мире ещё долго. Значит, живы будем и мы, финансисты.

А что ты, Айвен, скажешь о деньгах в моей стране? Коротко — ситуация и прогноз.

— Я ждал такого вопроса, Говард, и рад, что ты задал его, — Иван тоже приподнял правый указательный палец. — Чтобы ответить, достаточно просто подытожить то, что уже было тобой сказано. Население США по численности достигло трети биллиона, а по-русски говоря, миллиарда. Однако деиндустриализация страны, перенос транснациональными корпорациями промышленных предприятий в Юго-Восточную Азию и Малую Азию привели к появлению «ржавого пояса» из заброшенных, часто градообразующих, заводов и предприятий от Великих Озёр вдоль всей Миссисипи до Мексиканского залива. Да и по перекрёстной диагонали тоже, из-за чего нищают и гибнут города, например, бывшая столица автомобилестроения Детройт, квалифицированные американцы массово потеряли заработок — это раз. Джон Кеннеди уже опасался этого, хотел воспрепятствовать деиндустриализации США, за что и был убит якобы одиночкой, за которым, намекали, просматривалась тень Советского Союза.

Чтобы люди смогли продолжать покупать разнообразную продукцию, чтобы совсем не остановились предприятия транснациональных корпораций, мощности которых по всему миру стали сверхизбыточными, президентом Рейганом был включен финансовый инструмент кредитования и последующего перекредитования на увеличенную сумму с погашением ранее взятого кредита, разработанный ещё при Никсоне — это два.

Но разрекламированное и такое завлекательное и поначалу удобное перекредитование всего лишь лет за тридцать — тридцать пять привело к беспрецедентному росту долгов и американских домохозяйств, и государственного долга страны. В результате накопившиеся долги оказались столь велики, что вернуть их кредиторам практически невозможно, как, скажем, и списать, уничтожив банковские активы и ликвидировав банки. При этом ставка, обеспечивавшая действие перекредитования, снизилась почти до нуля, кредитовать стало банкирам не просто невыгодно, а бессмысленно. Что такое кредитная ставка в две десятых процента? Дал на год взаймы сто долларов, заработал жалкую мелочь — двадцать центов. Ниже уровня инфляции, жить нечем: не покрыл затрат и не в прибыли. Закрывайся. Все видят, что «рейганомика» исчерпалась и фактически перестала работать — это три.

А что теперь можно реально сделать с огромными долгами, как от них избавиться? Но гораздо хуже оказалась невозможность обслуживания долга по кредиту из-за чрезмерно высокой стоимости обслуживания — финансисты и банкиры, к своему удивлению, упёрлись в эту неожидаемую для них преграду лбами. Долги огромны, а денег постоянно не хватает, их не под что выпускать, только снова под уже раздутые долги. Это — четыре.

Возродилась давнишняя идея развязать войну против крупных стран-кредиторов, чтобы не возвращать им долги. И возложить остатки долга Соединённых Штатов на проигравшую сторону, которой традиционно может быть назначена ослабленная Россия с её богатейшими ресурсами, вокруг и внутри которой надо разжечь острые конфликты, заодно оставив её без возможных союзников. Но это выход кажущийся, лишь на первый взгляд. На самом деле, это вредная иллюзия, поскольку малая война всех долгов не спишет, а большую войну, если хорошенько подумать, то и начать будет страшновато, поскольку гарантии победить в ней не даст никто. Россия и после крушения Советского Союза остаётся ядерной державой. Медведь после зимней спячки, конечно, ослаблен, но зайцем он не становится. Он остаётся медведем, причём, за зиму проголодавшимся. Так и Россия, которая не только учится, к сожалению, на своих, а не чужих, ошибках, потому что не завела преемственности власти, коль с лидером меняется вся команда, но и надолго запоминает обидчиков. Поэтому удачи экономически и политически слабеющим Соединённым Штатам наглое военное решение не принесёт, хотя беспрестанные попытки «ястребов» протолкнуть его не исключаются. На нагнетании военной истерии они ведь тоже имеют свой жирный бюджетный кусок. Это — пять. Хватит?

Интрига в выборе дальнейшего экономического и политического курса крупнейшими финансистами США, в их числе и тобой, Говард. Потому что раскол между вами произошёл из-за разницы в ваших интересах: либо, в угоду корпорантам, продолжать беспрестанно печатать доллары, без конца наращивая долги, обваливая страну в инфляцию и проигрывая уже опережающей Штаты экономике Китая, а потом и его растущей военной мощи, либо, спасая страну и возвращая в неё предприятия, труд и заработок, придавить эгоизм транснациональных корпораций, вынуждая собственников поступиться их частными интересами. Одновременно то и другое неосуществимо. Или — или. Но тогда доллар перестанет быть мировой резервной валютой, на земном шаре возникнут как минимум с полдюжины региональных валютных зон: это доллар, юань, евро, рубль, индийская рупия, наверное, британский фунт стерлингов и что-то ещё. Допускаю, что в Южной Америке валютным центром способна стать Бразилия, если не помешают США. Сколько насчитал, семь? Вот, вполне реально семь. Увидим. А мой прогноз такой: ты не сможешь, дядя Говард, отойти от своих главнейших дел, пока не определился этот исторический, без преувеличения, выбор направления. Это раз. И второе: думаю, что в течение нескольких лет американское государство должно будет вернуть себе большую часть реальной власти, пока финансисты не обвалили всё окончательно, как если бы главному бухгалтеру препоручили руководство всем предприятием, и он, в целях экономии зарплаты, немедленно всех уволил. Нам надо быть готовыми к такому действию государства по возврату себе власти.

Пора подключать Джеймса, чтобы освободить разум и руки тебе, дядя Говард. Ты хорошо знаешь и сам, что твою страну и весь остальной мир может спасти от разрастающегося хаоса только новый политический курс в интересах психически нормальных реалистов, прагматиков. Знаешь сам, что оздоровление массовой психики населения невозможно без государственной поддержки реабилитации и желательно скорейшего и полного восстановления христианских моральных приоритетов. Вот почему главные бои у вас и во всём мире впереди, но хотелось бы всё же без большой войны, в которой сгорят не только ваши долги, в ней сгорит всё. Реформы придётся вести постепенно, не все из них афишируя. От выбора дальнейшего, надеюсь, более разумного курса американскими финансистами (и тобой лично, Говард!) зависит то, чем предстоит заниматься и нам с тобой в уже близком будущем. Думаю, что белые американцы, которые искренне хотят трудиться, прилично зарабатывать и полноценно жить, поддержат возрождение традиционных ценностей и, конечно, собственной страны, как это свойственно всем нормальным людям. Такое само собой просится: действительная польза для страны может быть только на пути собственного развития, а не безудержного потребления. Как это может произойти, случится ли подобное возрождение страны в реальности, не знаю. Но, разумеется, недовольства лиц обоих полов с нетрадиционной ориентацией, междуполых и бесполых, а также полуразложившихся лодырей, предпочитающих не честно трудиться, а существовать на пособия и подторговывать-подворовывать, тоже будут. Это, пожалуй, то важное, что я хотел бы увидеть сегодня в благоприятном, по возможности, будущем образумившейся Америки.

И о себе. Я принципиально не захотел зависеть от прихотей повсеместно расплодившихся российских временщиков, поэтому активно работаю в основном за границей, с твоей, конечно, дядя Говард, эффективной родственной помощью. Ты объективно, как мощный транснационал, превыше многих государств. Меня вполне устраивает, что обо мне ничего существенного дома не знают, там я котируюсь как бизнесмен уровня заурядного регионала. Может, и не узнают никогда, манией величия и комплексом неполноценности я не страдаю. Когда в России созреют более свободные условия, интересные не только власти, но и инвестору? Хотелось бы это понять. Чем скорее, тем лучше.«…Но даль свободного романа я сквозь магический кристалл ещё неясно различал», — признаюсь вслед за великим русским поэтом Пушкиным.

Миддлуотер нетерпеливо шевельнул плечами, однако промолчал. Иван подождал оценки дядей рисков своего предложения по Галиции и комментариев по озвученным прогнозам, но безрезультатно, и, выверенно завершив паузу, обратился вновь:

— У меня личная просьба к тебе, дядя Говард. Помоги освободить бывшую жену Бориса. Вот, посмотри телефонную видеозапись её общения с сотрудником российского консульства в Центральной Африке, снимали сами похитители. Полина Глебовна. Её девичья фамилия Рой.

— Как её туда занесло?

— Командирована по просьбе африканского правительства, она геолог. Мы отзывчивы, как всегда, к другим. Понимаешь, дядя Говард, дар у неё: как будто нюхом чует, где бурить, чтобы с минимальными издержками…

— Она в состоянии откупиться? Можно считать её обеспеченной?

— Не более того. Но не богатой. Те, кто открывает и добывает, работают за плату. Ну, ещё какие-то премии, бонусы… Сам знаешь, Говард, хорошая прибыль только у тех, кто торгует.

— У собственников, если точнее. И что насчёт неё?

— Начальник экспедиции встретил самолёт из Москвы и повёз Полину из аэропорта в глубинку, в деревню, на базу геологической партии. На них напали местные бандиты. Его ранили и подкинули во французский госпиталь, а её эти «гуманисты» месяц томят в подземелье. Не издеваются, но держат впроголодь. Предъявили надуманное обвинение в краже «у народа» южноафриканских алмазов, хотя Полина занимается разведкой нефти и газа, а в их стране и оказалась-то впервые. Ни к ЮАР, ни к контрабанде оттуда алмазов она, ясное дело, никакого отношения не имела и не имеет. Не успела добраться до места работы, как её схватили. Сам знаешь, в той стране не все банды подчиняются режиму, сменяющемуся каждое новолуние. Предлагал выкуп за приличные деньги, но им что-то надо ещё, тянут. Моих возможностей не хватило, а Полинку жаль. Как ни гляди, в жилах у Сергея течёт и её кровь, какая уж она ни есть, своевольная, эта Лина, а всё-таки родня, хоть жена Борису и бывшая. Сергей не только внешне похож на мать, он тоже своевольный, самостоятельный, но не дурак.

Миддлуотер еле заметно кивнул. Помолчал, размышляя без напряжения, и спросил:

— А ты обратил внимание, Айви, что в изложении Дымова принципы социализма сильно напоминают протестантизм — требование работать ко всем членам общества? Интересно?

— Обратил, дядя Хови. Но для социализма характерна ещё и плановость ведения народного хозяйства, взятого целиком. Капитализм поощряет конкуренцию, он эффективен, производителен, однако гораздо более расточителен во всём. Он быстро создал в мире сверхизбыточные производственные мощности, переполняет товаром полки магазинов и склады готовой продукции, рассчитывая на постоянное расширение сбыта. А потом излишне произведённый продукт уничтожают, чтобы не снижать цену и не занимать склады. Правильнее плановость, как при социализме, и возможность покупать для всех, потребление без промедления. Стихию рынка надо выучиться совмещать с дисциплиной плановости, это не сразу получится. Значит, должна быть достигнута занятость общественно полезным трудом в соответствии с протестантской, или, то же самое, коммунистической, христианской этикой почти поголовная, никаких лодырей и паразитов. Поменьше сидящих в креслах! Потому я и говорил уже тебе о «Красном проекте», имея в виду колоссальный объём внутреннего американского рынка, который в наибольшей степени, с перехлёстом, эгоистически истощает планету. Притормозить, пока в её недрах хоть что-то ещё осталось, вспомни первый доклад «Пределы роста», сделанный почти полвека назад Римскому клубу. После Второй Мировой войны США имели семьдесят процентов мирового золотого запаса, производили и потребляли половину мировой продукции, сейчас производят двадцать, а потребляют что-то около сорока процентов, задолжав всем. Ну, соответственно, и выдают в «окружающую среду» примерно четверть мировых отходов. При этом много золота перешло от государства в частные руки.

Ты, конечно, знаешь, Говард, это подсчитано, и сейчас в среднем получается так: если весь мир произвёл какой-либо продукт, миру достаётся чуть меньше двух процентов цены продажи, а чуть больше девяноста восьми процентов приходят в итоге всех хождений к американским финансистам в их банки, только за то, что мир в качестве платёжного средства использует доллар. Не касаясь дохода конкретных финансистов, я ведь и сам принадлежу к финансистам, сократил бы ту государственную и надгосударственную бюрократию, которая ни в чём не разбирается, ничего не обеспечивает и ничем не управляет. За счёт сокращения излишне расплодившихся чиновников добавил бы денег производителям на развитие и инновации. И эти доли процента — в мировом масштабе колоссальные деньги!

Скажу и о конкуренции. Она не всегда полезна. При социализме конкуренцию в какой-то мере, например, по освоению нового ассортимента, объёму продукции, её качеству, заменял контроль: партийно-государственный, потом народный. Но, сам понимаешь, дядя Хови, с контролёром можно было договориться, особенно при дефиците чего-нибудь, а заказчику надо, и всё! Этих контролёров часто надо было самих контролировать, и так далее. Плановость, согласись, необходимо сочетать с конкуренцией, но разумно. Крупных, производителей-гигантов, надо сочетать с изготовителями небольшими, но для страны важными, а излишних производителей не надо. Сталин хорошо это понимал, он расширял также и занятость трудоспособного населения через всякие артели, мелкотоварные производства, промыслы, потребительскую кооперацию. Сталин работал не в лабораторных условиях над оторванными от жизни научными экспериментами, а в реалиях жестокого капиталистического окружения. Он давал людям заработать и для ускорения товарооборота периодически снижал цены. Поэтому народ за дело, за заботу Сталина о государстве, уважал его и поддерживал, а не только из страха перед ним и не за красивые слова. Всё это порушил волюнтарист Хрущёв, как частный сектор, отдаляющий от желаемого коммунизма, при котором вместо покупок обещал получение в руки всего готового, сначала сколько возможно, а потом сколько захочешь. При Хрущёве начали воспитание сознательного коммунистического, обрати внимание, не покупателя, а потребителя через магазины самообслуживания, но дела всё дальше стали расходиться с прозвучавшими с трибуны съезда утопиями. Да, рыболовная сеть, твоя мечта, Говард, работает автоматически, но всё равно умный, опытный рыбак в наше время требуется. Даже компьютером пока надо управлять, хотя в шахматы он уже выигрывает у чемпионов.

— Конкуренция и при социализме сохранялась, — с неожиданно заметным раздражением возразил Миддлуотер, — особенно в верхних слоях, при власти. Главы фирм жестоко бились за куски бюджетного пирога. Подковёрная борьба, я знаю. Ну, это происходит всегда и везде, где есть бюджет. Всё, закончили, хватит о России и Галисии!

Иван Кириллович согласился. Потом наклонился к американцу и таинственно прошептал:

— Хочу теперь поведать тебе, дядя Говард, жуткий секрет, касающийся лично тебя…

— Рассказывай!

— Я знаю, чего ты хочешь…

Миддлуотер слегка заинтересовался. Русский интригующим шёпотом продолжал:

— Тебе хочется укрепить свою власть и приумножить свои деньги, и чтобы при этом никто тебе не мешал. Вся проблема в том, что и все другие, не одни лишь финансисты, всегда хотят того же и стремятся в точности к тому же.

Говард усмехнулся, поднял палец, но не погрозил, прислушался к долетевшим из глубины парка женским голосами и стал медленно разворачиваться:

— О!.. Кажется, Нэнси с Дайаной приехали не к главным, а к резервным воротам, ближе к их апартаментам, идём встречать. Напоминаю, им ни слова, никто не в курсе нашей династической темы, кроме нас с тобой персонально! Мы для женщин только дальние родственники. Ты прав и не прав, Айви. Моя страна предприняла массу усилий и сложных многоходовых комбинаций, чтобы наш доллар главенствовал в мире. Но глупо, сложа руки, верить, что это автоматически продолжится вечно. Будем считать, что мы с тобой подавили в себе звериное начало, уж я точно. В скоротечной славе и широкой известности я тоже не нуждаюсь. Хватит с меня того, что моё состояние в первой… Пусть не тройке, так в пятёрке банков в… Какая для тебя разница… Ну, скажем, в этой стране. Потому что мои банки нигде официально не фигурируют, не упоминаются, хотя и действуют. Теперь отвечу тебе. Надо сказать, меня всё больше занимает не эта красивая местность, в которой комфортно семье, и даже не страна, где сейчас я живу, а древняя земля моих далёких предков — Россия. И в особенности определение её места на планете в будущем изменившемся мире. Загружает голову настолько, — Говард наклонил голову и прикоснулся ладонью ко лбу, — что часть забот я всё чаще мечтаю свалить на моего Джима, хотя бы рутинные по Западному полушарию, пусть учится.

Моя проблема в том, говорю об этом очень серьёзно, что мысли, проницающей грядущее великой страны, нужны иной масштаб, иные питающие ресурсы. Поэтому смешны, ничтожны политиканы, перед разнузданной толпой выкрикивающие что-то неуважительное о России, в воинственном азарте поражающие«…Русь на карте указательным перстом», как «воевода» Пальмерстон, премьер-министр Великобритании, кажется, ещё в девятнадцатом веке. Моей мысли нужна большая внутренняя свобода, чем та освоенная, к которой я привык за всю мою жизнь и которой пользуюсь. На выращивание в себе свободы мышления нужны силы и время, но их, как всегда, остро не хватает.

Я стал это понимать только по мере многолетнего общения с тобой. В тебе я нуждаюсь и по этой причине. Ценю и твой русский юмор, по поводу и без. От тебя, Айвен, я хочу очень немногого. Чтобы ты накрепко запомнил, что мы с тобой просто живём сейчас так, как нам нравится. Чтобы ты никогда не действовал подобно Большой Пожарной Артели в Белом Доме. Это у неё в «скучной деревне», Вашингтоне, на Пенсильвания-авеню, 1600, всегда аврал, всегда цейтнот. Тысячи и тысячи противоречивых и ненужных сведений, команд, бумаг, опрометчивых слов, неожиданных действий, там всегда суета, борьба противоречивых мнений, эмоции через край, межпартийная политическая суматоха. Мы — в противоположность тем, кого на эти ставшие почти эстрадными роли выдвигаем, — перед публикой не актёрствуем. В этом кризисе мы с тобой должны не только выстоять, но и выйти из него сильнее, чем сейчас, вобрав состояния многих из тех, кто барахтается под нами. Интереснее, разумеется, вещественные, материальные, высоколиквидные ресурсы. Чем виртуальные долги, которые будут списаны на недопонимающих существо дела партнёров. Эти уйдут, будут выдавлены из финансового бизнеса, потому что не способны к организации не только своего будущего, но ещё и безответственны, и должны быть за это наказаны понимающими дело глубже.

Я не всеяден, но и не равнодушен к чужим делам. На тебя, дерзкого парня из провинции, я обратил внимание, когда на валящемся рынке ты сделал приличные деньги. По-русски термин звучит — на падающем? Хорошо, на падающем рынке. Хотя в приватизации ты и не участвовал, значит, чист перед своим народом. При этом умён, образован, профессионален, обаятелен, скрытен и дерзок. Думаю, надо познакомиться поближе. Оказалось — родная кровь!

Не хотел бы давить на тебя занудными поучениями, потому что твои острота мышления и решительность в предлагаемых действиях могут оказаться не следствием горячности, а стилем работы, присущим лично тебе, проявлением индивидуальных особенностей твоего характера в бизнесе. Но не могу не высказать того, что ты, надеюсь, примешь, как доброе пожелание.

Ты имеешь опыт в действиях с финансами, но пока молод в политике. А финансист — это непубличный политик. Ещё раз: будь приличным политиком с натренированной исторической памятью и острым зрением, а уже потом аналитиком и финансистом. Хороший финансист действует сегодня в соответствии с условиями и требованиями того, что станет политикой через тридцать и пятьдесят лет, и, прекрасно зная историю, сканируя течение настоящего, самостоятельно организует эту необходимую ему политику. Запомни, Айвен, хорошенько это запомни, что нам с тобой нужно, чтобы Россия оставалась единой и стабильной, в этом духе постоянно и действуй, на это и настрой свои мозги! Вот когда мы выучимся мыслить широко и глубоко, на будущее, на далёкую перспективу, Айвен, только тогда можно станет попытаться не умом охватить, это нереалистично, а хотя бы своим внутренним взором обозреть будущую Россию. Если необходимые нам условия не сложились при нас с тобой, вполне возможно, что они удачнее сложатся при наших детях или внуках, по воле Божьей. Поэтому никакой суеты, мы не торопимся, но и не медлим. Мы только слуги Его, Его, значит, Божьи, и ничьи больше.

Тот немецкий князь… Или австрийский? Можешь не называть этого европейца. Он должен помнить тяжёлые впечатления семьи и родственников в отношении обеих проигранных ими Мировых войн. Несмотря на все старания свергнутых после Первой Мировой войны династий, их империи не восстановились, с Гитлером они просчитались. Знакомство с ним будет полезно, Айвен, я абсолютно уверен, тебе.

О, Нэнси, ты — сама решительность!

Последнюю фразу Миддлуотер произнёс уже на всем понятном английском.

— Да! Как всегда! Мы с Дайаной решительно подписали им там по чеку, — миссис Миддлуотер приблизилась и остановилась, придерживая за ремешок вновь модную наплечную сумочку. Слегка расставив тренированные ежедневными пробежками суховатые ноги, она кокетливо тряхнула светлой стриженой головой и вытянула указательный палец к гостю:

— Скажи мне, Айвен, как ты относишься к правам геев? Ты за демократию?

Иван внутренне улыбнулся экономной манере дяди и тёти жестикулировать, обходясь пальцем, мгновенно просчитал варианты развития пустого разговора и ответил неопределённо:

— К каким именно?

— Не поняла. К правам геев.

— Контрольный вопрос русскому? К каким правам? На жизнь? На труд, на образование?

— К их праву вступать в однополые браки.

Иван приподнял брови, потряс слегка головой и пожал плечами:

— Точно так же, как и к любым другим правам вообще: ничьи и никакие права одних не должны нарушать права других. Это условие устойчивого общежития в социуме. И как с геями связана демократия? Католическая и православная церкви не приемлют…

— А точнее?

— Нэн, ты спросила, я ответил. Хочу сказать, тебя и Диану можно принять за сестёр, родившихся в один день, в России таких разнояйцевых называют двойней, двойняшками.

— Льстец, а звучит мило. Спасибо. И за Дайану тоже. Но ты уклонился от прямого ответа?

— Боже мой, разумеется, нет! Они сами говорят, что не виноваты в том, что родились такими. Хотя в Саудовской Аравии им сразу рубят головы, а в половине ваших штатов действует строгий запрет на однополые браки и всё, с ними связанное. Мы с вами родились другими, наше право на разнополый брак, подобно Адаму и Еве, очевидно, от Бога, и, в отличие от геев, не вызывает вопросов ни у кого, включая атеистов. И я не специалист по проблематике геев. Моё мнение — это мнение не сведущего в вопросе человека. Думаю, что и ты не более осведомлена, медицинский ли он по характеру, религиозный, или это только их самореклама, без которой никто и не узнал бы, что они на свете есть. Согласись, милая тётя, подобные перетирания газетного и телевизионного мыла для мозгов напоминают рассуждения престарелых во дворе на лавочке про все мировые проблемы. Мы не медийные работники, не шоумены, не актёрствуем и не политиканствуем, мы не публичны. Нам-то с тобой что до геев?

Диана на миг наморщила безупречный лоб и безмолвно сложила тонкие губы, как если бы собралась присвистнуть. Нэнси отвернулась и медленно двинулась вокруг собеседников, поглядывая в сторону Ивана с законсервированным выражением благонравия на моложавом приятном лице, но умолкла не надолго:

— Как тебе понравилось в нашем штате Нью-Йорк, Айви? Мне, например, очень нравится, что он такой благодатный, почти весь зелёный! Правда, в соседних штатах, Вермонте и Мэн, лесов ещё больше, но там из-за озёр и болот, которые зажаты между горами, я подозреваю, довольно сыро и холодно. Наверное, во времена античности и вся Эллада тоже была покрыта лесами, пока их не вырубили для постройки военных кораблей. У эллинов тоже были свои военные инженеры, как твой дядя Говард. Как хорошо, что корабли больше уже не деревянные, что на них не расходуется лес, так необходимый здоровому дыханию человечества! Мне иногда кажется, что названия городам в нашем штате дали ещё древние греки: Троя, Элмайра, Итака, Илион, Сиракузы! Есть и свой Рим, Rome. Мы раньше жили на юге, но там жарко и пустынно, а здесь прекрасный климат, зелень, леса. И всё-всё рядом, буквально в часе полёта: в одну сторону — Ниагарский водопад, в другую — аэропорт имени Кеннеди и Нью-Йорк с его неповторимым Бродвеем. Заполненный чиновниками Вашингтон никто, кроме них, не любит. А какая прелесть наш Национальный парк Адирондаки! Он тоже рядом, вон там, к северу. Какие очаровательные названия оставили нам индейцы: Шенектеди, Саратога, Тикондерога, Шенандоа!

— Шенандоа — это, к твоему сведению, в других штатах, — вмешался Говард, — в двух, как минимум, дорогая. Шенандоа, кстати, переводится, как «Дочь звёзд». Романтично.

— Но ведь Шенандоа индейское же название, — продолжала Нэнси светским тоном, не моргнув глазом, — вот бы вы и прогулялись по окрестностям, отдохнули от своих переговоров. Взяли, и слетали, хоть на твоём лайнере, Айви, хоть на любом из наших самолётов. Дядя мог бы прокатить тебя и на своём «Фантоме», на каком воевал во Вьетнаме. Шучу, конечно. «Фантом» хранится у нас в ангаре, участвует в авиашоу, правда, с другими пилотами. Хищным обликом он напоминает мне крокодила. Эри, Онтарио, Гурон — здесь у нас вполне живописные и восстановленные, экологически чистые, озёра. Так я, Айвен, об Элладе и эллинах. Как было бы прекрасно, если бы с античности человечество не придумывало ничего больше того, чему покровительствовали их музы! Этого вполне хватило бы для всеобщего благоденствия. Ведь тогда демократия уже была ими создана. Как это было бы прекрасно…

Миддлуотер чуть оживился под воздействием очаровательной непоследовательности и непосредственности сыплющей словами Нэнси и улыбнулся одними уголками губ:

— Мы, дорогая, времени зря не теряли. Мы с Айвеном переговорили и укрепились в убеждении, что всё, что сообща делаем, абсолютно правильно. Без непродуктивных вариантов.

— Я вижу, вижу, я всё вижу! — Нэнси тронула супруга за локоть, легонько потрепала по плечу и остановилась напротив Ивана, мельком снова глянув в сторону мужа и возвращаясь к гостю, но обратилась сначала к Говарду. — Дорогой, ты чем-то озабочен? Чуть ли не слёзы в глазах, как у голодного крокодила… Помнишь мои крокодильи фермы во Флориде в юности? Гадость! Я теперь уверена, благородные эллины крокодильих ферм не имели и были правы! Зная тебя, надеюсь, дорогой, тоска в глазах вызвана не желанием поглотить страны и континенты, ты всего лишь проголодался? Только что услышала новость. Правду говорят, что сейчас во Флориде по-английски уже никто не может ничего прочитать? Там сплошные латиносы! Они не поняли бы моих распоряжений. Как хорошо, что я всё там давно продала, как только вышла замуж! И, Бог мой, насколько я стала спокойна, освободившись для личных интересов! А ты, племянник, что теперь думаешь? Разобрался? Помнишь наш увлекательный научный спор о древнегреческих музах в твой прошлый приезд? Поляризованные линии сверкали между нами, как скрещённые бронзовые мечи воинственных спартанцев!

— Да какие там линии… С тех пор в научных открытиях об эстетике и творчестве эллинов ничего, к сожалению, не изменилось, милая тётушка, и я никогда не спорю, — Иван достал из кармана компьютер и легкими касаниями постучал по нему. — Талия — муза комедии. Мельпомена — муза трагедии. Эрато — элегии, Полигимния — лирики. Каллиопа — муза красноречия и героической поэзии. Ну, и так далее, кончая девятой, Уранией — музой астрономии. Но считается, что у эллинов не было никакой музы, покровительствовавшей поэзии в целом. Не было и муз архитектуры, скульптуры, живописи. Потому что эллины не видели различия в характере труда художника и труда ремесленника. Не придавали значения творческой личности, её оригинальности и новаторству. Они считали хорошим художником того, кто постиг признанные каноны творчества и строго им следует. Ничем тогда он не отличается от мастерски владеющего своим делом ремесленника, полагали древние греки. Лишённым творчества, ремесленникам, музы в их деле не нужны. Сегодня и новым музам, разумеется, найдётся занятие по душе и специальности. Покоряюсь и без боя признаю твоё, милая тётя Нэн, абсолютное первенство в научном эллинизме.

Диана одарила Ивана долгим благодарным взглядом.

— Я не напрасно вспомнила о музах, — Нэнси постаралась придать особенную значимость этим своим словам. — Мы с Дайаной, как и прежде, занимаемся историей, много читаем. Я не признаю телефонные тексты и уже с полгода прошу её как-нибудь написать исторический роман об античной Элладе, лучше с хорошими иллюстрациями, интересными читателям. Такими полноцветными офортами, которые мы закажем для нашей книги лучшим парижским гравёрам, потому что она, к сожалению, не рисует. Чтобы я стала самой первой из читателей этого романа. Но Дайана пока думает над планом, который вызывает у меня много вопросов.

Русский гость, в свою очередь, постарался довести до присутствующих всю глубину своего понимания прозвучавшей информации и сочувственное к ней отношение. И негромко спросил:

— Тётя Нэн, надеюсь, Элис сегодня ещё не узнала о подарке ей из России к предстоящему Рождеству? Я скоро улечу и смогу вас навестить не ранее следующей весны. Вручите внучке, пожалуйста, без меня.

Миддлуотер вопросительно взглянул на Ивана и шевельнул пальцем в направлении супруги. Нэнси кивнула Диане, та достала свой мобильный телефон и включила показ видеофайла.

Игрушечный китайский Санта Клаус под американскую рождественскую мелодию, пританцовывая, запел по-русски: «Денег дай, денег дай, денег много дай! Кошелёк доставай, не скупись, давай! Денег дай, денег дай, всё, что есть отдай! Деньги все мне отдай и не вспоминай! Деньги все мне отдай и не вспоминай!».

Миддлуотер насмешливо наморщил нос, что ж такое, подарок, вроде бы, не по возрасту, девочке уже восьмой год, однако Нэнси, с энтузиазмом узнавшая только знакомую музыку и не понимающая грабительских слов, незамедлительно вступилась за русского племянника:

— У Санты в мешке александрийская декадрахма Македонского из золота Нубийской пустыни, и таких монет в мире известно только…

— Две, — скромно подсказал Иван и деланно потупился.

Миддлуотер в изумлении приподнял кверху всю выпрямленную правую руку и махнул ею:

— А вторая монета тому, с кем ты ездил через Тавр и Аманус?! Как вы познакомились?

— Монета у моего племянника Сергея Борисовича Густова. Это его подарок Элис.

— Царский дар, — торжественно проговорил Говард. — Поистине царский!

— Мальчишеский. Но от души, он вправе — владелец — и он растёт. А тот, с кем мы ездили по Турции и дальше неё, по принятым правилам получил от меня почтовую марку, за которой охотился всю сознательную жизнь. Я и не знал, с кем переписывался больше тридцати лет, обменивался марками с отрочества. Личная встреча произошла у нас недавно в Лозанне, в хранилище банка, потому что эту марку он не доверил бы и батальону фельдкурьеров.

— Хорошо, что я не филателист, — вяло улыбнувшись, произнёс Миддлуотер, — у меня идиосинкразия к подземельям, нравится на воздухе. А твоему племяннику Сергею сейчас?..

— Десять лет. Больше ничего не скажу, чтобы вторая монета осталась у него. Шучу.

— Да, племянник, — Нэнси изобразила лёгкую озабоченность и вынула из сумочки крохотную записную книжечку, — вспомнила и хочу ещё спросить. Мы с Дайаной русским языком не владеем, а Элис, по настоянию Говарда, этот язык изучает и для практики общается с Сергеем. Она при мне связалась и спросила у него адрес, чтобы отправить ему и свою небольшую посылку. Сергей рассказал ей, я английскими буквами записала, скажу по-русски, поскольку в адресе важна точность, что он проживает: «В Сибирие, далэко-далэко, далше Сахарнои гори и риетшки Тшесноковки». Это кодированный адрес? По нему презент дойдёт? Но ты говорил, что живёшь на Уральских горах, а с Сергеем вы, как я поняла, соседи. Разве Уральские горы «в Сибирие»? Или и там есть свой Урал? Это верно? В России названия тоже часто повторяются, как у нас?

— Нет, конечно, тётя Нэн, — рассмеялся Августов. Глядя на старания супруги справиться с русскими словами и сибирской географией, снова невольно улыбнулся и задумавшийся Миддлуотер. — Серёжка попросту пошутил, он большой шалун, но сибирские ориентиры назвал верные. Я могу жить на Урале, у меня есть домик и на Кавказе, называю его саклей. Но чаще я бываю на моей «заимке» в Сибири, где рядом, на горных лугах, зять разводит лошадей. Люблю эти глухие первозданные места. И присматриваю за Сергеем. К сожалению, из-за сложного рельефа там негде поблизости устроить длинную взлётно-посадочную полосу, поэтому от аэропорта добираюсь вертолётом, который еле терплю из-за тряски. Можно и автомашиной в нелётную для вертолёта погоду, но по шоссе ехать намного дольше. Неподалёку кварцевая Сахарная гора, наша речка Чесноковка впадает тоже рядом в более крупную реку Алтынагару. Достраиваю на её берегу небольшой ангар для амфибийных гидросамолёта или экранолёта, чтобы летать из аэропорта, и у дома летом садиться на воду, а зимой на снег. Хотя выбор невелик, старые машины изношены, новые строят и уже испытывают, но совершенно надёжные пока не определились. Однако Серёжа живёт, действительно, по соседству, в доме нашего с Борисом отца, Кирилла, первопоселенца в этих местах, и моя прислуга ухаживает и за Сергеем, и за хозяйством в его доме и на его усадьбе. Учится он пока в нашем посёлке, с десятком друзей. При необходимости приезжают и профессора, я оплачиваю. Вернётся его отец, Борис, будем решать вопрос о месте дальнейшей Серёжиной учёбы, он рвётся в университет, чтобы через год-другой сдавать экстерном за весь курс. Разреши, я запишу тебе его адрес. Хотел бы видеть всех вас и у себя, в Сибири. Чистейший горный и таёжный воздух, широчайшие просторы, экологически чистые молоко, мясо, зерно, зелень и овощи, горячие минеральные источники — в миллион раз лучше, чем у итальянского озера Комо!

— Миллион — в наше время — совсем не много из-за инфляции! Знаю озеро Комо. И в швейцарских местечках Тун, Локарно и Лугано, они тоже возле озёр, мы с Хови бывали, но очень давно, пока не стали избегать публичности. Сейчас предпочитаем другие места для отдыха, где совсем не людно. Спасибо за адрес и приглашение в Сибирь. Я вижу, пора ужинать, идёмте переодеваться. Мы, кстати, готовим на воде, которую специально доставляют из Антарктиды, реликтовая вода продлит нам жизнь. Через полчаса прошу к столу, — глянув на модные часы на обнажённом запястье, Нэнси убрала записную книжку, повесила сумочку на плечо и на минуту взяла Ивана под руку. И прошептала, качнув небольшими серёжками:

— Покорился, но всё-таки не уступил мне, фу, какой непослушный мальчик. Не становись умным и скучным, как банкиры. Тебе племянник, попадаются какие-то не те книги о музах древних греков… У эллинов жизнь была намного приятнее, чем при нашей торопливой цивилизации. Не разубеждай меня! По крайней мере, Айви, даже в художественной литературе она выглядит намного привлекательнее, не говоря уж о серьёзных научных описаниях. А это, знай, мало кем замеченное и не оценённое достоинство античности!.. Держи мой удар!

— Ты это заметила, тётя Нэн, спасибо тебе, — серьёзно и почтительно ответил Иван.

К ужину мужчины вышли в смокингах, пластрон-галстуки у обоих были повязаны замысловатыми узлами, напоминая собой пышные жабо. Женщины явились в вечерних платьях, стилизованных под одеяния античных эллинок: на Нэнси были льняной хитон нежного телесного цвета, заколотый римскими фибулами с изумрудиками по правому плечу до локтя, и контрастирующий с хитоном бордовый пеплос с золотой окантовкой из квадратоподобных лабиринтов греческого орнамента; Диана надела более сдержанный тёмно-серый гиматион из тонкой шерстяной ткани, подчёркивающий сияние её глаз. За столом, с последним боем часов, Говард молитвенно сложил перед собой руки и склонил голову. Все дружно последовали его примеру. После короткой молитвы миссис Миддлуотер предложила за ужином не касаться политики. Это напоминание о неукоснительном соблюдении семейного протокола явно было высказано из-за присутствия русского в доме.

В большом каминном зале бесшумно подавали два слуги также в безупречных смокингах, галстуках-бабочках и белоснежных перчатках, время от времени замиравшие за спинами хозяев с почтительно-непроницаемыми лицами. Возрастом старше с гордостью вставал сзади Нэнси: он был вышколеннее, незаметнее и не напоминал ей собой о неумолимости возраста.

— «… Удар золотых фаланг…», из твоих уст намёк на этот подразумеваемый поэтический символ прозвучал божественно, тётушка. Лучшие темы — античность и эллины, — пошутил Августов, вслед за хозяином дома беря бокал. — Без политики. Хорошо. Приятного аппетита.

Нэнси победно посмотрела на Ивана, не меняя выражения благонравия на лице.

Говард солидно согласился с женой и, промокнув губы, словно бы спонтанно задал вопрос:

— Так кто нам скажет, почему Александр Македонский, провозгласив необходимость торговли, приканчивал купцов, встреченных им в завоевательных походах?

— Почему же? — Нэнси переспросила, слегка расширив зрачки от неожиданности.

— А это были чужестранные купцы. Македонский заводил собственную торговлю.

— Но ведь он распространял эллинство во всех завоёванных им землях, нёс варварам великую культуру, — не споря, однако и не соглашаясь с мужем, проговорила Нэнси.

— И всё-таки главной целью его походов было распространение эллинской торговли на всю Ойкумену. Происходя из небогатой Македонии, царь Александр додумался до приоритетности торговли и необходимости расширения рынка задолго до английского экономиста Адама Смита. Потому и стал Великим. Правда, обучил этому царя некий Аристотель.

Диану, казалось, больше всего занимала игра языков пламени в камине, хотя свёкор не отличался словоохотливостью, тем более, за столом, а сейчас разговорился только благодаря русскому гостю и, похоже, для него. Огоньки весело перемигивались в её ярких глазах. Иван, сидящий напротив неё, слева от Говарда, молча ел и пил. Слушал с видимым наслаждением. Изумрудики на правой руке Нэнси мерцали, как огоньки гирлянды рождественской ёлки.

Нэнси справилась, пришла в себя и отважилась возразить мужу, хотя и не вполне уверенно:

— Культура, наука, просвещение. Религия, наконец… Неужели торговля, которую образованные люди во все времена полагали презираемой, а купцов презренными, выше всех этих вечных ценностей разумного человечества?

Миддлуотер приподнял указательный палец над столом и пошевелил им перед собой:

— Её Величество Торговля не просто выше, а брутально превыше всего остального. Всего, что в людском сообществе ни есть. И всего, что когда-либо было, и, наверное, будет. Пока человек таков, как он есть, ему всегда остро будет нужно то, чего у него нет, а ему надо, и всё! Вспомни, Нэн, мешок с овечьей шерстью на главном кресле в британской палате пэров. Даже доллар лишь слуга всемогущей торговли, потому что без неё он только раскрашенная бумага. Если продукцию предприятия не покупают, оно становится банкротом. Если банки в превышении критической массы условий перестают соответствовать требованиям торговли, финансовая система государства немедленно рушится. Страны и народы, не могущие или не желающие торговать, слабеют и исчезают. Порой навсегда. Императоров и президентов, вольно или невольно препятствующих внешней торговле, убивают их же подданные, потерпевшие убытки от действия или бездействия властей. Потому что небогатому большинству населения проще и выгоднее торговать, чем воевать. Чем всем страдать от мало понимающего в торговле человека во власти. И тогда оказывается, что столь нелюбимая тобой большая политика тоже, в конечном счёте, всецело подчинена торговле. Потому что в мире царствует и кормит всех, богатых и бедных, именно торговля. Голодный человек ищет, где бы чего поесть. На сытый желудок люди благодарно идут в храм. Только наевшись, они улучшают свои жилища и быт, заводят детей, занимаются культурой, наукой, просвещением.

— Ты можешь доказать это убедительными примерами, дорогой?

— Да сколько угодно, — сдержанно, но искренне посмеялся Миддлуотер, медлительно поворотился к русскому гостю и задержал на нём внимательный, остро вопрошающий взгляд. Августов ответно посмотрел в глаза дяде Говарду и, не поднимаясь, лёгким поклоном выразил свою благодарность. Женщинами с облегчением почувствовалось, что за ужином к главе семьи понемногу возвращается обыкновенно присущее ему благожелательное спокойствие. Миддлуотер левым углом рта улыбнулся Ивану незаметно для других, покивал слегка головой, отмечая искренность гостя и принимая благодарность. Вздохнул, повернулся к столу и неторопливо продолжил, обращаясь к супруге:

— Главной причиной крупных войн от обожаемой тобой античности и до сего дня является необходимость обеспечить собственную внешнюю торговлю рынком, желательно освобождённым от конкурентов, если этого не удаётся достичь мирными средствами. Торговля более жизненна, чем коммунистическая идея постоянной бесплатной раздачи, которые, раздача и сама идея, скоро окажутся исчерпанными. Умные воюют за свою внешнюю торговлю, а остальные за что угодно. Хоть за проигранный футбольный матч, как Гондурас и Сальвадор.

— В отношении Македонского я не уверена. Хотя бы ещё два-три примера, дорогой.

— Пожалуйста. Наполеон понял, что Англия, уже имея в ходе промышленной революции капиталистические производства, колонии и океанский флот, далеко опередила Францию. Тогда Бонапарт решил, что Франция будет монопольно продавать английские товары всей Европе, и стал этого добиваться, последовательно подчиняя себе европейские страны. Континентальная блокада Наполеона, направленная против Англии, это и есть торгово-экономическая причина его войн, сотрясших Европу, в том числе, и против России, без поддержки которой ресурсами он не смог бы победить более богатую Британию. Двести лет назад, да и позже, не все это поняли и не предвидели ни тогда, ни на будущее. Многие из властей предержащих не знают этого и сейчас.

Дальше. Стремление кайзеровской Германии торговать в Европе, а также в английских, французских, бельгийских, голландских колониях, которые следовало отобрать, — вот главная причина её участия в Первой Мировой войне против европейских соседей. Ещё перед Первой войной огромные германские дирижабли «Цеппелин» регулярными рейсами летали в Африку за колониальными товарами и везли туда свои скорее и безопаснее, чем по морю, а потом стали бомбить Лондон. Германия Первую войну проиграла. Со своей великолепной техникой, конечно, для того времени, но без достаточных ресурсов. Победители, страны Антанты, слишком увлеклись контрибуциями, обобрали её до нитки, и Германия, намучившись, наголодавшись, вся, от мала до велика, с невероятным энтузиазмом жаждала реванша в следующей войне. Что для неё, оскорблённой, значил Коммунистический Интернационал, на который уповал Сталин? Ничего. Чтобы в этом удостовериться, посмотрите документальный фильм «Триумф воли», снятый в тридцатые годы в Нюрнберге женщиной-режиссёром Лени Рифеншталь. Поголовный реваншистский шабаш! Так вот, Гитлер её пропагандистское искусство ценил высоко, за что после Второй Мировой войны эта зоркая, умная, талантливая, очень, к тому же, красивая женщина и претерпела. А ресурсов на следующую войну у технологически невероятно прогрессивной Германии снова не хватило. Гитлер самонадеянно решил воевать, а не торговать, и уже не мог остановиться. Третий Рейх закономерно потерпел поражение.

Диана выпрямилась на стуле и еле заметно покачивала головой, словно подсчитывала аргументы, приводимые Миддлуотером, либо, воспринимая, соглашалась с ними. Русский гость по-прежнему с наслаждением слушал, а ел, глядя на хозяйку, тоже неторопливо и мало.

— Надеюсь, к нашей стране торговые причины не имеют отношения, — медленнее обычного проговорила Нэнси, холодным взглядом светло-голубых глаз всматриваясь в добродушно размягчённое лицо мужа. Он как будто провоцировал её на словесные выпады, демонстрируя свою неготовность защищаться. Она предпочитала делать что-нибудь одно и сейчас, за разговором, размышляя и порой затягивая паузы, ела очень немного. Тем более, сейчас, когда она кожей почувствовала, что муж за что-то на ней безжалостно отыгрывается. И предполагала причиной тому Ивана. — Мы всегда отстаиваем интересы демократии, дорогой.

— Взглянем шире, дорогая. И вглубь. Война Севера и Юга…

— Северяне выступали за освобождение афроамериканцев от рабства на Юге, Хови.

Нэнси не отрывала всё более холодного взгляда от мужа, не меняя выражения лица.

— Не совсем так, дорогая. В гораздо большей степени северян не устраивало, что южане регулярно отправляют выращенный на плантациях хлопок на ткацкие фабрики в Англию. В результате победы северян генерала Гранта над южанами генерала Ли хлопок по сниженной цене из-за меньших затрат по доставке, чем на транспорт через Атлантику, стал поступать на вновь открываемые ткацкие фабрики в северных штатах, начиная с Массачусетса, и перестал уплывать к англичанам. Англичане и французы пытались помочь южанам, направили свои военные флоты. Но у берегов Америки в Атлантике и Тихом океане крейсировали две российские эскадры, и Старый Свет отступил. Сыграл свою роль и удачный стратегический ход северян: вооружённый отряд под командованием Шермана ликвидировал единственную железнодорожную ветку южан, им не по чему стало доставлять и хлопок, и военные резервы. Своего ткацкого производства южане организовать не смогли и многие из них долго ещё ходили в одежде из ткани домашней выделки. Прибыль пошла на индустриализирующийся Север страны, а не на Юг и не в Англию. Президента Авраама Линкольна убили из мести за утраченную Югом выгоду. А свободу от рабства Америка провозгласила только через несколько лет после начала Гражданской войны. Даже в ходе войны беглых рабов ловили и возвращали владельцам. Против белых американцев Юга сражались белые же американцы Севера. И не за свободу афроамериканских рабов, как ты, надеюсь, убедилась, дорогая, а за свою выгоду. Хочешь, приведу ещё исторический пример с всемогущей торговлей? Ты знаешь, кто победил во Второй Мировой войне?

— Наша страна, дорогой, Ю Эс Эй. Конечно, мы победили.

— Верно. А когда, дорогая?

— Не помню. Когда победно окончили войну. А когда мы выиграли войну, Хови?

— Снова нет. Не тогда. Мы победили, ещё не вступив во Вторую Мировую войну, когда британцы уже почти два года противостояли Гитлеру. Мы победили 14 августа 1941 года, в этот великий день наш президент Франклин Делано Рузвельт и премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль подписали Атлантическую хартию. В обмен на ленд-лиз, американскую военную и экономическую помощь, предложенную президентом Рузвельтом, изнемогающая в тяжёлой борьбе Британия согласилась на послевоенную свободу торговли в своих колониях. В том числе, в драгоценной для себя Индии. До победы ещё предстоял неблизкий и тяжёлый путь, но главная цель войны нами уже была достигнута. Войну мы выиграли прежде, чем вступили в неё. Гитлер, как до него Наполеон, не смог разделаться с британской торговой системой военными усилиями. Гитлер, как и Наполеон, тоже захотел опереться на ресурсы России, чтобы победить Великобританию. А Рузвельт уже выиграл войну и заодно спас Британию, которую победил. Он получил победу мирными средствами. Вот так надо работать! Вот чьему уровню наивысшего мастерства стоит позавидовать! А, Айвен?

Представь себе, дорогая: только две подписи Рузвельта и Черчилля на листе бумаги, меньше капли чернил — но весь мир преобразился!

И всего лишь через четыре года от даты Атлантической хартии США предстали перед изумлённым человечеством в облике самого могущественного государства мира с пятнадцатимиллионными вооружёнными силами, десятками воздушных армий, многотысячной стратегической бомбардировочной авиацией и мощными флотами авианосцев и линкоров. Это осуществилось только благодаря беспрецедентно развитым собственным экономике и промышленности. У кого тогда было купить нуждающимся после войны всё то, что появилось только у нас? При условии, что мы милостиво продадим!

Я хорошо помню то яркое, то великое время, мне было уже пять лет. Нет сейчас титанов в политике, подобных Рузвельту. Они не лидеры, они слишком измельчали. Места во власти заняли бывшие студенты-троечники, разнузданные хиппи, которым в юные годы под болтовню о расширении сознания хотелось лишь развлекаться, а учиться было лень. Теперь это тусклые чиновники, удобные финансистам. Хотя страдают от их и своей гнусной мелкой возни, в первую очередь, сами же финансисты. Нет взрослых плодотворных идей, одни непомерные инфантильные желания! Они и привели к глобальному финансовому кризису.

— А когда же мы вступили в войну, дорогой?

— О-о-о, гораздо позже, спустя почти четыре месяца. В декабре 1941 года Япония атаковала нашу тихоокеанскую военную базу Пёрл-Харбор на Гавайских островах. Гитлер, движимый союзническими с Японией побуждениями, уже понимая после катастрофического разгрома Вермахта под Москвой, что блицкриг против Советов провалился, настаивал, чтобы Япония ударила по России на Дальнем Востоке, и поспешил объявить Соединённым Штатам Америки войну. Нас вынудили воевать. Мы воевали на Тихом океане и в Европе почти четыре года и победили, потеряв убитыми двести девяносто пять тысяч человек, не считая раненых.

— Пожалуй, это слишком много, дорогой. Не будем о войне.

Часть третья

ГОСПОДИН АВГУСТОВ

Вдумчивым читателям посвящаю

«Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперёд? кто, зная все силы и свойства и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановением мог бы устремить нас на высокую жизнь? Какими слезами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек!»

Н.В. Гоголь. «Мертвые души»

«Постиндустриальная цивилизация является продуктом тех процессов, которые связывают земную историю с космической и самой всемирной истории придают форму своеобразной космогонии. Этой цивилизации предстоит решить высшие мировоззренческие вопросы, ибо она формируется в поздний час истории, когда обнажились роковые противоречия человеческого бытия».

А.С. Панарин. «Реванш истории: российская стратегическая инициатива в ХХI веке»

Глава первая

В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

1. Остров Северный. Симбиотический комплекс

Если бы не знать, что за спиной остались взлётно-посадочные и рулёжные полосы авиабазы острова Северного, ангары с самолётами и военный даже не городок, а целый город, повернуться спиной к берегу и смотреть перед собой и широко в стороны, вдыхая полной грудью холодный и резкий йодистый ветер, вдруг осенит тебя и, поражённая, внутренне согласишься, что и без присутствия человека всё так же лениво и неустанно будут наползать низкие тёмно-синие тучи на фиолетовые вершины угрюмых сопок острова.

Всё с тем же природным ритмом стихотворного гекзаметра продолжат накатываться на песчаную береговую кромку ряд за рядом тихоокеанские протяжённые валы. Ударятся и будут рассыпаться с гудящим грохотом на торчащих кое-где из воды у прибрежья обломанных скалах в мелкую влажную пыль, переносимую упругим ветром через полосу песка и набрасываемую с бездумной щедростью на выбеленные солью и первым робким снегом каменистые осыпи у растресканных подножий скал, вросших в тощие мхи, и беспрерывно сеяться на те же солёный песок и сырые мхи.

Холодно, особенно на голом берегу, но уходить из сурового величия царства северных стихий в прозаическое домашнее тепло нам пока не хочется.

Когда мы прогулялись вдоль доступного участка берега, присели отдохнуть и стали понемногу мёрзнуть, Борис развёл для меня небольшой костёр из плавниковых, просолённых океаном и обглоданных песком и волнами обломков деревьев и пиловочника в расщелине между отрогов двух соседних сопок, близко подступивших друг к другу. Здесь можно стало укрыться от ровного напора ничем не сдерживаемого над Тихим океаном северного ветра. Из относительного затишья мы не уставали рассматривать величественную панораму гористого прибрежья, хмурого закатного неба и волнующегося сумрачного океана, не в силах оторвать от неё заворожённых глаз. Изредка оранжевые солнечные лучи высвечивали далёкие вершины гор на соседних островах в длинной цепи Алеутов, но совсем ненадолго, и вскоре сероватые от первого робкого снега, местами в пятнах мхов и лишайников, горные пики вновь поочерёдно скрывались в тёмных тучах и сизой дымке.

Кажется, что долгие день и вечер сегодня не кончатся, а утро мы почти не заметили.

Я, сидя на обломке бревна и постукивая ступнями в туристских ботинках друг о друга, подняла капюшон пуховика-анорака, зябко втянула голову глубоко в плечи и неотрывно вглядывалась в скоропроживаемые жизни сменяющих друг друга бесконечных поколений океанского наката. Перед обедом я тихонько плакала, прослушивая «Жизнь в любви» в исполнении Мирей Матье и Шарля Азнавура, пока Борис был в ванной. «Мон амур, моя любовь»… Завтра я улетаю с острова Северного, так распорядился Джеймс Миддлуотер, вместе с ним. Патрульный полёт Бориса с Хэйитиро назначен на послезавтра. Я надеюсь встретить их при возвращении из столь неожиданно приблизившегося к нам полёта.

— Хочу выкупаться, Акико, — объявил Борис, когда молчание слишком уж затянулось, и принялся раздеваться. Я посмотрела на него, прекрасно поняла, что ему хочется сделать хоть что наперекор чему угодно, слабо улыбнулась и ничего не сказала. Он храбро пошёл в воду, обдаваемый брызгами с силой бьющих о его ноги леденящих волн. Оглянулся: я поднялась и с изумлением за ним наблюдала. Зайдя стоически по пояс, Борис окунулся с головой в высокую накатившую на него волну и немедленно, вслед за нею, заторопился к берегу, ощущая, что его голени уже одеревенели. На твердом влажном песке он издал дикий вопль, подпрыгнул, взбрыкнул ногами так, что почти попал пятками по ягодицам, и припустился бежать, что было силы, метров на сто от меня и потом сразу ко мне.

— Водичка-то по Цельсию градусов пять-шесть, о-о-ей-ёй, — подбежав, сообщил Борис между глотками воздуха. Выкрикнул, что его охватила необыкновенная, искрящаяся бодрость. Не вытираясь, он повернулся ко мне спиной, снял и выжал плавки и немедленно стал одеваться, оставаясь голыми ступнями на ледяном песке. Задыхаясь, фыркая и отпыхиваясь, он торжествующе прокричал, отворачивая лицо от ветра:

— Могу теперь кому угодно честно сказать, что я купался в Тихом океане!

«Sharazan», вспомнив песню очаровательной итальянской пары, плеск тёплых волн, и непроизвольно вздрагивая, подумала я, но не отважилась произнести эту крамолу вслух.

— А знаешь, Борис, о чем я сейчас вдруг подумала, когда ты так храбро входил в океан по мокрому холодному песку? — спросила я, развеивая ожидание Бориса, что сразу же расскажу ему о моём впечатлении от его купания, но я просто подошла и встала с ним рядом. — Мне самой удивительно, что не в Гоби неожиданно пришли ко мне воспоминания о коротком периоде и моей собственной жизни среди царства песков, а только здесь.

Он взглядом пригласил меня поделиться и взял ботинки, но, попрыгав на одной ноге, придерживаясь за мой локоть, махнул в сторону обломка ошкуренного волнами толстого ствола какого-то дерева, чтобы присесть и обуться.

— До сих пор не могу объяснить себе, — заговорила я, глядя на его босые пятки и выбирая, куда ступить, чтобы проследовать за ним, — почему мне захотелось после окончания с отличием британского университета на полагающуюся мне небольшую премию поехать для заслуженного недельного отдыха именно в Прибалтику. А не в те же полюбившиеся Нидерланды, например. Пусть это остаётся внутри меня мной не понятым. Если мне интересен был тогда Жан Поль Сартр, кажется, гораздо больше о нём я могла узнать во Франции. Верно? Но, наверное, мне хотелось тогда и уединения у малолюдного моря, и я неосознанно выбрала Балтику. Наверное, я понимала, что иначе мне никогда там больше не побывать, а увидеть те места для чего-то мне очень необходимо. И сберечь потом память о них на всю жизнь. Наверное, так.

В полёте из Англии я с любопытством разглядывала в иллюминатор незнакомую мне Европу. Медленно надвигалась с востока земная тень, внизу блёкло-серые пятна городов постепенно начали преображаться в прихотливые орнаменты световых соцветий. Люди включали освещение, и казалось, что планета, вместо того, чтобы спокойно погружаться в сон, стала пробуждаться и, наконец, ожила. Я прилетела в Литву в не совсем удачное время суток, под вечер, и потом всю ночь междугородным автобусом из Вильнюса ехала в темноте в Клайпеду, так и не сумев рассмотреть страны, как ни старалась вглядеться в боковое окно. А утром из шумящего клайпедского порта небольшим, но довольно быстроходным катером уплыла в Нерингу-Ниду. Это совсем маленькая рыбацкая деревушка на длинной песчаной Куршской косе, отделяющей воды широко разлившегося Немана от Балтийского моря. Или это две разных деревушки, Нида и Неринга? Не помню, для меня важнее не то, сколько их. Люди там всю жизнь с упорством борются с наступлением песков на свои дома, и я вспомнила роман нашего писателя Абэ Кобо «Женщина в песках». Абэ ведь тоже врач по образованию, как я, он окончил медицинский факультет Токийского университета Васэда, в котором сдавал экзамены и ты.

Я и сейчас, стоит лишь закрыть глаза, вспоминаю, вижу эти песчаные массивы, дивные, бесконечные, прибалтийские величественные дюны. Они охвачены, рассечены и опоясаны во всех направлениях бесконечными же километрами вручную сплетённых ивовых изгородей, препятствующих постоянному перемещению песков от неустанного ветра. Море там очень прохладное и малосолёное.

А на широком берегу тоже не жарко, пахнет больше сосновой хвоёй, а не йодом и не морскими водорослями, постоянно овевают тебя ветровые потоки, отчего почти всегда там свежо. Дюны, ветры, в воздухе косые взмахи крыльев чаек. Шелест осоки и вновь и вновь шуршание ползущих песков. Изо дня в день тихий посвист ветра и тончайшее пение дюн оттого, что постоянно трутся гранями друг о друга массы песчинок, перекатываемые приморскими ветрами. Со старым шерстяным одеялом, которое бережливые хозяева не слишком охотно давали приезжающим на отдых в качестве циновки, чтобы гостям не мёрзнуть на песке, я устраивалась погреться на солнышке в ложбинке между дюн, где почти не дуло. Просто лежала там, легко одетая, и в полузабытьи слушала шум моря и дивные песни песков. Мне чудилось, что в тишине, когда в осоке не свистит ветер, и в дюнах не трутся песчинки, я слышу, как неподалёку нескончаемо дышит море. А когда соскучивалась по простору и волнующемуся горизонту, то поднималась и приходила к самой воде, где к песку любовно ласкалась легчайшая пена и оставляла на нём свою живую влагу, а потом бесследно уходила в песок. Море тогда сжаливалось надо мной и приносило ко мне звуки бесконечно далёкой родины.

О пришедшем ко мне после смерти отца чувстве вечного одиночества в последний год учёбы напоминали в шелесте ветра робкие и жалобные вздохи бамбуковой флейты сякухати. Глядя на солнечные лучи, сквозящие над дюнами из-за облаков, я вспоминала струны японской цитры кото. Но чаще слышалась мне почему-то нежная, как звоны далёких серебряных колокольчиков, струнная китайская лютня. Когда к вечеру начинал тянуть слабый ветерок с востока, от литовского берега, снова над дюнами веяло нагретым за день на солнце целебным сосновым настоем.

Как много волшебного навевает в душе тихое пение прибалтийских дюн…

Иногда, уйдя далеко от деревни в пески, усаживалась на одеяле, смотрела, как слегка дымятся гребни дюн под ветром, и думала, что я вот-вот оставлю поражённый неверием в высшее добро Старый Свет. Что каждый из нас должен избрать, по мудрейшему Сартру, собственный закон, которого и следует сознательно придерживаться всю дальнейшую жизнь, если искренне хочешь приносить благо нуждающимся в добре людям.

Тогда я свято, совсем по-студенчески верила, что «Экзистенциализм — это гуманизм», так ведь называлась одна из послевоенных работ Сартра. Думала, и не раз, что не смогла бы, наверное, уехать в совершенно незнакомые мне чужие, далёкие края, чтобы там так же лечить людей, как знаменитый врач-подвижник Альберт Швейцер. Но ведь Швейцер был не одинок, он уехал в полудикую Африку с женой. А я постоянно, дни и ночи, была одна, одна и одна, и отчётливо понимала, что мне уже очень скоро придётся вернуться на родину, в Японию, где и провести безвыездно, как мои ушедшие родители, как тысячи поколений до нас, всю мою оставшуюся жизнь. Сложится ли она для меня счастливо? Этого я не знала.

Я начинала грустить и тихонько плакать, но потом вновь печаль моя засыпала на время, убаюканная непрестанным пением дюн. И тогда я снова думала о мудром Сартре и его философии, созданной из жгучей необходимости мирного протеста, как если бы что-то предчувствовала о себе и своей жизни. Разумом я не понимала ещё и только предощущала, что на вопросы, во мне возникающие, ясно могла ответить только моя собственная длящаяся жизнь. И я то торопилась предпринять хоть какие-то действия, чтобы поскорее начать жить, то спохватывалась и вспоминала, что остаются считанные денёчки для отдыха, и, наверное, лучше посвятить их сосредоточенному очищению души.

Борис обулся, встал и молча меня слушал.

— Ты знаешь, Борис, а я ведь и вправду увидела там, в дюнах, Сартра, хотя его не стало за четверть века до моего приезда в Литву. Вот, оказывается, зачем я туда приехала.

Мне почудилось, что он прошёл рядом со мной и в задумчивости молча ушёл дальше в пески. Он был в расстёгнутом длиннополом пальто из толстого чёрного сукна, правую руку со снятой с головы шляпой заложил за спину. Шёл прямой, почти не сутулясь, но, ступая по сухому песку, он наклонился вперёд, чтобы легче было идти. Мне кажется, он курил, не знаю только что. Я даже видела, как блестят его ботинки на тонкой кожаной подошве, когда он аккуратно поднимает ноги из песка. Я испугалась, не чеховский ли это «чёрный монах», предвещающий сумасшествие и окончание жизни, этакое патологическое видение, которым нас до мурашек по коже запугивал лукавый преподаватель психологии в университете. Я тогда не знала ещё, что учусь считывать информацию, запечатлевшуюся в обстановке.

А вечером того же дня пожилой хозяин, в деревянном доме которого я остановилась, принялся вдруг рассказывать, как был ещё молодым, когда к ним в Ниду действительно приезжал «пранцузинский» писатель Сартр. Францию литовец забавно называл Пранцузия, у них в языке нет буквы «эф». Со мной разговаривал кое-как по-русски, и я отвечала ему, как могла, заглядывая и в англо-литовский разговорник. Русский факультатив я старательно посещала в Англии пару лет вместе с Джеймсом Миддлуотером, но язык знала ещё по-студенчески слабо. Старик назвал запомнившееся и ему пальто Сартра по-русски, драповым. Я поняла, что «увидела» Сартра среди песчаных дюн правильно, потому что и хозяин рассказывал о нём в основном то, что я уже восприняла в поющих дюнах. Почему и старику-литовцу и мне подумалось о Сартре в один и тот же день? Наверное, это я так подействовала на память хозяина одним своим присутствием в его доме.

Почему, думая о Сартре, я приехала в Ниду? Зачем, за какими нужными впечатлениями, до меня приезжал в Ниду сам Сартр? Почему так важно было для меня в юности принять решение всегда следовать тому святому закону, который вещует мне моё сердце на будущее? Наверное, всё оказывается взаимосвязанным, и, думаю, что с тех пор и по сей день я всегда следовала этому закону. И только сейчас, на острове Северном, я подумала, что мир переходит в другое, пока не совсем ясное для нас, новое состояние, и сегодня Сартр мне припомнился только для того, чтобы я смогла с ним и его навсегда ушедшим временем попрощаться.

Приехав в Литву, я не могла ещё поздороваться с ней на языке её народа: «Lietuva, sveiki», но, покидая её, искренне и с уважением поблагодарила за доброе гостеприимство и попрощалась уже по-литовски: «Sudie, aciu, Lietuva». Помнится, я с причала тоже бросила в море монетку, как делают все туристы, но больше на Балтику пока не возвращалась.

А сейчас здесь, на этом отдалённом северном острове, где я не одна, а с тобой, Борис, среди этой величественной первобытной природы, я смотрю на тебя и думаю, что всё-таки правильно, что это нашей умной праматери Еве самой первой пришло в голову, что они с Адамом голы. Точно так же и мы с тобой, милый, сейчас тоже обнажены, открыты для любых воздействий мира. Ответь мне, пожалуйста, сразу, Борис, о чём ты сейчас подумал?

Мой вопрос застал его немного врасплох. Я глубоко чувствовала Бориса и поняла, что он и сам удивился только что пришедшим откуда-то из немыслимого далёка визуальному, а затем и звуковому, и обонятельному впечатлениям. Но рассказал о них откровенно:

— Я вижу на южноамериканском рынке в высокогорном крохотном городке корзины с золотым маисовым зерном, укрытые старыми изношенными пончо от пыли, которую на площадь между каменными белёными домиками и такими же стенами межусадебных изгородей приносит с тысячелетней инкской дороги нисходящий с Кордильер ледяной юго-восточный ветер. И вижу крупный красно-бордовый горько-сладкий чилийский перец. И круглые остро пахучие головки лука, высыпавшиеся из мешка, притороченного на спине ламы. Чувствую запах свежести от белья, выстиранного юной матерью, и вижу, что когда она развешивает его, то оглядывается на спящее в плетёной корзине дитя, не проснулся ли младенчик, не почудилось ли ей в шелесте листвы и шуме студёного ветра, что ребёночек подал голос. И я вижу сотни чилиек, идущих за поднятым на руках гробом и провожающих своего, родного, воспевшего их поэта, в последний путь, и вижу, как они горестно вздымают руки и кричат рыдающими голосами:

— Паб-ло!.. Не-ру-да!.. Пабло!.. Неруда! Паб-ло!.. Не-ру-да!..

— Да, это было в Чили, — я согласно качнула головой и похлопала руками в перчатках друг о друга, чтобы согреть. — Действительно, так женщины прощались с любимым поэтом, кто их воспел, я видела тогда в теленовостях CNN. Но это было так давно и далеко отсюда…

— А я воспринял только что. Пока образ прошлого доплыл с далёкого юга досюда, через весь Тихий океан… Мне кажется, что я узнаю сейчас стихи чилийца Пабло Неруды, но не словесно, и я не смог бы произнести их, не зная его языка, а как-то визуально. И они зримы для меня точно так же, как строки Андрея Вознесенского из твоей любимой рок-оперы «Юнона» и «Авось!»:

… белоснежные контрфорсы,

словно лошади, воду пьют.

Когда-то, давным-давно, я видел такие белоснежные контрфорсы в Киево-Печерской Лавре, проходишь по дороге как раз под ними, спускаясь от входа в Лавру в сторону Днепра. Побываю ли, побываем ли мы с тобой там хоть когда-нибудь?

— Не знаю. А мы уже не в Монголии, а здесь… Посреди Тихого океана. Так быстро, так скоро… Только когда окунёшься в потаённую жизнь какого-нибудь далёкого военного городка, — торопясь, заговорила я, будто бы Борису в ответ, но о своём, личном, — то очень постепенно начинаешь понимать, что кто-то действительно обеспечивает мирным людям саму возможность жить так, как они живут. Как им нравится, как им можется. А уж как они её используют… Теперь я лучше, с уважением буду относиться к военным. В Гоби, когда я там немного привыкла, то на прошлой неделе увлеклась чисто внешней стороной военной службы и этого ещё не понимала. Я очень забавно училась перед зеркалом отдавать честь, чтобы это не выглядело настолько глупо и смешно, как получалось у меня. Как быстро нас выхватили из Гоби… Попрощаться, как следует, ни с кем, кроме таких славных Эзры и Зиминой, не удалось, Кокорин после возвращения сразу умчался в медсанчасть к Зофи. А нас прямо из штаба разъярённый Джеймс забрал в самолёт, не дал сходить в наш домик за вещами. Бен Мордехай обнял, а добрая Зимина даже расцеловала и немножко всплакнула.

И только когда мы с тобой посмотрели старый фильм «Не горюй!», я поняла, что глубокоуважаемый нами Эзра честно трудится в Монголии, но отчаянно ностальгирует по временам молодости, когда он трудно и опасно, но так захватывающе интересно служил в спецназе. Военные, по большому счёту, наверное, самые несчастные люди. Человеческое счастье Эзры, что он выучился ещё кое-чему полезному людям, кроме злого искусства скрытно нападать и внезапно убивать. Но даже современную информацию он воспринимает теми своими, молодыми глазами, очень спецназовскими и по времени устаревающими. Много рассказывая о России, владея русским языком, зная кусочки быта и литературу, восхищаясь русскими песнями, чужую страну Россию он не понимает, потому что в ней никогда не жил… За нашу мирную жизнь мы все перед военными в человеческом долгу. В долгу неоплатном. Но как же хорошо, Борис, что у тебя много разных гражданских профессий, так сегодня необходимых твоей великой стране! Ведь Эзра не прав, Россия внутри себя не сломлена и возродится? Я в это верю. Мир без России неполноценен.

Я понимаю так, Борис, что мы с тобой слегка растерялись в этом огромном мире…

— Пока нет, — автоматически возразил мне Борис. И я уловила, о чём он задумался: «Что случилось? Она, исходя из её рассказов, не терялась на учёбе в Англии, на практике в Европе. У себя в Японии выглядела почти царицей и вполне могла бы посоперничать с самой царицей Савской, знай я её, и с хорошими шансами на успех. А после пустыни в Монголии на Алеутах Акико вдруг слегка растерялась. Вот ещё незадача…»

— Ты задыхаешься, Акико, — обеспокоился Борис, — мы ещё не акклиматизировались, не свыклись с нехваткой кислорода среди океана, может, тебе не стоит так много говорить? Хочешь, я сам расскажу о твоих впечатлениях этой недели, как они были восприняты мной? Поправь, если ошибусь, хорошо? Ты ведь этого хочешь, проверить меня…

Я подумала и согласилась.

Первым памятным событием текущей недели Борис определил наши прыжки с парашютом позавчера, в среду утром. Но для меня большое значение имела уже укладка парашюта накануне вечером. Слишком непривычным делом она показалась мне, и я старательно следила за тем, как это проделывал Бен Мордехай. Пыталась понять порядок открытия парашюта и запомнить требующуюся последовательность всех осознанных действий при прыжке, чтобы случайно не открыть парашют до прыжка, на земле или уже в кабине. Разбирая и ровняя стропы, складывая неожиданно большой купол — я впервые тоже прикоснулась к нему своими руками, — Эзра безобидно подшучивал надо мной. Но я, в своей сосредоточенности на очерёдности действий в процессе укладки, не смогла запомнить ни одной из его нехитрых шуток, отпускаемых, вероятно, всякий раз, по адресу путающихся новобранцев. Очевидно, я всё же не очень преуспела, хотя и сдала зачёт по парашютной подготовке, потому что наутро из прилетевшего к нам для коллективных прыжков вертолёта Бен Мордехай вывалился вместе со мной, взяв меня в охапку своими огромными ручищами. Я и пискнуть не успела, так разъевшийся котище хватает лапами крохотную полевую мышку. Эзра открыл мне парашют, отпустился и камнем улетел вниз. Обогнав меня в своём падении, он встретил, почти поймал меня на руки на земле и не дал мне упасть.

Кажется, я проделала в воздухе всё, как положено, но мне огорчительно не хватило времени понять себя в падении и затем насладиться плавным, на высоте еле замечаемым спуском под куполом, который в небе, уже над моей головой, показался до обидного маленьким. Почему не хватило времени? Потому что во мне всё ликовало от ощущения полной свободы, хотелось не кричать в небе от страха, а петь, и чтобы этот полёт по небу длился бесконечно. Перед самым приземлением, разворачивая себя за стропы по ветру, чтобы видеть, куда на земле меня с такой неожиданно большой скоростью снижает и несёт, я случайно глянула далеко перед собой и мгновенно вспомнила шлягер, слышанный когда-то в рассказе Бориса: «…в свежем просторе над юной землей Синею птицей ты вместе со мной…»

Осмыслить ничего не успела, потому что глянула себе под ноги, как это и положено, и увидела подбегающего Бен Мордехая. Через три-четыре секунды меня поймал Эзра и помог погасить купол и во всех дальнейших действиях. Бориса я увидела, только когда он ко мне подошёл после его приземления с парашютом, уже собранным и сложенным в специальную сумку для переноски. Зато потом, с приподнятым, даже праздничным, настроением полюбовалась прыжками и приземлением супругов Кокорин и всех, кто в это утро вместе с нами прыгал. А Мордехай торжественно вручил мне значок парашютиста, и все захлопали.

— Ты рассказывала, что понимала, что хочется и надо бы запомнить все мгновения, все впечатления от первого в жизни прыжка, но их оказалось у тебя слишком мало. Однако они у тебя есть. Ты потом вспомнишь и не однажды поймаешь себя на том, что снова и снова переживаешь все перипетии этого прыжка, он станет даже сниться тебе, — неторопливо продолжал говорить Борис, ломая сучья и подкладывая обломки в костёр. Потом устроился на бревне напротив меня, за костром, и протянул руки к согревающим языкам пламени.

В следующее за прыжками утро, в четверг, одиннадцатого октября, то есть вчера, первым улетел по срочному вызову Бен Мордехай, и в командование базой вступил Андрей Кокорин. Нас как раз пригласила к себе свободная после суточного дежурства Зимина. Она хотела показать нам, наконец-то, свои монгольские ковры и без спешки, с удовлетворением от своих слов, как она обычно и разговаривает, подробно и певуче рассказать о них. Самолёт Мордехая не успел ещё долететь до места назначения, как и Андрею приказали срочно вылететь следом за Бен Мордехаем. Он передал командирские функции следующей за ним по званию Зиминой. Через секунды Эзра по связи подтвердил своё согласие с решением Кокорина и напомнил ей о требовании строжайше блюсти нас.

Тогда, вместе с нами, Ираида Евгеньевна приехала в штаб. Андрей Кокорин оставил в её распоряжении кабинет начальника базы и улетел. Беспредметно разговаривать о чудесных монгольских коврах на службе не имело смысла, мы мирно беседовали с Зиминой о каких-то обыденных мелочах текущей жизни авиабазы.

Ты спросила у неё, почему в воинском контингенте авиабазы ООН, судя по тем, кого мы могли увидеть в пищеблоке, не чувствуется многонациональности?

— Как раз по этой самой причине, — усмехнулась Ираида Евгеньевна. — Питание всем нужно по своей вере. Буддисты, вегетарианцы откажутся от мяса, мусульмане откажутся от свинины, потребуют халяльную пищу, пять раз в день станут творить намаз и послушаются своего муллу, а не командира. Евреям нужна кошерная еда. Пусть все они готовят у себя дома и едят, что им положено, но здесь надо безупречно служить на благо всем нациям, а не выпячивать свои особенности и с ними повсюду носиться. Не только медиков и поваров, а сколько тогда священнослужителей включить в состав базы, как уживутся евреи и арабы, если у одного солдата в вещмешке Коран, у другого Тора, и ещё много кто поцапается много с кем? Нам не свести тут в одно боевое подразделение тех, кого там развела политика. Не отменить международных ограничителей, финансовых и прочих специально придуманных барьеров, в которые людей приучили свято верить и их блюсти.

— Понятно, — согласилась Акико. — Только буддизм основывается не на вере, а на личном опыте. С остальным согласна.

Но уже вскоре базовский дежурный диспетчер доложил по видеосвязи о появлении на экране радара самолёта, следующего к нашей базе вне расписания, и произнёс кодовые слова «Гамбургер-экспорт». Дикое, согласись, сочетание, бессмыслица.

— Нет, — я торопливо, начиная волноваться, возразила Борису, — если точно, то он сказал Зиминой так: «У нас, похоже, ситуация «Гамбургер-экспорт».

— Да, — согласился Борис и продолжал, а я вновь пережила всё, что вчера произошло.

Ираида Евгеньевна встала, сняла с полки встроенного шкафа и надела кепи. Приложив вертикально ладонь, привычно проверила правильность положения кокарды. Взяла со стола компактное переговорное устройство:

— Я «Кабул-11», «Кабул-11», командую базой, командую базой! Код «Саламина»! Код «Саламина»! Внимание, всем постам — действовать по боевому расписанию! Встречаем.

Обратилась к нам:

— Вы, мои дорогие, шагом марш оба в соседнюю комнату. Смотрите на монитор и будьте настороже. — Она посмотрела на меня, потом взглянула мельком на тебя, Акико, какой-то миг поколебалась и сказала:

— Роберт, выдаю вам пистолет. Вы знаете, как поступать. В случае чего.

— Да, ты взял пистолет, осмотрел его, обойму, чем-то щёлкнул, опустил в карман брюк. И мы вышли от неё. Ты включил монитор с полиэкраном, мы сели перед ним, ты увидел под облаками самолёт и сказал, что это летит определённо «Геркулес». Он стал снижаться к посадочной полосе. Перед самой базой, на очень малой высоте, из него выпрыгнули четыре парашютиста.

— И у Зиминой пропали последние сомнения, — соглашаясь, дополнил Борис.

Мы неотрывно смотрели на монитор: из подруливавшего к диспетчерской вышке тускло-жёлтого, в зелёных и коричневых маскировочных пятнах, военно-транспортного «Геркулеса» С-130 по приспущенному заднему трапу стали выбегать и соскакивать с него экипированные десантники: в громоздких защитных шлемах, с наспинными кофрами, со штурмовыми винтовками наизготовку. Пробежав несколько шагов, они роняли оружие, падали на бетон рулёжной дорожки, опускали головы лицом вниз и замирали. Выглядело это непривычно и уж совсем странно. Последний, седьмой, улёгся, свесив руки, прямо на трапе, не успев спрыгнуть с него наземь.

Самолёт заглушил два ещё работавших двигателя, по инерции прокатился с полсотни метров и остановился, не достигнув стояночной площадки. Винты продолжали вращаться со слышимым нами снаружи свистом, постепенно замедляясь. Никто больше из транспортника не выходил. Сквозь стёкла кабины через обзорную мощную оптику было видно, что пилоты откинулись на спинки сидений, замерли в таком положении «отдыха на рабочих местах» и в оцепенении смотрят над и перед собой.

Диспетчер продолжал отслеживать воздушную обстановку вокруг базы. В его докладах звучали нотки возбуждения. Небо было чисто. К остановившемуся самолёту приблизились два российских джипа «Тайгер» с чёрными стволами в башенках над кабинами.

— Я «Кабул-11». Капрал, их командира ко мне, — сидя в кресле начальника авиабазы, спокойно произнесла Ираида Евгеньевна, и вскоре одного из десантников привезли на третьей, патрульной машине. Четверо авиабазовских солдат за ножки внесли стул с принайтовленным к нему военным уже без шлема и снаряжения, поставили его метрах в трёх перед письменным столом Зиминой, откозыряли и вышли из кабинета. Гость, похожий на амбала с крепкой, толще поперечного размера головы, шеей, молчал, морща лоб и недоумённо разглядывая обстановку, в которую столь неожиданно попал. Ираида Евгеньевна, не поднимаясь из-за стола, хлопнула в ладоши и спросила по-английски:

— Who are you (Кто вы такой)?

Задержанный десантник наморщился так, что зашевелился ёжик седеющих волос, всмотрелся в широкоскулое лицо Зиминой и хрипло пробормотал:

— Можно на русском… Я капитан Стоян Атанасов.

— Болгарин?

— Да. Я из город Пловдив.

— У-мм-гу, значит, из Пловдива. Там, у вас, ещё«…стоит над горою Алёша…»?

— К сожалэнию, стоит, — ответил с иронической улыбкой болгарин.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что вы, русские, нас оккупировали… Хотя Болгария никогда с Россией нэ воевала.

— Не воевала… Только помогала врагам России в обеих Мировых войнах, Австро-Венгрии, потом гитлеровской Германии, воевать против России: лечила, кормила, снабжала, размещала у себя военные формирования, предоставляла агрессорам свою территорию для транспортных перевозок… Союзничала с врагами. Ясно! Известно ли вам, капитан, сколько тысяч русских освободителей сложили на том же Шипкинском перевале головы, чтобы спасти вас, братьев-славян, от погубления, защитить от резни, от османского ига?

— Няма, нэт, нэправда. Российска пропаганда… Османы нэсут в тогда отсталу и слабу страну своя велика култура. Без это нэ быт нашето процветание. Никога никой вас к нам нэ звал. Нэ против болгары воевала Турция, османы воевали против русски оккупанты.

— И это совсем не так. Да не просто нас на помощь позвали, а упрашивали, на коленях стоя и умываясь кровавыми слезами, умоляли Александра Второго болгарские беженцы. Несчастная Болгария получила свою свободу и государственность из рук России после пятисот лет жестокого османского ига, капитан. Не зря по всей Болгарии поставлены памятники русскому царю-освободителю. Храмы, бульвары, площади носят имя Александра, — с назиданием во вздрагивающем временами голосе, сдерживая нарастающее негодование и стараясь оставаться терпеливой, негромко отвечала Зимина. — С какой великой славой показал себя в Болгарии наш русский генерал Михаил Дмитриевич Скобелев! Панически боялись его османы. Он ведь и Константинополь успешно взял бы, не сильно над этим задумываясь, да только его царь остановил, потому что свободолюбивая Европа крупно возмутилась.

Культуру вам османы несли? А вы её будто не имели после святых равноапостольных Кирилла и Мефодия? Так и воевали бы турки-защитники у себя дома. Зачем же они пришли в братскую нам, русским, Болгарию? Зачем вас, мужчин-болгар, истребляли, а красивых девушек-болгарок забирали к себе в гаремы да в прислуги, в вечное рабство? Где же это вас такому гнусному извращению действительной истории научили, ответьте же, капитан? Кто вас выучил мазать чёрной краской мать-Россию и зачем?

Болгарин подавленно молчал, зло сверкая глазами. Потом, старательно выговаривая русские слова, ответил вызывающе:

— Я бывший офицер НАТО, толко я служу тепер в частная военная компания. Я учился в Нидерланды! Ещё в Копенгаген, Дания.

— Нашёл, у кого учиться! В 1940 году Голландия сдалась Гитлеру на шестой день после германского вторжения. Про датчан и говорить нечего — сдались спустя шесть часов от начала войны. А теперь они учат воевать. По-вашему, кто ж вас реально оккупировал?

— Нас оккупировали, это русские.

— Да, братушки, добре дошли вы до жизни такой. Полной и счастливой, под железной пятой Евросоюза, только без работы и перспективы. Выходит, после русских освободителей уже советские оккупанты отнеслись к вам бережно, с заботой, с любовью. Для вас отстроили черноморские порты Бургас и Варну, открыли курорты в Варне, Златы Пясцы, и на Слунчев Бряге, Солнечном Берегу. По-братски помогли сделать современной, красивой вашу столицу Софию, построили и оснастили вузы, техникумы, школы, библиотеки, театры, больницы, стадионы… Создали вам сильную энергетику, модернизировали старые и проложили новые железные дороги, автомобильные трассы, построили разноотраслевую промышленность, всю коммунальную инфраструктуру, связь, дали лучшую сельхозтехнику, помогли поднять сельское хозяйство, развернуть широкое жилищное строительство. Построили заводы по переработке цветов, плодов и овощей, постоянно закупали большую часть всей вашей продукции. Сделали всю вашу страну, до последнего села, образцовой, прогрессивной социалистической республикой с развитыми культурой, образованием, медициной, наукой. Вы не знали ни проблем со сбытом вашей продукции, ни экономических или топливно-энергетических кризисов, ни голода. При социализме нищих у вас не было! Для сообщения с братской Болгарией советские люди построили под Одессой огромный современный порт Ильичёвск. Железнодорожными эшелонами, от себя отрывая, гнали вам разнообразнейшую помощь через специально построенную паромную переправу Ильичёвск — Варна…

— Забирали нашето — да, повече, болше, всэ врэме гнали в голодна Россия всички ешелони с нашето продоволствие. Осталной — вашите пропаганда!.. Было нам в страну из Европа голямо-голямо, на русском болше зарубежни инвестиции, оттуда кредитна помощ. Вам нэ удаётся долго оккупироват нас!

— Скажите, капитан, как вам живётся под свободолюбивым, демократичным Евросоюзом, если под жестокими русскими и советскими оккупантами жилось настолько плохо? Огромные голубые и зелёные поля в Долине Роз под Казанлыком всё ещё дают большие урожаи лаванды и роз? Болгарское розовое масло было такое приятное!.. Все женщины мечтали о таком масле!

— Нэт, цветя, рози, лавандула тепер так нэ садят, — не смутился, но и не стал лгать болгарин. — Евросоюз делал ограничения на болгарска продукция, Европа богато, ему нэ голямо, болше нэ надо. Парфум и вино возит из Франция, овощи болше вигодно берёт из Турция, Израил, Италия, Кипрус. Ви говорите так, как побыла у нас, в Болгария?

— Значит, бурьяном заросли ваши заброшенные поля. Советский Союз помог Болгарии построить и развивать новую жизнь, а Евросоюз вам жить по-человечески запретил, и вы не посмели возразить. Поделом, ваш общий выбор! Я гостила в Болгарии в комсомольском возрасте, в восемьдесят четвёртом году, по обмену с вашими старшими школьниками, которые отдыхали у нас в Крыму и на Кавказе. Мы посетили много городов: София, Варна, Бургас, Шумен, Велико Тырново, Несебр, Стара Загора, Габрово, Пловдив, курорты. Очень много цветных слайдов на ГДРовскую плёнку «ORWOCHROM» и чёрно-белых снимков я сделала автоматическим советским фотоаппаратом «Сокол» с прекрасным, резким лантановым объективом. Он продавался и у вас, в Болгарии, стоил недорого, на уровне средней зарплаты квалифицированных врача, учителя, инженера, сто восемьдесят левов. Мы вместе давали концерты. Люди плакали, у всех текли слёзы, когда мы пели про Алёшу, «Венок Дуная», «Пусть всегда будет солнце», «Бухенвальдский набат»… Мы чувствовали общность, дружбу народов, радость, сердечность, счастье. В спортивном лагере вместе с учащимися из социалистических стран выучилась летать на болгарском тренировочном планёре «Бисер», это была надёжная, хорошая машина. Бисер по-болгарски значит жемчуг, запомнила. Сейчас Болгария строит планёры?

— Нэт, нэ строит. Это дорогой спорт, тепер никой, никто нэ надо, много стоит денег.

— А автобусы «Чавдар» вы производите? Мы ездили по всей Болгарии на ваших прекрасных автобусах. Они были комфортабельные и мощные, легко шли в гору.

— Тоже нэт. Тепер у нас из самэ Германия. Ещё машини из Швеция. Это европейски прогрессивни страни, лучши автобус, всички лучши транспорт. Агрессивна Россия тепер правилно остава една… Остава одна, без помощ нашите болгарски трудещите сама нэ може, продае толко нэфт, газ, много древие, лес.

— Потому что контра угнездилась в стране, её, как клопов, без ошпаривания крутым кипятком не выведешь! Вот ведь, разговорился-то как, помощничек… «Болгарские трудящиеся»! «Мы пахали», сказала муха, сидевшая на голове у вола, запряжённого в плуг, слышишь? Так кто же вас оккупировал, ответь мне, «лгарин»?

— Вы, Россия.

— Свалился с неба мне под старость, впервые такое… От кого вы получили задание? И какое задание, капитан?

— От полковник Георги Деведжиев. Приказал привезти оба, се укрива у вас, дезертири, подполковник Макферсон и подполковник Риччи. Два дезертири мы должени привезти.

— Куда вы должны их доставить?

— Маршрут рейса дадут, когда мы снова будем в воздух. С два презрени дезертири.

До сознания болгарина стало постепенно доходить, что с ним не просто разговаривают, но допрашивают. Он пробормотал: «Нэ розбэрэмо (Не понимаю)», угрюмо оглядел кабинет, посмотрел в окно, напряг бесполезно мышцы, лицо его исказила гримаса ненависти. Ираида Евгеньевна снова резко и неожиданно хлопнула в ладоши:

— Кто вы такой?

Судорога злости на лице допрашиваемого сменилась недоумением. Затем он успокоился и мирно ответил, коверкая слова для лучшей понятности:

— Я фермер. Я толко привёз гас, карасин, горучее. Буду трактор пахат моё частное полэ.

— Так и будет, — спокойно заверила Ираида Евгеньевна, согласно покивав головой и с объяснимым любопытством посмотрев прямо в глаза задержанному, — ты, братушка, своё отслужил. Повезло тебе со мной, задёшево отвоевался. Но землю пахать сможешь! Спасибо скажи, что не носом. Что цел. Что человеком, а не болгарским овощем, после такой-то экскурсии к русской, остался.

— Спасибо, — бездумно, автоматически повторил болгарин.

— Так-то, пахарь ты мой, — констатировала Зимина. — Отдыхай, бедолага. Патруль!

В кабинет вернулись солдаты патруля.

— Задержанного в коридоре отвязать, оставить в наручниках, увести. Всё стадо приблудных баранов сложить кверху мордами поодиночке и пристегнуть, по рукам-по ногам, к подмостям на пустом шестом складе мясных полуфабрикатов. Интервалы и дистанции между подмостями по пять метров. Температуру держать комнатную, чтобы не застудились. Капрал, подобрать и туда же привезти четверых, выпрыгнувших на подлёте к авиабазе, и экипаж из самолёта. На склад двух часовых. Всю амуницию оставить в боксе, под тентом в свободной грузовой машине из нашего транспорта, тент опечатать. Выполняйте!

Командира десантников вынесли. Зимина по связи продолжала отдавать распоряжения:

— Отбой, код «Кокос-двойка»! Всем постам отбой! Вернуться к работам по расписанию. Лейтенант Кокорин! София, поприсутствуйте на шестом складе при размещении пленных, проверьте, не нужна ли кому из них медицинская помощь? Исполнение доложите.

— Да, так всё тогда и было, — сказала я.

— Так и должно быть, — подтвердил Борис. — Десантники отвоевались…

Я перебила Бориса:

— Когда Зофи приступила на складе к беглому осмотру задержанных, она и в шлеме и надетом бронежилете выглядела очень привлекательно, а я…

Борис ответил снисходительной улыбкой: вот что видят в любой обстановке женщины!

— Ты ошибся. Я всё время боялась за неё, что кто-нибудь из десантников выхватит спрятанное оружие и начнёт стрелять в неё. От них всего можно было ждать, по виду они настоящие бандиты. Я очень за неё боялась. И всё время стыдилась, что тогда ничего не смогу для Зофи сделать, не смогу никак её от них защитить. Эту красивую женщину могли просто убить.

— К счастью, ничего плохого с фрау и мадам Кокорин не случилось, — сказал Борис.

— Я только не пойму, как всё это было сделано, — призналась я. — Когда я увидела их, как они бегут из самолёта с оружием, растерялась. Подумала, что сейчас начнётся бой. Начнут стрелять все эти броневые колпаки в песках вокруг базы! Всё будет гореть и взрываться. Как она это сделала? Вот как она это сделала?! Я имею в виду Зимину. Такая мирная и спокойная женщина. И вдруг в ней, внутри, скрытая, как пружина, боевая ярость! Хотя она не повышала голоса!

— Нам с тобой и не надо этого знать, — сказал Борис, — у всех военных свои тайны.

— Я настолько растерялась, что подала сигнал Джеймсу, что мы в опасности, только когда всё кончилось, и ты отдал пистолет Зиминой. Но Миддлуотер вылетел за нами ещё раньше, как только узнал о планируемом десанте. И, благодаря Джиму, вместе с ним вернулись Эзра Бен Мордехай и Андрей Кокорин, примерно через час после моего сигнала.

— Гуманное оружие в действии, — резюмировал Борис. — Всё с отлётом Мордехая и Кокорина было подстроено. Зимина это поняла вовремя. Я не сомневаюсь, что Зимина могла бы приказать сбить нарушителя задолго до приближения его к авиабазе, ещё до того, как выпрыгнут четверо десантников. Но она проявила выдержку и взяла их целенькими, что называется, с поличным, под видеозапись. Разберутся, кто они, что это за частная военная компания, откуда у них о нас сведения. Эзра из них душу вынет. Да, ребята отвоевались.

— А потом Зимина зашла к нам, в соседнюю комнату, — добавила я. — Помнишь, спросила у нас: «Видели этого фрукта? Ну, вот что с такими будешь делать? Он ведь не один у них сейчас такой, ненавидящий всё русское. Вырастили целое поколение с изуродованной психикой. Вот такие оказались братушки… Показали себя всему миру отщепенцами… Это не ругательство, а прискорбный факт. Всё, ребятки мои, зависит от того, какими глазами человек на событие смотрит. Наверняка, его отец при социализме потерял какую-нибудь мелкую фабричку, которую национализировали. Или, скажем, торговую лавку со стоками-промтоварами, бакалею, аптеку. Плохо дело, ребятушки, они ведь за вами прилетели, по ваши души. Пора вам перебираться отсюда, а то, глядишь ещё, авианосец пришлют, от него труднее будет отбиться. Кто-то же их самолёт пропустил сюда, над своей-то территорией. Эх-х… Ну, Бен Мордехай вернётся и разберётся. Всё, война на сегодня, дай Бог, у нас завершена. Война войной, а обед по расписанию. Пойдём мирно и посменно обедать. Жалко, что незваные гости помешали вам у меня ковры хорошенько рассмотреть. А ведь любой монгольский ковёр — это степная поэма, народное сказание, долгая-долгая песня».

— Про свои любимые ковры наша Зимина и на войне не забыла, — улыбнулся Борис и прищурил глаза от ветра. — А обедали мы уже в самолёте Миддлуотера.

— Да, — сказала я. — Накормить нас обедом она не успела, поскольку прилетели командиры авиабазы. А затем ей не позволил Джеймс Миддлуотер, он сильно злился, пока не вник и не разобрался, когда она сделала рапорт Бен Мордехаю о необычном происшествии на базе. Потом Джеймс благодарил и Эзру и Зимину. Какой ужас! Даже Зофи Кокорин, только лейтенант, имела на поясе пистолет. А вот мне Ираида Евгеньевна такой пистолет — подумала и не дала…

— Она, несомненно, опасалась не вражеских десантников, а за них, — с успехом стараясь выглядеть серьёзным, пояснил Борис, — чтобы ты своей оглушительной пальбой не положила всех агрессоров сразу, на месте. Кого бы тогда она смогла допросить?

— Спокойная, такая домашняя, тихая женщина. Мечтает об ухоженном саде и огороде, о жизни среди прекрасной природы. Пишет стихи. Она ведь не сделала ни одного лишнего движения. Гий, гий по-японски — как это по-русски? О, мастерство! Ещё шин — дух, тай — сила, а вместе сила духа. У Зиминой всё это есть. Как психолог, могу отметить несколько лишних фраз. Но, возможно, она и хотела подзавести этого типа, чтобы он высказался откровеннее. Ей это удалось. Мне кажется, я и сейчас волнуюсь сильнее, чем тогда она. И говорю лишнего больше, чем она. Все русские женщины такие, как Зимина?

— Нет, конечно. Но ведь она — офицер! Это её профессия.

— Больше всего мне жаль, Борис, — сказала я, — что мы умудрились не взять с собой иерусалимские свечи, подаренные супругами Кокорин. Они остались лежать упакованными в моём кофре. Так и скучают без дела в нашем домике возле пустыни Гоби. Я бы одну из них здесь уже вечером зажгла, за твой полёт. За его успех. Потому что завтра улечу.

— Если есть такая потребность, то и я не против. Но ты ведь обратилась к Джеймсу ещё в самолёте, когда мы летели сюда. Он пообещал напомнить Эзре. Бен Мордехай отправит всё, оставленное нами, на твой адрес в Японию. Кроме американской военной униформы, она останется здесь. Ты сейчас в штатском, я в рабочем ООНовском комбинезоне. Послезавтра мы с Хэйитиро будем в космических скафандрах. Да-да, как и сегодня тоже, после экзамена, когда мы с ним обживали кабину и всё под себя подгоняли. А ты снова была рядом с нашим МиГом.

— И всё-таки очень жаль, что нет свечек, — взгрустнула я. — Всё надо делать вовремя.

Борис коротко дёрнул кистями рук и фыркнул:

— Если с тобой кто-нибудь о чём-либо разговаривает, на самом деле этот человек, в особенности, женщина, думает о другом. Ты, наверное, замёрзла?

— Давай погасим костёр и пойдём в тепло, — предложила я и пояснила, оправдываясь:

— Устала, не очень хорошо себя чувствую. Часа через три ужин. И рассказывай дальше, Борис. Мне надо вспоминать и ещё подумать, а голова ватная. Мир, похоже, и впрямь от мудрого напутствия Сартра отворачивается и идёт в совсем ином направлении.

— Когда Зимина скомандовала «Код «Саламина», — сказал Борис, поднимаясь с бревна и оглядывая обломки леса, — мне припомнился нынешний портовый городок-предместье Афин: домики небольшие, старинные, оштукатуренные и окрашенные, улочки настолько узкие, что не везде есть и тротуары. Зато прямо на улицах растут гранатовые деревья. Мы были там со Стахом и Эвой, заезжали по пути в древние Микены. Любопытно же было посмотреть, где произошла Саламинская битва. Хотя была своя Саламина и на Кипре.

Борис палкой сгрёб догорающие угли в кучку и засыпал их сухим песком.

В самолёте, уносившем нас из Гоби, я спросила Джеймса, что нового известно ему о Стахе Желязовски и Джордже Уоллоу. Алкоголем от него не веяло. Он ответил, что командование заверило его, что с ними и их семьями всё в полном порядке, они на отдыхе под надёжной охраной. Телевизионщики поторопились, подхватили чью-то недостоверную информацию и раструбили на весь мир о трагедии. Не исключено, что дезинформацию запустили специально. Экипаж МиГа с заданием справился лишь частично, неизвестное оружие локализовано на участке поверхности с относительно небольшой площадью, хотя пока и не обнаружено. Эта зона взята под постоянное наблюдение, чтобы исключить доступ в неё любых людей и животных крупнее зайца или суслика. Нужен полёт следующего МиГа в качестве провоцирующей наживки, и сейчас наверху, вроде бы, решается, кто будет командовать экипажем, Борис или Хэйитиро. Придумали ненужную проблему.

Во мне возникло и постепенно укрепилось ощущение, что Джеймс и сам не вполне верит всему, о чём нам рассказал, особенно в отношении незабвенного Стаха и остающегося мне незнакомым Джорджа. Но со своим негодованием Джеймс в тот раз всё-таки справился.

Борис выслушал, пошевелил губами, как если бы выругался про себя, и промолчал. Я почувствовала облегчение, когда Джеймс закрыл более чем сомнительную, скользкую тему в связи с предложенным нам на борту роскошным обедом с антрекотами и красной икрой. После обеда Миддлуотер попросил нас переодеться, его не беспокоить, ушёл на диванчик в переднем салоне и спал под пледом часов семь, до самой посадки. После переоблачения Борис стал майором ВВС ООН, как это ему и положено. А я, без ставшей уже привычной американской военной униформы, стала походить на самую обыкновенную туристку из категории разновозрастных зевак, без устали шныряющих по всему земному шару в поиске новых впечатлений, которые завтра вытеснятся новейшими, всё так же подогревающими любопытственный раж.

Борис запустил мини-диск «Песни Израиля», подаренный Софией-Шарлоттой Кокорин, на своём компьютере. Вскоре мы смотрели фильм-хронику и подпевали ивриту по титрам на латинице. Все титры были без знаков препинания. Пели, конечно, не без огрехов. Слов мы не понимали, но за сердце тронули и в душу запали мелодии, особенно, три из них: «MI HAISH», «CHOFIM» и «YERUSHALAIM SHEL ZAHAV».

Я до этого просмотра никогда не задумывалась над кровавой историей Израиля, необъяснимо несправедливой и безжалостной ко всем его обитателям, просто её не знала. Тяжёлые бои происходили и в Иерусалиме, самом сердце Святой Земли, и это особенно больно. Возникло ощущение, что и в центре духовности трёх мировых религий ожесточение тех, кто в Иерусалиме сражался, полностью вытеснило малейшие напоминания о Боге. А всему остальному миру никакого дела не было до всего, что ни творилось обезумевшими людьми на Святой Земле, неизвестно, при этом, для чего.

Я вспомнила взволнованный рассказ супругов Кокорин об Израиле и подумала, что это государство существует всего около полувека, но люди, его населяющие, говорят на общем для них языке, считавшимся до того мёртвым. Переведены и написаны книги, ставятся спектакли, снимаются фильмы, развиваются образование, медицина, наука. У себя дома, на работе, в школе, на рынке, в пути — где угодно общаются люди. На бывшем мёртвом языке, иврите, взросла и продолжает расти культура народа. Поэтесса Рина Левинзон, уехавшая из Советского Союза, где оказалась лишней, сейчас пишет на иврите стихи для детей. Это и она творит культуру своего народа, потому что и наяву и во сне она помнит о «шести», шести с лишним миллионах евреев, загубленных во время Второй Мировой войны.

Что такое патриотизм? Патриотизм — это когда ты каждый миг помнишь о каждом, кто жил, живёт и будет жить в среде твоего народа. Молишься за них и посильно что-то постоянно делаешь в память живших, для блага живущих и грядущих.

Странствующий монах Саи-туу учил, что живых существ бессчётное множество, а каждый из нас всего лишь в единственном экземпляре, поэтому лучше думать о других. Всегда было страшно и сейчас за всех людей страшно, это не Саи-туу, это я так подумала.

Вздохнула тяжело и повернулась к Борису.

Борис временами посматривал за иллюминаторы по обоим бортам, прикидывал, рассчитывал в уме и время от времени сообщал мне, где мы пролетаем. Маршрут, по его представлениям, получился примерно таким: прошли северо-западнее столичного Улан-Батора, заметную границу с Россией, затем севернее Читы, которая еле угадывалась справа, потом под нами невероятно долго тянулась забайкальская тайга. Хабаровск остался южнее, затем пролетели северо-западнее, но довольно близко к Комсомольску-на-Амуре, полускрытому облаками. Потом летели над широкими рукавами Амура, над Татарским проливом возле Александровска. При ясном небе пересекли северный Сахалин, где по правому борту он показал мне гору Лопатина с заснеженной вершиной, о которой я от Бориса уже что-то слышала в воспоминаниях его отца о незабываемом Сахалине. Прошли существенно южнее Шантарских островов. Время от времени самолёт слегка кренился то вправо, то влево, и потом снова летел по прямой. В какие-то моменты под закатным небом по левому борту смутно угадывался очень далёкий берег, вдоль которого, не приближаясь к нему, мы долго летели над океаном. Борис пояснил: «Восточная Азия, там Колыма, тоже огромный край. Обрати внимание, Акико, как быстро темнеет, потому что мы летим навстречу ночи».

Утомившись, мы с Борисом незаметно уснули в своих креслах над вскоре затянутым плотной облачностью Охотским морем. Проснулись и за поданным стюардом кофе увидели далёкий, в нескольких сотнях километров, отсвет огней Петропавловска-Камчатского за линией ночного горизонта к югу от нас, закрывшийся вскоре вырисовывающимися на фоне тусклого сияния воронкообразными вершинами камчатских вулканов. «Палана осталась гораздо севернее», отметил Борис, оглянувшись на огни поселения и сориентировавшись. Он пояснил, что Курильские и Командорские острова мы увидеть не могли даже при самом ясном небе, они лежали южнее и восточнее, очень далеко в стороне.

Потом, когда от надоедающего вынужденного безделья мы решили посмотреть фильм «Римские каникулы» с изумительной парой главных героев, роли которых блистательно исполнили великолепные, незабываемые Одри Хэпбёрн и Грегори Пек, а лететь над Тихим океаном предстояло ещё неопределённо долго, самолёт накренился вправо и взял курс к юго-востоку. Спустя примерно полчаса по правому борту в частых разрывах между облаками показалась длинная изогнутая цепь Алеутских островов с редкими огоньками. Острова чернели на тусклом тёмно-сером полотнище океана и долго тянулись чередой справа от нас. Это была уже территория Соединённых Штатов Америки. И, наконец, сегодня, почти на рассвете, вялые и полусонные, мы подлетели к острову Северному.

Я обратила внимание на довольно большой город, на несколько десятков тысяч жителей, правда, малоэтажный, этажа на два, без привычных глазу высотных зданий. Но странность города оказалась в другом: когда мы приблизились, я с удивлением увидела — в нём полностью отсутствовали электрическое освещение и огни наружных реклам, отчего город казался опустошённым, вымершим по неизвестной причине.

Небольшой лайнер, перенёсший нас на шесть с лишним тысяч километров, как в уме подсчитал Борис, принадлежал семейству Миддлуотеров. После благополучной посадки Джеймс скомандовал экипажу завтракать и отдыхать, потом заправиться и вернуться домой, в штат Нью-Йорк, без него. «Пилотам не позавидуешь, — тихонько шепнул мне Борис, пока мы с ним под собственными, кстати, именами, и отметками о вчерашнем вылете из Саппоро, проходили формализованный, но внимательный американский въездной пограничный контроль. — Это снова столько же, сколько мы уже пролетели: тысяч шесть километров ещё над океаном и Канадой и часов восемь в воздухе, если по ветру».

В ожидании, пока Миддлуотер свяжется с опаздывающими встречающими, мы с Борисом остановились в каком-то холле, мало похожем на аэропортовский. Я спросила:

— Почему вдруг им лететь над Канадой? Мы ведь уже в Штатах…

— Потому что по кратчайшему расстоянию, называется оно «по дуге большого круга». Здесь трасса пройдёт прямо, если смотреть по глобусу, но гораздо севернее, чем кажется по плоскости карты. Назову тебе ориентиры, в том числе различимые с высоты глазами или приборами. Как я это представляю себе, где мы находимся, не глядя на географическую карту? Относительно неподалёку алеутский городок Датч-Харбор, атакованный японцами с пришедших сюда авианосцев в 1942 году, чтобы отвлечь внимание американцев от главной цели — атолла Мидуэй, этот атолл отсюда к юго-юго-западу, тысячах в трёх или больше километров, нас ведь окружает Тихий океан с его фантастически огромными расстояниями. На северо-востоке от нас с тобой крупный город Анкоридж на берегу залива Кука, это штат Аляска, США. На Аляске просторы столь же огромны, как в нашей Сибири. Дальше к северу уже от Анкориджа лежит Аляскинский хребет и среди горного массива снеговая вершина Мак-Кинли, она, помнится, выше шести тысяч метров. Она выше Монблана в Альпах и Эльбруса на Кавказе. Но ниже Эвереста в Гималаях, он же высочайшая Джомолунгма. За Анкориджем на континенте очень большая река и территория Юкон. В тех местах, между первой и второй третями течения Юкона, ставшие знаменитыми в дикие времена «Золотой лихорадки» канадский Доусон, центр провинции Клондайк, описанные смелым землепроходцем и ярким писателем Джеком Лондоном. На богатой Аляске до сих пор добывают много золота, а ещё больше там, конечно, остаётся пока не добытого. В другую сторону вдоль побережья располагаются канадский Ванкувер, потом уже штатовский Сиэтл с кучей островов и островков от нас на юго-восток, до него раза в четыре или пять дальше, чем до Анкориджа. Ещё южнее, пожалуй, юго-восточнее, и всё дальше от нас, американские города Портленд, Санта Роза, Аламеда, Окленд, Сан-Франциско с тщательно сберегаемой на холме в окружении соответствующих официальных флагов могилой легендарной испанки Кончиты де Аргуэльо, героини твоей любимой рок-оперы «Юнона» и «Авось!». Там её помнили и чтили всегда, и так будет длиться вечно, а в нашей стране узнали благодаря экстраординарной находке и мощным стихам поэта Андрея Вознесенского, неповторимо прекрасной музыке Алексея Рыбникова. Ещё намного южнее процветают Лос-Анджелес и центр киноиндустрии Голливуд. К востоку от крупного Лос-Анджелеса, за горными хребтами, в глубине побережья, располагается мощная американская военная авиационно-космическая база Эдвардс с длинной, больше двенадцати километров, взлётно-посадочной полосой. Такая чрезвычайно длинная полоса необходима для приземления сверхскоростных космопланов типа «Шаттл» и на дальнюю перспективу. У южной границы Соединённых Штатов город и важный военный порт Сан-Диего и потом протяжённый полуостров Калифорния, это, скажу тебе, уже Мексика.

Да, а могила русского графа Николая Петровича Резанова, которого обручённая с ним в юности испанка Кончита верно, но тщетно прождала долгих тридцать пять лет, находится, прочитал давно, в Сибири, в городе Красноярске, на территории какого-то крупного завода, точно не помню, чуть ли не комбайнового, выстроенного на месте снесённого при сталинской индустриализации старинного городского кладбища. Появилась и другая информация, что похоронен он был не совсем там, а у собора, что могилу славного графа снесли намного позже индустриализации, чуть ли не в шестидесятых годах, и что перезахоронили уже в двадцать первом веке, года четыре назад. Если только нашли его останки верно, через два-то века. Но памятный крест поставили, привезли землю с могилы Кончиты, а на её могилу в Сан-Франциско — землю с могилы возлюбленного. Николай Петрович Резанов очень многого хотел и много для России сделал, но ещё больше не успел. Надеюсь, с нами так жестоко, как злой рок с Кончитой и графом Резановым, судьба не обойдётся. У меня ощущение, что наши с тобой уж точно не «Римские каникулы» закончились, начинается долгожданная большая работа. И потому, дорогая моя японская принцесса не «Аня», как в фильме, а Акико, желаю стойкости и успехов нам обоим!

— О! И я тоже желаю нам стойкости и удачи во всём. Тем более, что я не наследная принцесса неизвестного королевства Анна, а ты не репортёр Джо Брэдли, снимающий квартиру, похожую на кабину лифта, неподалёку от площади Испании по Via Margutta, 51, и не служишь в Риме в Американском агентстве новостей. Наблюдая за манерами Брэдли, я задалась вопросом: чем он занимался во время войны? У него сохранилась выправка, заметен военный опыт. Явно служил офицером, хотя и в не очень высоком звании, пожалуй, лейтенант, потом капитан. Не морской пехотинец, дерётся так себе. Филологический факультет университета окончил перед войной. Приятели за карточным столом тоже из воевавшего поколения. Не фантазирую? Прочитывается прямо с экрана. Послушай, Борис, если Джеймс отправляет свой самолёт, на чём мы улетим?

— Не переживай, милая. Наверное, найдётся, на чём. У него всё продумано. Не грусти.

— Да. Скажи ещё подбадривающее: «Не горюй!», — невесело улыбнулась я. — Если будешь паинькой, то сечь не будут, а подарят конфетку. Но дарят редко.

Он продолжал говорить, а я молча думала о своём. Не могу же я откровенно признаться Борису, что весь день на этом диком острове Северном чувствую себя не в своей тарелке, как нелепо почему-то говорят русские. А в своей тарелке им лучше? Нашли себе место комфортного пребывания! Мне подобное состояние абсолютно несвойственно, но оно есть. Причина не только в тягостной бескислородной акклиматизации, которую я не успею преодолеть. Причин несколько, и почти все они связаны с новой встречей на острове ещё с одним русским, Павлом Михайловичем Башлыковым, у которого Борис когда-то учился.

Командует здесь авиабазой ООН швед по национальности, майор Бьорн Свенсон. Мне бросилось в глаза, как он сразу после встречи нас на аэродроме стал следовать буквально по пятам за Джеймсом, ловя его взгляды и опасаясь хоть чем-либо вызвать его недовольство. А Миддлуотеру именно это и не понравилось. Швед явно осознавал, кто этот залётный гость, и не хотел потерять свою работу из-за прихоти пусть и чужого, но начальства, тем более, облечённого властью американца в его стране. Хотя во всём остальном на базе у Свенсона был образцовый порядок, так лично мне представилось, не знаю, как Джеймсу. Несколько раз Свенсон смотрел на майорские же погоны и военную форму Бориса, как если бы искал какие-либо недочёты, но ничего неуставного не обнаружил и замечаний Густову не сделал.

— Сначала к самолёту, размещаться потом, — потребовал Джеймс от начальника базы.

Свенсон беспрекословно подчинился и привёз нас к ангару, куда из тира после пробы бортового оружия на наших глазах забуксировали русский аэрокосмолёт МиГ. Далёкую стрельбу краткими залпами и одиночными и разрывы снарядов мы слышали ещё в аэропорту и были несказанно удивлены. Что за боевые действия на Богом забытых Алеутах? И никаких карьеров с полезными ископаемыми в горах мы здесь с воздуха не увидели. Что за взрывы?

В огромном ангаре компактный, приземистый, распластанный МиГ с единственным, как у циклопа, глазом во лбу — пилотской кабиной — показался мне издали, от самых ворот, несолидным, почти игрушечным. Я шла и с любопытством озиралась по сторонам. Когда мы приблизились к летательному аппарату, я снова взглянула на него и ощутила себя крохотным воробьишкой, от неожиданности встречи оцепеневшим перед гигантским хищным кондором. И обмерла в изумлении — какая диковинная громадина! От самолёта распространялись слабый запах керосина и еле уловимые флюиды порохового дыма. Под ним и на нём работали пять-шесть человек. Он, словно хищник, припал к земле, отслеживая малейшее движение жертвы, готовый к броску, подводящему черту под её судьбой. И восхитительно, и жутковато.

Из открытой кабины приветственно взмахнул рукой в обычном рабочем комбинезоне японский пилот, Хэйитиро. Об этом сказал Борис. Крохотная голова японца в громаде самолёта была без полётного шлема, но в наушниках. Он крикнул оттуда по-английски, что занят технологическими опробованиями и к нам не спустится. Под кабиной красовалась изображённая на борту МиГа стилизованная под птичье крылышко табличка и в ней надпись, обозначившая состав экипажа:

М-r Gоustov

Capt. Keegoutchee

И тут самолёт неожиданно для нас что-то запел внутри себя по-русски под музыку. Борис почему-то улыбнулся, а Джеймс поморщился и недовольно посмотрел куда-то рядом со Свенсоном. Свенсон нахмурился, решительно подошёл к самолёту и крикнул по-немецки:

— Hallo! Genosse Basсhlykoff! Hallo! Herr Oberst! Herr Professor! Knack-knack!..

МиГ неторопливо выпустил из-под брюха две разверстых пасти. Открылись тёмные туннели, почти в рост человека. По стенкам одного из них метался луч ручного фонаря.

— Посмотри, ты такого чуда не видела, — легонько тронул меня за руку возбуждённый Борис. — У него убирающиеся воздухозаборники. А профессор Башлыков, он внутри воздухозаборника, проверяет всякие настройки. Полковник в отставке, уже по возрасту.

Кто-то из техников подвёз стремянку, и по ней из воздухозаборника споро спустился невысокий, темноликий, почти как индиец, седой, с короткой военной стрижкой, человек в такой же рабочей одежде, как Хэйитиро и занятая у МиГа обслуга. Он вынул из кармана комбинезона и надел берет. Военные откозыряли, мы взаимно представились друг другу. Обо мне несколько коротких, но ёмких фраз сказал Миддлуотер, заинтересованный русским самолётом и с заметным опозданием принявший официальный непроницаемый вид. Профессор Башлыков, любезно улыбнувшись, слегка поклонился мне, пожал всем руки, а обрадованного неожиданной встречей Бориса ещё и сердечно обнял. Сказал своим негромким голосом, слегка над ним подшучивая:

— Не возомни, что меня соблазнили притащиться на край света из-за тебя, бывшего моего курсанта. Просто хочу ещё разок полюбоваться на твоё кольцо Меровингов. Привет тебе от старшего брата Ивана. Он деятель интересный, был недавно по делам в Москве, заглянул и ко мне. Так что, я в курсе твоей заграничной одиссеи… — Он не договорил, с видимым удовольствием обернувшись на разносящееся с эхом по пространству ангара топанье Миддлуотера, почти бегающего, задрав голову и заложив руки за спину, под всем русским самолётом.

— Шутите, мэтр? Покажу, Павел Михайлович, — не возражал Борис. — Оно отцово, сбереглось. За привет спасибо. Мистер Джеймс Миддлуотер отвечает за наш полёт в целом, техническую сторону доложите ему по-русски, он хорошо нас понимает и говорит. Потом пройду всю машину вместе с вами. Сюда прилетели только вы? А где академик Дымов? Ведь обычно прилетал только он, чтобы руководить, без фонарика и отвёртки в руках, как вы…

— Я ныне един в двух лицах. Как в советской песне при Брежневе, «за себя и за того парня». Американцы не дали визу Дымову. Имеют зуб на него. Не смешно ли, им первым нужен результат от полёта, и они же не пустили для его обеспечения Виталия Дымова… Ничего, сами справимся! Хорошо, что американскому генералу можно кое-что рассказать по-русски. В штатском я сначала принял его за вашего охранника, могутный лось. Почти для половины терминов у них в языке и слов-то нужных нет, пришлось бы использовать сплошные многословные описания.

Башлыков повернулся ко мне:

— Хочу поблагодарить вас, мисс Одо, похоже, это вы привезли с собой пристойную погоду. Климат здесь очень сырой, дожди лили декаду подряд, а вчера выпал первый снег.

Я понимающе улыбнулась в ответ на прозвучавшее ободрение, отошла на несколько шагов и снова стала осматриваться по сторонам, уже чуточку смелее. В авиационном ангаре я оказалась впервые в жизни. Меня поразила чрезвычайная насыщенность разнообразным техническим оборудованием и инженерным оснащением самого ангара вдоль всех его стен. Нет, всех его внутренних поверхностей, включая потолочные и, наверное, даже сложно устроенный и очень чистый пол. Рассматривать русский тёмно-синий аэрокосмолёт лучше бы всё-таки издали, потому что вблизи его элементы показались неожиданно громоздкими и грубыми. Но уйти и бродить одной по гулкому обширному пространству ангара я не решилась. Да, в общем, мне и незачем.

Миддлуотер нетерпеливо задал вопрос русскому профессору, и тот стал отвечать:

— Всё вооружение размещается внутри фюзеляжа, под ним крепятся прилегающие к нему конформные топливные баки, они без крайней необходимости не сбрасываются.

Вместо частично выгорающего при спусках с орбиты абляционного покрытия старых американских «Шаттлов» и советских «Буранов» на этом российском аэрокосмическом МиГе смонтированы борокерамопластовые панели двойной кривизны. Они обеспечивают плавно скругленные обводы нижней, донной части планёра самолёта — снижаясь из космоса, он погружается в постепенно уплотняющиеся слои атмосферы дном вперед, на очень больших углах атаки, как экспериментальный американский аппарат Х-31, и тормозится в полёте. Снаружи выполнено гладкое и стойкое термоизоляционное покрытие тёмно-синего цвета, оно наносится перед каждым полётом, После полёта к цели (к ней, при необходимости, первый спуск из ближнего космоса) покрытие частично выгорает и окраска светлеет. После второго спуска из космоса при возвращении к месту посадки покрытие почти сгорает, и самолёт становится серым, цвета титана, местами с потёками сажи.

Я повернулась к собеседникам лицом и, отдыхая, спокойно следила за происходящим. Интересен был темноликий русский профессор. Он почти не жестикулировал и говорил отчётливо, но негромко, как в микрофон на кафедре перед студенческой аудиторией. Миддлуотер проявлял жгучее любопытство, как мальчишка-школьник, но ни разу не дал оценок тому, что увидел на МиГе и услышал о машине от Башлыкова. Свенсон встал чуть в стороне от беседующей группы, как и подобает местному, хоть и небольшому, но боссу.

Башлыков рассказывал, что русские инженеры прибыли с МиГом на своём «Руслане», но я не поняла, что это за транспорт. Самолёт собрали, отрегулировали, облетали. Вооружение отстреляли, установленные заводские регламенты полностью соблюдены. Машина технически подготовлена. Выполняется общая информационная настройка МиГа вместе с его экипажем, назавтра остаётся заправить машину топливом, загрузить боекомплект. При запуске двигателей перед стартом запрограммированный МиГ усиливает мощность интеллектуальных излучений управляющего им экипажа в сотни тысяч раз и тогда сам подчиняется мысленным командам экипажа, игнорируя возможные внешние воздействия. Живой экипаж и неодушевлённая, но высокоинтеллектуальная машина вместе образуют активный боевой симбиотический комплекс. Так, собственно, всегда и везде и происходило, но раздельно: готовилась техника, обучались управлять ею люди. Симбиоза не было, техника и люди не всегда сочетались и считались друг с другом. Пришло новое понимание: с развитием у современных технических устройств искусственного интеллекта возникла возможность объединить его с разумом человека. Убрать из цепей управления многочисленные рычаги, тяги, громоздкие механические передачи. Но на этом МиГе и традиционное управление пока сохранено, все его системы многократно резервированы.

— Когда, вы говорите, даётся настройка? — Миддлуотер слушал русского профессора с напряжённым вниманием, но неужели что-нибудь пропустил?

Борис с таинственным видом достал и открыл футлярчик, показал свою синюю бусинку:

— Вот здесь программа на единый строй мыслей экипажа и летательного аппарата.

Башлыков рассмеялся и пояснил, что на предстоящий полёт написана и установлена в компьютерах аэрокосмолёта новая программа. Прежняя программа на Борисовой бусинке своё успешно отработала и в предписанный срок самоуничтожилась, носитель теперь пуст. Пока мы общались, МиГ своим излучением вложил новую информационную программу и в наши головы. Мы стали другими людьми. В возникающих обстоятельствах сможем более разумно относиться к миру и всему, что в нём происходит. Пока жизнь не предъявит нам новые, ещё более разумные представления о самой себе. И это абсолютно нормально.

Миддлуотера встревожило, что русский МиГ оказывается столь коварным и, подобно ранним атомным бомбам, опасным и в нерабочем состоянии своим постоянным излучением, даже при незапущенных двигателях. Джеймс крепко потёр ребром указательного пальца лоб сверху донизу, что бывало крайне редко, но всегда означало, что он выходит из себя. Ему потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки и смочь продолжить спокойное общение. Он с усилием сосредоточился и высказал сомнение в разумности того, что МиГ с момента создания «никогда больше не дремлет», пока его не спишут, а потом выразил и крупное недовольство:

— Аппарат изменяет людям сознание, это произвол! А если мне не хочется относиться к миру иначе, чем я воспитан и привык? Я поступал и всегда буду поступать так, как привык. Как выучен с детства. Это моё кредо!

— Вы знаете, генерал, что техника опасна, особенно военная, и всегда воздействует на сознание. Как чужим, так и своим. Права выбора никто вас не лишает, — тут Башлыков чуть заметно усмехнулся, — оно, вы знаете, от Бога, сэр. Но вы и сами не захотите вернуться к прошлым представлениям, когда поймёте, что они в жизненном пути стали помехой. Ведь вряд ли вы предпочтёте застрять в прошлом. Новое сознание, причём, бесплатно, вы уже получили. Постепенно убедитесь, что оно действует. Поскольку на МиГе вы не полетите, энергетическую мощность вашему интеллекту он не повысит. Подавлять окружающих интеллектом вам не грозит.

Русский прикрыл глаза и склонил голову, пряча лёгкую улыбку.

Я подошла к МиГу, сняла тонкую перчатку, высоко вытянула руку и ладонью несмело прикоснулась и погладила его нижнюю гладкую холодную тёмно-синюю поверхность. Эти крылья вознесут Бориса в космос. И пусть они бережно возвратят его невредимым на землю.

2. Светская жизнь русского отпускника, или Парад парадоксов

После ужина в уютном и тихом, без музыки, ресторанчике при совершенно безлюдном аэровокзале безлюдного города Джеймс Миддлуотер поднял и увёл за несколько столиков от нашего стола майора Бьорна Свенсона и японского лётчика Хэйитиро Кигучи. Ему хотелось глубже понять характеры и деловую надёжность новых причастных к его ответственному заданию и, возможно, карьере. Джеймс словно стремился заполучить своеобразный страховой полис на предстоящий патрульный полёт, усиленно добивался этого впечатления от собеседников. Между ними завязался оживлённый разговор, иногда переходящий в спор. Повышал голос, естественно, один Миддлуотер. Другие голоса напоминали возмущённое жужжание кем-то растревоженных в улье пчёл, и разобрать слова было почти невозможно. Мы остались за большим круглым банкетным столом втроём, в гражданской одежде, приличествующей ужину: я, Борис и профессор Башлыков. Все столики, включая и наш стол, были застелены старомодными скатертями с вышивкой гладью по уголкам: U.S. AIR FORCE. Настенные плафоны были в стиле конца сороковых годов ХХ века.

Борис вынул из внутреннего нагрудного кармана носовой платок и торжественно, словно священнодействуя, развернул его на столе:

— Вы хотели видеть кольцо Меровингов, Павел Михайлович. Смотрите.

— Нет-нет, в руки такую старинную вещь я и не возьму, — профессор благоговейно наклонился над раритетом. — Выглядит древность, конечно, скромненько, в сравнении с нынешними шиками… Твой отец Кирилл уверял, в шутку или всерьёз, что кольцо обладает могущественнейшей мистической силой, как же без неё в древнем государственном деле… Она воздействует на человеческие сознания на обширном пространстве, площадью с целую страну, и заставляет тысячи людей выстраивать такое будущее, которое угодно кольцу, независимо от их желаний и воли владельца. Потому из лоскутных земель галльских племён некогда и возникло единое ядро будущей Франции. Кольцо сработало только во Франции? Я, конечно, не экстрасенс, но, кажется, что-то, какое-то смутное ощущение колдовской необыкновенности, даже я улавливаю. Невероятно! Ишь, как бриллиантики поблёскивают… А по центру вделан, похоже, синий сапфир… Спасибо, Борис, за доверие. Спрячь.

— Да, сапфир врезал токийский ювелир, по месяцу моего рождения. Он накапливает уже мои жизненные впечатления, станет излучать, и их можно будет прочесть, если настроиться на восприятие. Бриллианты по бокам родные и вместе с сапфиром действуют, как прежде.

Заказали ещё кофе. Я вежливо задала, наверное, не самый умный вопрос:

— Уважаемый Павел Михайлович, какую русскую песню исполнял ваш самолёт, когда вы были внутри него с фонарём?

Башлыков удивлённо взглянул на меня, вспомнил. Вынул сотовый телефон, пощёлкал клавишами, положил на стол, и тот запел: «Над родной Москвою, вдоль Москва-реки, самолёты вражеские шли. И тогда карманные фонарики на ночном дежурстве мы зажгли»… «Мой старый друг, фонарик мой, гори, гори, гори…»

Борис признался, что никогда не слышал этой песни. А я непритворно удивилась, что над столичной Москвой свободно летали вражеские самолёты:

— Это искусственно придумано? Разве не Россия разбомбила Западную Европу и в 1945 году бросила атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки? В газетах писали, что Сталин, сверх Курильских островов, хотел отнять у Японии ещё и северный остров Хоккайдо, но демократические страны сделать это ему не позволили.

Мой вопрос заметно озадачил русского, но он вновь быстро нашёлся и стал отвечать:

— Ну, и каша в представлениях! При чём тут Россия, уважаемая мисс? Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика не была отдельной от Советского Союза страной. Кроме РСФСР, в его состав входили ещё полтора десятка социалистических союзных республик. Императорская Япония ударила по тихоокеанской военно-морской базе США Пёрл-Харбор на Гавайях в декабре 1941 года. Следом за Японией, поняв после разгрома германского Вермахта под Москвой, что блицкриг против СССР не удался, Гитлер через считанные дни объявил войну Соединённым Штатам Америки в нетерпеливом ожидании, что и Япония поможет ему нападением на советский Дальний Восток.

Но она, парализовав американский флот, нацелилась на южные моря, до Австралии, чтобы срочно получить остро необходимые ей нефть и полиметаллы, и стратегические месторождения захватила, что по многим причинам не скоро удалось бы ей в Сибири. В ответ Японию уже с апреля 1942 года бомбили Соединённые Штаты. И они же осуществили обе первые атомные бомбардировки японских городов в 1945 году, но ещё и для того, главным образом, чтобы запугать новейшим сверхоружием СССР, своего потенциального послевоенного коммунистического соперника. Советский Союз, напрягая все силы, восстанавливался после катастрофических разрушений от фашистского нашествия и смог одновременно создать очень дорогостоящую собственную атомную бомбу, но только через четыре года после окончания Второй Мировой войны, построив для доставки таких бомб и самолёты-носители. А впервые испытал её на собственной территории, на Семипалатинском полигоне в Казахстане осенью 1949 года, и никакие другие страны он не бомбил, — по-профессорски терпеливо ответил Павел Михайлович, переглянувшись с тоже удивлённым моими вопросами Борисом. — Напала на Советский Союз 22 июня 1941 года союзная Японии гитлеровская Германия, причём, не одна, а вместе с другими ею завоёванными и подчинёнными странами Западной Европы, о чём сейчас политкорректно стараются не вспоминать, обвиняя только Германию. Москву с 22 июля 1941 года бомбили немцы, были отдельные попадания даже в территорию Кремля. Надо сказать, что свободно летать немцам не дали сталинские соколы и зенитчики, очень многие были сбиты, к нашей столице прорывалась лишь десятая часть налётчиков. Не все из прорвавшихся бомбардировщиков находили цели, многие купились на специально построенные в отдалении ложные объекты, вплоть до воссоздания характерных изгибов Москвы-реки, служащих ориентирами при наведении бомбардировщиков на цели. Над Москвой летали лишь единичные, но тоже опасные вражеские самолёты. Жертвы и разрушения, конечно, были, но отнюдь не массовые, чего хотелось Гитлеру. Так что, планы его не осуществились. Сбитые и обескураженные лётчики Люфтваффе на допросах с досадой признавали, что неожиданно для них противовоздушная оборона Москвы оказалась многократно сильнее, чем Лондона. Атакуя другие европейские столицы, они не считали их ПВО заслуживающей упоминания.

В отношении острова Хоккайдо, по справедливости, вовсе не японского, согласно праву первооткрывателей — раз, исторически и цивилизационно — два и три, Сталин, вероятно, хотел вернуть стране лишь то, что в девятнадцатом веке согласно международному праву принадлежало России, то есть вся Курильская гряда, острова Хабомаи и Сахалин, но ничего более. Аляска до продажи царём Америке за семь миллионов двести тысяч долларов тоже была российской, да и Алеуты, где мы с вами находимся, и другие северные тихоокеанские острова. Командорские острова ведь были и остаются российскими. Стоит напомнить, что это США, продвигаясь по Тихому океану к Японии с юга, рекомендовали Сталину атаковать Хоккайдо на севере. Но Япония островное государство, поэтому американцы обещали предоставить Красной Армии на Тихий океан все необходимые морские десантные средства. Однако советский Генеральный Штаб оценил возможные потери своих войск и мирного населения острова Хоккайдо, которое предпочло бы погибнуть, но не сдаться, как при высадке американцев погибли на южном острове Окинава все его жители, и Сталин ограничил боевые действия разгромом миллионной Квантунской армии в Маньчжурии, южным Сахалином и островом Матуа в центре Курильской гряды.

Во все времена любая действительность имеет слишком мало общего с тем, что потом расскажет о ней бессовестная, изолгавшаяся история!.. Зато мифы, в отличие от истории, естественны и потому правдивы.

Когда они вдвоём растолковали мне главное о событиях той войны, я не знала, куда деваться от стыда. «Как жаль, что человеку не дано заранее предвидеть, во что, в какое дело, он наобум ввязывается или собирается задать неосторожный вопрос», то и дело думала я.

— Похоже, что у меня неплохо получилось бы торговать эмоциями, под старость кусок хлеба, — напустив на себя вид бесталанного, туповатого, но самодовольного бизнесмена, и тихонько посмеиваясь над собой, проговорил Башлыков, милостиво давая мне возможность прийти в себя от переживаний за историческую безграмотность. И обратился к Борису:

— Всё переврали зарубежные партнёры, кого припомнили — унизили, не забывая себя нахвалить. Самохвалам от истории, конечно, крайне лестно считать себя далеко ушедшими вперёд со времён старика Геродота. Но лично мне трудно разделить с ними их наивную радость и прогрессирующий оптимизм. А лучше сказать наоборот: их наивный оптимизм и прогрессирующую радость, так точнее. Не зря у них считается неприличным обсуждать в обществе историю, политику, религию, чтобы не вскрылась растиражированная ложь. Мы с ними очень разные. Высокомерие — это когда не похожих на себя, даже лучших, кому повсюду завидуют, они оптом именуют дикарями. Русским подобное не приличествует.

Про карманные фонарики ты, Борис, не слышал. А такую песню: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? «Мы ехали шагом, мы мчались в боях…»? «Скажи мне, Украйна, не в этой ли ржи Тараса Шевченко папаха лежит?»

— Михаил Светлов? — подыгрывая и по-школярски наморщив лоб, припомнил Борис.

— Конечно, милейший! Сегодня день памяти моего приёмного отца, поминаю его, а Светлов его любимый поэт, потому-то и песня про фонарики… Хотя мне из поэтов того времени больше по душе Михаил Исаковский, предполагаю, по Смоленщине, он и мой тоже земляк. Отец восхищался тем, как просто Светлов творил из чего угодно песенно ложащиеся на музыку стихи. Уже работая в союзном Минздраве, отец как-то причастен был к судьбе Светлова, вроде бы, помогал с его устройством на специальное лечение. И очень жалел, что всё-таки сгубил окончательно поэта алкоголизм, как и многих в то время.

Осенью 1941 года отец служил главврачом военного госпиталя, тогда под Москвой, а меня к нему, завёрнутого в казачий башлык, это вроде тёплой накидки на плечи поверх шинели, привёз неизвестный кавалерист. Сообщил немногое: «Двигаемся к фронту. Налетели «Юнкерсы», рядом разбомбили гражданских эвакуирующихся. У меня, говорит, на руках умерла раненая, вроде бы, цыганка. Бумаг у ней на теле никаких не обнаружилось, но по виду, по одежде, женщина культурная, не из табора. Смогла только прошептать несколько слов, что сыну три месяца, он Павка, как Корчагин. Себя назвать не успела. Я Михаил. Фамилию ему запиши казачью, в чём принёс, Башлыков, после войны я по ней его найду». Ускакал, да так и не объявился, видимо, погиб казак. Кто знает, не из Индии же она, в самом деле, моя родная мама? Или сотрудница Коминтерна, кого в нём только не было? А я, возможно, русский то ли индиец, то ли индеец, то ли эфиоп или цыган, всё только мечтаю завести коня, когда, кроме отставки по военной службе, уйду на отдых и из профессоров. Шучу, шучу, конечно, мне только коня ещё не хватает. Я ведь и сейчас всего лишь в отпуске, чтобы подготовить твой полёт, я — отпускник, Боря, и щедро расходую на тебя мой отпуск.

Принявшая меня семья была бездетной. Я в дороге, видно, простудился. Отец вылечил меня, оформил усыновление темнокожего малыша, весной привёз к жене в Москву, сдал ей на руки и уехал снова на ушедший к западу фронт. Мама всю трудовую жизнь работала в редакции союзной газеты и не эвакуировалась из столицы. Это она с карманным фонариком тоже дежурила по ночам на крыше, как тысячи москвичей, тушила вражеские бомбы-зажигалки. Поэтому отцу песня нравилась, а мама то время вспоминать не любила, оно ей очень тяжко досталось. Когда я после школы поступил в военно-инженерное училище, всякий раз мама встречала меня дома стихами ещё одного незаслуженно забытого поэта:

… А в роскошной форме гусарской

Благосклонно на них взирал

Королевы мадагаскарской

Самый преданный генерал…

До генерала я военную лямку не дотянул. И вдовцом остался, без моей «королевы мадагаскарской». Она на Митинском кладбище, под своей, кстати, фамилией, гордая была. Хожу к ней от мемориала над радиоактивными останками умерших в лучших госпиталях первых ликвидаторов Чернобыля, тогда, в 1986 году, Митино, где решили их захоронить под слоем защиты, было, пожалуй, ещё ближним Подмосковьем. Прохожу мимо могилы крупнейшего историка-археолога Бориса Яковлевича Ставиского, открывателя Кушанского царства, кланяюсь и его памяти. Мне посчастливилось давным-давно общаться с ним. Вот кто был истинный питерский интеллигент, личность, высочайший эрудит, стоик-учёный, неустанный труженик и скромнейший человек! Его в Москву перевели из Ленинграда. Сберегаю его брошюры об уникальных раскопках в Средней Азии, все с автографами. Он из той же героической научной когорты, что и Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Да они и внешне были очень похожи, как из одного гнезда. Я бывал на публичных выступлениях того и другого в Академии Наук. Заслушаешься! Мой друг с детства Виталий Дымов с уважением относится к памяти Бориса Яковлевича, однако выработал и в чём-то придерживается собственных оригинальных взглядов на историю мира. И жаль, что академик Дымов не здесь, рассказал бы много необыкновенного, неожиданного для всех нас. Ну, да я в древних историях не специалист, чистый технарь, моя шуточная курсантская кличка «Профессор интегральных наук», и как в воду дружки-однокашники глядели, так оно и вышло.

Живали и мы в самом центре Москвы на Сретенке и в Грохольском переулке. Потом в Тушино, сейчас в Измайлово, здесь поспокойнее, потише. Два сына выросли, служат Родине, по стране разъехались, но и внучатки деда не забывают, приезжают, проведывают, когда и я нахожусь в Москве, не околачиваюсь на полигонах. «O tempora, o mores»! Нет уж с нами тех, кто вечно будет дорог! Виташу Дымова к твоему отцу, Кириллу, перевели на Урал, потом оба перебрались в Сибирь, и он ни разу не пожалел, что уехал из Москвы. Зато не упустил шанс создать выдающуюся машину. И в обывательском мире есть творцы! Но мало.

Вспомнил, Боря, автора стихов? Ай, нет? Бывал ведь у меня, когда приезжал в академию сдавать сессии, книжки брал. Что ж так слабенько? Не узнаю тебя, науками перегрузился к экзаменам, иль вдруг обеспамятел, что ли? Это стихи очень интересного поэта Николая Степановича Гумилёва. Он расстрелян большевиками где-то под Питером в 1921 году по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре. Старую культуру коммунистические идеологи тогда считали буржуазным пережитком и отвергали её и её носителей, тем более, происходящих из дворян. Николай Гумилёв — муж великой русской поэтессы Анны Ахматовой и отец крупного в позднем советском периоде, достаточно независимого в своих нетривиальных догадках и суждениях вне официально принятых догм, и, в том числе, ещё и потому преследовавшегося советскими властями историка Льва Николаевича Гумилёва. Его уже в тридцатые годы сажали, лишали возможности учиться в университете, и великая Ахматова, простаивая изо дня в день перед тюрьмой, безуспешно пыталась передать сыну еду и тёплые вещи. Лев Николаевич бедовал на строившемся заключёнными Беломорканале, потом в Норильске, уже из лагеря добровольцем ушёл воевать и дошёл до Берлина, и после войны экстерном сдал за университет и сумел защититься. Он считал, что в лагере было голоднее, хуже и ближе к смерти, чем на фронте, на передовой. Даже мне, не историку, известно, что он знал французский, персидский, тюркский языки. Наверное, и английский. Потом его неоднократно увольняли с работы. Тех, кто «выпал из гнезда», нигде не жалуют.

Борис Яковлевич Ставиский, конечно, знал Льва Николаевича Гумилёва. Думаю, что они познакомились, когда оба трудились в Москве, в Музее этнографии. Сноха Бориса Яковлевича эмигрировала из Союза вместе с его старшим сыном, долгое время работала за границей, и я с интересом слушал её регулярные радиопрограммы по «БиБиСи из Лондона». Ерундой, как человек широко образованный и просветитель, она не занималась. Но лично не знаком. Я рассказываю об истинной интеллигенции. И мне очень повезло с приёмными родителями, поскольку я, когда повзрослел, оказался в той же социальной группе, что и они. Мы всегда понимали друг друга и могли друг другу помочь.

— Николай Гумилёв — поэт периода русского декаданса? — неожиданно для самой себя спросила я, а Башлыков прищёлкнул языком и раза три одобрительно хлопнул в ладоши:

— Вам, уважаемая мисс Акико, захотелось блеснуть перед российским профессором своей образованностью? И, надо отметить, вполне заслуженно! Блестяще! Да, именно этого довольно короткого времени, периода русского декаданса, — довольно вскинув коротко стриженую седую голову, ответствовал Павел Михайлович:

— Гумилёв — натура сложная, поэт и доброволец-офицер в Первую Мировую войну. Но он, пожалуй, в большей степени всё же романтик и символист, чем декадент. Госпожа Одо… А вы знаете, что ваша фамилия по-гречески означает «улица»? Бывали в Элладе, но не сталкивались, и никто вам об этом из вежливости не сказал? Ай-яй-яй! Любопытная этимология, но я, к сожалению, ни в японском языке ни бум-бум, ни в тёмных дебрях вашей достопочтенной профессии, где мне всё совершенно не ясно. В отличие от моего посконного солдафонского воляпюка, предназначенного для оттопыренных курсантских ушей, вы похвально владеете языком рафинированной русской интеллигенции, практически без акцента говорите. Я польщён знакомством с ярким научным светилом в вашем лице, с радостью подарю вам редкую книгу современного даровитого петербургского стилиста о духовном прозрении автором выси небес и глуби земли, архистратигах, ангелах и скрытой от смертных истории рек от Евфрата, Тигра, Аракса и Волги до мало кому известной Оредежи. Книга здесь, на острове Северном, со мной, подарить её вам я не забуду. А чем ещё новеньким занимает вас проживаемый нами период? Нуте-с, нуте-с…

Борис с интересом повернулся ко мне, наблюдая, как я выдержу своеобразную пикировку в светской болтовне с его старым учителем. И я ни на секунду не забываю, что «мон амур» постоянно учится. Он со мной как-то даже пооткровенничал: «Я во все глаза смотрю, как в тех или иных случаях поступают окружающие меня люди. Да, преимущественно, мужчины. Женская реакция мне тоже любопытна, но ведь я не могу и не собираюсь поступать, как женщина».

— Я, уважаемый Павел Михайлович, психопатолог, и обратила, наконец, внимание на мощное давление, какое оказывает наша цивилизация на людские умы. Действительно, открылось и нечто новенькое, противоречащее бытующим представлениям. Периодически интересуюсь через Интернет, что в нашем мире творится в связи с участившимися случаями прочтения людьми информации о предыдущем рождении, или воплощении души. Вот, к примеру, случай: пожилой английский фабрикант детских игрушек Джек Ридвуд, человек, по всей видимости, не консервативный и сентиментальный, воспользовался новым знанием и, растрогавшись, признал за родственника некоего юношу, в котором воплотилась душа деда фабриканта, умершего, когда сам Джек заканчивал колледж. Джек рано лишился родителей, воспитывался дедом, о доброте и милосердии которого он сохранил наилучшие впечатления на всю жизнь. И дед вернулся к Джеку в образе юноши. О том, что между ними сохранилась кармическая задача, не решённая при прошлом воплощении души тогда деда, а ныне юноши, которого Джек Ридвуд объявил теперь внуком, сам Джек и не подозревает.

Башлыков по-преподавательски терпеливо выслушивал мою речь, склонив набок голову и поглядывая чуть в сторонку, чтобы не смущать меня пристальным вниманием, и я с большей уверенностью продолжила, удивляясь нахлынувшей на меня разговорчивости:

— Некоторые христиане оживлённо обсуждают через Интернет, признавать ли так называемое душегенное сродство. «Мы же не буддисты. Это они находят воплотившуюся душу ушедшего Далай-ламы». Звучит так, как если бы ребенок оправдывался за что-нибудь, я же хороший. Можно подумать, что у не буддистов какие-то другие души. Церкви вначале солидно и настороженно молчали. Но особое оживление проявлялось у тех скряг, кто родным детям не оставил бы ни цента и, будь такая возможность, предпочёл бы всё свое нажитое забрать с собой, на тот свет. Таким и при новом рождении в первую голову хотелось прибрать к рукам свои старые богатства из прошлой жизни. Затевались даже суды, но невозможно привлечь отсутствующую правовую базу. Потом и церкви оказались вынуждены обратить, наконец, высокомерное внимание, и начали осторожно отвечать на вопросы верующих, но ответы ими давались сколь велеречивые, столь же и расплывчато-невразумительные, больше про непостижимость таинств и про то, что на всё воля Божья, с толкованиями и всевозможными ссылками на святые источники, авторитетные для соответствующей конфессии.

И всё же многим из людей, считающих себя цивилизованными и прогрессистами, каждому из которых не дай-то Бог отстать от общества и прослыть ретроградом, становится ясно, что старый, привычный мир затрещал и по швам, и по целому, по живому. И нельзя, невозможно стало не обращать внимания на очевидное. Были попытки адвокатуры, разведки, секретных служб, специальных агентов или искусных экстрасенсов, нанятых знатнейшими фамилиями всех континентов, воспрепятствовать упоминаниям в средствах массовой информации о подобном явлении. Опасения их понять можно: вдруг да кто-нибудь из «проснувшихся памятью души» станет претендовать на фамильные сбережения, а хуже того, обнаружит владение семейными тайнами. Ведь самыми страшными всегда были тайны генеалогического характера и финансовые. Вдруг да вновь рождённый прочтёт в своём собственном подсознании страшную тайну семьи?! Узнает, что предшественник по ныне его душе был отправлен на тот свет тогда-то, при таких-то обстоятельствах, тем-то и тем-то. За такую-то мзду. Или найдёт тайные письма. За письмами всегда охотились, как в мирное время, так и в периоды войны.

«Бог мой, — думала в смятении я. — Тайна семьи, а семья — королевская!», да и в семьях простых людей не всё легко складывается в связях между ними: у нормальных, самых обычных людей простых характеров не бывает. Но в жизни общества новое знание широко покамест не применяется.

— Наука задыхается в многовековом плену материализма, — наставительно заметил Башлыков. — Вот потому-то правовой базы ещё нет. Не возникает вопросов к умнейшим представителям старших поколений, потому что их опыт относится лишь к условиям прожитых ими жизней. Эти условия более не повторятся тысячи лет. Человек — такое же природное существо, как дерево, зверь или трава, и полностью зависит от сил Того Света. Только он не знает или не помнит об этом, если и знал. Но слышна уже и близится поступь новой цивилизации духа с новыми правилами жизни, новой религией, новой культурой, новой литературой и искусством. Тем, кто их не приемлет, впору готовиться не воевать за старое, они безнадёжно запоздали, а продумывать правила бегства в глушь, в скиты.

Поясню. Когда мои коллеги говорят: «Мы преподаём философию», возникает уместный вопрос: какую именно? Они задумываются, но честного ответа не дают, начинают плести околесицу. Почему? Потому что, на самом-то деле, преподают не философию, а историю философии, а это разные вещи. Бессмертна только логика, но ведь и логика это не философия, а только один из важных инструментов мышления. От кого ждать открытия и предъявления миру истины, если её не видит якобы имеющаяся, но сохнущая у нас на глазах, как лист для школьного гербария, прежняя философия? Скрестить материализм и идеализм? Глядь, а уж нет в мировом научном обиходе ни того, ни другого, оба втихомолку сданы в архив и благополучно пылятся на дальней полке. И никто за них не ратует, не сражается и ничью кровь не проливает. Сегодня действительной, результативной философии нет. Нужна в наше время совсем другая философия.

Самые проникновенные слова могут выявиться на деле пустыми и обманчивыми, смотря по тому, откуда на их содержание смотреть. К примеру, когда говорят, что Россия склонила знамёна и сдалась Западу без боя, это так и не так. Проиграли те, кто пытался без плана продуманных действий вступить в бой, а потом струхнул и поспешил сдаться, ожидая для себя пощады. Народ России, мучительно переживая эту трагедию, и не думал начинать воевать, он оказался не только терпеливее, но и намного мудрее в своей бессловесности, но не в бесчувствии и не в безмыслии.

Для оптимизма, глядя из того же сливного водостока, куда ввергли Советский Союз, разумеется, нет оснований. Россия, с точки зрения «скупого царства прагматизма, успеха и материализма», выбранной для взгляда и оценки её положения талантливым итальянским политическим писателем Кьезой, действительно потерпела крупнейшую политическую катастрофу, доказательством чего огромные, как в Мировой войне, людские жертвы, потери политического престижа, ресурсов всех видов и обширных территорий. Потерпела уже вслед за Советским Союзом, осколком которого самонадеянно ступила при своём рождении на новый путь, на деле оказавшийся началом подготовленного для неё глубокого исторического спуска, вплоть до полного исчезновения. Россия терпит, начинает понемногу соображать, что к чему, но молчит пока и бездействует. А что же происходит в якобы победившем её и торжествующем западном мире?

Начались, и давно, губительные процессы, поначалу не всем заметные, и втянули в себя не только Россию, но и весь мир. О каком успехе демократического Запада можно вести речь, если его и не было? Если историческим успехом провозгласили гомеопатическую отсрочку от конца их цивилизации за счёт ограбления не только колоний, но ещё и всего развалившегося социалистического лагеря.

Сегодня радикальный ответ на вопрос «быть или не быть» означает либо выживание всего мира, либо его гибель. Стало виднее, что России предоставлена была историческая возможность начать изменяться первой, и своими первыми же шагами, пробуя, нащупывая путь общественных и культурных изменений, показать всему миру правильное направление пути к спасению. Высокое служение тоже своего рода талант, и в этом смысле народ российский свою талантливость доказал и оплатил давно. В том числе, выразил себя миру и через свои произведения искусства. Чаще к искусству относятся, как к развлечению. А что же это такое — искусство?

Борис пожал плечами, дескать, вопрос профессора не к нему, далёк он от этого. А я промямлила что-то о мироощущении, мироотношении, самовыражении, замешкалась и в нерешительности умолкла. Подобный вопрос мне и в голову никогда не приходил, хотя я считаю себя человеком культурным и кое-что в искусстве, безусловно, понимаю.

— Для меня, — поглядев на нашу беспомощность и выждав для приличия, негромко заговорил Башлыков, — искусство только один из предметов моего хобби. Не станем трогать искусства войны, искусства боя, совершенства технических устройств, сродни предметам искусства, и тому подобных ответвлений. Но, изучая разные художественные творения, я постепенно пришёл к собственному определению этого очень важного для человека и свойственного лишь ему понятия, что и отличает его от животных. Довольный и сытый индивид, в лучшем случае, скажет: «Слава Богу», а то и просто растянется на лежанке, поглаживая набитое брюхо. Я сформулировал так. Искусство — одна из форм творческого выражения в художественных образах отношения человека к окружающему, часто протестная. Вы согласны?

Нам оказалось нечего возразить, и Башлыков заключил:

— Любопытные у вас интересы, госпожа Одо. А ещё?

— Обдумала и согласна с вами, Павел Михайлович. Форма часто именно протестная, чем характеризуется практически любое самовыражение, а не поддержка либо дополнение не тобой созданного, что логически можно отнести к выявлению своей позиции. Но не самовыражению, ибо не ты автор того, что поддерживаешь. Первые понятия о мире истинном, существенно отличающиеся от наших прежних, и представления о нём возникали во мне ещё дома, когда я стала самостоятельно работать в Японии. Может, и раньше, в Англии, в студенчестве. И хотела тогда усвоить первые правила поведения в этом мире. Одновременно выучиться мыслить. Я давно не смотрю на мою деятельность как на путь к чечевичной похлёбке. Но ведь и чечевичная похлёбка, вы попробуйте её, очень вкусна. Наверное, всем нам надо выучиться разумнее сочетать духовность в каждом с личной деловой активностью. Потому что время непрерывно ускоряется, события в жизни каждого человека льются на нас чередой, подобно водопаду, и горько ощущать своё одиночество у этого водопада. Искала хотя бы намёк на тропинку ухода от гнетущего ощущения духовной неполноты. Получив европейское образование, я и пыталась воспользоваться духовными путями классически образованных западных людей, не понимая, что опоздала, а их время ушло. Живыми казались лишь идеи, пока и они не угаснут. Но, наверное, я дилетантски смотрела на европейские религии. «Неужели я всех глупее?», думала я о себе.

Все — не верят, потому что на собственном опыте знают о слабости религии, саму по себе религию считают последним на этом свете прибежищем слабых. А вот я наивно надеялась, что в лоне веры стану духовно сильнее. Однако любая религия требует, чтобы мы много раз на дню повторяли: дважды два четыре. И ни в коем случае не отходили от этого догмата веры, не сдвигались от этой точки дальше дозволенного, не впадали в ересь. В итоге моих одиноких поисков получилось, что мне не на что, не на кого опереться вне себя. Силу, веру, любовь я должна оказалась изыскать внутри себя, в самой себе. Потому что от поучений не всегда разумных церковников, от невежественных священнослужителей, а где их набраться на всех нас, образованных умников, мне становилось очень не по себе. И веру мою хранить глубоко, оказалось, надо, прежде всего, от них, от их грубого, слепого подхода, ибо это они веру мою вольно или невольно разрушают невежеством своим. Уточню: присвоив единственно себе право на истину, своей гордыней сами разрушают в нас веру в церковь и религию. Почему не видят, что каждый народ создаёт свою истину и свою религию, что религии множатся неостановимо? Потому что нет силы духа в сегодняшних религиях, с горьким разочарованием, даже с ужасом поняла я, ибо всё в мире затмили собой деньги. Почему же так выпятилось это всемирное зло? Деньги издавна служили народам всего лишь платёжным средством, обеспечивающим удобство торговых расчётов. Пока не стали сокровищем и не обрели чудовищную власть не только над телом, но и над многими душами человеческими, подчиняя и народы, и религии, и правительства, и страны.

Башлыков, казалось, ожидал подобной откровенности от ничем ему не обязанной и не зависящей от него чужой японки. И дождался возможности с воодушевлением развить тему:

— И на достигнутой в губительном болоте бытия кочке безнадёжности завершились ваши духовные изыскания? Не возникло ощущения освобождённости от шор на глазах и пут на ногах, предписанных социуму, за которые он ещё и привычно платит? Не помогло образование, не помогла в духовных поисках наука? Что верно, то верно. Классическая наука способствовала доведению целого мира до порога возможности существования, до самого края, до жизненного предела, до исчерпания природы и человека, и уже этим подписала себе приговор, фактически изжила самоё себя. Принято надеяться на науку, как на последнюю инстанцию, к которой апеллируют, утопая в множащихся кризисах, когда уже больше не к чему и не к кому обращаться. Но надежда не оправдывается.

Мировая экономика зашла в тупик, усиливается спад. Почему? Те чисто экономические, казалось бы, процессы, которые в значительной степени определяются практическим, часто сиюминутным интересом, оказываются подвержены не столько прагматической необходимости, сколько воздействиям совершенно иным по характеру, неожидаемым для организаторов их развёртывания, и ими и сторонними свидетелями не сразу замечаемым. Эти воздействия вызываются к жизни осознанной кем-то в заблаговремении идеологией, которая сама сформировалась в определённом культурном, религиозном и философском планах. Она зависит и от способностей породившего её автора. А способности приходят с его душой в этот мир, они тем богаче и шире, чем большее количество миров Того света посетила душа перед очередным воплощением на земле. Есть в каждом из нас природный аспект, и есть аспект Божественный. Если последовательно видеть всю эту логическую цепочку, казалось бы, наш бедный мир спасут от страданий вера и несущая её религия. Однако беспомощной сегодня оказалась не только наука, но и религия, но почему? Вы правы. А мне причина видится общая. Разберёмся.

Стоит помнить и изначально из этого исходить, что в какой мере материализм родится из видимого, слышимого и осязаемого, ровно в той же мере сковывает себя в объёмах и методах исследований приверженная материализму наука. Классическая наука ограничена пределами материализма, видит она это или нет. Если мы ищем решения стоящих перед нами проблем, то решения, приближающиеся к истине, находятся в иных областях, наукой в массе сегодня не замечаемых, не исследуемых и не востребуемых, хотя они существуют. Почти то же самое о неискоренимой приверженности примитивному пра-пра-материализму можно сказать о фактически замерших в развитии религиях западного происхождения, неизменно повторяющих сами себя, как заезженная граммофонная пластинка. На ужесточившиеся вызовы времени духовно они не отвечают. Потому от них бросаются за благами в сатанизм и куда угодно. Все заняты тем, что отнимают и присваивают, но неужели только в этом заключается призвание, с которым они посланы Богом в этот мир? Религии не наука и, будучи основательно потеснены классической наукой от власти над умами и телами, просвещения народов не желают. Хотя больше не сжигают еретиков на кострах инквизиторы и отделены от многих государств церкви, но и учёные, и церковники самоуверенно заявляют: «Мне не нужна информация вообще. Я нуждаюсь в той и только той информации, которая соответствует миру моих внутренних ценностей». Но если внутренний мир убогий, он не к подъёму способен, а лишь к экспансии вширь, к захватам спасительных доноров в лице всё новых адептов, только это мы вокруг и видим.

А что же государства? Самым ценным ресурсом любого народа, любой нации, любого суперэтноса, любой страны являются, я думаю, управленческие кадры — однако не бездарные в массе индивиды, называющие себя управленцами лишь в силу занимаемых ими должностей. А люди, с младых ногтей квалифицированно отобранные по способностям, специально подготовленные, и на деле таковыми являющиеся. Но где таких взять, если их готовят, как не надо? Не только в России с её управленческим ресурсом кадровое дело обстоит просто безобразно. Людей с истинно государственным уровнем мышления родятся единицы на десятки миллиардов, по одному на несколько земных поколений. Ничего не остаётся, как гордиться теми, кто есть, кого попало и назначать, хоть актёров, готовых сыграть всё, что прикажут. Личностей вселенского масштаба ещё в миллион раз меньше.

Недавно я прочёл роман одного европейца под названием, которое меня зацепило и долго не отпускало — «Безупречность», но я не о романе, хотя он, безусловно, эстетичен и талантлив. На задней обложке небольшой книги фото — измождённый европеец обличьем из средневековья с сигаретой в поднятой к губам руке. Это он написал роман. Мы забыли об этом важнейшем понятии, мы алчно сменяли безупречность на ничтожную выгоду. И я крепко задумался, что же это такое — безупречность?

Выстроилась цепочка и свернулась в прочное, как у Бориса, кольцо: продуманность это минимальное из необходимых условий безупречности; безупречность — минимальное из условий разумности. Это не статичное, не застывшее навек понятие. В безупречности кроется мощный заряд внутреннего динамизма, требующий осознанных действий. Чтобы вам стало близко и понятно: если бы Россия и Япония были безупречны в своей разумности, они давно дружили бы, вот в чём бесконечные выгоды для обеих стран.

Мы только начинаем учиться понимать и представлять интересы новейшего, нарождающегося при нас, человечества, которое будет воспринимать мир не только шире, но и глубже, и яснее, и объёмнее, чем нынешние народы, религии, церкви и правительства. Чем все ныне живущие люди, вынужденно съедающие и то, что должно бы достаться их детям. Иначе человечеству не выжить, путь спасения от близящейся катастрофы только один — осознаваемый, и каждым. То есть, безупречный для всех.

— И каким чудесным образом нам обнаружить этот спасительный путь? — спросила я.

— Мы не замечаем того, о чём не только не знаем, но и не предполагаем. И находим искомое по известным признакам, как была вычислена и потом открыта планета Уран.

— Какие признаки желаемого будущего сегодня известны, Павел Михайлович?

— П-п-п-п-п-пы-у-у-у, — Башлыков озадаченно поплямкал-пошлёпал губами, вытянул их трубочкой, тихонько прогудев, выдохнул и только потом, размышляя, стал мне отвечать:

— О-ого!.. Вы настойчивы и схватываете на лету, госпожа Одо. Налицо признаки высокого профессионализма. И научного острого склада ума. Попробую вам ответить так.

Во времена совсем не легендарные, а относительно недавние, отстоящие от нас лет на сто-сто пятьдесят, серьёзные открытия были не слишком часты. Ещё в девятнадцатом веке поддерживался баланс между количеством открытий и численностью научных работников, которые в своих трудовых жизнях (в самых различных областях знания) всегда были на подхвате. Эти научные силы успевали пересмотреть свои научные дисциплины и подвести их к новому рубежу, обусловленному свершившимися прорывными открытиями. Но в ХХ веке столько возникло наук и столько открытий во всех направлениях сразу, что затруднительно, а вскоре и почти невозможно оказалось найти сообщение хоть о чём-либо. Человечество захлестнул информационный бум, затем — информационный взрыв. Стало невозможно не только совершенствовать, но и отслеживать, что в науке живо, а что рухнуло, как пласты тающего снега с ветвей деревьев. Так обозначился естественный предел возможностей усвоения новых знаний. И люди начали совершенствовать свои человеческие и различные технические возможности.

Искали и, казалось, нашли удачный выход в том, что стало практиковаться скорочтение, изучение во сне. Помните ту недавнюю моду? Компьютеры вначале помогли, взяв на себя рутинную долю повседневной работы, а потом стали забирать на себя и наше дорогое время. Информационный поиск и ознакомление с найденным, первичная оценка, они по-прежнему требуют уйму времени. В Интернете можно утонуть и не выплыть. Или от него отказаться, если не отыскать и не соблюдать оптимум времени пребывания в нём. Так обозначился тупик пока преобладающего в мире, вне зависимости, верующий это человек или атеист, материалистического подхода к окружающей действительности, в которой видится и воспринимается людьми только наделённое исключительно физическими свойствами.

Обозначился рубеж в отношении перемещения своего физического тела в пространстве. Медлительны суда, автомобили и поезда. Не спасают самолёты-суперсоники. И ужасно вредят миру живому. Наши транспортные средства всё более автоматизируются, но при этом возникают всё новые диалоговые проблемы в непрерывно усложняющемся комплексе «человек-машина». Интеллектуализация машины не исключает человека из комплекса, и пример тому наш аэрокосмолёт МиГ, но человеку всё труднее контролировать правильность работы машины, длительного напряжения он не выдерживает. Тренированность экипажей лишь отодвигает на время предел развития, но неизбежного материалистического тупика впереди не устраняет. Бессмысленно чипизировать человека в обещании поднять ему интеллект и быстродействие, а на самом деле стараясь сделать его управляемым сигналами со стороны, полуроботом. Материальными задумываются нанотехнологии. Значит, их тоже неминуемо ожидает материалистический тупик. Целые направления цивилизации у предела.

Ещё знаменитый физик Гейзенберг считал, что: «Первый глоток из сосуда естествознания порождает атеизм, но на дне сосуда нас ожидает Бог». Требуется революционный скачок. Человек должен стать другим. Человек должен научиться иному отношению не только к себе и природе, но и к информации и знаниям. Требуется освоить получение точного знания интуитивным путем. Как умели это высокоразвитые предыдущие Человеческие Расы. Знания надо получать не из информационного источника, подготовленного другими людьми или интеллектуальными автоматами. Знания человечеству надо получать на интуитивном уровне непосредственно из информационного поля Земли, а потом и Вселенной. Вспомнить, что человек — сложная копия породившей его могущественной Вселенной, а не дарвиновская пародия на обезьяну. Вспомнить, что каждая частица Вселенной способна принимать, хранить, накапливать и усваивать информацию, преобразовывать её и адресовать другим.

Добывание знаний новым, интуитивным путём неизбежно разовьёт в человеке начавшегося третьего тысячелетия новые качества. Приведёт к открытию вначале элементов органов чувств второго порядка: ясновидения, яснослышания, ясночувствования. Такие элементы в некоторых из нас уже есть. Новые качества человека, в своей массе дремлющие, получат импульс к пробуждению и развитию.

Изменениям не обязательно происходить сразу на анатомическом или гистологическом, микротканевом уровне. Даже микроскопические тканевые изменения слишком грубы. И, прежде чем изменения станут накапливаться на субклеточном уровне, они должны произойти на уровнях полевых, энергоинформационных. Предел совершенствования этих уровней ощутится людьми очень и очень не скоро. Долговременным будет развитие.

Это цепочка: Абсолютное Ничто — Сверхсознание — Информация — Энергия — Материя. Нам пора подниматься к тому доступному, что уже подаётся Сверхсознанием.

Не один я так считаю, это давно носится в воздухе. Как поют у нас всевозрастные туристы, вырвавшись на природу: «Развивайся, бабка, развивайся, Любка, развивайся ты, моя сизая голубка!» Вы удовлетворены, госпожа Одо?

— Удовлетворена, благодарю вас. Нечто подобное в отношении развития, предстоящего человечеству, и мне когда-то уже встречалось, правда, не в песенном, а в прозаическом разговорном изложении, однако общим местом пока не стало. Тем более, что вызвало массированные удары консервативных диванных критиков, не желающих и слышать об энергоинформационной эволюции человека. Легче всего не думать и не делать ничего. Критиковать других, кто не болтает, а что-то делает. Когда я разрабатывала теорию памяти, немало интересных идей почерпнула из мыслей именно физика, Дэвида Бома. Почему на стыке психологии и физики не родиться такой дисциплине, как психофизика? Она родилась.

Павел Михайлович, разрешите задать вам ещё пару вопросов, — я вынудила себя чарующе улыбнуться через «не могу», и от обезволивающей усталости, и не только. — Как постоянно заинтересованному в изучении людей специалисту.

— Пожалуйста.

— Всегда ли вы достигали поставленной перед собой цели? Спрашиваю, потому что вы произвели на меня впечатление очень волевого и целеустремлённого учёного и человека, это первый мой вопрос. И второй: есть ли у вас увлечение? Возможно, хобби?

— Нет, целей достигал, разумеется, не всегда. Особенно, в последние лет двадцать пять, когда по причинам, не зависящим от научного коллектива, куда меня приглашали работать, вдруг срывалось, например, железно подтверждённое и на самом-самом (Башлыков потыкал пальцем вверх) уровне утверждённое финансирование темы. Лопался инвестирующий в работы весьма надёжный до самого последнего времени банк, средства которого бесследно исчезли. Теми или иными способами противодействовали конкуренты, как правило, зарубежные, либо закрывались завод, горнорудный карьер, обогатительная фабрика, профильное по электронике предприятие, внезапно включенные властями в планы приватизации и потом распроданные. Или возникала ещё какая-нибудь пакостная каверза.

Я всегда стремился не только в полном объёме выполнить техническое задание на порученную разработку, но ещё и заглянуть за его пределы, потому что могло открыться что-либо новое, интересное на перспективу. Мы, конечно, стали принимать меры, заранее готовить подушки безопасности, но не всегда они предвидимы и срабатывают. Что касается личного увлечения, то это книги на определённые темы и обязательное самообразование.

В школьной юности увлекался лаконизмом чёрно-белой фотографии и входящими время от времени в молодёжную моду ультразавлекательными идеями мировой революции. Чуть позже, когда зимой тысяча девятьсот шестидесятого года близко увидел и сам снял на Красной площади в Москве легендарного латиноамериканского революционера команданте Эрнесто Че Гевару с его западногерманской фотокамерой «Лейка-М3» на груди, твёрдо решил в мои восемнадцать лет, что у меня обязательно будет такая же фотокамера, как у моего кумира, чего бы мне это ни стоило. Диву даюсь собственной юной отчаянности, и хорошо ещё, что мне в голову пришло обрести фотокамеру, а не винтовку или автомат. Но почему не длинные волосы, не бороду и не берет, финансово доступные выпендриванию любого чудика? Выяснилось, однако, что немецкие послевоенные «Лейки» это чрезвычайно дорогие фотоаппараты, сопоставимые по стоимости с легковым автомобилем, в отличие от советского ширпотреба, намеренно сделанного при Хрущёве доступным народу, чтобы поменьше валял дурака, и в нашей стране свободно не продаются. И что?

Решено — сделано. На первоклассную немку «Лейку-М3» я всё-таки заработал. Добыл эту камеру со светосильным объективом «Суммикрон». Её купили мне в портовом Гамбурге за 456 западногерманских марок, а во что это встало в советских рублях, лучше не говорить, чтоб спешно не упекли в дом сумасшедших. Кто-то точно приобрёл себе малолитражку на мои деньги за «Лейку». Эх, молодость! Потом подарил её на тридцатипятилетие Кириллу Августову, который оплакивал свой фотоаппарат «Ленинград», но новый так и не собрался купить. Может, уже в продаже не было, техника развивается, снимается с производства устаревшая, нередко без адекватной замены, а кота в мешке он брать с рук не стал. Для меня приятным делом было купить что-нибудь особенно интересное, а ещё приятнее — дарить то, что принесёт человеку радость. Кирилл был потрясён и рад, а я за него счастлив втройне! Для меня важнейшим оказался процесс добывания, а не обладания, и потом чудо дарения.

Так и в характере Эрнесто Че Гевары важнейшими для меня качествами оказались не умение стрелять и воевать, привлекательные для экстремистов, а организаторские способности, с которыми он, врач по образованию, будучи назначен министром промышленности и директором Национального банка Кубы, принялся после победы Кубинской революции создавать промышленность и экономический фундамент Острова Свободы. Для обеспечения этого он и приезжал в СССР. Созиданию, творчеству, делу надо учиться, а не только стрелять, понял я напрямую от выдающегося революционера, и он стал для меня и многих личным примером. До сего дня считаю моими наилучшими годами жизни романтичное начало шестидесятых.

Сам я уже давно снимал в туристических поездках любительские фильмы самой лёгкой и недорогой советской шестнадцатимиллиметровой кинокамерой «Киев-16С-2». Дома терпеливо озвучивал снятое с помощью отечественного магнитофона «Комета». Забросил увлечение кинолюбительством году к семидесятому, когда днями и ночами готовил к защите докторскую диссертацию. Я лукавил, успокаивая себя, что на всё не хватает времени, но на самом деле у меня пропал интерес к такому однообразному занятию, как собрать всё тот же узкий, до ноготка знакомый, клуб друзей-зрителей для просмотра фильма, а потом, вместо доброжелательного обзора, услышать, что они здесь тоже побывали. Хотя сами и не сняли ничего, что стоило бы показывать за пределами семьи, но вот я, по их общему мнению, просто-таки преступно упустил выигрышные возможности снять там же ещё более интересные места и уникальные эпизоды. Отказавшись, наконец, от кино и неблагодарных зрителей, я высвободил себе уйму времени для других интересных дел, и даже неплохие деньги. Поэтому не стал связывать себя снова, когда появились импортные видеокамеры, надоело. Снять пустячное хватает телефона. Сейчас для меня актуальными остаются книги по культуре всех времён, особенно этрусской, немецкие издания по истории авиации и разноязычная периодика по ряду разделов высшей математики. Мечтаю тысяч с десяток экземпляров сбагрить, ополовинить библиотеку, кроме, конечно, редких и ценных изданий. Но перебрать моё книгохранилище руки всё никак не доходят. Точнее, не поднимаются. Я, грешный, тоже барахольщик, как все.

— Спасибо, Павел Михайлович, за откровенные ответы. Я отдохну, пожалуй, с вашего позволения. Жаль, но устала. Не пришла ещё в себя после длительного перелёта, и немного нездоровится. Послушаем нашего молчуна, Бориса. Он в последнее время много прочёл и интересно рассуждает о российской художественной литературе. Например, о выдающемся произведении Булгакова. Посвятишь нас, Борис?

Борис неторопливо начал свои размышления вслух:

— Наверное, то, что я могу сказать, в какой-то степени созвучно предыдущим нашим темам. В плане общем последние несколько дней меня занимают два вопроса, относящиеся к роману Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита», на которые мы с Акико в своё время не нашли непосредственно в тексте, как ни старались, ни намёков, ни ответов, ни подтверждений нашим предположениям. Может, мы неглубоко читали, как дилетанты в литературе, а специалисты давно знают ответы на эти вопросы, не знаю… Почему Мастер не заслужил света, а заслужил только покой? И что за покой от Господа он получил?

Так и вижу старинный домик под зацветающими вишнями, пройти к которому надо через мостик из замшелых камней над горным ручьём. А ведь Мастер-Булгаков описывает, похоже, южную Германию, где плющ и виноград поднимаются по стенам домов. Допустим, это Бавария. Местность приведена в предгорьях Альп, это какая-то укромная долинка в дальних окрестностях Мюнхена, и тогда ручеёк впадает в Инн или Изар. Но может быть и Баден-Вюртемберг, и тогда ручей пополняет собой воды верхнего Дуная. Или, наконец, Саксония возле Дрездена? Согласитесь, что ни на низинный Мекленбург, ни на Эльзас с Лотарингией, ни, тем паче, на Францию или забытую Фландрию пейзаж не походит. Это всё же гётевская или шиллеровская Германия, пожалуй, чуть даже пораньше.

И домик, и утварь в нём и одеяние Мастера — длинный плащ, предполагаемый камзол, высокие ботфорты, в которых принято путешествовать на коне и не вполне удобно ходить по земле, велюровый берет с пером, непременная шпага при себе вне дома — эти предметы вполне могут принадлежать средневековому немецкому учёному, писателю и философу, никак не барону и не бюргеру. Хотя… Что имелось в виду? Кто это знает за Булгакова?

Попутно: почему прекрасная особа, в жилах которой течёт королевская кровь, Маргарита, идёт рядом с Мастером по песку босиком, ей ли не во что обуться? Спешила?

Чем близки и место в южной Германии и время послежизненного вечного упокоения Мастера и Маргариты самому Булгакову и почему? Не тем же, чем близка Япония бывшим в прошлой жизни японцами, и чем мысли о Дельфте волнуют тебя, милая Акико? Вот пример реальной, действующей независимо от нас, истории. Но люди слепы и её не желают видеть.

И второй мой вопрос: по какой серьёзной причине Мастер ни разу не позволил себе пренебрежительно отозваться о Воланде? Из одного лишь опасения неудачно пошутить насчёт света и тьмы, подобно тёмно-фиолетовому рыцарю с мрачнейшим, никогда не улыбающимся лицом, за прижизненную необдуманную шутку преображённого в посмертии в демона Коровьева-Фагота? Согласитесь, невозможно посчитать глубоко понимающего суть вещей Булгакова воспевателем или тайным приверженцем сатаны. Сколько бы ни восклицала Маргарита: «Всесилен, всесилен!», как ни восхищалась бы могуществом Воланда, внутренняя позиция писателя, чувствуется, иная. Да и так ли уж всесилен временный оператор-Воланд, распоряжающийся в отведённых ему пределах власти судьбами не своих рук созданий, в сопоставлении с бесконечным могуществом истинного, вечного Творца всего сущего? Почему тогда красавица Марго обратилась к тёмной силе? Не прописано это или пока не вошло в опубликованный текст романа — не знаю. Её время жизни было такое, в темноте? Мне, к сожалению, это тоже непонятно.

— Ты, я думаю, почти ответил на свои вопросы, Борис, — помедлив, отозвался русский профессор, когда «мон амур» умолк. — Тут, видишь ли, вот как обстоит. Место Воланда в иерархии высшее, но, очевидно, превыше, вне ангельской иерархии, пребывает Господь. Воланд чувствительно ревнует, но ничего поделать не может, Господь вне его власти. Пренебрежение непозволительно, ибо Воланд не смертный человек. Если Бог — любовь, то никому без наказания разъединить любящих нельзя, а за обращение к тёмной силе вознестись в царство света Маргарита всё же не могла, хоть босиком она, хоть нет. Поэтому ей, просительнице за непритязательного Мастера, дарован с ним не свет, а покой. Прекрасный роман, и во всякие времена вдумчивые люди будут находить собственные ответы на вечные и булгаковские вопросы.

«Я на свадьбу тебя приглашу, а на большее ты не рассчитывай», — как прав любимый поэт: большего, чем можем, мы за жизнь не сделаем. А чтобы успеть то, что должны, надо бы не отвлекаться и не громоздить лишнего, не тратя на пустое силы и средства. Но ведь так в реальности не бывает. Пример тому рядом с нами — выстроенный и заброшенный город. Скольким нуждающимся мог быть обеспечен приют, если бы город построили в месте, необходимом людям, а не военным! На севере в палатках войско долго не протянет, не в африканской Сахаре, откуда американские «Летающие крепости» поднимались на бомбёжку Западной Европы и Германии. Город махом возвели для расквартирования воздушной армии, которая, в случае войны, должна была блокировать и уничтожить тихоокеанскую базу советских подводных лодок в Петропавловске-Камчатском. Когда на вооружении у Штатов появились баллистические ракеты, ни бомбардировочная армия не понадобилась, ни город, достаточный для её размещения. Вместе с благоустроенным жильём, коммунальной инфраструктурой, внутренним транспортом, кафе, офицерскими ресторанами, пивнушками, барами и дансингами для солдатни, кинотеатрами, редакциями газет, телецентром и прочим, прочим, прочим. Перенести город на другое место невозможно, законсервировать незачем, снести дорого, вот его и бросили. Сколько омертвлено дорогостоящих ресурсов и затрачено человеческого ненужного труда! Прочные льняные скатерти здесь, на обеденных столах, вы видите, сохранились от той военной авиабазы, и десятилетиями сносу им нет. Обстановка вся сбереглась в рабочем состоянии и без нареканий служит. С кого-то спросили за дурную милитаристскую политику, кто-то ответил перед налогоплательщиками за безумные растраты? Нет! Им внушили, что всё это делается в национальных интересах Соединённых Штатов. Не все американские граждане, к сожалению, и интересовались.

И у нас, в России, в отношении государственной расточительности ничуть не лучше. Особенно обидно, когда тратят общенародные денежки не на дело, а бросают, как в болото, впустую. Жаль, конечно, тратиться на оборону, но тут уж никуда не деться, поскольку не мы сегодня лидируем, не мы определяем жёсткую мировую политику. Мы только защищаемся. Отец моего приёмного отца, мой дед, сам кадровый военный, любил частенько вспоминать: в Первую Мировую войну русские солдаты-артиллеристы хорошо знали, что целиться обязаны точно: один выстрел из трёхдюймовой пушки — пара хромовых сапог улетела. Те, кто до призыва в армию ходил в деревне в лаптях, ещё как понимали ценность сапог!

Всё усложнилось и вздорожало с тех пор. Современный трамвай, который начинают производить у нас в России на Урале, стоит восемьдесят миллионов рублей. Сколько это квартир или частных домов, миллиона по два, легко подсчитать. А один боевой самолёт Сухой-34 стоит миллиард рублей, хватит на двенадцать с половиной трамваев. Или на довольно крупное поселение из полутысячи благоустроенных домов. Так что, аэропланы не строить? Отбивать у супостата охоту к нападению будем на городских рельсах трамваями?

До нас донёсся голос Джеймса Миддлуотера, сорвавшегося на повышенные тона:

— …Вы не представляете себе, какие огромные силы уже прибывают к цели предстоящего патрульного полёта и с ходу задействуются на земле!..

— Да, уже послезавтра предстоящего тебе вместе с Хэйитиро полёта, — повторил в задумчивости Башлыков, метнувший быстрый взгляд на Бориса. — В воскресенье, четырнадцатого числа. Какой насыщенный выдался у вас сегодня день! Наверное, уже ноги не держат? Нужно держаться. А военным всего-то нужна сочинённая гениальной шпаной информационная программа для легко доступного оружия вроде школьной лазерной указки, с которой эта указка становится способна вывихнуть экипажу мозги и расплавить конструкции самолёта. Чтобы добыть программу, затрат не жалеют. Разработка дороже, да и не получается пока у военных, судя по всему…

Практика показывает, например, что ни один летательный аппарат не может быть испытан полностью. Из-за возрастающей дороговизны испытаний, дефицита времени, организаторы ищут разумный компромисс. Но чаще, если не всегда, получается испытательный минимум, далёкий от желаемого оптимума. Потому что безостановочная гонка! Но мы теперь готовы противостоять и этой агрессивной программе.

Скажи, Борис, а что нового в выдаче разрешения на полёт? Мне не полагалось быть на собеседовании, я не бывший заместитель твоего отца в КБ, как Дымов, вот ему на официозе присутствовать бы можно.

— Нового не так много. Может, условия только на этот конкретный полёт. Мне, Павел Михайлович, пришлось не тесты и не собеседование пройти, а сдать целый предполётный экзамен по международному воздушно-космическому праву. Здесь со мной были только двое: бригадный генерал ВВС США Миддлуотер и майор Свенсон, начальник авиабазы. Свенсон после экзамена, как служащий в войсках ООН и её высший местный чин, принял протокол о моей сдаче с электронными подписями комиссии и итоговый документ с предварительным разрешением на полёт. Трое экзаменаторов находились каждый в своём офисе, не исключаю, что на разных континентах. Председатель комиссии заявил, что болен, и пребывал в собственном доме. Расхаживал, красовался в дневном кабинетном халате со шнуром, белоснежной сорочке с отложным воротом «а ля Зорро», и побалтывал бокалом в руке, якобы с лекарством. Сложилось впечатление, что ему просто-напросто всё по фигу.

О неясностях скажу дальше, попутно. А содержание экзамена следующее.

На высотах до примерно ста километров (точная граница по высотам до сих пор не определена) действует международное воздушное право, а свыше ста километров, в космосе, действует международное космическое право.

При транзитном пролёте каждый летательный аппарат подпадает под правила Международной организации гражданской авиации ИКАО. Полёты и гражданских и военных воздушных судов обеспечиваются международной системой управления воздушным движением.

В соответствии с принятой системой уведомлений об испытаниях ракетоносителей в Мировом океане о моём запуске будет сделано соответствующее сообщение. Хотя я стартую с поверхности земли без использования ракетоносителя, но в направлении Мирового океана, то всё равно подчиняюсь тому, что действует. Как и в прежних полётах аэрокосмического МиГа, из-за моего полёта не стали вводить новую международную юридическую форму. Её пришлось бы увязать с действующими нормами, правилами и законами разных стран, соответственно изменяя и их законодательство. Сколько рутинной работы! Сэкономили на юристах-разработчиках не только при ООН, но и по всему миру. Да и суть полёта не меняется: откуда бы я ни стартовал, всё равно должен взлететь в ближний космос.

Не станем по мелочам придираться. Потому что дальше самое интересное.

Периодом нахождения воздушного судна в эксплуатации считают время с начала предполётной подготовки и в течение двадцати четырех часов после совершения воздушным судном посадки. Период эксплуатации уже начался, вы стали готовить МиГ к полёту. Однако в договоре аренды летательного аппарата между Россией и ООН почему-то ничего не сказано о периоде нахождения МиГа в эксплуатации, там говорится только о свободном полёте — от момента отрыва до момента касания поверхности планеты колёсами шасси. Или контакта в результате падения летательного аппарата на поверхность планеты.

Мой контракт с ООН и договор аренды МиГа в данном случае оканчиваются с завершением единственного предстоящего нам полёта, от отрыва до контакта с планетой. Но период эксплуатации аппарата по общему правилу закончится только через двадцать четыре часа после посадки, которая по смыслу и контексту данного договора лишь подразумевается как момент касания земли колёсами шасси, включая носовые колёса. Хотя это только одна из фаз посадки, а исчерпывающего определения посадки в международном документе не дано. Определиться бы тогда поточнее, что такое — посадка? Не упомянуто юристом-исполнителем торможение на взлётно-посадочной полосе, руление, глушение двигателей и покидание экипажем кабины. Эти действия юридически ещё относятся по данному договору к посадке или уже нет?

Зато из контекста косвенно следует, что ООН не имеет лишних средств и не станет оплачивать приземление, пребывание, охрану и обслуживание МиГа на своих авиабазах. Значит, финишировать нам предстоит не на авиабазе ООН, напрашивается такой вывод. Вопрос: а где? И где мы должны провести целые сутки до истечения периода эксплуатации патрульной доли от всего не конкретизированного полёта? После чего прилететь к не названному месту посадки. Мы не должны нормально приземлиться? Нас планируют сбить?

Получается, что после выполнения патрульного полётного задания я должен коснуться поверхности планеты и вынужденно вернуться на сутки и ещё одну секунду в космос на баллистическую траекторию? Поскольку для суточного беспосадочного полёта в плотной земной атмосфере мне не хватит горючего, которое, сверх объёма нормальной заправки, никто, к тому же, не оплатил. На этот вопрос никто из разрешающей комиссии мне не ответил: двое высокомерно промолчали, двое отделались ничего не значащими улыбками. Стало быть, не стоит ожидать снисхождения высоких должностных лиц за юридические нарушения, которые, вполне возможно, будут допущены мной в предстоящем полёте. Самих себя они же не подставят!

Учитывая, что влёт (этот непривычный термин из документа, но лучшего, вероятно, не нашли или не сумели придумать) космического аппарата на иностранную территорию оправдывается только действием «непреодолимой силы», после выполнения задания в поверхность какого из аэродромов или аэропортов и какой страны я должен припечатать колёса шасси моего тяжёлого самолёта, чтобы КЗА, контрольно-записывающая аппаратура МиГа, начала отсчёт двадцати четырёх часов и минимум одной секунды для завершения периода эксплуатации после патрульной части, или доли от всего полёта, а я не стал нарушителем воздушного пространства, правил и распорядка аэропортов и не заработал от этой суверенной страны уголовного наказания в виде вечной каторги?

И ещё, о моём нахождении над Мировым океаном.

В открытом море на воздушное судно распространяется юрисдикция страны его регистрации. Моя машина несёт опознавательные знаки ООН, но регистрация, то есть своего рода страна приписки, как порт приписки водных судов, оставлена за Россией. Значит, в полёте над Мировым океаном Организация Объединённых Наций за арендованный МиГ не отвечает, а ответственна за него Россия. Но для чего эта юридическая казуистика?! Похоже, что кто-то пытается что-то выгадать в международной юридической невнятице ради совмещения двух разных полётов в одном, хотя мой аппарат и будет включён Генеральным секретарем ООН в реестр космических объектов, куда заносятся данные, представляемые каждым государством в отношении каждого запускаемого в космос объекта. Мой МиГ Генеральному секретарю ООН должна представить сама ООН, как заказчица полёта, но обеспечивающая и ещё чьи-то не ясные пока интересы. Она же официально удостоверяет, что на борту аэрокосмолёта не содержатся расщепляющиеся вещества (понимайте, атомное или ядерное оружие), заверяет, что я буду пользоваться международным космическим пространством для выполнения военной неагрессивной миссии. Если дословно, то мой полёт будет выполняться «в целях отражения агрессии и поддержания международной безопасности».

Теперь дальше.

В отношении моего МиГа на высотах до около ста километров действуют нормы Монреальской конвенции 1971 года. Действия против моего МиГа квалифицируются как преступление. Ведь любой вид космической деятельности затрагивает интересы всего человечества, и Космос нельзя подразделить на национальные пространства и пространство общего пользования.

А вот когда мы снизимся над определённой заданием неизвестной страной, чтобы вызвать на себя воздействие лазерного психотронного оружия, если таковое действительно существует, то рискуем нарушить воздушное право этой страны. И я не должен выйти за рамки строгих ограничений, перечисленных в законодательных и нормативных актах этой страны, чтобы войти и пребывать в её воздушном пространстве исключительно в роли международного борца с терроризмом.

Страну Джеймс не назвал, но предположительно, она всё в той же Центральной Азии. Её законодательных актов, если они и есть, я пока не знаю, если хоть когда-то узнаю. Нас с Хэйитиро используют втёмную, но мы не вправе отказаться.

В международном воздушно-космическом праве также сказано, что «ответственность за ущерб, то есть лишение жизни, телесное повреждение или иное повреждение здоровья либо уничтожение или повреждение имущества государств, физических и юридических лиц и международных организаций носит абсолютный характер в случае причинения вреда на поверхности земли или воздушному судну в полёте». Это в отношении возможного ущерба от моего МиГа и, наоборот, если причинят ущерб МиГу и мне с Хэйитиро. Но с кого может спросить летавший и, вероятно, погибший Станислав Желязовски за причинение ему ущерба, носящего абсолютный характер? И с кого смог бы спросить тот, кто стал бы отстаивать интересы погибшего, что вполне вероятно, Стаха?

Если что-нибудь действительно случится, если что-то в предстоящем полёте пойдёт не по задуманному неизвестными нам руководителями сценарию, международным комиссиям хватит разбираться до морковкиного заговенья! И, я уверен, они ещё больше запутают дело, пока оно всем попросту не надоест. И постепенно о нём забудут.

Если многоцелевой самолёт Су-37, на котором я раньше летал, получил официальное имя «Терминатор», потому что в мире и сегодня, в две тысячи десятом году, нет противника для него, не считая моей машины, а мой МиГ только по вооружению превосходит «Су-тридцать седьмого» на сто восемьдесят процентов, не говоря об искусственном интеллекте и прочих его особенностях, как я избегну причинения абсолютного ущерба имуществу пока не определённого лица или не заявившей о себе организации, которые захотят причинить абсолютный ущерб мне? Я врежу хоть кому!

Председатель комиссии, тот, что расхаживал в халате и с бокалом в руке, предупредил, что в моём отчёте за патрульный полёт не должно быть никаких упоминаний о том, что нас преследовали либо сопровождали в полёте УФО, НЛО, светящиеся шары и тому подобные субъективные иллюзии, официальным властям не интересные. Устно пообещал, что мои вопросы учтут, инструкции я своевременно получу от руководителя воздушной части операции, стало быть, от Джеймса Миддлуотера, вместе с окончательным разрешением на полёт. Как говорится, хотите — верьте, а хотите — проверьте. Вот так обстоит дело на текущем этапе подготовки полёта, Павел Михайлович.

Отдаю себе отчёт о том, что просто довыполняю мой международный воинский долг. Мне лично подобный полёт, в общем-то, и не нужен. А потерять я могу достаточно много.

— Озада-ачил ты этих чопорных господ, — недовольно протянул, с удивлением разведя руками, Башлыков. — Экипажи перед прошлыми полётами МиГов острых вопросов им не задавали? Держу пари, эти закоренелые бюрократы, сойдя с натоптанной дорожки, остолбенеют, не понимая, что делать, и в итоге палец о палец не ударят. Потому, что при досконально известном им и годами освоенном распорядке ничего не сделать, да попросту и не успеть! И сам тогда не суши себе мозги. Слетай, как можешь, положась на Бога, и уповай на удачу — ничего иного тебе не остаётся. Короче, плюнь ты на всё и спокойно лети! Как напутствие на полёт, могу привести стихи того же Николая Гумилёва:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но всё в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Но это, по сути, мечта русского поэта-мыслителя, а не точное знание, что надо сделать, чтобы мечта осуществилась, и не умение воплотить мечту в жизнь. Сделать надо кому? Очевидно, нам, людям, в сердцах которых на эти слова, выстраданные всей жизнью, отзовётся живая струна, а не тем, которых проникновенные слова Гумилёва не заденут…

Разговоры в стороне от нас затихли. Миддлуотер отпустил вымотанных собеседников, подошёл к нам и довольно безапелляционно предложил отправляться на отдых, поскольку он и я вылетаем утром, очень рано. Башлыков дипломатично отозвался насчёт утра, которое вечера мудренее, а Борису, наклонившись к нему, негромко сказал, что стоит подумать над схемой полёта: «Профиль, всё может решиться через профиль. Сюда, туда. Времени хватит: наборы высоты, ступеньки, площадки, разгоны, размены скорости на объёмы… Кажется, здесь надо искать ключик к решению задачки, и ты тоже над этим хорошенько подумай».

Мы с Борисом ещё не успели раздеться и лечь, когда Башлыков принёс мне обещанную в подарок и подписанную им книгу. Вручая, пояснил: «В книге вместо закладки моя визитка. Будете в Москве, чтоб никаких гостиниц — только ко мне!» Мне он пожелал успешного полёта и мягкой посадки, очень тепло попрощался, а Борису сказал:

— Утром покумекаем у самолёта. И надо посмотреть на колёса.

И день, и вечер, как ни длились, всё-таки закончились.

Мы с Борисом остались вдвоём, оба понимали, что и это пройдёт, и, задыхаясь, очень спешили, пока не устали. Я припомнила и удивилась, что он никогда не рассказывал мне о чудесном старинном кольце, которое я сберегла, как и синюю бусинку, и Борис, виновато улыбаясь, сознался, что и не вспоминал о нём, пока случайной шуткой не напомнил о вещице Башлыков. А потом снова и снова нас влекло друг к другу. В полночь Борис заставил себя заснуть до шести утра, а я отключилась от воздействия памяти о пережитом с ним времени от первой встречи до текущей минуты, наверное, только около трёх часов ночи, когда встала, накинув махровый халат, и ещё напилась чаю с бисквитом.

Машина с Миддлуотером пришла за мной в половине седьмого. Мне хотелось вставить между веками спички, но вряд ли они у кого-то с собой были, и я держалась не из последних моих физических, а только из ничтожных остатков нравственных сил, и была, как в тумане.

Борис проводил меня до машины, попрощался с нами довольно сдержанно. Джеймс, с непреходящим выражением озабоченности на лице, увидев на моей голове повязанную второпях газовую косынку, отметил, что видит такой головной убор на мне впервые, но там, куда мы полетим, определённо есть и парикмахерские. В его понимании, за две недели я всего лишь обросла?

Пожимая Борису руку, Миддлуотер, сдерживая раздражение, буркнул:

— Пакет с полётным заданием три дня дожидается тебя у Свенсона. Завтра получи!

Борис на мгновение словно окаменел. Но не вымолвил больше ни слова. Мы поехали.

Все драгоценные тайные слова, сказанные нами друг другу этой ночью, я запомню на всю жизнь. Хочется верить, что и Борис запомнил всё о нас тоже.

3. На живцов, или Звёздные сутки

«Когда на мгновение чёрный покров отнесло в сторону, Маргарита на скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города, который ушёл в землю и оставил по себе только туман».

М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

Башлыков и Борис позавтракали всё в том же ресторанчике, где вечером так интересно протекала общая беседа за большим круглым столом. Хэйитиро в зале не встретили. Сели вдвоём за маленький столик, покрытый малой старомодной скатертью с той же вышитой по углам надписью, гласящей о принадлежности имущества американским военно-воздушным силам. Оба испытывали саднящую, неподвластную воле злую досаду. Ничего изменить нельзя. Борис отметил, что сдержанный Башлыков ограничился телячьей сосиской и свежим томатом и не доел ни омлет, ни классическую овсянку. Поторопились уйти, почти не говорили. И только в приехавшем за ними «фордовском» микроавтобусе, за рулём которого сидел похожий, вероятно, на молоденького Башлыкова невысокий солдат-индус, Павел Михайлович более-менее отмяк и высказался кратко:

— У нас с тобой всего два часа, пока не отправишься на сутки перед стартом в медицинское чистилище. Если вылет завтра в обед, обгонишь время и будешь на месте задолго до завтрака. Лучше, когда уже рассветёт. Продумал схему полёта? Что получилось?

— Получилось следующее: выполнив патрульное задание, стучать колёсами в земную поверхность надо при массе не больше посадочной, при минимальном объёме топлива, чтобы не превысить посадочную скорость. И взлететь при малой стартовой массе легче. В то же самое время необходимо иметь норму топлива, то есть полные баки, включая конформные, для достижения первой космической скорости и взлёта в ближний космос. Дозаправка в воздухе из самолёта-заправщика, как это делали всякий раз для «Чёрной молнии» SR-71 сразу после его старта с аэродрома, исключена. Заправщик не предусмотрен.

— И что? — Башлыков был весь внимание.

— Вы, как всегда, правы, Павел Михайлович, от места касания земли надо взлетать с минимальным топливом, которого, однако, должно хватить для разгона и набора высоты с десяток километров. После чего снизиться, разменивая кинетическую и потенциальную энергии машины, то есть её скорость и высоту, на восполнение объёма топлива в баках. Снова с разгоном рвануть вверх, уже повыше. Снова спикировать. И так несколько раз, пока не хватит топлива для подъёма на баллистическую траекторию в ближнем космосе, где и провести сутки. По профилю: это и ступени — вверх, и площадки разгона, и пике — вниз, а в целом — задранная в небо пила с притуплёнными зубьями. Только пила не с прямым полотном, а что-то вроде сильно растянутой, на сотни километров, плавно поднимающейся в космос параболы. Фигурная получается траектория подъёма. И не знаю, где будет посадка.

— Ставлю «отлично», вашу зачётку. Молодец! Остаётся воплотить твою теоретическую затею в реальность. И вот тебе графическое представление профиля твоего взлёта в космос. Можешь долго смеяться, Борис, но я с половину ночи рассчитывал на ноутбуке профиль полёта МиГа и перегрузки для разных полётных масс. И между делом вспоминал, как в бухгалтериях любых организаций и даже в банках ещё в пятидесятые годы за столами сидели армии счетоводов в чёрных нарукавниках и перебрасывали костяшки на конторских счётах. Сколько я провозился бы со счётами, работая дни и ночи!.. С полгодика, год? Как ты думаешь, располагая древними абаками из финиковых косточек или камешков, либо счётами, можно было нашим предкам рассчитать, как в космос летать? Другие были цивилизации до нас, с компьютерами лучше наших, вот они-то и летали. Ещё в школе моему восторгу не было пределов, когда отец подарил мне на день рождения метровую логарифмическую линейку для серьёзных конструкторских бюро. Было это после седьмого класса, помню, как сейчас, и хороша ж ты насчёт милого детства, старческая память…

Густов почувствовал, что к Башлыкову возвращается привычное, рабочее состояние:

— Посмотри, Боря, высота первой ступеньки у меня получилась до значения не выше одиннадцати километров, так что ты не сильно ошибся, хотя, имея приличный лётный опыт, мерил кулаком. Помнишь анекдот? После войны в берлинском кабачке пили русский и англичанин. Наш спрашивает того, почему после рюмки шнапса он всякий раз смотрит на свой палец? Британец ответил, что если сможет увидеть палец, то пьёт ещё, а не сумеет, то пить уже хватит. Тогда наш после хлопнутого стакана стал смотреть на свой кулак: «Как его не увижу, так тоже хватит». И из второго: в общем, лунатик поведал озабоченным поломкой американским астронавтам, как перед ними русские в аналогичной ситуации за пару часов починились с помощью кувалды и какой-то матери и стартовали с Луны. Вспомнил?

А теперь переверни листок… Это письмо твоего делового, но, видимо, забывчивого в спешке новгородского тёзки на бересте, писано лет шестьсот-семьсот назад. Читай вслух.

Борис, улыбаясь всё шире, вслух прочёл текст, приведённый с берестяной грамоты:

«ОТ БОРИСА КО НОСТАСИИ. КАКО ПРИДЕ СЯ ГРАМОТА, ТАКО ПРИШЛИ МИ ЦОЛОВЕК НА ЖЕРЕПЦЕ, ЗАНЕ МИ ЗДЕСЕ ДЕЛ МНОГО. ДА ПРИШЛИ СОРОЦИЦЮ, СОРОЦИЦЮ ЗАБЫЛЕ».

— Памятка, чтобы ты ни сорочку перед полётом не забыл, ни что-то ещё. Дел там и у тебя будет много, да только не догонит тебя человек на жеребце и «сороцицю не привезе». Сегодня руководствуйся этой стороной листа, а завтра в полёте лист переверни, шпаргалку положишь в надколенный планшет. Приехали, идём смотреть колёса твоего замечательного МиГа. Спасибо, брат!

Индус понял, что русский обращается к нему, и показал в улыбке белоснежные зубы. Часовой из обычной патрульной пары в джипе при воротах, дополнительно выставленной Свенсоном по требованию генерала Миддлуотера, по старинке, без автоматики, сверяющей карточки, радужку или отпечатки пальцев человека, имеющего допуск, скрупулёзно изучил документы и впустил Башлыкова и Бориса в ангар.

У МиГа старший из техперсонала доложил, что японец-оператор принимает на складе боеприпасы, после комплектации летательного аппарата отбудет в медсанчасть базы. Все рабочие смеси дозаправлены, подписать формуляры надо зайти к начальнику авиабазы.

— Заглянем сначала в кабину, — предложил Борис.

— Полезли, — не споря, согласился Башлыков, поднимаясь по лесенке на крыло следом за Густовым. — Хотя, что там нового? Авионику на первых машинах сразу сделали первоклассную. По два монитора у тебя и оператора, стандарт. Телевизионная связь с пунктами управления на земле через аппаратуру засекречивания. Вот тумблеров и клавишей, в сравнении с другими самолётами, стало минимально. А прицелы-то у вас для авиапушки стоят какие! Коллиматорные, универсальные индикатор-прицелы. Ух, пали, не жалей! Между снарядами в пушечной очереди всего по полметра. Можно и бомбить, и бить врага ракетами. Правда, что касается РЭБ, комплекса радиоэлектронной борьбы, аппаратуру серьёзно обновили, не стоим на месте, атакующие ракеты стопроцентно уводит в сторону, чётко, как «Отче наш». Но лучше не рискуй, манёвр вовремя никого не подводил. Как учил лётчиков-истребителей легендарный Покрышкин: высота — скорость — манёвр — огонь! И вот ещё, сильно нравятся мне эти маленькие штучки! — Профессор перевесился через правый борт кабины, но немного не дотянулся и помахал рукой в сторону ярко флуоресцирующих рычажков.

— Тензоруды, что ли? Их два, задают тягу двигателям, — вытянувшись над профессорской спиной и приглядевшись к глубине кабины у левого борта, сказал Борис.

— Ага. Тензометрические рукояти управления двигателями, почти такие же, как у многоцелевого «Терминатора» Су-37. Наверное, и в развитии тензорудов появились и всякие усовершенствования, и отличия. На этой машине рукоятки тоже неподвижны, и тяга двигателей зависит от силы нажатия на тензоруды ладонью в перчатке или хотя бы пальцем. Или количеств лёгких нажатий, если ты ослабел, ранен, и не в состоянии давнуть с силой. Эти маленькие штуковины обладают памятью и запоминают положение задания на тягу, в котором должны оставаться до следующего нажатия, в свою очередь изменяющего тягу двигателей. Уравнивает двигатели по тяге, если тебе надо, уже автоматика, человек не столь точен. Разница между движками в тяге всего в тонну развернёт аппарат в ту или иную сторону, но пилоту такую небольшую разницу по приборам с десятитонной ценой деления отловить не просто. Тензоруды освобождают твою левую руку от непрерывного удержания РУД, рычагов управления двигателем. Освобождают руку для работы с клавиатурой, управляющей полётом. Твоя правая рука в бою на истребительной ручке управления и занята управлением машиной, ведением огня и много ещё чем. Любуюсь!

— Так на МиГе и было, не вижу, чтобы тензоруды изменились. Разве что поменяли их цвет, были чёрные, стали заметнее, ярче. Они, как и были, Г-образные, вместе напоминают букву Т, сложенную из двух симметричных половинок. Но в высокоманёвренном бою я предпочёл бы пользоваться РУДами, потому что наощупь сразу ясно, в каких они находятся положениях, что с тягой двигателей, не надо отрываться, чтоб уследить за индикацией.

— Да, на вкус и цвет… Хорошо, погляди здесь, что положено, время нам и спускаться.

Осматривая вдвоём МиГ, Борис и Башлыков остановились у главной ноги шасси.

— Колёса как колёса, — полушутя ворчал, размышляя, Башлыков, найдя маркировку, царапая ногтем, постукивая пальцем и ощупывая их поверхности непонятно зачем, — а вот то, что покрышки поставили сталепружинные, а не из резинопласта, оно и хорошо, и не очень. Наш, русский изобретатель, придумал такие сверхпрочные, когда англо-французский сверхзвуковой «Конкорд» сгорел при посадке вместе с пассажирами после разрушения покрышки из высокопрочной резины. На чём сэкономили, на том они и получили…

Твой отец добился выпуска опытной партии сталепружинных покрышек нужного типоразмера, да всю её и забрал для своих МиГов.

Вот что тебе скажу ещё, Борис: не знаю, как в той стране, куда ты прилетишь, насчёт автобанов с высокой несущей способностью дорожной поверхности, это вряд ли, а стучать сталепружинными колёсами тебе придётся по какой-нибудь именно дороге. По азиатскому шоссе. В глухой-преглухой местности, подальше от ВПП любых аэродромов и аэропортов, радаров и диспетчеров. Для них ты уйдёшь в складки местности, выполняя боевой манёвр. Приложишься о дорогу, и КЗА, контрольно-записывающая аппаратура МиГа начнёт отсчёт необходимых суток. Будь внимателен, осторожен, не торопись. Спеши медленно. Выбери с воздуха твёрдую, как камень, дорогу. Не попади на щебень, на посадочной скорости около трёхсот шестидесяти километров в час он будет долбить по машине страшнее артиллерийской шрапнели. И при взлёте после контакта с землёй, с учётом атмосферного давления, в зависимости от высоты местности над уровнем моря, особенно, если это приличное высокогорье, плюсом к форсажу добавь наддув окислителем, но недолго, не переборщи, не запори движки, чтоб там дуриком не остаться!

— Есть, товарищ полковник!

— В отставке. Но довольно крупный полковник, а не мелкий майор, как ты, хоть ты и длиннее меня…

— Сорока на хвосте принесла, что в России мне присвоили звание подполковника, к вам ближе. Всё же академию окончил перед заграницей. А попасть сюда ещё отец успел помочь.

Башлыков отмахнулся, мол, случайно присвоили, перепутали, не тому дали.

— В России тебе на таком МиГе не летать, нет его на вооружении без влияния и авторитета Кирилла Михайловича, царствие ему небесное. И Суховского «Терминатора» тоже нет. По десятку опытных образцов, малая серия, это в лучшем случае. И всё. Нет вооружённого комплекса в воздухе, на земле и на море, в составе которого МиГ мог бы воевать. Нет общей системы вооружённых сил, нет национальной обороны, в составе которой эти машины могли бы сражаться. Из единственного, сколь угодно выдающегося инструмента, не только полный оркестр не составишь, но хотя бы дуэт или трио — ничего!

Осторожно тронул Бориса за руку:

— Извини, но не могу не спросить, ибо нет времени. С Акико у тебя серьёзно?

— Более чем.

— Редкостная женщина. Она ведь не просто восточная экзотика, а… Большая умница.

— А вы… что бы мне сказали, Павел Михайлович?

— Нет-нет, никаких советов! Могу сказать только то, что вижу и понимаю. И решать, и поступать — всё-всё предстоит исключительно тебе. И, конечно, вместе с ней. Наберись терпения и выслушай. Не спорь, всё потихоньку обдумай, а тогда уж решай, как тебе сердце подскажет, прости мне многословие одинокого старика. Я уж скажу тебе, вместо отца…

Борис терпеливо молчал.

— Видишь ли, дорогой мой, наверное, ты и сам отдаёшь себе отчёт, что у тебя уйма не выясненного с твоей спасительницей — Акико Одо. Ты начинаешь понимать, что этой госпоже, с её заработанным научным статусом, обеспеченным положением в обществе и личными запросами выше обычных, делать нечего в России, а тебе в Японии. Эта страна известна в мире своим подозрительным отношением к иностранцам, а лётчиков там и своих девать некуда. Тот же Хэйитиро после полёта трёх ваших экипажей, когда ты пострадал, закрыв собой остальных, он не домой в Японию уехал, а с полгодика терпеливо возил вторым пилотом ООНовских чинуш от Норвегии до Алжира и Израиля. Он, этот опытнейший КВС, командир воздушного судна, и этому заработку был рад! Лётчиков в наше время везде с перебором. Что ж, пойти в дворники, каких всюду не хватает, в портовые грузчики или сесть любящей женщине на шею? Почему-то в мире этом, удивительном, так дерьмово устроено (устроено людьми! — Башлыков негодующе резко взмахнул рукой), что мир, самими людьми созданный и организованный, жестоко использует одних людей против других. Ты улавливаешь воздействие страшных нитей, за которые дергают силы, немногими людьми сотворённые, в их частных, а не в общелюдских интересах. Эта организация человеческой глупости устроена образованными элитами, ведь повседневно они ничем иным не занимаются. В России элиты всегда вырубались, от Ивана Грозного до советского периода, да и сейчас их нет, поэтому не с наших скоробогатеньких спрос. Но западным многовековым элитам кто на перспективу думать мешает?

А ты знаешь японскую элиту, наивный? Как в её страну соваться?

В молодости видел два советских фильма о любви японки и русского. Грустные оба. Дай, вспомню… «Мелодии белой ночи» — один из них. Красавица, очень милая японочка Комаки Курихара. И наш красавец, милейший Юрий Соломин. Я ведь до сих пор не знаю, почему у них не сложилось? Так нежно, так трогательно любили друг друга, но расстались… Героиня то ли погибла от радиации, но, может, так во втором фильме, то ли вернулась в Японию, а он в печали остался в Союзе. Зачем такой мир, в котором воюют, но нет места для любви? У жены текли слёзы, когда мы смотрели этот фильм. А вот посмотрел я здесь своими глазами на тебя и Акико и… Подумай. Не плакать бы ей.

— Спасибо, Павел Михайлович… Мне пора к Свенсону. А от него в лапы к эскулапам.

— Нагнись, дай, обниму, завтра к тебе не подойти. Ступай, Боря. С Богом!

* * *

В штабе майор Бьорн Свенсон официально известил Бориса Густова о том, что полёт до цели будет проходить в автоматическом режиме. В его присутствии Свенсон завтра введёт в главный компьютер МиГа принятую от вышестоящего руководства программу и опломбирует крышку информационного блока. С содержанием полётного задания командиру экипажа следует ознакомиться на мониторе в пилотской кабине после взлёта в космос. Инструкция даётся автоматически и дублируется звуковым оповещением.

Русский не смог сдержать мимолётную улыбку, на что швед, недоумевая, как её расценивать, собрался было нахмуриться, но не успел.

— Сколько вложили комплектов питания на борту? — спросил Борис. — Еды сколько?

— Как положено на один полёт, по одному комплекту на члена экипажа.

— Распорядитесь загрузить шесть бортпайков на двоих, майор. Завтрак, обед и ужин. Вы были с генералом Миддлуотером на комиссии и знаете, что мы в космосе будем минимум сутки. И удвойте весь неприкосновенный запас, включая оружие, потому что неизвестно, где сядем. Дайте подписать формуляры по снабжению.

Майор Свенсон, справившись с удивлением, молча кивнул.

* * *

В приёмной медсанчасти разговаривали двое: высокая миловидная женщина в белом халате и шапочке и здоровяк с сержантскими погонами, которого она называла Эшли.

— Майор Густов, лётчик, — откозыряв, по-английски представился Борис.

— Капитан Свенсон, — отозвалась дама, отпуская сержанта. И, взглянув на настенные часы, сделала многозначительное движение левой бровью.

— Фру? Фрекен? — невозмутимо, словно не заметив продемонстрированного укора, с лёгким поклоном и улыбаясь, спросил Борис.

— Фрау Свенсон. Я немка, — усмехнулась и медичка. — Майор Свенсон мой муж.

— Хорошо, фрау Свенсон, с удовольствием вспомним немецкий. Меня зовут Борис.

— Я знаю. Ваше полное имя Борис Кирил-ловитш. Меня зовут Бригитта. У вас приятное старо-берлинское произношение, но разговаривать уже нет времени.

— Я принял вас за шведку не только из-за фамилии, но и потому, что вы напомнили мне лицом и фигурой одну из участниц четвёрки «АББА», улыбчиво-задумчивую, яркую блондинку Агнету Фёльтског. А вы?..

— Да, мы с ней, говорят, похожи, как родные сёстры, и я навсегда покорена её звонким сопрано. Я из славного города авиационной промышленности Аугсбурга, в Берлине лишь училась. Майор, прошу вас в душ и потом в лабораторию на тестирование. Поторопитесь, даю на всё пять минут.

— Есть, капитан Бригитта.

После душа Густову выдали больничные тапочки, он надел на голое тело халат, и его провели в лабораторию. Хэйитиро уже лежал, блаженствуя, на кушетке под простынёй, из-под которой к записывающей аппаратуре тянулись жгуты из многочисленных разноцветных проводов. Увидев Бориса, Хэй обрадовался, сощурил от удовольствия свои и без того узкие глазки, улыбнулся и выставил ладонь для приветственного шлепка.

— Не разговаривать, — предупредил Эшли, оказавшийся фельдшером, уже в зелёном лабораторном халате, величественным сенаторским жестом приглашая Бориса занять кушетку по соседству с японцем. К ней он тоже, расправляя, потянул разноцветные провода.

Явилась фрау Свенсон и с профессиональным вниманием занялась обоими лётчиками. Поговорить им удалось только по снятии тестовых записей с их организмов, когда медики на время выходили, дав своим жертвам передышку, но технологически оставив их лежать.

— Вы нами не разочарованы, фрау Бригитта? — приподняв голову, спросил Густов.

— Хоть в космос обоих, — уходя, пошутила врач и озорно подмигнула.

Борис и Хэйитиро поторопились перемолвиться, разговаривали по-английски. Японец рассказал, как летал от Тромсё и Дагали в Норвегии до Португалии, Испании, Гибралтара, Алжира, Ливии и военных баз Израиля Тель-Ноф и Нефатим. Он перечислил десятка два авиабаз, аэродромов и аэропортов. И добавил:

— Представь себе, только в Норвегии два государственных языка: норвежский и саамский. Это ж сколько языков надо знать для обыкновенного человеческого общения, если бы я попытался пешком обойти всю Европу? Знающие люди говорят, что в городах мне хватило бы одного, английского. А в европейских провинциях не все деревенские жители понимают горожан из своей же страны, даже столичных. Разве не удивительно?

— Наверное. На чём ты летал, Хэй? — спросил Борис.

— На стареньких машинах, вторым, а иногда первым пилотом: реактивном Лирджет-45, турбовинтовом Барон Кинг Эйр-350. В Швейцарию полутрезвых чиновников на разные курорты возил сам на поршневом двухмоторном Бароне-пятьдесят восьмом фирмы Бичкрафт, отличный небольшой самолёт. Ничего необычного. Просто приятно вспомнить захватывающие далёкие красоты. Мне особенно нравилось летать над Альпами: горы, горы, горы, ущелья, плато, горные озёра, водопады, ледники, вечные снега, над облаками высится Монблан… Но над Альпами летал редко.

— Не знаю эти машины. Так ты работал при ООН или от НАТО? Называешь, по большей части, военные авиабазы.

— Мне кажется, между организациями нет никакой разницы, как и между людьми, в них служащими, — покачав головой из стороны в сторону по подушке, с брезгливой гримасой признал Хэйитиро. — Там и там военные пассажиры, от полковников до генералов. Хоть в форме, хоть в штатском, все с лошадиными зубами, стальными глазами, жёсткими физиономиями, деревянной выправкой, ослиным упрямством, верблюжьим апломбом, хорошим запасом алкоголя, презрением ко всем и непоколебимым сознанием собственного превосходства. Все европейцы для нас, японцев, на одно лицо. Однообразны, скучны. Кроме тебя, ты иногда ещё остаёшься похож на обыкновенного человека, особенно, если укроешься с головой. Я рад возможности полететь с тобой в космос. А там, как получится.

— Спасибо, собрат мой по космосу, — со смехом поблагодарил Борис.

— Извини, Борис, эта женщина, она была с тобой, Одо Акико… Наверное, я её знаю.

— Знаешь из Интернета?

— От знакомых её дальних родственников. Япония — гигантский суетящийся рынок, где не все между собой знакомы, но все друг о друге всё знают, так шутят над нами. Её мать происходит из самурайского рода, сильно обедневшего после разгрома непокорившегося сословия самураев новыми войсками Императора в девятнадцатом веке. Она, как и её овдовевшая после битвы бабка, то есть прабабка Одо-сан, а потом и мать, бабка Одо-сан, очень бедствовала и вынуждена была крестьянствовать, сама выращивала рис. В деревне вышла замуж за достойного кузнеца, но с условием сохранения родовой фамилии, и кузнец не мог возразить. Одо-сан их дочь, и единственная, фамилию ей передала мать, к сожалению, рано умершая. Некоторые не считают самураев настоящими японцами, хотя не всегда об этом говорят. Многие самураи выглядели европейцами, хотя прибыли из Китая, Маньчжурии, и триста или пятьсот лет назад, о временах их прибытия спорят, заняли Японию, о чём не спорят. Спорят ещё, во благо это было или нет, хотя большинство в стране очень гордится культурой, принесённой в страну образованными самураями. Иероглифы, означающие фамилию Одо, прочитывают по-разному, потому что древнейший самурайский род Одо происходит, говорят, с Алтая. Что означает там это слово, никто у нас, в Японии, не знает. Зато не самураи считают, что Япония должна вернуть себе Алтай, потому что некоторые самураи происходили и оттуда.

Рассказывают также, что некому воину из рода Одо сёгун пожаловал за особые заслуги титул барона, и воин в девятнадцатом колене явился предком матери Одо Акико. Вполне возможно, что и Одо-сан вправе считать себя баронессой. Хотя о наследовании титулов, особенно, женщинами, мнений существует больше, чем людей, потому что люди меняют свои мнения много раз на дню, меняя и правила. Может быть, рано умершая мать ничего не передала о знатности своего рода дочери, умолчал или не знал об этом кузнец-отец, передавший ей лишь имена своих предков, и не рассказал никто из понимающих существо вопроса — неизвестно. Но только все соглашаются, что род Одо очень древний.

Часть народа приплыла в Японию из Полинезии, эти крепкие люди выглядят иначе, чем Одо-сан, из них воспитываются хорошие борцы сумо. Её среди нас можно принять за высокую изящную европейку, она в полтора раза выше средней японки. Как бы ни было, Одо-сан своими достижениями прославила страну на весь мир, и народ может ею гордиться.

Я прочёл собственными глазами во всём её облике, что она очень любит тебя. Тебе неслыханно повезло побывать в её обществе, под её наблюдением, и снискать любовь такой выдающейся женщины. О ней можно мечтать всю жизнь, но ни на шаг не приблизиться к осуществлению мечты. Многие повсюду тебе позавидуют. Если бы ты жил в Японии в прежние времена, стоило бы начать опасаться за свою жизнь и нанять телохранителей.

— Я смотрю на эти генеалогические трюки очень просто, Хэй. Знатные морочат головы: каждый из живущих людей происходит из древнейшего рода, подумай сам — разве не так? Титулы можно придумать любые. В России говорят: хоть горшком назови, только в печку не ставь. Так я к титулам и отношусь, на людей надо смотреть, а не развешивать уши, как звучат титулы. В отношении ваших самураев не знаю. Возможно, всё было наоборот: они всегда жили на островах, а из материковой Азии пришли те монголоиды, потомки которых называют себя теперь истинными японцами, и присвоили древнюю культуру прежних обитателей себе. Акико меня вылечила после неудачного полёта. Говорят, какое-то время я был просто сумасшедшим и бросался на людей, не понимая, что делаю. Я плохо это помню.

— Ничуть не удивительно. Мне тоже хочется после неудачи вынуть из ножен меч. И не вкладывать, пока не успокоюсь, ты знаешь. Но мечи для тренировок остались в Японии.

Хэйитиро задумался, словно колебался, говорить или не говорить, но всё-таки решился и заговорил, сменив тему:

— Интересная семейная пара эти Свенсоны, у них главенствует она, медик и лидер, он по образованию физик и военный. Почему-то чувствует себя неполноценным и пытается это всеми силами скрыть, придираясь ко всем и почти не улыбаясь. Я читал, что они запатентовали своё изобретение — так называемое зеркало времени. Ты бреешься и смотришься в зеркало. А оно показывает тебе, что через пару секунд ты порежешься! И ты отдёргиваешь руку и вовремя избегаешь пореза. Хочешь перейти улицу, но из-за поворота вот-вот выскочит мчащийся автомобиль, о чём ты не подозреваешь. Ты собрался повернуть за угол, а там свою жертву подкарауливает грабитель. И ты в обоих случаях останавливаешься, чтобы не пострадать. Кругом же установлены камеры наружного наблюдения, и новое устройство Свенсонов снимает с них картинки, обрабатывает информацию, прогнозирует и визуально предупреждает тебя о том, что произойдёт через нужное тебе время в том месте, куда ты направляешься. Через одну, две, три секунды, сколько нужно для безопасности владельца зеркала времени, чтобы он оказался предупреждён, и не делал этого.

Маркетологи считают, что для продвижения революционного товара Свенсонов на рынок можно успешно использовать приёмы, аналогичные продвижению американских фотоаппаратов для моментальной съёмки «Поляроид»: малые первоначальные объёмы — высокая цена, могут купить лишь богатые; совершенствование конструкции, технологии и расширение производства при снижении себестоимости — снижение цены продажи — расширение рынка и увеличение сбыта, смогут купить все желающие.

Свенсоны настойчиво ищут инвесторов, но пока безуспешно, потому что великоваты первоначальные затраты, в том числе, на совершенствование и замену камер наблюдения, и сроки окупаемости. Если бы не мировой финансово-экономический кризис, когда инвесторы придерживают деньги, супруги Свенсоны реально стали бы очень богатыми людьми. А так вынуждены служить, заниматься нами, кем угодно, перевозками, исполнять любые приказы.

— А что ты знаешь из разговоров на этом большом базаре обо мне, Хэй?

— О присутствующих не говорят. В предстоящем полёте ты мой командир.

— А потом?

— Там видно будет, — сказал, как отрезал, японец.

Пилотам проделали все необходимые предполётные процедуры. На обед, ужин, завтрак и следующий обед они получали высококалорийное специальное питание, чтобы исключить газообразование в пищеварительном тракте во избежание болей внутри кишечника при понижении давления в полёте, уменьшить естественные отправления и избежать многих ненужных случайностей и неприятностей, обычных для землян и недопустимых в космосе. Они спали в медсанчасти и с утра вновь прошли блиц-тесты с участием, в основном руководящим, Бригитты Свенсон и стараниями исполнительного и важного этим Эшли. Он, кстати, оказался австралийцем, а не англичанином.

Борис ознакомил Хэйитиро со схемой предстоящего полёта и сам вложил листок с графиком профессора Башлыкова в левый наружный надколенный клапан-планшет своего скафандра. Вложил, не задумываясь, по привычке, вверх ногами, для чтения в полёте.

Надевание космических скафандров справедливо относят к длительной по времени и сложной многооперационной технологии. Каждого из пилотов в молчании неторопливо обряжали по двое квалифицированных американских специалистов. Один в стерильных перчатках брал с простерилизованного стеллажа требующийся элемент и подавал его другому, а тот, тоже в перчатках, устанавливал его на скафандр, монтируемый на пилоте. Некоторые элементы требовали участия трёх и четырёх рук, действующих согласованно и одновременно. В какие-то моменты Борис и Хэйитиро поднимались с круглых поворотных сидений без спинок и стояли, замерев, раскинув и терпеливо держа руки крестом, а также расставляли ноги и наклоняли головы. Из белых кальсон (с вложенными памперсами, на всякий случай) обоих пилотов торчали наружу розовые наконечники мочеприёмников, в дальнейшем проходящие через гермоклапаны скафандров, на земле прикрытые тканевыми накладками на «липучке» или «молнии», и при посадке в кабину подсоединяемые к системе утилизации естественных человеческих отправлений, установленной на летательном аппарате.

Гермошлем и гермоперчатки американских скафандров этого типа присоединены через узкие, тонкие, круглые гермоподшипники, что обеспечивает большее удобство в обзоре в стороны и более свободные действия кистями рук при работе, чем у скафандров российского производства без гермоподшипников, потому что у американских скафандров гермошлем и гермоперчатки легко вращаются вместе с поворотами закреплённых головы и кистей рук.

Снаряженные, пилоты прошли к автобусу, каждый нес в левой руке устройство, похожее на объёмистый саквояж, соединённый многожильным шлангом со скафандром, внутри объёма которого через шланг очищенным и подогретым воздухом вентилировались их тела.

В ангаре их встретил всё такой же неулыбчивый и заметно подозрительный ко всему в поле зрения майор Бьорн Свенсон. Как и обещал, вложил в главный компьютер программу полёта, опломбировал информационное хозяйство самолёта. Строго оглядел, пожал экипажу руки, пожелал успеха и уехал.

Борис и Хэй заняли места в пилотской кабине и присоединили летательный аппарат к себе, а МиГ без промедления озаботился жизнеобеспечением своего экипажа и его служебным функционированием. Приземистый аэродромный тягач с огромными толстыми колёсами отбуксировал аэрокосмолёт в самое начало взлётной полосы и поспешно укатил.

Густов запросил разрешения диспетчера на запуск двигателей и включение главного компьютера с программой полёта в автоматическом режиме и получил его. Пока двигатели выходили на предписанные режимы, пилоты повернули головы к комплексу управления воздушным движением и, прощаясь, одновременно отдали честь. Оба знали, что за их стартом стараются следить все, кто на авиабазе свободен или может оторваться от работы, осознавая, что взлёт подобного летательного аппарата увидишь не скоро, если вообще увидишь ещё хоть раз в жизни. Некоторые любопытствующие вышли на открытый воздух с биноклями, разномастными телефонами, смартфонами, айпедами, планшетами, даже с устаревающими видеокамерами. И своей неосторожной смелостью, находясь всего лишь в полукилометре от места старта, вызвали непроизвольные улыбки у пилотов МиГа.

Перед каждым из пилотов в верхнем правом углу обзорного дисплея возникла телевизионная картинка с откозырявшим Свенсоном, потом на несколько секунд показалось напряжённое лицо Джеймса Миддлуотера. Экипажу он молча кивнул, остерегаясь преждевременно выдавать свой голос в эфир хотя бы и через аппаратуру засекречивания. Густов запросил разрешения диспетчера на взлёт и получил его.

Особыми психоэнергетическими приёмами Борис и Хэйитиро объединили собственные сознания с квазисознанием искусственного интеллекта МиГа и пошаговыми действиями сконцентрировали объединённые волевые усилия на предстоящем подъёме в космос.

«Экипаж, взлетаю», женским голосом предупредил пробудившийся МиГ в соответствии с наставлением по производству полётов многоместных машин и дал нарастающую тягу двигателям. Раскатистый грохот сотряс, наверное, весь остров Северный, до самого периферийного кусочка его земли. Казалось, вздрогнули и тучи, и всколебались небеса, неосторожную стайку птиц рёвом разъярившегося МиГа мгновенно сбило на землю. Внезапный звуковой натиск сжал всему живому вне помещений грудные клетки, никто вблизи временно не смог вдохнуть воздуха. Любопытствующие зажали уши, бросив и наблюдение и съёмку, и мгновенно присели, в паническом испуге зажмурив глаза и укрыв потом и головы. Аппарат качнулся, отпустив тормоза, и, склонив нос, как рыцарь, опускающий забрало к поединку с противником, тронулся с места, очень заметно на глаз, необычно быстро, в сравнении и с военными самолётами, набирая скорость. Компьютер дал двигателям команду на полную стартовую мощность, и внезапно они выбросили из сопел пятидесятиметровые огненные языки.

Экипаж вдавило в кресла, в глазах потемнело, и пилоты почувствовали, что мягкие ткани обжали кости их скелетов и слегка обвисли на них, как ни сопротивлялись этому противоперегрузочные свойства скафандров.

Тёмно-синий МиГ, всё ускоряясь, помчался по взлётке, унося с собой ощутимо удаляющийся грохот, ставший бы нестерпимым, оставайся аппарат на месте. Только вряд ли смогли бы удержать его не только мощные тормоза, но и связки из стальных канатов, их бы вырвало вместе с якорями. Языки пламени преобразились в ослепительно белые пламенные полосы и затем в ярко-белые точки. Они, уменьшаясь, плыли и светились в извивах раскалённых оранжево-сизых почти бездымных выхлопов, оторвались от земли, круто понеслись вверх. Через секунды они вонзились в серую облачность, первые слои которой окрасили их в красный цвет. Секунд десять красные огни виднелись и сквозь плотные облака, постепенно тускнея. Потом они скрылись совсем. Стих грохот, надолго оставшийся лишь в потрясённой слуховой памяти остолбеневших на месте свидетелей взлёта, не верящих в реальность небывалых собственных ощущений и одновременно ошеломлённо счастливых тем, что перед ними всё это произошло, и они это увидели своими глазами и прочувствовали своими помятыми телами. И только эхом несколько раз ещё доносило издалека громовые удары, отражённые от стен ущелий, поперечных по отношению к взлётной полосе.

Не девять минут занимает подъём МиГа в космическое пространство, а больше, но, в отличие от космических ракетоносителей, которые, кажется, уходят со старта просто вверх, выстреливаются, чуть ли не наугад, эта машина возносится к звёздам вначале по пологой, а затем всё круче забирающей кверху траектории, пока не ложится на траекторию орбиты.

На нижнем сегменте дисплея боевого обзора оба пилота видели, как за их спинами от пролёта машины взвихриваются облака, взбудораженные концевыми вихрями с крыльев, как вытягиваются из них облачные же нити и свиваются-закручиваются в вертящиеся трубчатые пряди. Как начинают зиять сквозь всю толщу пронизанного машиной кучевого облака и не затягиваются, пока всё ещё видны, два идеально круглых, аккуратных отверстия, выжженные раскаленными выхлопными газами из сопел работающих на номинальном режиме двигателей. Пилотов давит и обездвиживает перегрузка, их тела вздрагивают только от тяги двигателей, неслышимо работающих за преодолённым звуковым барьером над невидимым под облаками Тихим океаном.

Высота — сорок девять тысяч метров. Продолжает расти. Автоматика проверяет системы МиГа и докладывает об их состоянии. На мониторе панорамного обзора крылья сверкают и переливаются в лучах солнца, как два меча с огненно отточенными широкими лезвиями. Работоспособны оба оперения машины — переднее горизонтальное и заднее, похожее на приподнятые крылья гигантской бабочки, они обеспечивают высокую боевую манёвренность МиГу в атмосфере. В ближнем космосе оперения не нужны, а при спуске с орбиты могут сгореть в бушевании огненных вихрей, охватывающих тормозящую машину, и теперь, на пятидесятикилометровой высоте, начинают убираться в фюзеляж, обладающий вместе с крыльями несущими свойствами. Корпус машины преобразуется в клин, напоминающий остриё копья с расширенными боковыми гранями. Действуют все газовые струйные рули на концах крыльев и фюзеляжа. Втянулись воздухозаборники под фюзеляжем. Воздушно-реактивные контуры двигателей выведены из работы. Оба двигателя действуют в ракетном режиме на номинальной тяге и возносят, возносят, возносят их в космос. Двигателей не слышно, пилотов слегка трясёт вместе с машиной. Перегрузка сохраняется, но постепенно слабеет. Впереди и справа пилоты начинают видеть яркий голубоватый ореол атмосферы над земным шаром. Слева ослепительно сияет Солнце. Защитные светофильтры на гермошлемах автоматически изменяют плотность, предохраняя глаза, и звёзд пилотам не видно. Летательный аппарат продолжает плавный, уже малозаметный глазу, подъём на космическую высоту для орбитального полёта. Облака далеко внизу кажутся щедрой россыпью мелких леденцов-монпансье — но все только белого цвета.

Хэйитиро отключил внешнее переговорное устройство и перекинул на курсовой монитор Борису примерную траекторию их рейса над земной поверхностью:

— Засёк точки нашего пролёта и экстраполировал маршрут. Левее военная авиабаза США Ноум, заканчивается Аляска, впереди Берингов пролив и посёлок Уэлен на Чукотке, через оптику уже различима там взлётно-посадочная полоса вдоль береговой кромки. Потом выйдем на Северный Ледовитый океан, Певек и его бухта-губа останутся намного южнее. Если компьютер не изменит курс, очень примерно назову районы, где будем пролетать: полярный порт Тикси, от него пересекаем с севера на юг Сибирь и выходим близко к Новосибирску. Потом уже Казахстан, Средняя Азия, в Таджикистане это районы Худжанда и Душанбе. В Афганистане Кундуз и потом Кабул останутся существенно восточнее, пойдём мимо к югу почти на Кандагар. Дальше Персидский залив, Ормузский пролив, на Аравийском полуострове трасса приходит в район города со сладким для винных гурманов названием Мускат. А дальше Индийский океан, там нам нечего делать, и потом выйдем близко к острову Мадагаскар, где нам тоже ничто не интересно. Понимаю, что полётное задание придётся выполнять в протяжённой зоне где-то от Памира до Персидского залива. Сколько сотен километров? Не сотен. С тысячу? Тогда, включая время на торможение и спуск, остаётся до места работы минут двадцать-двадцать пять полёта.

Так, Уэлен прошли, над океаном идём на Тикси. Справа льды и разводья. Слева чисто.

Гиссар, Памир, Тянь-Шань, Гиндукуш — эти горные хребты мощные, высокие. Не там бы нам работать. Где же, где точка? В Афганистане? Или восточнее, в Пакистане, если МиГ сманеврирует? Может быть, рабочая точка окажется и в Ираке, и в Иране, если западнее. Или в Кувейте. По затратам топлива гораздо выгоднее направить нас не к северо-западу, а к северо-востоку, с ускоряющим пинком под зад попутным вращением Земли, то есть над севером Канады и Гренландией. Но МиГ не пустили после пересечения Атлантики к густозаселённой Европе, где в нас никто не нуждается, а направили в бедную населением Сибирь, где нас почти некому испугаться, и правильно сделали.

— Вижу, спасибо, — отозвался Густов. — Включи внешнее СПУ и не отключайся, Хэй.

— Есть, командир. Высота — девяносто километров, продолжает расти. Восемьдесят пять процентов рабочего топлива израсходовано. Курс без изменений. По прикидкам, по высоте нас вынесет километров на сто шестьдесят-сто восемьдесят. Точнее пока не скажу.

— Вижу, спасибо. Ты заметил, нас сопровождают два светящихся шарика?

— Заметил, выскочили из верхнего слоя облаков. Оперативно работают.

На ста десяти километрах высоты пилотам был озвучен и дан текст инструкции:

«ПОСЛЕ ВЫПОЛНЕНИЯ ПЕРВОЙ ЧАСТИ ПОЛЁТНОГО ЗАДАНИЯ В АВТОМАТИЧЕСКОМ РЕЖИМЕ ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ БУДЕТ ПЕРЕВЕДЁН НА РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

ОДНОВРЕМЕННО ГЛАВНЫЙ ПОЛЁТНЫЙ КОМПЬЮТЕР БУДЕТ ПЕРЕЗАГРУЖЕН НА ВТОРУЮ ЧАСТЬ ПОЛЁТНОГО ЗАДАНИЯ.

ЗАВЕРШЕНИЕ ПАТРУЛИРОВАНИЯ ЗАФИКСИРОВАТЬ В РУЧНОМ РЕЖИМЕ УПРАВЛЕНИЯ.

МЕСТО ТРЁХТОЧЕЧНОГО КОНТАКТА С ЗЕМЛЁЙ ПО УСМОТРЕНИЮ ЭКИПАЖА.

ПОСЛЕДУЮЩИЙ ПОДЪЁМ В КОСМОС ВЫПОЛНИТЬ В РУЧНОМ РЕЖИМЕ УПРАВЛЕНИЯ.

НА ВЫСОТЕ 180–200 КИЛОМЕТРОВ ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ БУДЕТ ПЕРЕВЕДЁН НА 24 ЧАСА НА АВТОМАТИЧЕСКОЕ НЕЛИНЕЙНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

ПОСАДКА БУДЕТ ПРОИЗВЕДЕНА В АВТОМАТИЧЕСКОМ РЕЖИМЕ. УДАЧИ!»

— Да мы с тобой оказываемся просто бездельники! — в сердцах воскликнул Хэйитиро, возвращая на мониторы себе и Борису полётную карту. — Вот повезло летать! Нас везут, как набитые хламом дорожные чемоданы!

— Без нас МиГ не поднимется в космос, в этом вся соль, — отозвался Борис, с горечью осознавая свою правоту перед чиновной комиссией, членам которой дела ни до чего, кроме причитающегося жалованья, как видно, не было. — А что нам делать при сбое автоматики? Эти интернациональные умники…

Женский голос не дал ему договорить:

— Оперативный запас и неснижаемый остаток топлива. Двигатели отключены. Оперативный запас и неснижаемый остаток топлива. Двигатели отключены. Продольная курсовая ориентация летательного аппарата поддерживается.

— Спасибо тебе за невесомость, мартышка, — без интонаций сказал Борис по-русски. А вот ремни привязных систем пилоты ослабили с удовольствием.

— Переговоры записываются, — пригрозил компьютер с бабьими сварливыми нотками в голосе и, словно в отместку, убрал с курсовых мониторов полётную карту. Видеть лицевые золотистые стёкла гермошлемов друг друга пилоты продолжали на угловых картинках обзорных дисплеев. — Прекратить несанкционированные разговоры. Сосредоточиться на выполнении полётного задания. В противном случае последует наказание.

— Yes, sir, — одновременно автоматически откликнулись оба раздосадованных пилота, не ожидавшие новинки в контроле их действий в полёте. Чего-чего, но воспитательных мер по своему адресу они никак не предвидели. Полётная программа оказалась не российского происхождения. Или не только российского.

Компьютер обиженно возразил:

— Excuse me, I am Miss Randy.

И тут же оба пилота получили слабые электрические уколы в пятые точки через проводочки и датчики в памперсах. Стало ясно, что при последующих нарушениях мисс Рэнди напряжение, безусловно, повысит.

Хэйитиро приподнял обе руки и развёрнутыми в стороны большими пальцами потыкал в остекление кабины: видишь? Не отстают шарики, сопровождают.

Густов согласно наклонил закрытый гермошлем.

С десяток минут пилоты молча следили, как автоматика управляет полётом МиГа. На высоте полутора сотен километров аппарат глотал почти восемь километров ежесекундно.

— Новосибирск на траверзе, — объявила мисс Рэнди и бесцеремонным рывком затянула привязные системы членов экипажа, как перед катапультированием спасательной капсулы из МиГа. — Через тридцать секунд начинаю торможение.

По обеим сторонам носа аэрокосмического корабля поднялись защитные люки и открыли сопла системы торможения, похожие на стволы пушек, или, скорее, на мортиры времён сражений парусных флотов. МиГ выбросил вперёд бело-голубые в фиолетовой окантовке факелы и начал постепенное торможение и снижение. Пилотов в ремнях потянуло ногами вперёд под приборные панели и стало вдавливать перегрузкой в ложементы преобразованных при снижении кресел. После невесомости перегрузка воспринимается и переносится ощутимо тяжелее, чем при взлёте. Постепенно МиГ окутался оранжево-красным шаром из пламени, и в ясном азиатском небе стал виден с земли, уподобившись яркому метеору. За ним вытянулся, прочерченный словно по линейке, длинный огненный, и затем клубящийся дымный след.

На высоте тридцати километров мисс Рэнди вернула пилотов в положение по-боевому.

Светящиеся шары обнаружились уже перед МиГом, выполняя, похоже, роль боевого охранения. Мисс Рэнди опустила воздухозаборники и предупредила о начале расходования оперативного запаса топлива. Аэрокосмолёт, выпустив переднее и заднее горизонтальные оперения и открыв защитный лючок над тридцатимиллиметровой авиапушкой, принял штатную лётную конфигурацию для боевого пилотажа в атмосфере. Цвет его окраски посветлел, тёмно-синими оставались мало пострадавшие от огненного облачения узкие полосы вдоль задних кромок крыльев и оперения. Компьютер закончил проверку, подтвердил готовность к применению комплекса бортового вооружения и активировал его.

Центр управления полётом передал на верхнюю часть функциональных дисплеев МиГа спутниковый план местности, а затем панорамную картину театра предстоящих военных действий. На горном плато размерами примерно с километр на два в шахматном порядке рассредоточились, в нескольких метрах друг от друга, сотни, если не тысячи, солдат со штурмовыми винтовками в руках. Все они медленно поворачивались, внимательно всматриваясь в своём кружении в россыпи камней вокруг себя. «Армия Александра Македонского из морпехов США, имитирующих верчение египетских танцующих дервишей неподалёку от границ владений индийских махараджей», с юмором длинно подумалось Борису, и он улыбнулся. Над морскими пехотинцами, возвышаясь над ними, как головы боевых слонов, парили десятка полтора дронов-квадрокоптеров с зоркими видеокамерами, сканирующими каждый квадратный метр плато. В отдалении кружили боевые вертолёты со склонёнными книзу крыльями, похожие на плоских клешнястых крабов с приделанным к спинке панциря несущим винтом. «Как неповоротливые бегемоты», снова улыбнулся Борис.

МиГ снизился, выпустил закрылки и замедленно вошёл в ущелье, склоны которого испещрены были тёмными пятнами зарослей кустарника. Светящиеся шарики летели со скоростью МиГа впереди и выше, над горами. Оба пилота, глядя, что называется, во все глаза, всматривались вперёд по курсу и сравнивали увиденное с плато на функциональном дисплее — никакого сходства. Минуты полторы МиГ проходил насквозь извивающееся под ним ущелье, потом перепрыгнул через горный хребет и нырнул в соседнее ущелье, и так несколько раз кряду, поворачивая из стороны в сторону и абсолютно дезориентировав экипаж. Скорость в близком соседстве с горами размазала склоны по сторонам остекления в пёстрые полосы. Пилотов отжимало из стороны в сторону при резких эволюциях МиГа и, не будь прочных ремней, всмятку расколотило бы их тела внутри скафандров о стенки кабины. «Попробуй найти при такой дикой скачке хоть какую-нибудь дорогу!», в сердцах подумал Борис. Наконец, МиГ выскочил из очередного ущелья, и пилоты через мощную оптику увидели километрах в пяти перед собой плоскость плато с едва различимыми фигурками морпехов. Один из дронов над правой окраиной плато резко качнулся, пустил зелёную ракету под ноги пехотинцу и без промедления подал телевизионную крупноплановую картинку на мониторы МиГа, ЦУПа и всех заинтересованных высших командиров, организующих крупномасштабную войсковую поисковую операцию.

Один из камней буквально в метре от ног пехотинца шевельнулся, роняя с себя мелкую крошку, и стал приподниматься на блестящих металлических лапках. Рядом, разбрызгивая искры, догорала сигнальная зелёная ракета. Из-под верхней оболочки, замаскированной под камень, показался тёмный тубус, нацеливающийся в сторону приближающегося МиГа линзами с малиновым защитно-просветляющим покрытием. Дрон набросил на изображение крабовидного устройства ярко-зелёную масштабную сетку — пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Пехотинец подскочил к хищному уродцу, засунул под коробку с тубусом ствол штурмовой винтовки и, действуя, как рычагом, приподнял и попытался вывернуть устройство из земли. Но чудище напрягло лапки и, сопротивляясь, стало водить хищным тубусом из стороны в сторону, пытаясь избавиться от помехи и выполнить заложенную в него программу. Ствол винтовки слегка изогнулся. Набежавшие товарищи морпеха дружными объединёнными усилиями выворотили диковинный агрегат из земли и опрокинули его на спину. Шевелящиеся лапки, пытавшиеся, как им показалось, ухватить их за ноги, со злостью прибили прикладами. На урода, против его возможного подрыва и самоликвидации, поспешно набросили серебристую высокопрочную мелкоячеистую сетку, сплетённую из волосовидной проволоки. Но недвижимый урод, лёжа кверху брюхом, и не подумал самоподрываться. Может быть, и потому, что над ним тут же принялись колдовать двое оставшихся сапёров в лёгком защитном снаряжении. Освободившиеся трое солдат поспешно отошли. Пехотинцы поодаль стали по команде об отбое в подшлемном наушнике и дублирующей красной ракете от ближайшего офицера расходиться в стороны, освобождая место для посадки вертолёта и погрузки в него таинственной добычи.

Всё заняло не больше минуты.

Левый из светящихся шаров, зависших над плато, ударил белым лучом в каменный отрог и осыпал его на расположенный ниже уступ на крутом склоне горы. С тем, что привлекло внимание шарика и вынудило его нанести лучевой удар, ещё предстояло разобраться военным экспертам. Вертолёт, метрах в трёхстах пятидесяти от пыльного облака, расползающегося от места взрыва, испуганно шарахнулся в сторону.

Джеймс Миддлуотер на телекартинке двумя полусжатыми пальцами показал экипажу МиГа, что топлива остаётся слишком мало. Кивнул и резко вздёрнул кисть руки, безмолвно, но выразительно артикулируя губами: пора, валите оттуда, убирайте ваши задницы!

Густов согласно наклонил гермошлем.

— Ручное управление, — объявила всеведающая и, местами, всемогущая мисс Рэнди и выдала положенную информацию на мониторы перед пилотами, — ручное управление. Комплекс вооружения активирован. Комплекс вооружения активирован.

МиГ, подчиняясь Густову, убрал закрылки, прибавил в голосе и плавно пошёл в небо.

* * *

— Это вездесущие русские, — на плато сказал один из командовавших пехотинцами американских офицеров другому командиру, провожая взглядом в нашлемный монокуляр быстро удаляющийся неизвестный самолёт, — летают нагло, без опознавательных знаков, где захотят. И суются всюду, куда не просят.

— Не думаю, — отозвался второй, — Россия отсюда далеко. И у русских самолёт, похожий на этот, какой-то хилый и тёмно-синий, знаю точно, а этот крупнее и тёмно-серый. Ставлю бакс, это наведались и полюбопытствовали китайцы, они здесь рядом.

— Быстро уносится, — сказал первый офицер, — и команды сбить нет. Ставка не принята, чей он — неизвестно. Всё равно, уверен, это русские.

— Если бы мы попытались сбить, нас бы уже не было, — возразил второй. — Это точно.

* * *

— Ищем с неба дорогу, Хэй, — сказал Борис, — где бы нам о неё приложиться. — И вполголоса замурлыкал по-русски:

— Чтобы не хватил удар, вы не суйтесь в Кандагар. Нет, пожалуй, лучше так: «В Багдаде всё спокойно, спокойно, спокойно…»

— Правильно, — отозвался Хэйитиро, не понимающий по-русски, — самое время помолиться двум джентльменам в космической птичке. Говорят, молитвы у русских очень действенные. Я тоже за нас помолюсь.

— Лучше возьми управление на себя, Хэй. А я пороюсь в корзинке среди бабушкиных клубков, поищу завалявшуюся иголку. Светящихся шаров больше не видно…

И Густов принялся пальцем в перчатке перелистывать карту, заботливо выведенную Рэнди на курсовой монитор, изменяя масштаб и пытаясь найти хоть какую-то автомобильную трассу среди то ли степи, то ли высокогорной пустыни, простирающейся под МиГом.

— Хэй, держи ближе к горам, слишком отдалились, нужна твёрдая, как камень, дорога.

— Держу к горам. В полусотне километров, три с половиной минуты от нас, рядом с границей, взлётная площадка в долине между хребтами, подходы приличные, правда, полоса всего 870 метров. Высотная отметка 1590 метров, нормально, высота над морем небольшая. Но уж, во всяком случае, покрытие, думаю, там твёрже, чем в пустыне на караванной тропе. Шарики держатся позади нас у границы облачности, иногда в тучи запрыгивают.

— Спасибо, вижу. Дха… Дхо… Доханагар, Дахунугар, или как там его ещё, этот аэродромчик, не разберу, и чья же эта территория, «куда нас, сударь, к чёрту занесло?..» Смотреть некогда. Аллах с ним, отдай управление, рулим туда, нигде же не видно приличных дорог, одни грунтовки! Будь готов дать наддув окислителем, Хэй.

— Готов. А территория эта спорная.

— Четыре глаза лучше двух. Покажи крупно направление полосы, чтобы не выскочить поперёк. Мои руки заняты. Хорошо, что подходы свободные. Захожу на полосу… Закрылки во взлётном положении. Замедляемся… Ноги шасси вышли. Три тонны остатка оперативного запаса топлива, должно хватить, плюс неснижаемый остаток, машина тяжеловата, но сливать не буду, рискованно. До контакта минутная готовность. Какая-то белая хибара рядом, диспетчерской вышки не наблюдаю. Что за странная скотобаза? И облучения от радаров нет, некого подавлять, слава Богу, что никакой цивилизации у аборигенов. Снижаемся. Закрылки в посадочное положение… Вышли закрылки. Скорость четыреста. Готовься, готовься, Хэй!

— Есть, готов.

— Аллах его знает, насколько здесь у них твёрдая полоса… Вроде, плотная, вроде, каменистая. Сосредоточились… Сажусь до контакта с землёй. До контакта… Закрылки на максимальный посадочный угол, на всякий случай. Есть закрылки, есть наклон носовых кромок. МиГ устойчив. Касание основными. Опускаю нос. Пять секунд до конца полосы. Есть касание носовыми колёсами! Лампочка, подтверждение контакта с землёй от КЗА есть! Полный газ! Даю форсаж! Наддув, Хэй!

— Есть наддув!

И произошло то, чего опасался ещё на Алеутах Башлыков: если давление от мягкого касания четырёх, широко разнесённых, сталепружинных колёс основных ног шасси полоса из укатанного и плотного лёсса почти выдержала, то резковатый удар пары колёс носовой стойки стал пропахивать в ней рваные борозды, и нос машины стал опускаться всё ниже.

— Газу на носовые струйные рули! — не своим голосом заорал Густов. — Полный газ на носовые! Иначе не поднять нос! Обоих оперений не хватает!

— Уже дал! Ты крикнуть не успел… Вместе тянем ручку! Переднее оперение на максимальном углу атаки. Усилий бустеров хватит?

МиГ нехотя поднял нос и, ускоряясь, с диким рёвом помчал вдоль полосы, оставляя за собой густой шлейф из лёссовой пыли, поднимающийся с воздушными вихрями к небу.

— О-ой!.. — Густов выдохнул со всхлипом откуда-то изнутри. — Носовая стойка в воздухе! Правая оторвалась!.. Левая нога оторвалась! Мы в воздухе! Летим! Убавляю угол ПГО. Н-ну… Никаких слов нет! Полетели, мы полетели, Хэй, летим! Шасси убираю. Что делается… Полосы уже и нет, мелькнула — и пропала! А позади-то, позади — облако, как после атомного взрыва… Вывез нас, голубчик, миленький!.. Спасибо…

— Наддув — финиш, — невозмутимо доложил Хэйитиро, — отключил. Газ на струйные рули после отбалансировки — финиш, отключаю. Носовые кромки убрал. Ставлю закрылки во взлётное, раскачивает. Убавь угол набора, свалимся! Отдай управление, отдохни.

— Отдаю. Дай отдышаться. Я, похоже, забыл дышать!

— Тысяча метров. Тяга: номинал. Иду с набором, грамотно, курсом к востоку, командир?

— Нет-нет, не в Индию и не в Китай! Валяй южнее, к Индийскому океану, туда нам и дорога! Не влезем без причин в чужое воздушное пространство! Сэкономим топливо, быстрее выйдем на орбиту, а там автоматика нас поправит. Всё равно она станет нелинейно изменять траекторию.

— Выполняю.

— Набери десять тысяч пятьсот метров и на горизонтальной площадке разгоняйся. На площадке возьму управление.

— Выполняю. Командир, взлетать ты умеешь, — посмеялся Хэйитиро. — Триста метров на взлёт такой машине, вместо двух километров, это надо увидеть своими глазами, чтобы поверить! Садиться тебя не научили: перелетел пятьдесят метров за начало, потом полкилометра ездил по полосе, испортил людям международный аэропорт.

— Воистину международный, если мы там сели! Только они, дай Бог, об этом не узнают.

— Думаю, что в аэропортовской хибаре никого не было, на их волне радио молчит. Или ещё в себя не пришли. Удивятся, чем можно было в пять секунд пропахать шесть борозд глубиной с фут на половине взлётки. Сильно нас притормозило!

Борис поддержал весёлые рассуждения напарника:

— Ни скреперов, ни грейдеров, ни бульдозеров здесь никогда, наверное, не видели. Кетменями полосу строили, всем кишлаком утаптывали. Ничего, восстановят. Сто граммов и яичко, и я на такую халтуру подписался бы. Да, ещё и домик совсем близко к полосе, сейчас так не строят. Послать им сотню долларов на восстановление остекления, наверняка, высыпалось от нашего рёва, всё на полу. А то и рамы оконные, и двери вынесло. Хорошо, крышу не сдуло, и стены не рухнули. А всё ты, Хэй! Взлётка крепче дороги, взлётка крепче дороги — ты насоветовал!

— Не спорю, я. Командир, проверь, когда с этого аэродрома крайний раз летали?

— Посмотрим… Набираю код аэропорта. Сорок лет не используется.

— Вот видишь? Территория спорная, за неё наверняка воевали. Потому и посёлок брошен, а люди, кто живой, уехали в город. В аэропортовском доме нет сейчас и караван-сарая. Тогда с тебя причитается половина от сэкономленной сотни долларов за стекло, побитое неизвестно кем, мы этого не видели, нас здесь не было. Ты, командир, легко деньгами разбрасываешься, как какой-то русский!

— На земле отдам тебе всю сотню. Всё равно неудобно, Хэй, извини за слабые лётные навыки. Нюх подрастерял, тьфу, как нехорошо!..

— Моё прощение дороже стоит. С тебя бутылка виски «Белая лошадь». Самого крутого. Или соглашусь на автофургон с саке.

— В саке купаться? На виски идёт, не стыди. Разрушить людям нужную дорогу было бы ещё хуже. А так, что ни делается, всё к лучшему! Отдай управление и наслаждайся. По пиле дальше будем лететь, вверх-вниз. Вверх, а потом снова вниз. И так спокойненько, аккуратненько, обведём каждый её зубчик на башлыковском графике, до самого до космоса.

— Отдал управление, наслаждаюсь. Не сокрушайся, командир. Каются только русские, никто больше. Всё ты сделал правильно. Я не взлетел бы лучше. Всё, рули. Отдыхаю.

На ста десяти километрах высоты пилотам был озвучен и дан текст новой инструкции:

«ПРОДОЛЖИТЬ НАБОР ВЫСОТЫ, НА ВЫСОТЕ 180–200 КИЛОМЕТРОВ ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ БУДЕТ ПЕРЕВЕДЁН НА 24 ЧАСА НА АВТОМАТИЧЕСКОЕ НЕЛИНЕЙНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

ПОСАДКА БУДЕТ ПРОИЗВЕДЕНА В АВТОМАТИЧЕСКОМ РЕЖИМЕ. УДАЧИ!»

— А где спасибо вам, где сто граммов и яичко, шашлык-машлык, боржом-моржом? И куда ж это нас, грешных, привезут? — шутливо пригорюниваясь и ёрничая, вопросил Борис, от души поддаваясь чувству облегчения и позволяя себе небольшую разрядку. — Сожрали с твоей взлёткой больше тонны топлива, такого дали чаду, сгорать не успевало. Двух тонн оперативного остатка нашей, которая лучше всех, мисс Рэнди на нелинейные манёвры теперь хватит? Или залезет в неснижаемый остаток?

На дисплее возникло лицо Миддлуотера:

— Благодарю за выполнение программы патрульного полёта. Хорошая работа. На сутки вы для земли, во избежание возможных эксцессов, не будете подавать признаков жизни. Телеметрия, передаваемая на землю, этому соответствует. Вас здесь ждут. Связь с вами на сутки прекращается. Конец связи.

В этот самый момент, ещё не закончил Миддлуотер говорить, астральным зрением Борис увидел Акико с раздуваемыми ветром и растрепанными волосами, выходящую из двери диспетчерской, где-то очень далеко. Она была без куртки, мучительно сжала руками виски и, глядя прямо перед собой, пошла, оступаясь и не понимая, куда идёт. Акико чуть не натолкнулась на чей-то стоящий у диспетчерской вышки редкостный ретроавтомобиль, рядом с женщиной блеснули сверкающее боковое стекло «Дюзенберга» и лакированная дверь. Густов мгновенно уловил, что единым разом понимает то, что не может видеть, внутренне содрогнулся и заставил себя немедленно отогнать прочь непрошенное видение. И сразу о своей поспешности пожалел — надо было мысленно обозреть окрестности с разных высот и попытаться понять, в какой местности находятся Акико и диспетчерская. Опоздал.

— Адью, месью, мерсю, — снова с опозданием отозвался, одновременно с мыслями об увиденном, внимательно слушавший Джеймса Борис и, сосредотачиваясь, добавил, адресуясь к Хэйитиро: — Когда нас повезёт автоматика, по здешнему времени предлагаю позавтракать, по дальневосточному — пообедать, и проделать всё это одновременно. Килограмма по три веса мы потеряли на этой аэробике. На меня такой жор напал, быка бы съел! Генерал Миддлуотер сможет теперь успокоиться, объект найден и захвачен. Минутное дело! И к чему было столько переживать и мотаться по всему свету?

Мисс Рэнди известила экипаж своим приветливо-безразличным голосом, что берёт управление на себя, в дела экипажа не вмешивается, что в баках МиГа содержатся одна и девять десятых тонны оперативного запаса и неснижаемый остаток топлива.

Экипаж с удовольствием приступил к заслуженному приёму пищи. МиГ, управляемый бортовым компьютером, время от времени словно выплёвывал короткие импульсы факелов из сопел газоструйных рулей и мчался по прихотливо изгибающейся траектории, обходя известные зоны на Земле, запрещённые для полетов. Машина своей орбитой то почти достигала полюсов, то они летели почти перпендикулярно меридианам. МиГ отсчитывал виток за витком с экипажем, который для земли не подавал признаков жизни. Им обоим, и прежде Борису, надо было разобраться в обстановке. И не столько на борту аэрокосмолёта, где за время полёта существенно убывало разве что продовольствие, сколько на остающемся неизвестным месте приземления. Акико там, вероятно, и находится, но чем вызваны её острые переживания, если у них на борту МиГа всё в порядке и даже боя никакого не было?

Между делом, они поставили мировой рекорд скорости, полностью облетев Землю на воздушно-космическом самолёте впервые без посадки и дозаправки извне (после рекорда дальности двухмоторного поршневого американского «Вояджера» с экипажем из мужчины и женщины, облетевшего планету за девять суток с минутами). Только вряд ли пришло хоть кому-то в голову зафиксировать рекорд. Потому, в первую очередь, что подобный класс Р летательных аппаратов в охватывающем промежутке от низколетающих самолётов до спутников в международной классификации хоть и появился, но спортивные комиссары их аэрокосмолёт в засекреченный полёт не провожали и из полёта не встретят. Рекорд получился, но неофициальный и вне классификации. Поскольку воздушно-космический самолёт МиГ, в соответствии с новыми физическими принципами, сам себя всё-таки дозаправлял, вероятно, не бесспорно вписываясь в класс Р классификации ФАИ.

Курсовой монитор подремал, вновь включился сам собой и показал, что МиГ проплывает снова над Аляской, но в обратном взлёту направлении: Ноум, Талкитна, Келовна. Потом что-то сработало в программе, машина резко поменяла курс, заваливаясь влево. Она словно оттолкнулась от незримого воздушного столба над Йеллоустоунским кратером и, вместо гор, её нос нацелился на серебрящийся вдалеке огромный Гудзонов залив.

Хэйитиро напомнил Борису, как в прошлом полёте в околополярных областях они испытали погружения в иные времена: вблизи Северного полюса — в будущее планеты, над Южным полюсом, над Антарктидой — в прошлое. В арктических приполярных зонах возникало ощущение временного потока, извне текущего на Северный полюс из будущего. Омывая землю по меридианам, временные потоки становятся настоящим, а затем смыкаются над Южным полюсом и, храня в себе прошлое, покидают ауру Земли, подобные тянущейся из её пуповины серебряной нити.

— У меня было не совсем так, — поразмыслив и вспоминая, возразил Густов. — Я оказался в конкретном месте и в определённом времени. В облике американского лётчика пилотировал Боинг-двадцать девятый «Суперфортресс» и бомбил Токио весной 1945 года.

— Я тоже в том космическом полёте повоевал, — заговорил Хэйитиро, — но был японским морским палубным лётчиком-истребителем. На мне под лётным комбинезоном был надет пояс оби с шёлковыми волшебными стежками-амулетами, присланный из дома и защищающий от множества опасностей. На шее новый белый шарф военного лётчика, такой же, какие повязывали себе те, кто атаковал Пёрл-Харбор. В памяти ещё слышалось обращение нашего командира перед боевым вылетом на филиппинскую Манилу: «Лётчики Императорских Военно-Морских Сил!..» Ощущал себя в кабине славного «Зеро» А6М2 и одновременно видел мой истребитель в сумрачном послештормовом оранжевом небе над тучами. Я был бы неточен, если бы сказал, что видел воздушные бои — я в них участвовал. Я погнался за американским истребителем, ему не хватило тяги и скорости выскочить вверх, он попытался уйти из-под атаки и заложил вираж, не зная, что проиграет, поскольку «Зеро» по своей манёвренности был непревзойдённым. Я подвыпустил боевые закрылки, правой рукой с наклоном потянул ручку, левой ногой толкнул педаль руля направления и с восходящей бочки с переходом на боевой разворот дал короткую пушечную очередь.

— «Киттихок» горит!

Это выкрикнул пилот в соседнем «Зеро», а я атаковал следующего американца и не смотрел уже, что с первым. Единственное, что мне удалось выяснить после нашего с тобой полёта, командир, только то, что атаки на авиацию американского генерала Мак-Артура, командующего на Филиппинах, за несколько месяцев до войны на океанах безупречно подготовил и организовал главнокомандующий 11-м воздушным флотом и командир базовой авиации на Формозе, так называли тогда Тайвань, вице-адмирал Цукахара Нисидзо. В то время адмирал Цукахара был самый выдающийся военачальник военно-воздушных сил не только в Японии, во всём остальном мире просто некого поставить с ним рядом. Авианосцы ему не потребовались, Цукахара освободил их для атаки на другие важные цели. Японские истребители летали с Формозы, сражались над Филиппинами и над океаном возвращались на Формозу. При внимательном взгляде на карту это более чем впечатляет. Без посадки они находились в воздухе до 12 часов и преодолевали за полёт около 2500 километров. Такая сильная военно-морская авиация тогда была только у Японии. В первый же день было уничтожено не менее 60 американских самолётов. Потом вылету помешал сильнейший шторм. В целом, с 8 по 13 декабря 1941 года янки полностью потеряли свои сто шестьдесят боевых и много транспортных самолётов, включая «летающие лодки», на авиабазах Иба и Кларк филиппинского острова Лусон. Но имени пилота в кабине «Зеро» я, среди 123 японских лётчиков-истребителей, эффективно атаковавших Филиппины, установить не смог.

Есть события, оставшиеся неизвестными. Потому никто не понимает их значения.

В космосе наши земные представления о нём оправдываются лишь частично, в нём действуют иные правила и закономерности. Точно так же потребуется по-иному жить под водой. Иначе вести себя в глубокой шахте, где неверным действием легко погубить себя и товарищей.

Слушаешь, командир? Саша Дымов после полёта со Стахом Желязовски сказал мне: «Я мог бы полететь в паре с тобой и на перехватчиках, на Памире». Не знаю, что почудилось тогда в полёте Стаху, но Сашу крепко потрясло то, что он пережил в космосе, когда Стах утратил разум. И Дымов уволился из авиации ООН и вернулся в Россию. Саша рассказывал, что у Стаха редкостное врождённое владение образным художественным языком. Из него мог бы получиться интереснейший писатель, не хуже, чем американский лётчик Ричард Бах, написавший про великую чайку по имени Джонатан Ливингстон. А где теперь наш Стах?

Все мы очень разные. Мы молчим на земле о своих необыкновенных космических впечатлениях, чтобы большие начальники, исходя из своих земных представлений, не закатали нас на излечение вместе с психами. Но я считаю, что можно попытаться погрузиться в собственную память души и в очень далёкие времена. И попытаюсь это сделать в нашем с тобой нынешнем полёте. Когда ещё полететь придётся? Предлагаю несколько часов не беспокоить друг друга.

— Согласен, — отозвался Борис, понимая, что и Хэйитиро разговорился для разрядки.

Оба замолчали. Под МиГом медленно проплывали ярко освещённые мирные ночные города, до которых пилотам, в общем, никакого дела не было. Они отдались иным мыслям, порождённым новыми, необычайными ощущениями.

Вместе с временем из будущего от центра нашей Звезды — Солнца — к Земле приходят души, ожидающие воплощений, очередного рождения в детях Земли. И после смерти уходят из нашего мира через зоны над Южным полюсом. Борис и Хэйитиро с этим соприкоснулись, оба это ощутили. В потоках времени, льющегося извне на Арктику, они ощутили прообразы душ их будущих детей, которые появятся на свет не в проживаемых ныне, а в последующих воплощениях. И ощущали души ушедшие, иногда — следы своих собственных душ в предыдущих воплощениях. Волнуясь и в глубоком молчании, воспринимали они новые ощущения и отдавались трудно передаваемому чувству, когда не хватает слов описывать столь непривычные явления в столь необычных обстоятельствах.

Хэйитиро закрыл глаза и предался медитации.

Спустя несколько минут, в полной темноте он услышал юношеский голос, произнесший на незнакомом языке короткую фразу: «Хайрэтэ, Анаксимандр», и мысленно, без задержки, воспроизвёл её перевод: «Радоваться, Анаксимандр». Это было приветствие, принятое в древней Элладе. Он сосредоточился на этих словах и постепенно ощутил себя человеком в годах, с седыми кудрями, охваченными узким кожаным ремешком, оглаживающим, словно лаская, густую бороду, оправляющим множественные складки белого хитона и неторопливо расхаживающим по песку, на котором удобно чертить, в ремённых сандалиях перед тремя безбородыми учениками, устраивающимися в прохладной тени кипарисов и олеандров. Для пиршественной трапезы после занятий раб-фиванец по соседству, в хозяйственном дворе, варил в почерневшем медном котле мясо с овощами, несколькими листьями, сорванными с лавра и мелким красным перцем, оттуда временами веяло дымком и очень аппетитно пахло. Второй раб, перепроданный из Македонии, принёс из подвала небольшой бочонок с вином и разбавлял красное вино в финикийском пористом глиняном кувшине родниковой водой. Один из учеников, чуть запоздавший, ещё не успел занять своё место на обтянутом козлиной кожей табурете. Самый старший из них, Анаксимен, обратился к учителю:

— Расскажи нам, мудрый Анаксимандр, как наши соседи-антагонисты, живущие за морем, представляют себе человеческую сущность. В прошлый симпосион ты это обещал.

Учитель довольно улыбнулся, прикрыл глаза, возвращаясь памятью в далёкую юность, и, давая возможность ученикам подготовить навощённые дощечки и удостовериться в остроте пишущих палочек-стилосов, начал свой неспешный рассказ:

— Это было три зодиакальных цикла тому. На отцовском купеческом судне отправился я, в таком же юном возрасте, как сейчас и вы, за море в удивительную страну Айгюптос, чтобы выучиться у храмовых жрецов их высоким знаниям. В путешествии через пески в составе каравана под охраной воинов фараона за мной шёл верблюд, гружённый талантами серебра для храма Амона. Если рассказывать с подробностями о моём долгом путешествии и дорожных приключениях, дня до заката не хватит. Но наша цель иная. Я не смогу ограничиться только знаниями из заморской страны Айгюптос, мне придётся обращаться к учению некоторых брахманов из ещё более далёкой страны Востока, Индии.

Когда разливается великая река, делящая южную от нас землю, как известно, на Азию и Ливию, три огромных величественных пирамиды в Гизе главенствуют в местности, они царственно возвышаются над голубым разливом вод. Вечером, на заре, в своих основаниях подсвеченные по частым праздникам факелами от ритуальных процессий жрецов, они словно вырастают из вод, как земная островерхая твердь в день своего творения. Эллинские мудрецы, там не бывавшие и знающие о стране за морем, разлившимся по воле богов посреди Ойкумены, лишь понаслышке, уверяют, что гигантские пирамиды построены многими тысячами рабов. Учёные люди, высшие жрецы, в самой стране Айгюптос считают, что не могли рабы строить такие сооружения, они построены свободным трудом свободных людей, ясно осознававших необходимость своего труда. В размерениях пирамид заложено сродство с точными размерностями Вселенной, нашей планеты и самого человека. Следовательно, обязано быть и родственное соответствие элементов священного духа пирамид элементам сущности человека и Вселенной.

Жрецы древнейшей по возрасту и культуре страны Айгюптос с незапамятных времён разрабатывают своё философское и практическое учение и сегодня верят, что сущность человека представлена двухосновно; это материальное, физическое тело и нематериальная структура, составленная из трёх невидимых простым смертным элементов: Ка, Ба и Ах.

Ба — это та часть, которая в любой момент может покинуть мёртвое тело, чистый дух, свободный дух, способный легко перемещаться в любом направлении. Наверняка, сегодня, находись мы с вами на Востоке, в далёкой Индии, могли бы сопоставить с Ба астральное тело, может быть, взятое вместе с эфирным. Но действуют они только в течение затухания своей жизни в посмертии человека, эфирное умирает на 9-й день, астральное на 40-й. Если айгюптосцы-жрецы, например, некоторые высокопосвящённые, умеют продлевать их жизнь после смерти на более длительный срок, тогда Ба может жить и дольше сорока дней.

Ах является воплощением силы духа, его теснее всего увязывают с физическим телом человека. Возможно, это нечто близкое эфирному телу человека, а может, оно ближе и к высшим телам. Не разделяя Ка, Ба и Ах, особенно часто айгюптосцы связывают друг с другом понятия Ба и Ка, и при этом Ка трактуют расширительно, и как судьбу и характер, и как положение, как душу и вообще потустороннее существование, во время которого, однако, Ка нуждается в жертвоприношениях в виде продуктов и питья, чтобы не умереть окончательно, и родственники или жрецы неукоснительно исполняют требуемые ритуалы.

Уже написана айгюптосцами-жрецами подробная «Книга о том, что есть в ином мире». Интересны и те законы, на основании которых происходит движение душ по тем и этим мирам. Об этом мы будем говорить с вами в следующем году обучения.

Жрецы-айгюптосцы считают, и справедливо, если вспомним, что ничего неживого нет, что пирамида это живое существо. Каждую из пирамид издавна наделяли именем, и это тоже правильно. Ей приносились и приносятся жертвы точно так, как другим живым сущностям, не только богам, от которых хотят чего-то, важного для себя, добиться. С учетом их мощнейшего священного сознания, Великие пирамиды страны Айгюптос нельзя считать вместилищами погребальных саркофагов. Это в чистом виде храмы, дающие стране жизнь в соединении с сознанием Вселенной. Фараоны эпохи строительства Великих пирамид носили «звёздные имена». Я предлагаю вам, юные философы, найти их к следующему симпосиону. Я поведаю о том, что означает соединение трёх структур: Са, Ба и Ка. Вы узнаете, что символизирует Са-Ба-Ка, бог в образе шакала, дикой собаки пустыни.

— Анаксимандр, расскажи, почему страна пирамид, фараонов и жрецов носит столь необычное название — Айгюптос?

— Хорошо, Никомед. Слушайте же. В глубокой древности её обитатели называли свою страну «любимой землей» — Та-мери, или, на диалекте, Маср. Одну из древних столиц страны Маср, а они нередко менялись, ту столицу, которую мы именуем Мемфис, или Меннефер, древние жители называли Хут-Ка-Птах, «Усадьба души Птаха», одного из главных своих крылатых богов. Соседние племена вместо простого слова Хут, усадьба, произносили Хут-Ра, поскольку поклонялись своему верховному богу Ра. Были войны, объединившие страну вдоль Великой Реки от порогов до устья. Тогда смешались языки всех народов страны Маср. А эллины, наши предки, слово Хут-Ка-Птах произносили встарь: Хикупта. Но потом и у нас с течением времени постепенно изменилось произношение, и древнее слово, обозначающее заморскую страну, стало звучать: Айгюптос…

«Понять бы хоть сотую долю смысла того, что рассказал им этот древний грек, давний, возможно, носитель доставшейся мне души. Я понимал все слова, хоть и не знаю греческого языка. Но не знаю и не понимаю того, что знал он», про себя удивлялся японец.

Пока Хэйитиро путешествовал в иллюзиях медитации по Древней Греции и Древнему Египту и учил античной премудрости юных эллинов, Борис Густов задремал, утомлённый поистине сказочными, неожиданными перипетиями полёта и крайне встревожившими размышлениями о многих странностях в действиях не вовремя привидевшейся Акико. Ему стало сниться, что он не спит, что перед ним засветился функциональный дисплей, и на экране из темноты возникло ярко освещённое мужское лицо, но не Джеймса Миддлуотера, не Бьорна Свенсона, а иное, причём, странно знакомое лицо человека, с которым давным-давно Борис не только виделся, но и тесно общался неоднократно. И даже о чём-то этого человека просил.

«Не может быть, — вязко думал во сне Борис. — Я его знаю. Это же автор! Ему-то что надо от меня, когда я выполнил задание, когда я лечу, когда я не знаю, что происходит с Акико, и потому лечу, надеюсь, к ней, и полёт всё никак не кончается…»

— Много лет назад, — строго заговорил автор, — ты обратился ко мне с настоятельной просьбой о помощи. Я стараюсь изо всех сил, потому что имел неосторожность эту помощь тебе, Борис, пообещать. Тысячи часов я потратил на сбор информации, на подготовительные работы, на самообразование, на выращивание себя и своих способностей, на создание и шлифовку текста трёхчастного романа-притчи. Понимаю, что всегда найдутся такие индивиды, кто, смеясь, заявит, что лучше бы я этого не делал, а вот он написал бы лучше меня, но пока ему сильно некогда. Моё отношение к таким гениям должно быть понятно, улыбнусь в ответ и пожелаю ветра в парус. Но если хотя бы единственный читатель скажет: «Спасибо», значит, я не зря старался, платил зрением и здоровьем за трудное счастье моей работы. Тебе не приходит в голову, милый Борис, что и я, бывает, нуждаюсь в дружеской помощи? Но ты исчез! Как прикажешь это расценивать, поматросил и бросил?

— Чем же я могу помочь? — замедленно ворочая тяжёлыми, как мельничные жернова, мыслями, недоумевая, спросил Борис, не покидая сна.

— Ты был в Японии, подскажи, как мне быть, как обратиться к кому-нибудь в стране, в которой жил и сражался за неё мой предшественник по душе, за будущее которой он отдал свою жизнь, а там об этом, вероятно, и не знают? Я упустил шанс встретиться с его вдовой Ёко, а теперь она покинула этот мир. Мучительно думать о том, что она узнала о судьбе мужа, после гибели сброшенного в океан, только в своём посмертии. Я не придумал ничего нового, работая над романом. Я всего лишь вглядываюсь в отражение мира моим зеркалом времени и об этом увиденном рассказываю. Известно правило: «Всё, о чём ты подумал, во Вселенной уже есть». Всё, описываемое мной, в каких-то из Вселенных уже когда-то было, но рядом не оказалось никого, кто поднял бы меня, автора, из глубины моего океана дум.

— Наверное, следовало обратиться там, в стране, к кому-нибудь, — не очень уверенно пробормотал недовольный Борис. — Неужели ты не знаешь ни одного японца?

— Вот именно, не знаю, представь себе! Как многие. Из публичных людей нам бывают известны только премьер-министры страны Восходящего Солнца. И некоторые киноактёры. Но я с ними не знаком, и они ничего не знают обо мне. Так устроено, что и у нас и у них не принято обращаться с просьбами глубоко личного характера к незнакомым людям, тем более, к лицам официальным и высокопоставленным. Неужели все друг другу чужие?

— Попробуй посмотреть иначе, — в задумчивости проговорил Густов. — Ведь для чего-то официальные лица нужны. В том числе, для помощи людям, чаще всего, незнакомым. Меня-то ты знаешь давно. Представь себе, что это я — премьер-министр этой страны. Ко мне ты обратился бы?

— Сильно бы подумал, даже в этом случае. Я всегда старался сам решать мои проблемы. Но здесь одного меня не хватает. Так ведь недипломатично… Существует этикет.

— Даже очень строгий этикет — между представителями разных государств. Его долго отрабатывали, будущие дипломаты этикет годами изучают, потом тщательно соблюдают. Но ты же не представляешь никакое государство, ты просто человек, самый обычный человек. И обратись к человеку, мы все — дети Божьи, разве нет? Всю свою жизнь ты ломаешь установленные кем-то когда-то нелепые правила, таким порядком и живёшь.

— Стараясь, однако, не нарушать чьих-либо суверенных прав, — возразил автор.

— Ты ничьи права личности не нарушаешь, наоборот, выступаешь за их осуществление. Если исходить из правила, установленного поэтессой Риной Левинзон, — с прозвучавшей торжественностью в голосе заговорил Борис, — золотого правила, что ни один человек не может быть важнее другого человека, каждый вправе обратиться к любому за помощью и получить её. Обратись ко мне и расскажи, что знаешь, что беспокоит тебя много лет.

— Ты сказал. Я думаю. Взвешиваю. Итак, Борис, ты премьер-министр Японии?

— Да. Обращайся.

— Я обращаюсь, с Вашего позволения, господин Премьер-Министр.

Глядя прямо в глаза Борису Густову, автор стал произносить следующее:

«Глубокоуважаемый господин Премьер-Министр!

Позвольте мне почтительнейше приветствовать Вас и пожелать всяческого благополучия Вам лично, народу и всей великой стране, на благо которой Вы трудитесь.

Предварительно прошу Вас, господин Премьер-Министр, принять мои глубочайшие извинения за то, что осмелился обеспокоить Вас. Но я не смог найти иного решения.

Я дважды обращался по электронному адресу на кафедру современной русской литературы Хоккайдского университета. О существовании этой кафедры я узнал из российской телевизионной программы «Культура». Однако ответа или подтверждения, что моё электронное письмо принято в Саппоро, я не получил.

Вы, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, производите впечатление не только чрезвычайно активного и много читающего, широко образованного государственного деятеля, но и внутренне глубоко эмоционального и отзывчивого человека, способного и адекватно и энергично реагировать на возникающие ситуации, и содействовать из гуманных побуждений нуждающимся в помощи людям не только в своей стране. Поэтому надеюсь, что Вы по-человечески поймёте меня во вновь открывшихся мне необычных обстоятельствах, о которых я чувствую себя не вправе умолчать, и великодушно простите моё смелое обращение к Вам, даже если я в чём-то заблуждаюсь.

Разрешите представиться. В этой жизни я русский. Зовут меня Николай Пащенко. Я 1949 года рождения, по образованию инженер, живу и работаю в противоположной от Японии, западной области Азии, на Урале, в городе Екатеринбурге. Женат, у меня два взрослых сына и внуки. Однако я стал ощущать глубоко в себе и японские корни.

Круг моих интересов очень широк. Я всегда интересовался и техникой, и различными искусствами, и медициной, около двадцати лет изучаю новые российские психологические технологии. Они позволяют узнать нечто новое и неожиданное о самом себе. Кое-что я узнал и о моих ближайших родственниках. С помощью этих технологий мне удалось извлечь из подсознания и наблюдать своеобразные «видеозаписи», которые сберегла моя душа из предыдущего своего воплощения. Обдумывая эту информацию, я написал книгу — первую часть художественного романа, — которую и предлагал для ознакомления кафедре современной русской литературы Хоккайдского университета в Саппоро. О моей книге весьма благоприятно отозвался выдающийся нейрохирург, светило мировой величины, Владимир Петрович Сакович, работавший в нашем городе. Я подарил экземпляр книги вице-консулу США Уильяму А. Джеймсу, хорошо знающему русский язык и работавшему некоторое время в Екатеринбурге.

К сожалению, я не имею знакомого переводчика, который в точности перевёл бы на японский язык мой художественный текст.

Не берусь судить, почему мне не ответили с Хоккайдо. Вас я отважился побеспокоить потому, что испытываю моральный долг перед великой страной, в которой пребывала ныне моя душа в предыдущем своём воплощении. Сегодня она усиливает мою с Японией внутреннюю связь. Я ощущаю личный долг также перед родственниками японского армейского лётчика, о действительных обстоятельствах гибели которого они, вероятно, не знают, и он, спустя семьдесят лет, возможно, всё ещё остается для них без вести пропавшим. Я полагаю, что сегодня в Японии живет дочь погибшего лётчика, которая в последний год его жизни была ещё в младенческом возрасте, а теперь у неё тоже взрослые дети и, предполагаю, есть внуки и, возможно, правнуки.

Я убеждён, что Вы, господин Премьер-Министр, глубоко понимаете, что страшный огонь Второй Мировой войны до сих пор обжигает многие человеческие сердца.

Возможно, что о действительных обстоятельствах гибели японского воина знаю только я, поскольку, неожиданно для самого себя, смог получить из собственного подсознания то, что видел в последние секунды жизни этот погибший военный лётчик. Мне потребовалось значительное время, чтобы понять, где, когда и с кем это, увиденное мной, произошло. Неоднократно перепроверять, сравнивать с материалами, которые я стал разыскивать специально. Их практически не было в советское время. К сожалению, доступных мне информационных материалов о войне на Тихом океане даже в современной России не так уж много. И в них содержатся сведения преимущественно общего характера, изредка приводятся отдельные яркие боевые эпизоды, а не подробные хроники многолетних действий конкретных воинских частей и соединений, не всеобъемлющие биографические факты из жизни множеств отдельных воинов и, в их числе, моего героя.

Тем не менее, углубление в работу по изучению переводных справочных материалов о тех давно отшумевших военных годах неоднократно подтверждало мне реалистичность «видеоматериалов», запечатлённых моей душой и воспринятых мной задолго до нахождения объясняющих материалов. Поэтому постепенно я стал воспринимать получаемую информацию как вполне объективные, достоверные факты. Пришлось узнать, что в моём подсознании они существовали в скрытой форме со времени жизни моего героя, пока я не научился обнаруживать в душе или информационном поле и особым способом «просматривать» их, наблюдать и исследовать. Их осмысление вызвало во мне вначале глубокий эмоциональный, а затем и практический отклик. Я не смог об этом не рассказать.

Но истолкование увиденной в душе информации сопряжено со сложностью анализа при остром дефиците архивных данных. Трудно понять истинное значение когда-то увиденных глазами другого человека картин окружавшей его жизни, если опыт моей жизни не содержит ничего подобного опыту давно ушедшего человека, принадлежавшего, к тому же, к иной нации и незнакомому мне обществу, даже если бы я долго его изучал. В моём осмыслении личных впечатлений ставшего мне известным героя очень возможны ошибки, а возникающие по ходу анализа эмоции способны внести дополнительные погрешности и искажения в результаты осмысления увиденного. Кроме того, если любой из нас способен изложить автобиографию целиком, то сведения о жизни моего предшественника по душе возможно получить в форме лишь отдельных и кратких по времени эпизодов, а не в виде непрерывной хроники от начала осознания человеком себя до его смерти.

Я живу и работаю очень далеко от Японии, в этой жизни японского языка не знаю. Поэтому мне крайне сложно оценить, насколько моё истолкование увиденного соответствует когда-то бывшей действительности на другом краю света. Не могу опереться на опыт и знания членов моей семьи и российских родственников. Никто из моих родных не воевал на Дальнем Востоке ни в начале, ни в середине ХХ века. Все драгоценные жертвы отгремевших войн мой русский род принёс только на Западном фронте. На нас нет крови наших близких восточных соседей. По-видимому, это было учтено Высшими силами, определившими, в качественно какой русской семье мне надлежало родиться.

Очень трудно через подсознание устанавливать имена, географические названия и даты. Они ведь касаются не только собственно Японии, но и тех мест за её рубежами, где оказывался, служил и воевал мой герой. Обычному человеку знать и ориентироваться в массе незнакомых ему имён, названий и событий не по силам. Я тоже с этим столкнулся, и смог опереться лишь на мои общее развитие, кругозор и, в какой-то степени, на память.

По-видимому, сведения такого рода в изобразительной или ясно воспринимаемой звуковой форме через пороги смерти и нового рождения не передаются, или я ещё не научился обнаруживать их в себе и ими воспользоваться. Мне пришлось постепенно подбирать и осваивать другие, специальные приёмы для их определения. Кроме того, имена, названия и даты могут оказаться навеяны сильными эмоциональными личными впечатлениями моего героя о других современных ему людях, а не о нём самом. Информация о других людях, сосредоточенная вокруг его личности, способна быть скрывающим покровом на информации о нём самом, и это трудно, если вообще возможно, определить, чтобы поправить себя. Искажения могут быть навеяны и сторонними массовыми мнениями о тех или иных событиях, мифами, сложившимися вокруг событий и явлений, или общественными заблуждениями. По этим причинам, если добытые из подсознания картины я могу считать вполне достоверными отображениями когда-то бывшей реальности, то результаты моего анализа таких «видеозаписей», а также сведения о датах, именах, названиях, полученные другими психотехническими способами, имеют всё-таки предположительный характер, пока не проверены документально, данными очевидцев, и не подтверждены. Произведение частями написано методом автоматического письма, и эту информацию также желательно проверить, чего я не могу, хотя не вся она относится к Японии. Понятно, что моя самопроверка всё равно останется субъективной.

В итоге работы мне стало известно о погибшем японском военном лётчике и его родных следующее.

1. В марте 1942 года в воздушном бою в небе Бирмы мой герой, лётчик-истребитель армейской авиации Императорских Военно-Воздушных Сил Японии капитан Набунагэ сбил двухмоторный английский, или, вероятнее, австралийский самолет Бристоль «Бофайтер», командир экипажа и пилот капитан RAF или RAАF А. Йорк и его штурман погибли. Возможно, что об обстоятельствах гибели экипажа «Бофайтера» в Великобритании и Австралии до сего дня могут не знать. Предполагаю, что Набунагэ сбил и второй, ведомый самолёт, такой же «Бофайтер», который атаковал сразу вслед за первым, но меня интересовала судьба экипажа только первого самолёта, и «видеозапись» результата второй атаки мне показана не была.

2. Истребитель капитана Набунагэ, на котором он блестяще воевал в Бирме, я полагаю, назывался «Хаябуса» Ки-43. Мне удалось увидеть эту атаку настоящего японского аса из кабины его самолёта, так, как видел бой он сам. Возможно, это был взгляд лётчика именно через прицел его истребителя. На этом истребителе прицелы использовались телескопического типа. Судя по одинаковости вида дымных струй от очередей двух крупнокалиберных пулемётов, расположенных под верхней частью капота двигателя воздушного охлаждения, и дате боя, я определил модификацию этого армейского истребителя как Ки-43-Iс.

3. В соответствии с информацией от подсознания (и справочников), я предполагаю, что в Бирме капитан Набунагэ служил в составе отдельной истребительной эскадрильи 21-го отдельного авиационного отряда. Вероятно, одной из задач на тот период времени истребительная эскадрилья имела обеспечение господства в воздухе. 21-й отдельный авиаотряд относился к 5-му авиационному соединению, которое около 15 ноября 1941 года начало передислоцирование из Северной Маньчжурии в южную часть острова Формоза (ныне Тайвань). К утру 8 декабря 1941 года по календарным датам Японии (в США 7 декабря), то есть к началу военных действий на Тихом океане, 5-е авиационное соединение базировалось на Формозе, на военных аэродромах Пиндун, Цзядун и Чаочжоу. Командовал 5-м авиасоединением генерал-лейтенант Обата Хидэйоши. Это авиационное соединение с началом военных действий в районе Южных морей нацеливалось на филиппинское направление, после взятия Филиппин — на Малайю и Таиланд. Все соединения военно-морской и армейской авиации Японии, развернутые на юге Формозы, к 8 декабря 1941 года находились в полной боевой готовности. Пятьсот японских военных самолётов на этом направлении должны были очень быстро справиться с двумя-тремя сотнями американских самолетов на Филиппинах, что и произошло в действительности.

А 21-й отдельный авиационный отряд к 8 декабря 1941 года был дислоцирован в Ханое (нынешний Вьетнам). Этот авиаотряд, как я выяснил по справочной литературе, в своём составе имел ещё отдельную разведывательную эскадрилью. Более подробной информации о боевых действиях истребителей и разведчиков, возможно, из состава небольшого 21-го отдельного авиационного отряда, которая как раз меня и интересует, в найденных мной справочниках не содержится.

4. Отца японского лётчика звали, как я понял из подсознания, Ватасёмон. Он принадлежал к довольно знатному роду и, предполагаю, имел заслуги в русско-японской войне 1904–1905 годов. Сын приезжал навестить этого уже пожилого и больного человека незадолго до смерти отца в сороковых, вероятно, годах. При последней встрече сын испытал сильные эмоции, благодаря чему информацию оказалось легче прочесть, и я смог отчётливо увидеть отца взволнованными и запоминающими глазами его сына.

5. Мать японского лётчика звали Сиктунико, или, возможно, Сиктуанико. Мне не удалось вспомнить её лицо. Повторюсь, в этой жизни я японского языка не знаю и не могу судить о правильности имён, которые удаётся определить.

6. Мой герой, лётчик Набунагэ, родился около 1910 года. Мне кажется, отец его имел дом где-то на юге острова Хоккайдо. Там, вероятно, и родился будущий воздушный боец, интуитивно я уловил и его имя — Иосинори, или Иошинори. Но полной уверенности, так ли звали его на самом деле, у меня, естественно, нет. Это вполне могло быть и имя его друга, родственника или знакомого из ближайшего окружения, допустим, сослуживца, но так или иначе, информация об этом имени оказывается тесно связанной с моим героем. В первой части романа я дал словесный портрет моего героя. Постепенно мне стали известны черты его характера, вкусы, пристрастия и привычки. Ведь многое из перечисленного получил от него я и, благодаря сравнительному изучению характера моего героя, стал лучше понимать самого себя. Вместе с душой моего героя я получил и его любовь к его родным и к его стране. И вынужден с этими врождёнными и, наконец, осознанными мной, пристрастиями и чувствами считаться.

Вы поймёте мои чувства, когда я обращался именно к Хоккайдскому университету.

7. Мне представляется, что лётчик Набунагэ, вероятно, около середины 1942 года (или несколько позднее) потерпел авиационную катастрофу в Юго-Восточной Азии в районе дельты какой-то крупной реки. Возможно, это была река Меконг, или ей подобная. Он не был сбит, полагаю, ему не хватило горючего из-за сложившейся военной обстановки и боевой необходимости как можно дольше продержаться в воздухе. После вынужденного приземления долго и мучительно блуждал он по многочисленным островам и протокам дельты реки, страдая от голода, ранений и укусов множеств кровососущих насекомых, пока не вышел к своим войскам. Или его, истощённого и больного, наконец, подобрали наземные армейские службы. На лечение он был отправлен на японские острова, в собственно Японию. В Японию из Ост-Индии было передислоцировано и 5-е авиационное соединение, куда входил 21-й отдельный авиаотряд. Первым в Японии это соединение перевооружилось в августе 1942 года на тяжёлые двухмоторные истребители Ки-45 «Торю», то есть «Победитель драконов». Основной и очень трудной задачей для «Торю» в тот период было противостоять четырёхмоторным бомбардировщикам США Б-24 «Либерейтор». Японские «Торю» с переменным успехом сражались с ними в воздухе и громили их бомбардировочные авиабазы в Китае. Но я не припомню, чтобы «мой» японец летал на двухмоторных многопушечных машинах. Вероятно, в это время капитан Набунагэ находился на излечении в госпитале и на переподготовку направлен не был.

Поскольку в Японии того времени не принято было награждать или поощрять действующих лётчиков и вообще военных, за редчайшим исключением, когда за выдающуюся доблесть мог лишь письменно поблагодарить высший командир и то по личной инициативе, без официальной поддержки свыше, и отмечали только убитых, которыми теперь мог гордиться их род, или пострадавших в бою очень серьёзно, во второй половине 1942 года, вряд ли раньше, мог получить какое-то поощрение и раненый лётчик Набунагэ. Возможно, что именно тогда или несколько позже ему было присвоено очередное воинское звание — майор. В 1943 году он, кажется, ещё не летал. Или стал летать не с самого начала года. Восстанавливал здоровье, потом, вероятно, был направлен в другую часть, имевшую одномоторные машины. Возможно, что Набунагэ тоже переучивался на новую для себя боевую машину, с которой был знаком ещё по боям в Юго-Восточной Азии, или восстанавливал свои лётные навыки на истребителе. Мне представляется, что это мог быть перехватчик Ки-44, в Японии названный «Шёки», иногда пишут «Сэки», по-русски «Демон». В связи с высокими характеристиками Ки-44 и его опасностью для противника в бою американцы присвоили самолету кодированное название «Тодзио», по фамилии тогдашнего Главы правительства Японии.

8. Набунагэ женился, полагаю, в 1943 году, находясь на излечении. Предполагаю, что после госпиталя он долечивался уже дома, вероятно, на Хоккайдо. Жену его звали Ёко. Тогда ей было около двадцати одного года. Примерно в 1944 году у них родилась дочь Анико. Мне удалось увидеть её детскую колясочку глазами её отца. Я увидел Ёко в её тогдашнем возрасте и хорошо запомнил её лицо. Позже мне неожиданно это пригодилось.

9. Мне представляется, что летать на «Шёки», возможно, одновременно и на «Хаябусе», высокоманёвренном истребителе, который нравился ему больше, Набунагэ снова стал, вероятно, во второй половине 1944 года или в 1945 году на севере Японии. Можно предположить также, что его авиационная воинская часть была дислоцирована на Хоккайдо или на Южных Курилах, например, на острове Итуруп. Может быть, что ему уже при новом назначении присвоили звание майора. Какое-то время он, предполагаю, был командиром авиационного полка, а затем стал, вероятно, начальником штаба этого или другого авиаполка или соединения. В сведениях о конкретной службе из этого периода войны у меня уверенности нет, поскольку мне не встретились особенные, эмоционально ярко окрашенные, жизненные впечатления лётчика. Его глазами я лишь ясно увидел его подчинённых, сослуживцев, юных японских пилотов, многие из которых погибли, что особенно горько.

10. Если мне правильно удалось определить дату последнего, тяжелейшего воздушного боя в районе, по-видимому, какого-то пролива между Тихим океаном и Охотским морем вблизи Курил, то японский лётчик-истребитель армейской авиации майор Набунагэ погиб около 10 часов утра в самом начале августа 1945 года, возможно, 1-го числа, то есть недели за две до официального прекращения военных действий. Он получил несколько тяжёлых ранений в жестоком и неравном бою с истребителями ВВС США. В этом бою были сбиты все молодые лётчики, вместе с которыми он поднялся в небо в то утро. Его самолёт получил серьёзные повреждения и управлялся с трудом, истребитель остался без боеприпасов и почти без горючего. Истекая кровью, майор Набунагэ из последних сил удерживал машину в воздухе, понимая, что спастись уже не сможет. Он завершил жизнь точным таранным ударом в надстройку грузового судна, шедшего без поднятого флага государственной принадлежности, как я предполагаю, из США в какой-то из советских дальневосточных портов. Майор был уверен, что наносит вред вражескому судну.

Виденное лётчиком в последние секунды жизни оказалось записано в моём подсознании. Поэтому я считаю его последние зрительные впечатления своеобразным, но абсолютно точным документом. В частности, по увиденному лётчиком мне удается, сверяясь со справочниками, которые приходится для анализа увиденного разыскивать и приобретать, определить, например, марку самолёта или тип судна.

11. Неожиданно для себя (замечу, что вообще вся «видеоинформация» оказывается неожиданной для меня, поскольку относится ко времени, в которое я лично ещё не родился и в моей собственной жизни видеть не мог, или же, как в описываемом сейчас случае, событие происходит на значительном удалении от меня) я попрощался с вдовой моего японского летчика — Ёко, — когда около 1 мая 2002 года увидел её астральным зрением за 8 тысяч километров от Урала. Вначале мне показалось, что она лежит и спит, и я искренне пожалел, что она не видит меня. Потом я обратил внимание, что Ёко была во всём белом. Не сразу я вспомнил, что белый цвет в Японии траурный, и только тогда понял, что она ушла из жизни, и её тело подготовили для погребения, возможно, кремации. На секунды я увидел её молодой, сберёгшейся в моём подсознании. Молодое лицо Ёко проступило по дорогим мне чертам и вновь сменилось обликом женщины, состарившейся без погибшего на войне мужа. Её роскошные, некогда чёрные волосы выбелила седина. Только брови Ёко остались чёрными. В наступившем посмертии ей, вероятно, открылось нечто обо мне, как восприемнике души её погибшего мужа, благодаря чему я осознал её уход, а с помощью её сознания, приведшего моё зрение к её телу, в последний раз увидел Ёко и смог с ней проститься.

12. Благодаря воспринятой визуальной информации, я смог бы узнать лица японского лётчика, его жены Ёко и его отца по фотографиям соответствующего периода, если они где-либо сохранились.

Вы согласитесь, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, что в сложившейся ситуации очень многое: и подобные мои впечатления, и ощущение, можно сказать, глубокой и живой, получающей ощутимое развитие связи моей души с Японией, и мои размышления над смыслом увиденного и затем прочувствуемого, и навеянное всем этим моё художественное произведение — для стандартного, пусть образованного, человека, могут показаться достаточно неожиданными, необычными. Противоречащими бытующим в европейском обществе представлениям о жизни и смерти. Ведь не все верят или знают, что в нашем мире для каждой души реально происходят чередования уходов и новых рождений. С особенным недоверием мои результаты могут быть восприняты на Западе, где даже учёные серьёзно опасаются обращаться к этой далёкой от традиционности, хотя уже и не новой тематике, чтобы не потерять свои должности и работу, не говоря уж о простых, малообразованных верующих. Простые люди не решатся отступить от традиции, чтобы не получить конфессионного порицания. Мои представления, основывающиеся на продолжительных и настойчивых исследованиях и разысканиях, противоречат почти всему, о чём стандартный западный человек читал и знает. Тем удивительнее показалось мне равнодушие к моей личности и моим результатам высокообразованных японцев из Хоккайдского университета, в том числе людей буддийской культуры, которые, безусловно, знакомы с явлением многократных воплощений, или перерождений, душ. Не хотелось бы думать, что они опасаются осуждения со стороны своего руководства или возможного преследования за контакты с человеком из России. Получается, что русскую литературу изучать можно, а контактировать с современным им русским пишущим человеком возбраняется. Тогда, тем более, этим специалистам по современной русской литературе необходима высокая официальная санкция, позволяющая сотрудничество со мной. Но, может, я ошибаюсь?

А для меня эти впечатления, поначалу глубоко сокровенные, накапливаясь и требуя документального подтверждения или опровержения, стали чем-то вроде растущей внутренней проблемы, разрешить которую хотелось бы ещё в этой жизни, а не откладывать до посмертия, то есть состояния, из которого я вряд ли что смогу сделать для людей, живущих в этом мире.

Вы понимаете, конечно, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, что, в силу изложенного, для меня крайне проблематичны архивные поиски в далёкой Японии, скорее, неосуществимы. Если мне не ответили литературоведы, владеющие русским языком, то вряд ли кто из работников неизвестных мне японских архивов поймёт моё к ним обращение без предварительного прочтения моей книги, естественно, на их японском языке. Для такого желательного результата моя книга должна быть переведена и издана, что мне не по силам. Кто тогда в далёкой стране поймёт и проникнется моей заботой о том, чтобы люди, которым в Японии обо мне ничего неизвестно, узнали о воинском подвиге их родственника, лётчика Набунагэ? Кто из неосведомлённых о новых психотехнологиях поверит, что я узнал об этих незнакомых людях не по чьим-то рассказам, а от моего собственного подсознания, которое знает всё, как знает обо всём подсознание и каждого человека. Кроме того, значительное число архивов утратилось ещё во время массированных бомбардировок, характерных для той Тихоокеанской войны. Может оказаться, что рассчитывать на старые архивы, сгоревшие в Японии, и не стоило.

Вряд ли оправданно обратиться мне и к дочери этого лётчика, Анико, выросшей без отца. Я ведь не знаю, как она к нему относится. Не обязательно она расположена к отцу так же сердечно, как её мать, Ёко. Но, даже будучи воспитанной ещё в старой традиции уважения к предкам, вряд ли всё же Анико воспримет меня в качестве своего «родственника», как бы хорошо к ней ни относился я, предполагая о ней, что ей сейчас, в 2018 году, около семидесяти четырёх лет, и что живёт, дай Бог, она в Японии, возможно, и в Большом Токио. Ни в малейшей степени я не хотел бы её чем-либо обязывать или огорчать, если бы даже знал её точный адрес. Решать, знакомиться ли со мной, предстояло бы, безусловно, ей, если интересно. Речь ведь идет о новом типе родственных отношений, не через кровь, а через воплощённую во мне душу её отца, и к восприятию подобной новизны в том, что касается родства через души, общественное сознание сегодня, к сожалению, в массе пока не готово.

Но, может быть, если бы моя книга, как произведение современной русской художественной литературы, была переведена на японский язык и издана в Вашей стране, то она вызвала бы отклик не только у Анико, но и у тех, уже малочисленных ветеранов, кто ещё живы и помнят летчика-истребителя армейской авиации Императорских Военно-Воздушных Сил Японии по фамилии Набунагэ, однако до сих пор не знают, как он сражался в последнем бою и как погиб. Таким образом, моя последняя надежда опирается на живую пока память и неравнодушие ещё живых ветеранов той войны. С их помощью и моим участием что-то новое о том времени открылось бы и широкому кругу японских читателей.

Теперь, надеюсь, Вы понимаете, по какому обширному комплексу новых причин я посчитал возможным обратиться к Вам, и не столько как к государственному деятелю, сколько как к человеку и гражданину, которого хорошо знают во всём мире. Ваше сочувственное содействие помогло бы обратить внимание какого-либо японского издательства к моему роману. Думаю, что впоследствии и Вы с интересом прочли бы мою книгу, уже на японском языке. Прочитав её, Вы поймете и мое душевное волнение, и объясните для себя мои усилия узнать об этом храбром и стойком японском воине возможно больше. В нём я также ощущаю не только его личные качества, но и черты национального японского характера, обладая которыми, человек с величайшим терпением и изобретательностью, прилагая все силы и используя встречающиеся ему обстоятельства, настойчиво ищет практическое решение возникшей перед ним проблемы, пока она не будет решена положительно.

Даже если весь мир в это время убеждён, что и задача такая смысла не имеет, и решения её нет, что и без того, и без другого мир и живёт до сих пор, и как-нибудь и дальше обойдётся. Подобная позиция, продиктованная преимущественно узостью и косностью мышления, грозит, думается, потерей темпа развития, касающегося, в том числе, непрерывно изменяющихся общественно-экономических отношений и утратой потенциального конкурентного первенства. А ведь причина продолжительного мирового лидерства воссозданной после войны Японии заключается именно в развивающемся и в настоящее время национальном характере японцев, не страшащихся нового и не боящихся никакого труда. Как же отказать характеру в развитии сегодня тех черт, что прорастают в день завтрашний, что способны вывести к новым полезным качествам, обогащающим человека?

Если выявится, что хотя бы малая часть из того, что мне довелось узнать из моего собственного подсознания, соответствует действительно произошедшим событиям той непрерывно отдаляющейся от нас суровой и трагической эпохи, буду рад, когда и мне удастся вписать несколько эпизодов в реальную историю великой страны, к которой я отношусь с искренним уважением и любовью. Освоение новейших научно разработанных технологий и появление новых возможностей у современного человека побуждает и меня, осознавшего в себе японские корни, полученное использовать для достижения полезного практического результата, в данном случае касающегося части истории, пусть речь идет не о великом человеке или выдающемся деятеле, а только о военном лётчике, каких в Японии были тысячи. Мне горько было бы узнать, что я ошибался в трудоёмкой и долговременной моей работе, хотя интуитивно я ощущаю, что основные результаты могут оказаться верны. Тем более, хочется знать правду, если кто-то может мне помочь выяснить её.

Никто не должен быть забыт, и ничто не должно быть забыто.

В память воинов, отдавших все силы и свои жизни за процветание Отечества, справедливо ожидать полной отдачи не только от оставшихся, благодаря погибшим, жить, но и от тех, кто осознаёт в себе души ушедших героев с их оставшимся не реализованным в наступившей мирной жизни потенциалом. Этого наши души требуют от всех нас.

Еще раз прошу Вас великодушно простить мою смелость.

С глубоким и искренним уважением к Вам, господин Премьер-Министр,

Николай Пащенко»

— Что скажешь, Борис? Господин Премьер-Министр?

Ответить автору Густов не успел, вздрогнул от неожиданно прозвучавшего вопроса и проснулся. В последнюю микросекунду перед пробуждением Борис мгновенно ухватил и запечатлел в памяти образ всей нашей разбегающейся и, одновременно, сбегающейся Вселенной, и увиденное впечатлило и потрясло его воображение. «Рассмотрю после полёта, если не забуду», решил Борис и проснулся совсем. Сказала или не сказала строгая мисс Рэнди: «Просыпайтесь, бездельники», или это ему только почудилось?

— Через тридцать секунд начинаю торможение, — объявила мисс Рэнди.

— Где мы? — спросил Борис. — Прошу карту.

— Посадка будет произведена в автоматическом режиме, — равнодушно напомнил приятный и приветливо звучащий женский голос. Карта экипажу показана не была.

Снова по обеим сторонам носа аэрокосмического корабля поднялись защитные люки и открыли сопла системы торможения. МиГ выбросил вперёд бело-голубые в фиолетовой окантовке факелы и начал постепенное торможение и снижение. Пилотов в ремнях вновь потянуло ногами под приборные панели и стало вдавливать перегрузкой в ложементы преобразованных при снижении кресел. Вновь постепенно МиГ засветился, вспыхнул и окутался оранжево-красным шаром из пламени, уподобившись яркому метеору. За ним вытянулся длинный огненный и, сразу затем, клубящийся дымный след. Вновь на высоте тридцати километров мисс Рэнди вернула пилотов в положение по-боевому и доложила о наращивании оперативного запаса топлива при снижении до двадцати тонн.

— Атакует неизвестный противник, — неожиданно оповестила мисс Рэнди. — Левая задняя полусфера, дистанция сто сорок километров. Две ракеты «воздух-воздух» типа «Феникс» с самолётов типа F-14 «Томкэт». Государственная принадлежность самолётов не обозначена. Авианосец в радиусе пятисот километров не обнаруживается. Противоракеты активированы. Атакую. Пуск первой противоракеты. Пуск второй противоракеты. Защитный противоракетный комплекс «Шиповник» активирован.

— Это не американцы, если нет авианосца, — сказал Хэйитиро, с интересом следя за остающимися за хвостом и тающими шлейфами от пущенных противоракет российского производства. В действии он их увидел впервые. — Ракеты «Феникс» не новые, но всё ещё дорогие, поскольку точные и летают на пяти скоростях звука. Поэтому у них за полёт выгорает полтора миллиметра толщины внешней оболочки. Кому-то очень надо нас сбить.

— Тоже так думаю, — отозвался Борис, — напродавали по всему миру. Теперь и воюют все, кому в голову придёт. Похоже, «Томкэты» с сухопутного аэродрома. Мы снова где-то над океаном поблизости от Азии. Мешают облака. А если мы над Персидским заливом, где тогда американский авианосец, неужели перевели?

— Не нравится мне над заливом, — признался Хэйитиро. — На море не укроешься в складках местности. Видимость до горизонта и дальше.

— Первая цель уничтожена. Вторая цель уничтожена, — бесстрастно отметила мисс Рэнди своим приветливым голосом. — Носители с живыми людьми в соответствии с программой атакованы быть не могут. Дистанция сто десять километров. Угроза повторной атаки сохраняется. Прошу решения командира экипажа.

Густов думал не дольше секунды:

— Я командир экипажа. Мисс Рэнди, приказываю внушить неприятельским пилотам и операторам носителей, что они атакованы огнедышащими крылатыми драконами. Дать мне и оператору картинку левой задней полусферы на обзорный дисплей.

— Есть, командир, — отозвалась Рэнди. — Пуск первого волевого импульса. Пуск второго волевого импульса. Четыре пилота катапультировались. Носители не пилотируются. Защитный противоракетный комплекс «Шиповник» деактивирован.

— Помойтесь, ребята, — сказал Борис голосом полюбившегося миллионам кинозрителей таможенника Верещагина, с удовлетворением наблюдая за беспорядочным падением самолётов и спуском четырёх парашютов. — Расскажете там, кто вас так напугал.

— Центр управления полётом в связи с атакой указал другое место посадки, Саудовская Аравия отменена. Действует план «Б», — предупредила Рэнди. — Экипажу приготовиться. Перелёт на высоте восемьдесят километров, удаление восемь тысяч двести километров. Оперативный запас горючего будет израсходован. Даю оператору карту. Стартую.

— Мисс Рэнди, благодарю. Кто нас мог атаковать, мне не понятно. Но сбить нас у них не получилось. Хэй, как мы сейчас летим?

Преодолевая нарастающую перегрузку, Хэйитиро сдавленным голосом сообщил:

— Летим очень интересно: считай, почти позади Аравийский полуостров, Персидский залив впереди на удалении триста, там дальше Бахрейн — Иран — Афганистан — Китай — Монголия, потом снова Китай… Двину карту… Кусочек России на Дальнем Востоке… И Япония! Мы сядем на Хоккайдо!

— Ну, что ж, полетели… Как верёвочке ни виться, а кончику быть.

Перелёт прошёл без каких-либо осложнений и нареканий. Весь космический полёт продолжался чуть больше суток после контакта с землёй, зафиксировавшего начало отсчёта двадцати четырёх часов. Над приближающейся Японией угасало алое закатное небо. Аппарат начал быстрое снижение в сиреневую приземную дымку. Когда в слабеющем свете дня и скоро наступающих сумерках сильно потемневший от сажи, покрывшей внешние поверхности, воздушно-космический самолёт МиГ снизился до восемнадцати километров, к нему, близ южной части Татарского пролива, свободно подошли и пристроились, встали по бокам для сопровождения, два современных японских истребителя FS. От своего прототипа, лёгкого американского многоцелевого истребителя F-16, их отличали скошенные книзу выросты переднего оперения, отходящие под кабиной пилота то ли от заострённого, веретенообразного фюзеляжа, то ли от боковин уплощённого подфюзеляжного воздухозаборника.

Взглянув мельком и опознав марку охраняющих самолётов, разглядывать их Борис не стал, сосредоточившись для контроля посадки на незнакомый аэродром, затянутый плотной облачной пеленой, едва пропускающей свет от вечерних городов на земле. Зато японские лётчики-истребители с почтительным удивлением разглядывали на фоне плывущих мимо облаков вдвое более крупный закопчённый диковинный летательный аппарат с двумя пилотами в гермошлемах, воздерживаясь подходить к нему близко.

Когда три самолёта спустились в сумрак ниже слоя облаков, и по правому борту в отдалении показались береговые очертания широкого залива Исикари и световое зарево над раскинувшимся Саппоро, непредсказуемая мисс Рэнди сделала для экипажа приятный сюрприз. Она сопроводила автоматическую посадку МиГа на сияющую разноцветными бегущими огнями двух с половиной километровую полосу военной авиабазы Асахикава на северном японском острове Хоккайдо струнными звуками музыки из нашумевшего фильма к 500-летию легендарного открытия Христофором Колумбом Америки, под которые великий мореплаватель ступил на её берег.

Глава вторая

ПОЧЕМУ ТАК?

4. От Москвы до самых до окраин

Октябрь в Подмосковье вновь побаловал солнцем и теплом повторного за осенний сезон бабьего лета. «Листва почти осыпалась. Наведываясь по нескольку раз в год в Москву, сколько я в Подмосковье не был? Лет десять. За всю дорогу от аэропорта нигде не увидел хвойных деревьев», с удивлением отметил Иван Кириллович Августов, поглядывая за окна мчащегося по автостраде к югу обычного чёрного восьмицилиндрового «Лимнуса» и морально готовясь к сложному разговору с московским боссом о своей зарубежной поездке.

Встречая перед калиткой в глухом металлическом заборе нечастого в своём доме сибирского гостя, московский партнёр Августова по бизнесу Владимир Виленович Берстенёв, пухленький и весь какой-то округлый мужчина лет пятидесяти с очень здоровым цветом кожи, гладкими, без намёка на морщины, сытыми щёчками и сочными губами, пребывал в привычном лениво-благодушном настроении. Милостиво дал гостю пожать свои толстые короткие пальчики и ради него приоткрыл с левой стороны прекрасные, ровные зубы. Если он и красил густую, всегда тщательно подстриженную светлую шевелюру, этого не заметил бы самый искушённый куафёрский глаз. Берстенёв был в очень просторных серых брюках, рубашке цвета крови без галстука и любимом светло-бежевом репортёрском жилете с множеством ремешков, клапанов и свободных от вложений карманчиков. О жилете, и не только, он любил говаривать туманно: «Важнее не то, о чём мы в своём хозяйстве знаем, а потенциал», и это вызывало уважение вновь представленных партнёров, а некоторых из них вводило в кратковременный транс или ступор, кто на что был способен. Дорогими в его внешнем облике выглядели только легчайшие на ноге светло-серые французские туфли с узором, сплетённым из тонких ремешков, и нарочито неброские серебристые швейцарские наручные часы, баснословную цену которым Августов знал и никогда не купил бы, чтобы не сказать опытному глазу ничего лишнего о себе. Они прошли к непритязательно выглядящему коттеджу в духе первых частновладельческих построек девяностых годов по широкой трёхметровой дороге из шлифованного красно-коричневого лабрадорита, родственного облицовке мавзолея Владимира Ильича Ульянова-Ленина. Шеф усадил гостя на бледно-салатовую пластиковую садовую скамеечку у входа в дом и сам сел рядом.

Ивана Кирилловича всегда удивляла способность москвича просканировать собеседника одними зрачками, не только не поворачивая головы, но и без заметного движения глаз.

— Видел сегодня твою усадьбу с воздуха, Владимир Виленович, десять минут полёта до посадки, а от Домодедово мой московский водитель вёз к ней чуть не час.

Берстенёв сложил руки на животе и слегка сощурил левый глаз, что должно было означать радушие и особую расположенность к желанному гостю. Иных, впрочем, здесь не бывало. Он ответил, «акая» по-московски, частично глотая безударные гласные и растягивая с подвыванием ударные:

— Вертолёт в срочных случаях, у меня редчайших. Неужели сверху места узнаваемы?

Иван Кириллович мысленно воспроизвёл московский выговор: «Виртлёат в срочнхх слуучьхх, у мняаа ритчаайшхх», внутренне усмехнулся и добродушно пояснил:

— Как не узнать Куравлёво? Одна улица вдоль речки, по бережкам кустарники, и не в центре, а у околицы церквушка. На отшибе, среди рощицы, твоё хозяйство. Всё видно.

— А-а-а, пусть себе смотрят, не дождутся. Что там, в Германии, новенького, сказывай, Иван Кириллович, ты ведь оттуда прилетел? Земское и имперское сословия в Германии позднего Средневековья стали стремиться сами управлять своими городами, изгоняли и светскую и религиозную власти. Не воцарились ли там попы? Да, кстати, отвар из молодой крапивы ты не пил в Германии, как я тебе рекомендовал? Очень поспособствовал бы заживлению твоего колена. Плюс специальные стимулирующие упражнения. Или пил?

— Спасибо, помню. Колено заживает. Они бестолковые насчёт крапивы, дома найду, напьюсь. Немцев у себя дома уже меньше, чем турок, так сплетничают. Река Шпрее течёт, Берлин живёт, Бранденбургские ворота и телебашня высятся, стеклянный купол над Рейхстагом сверкает. По одним газетам, бизнес процветает, всё благополучно. По другим — кризис нарастает, и конца ему не видно. В развитых странах расплодили покупателей ненужных вещей, отовсюду слышны их стоны: денег нет, а покупать хочется, и всё больше. Врачи, лечащие шоппоголизм, не добирают доходов и тоже жалуются на жизнь. Это у нас с тобой в домах пусто, ничего в них лишнего, шоппингом не страдаем, и потому от нас психиатрам не отломится. Европа как Европа, Германия как Германия. Финансовой и политической столицей мира был и есть Лондон, но я до него нынче не добрался.

— Пока, пока ещё столица, — немедленно возразил Владимир Виленович, насмешливо прищурив оба глаза и показав краешки зубов. — Смотри вперёд: хозяевами денег через пару лет будут не Лондон и не ФРС США. Запомни: с двадцать четвёртого декабря две тысячи двенадцатого года Россия юридически становится хозяйкой почти 90 % денег всего мира, а остальным деньгам хозяин Китай. С нами, с нами надо договариваться, вот они и встают на дыбы. Россию как правопреемницу Советского Союза при её рождении изначально поставили в положение проигравшей. Приходится с этим считаться. Будет большой скулёж и серьёзный на Россию наезд, когда на берегах Атлантики врубятся, того от них и ждём. Только бодался телёнок с дубом, пусть медведя приструнить попробуют, а мы на их родео от своей берлоги посмотрим. Сами развлекаются, сами платят свои потанцульки. Запомни ещё: Москву интересует всё, до самых до окраин, но не во всё мудрая Москва вмешивается.

— Учту, Владимир Виленович. Конечно, поживём — увидим, — просто и скромно держась, ответил Августов, не собиравшийся выкладывать шефу, что под псевдонимом уже побывал и в Соединённых Штатах Америки, поскольку интересов неведомых москвичей пока ни в малейшей степени не затронул и не предполагал задевать, непрошено вторгаясь в их замысловатую, на грани фэйка, или блефа, игру. Подоплёка интереса американского финансиста дядюшки Говарда Миддлуотера к перспективному проникновению в Россию и закреплению в ней оригинально задуманным им путём, через родственную связь с Августовыми, для Ивана Кирилловича секретом уже не была. Заманчиво сыграть на этом реально высветившемся интересе свою сольную партию, для чего и нужны действительные козыри, а не гипотетический, не ощутимый в руках, берстенёвский потенциал. — Как здоровье Вилена Фёдоровича? Чуть не полгода в Москве не был, лечился, не видел его.

— Чаще надо в столицу приезжать, а не сидеть сиднем и бирюком в своей Сибири. У нас здесь всё хорошо. Отец в норме. Восемьдесят летом разменял генерал-лейтенант Вилен Фёдорович Берстенёв, бывшие советские комитетчики народ крепкий, и бывшими они, как известно, не бывают. Ну и, слава Богу, пусть там, у себя, в мелких своих европах, загибаются-развиваются, кому и как можется, лишь бы не плакали. Можно подумать, где-то лучше, и там нас ждут. Это Россия большая, ей ведомы всякие: и белые, и красные, и зелёные с жёлтыми, и полосатые в крапинку.

— Я тоже жду тебя в гости в Сибирь, да ты всё отговариваешься занятостью. Банькой из кедра и байкальским омулем тебя не заманишь, не удивишь. Привёзут тебе на днях подарок спецдоставкой, Владимир Виленович, из Европы, прямо с аукциона. Подлинный Пикассо, один из портретов его любовницы Доры. Послушай, что об этом сюжете рассказал русскоговорящий искусствовед-француз, распечатка упакована вместе с полотном.

— Банька и своя кедровая хорошая есть, — равнодушно отозвался москвич, — вон она, а омуль с душком никогда мне не нравился, как и извращёнка вроде сыра с плесенью. Есть же нормальные, стопроцентно чистые продукты. У меня, как у людей из Кремля, только «экстра» из самого хозяйства Марфино.

Августов понимающе покивал головой и включил диктофон своего телефона:

«В конце октября 1900 года Пабло Пикассо вышел из вагона на перрон вокзала Орсэ в Париже. В столице Франции он и остался почти на всю жизнь. Балерина Ольга Хохлова из группы Дягилева стала женой Пикассо, и через три года родился их сын Паоло. После измены Пикассо Ольга потребовала развода. Но Пикассо не соглашался, чтобы не отдавать ей половину своего имущества и картин. Пабло влюбился в 17-летнюю блондинку Мари-Терез Вольтер. Потом у него появилась Дора Маар, девушка-фотограф. Мари-Терез родила от Пикассо дочь Майю. Он не оставлял Мари-Терез и Майю, продолжая отношения с Дорой. Обе женщины как-то даже подрались в период, когда он работал над большим полотном «Герника». Он был очень доволен и с гордостью рассказывал: «Две женщины дерутся из-за меня перед «Герникой». От упрёков Доры он скрывался у Мари-Терез, но потом снова и снова возвращался к Доре, потому что он не был простым испанцем Пабло, но всегда оставался всемирно известным Пикассо. И женщины, и всё окружающее, служили для него только хворостом для творческого костра, в котором рождались его великие картины. От Доры он ушёл к молодой художнице Франсуазе Жело, он даже представил их друг другу. После разрыва с Пикассо Дора два года провела в психлечебнице их приятеля, она была на грани сумасшествия. Позже Пикассо купил ей дом в маленьком городке в Провансе и дал ей несколько картин. Возможно, и этот портрет является одной из отданных Доре картин, среди искусствоведов единого мнения на этот счёт сегодня нет. Дора перестала зарабатывать фотографией и стала ревностной католичкой».

— Спасибо, друг ситный. Умеешь приятно удивить. Верь, не верь, а я, между нами, всю жизнь никак не пойму, братец ты мой, сибиряк, как намазанная глиной тряпка может стоить дороже, например, жилого дома? Как все они там с жиру бесятся! Почему у нас-то не так?!

— Нашего добра у них нет, вот и носятся со своим. Сам понимаешь, Владимир Виленович, мне лично не совсем удобно одаривать моего большого начальника по бизнесу. Это мой племянник Сергей тебе челом бьёт за скорое возвращение родителя, моего младшего брата Бориса Кирилловича Густова, из заграницы.

— Сделаем, родного отца Сергею обязательно вернём. Понимаю и тебя, хочешь, чтобы виновные ответили головой. Ц-тца!.. Со временем. От исполнителей убийства твоих родных избавились сразу, установлены, но найдены уже мёртвыми. От них ниточки к заказчикам уходят далеко и пока обрываются, концы предполагаются, но не доказаны. Опасную вещь, воздушно-космический самолёт, создал твой отец. За бугром они вынуждены покупать каждый слетавший экземпляр, потому что сбить уже не могут. Но и без нас всю мощь самолёта применить тоже не в состоянии, у них он в космос не поднимается, а для работы у земли вылет обычного военного самолёта проще и дешевле. Каждый вылет американского стратегического разведчика SR-71 обходился в восемь миллионов долларов, ещё теми, дорогими деньгами. Вылет августовской машины в четыре-пять раз дешевле уже в современных долларах, вот и посчитай выгоду. Поэтому пусть и дальше покупают, пока мы продаём. Пусть ставят в авиамузеи по всему миру, пусть люди на наше посмотрят. Хорошо!

А что, и твой брат летал в этот раз? Не ожидал. Я слышал, вроде, с новой программой хотели запустить поляка, тоже славянина, с японцем? Какая, вроде бы, разница, зачем твоего брата? Заработался, не особо и вникал, с меня только деньги трясут за продажу самолёта господа-товарищи. На сделке хотели посредничать саудовцы, но кто-то там вклинился, то ли Иран, то ли Йемен, то ли Иордания, то ли Оман, то ли Эмираты — за всеми арабами ведь не уследишь, их много, и всё прибывают в численности, многожёнцы. Мы никого, слышишь, не обвиняем, никогошеньки. В итоге аванс от заказчика получили через японцев, к ним сразу и посадили космоплан, буквально, в течение часа. Рассчитается человек, тогда пусть, что хочет, с аппаратом делает, нам он без надобности, преждевременно появился, потом ещё и лучше построим. Свою долю, как наследника авторских прав, вместо отца, ты тоже получишь по завершении покупателем расчёта с нами. И брата не обидим, фешенебельно отдохнёт немедленно после полёта.

Помнится, племянник твой увлекается старинными монетами, нумизматикой? Я отдарю за Пикассо, не люблю оставаться должным. Ему привезут серебряную монету Владислава, сына польского короля Сигизмунда. Отчеканена именем будущего государя Руси, который в Смутное время не состоялся, не доехал до Москвы. Надпись на ней гласит: «Владислав Жигизмонтович всея Руси Великий князь», лично я в таком порядке её читаю.

— Спасибо, Владимир Виленович.

— Хорошо. И вот какое у меня к тебе дело. Новая проклюнулась тема, Иван Кириллович, не по Германии, не по Японии, о них больше ни слова. Тема для некоторых заинтересованных жгучая, однако, нового в ней ничего нет, любой мальчишка спит и мечтает отрыть клад.

— Обзавестись лопатой и миноискателем?

— Фу, без паники. Отца пытались убедить бывшие люди со Старой площади, видимо, вспомнив на старости лет детство и кладоискательство, что тема и жгучая, и срочная. Но только информацию для них готовили в конторе. Почти с отцовой подачи и они темой завладели. Чем спешить, лучше хорошенько к выезду подготовиться. Отец их трясёт, но они на деньги жмутся, зато постоянно торопят. Отец благодарит тебя за чёткое содействие прошлогодней спелеологической экспедиции. Она обнаружила проходы из ваших мест почти до Узбекистана. Там упёрлись в узкие и низкие туннели, в которых далеко и легко могли пройти только субтильные люди специально выведенной породы горнодобытчиков, ростиком они были около метра. Из твоей Сибири можно свободно пройти, а то и проехать, не только в Москву и Киев, но и в Западную Европу, вернее, даже под Атлантику. На восток от вас пока далеко не ходили.

Мы хотим поручить тебе, Иван Кириллович, кураторство на месте, так что сам копать не будешь. Найдут или нет — ты не в ответе. Связь с нами у тебя будет через людей из воинских частей в ваших краях. Без спешки, зато с соблюдением конфидента, это важнее. Мэр вообще не должен быть в курсе, он отживает, будем менять. Там, у вас, в самом центре Города, у набережной, грандиозная постоянная лужа имени действующего мэра. Сколько на её ликвидацию каждый год затребовали и получали, вместе с обоюдным недовольством по поводу денег, но кормушку свою так и не прикрыли. И этот мэр тоже, уже надоел. Настроения допускает не те. Люди у него осуждают сталинские репрессии, но с ностальгией тоскуют о социалистических временах. Не по чину заворовался? А для вашего губернатора рабочая легенда — изыскательские работы для строительства международного оздоровительно-экологического центра, а то, глядишь, ещё сам рыться начнёт. Предупредим, чтобы раньше времени никакого трезвона в его структурах и СМИ не было, головой ответит.

Московский бизнесмен значительно поглядел на сибирского собеседника, стреляя в двух зайцев сразу и убеждаясь, что Августов предостережение и в свой адрес понял:

— Инвестиции из-за бугра любят тишину и спокойствие. Пообещаем ему крупное расширение аэропорта, речного порта, железнодорожного вокзала в Городе и всё такое. Всё это чистая правда, но деньги не сразу, а как с твоим участием интересная людям тема выстрелит. Решишь тему, будут тебе и открытый выход на любую нашу финансовую структуру, и собственное мощное дело, это я обещаю. А теперь по теме.

Глаза бизнесмена оживились, каждое слово напиталось внутренней энергией и зазвучало:

— Федеральная Резервная Система США была открыта на золото из России, переданное императором Николаем II, надо понимать, реальным её соучредителем, желающим не только крупно заработать, но, вероятно, и контролировать деньги другой страны, которой самой грезилось мировое господство, и он и это знал, и верил в честные правила Большой денежной игры. Много золота, десятки тысяч тонн, вроде, семьдесят тысяч тонн, если верно. Но не мой этот вопрос, международными выяснениями у нас есть, кому заниматься. Сказал для справки.

Старичков интересует и внутренний аспект, и вот его поручили мне. У России не могло физически быть столько своего золота. Наверняка, такое чудовищное количество золота досталось ей из найденных хранилищ Великой Тартарии. Посуди сам: Аляску продали, чтобы строить Транссибирскую железную дорогу на Дальний Восток, значит, ни денег, ни золота у императора Александра Второго ещё не было? И на тебе: золота вдруг столько, что одним пароходом и не увезёшь! Не с неба свалилось. А все ли тартарские золотохранилища найдены? Вот то-то. Всё ещё, в сотый раз перепроверяем. После революции золото не только царской чеканки осело в хранилищах ФРС США. Золото царской семьи также оказалось вывезено за границу. Золото начали вывозить и в Первую Мировую войну в виде оплаты странам Антанты за помощь в войне. Брестский договор о мире Советская Россия подписала 3 марта 1918 года и обязалась тремя траншами передать кайзеровской Германии 243 с половиной тонны золота. Ну, два транша, вроде бы, передали. Один из них из Нижнего Новгорода довезли поездом до Орши, где уже были немцы. Потом 93 тонны золота из Орши считалось вывезенным в страны Антанты после наступившего поражения Германии в войне. Второй транш из хранилища Госбанка в Петрограде вывозили через укреплённый форт Ино на Балтике. Всего в районе Петрограда было ещё около 140 тонн золота, которое, скорее всего, перевезли в Москву и потом большевики потратили на Коминтерн. Но, может быть, мы предполагали, золото осталось и внутри форта Ино, который был взорван комендантом, не доверявшим большевикам? Он был русским патриотом, понимал, что крепость не должна неповреждённой достаться немцам, и взорвал её. Позже, на основании многих косвенных данных, мы начали считать, что при взрыве не было золота в форте Ино, нет его там и сейчас. Есть предположение, что около 50 тонн золота комендант тайно вывез под носом у белофиннов под видом продуктов, орудийных замков, военных материалов и оборудования. А оно куда делось? Всё пока очень мутно. Но — очень надо!

Ты, конечно, знаешь, Иван Кириллович, что колчаковское золото белочехи из Сибири через Японию увезли кружным путём в Европу, к себе, и оно в виде золотого запаса легло в основание под послевоенное учреждение из осколка бывшей Австро-Венгрии нового европейского государства, буржуазной республики Чехословакии. Мы предполагали, что частично колчаковское золото могло в Сибири и осесть, вдоль маршрута вывоза, и долго искали его. Представь теперь себе, что спелеологи, которых ты снабжал и опекал, привезли в прошлом же году в Москву из вашего сибирского Края около центнера или двух золота, говорят по-разному, именно петроградского происхождения. Возможно, золота, вывезенного из форта Ино. Или из петроградского Госбанка. Будем тайно искать у вас этот клад, или эти клады, и ты — местный куратор. Старики здешние не возражают. Хорошо. А сам ты как?

— Согласен, Владимир Виленович. Спасибо за доверие. Поисковикам обещаю зелёную улицу и снабжение по высшей категории. Только вот с военной связью… Армия есть армия, в ней тоже всякие… Неурядицы. Почётче бы проработать, чтобы я там, у нас, не засветился.

— Всё будет подготовлено высокопрофессионально, по-нашенски, будь спокоен, не засветишься. Зато потом окажешься весь в шоколаде, от восстановленного в Израиле колена до обоих ушей, которыми меня внимательно слушаешь… Рынка нет, рынок задавлен государством, но это мы поправим, и ты поучаствуешь. Проблема, ты понимаешь, Иван Кириллович, вовсе и не в армии, какой смешной она кому угодно ни покажется. А в тех ядерных штуках, которые она может запустить, всего лишь нажав на кнопку. Штуки задуманы действительно профессионалами. Опасность в том, что пустить их может и дурак. Поэтому при штуках дураков нигде нет. И к связи с тобой по этой важной старикам теме дураки допущены не будут. Приведу лично тебе пример. Сталин отложил удар по Западной Европе до создания своей атомной бомбы. На карте Генштаба с планом удара написал: «В мой архив», где её и обнаружили через много лет после Сталина и после Советского Союза. Все, кто знал о плане, молчали. Вот на таком же уровне секретности, через пятьдесят лет после нас, ни днём раньше, мы с тобой и двинем нашу тему. Действуй.

5. Выпал снег на Хоккайдо

Наша жизнь — росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь — и всё же…

Исса Кобаяси, рано умерший японский поэт (творил в конце ХVIII — начале XIX вв.)

Оставив вечером свой остывающий МиГ, Борис и Хэйитиро освободились от скафандров, приняли душ и прошли медицинский блиц-контроль. Уже к завершению послеполётного минимума тестов им подготовили и выдали в вещевых мешках туалетные принадлежности, зимнее бельё, униформы без погон, лётные куртки, носки, хлопчатобумажные кепи военного образца, пластиковые мягкие наручные браслеты с чипами для перемещений по территории в разрешённых зонах, соответствующих цвету браслетов. Они получили нитяные шарфы и перчатки, военные ботинки-берцы и талоны на питание в пищеблоке авиабазы Асахикава на ужин и последующие сутки. Хотелось поскорее отдохнуть, от ужина они отказались и наскоро напились лишь чаю. Ночевали в двухместном номере небольшой лётной гостиницы.

Ещё довольно ясным утром два крепких малоразговорчивых японца в одинаковых шляпах и плащах с тёплой подстёжкой принесли к ним в номер по небольшому чемодану на колёсиках и с выдвижной ручкой. В каждом чемодане была гражданская одежда по сезону. Пилотам подсказали, и они обнаружили, что в чемоданы вложены также банковские карты, по десяти тысяч долларов на каждой, сотовые телефоны, авторучки с блокнотиком и временные разрешения на пребывание в стране в течение четырнадцати суток. Вещмешки с военной одеждой японцы, прикреплённые к вновь прибывшим, как понял экипаж МиГа, умело упаковали и унесли.

Перед обедом над обширной зоной от южного Сахалина до главного японского острова Хонсю соприкоснулись и вскоре начали бороться друг с другом два мощных, противоречивых воздушных потока: холодный с Охотского моря и тёплый с Жёлтого и Восточно-Китайского морей. Погода постепенно стала ухудшаться. От залива Анива на юге Сахалина до бухты у портового города Аомори на севере Хонсю пошёл снег, вскоре он усилился до метели, и остров Хоккайдо оказался в самом центре обильных осадков.

До начала снежной бури Густов успел по закрытой связи отчитаться за полёт и передал с банковской карты проспоренные сто долларов своему оператору, хотя тот поначалу брать отказывался, но потом, посмеиваясь, принять согласился. Хэйитиро не стал спорить, поскольку собрался навестить близких родственников на южном острове Кюсю, удовлетворённый свободой и предчувствием нечаянно организовавшейся встречи, и воспринял выигрыш, как добрый знак. «Потом полечу снова в Западную Европу, — сказал Хэй, — возить генералов и полковников. Зайдём, посмотрим на наш МиГ? Простимся с ним».

К полудню с МиГа, не отчищая его внешние поверхности от наростов сажи, успели отстыковать крылья, конформные баки и оба оперения, разоружили, слили топливо, окислитель и рабочие смеси. На летательный аппарат остов МиГа, вызывающий жалость, больше не походил. Пилоты с грустью обошли части заслуженной боевой машины, прикасаясь и поглаживая закоксовавшийся, твёрдый с поверхности, слой грязно-серой копоти. Хэйитиро спросил у пожилого бригадира японских такелажников:

— Куда теперь его?

— Мы не знаем. Нам поручили разобрать и погрузить, завтра ожидают транспортный самолёт «Гелэкси». Только его у нас не примут. Буря дня на три, не меньше. Мы поэтому не торопимся.

Борис сорвал никому больше не нужную пломбу с крышки информационного блока и вынул вторую синюю бусинку, с той самой мисс Рэнди, запланировано уходящей в небытие.

После обеда Борис и Хэйитиро дружески распрощались, и японца на машине увезли в аэропорт Саппоро, как он сказал, на ближайший рейс до Мацуяма или Ивакуни. «С базы Асахикава рейса на Кюсю не предвидится, а то улетел бы отсюда. Снежная круговерть разыгралась от порта Холмск на Сахалине до порта Ниигата на Хонсю. Если пассажирские самолёты из Саппоро из-за непогоды уже не будут летать, когда приеду, найду военных транспортников или отчаянного частника, самолётом всё же быстрее, — сказал Хэй. — Всего тысяча триста километров отсюда, на нашем МиГе трижды моргнуть не успели бы, меньше трёх минут полёта, и вот, попробуй, доберись. Только бы выпустили из аэропорта. Если не улечу, то уеду поездом или уплыву, хоть морем».

Те же два малоразговорчивых японца снова явились к Борису и предложили ему срочно собраться и пройти с ними к автомобилю, пока ещё не замело дороги:

— Не надо беспокоиться, мистер Густов. Мы должны доставить вас в международный туристический центр. Вы увидите неповторимую красоту горы Асахи.

Дорога из долины по горам и бесчисленным холмам заняла около часа. Последние километры по снегу в низинах мощный джип-внедорожник «Тохару» преодолевал, но уже с трудом. Борис задрёмывал ещё в автомобиле. Японцы созвонились со своим начальством и заняли номер по соседству с густовским. Движение прекратилось, наверное, по всему острову, снег повалил стеной, но вдруг снегопад ослабел. Над Хоккайдо закружился самый центр гигантского атмосферного вихря, и немного посветлело. В гостиничном ресторане вместо полдника Борис ещё раз пообедал, не особо интересуясь, где оказался, и на сутки завалился спать. Пришла усталость от полёта и нервного перенапряжения, от резких скачков атмосферного давления немного заболела голова, и казалось, что внутри трясётся и ходуном ходит каждая клеточка. Через сутки он снова сходил поесть и после еды снова уснул, едва головой коснулся подушки. Проснулся Борис от голоса Джеймса Миддлуотера. Слышно его было ещё из коридора. По тому, как он драматически замедленно отчеканивал каждое слово, легко догадаться о степени ярости, которая бушевала в нём:

— Я буду искренним с тем, кто найдет в себе силы быть честным со мной. Ничего нового в условии этом нет. Так поступает каждый. Есть какая-то странность в том, что меня не слышат и не хотят услышать. Наверное, я говорю не то?

В дверь постучали. Борис накинул халат и распахнул её. Акико смогла сказать только:

— Милый…

Борис увидел её расширенные глаза, вздрагивающие веки, обнял и удержал на ослабевших у неё ногах, прижав к себе. И весь мир, вся Вселенная закружилась вокруг них, двоих, на целую вечность.

— Здравствуй, Борис, — раздался голос Миддлуотера. — Багаж впустите к себе, господа. Я в номере рядом. Извините, мне надо побыть одному.

— Ему постоянно звонят из Америки, — сказала Борису Акико. — Против него начато расследование. Ему хотят много чего приписать. Как ты себя чувствуешь? Всё удачно? Ты спишь днём? Почему?

— Я здоров, просто отсыпался, и обо мне потом. А вот что с тобой случилось, почему ты без памяти выбежала из диспетчерской? Где вы были? Я ведь ничего не знаю…

— Сначала в душ, все разговоры потом. Я рада, что ты в порядке. Медицинский контроль что показал? Нет! Всё, всё потом. Иначе никогда разговоры не кончатся. Ухожу.

После душа Акико выглядела успокоенной и даже посвежевшей, особенно, переодетая и слегка подкрашенная, чтобы прикрыть дугообразную синеву под глазами. Борис успел одеться и закинуть постель в спальне. К ним постучался Миддлуотер. Он явно сумел взять себя в руки, устроился в гостиной в мягкое кресло у бездействующего камина и попросил Бориса рассказать главное о полёте. Борис рассказал очень коротко, без живописной детализации.

— А мы побывали у саудитов, — оживившись, начал рассказывать Джеймс. — Ваш МиГ должен был приземлиться на саудовской базе Принц Султан. Отличная взлётно-посадочная четырёхкилометровая полоса, все условия идеальные, только унитазы ещё не золотые. Вот что значит — купаться в нефти! Вдруг что-то пошло не так. Я был уже у диспетчеров перед вашей предполагаемой посадкой, а Эйко оставалась в том же здании, во временном Центре управления полётом, как вдруг услышала, что вас могут сбить, и испугалась. У арабов возникли споры, надо ли вас защищать, выслать ли перехватчики, чтобы предотвратить возможную атаку. Пока выясняли, может ли хоть кто-то подняться в воздух, вы отбились от нападавших сами. Покупатель тоже отслеживал ситуацию и немедленно отказался от сделки, не пожелав рисковать крупным авансом. Сразу с авиабазы уехал и представитель посредника. Мы тогда включили запасный план «Б».

— Я понял, почему Акико выбежала из здания вне себя, — сказал Борис. — А чей рядом стоял «Дюзенберг»?

— Ты всё уже рассказала, Эйко? До меня? — Миддлуотер готов был снова вскипеть.

— Я ничего ещё не успела рассказать, приводила себя в порядок в ванной, Джим, и вышла оттуда одновременно с твоим приходом.

— Я воспринял Акико через её взволнованное состояние, — сказал Борис. — Обычное астральное зрение, на каком угодно расстоянии, особенно, между родственными душами.

— Мне только этих, твоих с Акико, заумных штучек не хватало. Предлагаю пойти поужинать. Кто, кстати, платит за всё это?

— Идём, Акико? — спросил Борис. — Как сообщил хозяин отеля, Москва открыла мне здесь кредит, в разумных пределах всё оплатят. Так чей, всё-таки, был «Дюзенберг»? Очень редкая и дорогая американская машина чуть не тридцатых годов прошлого века.

— Автомобиль дилера, представителя посредника, кого-то из многочисленных Саудовских принцев. Когда-то у моего отца был такой же, пока он не распродал всю автоколлекцию и не перешёл на разведение любимых кур и коллекционирование исторических самолётов. А вот кто был заказчиком, покупателем МиГа, мы никогда, наверное, не узнаем. Да и зачем? Интереснее узнать, кто пытался сбить вас и сорвать сделку?

За ужином Миддлуотер заказал токайского вина из Венгрии и упросил Бориса и японку хотя бы символически смочить губы с ним за компанию, настолько ему было тяжко на душе. Акико сделала вид, что смочила губы, а Борис смочил и спросил, что известно Джеймсу об устройстве, при охоте на которое он в паре с Хэйитиро выступил в качестве приманки.

Миддлуотер отвечал почти равнодушно:

— Насколько известно, вся военная проблема оказалась по весу меньше комара. Бытовой компьютер с чьей-то убогой кухни. С излучателем, настроенным на появление МиГа. Вот МиГ летит. Этот дряхлый «комп» улавливает его приближение, реагирует, включается. Загружается. Излучает: — бац! Самолёт получает информационное «впечатление», что подвергся жестокому лучевому удару, что-то в нём выходит из строя. Сознания пилотировавших самолёт людей погружаются в анализы собственных грехов, рассмотрения своих душ, как носителей грехов, и подвергают себя саморазъеданию. Не в потустороннем чистилище, а ещё при жизни, прямо здесь, на земле, в полёте. На подходящем для этого материале из информационного поля собственной души или планеты. Или другого человека. Самая ценная вещь — программа, с ней сейчас разбираются. Наверняка, она очень проста. Но составлена на таком энциклопедически объёмистом материале, что нужна армия экспертов из самых разных сфер знаний, от каждого по буковке, по циферке. Примерно, так.

— Может ли такое быть? — спросила Акико.

— Почему не может быть? Ещё как может… Если вся наша Вселенная — крохотный пузырек космического вакуума, с изнанки которого точно так же развивается, но от конца к своему началу, Антивселенная. Время в ней течёт вспять, от финиша к началу времён. Причём, обе они, Вселенная и Антивселенная, существуют, пока длится индуистский день Брахмы, пока его веки раскрыты, и он бодрствует. Баланс соблюдён, и практически всё может быть…

Джеймс пригубил полглотка вина:

— Может, конечно же, ещё как может такое быть!.. Новая здесь, собственно, только программа, воздействующая на сознание человека, подобно любой мировой религии, и понуждающая его раскаяться в содеянном. Каждого, разумеется, в своём. «Солярис» читали? Такую программу, как у сознания мыслящего океана Соляриса, кто-то взял и сделал.

— А автора этой программы удалось захватить?

— Пока не удалось. Но это вопрос только времени, найдут. Может, он новоявленный пророк, выступивший против всемирного зла и в совершенстве освоивший компьютерное программирование. Не обязательно ведь пророк обязан явиться в рубище… Авторы — все мы, наша цивилизация — автор. Да, вся наша погрязшая в грехе и невежестве цивилизация, с которой мне лично меньше всего хотелось бы иметь дело. Так ведь приходится. Ибо я — тоже только человек. Homo sum… Ни пить, ни есть не хочется и не можется, дорогие мои. Как бы поскорее со всем этим развязаться…

Он отодвинул и бокал и тарелку:

— Я опозорен, раздавлен и уничтожен. Я стал понимать, что, выполняя изо дня в день поручения моего непосредственного руководства, руководителя, не знаю, что уж там говорил ему, наедине с ним, президент, которому докладывал о наших с вами делах всегда я лично, я испытывал удовлетворение от моей востребованности. И знал, что президент в постановке любой задачи добивался равновесия в назначении для её решения людей.

Я мог быть удовлетворён или недоволен начальством, мог осуждать те или иные действия. Оценивать их как своевременные или безграмотные, но я получал подпитку, был занят, при деле, и начинал беспокоиться, если переставал получать руководящие указания и, значит, мог стать ненужным. И тогда я деликатно подталкивал того или иного сам. Президент ведь никогда не отдавал мне непосредственно поручений. Всегда делал это через кого-то, а мне лишь советовал, причём, ненавязчиво. Я, таким образом, организовывал себе всё новые и новые бесполезные работы. Лишь бы ощущать себя постоянно занятым делом, втайне рассчитывая, что будут замечены и оценены мои умения и способности. Сейчас я этого лишён. Мой ум остался без пищи. Мне нечего обдумывать, некого критиковать. Всё исчезло, как не бывало. И теперь либо предъявят обвинения, либо… Мне предложено следующее звание, генерал-майора, с условием, что я ухожу в отставку в мирное время. Так для чего нужна была она, моя востребованность? Поверишь, что стараются непременно отстранить тех, кто соприкоснулся с вашим русским МиГом. Но уже не убивают. Хотя вас в полёте атаковать ещё попробовали, ну, это по старинке, так мне кажется. Или вне всякой связи, просто из вредности.

— Остаётся самому стать президентом, если тебя это так заедает, — серьёзно посоветовал Борис, понимая, что последнюю фразу Джеймс сказал, чтобы лишний раз не обеспокоить Акико, хотя остановиться следовало парой фраз раньше. А она опустила глаза и с интересом рассматривала свои руки, сложенные на коленях, и, словно любуясь, даже пошевеливала тонкими длинными пальцами.

— Видишь ли, в моей стране лицо, избранное президентом страны на всеобщих выборах, приступает к исполнению своих обязанностей с 20 января года, следующего за годом выборов. Каждый американец знает это наизусть. Выборы проходят в первый вторник после первого понедельника ноября каждого високосного года. Сейчас у нас две тысячи десятый, так что ты не прав: действительная предвыборная лихорадка начнётся в две тысячи двенадцатом. К шоу с предварительными выборами я серьёзно не отношусь, часто это срежиссированная фикция для легковеров, предварительный результат не всегда подтверждается. Потом по-крупному залихорадит в две тысячи шестнадцатом, две тысячи двадцатом и так далее. В промежутке между днём выборов и 20 января избранное лицо так и считается «лицом, избранным президентом» и в течение трёх месяцев вникает в дела, входит в курс, знакомится с наиболее острыми проблемами и высшими секретами государства. Обязанности президента продолжает исполнять в этот период предшественник вновь избранного, человек, избранный на этот пост четыре года тому назад. Или восемь лет, если он был президентом два срока. Но не более. Хотя ФДР был три срока, я имею в виду Франклина Делано Рузвельта, но тогда была Вторая Мировая война…

Акико тоже захотелось сказать Джеймсу что-то в качестве психологической поддержки:

— Человека с рождения окружают множества явлений, событий, факторов. Или понятий и ощущений невидимых, неосязаемых, предполагаемых. Но они вызывают порой в человеке чувства и эмоции, ничуть не менее сильные, чем вещи, явления или объекты видимые и осязаемые. Не реагируй, Джим, на то, что не случилось.

— Сегодня президентство пролетает мимо меня, — с гримаской брезгливости высказался Миддлуотер, — я не готов. Война — это событие, не вписывающееся ни в какие положения здравого смысла. Тем более, против собственного государства, которому я служил, а оно со мной так обошлось. Но ничего сейчас не изменишь, остаётся принять действительность, вернуться к семье и попытаться жить дальше. Вы отдохните, отец пришлёт за мной самолёт послезавтра. И будь, что будет! Идём? Нет ещё? Тогда спокойной вам ночи.

Утром Акико, лёжа рядом, заметила, что я в ленивой истоме приоткрываю глаза, указала на заснеженную гору Асахи, заполнившую бледно-розовым сиянием всё расшторенное окно, и взяла с прикроватной тумбочки свою верную Джоди:

— Послушаем? Это стихи Рины Левинзон. Она очень поддержала меня своими стихами в Аравии, иначе я могла бы сойти с ума. Я обязательно заучу их наизусть. Ворожат над душами строчки иерусалимской волшебницы Рины, кажется, что она написала их о нас с тобой, Борис:

Я безмолвно шевельнул губами, согласен, пожалуйста, и Джоди стала читать:

СНЕГ В ИЕРУСАЛИМЕ

Снег шёл и таял на лету,

И шёл опять, и снова таял.

И на холмах, и на мосту

Блестела кромка золотая.

Весь Иерусалим в снегу,

Но лишь на миг, как день вчерашний,

И вот опять темнели башни,

И холод покидал строку.

Случайный снежный ком-птенец

Развеял это наважденье,

И наше местонахожденье

Реальным стало, наконец!

— Ещё, пожалуйста, — заворожённо прошептал я, не решаясь заговорить громче, чтобы не поколебать то неосязаемое, но ощутимое, что, вместе с могущественным воздействием сияния легендарной горы и проникновенной мелодики стихов, волшебно спустилось с небес и окутало нас. Акико поискала и скоро нашла следующее стихотворение, с посвящением, которое Джоди тактично опустила, но без названия, такие у Рины встречаются довольно часто:

А жизнь и есть тепло и торжество,

Короткое паренье над веками.

Не надо добиваться ничего,

А просто жить, как дерево и камень.

И просто воздух медленный вбирать,

Не умирать, покуда не приспело,

И не просить, и ничего не брать,

А только жить легко и неумело.

— Ещё, — снова прошептал я и повторил, — «Короткое паренье над веками». Какой дар Божий, слёзы выбивает, лучше и точнее этих летящих строк не скажешь, паренье над всей историей человечества, но всего лишь на отпущенный жизненный срок.

А после… после жизнь начнётся снова,

Совсем другая — лёгкая, как дым,

Как тень крыла и отзвук сна земного,

Дарованная только нам двоим.

Смотри же в эти дали, не печалясь,

Там вечность расставляет невода,

Всё для того, чтоб мы не разлучались

При жизни, после жизни — никогда.

— «И не просить, и ничего не брать, а только жить…», — повторила и Акико, — только жить. Спасибо, Рина. Иногда мне кажется, что Рина и Марина Цветаева — родные сёстры. Так владеть русским языком, так проникать в глубину сердца. Я не в силах выдержать внутренних потрясений больше, чем от трёх-четырёх стихотворений обеих, и Марины и Рины, кряду. Тем более, после того страшного потрясения, которое постигло меня в Аравии.

— Я знаю, как на Сахалине, а он ведь рядом, хирург Зоя Гавриловна после труднейшей операции дала моему отцу, Кириллу Михайловичу Августову, умный совет — никогда не вспоминать о том, что могло бы быть, если это не случилось. Мы с тобой живы, и слава Богу!

— Да. Я больше не стану об этом вспоминать, спасибо и этой русской женщине тоже, светлая ей память. Интересно бы найти обеих её дочерей. И очень хочется воочию увидеть Рину, но она так далеко, в Иерусалиме. Было бы правильно, хотя бы раз в году, живыми видеть тех, кто вечно нам дорог, и собрать всех вместе. Разве не смог бы сделать этого Бог людям добрым, если Воланду по силам собрать на бал преступников? Неужели наши люди не будут и друг другу интересны? Обязательно будут! Ой, проболтаем завтрак! Вставай! Военный подъём, лежебок!

Сегодня обещают днём таяние снега, Борис, а к вечеру снова придёт снежный циклон или антициклон, я не запомнила, или от усталости и переживаний перепутала один с другим, но очень хотела бы после завтрака прогуляться с тобой и Джимом. Его надо поддержать, ведь мы почти друзья с ним, не так ли? Можем стать друзьями, если он будет меньше гнуть из себя. Так по-русски? Да, правильно! И надо что-нибудь купить, хотя бы выглядеть туристами, а не белыми воронами среди них, в наших городских костюмах.

— Таяние снега русские называют и одним словом — оттепель. От тепла. Снег тает, потому что оттеплел, хотя так уже не говорят.

— А здесь неплохо, — сказал Миддлуотер, спокойно встретивший нас в холле первого этажа, — много молодёжи. Но вы, двое великовозрастных, видите только друг друга. И всё же, Борис, дай мне твой сотовый телефон, спишу себе номер.

Я повиновался. Носил его с собой, но не пользовался.

— Да, молодых много, — согласилась Акико и чуть порозовела, — есть даже композитор-китаец, правда, с Тайваня, а не из материкового Китая. Мы не познакомились, но мне нравится, как он музицирует на синтезаторе, в его руках как будто целый оркестр. Ему тоже нравится Рыбников. Китаец часто играет мелодии про карие вишни и белый шиповник.

— Возьму после завтрака лыжи, — добавил Джеймс и вдруг спросил, — кто-нибудь составит мне компанию?

— Мне противопоказано, — немедленно отказалась Акико и поправилась, — я хотела сказать, что так и не научилась ходить на лыжах. И будет оттепель.

— Остаются прогулка и любование горными видами, пока позволяет погода, — согласился американец. — Спасибо вам, вы вчера здорово меня поддержали.

После прогулки он зашёл с нами в универсальный магазинчик при отеле и со смехом сказал Акико, что ни разу не видел ещё, как она покупает вещи. Впрочем, с женой он по магазинам тоже не ходил, подбирать готовую одежду Джеймсу Миддлуотеру не было ни необходимости, ни привычки.

Переодевшись туристами, мы снова вышли на воздух, без Джеймса, но по дорожкам текли ручейки, и далеко мы в этот раз не уходили. Когда мы вернулись с предобеденной прогулки, Акико включила телевизор и устроилась перед ним. Гостиничный телекомплекс показывал запись с Риверданс — темпераментными ирландскими танцами для гармонизации духа и тела, так решила моя любимая.

В номере потемнело. Она подошла к окну:

— Похолодало, всё застывает и снова падает снег. Укрывает под соснами, по склонам гор, все старые грехи. Он, как листы альбома, на которых можно снова писать, пока снег не растает.

Пока я был в тренажёрном зале, Акико исписала, исчеркала, испортила с обеих сторон и выбросила в урну в туалетной комнате всю бумагу, какую нашла в номере. У меня возникло ощущение, что она чего-то ждёт, но мне об этом не расскажет, и я не решался спрашивать.

Но она сказала сама, что пыталась написать необходимое письмо, а вместо него написала стихи на русском языке и, пока у неё не получилось, была, словно в лихорадке, и не могла успокоиться несколько часов. Меня не было в номере три часа. Её стихи остались для меня неприкосновенной тайной. Письмо она могла продиктовать своей Джоди, но не стала. Почему?

На следующее утро мне почудилось спросонок, что я проспал всё на свете. Акико давно встала, и в номере её не было. Я заглянул в окно. Казалось, затяжные снегопады снова отрезали нас от всего остального мира и от горы Асахи, разумеется. Оделся и тоже вышел, осматривая холлы и интерьеры, воспроизводящие интересное японцам швейцарское шале. Мне показалось, что Акико должна быть на первом этаже гостиницы, в каминном зале, стены которого украшали почему-то европейские эстампы в металлических тонких обрамлениях и кашпо с висящими из них зеленолистыми плетями аспарагусов. Наконец-то, я разглядел хотя бы это.

Ещё на лестнице я слышу, как потрескивают полутораметровые поленья в огромном камине, огонь никак не разгорается, потому что сверху давит тёмное небо с плотными многоснежными тучами. Снег за окнами всё валит и валит. На первом этаже гостиницы в полутёмном каминном зале горят лишь несколько лампочек при входе. На душе становится ещё сумрачнее оттого, что в зале лениво перебирает клавиши музыкального синтезатора «Хайтачи» давешний композитор-китаец с Тайваня. Не понять, какую мелодию подбирает он и, не завершив, обрывает печальные звуки. Склоняется в задумчивости над инструментом, вновь переключает тумблеры, подбирая звучания различных инструментов, и слышатся то лёгкие прикосновения к струнам сямисэна, то протяжные вздохи японской бамбуковой флейты сякухати. Вот он взъерошил черноволосую шевелюру, поднял голову и с каким-то странным и неожиданным удивлением, которое я ощутил ясно, повернул лицо к окну, как если бы ждал чего-то для себя отсюда, от окна с невидимой из-за снегопада, но ощутимой горой Асахи.

И я перевёл мой взгляд в том же направлении. У панорамного окна словно закаменела в глубокой грусти моя любимая. Она стоит спиной к каминному залу, и я так и не вошёл в зал из коридора, и остановился у стены, и не решился приблизиться. Мне показалось, что если я сделаю ещё хотя бы шаг, то совершу величайшее кощунство. Я почти вжался в стену и только смотрел и смотрел во все глаза, как если бы хотел запомнить эту неожиданную и печальную до пронзительности сцену на всю жизнь. «Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…» Всё та же, любимая ею, рок-опера «Юнона» и «Авось!» припомнилась мне.

На Акико белый гладкий свитер, тёмно-синие, как МиГ, брюки от лыжного костюма. Спинку она держала не менее прямо, чем виденная мной некогда Женни Маркс. Фоном за её тонкой фигурой пасмурно-сиреневое небо, покрытые снегом и влажные голые ветки, с которых то и дело обваливаются протяжённые снежные поленья. Волосы Акико свила сегодня в подобие струи водопада, перебросила на грудь и укрыла под своеобразной пеленой руки. Я ведь могу рассматривать Акико со всех сторон и заглядывать ей в лицо, не трогаясь с места.

На нижние ресницы её правого глаза медленно покатилась мельчайшая слезинка. И снова за окном с очередной ветки свалилась протяжённая снежная оболочка.

Как будто тончайшие звоны колокольчиков, в которые звонят эльфы на заре на росном лугу, родились неизвестно где, и неведомо откуда поплыли по пространству зала.

Композитор склонился над инструментом и легко прикасается к клавишам. Мелодия на этот раз получилась у него совершенно определённая, нежная и по-восточному очень печальная, трогающая и проникающая и в сердце, и в самую душу. Он проиграл как будто вступление и поднял голову к Акико. Зазвучали переливы очень знакомого, родного голоса…

Продолжая стоять лицом к окну, негромко запела Акико. Она запела по-русски:

Капля росы,

Как мне жаль,

Что на заре травинку гложешь.

Лучше с ресниц смой печаль,

Хоть не слеза ты — и всё же…

Она умолкла, а печальная восточная мелодия всё продолжала звучать. Я прикрыл глаза, потому что у меня защемило в сердце и тоже захотелось заплакать оттого, что я не понимал причины неожиданной грусти моей любимой. А ещё я не знал, по уговору они с композитором музицируют в каминном зале или это получилось спонтанно.

— На каком языке вы пели, уважаемая прекрасная незнакомка? — Китайский композитор довёл мелодию до конца, опустил руки на колени и выпрямился. Вопрос он задал по-английски.

— На русском, — не оборачиваясь, тихо ответила Акико.

— Это стихи? Ваши стихи?

— Это пятистрочная танка из тридцати одного слога. Она русская. У меня получилась русская танка.

— О чём ваши стихи?

Акико страдальчески закрыла глаза, замотала головой и с трудом выговорила:

— Извините… Спасибо вам за мелодию, в которой я так нуждалась, и вы это поняли.

— Эту музыку, взяв за основу древнюю китайскую мелодию, написал сын великого российского композитора Алексея Рыбникова Андрей к фильму-сказке «Волшебный портрет», это песня Сяо-Цин. Вы хотели услышать именно её, и я интуитивно понял это ещё вчера, когда вас увидел. Но сумел подобрать только сегодня и рад вам помочь.

В эту ночь Акико была со мной то удивительно нежной, то набрасывалась, как голодная тигрица, ненасытно, со стоном, требуя всё новых и новых ласк и удовлетворений.

Мы позавтракали вдвоём, ощущая себя во власти утомления. Миддлуотер улетел ещё ночью. В номере Акико обняла меня, потом неожиданно отстранилась и твёрдо проговорила:

— Я должна оставить тебя, Борис. Я уезжаю. Ты ко мне не приедешь, прошу тебя не перечить. Ты не сможешь полноценно жить здесь. Тебе предстоит научиться жить в своей стране, построить жизнь на Родине. Я не могу этого дать. И, когда ты сумеешь стать…

— Почему, Акико?

— Потому, что теперь это касается лично меня. Того, что предстоит сделать мне самой. Помочь в этом ты не сумеешь. Прошу тебя, не надо слов и долгого прощания. Я не прощаюсь и говорю только: прости меня. Больше ничего…

И она приложила палец к моим губам:

— Отвернись, Борис, и не смотри мне в спину. Мне надо уйти.

6. На семи ветрах. Раздумья возле Храма Любви

В оставшиеся дни разрешённого пребывания в стране Восходящего Солнца мне пришлось снова побывать в Токио, уладить всё, связанное с увольнением из военно-воздушного корпуса сил ООН и получить причитающийся расчёт. В общей сложности, вместе с деньгами, теми, заработанными на бирже ещё у Акико, у меня образовалась сумма в полмиллиона с хвостиком долларов. Мне очень помогли сопровождающие, без которых я ни с чем не справился бы. Они и напомнили купить японские сувениры и выбрали их для меня. Полное безразличие к происходящему не покидало меня, поскольку каждый взгляд на узкие, сверх всякой меры переполненные людьми, токийские улицы, в сутолоку в бесчисленных коридорах официальных учреждений, заставлял отыскивать на минуту отошедшую от меня по какой-то причине Акико, как было всего лишь этим летом. Военная косточка, живая внутри, заставила меня созвониться с Москвой и заказать форму с подполковничьими звёздами на погонах. В кадровую службу Вооружённых Сил я не могу явиться в штатском, а старой формы у меня давно нет. Значки, планки и сами награды всегда при мне.

В Москву я улетал из токийского международного аэропорта Нарита экономическим рейсом с промежуточной посадкой в пакистанском Карачи. Но посадили нас неожиданно в Улан-Баторе, и Монголия вновь напомнила мне о моей любимой.

Мы с Хэйитиро наколобродили и сильно нашкодили на относительно небольших высотах над Азией. Нарушили и сместили временные потоки, испортили погоду и привязали к земле множество воздушных судов. Пусть нас простят великодушно все, кому мы в чём-то помешали в связи с неагрессивной международной борьбой с агрессивным международным терроризмом.

Я сказал в аэропорту таксисту, что мне надо к русским. Не запомнил название российской организации, то ли это было консульство, то ли государственный комитет по экономическим связям, то ли что-то ещё, но отфиксировал, что там меня приветливо встретили, напоили хорошим чаем, профессионально помогли с гостиницей и в покупке билета на скорый поезд Пекин-Москва, но только на завтра. Так у меня образовалось свободное время побродить по столице Монголии.

Понемногу я отвлёкся от печальных дум и хотя бы чуть-чуть стал видеть обстановку, внутри которой перемещали меня непредсказуемо выбирающие направление ноги. Помню, что был на главной площади города, помню там могучее белое здание, похожее на плоское лицо монгольского бахадура в надвинутом до бровей золотом шлеме. Зачем-то решил проехаться на троллейбусе, но не знаю, где вышел. Мне было всё равно, куда идти.

Если бы я правильно выбрал путь движения, и мне хватило сил, через месяц или два я добрёл бы до пустыни Гоби и авиабазы ООН к безупречному служаке Бен Мордехаю, доброй Зиминой и интеллигентным медикам, питомцам парижской Сорбонны, супругам Кокорин. Только что сказать им об уходе Акико? Огорчить тоже?

Какой-то русский водитель стоявшей у чего-то автофуры по доброй воле и от хорошего настроения подсказал мне, что поблизости памятник Георгию Константиновичу Жукову, а в отдалении интересный старинный Храм Любви с множеством интересных скульптур, слившихся в различных классических позах в любовных объятиях. Я побрёл к Храму, не уверен, что к рекомендованному, не заинтересовавшись памятником, и нашёптывал по-русски чьё-то древнее японское стихотворение, памятное по хоккайдскому дому Акико:

Любила ль, нет ли

она меня, — не знаю…

Только образ

её, в повязке драгоценной,

всё время предо мною…

Вдоль просторных столичных улиц разгуливали сильные ветры с различных направлений, отовсюду несли с собой холодную степную пыль. Я вспоминал, как непривычно смотрелась Акико в невесть где добытой газовой косынке, становящейся в воспоминаниях тоже драгоценной для меня. Я не понимал, зачем ей нужно было столько времени уделять мне, заботиться, ласкать и принимать мои ласки, чтобы потом беспричинно взять и всё единым взмахом, как-то по-самурайски, разрубить, даже без боевой ярости, но обдуманно. Я понимал, что и в мыслях избегаю такого словосочетания, как «восточная дикость», потому что не мог допустить, чтобы на образ Акико пала хотя бы тень этих слов. У меня слезились от злого ветра глаза, и я вытирал их рукой, потому что носового платка в штатскую одежду мне почему-то не положили, или я его незаметно потерял, а купить не додумался ни в Японии, ни здесь. По-европейски одетые горожане прикрывали лица марлевыми повязками, и казалось, что все они провинциально бесцеремонно смотрят на меня с осуждением, как на деревенщину, не знающую бытовых норм. Или на единственного пьяного. Это ощущение врезалось в память, потому что до приезда в Улан-Батор мне и в голову не приходило, что монголы, как провинциалы на отшибе европейской цивилизации, более дисциплинированны и культурны, чем многие в моей стране, включая меня, грешного. Даже некоторые из монголов в национальных синих дэли, похожих на халаты, возможно, степняки, тоже пользовались повязками, но эти не проявляли ко мне ни любопытства, ни интереса. Мне помнятся ещё донёсшиеся то ли из окон общежития с рабочим контингентом из России, то ли из школы бальных танцев, если такая в Улан-Баторе есть, звуки старого вальса «На сопках Маньчжурии»:

Плачет, плачет мать-старушка,

Плачет молодая жена.

Плачут все, как один человек,

Злой рок и судьбу кляня…

Я бродил по дорожкам на территории Храма и, наверное, монастыря при нём. Бесцельно и смутно скользил мой взгляд по двум каменным львам у входа, развеваемым ветрами голубым лентам, изогнутым кровлям и расцвеченным стенам разнообразных внутренних построек, непредсказуемо диковинным очертаниям каких-то вычурных гигантских каменных ступ с прахом после сожжения почивших святых или содержащих привозные реликвии, бронзовых молитвенных барабанов хурдэ, прокручивание которых равнозначно прочтению молитв и гарантирует прощение соответствующих грехов. Запомнил огромную позолоченную статую, наверное, Майтрейи внутри специально выстроенного молитвенного павильона, да простится Буддой моя безграмотность и в реликвиях, и в буддизме, и его ответвлениях и школах, и без конца прокручивал в сумеречной голове одну из последних фраз, слышанных от Акико:

— Я не могу этого дать.

Что она имела в виду? Разве я что-то у неё просил? Что именно касается лично её, в чём я не смог бы ей помочь? Вспоминал неоднократно слышанные от неё слова: «Мы чувствуем человека. Мы принимаем за своего такого, чьи ритмы резонируют, попадая в унисон с нашими собственными». Я — что, ей чужой? Я в какой-то не такой стране жил?! Она — не такая, как другие? Если не понял её сам, из каких источников, книг, газет и фильмов смог бы о ней узнать, чтобы объяснить себе её неожиданное решение об уходе? Если она всё ещё считает меня неполноценным, нуждающимся в её помощи, то отказала в ней, потому что не может «этого дать»? Чего — дать?

Я невольно улыбнулся, впервые после ухода Акико, припомнив премудрые поучения Павла Михайловича Башлыкова в один из моих приездов в Москву на сессию в академии, но уже не помню, по какому поводу: «Ты рассуждай логически, в соответствии с законом тождества — первым законом логики. Принимай во внимание второй — закон противоречия. Поступай же в соответствии с законом исключенного третьего: что — да, а чего нет и быть не может. Пример. Душа твоя может либо достичь, либо не достичь рая. Одновременно там и не там она пребывать не может. Но запомни: закон третий неприменим к мирам иной природы. В иных мирах что угодно и кто угодно может естественным образом пребывать и там, и не там, и где угодно. Быть вместе тем и не тем, как у Льюиса Кэрролла с Алисой в стране чудес».

У Храма Любви, если это был он, с его явственно ощутимой высокой энергетикой при мне имеется полный научный комплект законов логики, я нахожусь не в раю, не в нирване, а в нашем мире. Рассуждаю, первое: я и Акико тождественны, мы любим друг друга. Принимаю во внимание второе, что мы с ней оба хороши и противоречивы. И я совершенно исключу то, третье, что мы расстались навсегда. Я должен стать достойным её любви и доверия. И пусть мне помогут вечная любовь к нам Бога, все Силы Небесные, все видимые и невидимые боги и все святые всех времён и народов. Да будет так!

Где-то, уже снова в городе, я настолько заставил себя успокоиться, после посещения Храма Любви, что додумался в магазине русской книги купить себе в долгую даже на скором поезде дорогу исторический роман интересного пермского писателя Александра Иванова «Золото бунта, или Вниз по реке теснин». Мне пришло в проясняющуюся постепенно в Улан-Баторе голову в поездке отключиться от всего и сосредоточиться только на чтении. Каково было моё изумление, когда в двухместном купе спального вагона, открыв её, я увидел, что издана книга в Санкт-Петербурге в 2012 году, то есть через два года! Поскольку сейчас заканчивался октябрь только ещё 2010 года!

Нечего сказать, добротно, славненько полетали мы с Хэйитиро на отцовском МиГе! Ну и последствия. Это же надо, так смешать времена над огромным континентом, что локальные возмущения времени докатились и до Улан-Батора…

Глава третья

ПОДПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ЖДЁТ

«Как живёшь ты, отчий дом?»

А.Д. Дементьев

7. Вражьи происки

Утром, без десяти секунд в назначенное время, осмотревшись и подтянувшись, подполковник военно-космических сил Борис Кириллович Густов постучался и приоткрыл высоченную евродверь, как вспомнилось, в лучшие времена дубовую, с пудовой ручищей, смахивавшей на бронзовый пушечный ствол из тех орудий, что были брошены Наполеоном и красовались в Кремле перед Арсеналом до победы демократии и, возможно, красуются и поныне, если неизвестные доброхоты не сволокли их в пункт приёма цветных металлов.

Но Густов, оказавшись в Москве, в Кремле рассчитывал побывать позже, когда решится вопрос о дальнейшем прохождении службы. Тогда, он надеялся, можно будет ознакомиться с пока ещё столицей, которую, по некоторым слухам, могут перенести далеко на восток, поскольку гигантский город втянул в себя ничего теперь не производящую, явственно паразитирующую четверть населения страны и давно уже съедает не только тощающий государственный бюджет, но и сам себя, закупорил свои транспортные артерии, умерщвляет жилую среду и природу Подмосковья на тысячи квадратных километров вокруг.

Густов отметил спартанский дизайн заменённой глухой белой евродвери, не вяжущийся с сохранившимися державными ореховыми панелями коридорных стен, и то, что сделана дверь была второпях, из тонких сырых досок, уже рассохшихся и местами потресканных, покосился на золочёную субтильную фитюльку вместо массивной дверной ручки. Осторожно заглянул в необозримый кабинет на втором этаже указанного ему одного из обширного комплекса зданий совмещённого для экономии бюджетных средств Главного Объединенного Управления кадров и воспитательно-пенитенциарной работы Министерства обороны Эрэф. Густова тут же обдало холодом и застоявшимся запахом архивно-учрежденческой пыли, который не мог заглушить ежеутренне возобновляемый удушливый аромат поддельной французской туалетной воды и скисающих паров алкоголя.

— Разрешите войти?

Хозяин кабинета, коренастый наутюженный багроволицый полковник, несколько криво избоченясь, монархически старательно возвышался над пережившим многих восседателей памятником советского крупноблочного мебельного зодчества в дальнем левом углу кабинета. Он неохотно и с недовольством оторвался от разостланной перед ним газеты и, от отвлечения внимания не находя слов, замотал головой с седеньким вензелем, заботливо, но как бы незатейливо выписанным на загорелой твёрдой лысинке. От обеспокоения не вовремя он мгновенно побагровел ещё шибче, предостерегающе поднял руку и исподлобья, поверх тёмно-серых роговых очков, придававших ему вид умной сосредоточенности, принялся неторопливо разглядывать Густова. Убедившись в невысоком звании незнакомого посетителя, он несколько раз приоткрыл и закрыл рот, как бы примеряясь поудачнее выразиться, или проглотить пришельца, а потом полуразборчиво от скороговорения, но неожиданно миролюбиво произнёс:

— А вот же у меня на восемь срочное оперативное совещание назначено.

И кивком указал на ряд вначале показавшихся пустыми стульев, стоящих в простенке между исполинской высоты окнами, через которые начал просачиваться серенький октябрьский рассвет, не заглушаемый отсутствующим из-за экономии уличным освещением.

Борис вгляделся и прямо перед собой обнаружил вжавшихся в спинки и сидения четырёх офицеров, от напряженного ожидания мимикрически приобретших лицами и форменной одеждой блёклый цвет старой мебельной обивки: двух капитанов, майора и одного подполковника. Все четверо казались плоскими, как камбала, но полупрозрачными и одинаково ненастоящими. Все четверо судорожно сжимали красными от морозца пальцами импортные папки для документов и папками пригнетали книзу свои вздрагивающие колени.

К совещанию Густов не приготовился, поскольку никто о нём его не предупреждал, но не успел и рта раскрыть, чтобы доложить об этом полковнику, как зазвучали сигналы точного времени. Ото всех сторон сразу и из всех внутренностей дома-дворца накатил утробный гул и тут же откатился, словно спросонок зевнуло или вздохнуло монументальное здание всеми своими фасадами, лестницами, коридорами, подвалами и гигантскими кабинетами. Офицеры немедленно раскрыли свои импортные папки.

— Подождите в коридоре, — насупив брови, строго сказал Густову багроволицый полковник. — Посидите на стульчике.

И неожиданно выкрикнул:

— Я сказал: закройте за собой дверь! Оттуда!

«Вот так так, — выходя и невольно поёживаясь, подумал Борис и нехотя устроился в длинном коридоре на оцарапанном стуле напротив двери в кабинет. — Кто ж так назначает?»

С первого взгляда, брошенного внутрь помещения, считал Оноре де Бальзак, сразу видно, что там царит, счастье и радость или уныние. «Ну уж нет… Какая-то чудовищная фантасмагория… Фантастическая нелепость. Невозможность. Да он — элементарный вампир, — недоумевая, торопливо размышлял Борис. — Реликт ушедших времён. Как всё просто: подчинённые трепещут от одного его взгляда, он только этого и добивается, читает будто бы газетку, а сам сидит и жрёт их ауры, а потом очищается от людского негатива водкой. Ну, от меня ты, господин полковник, страха не дождёшься».

Послышалось тяжелое гупанье и, временами, шарканье двух пар ног по вытертому ковровому коридорному покрытию. Молоденькие солдатики, ещё мальчишки, в зимних бушлатах для хозяйственных работ и в летних хлопчатобумажных кепочках, вдвоём за ручку несли тяжеленное подоржавевшее местами цинковое ведро со строительным цементным раствором. Когда они приблизились, тот, что выглядел постарше, поразвинченнее и поразбитнее, не глядя на Густова, сказал:

— Вы бы, господин подполковник, переставили стул. Вы сели слева от напротив двери, а сядьте справа. Нам аккурат здесь работать надо будет.

Борис послушно переставил стул и пересел, всматриваясь, где солдаты собрались работать, но ничего похожего на начало ремонта не обнаружил. В ту же минуту дверь кабинета отворилась, и поспешно вышел полковник. Мундир его сильно натянулся выпирающим животом.

— Пришли? — хмурясь и как бы волнуясь, спросил он. — Расстегнитесь! Сверху. И это… Как сказать? Не гимнастерки, а что это у вас? Так сказать, кителя… Тоже. Быстрее, быстрее — время, время идёт!..

Солдаты расстегнули бушлаты и воротники рабочих курток.

— Наклонитесь! Я сказал: ко мне! — скомандовал полковник и скрупулёзно изучил сквозь очки состояние застиранных подворотничков. Издал удовлетворённый хмык.

— Эти поднимите… Штанинины! Время! Время! Время! Быстрее!..

Солдаты приподняли штанины над шнуровкой разбитых, но ярко начищенных ботинок.

Полковник вскрикнул, выдохнул и рывком наклонился, целясь головой между солдатами. Обеими выброшенными в стороны руками он ухватился за голенища носков каждого из солдат и сильно дёрнул их кверху. Носки выдержали. Полковник выпрямился, втягивая в себя воздух и помещая выпучившиеся глаза в орбиты. Отпыхиваясь и возвращаясь лицом к своей обычной багровизне, но не дав ещё себе отдышаться, удовлетворённой скороговоркой выпалил:

— Одеты по уставной форме. Можете приступать. А вы тут, — он повернулся лицом к Густову, — ещё подождите с полчасика.

Он засеменил ножками под животом и ринулся с места, проскочил было мимо Бориса, но круто развернулся и сумел юркнуть в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

— Время пошло наше, — сказал разбитной солдат, вынул из военной кепочки сигарету без фильтра, аккуратно разломил её пополам и подал половинку сотоварищу. Не обращая на чужого Густова ни малейшего внимания, они закурили.

Почти не касаясь ногами пола, как невесомая балерина, по коридору, озабоченно хмурясь, беззвучно пролетел свой майор с импортной папкой в правой руке.

Солдаты одновременно вытянули руки по швам, одновременно автоматически, как если бы выполняли ружейные приёмы, высунули до отказа языки, их кончиками подхватили с губ дымящиеся половинки сигарет, одновременно сложили языки пополам и втянули в рты вместе с сигаретками, убрав, таким образом, следы нарушения вовнутрь себя. Дружно выдохнув ноздрями, они вмиг развеяли волны едкого дыма. Едва свой майор исчез в далях коридора, дымящиеся окурки мгновенно вернулись в исходное положение, на губу.

— Спасибо капитану Питушину, — сказал солдатик помоложе. — Не дал бы он свои старые штрипки от галифе, выдернул бы полковник Пердунов у нас поголёшки носок из ботинок. И отправил бы обратно в часть не емши.

— А что ты себе думаешь, салага, — точно бы выдернул, так и знай, самих-то носков и нету, весь вечер штрипки к поголёшкам пришивали. Ладно, что ещё нитки крепкие в роте нашлись не из распущенных бинтов, как на подворотнички, — значительно приосаниваясь, солидно согласился старший. — Накрылась бы нам халява. Уж лучше здесь сидеть, чем без куска в части. — И мечтательно добавил:

— Может, опять нам поесть полковник Пиртунов по будеброту купит.

— По бутеброду, — меланхолически поправил младший. — Не спорь, точно знаю, хоть и признаю, что ещё салага.

— Ну-ка, высунь язык и скажи: солдат, дай пороху, — потребовал разбитной. — Давай, блин, короче, говори, мямли.

— Гав-гав, вай фо уфу, — старательно выговорил младший, высунув язык и вытянув тонкую шею из ворота бушлата.

— Обещаю: сейчас сил нет, но потом точно дам по уху, если ещё раз исказишь про нашего капитана Петра Иваныча с инициалами и фамилией. Что за Питушин? Если не знаешь, почему у него имя и отчество знаменитые, говори только фамилию, Тушин. Он — один нормальный у нас мужик. Про него в толстой книжке, бают, прописано, где про бой в Бородино. Про нашего капитана Тушина. Усёк, скажи-ка, ведь недаром?

Окурки в губах у них исчезли, докуренные дотла, сигаретный пепел на ковровом покрытии солдаты аккуратно затёрли подошвами.

— Сейчас держись, — прислушиваясь, сказал тот, что постарше. — Разогрелся полкан.

По зданию раскатился словно бы пушечный выстрел, в воздухе материализовалась пыль десятилетий. На высоте фута от пола рядом с евродверью вывалился из стены кусок примерно с квадратный же фут, а если учесть и толщину стены, то объёмом с фута три кубических.

— Вот, блин, Пиртунов бьёт на совещании! — восхитился старший солдат. — Точно, подошвы у него от водолазов.

— Нет же у нас денег на водолазов, вроде бы, — засомневался младший.

— Так импортные же они, подошвы-то, козёл. Свинцовые, наверно. Или эти, как их, наш капитан ещё рассказывал, какие бывают военные материалы, из американской танковой брони, из обеднённого урана.

— Чего он на них взъедается?

— Тебе, салабон, знать не положено. Служба ихая такая, — гордясь своей опытностью, проговорил разбитной. — Чтоб имям служба мёдом не казалась.

Младший поковырял выпавший кусок стены носком ботинка:

— А пинат-то стенку пошто?

— Не порть казённое имущество, не хватит доносить, босой останешься, — сделал ему замечание разбитной. — И г…вно это не кроши, самим же убирать. До вечера далёко, как до царя. Пинат… Неграмотный. Он сам лично проверяет всё наощупь и завсегда для верности ногой пинает. Давай примерять.

Они вдвоём попытались приподнять выпавший кусок стены, но не смогли.

— Опять простой, опять с голодухи. Было бы чем, был бы нам ещё перекур, — сказал тонкошеий и, поворачиваясь к Густову, состроил жалостную рожицу:

— А у вас нету закурить, господин подполковник? Есть?

Борис мгновенно просчитал варианты словесных препирательств с юными разгильдяями и ответил правдиво:

— Не курю.

— На нет и ни хрена нет, — проговорил старший из солдат, — и в ногах правды нет.

Оба солдата, как по команде, опустились на корточки и оперлись спинами на ореховую стенную панель.

— Слышь, что он им кричит: «бездельники», гутарит, — сказал, кивнув на сквозную дыру, младший из солдат. — А как его настоящая фамилия, не Пердунов же, в самом деле?

— Тебе какая разница? — лениво спросил старший и мечтательно прикрыл глаза. — Ты молись, чтобы он вмазал, когда этих отпустит. Вот и станет добрый. Тогда накормит.

— Дак хоть что-то знать. Я-то недавно, а ты, с после курса молодого бойца, второй уж год сюда ходишь. Что потом дома про службу рассказывать?

— Не-а! Сперва я в то здание ходил, пока было с целым потолком. Та-ак наш полкан пнул не туда, что там сразу потолок и угол упали. Уже его не починят. Это у них теперича другое, три месяца как уплотнённое, — не открывая глаз, лениво проговорил опытный. — Вроде, кадровиков то ли с тюрьмами, то ли с дисбатами объединили, нет же денег в стране. А девкам дома, что ты хошь наплетёшь, всё одно не проверят. Птички на петлички на дембель достань, скажи, в самой авиации служил, под дрожащим крылом самолёта крылатые бомбы и лазерные ракеты подвешивал. У нас, блин, в аэродромном обслуживании и службы-то никакой теперь нету, метёлок не запасли. На птичек в петлички и то металла нет, а то в хозроте умельцы сами бы выточили.

— Да уж в деревне и девки все уже знают, что авиации у нас никакой не стало. Порезали и продали всё на экспорт чухонцам. Что-то другое надо плести. А вот скажи ещё: как это у него выходит — он вмазывает, а потом от него не пахнет? Какая это химика?

— Импортные таблетки за валюту жрёт, от них потом в желудке булькает и цирроз в печёнке делается. С простой водки же ни у кого не забулькает… Видел, потроха в брюхе какие у него? Во как выпирают!

— А в караул на той неделе нашему взводу идти, возьмут меня? — не мог успокоиться младший. — Может, пороху дадут… Ты, эвона, дразнишься, что я ещё его не нюхал. А какой он, порох?

— Уймись, не дадут, — отрезал старший. — Порох бывает в патронах. И патроны не дадут, всё генералами налево югам распродано. Зачем они? И без патронов наши в прошлый караул собачку дачную прикладом забубенили. Сдуру в часть забежала, любопытства ради. Может, тоже с голодухи, к зиме брошенная, тут ей, бедной, и настал кирдык. Соли не было, так старой лаврушки побольше со склада напи…дили — ох, и вкуснота получилась, кто ел, говорят!.. Что там охранять, в карауле? Грибок обоссанный, под которым стоишь?

— А амбары или эти, как их, боксы с техникой? За штабом, за колючей проволокой…

— Не амбары, салабон, а ангары. С какой такой ещё техникой? Кто её когда видел? Ребята, которые в караул ходили, ну, кто дембелям да фазанам проигрывает на наряды, говорят по секрету, они как есть нарисованные там, все эти ангары, — понизив голос, зашептал старший. — Для дезухи своим, чтобы верили, что армия ещё есть. На большущем полотне. Как ветер подует — оно, блин, и захлопает. А дождик пройдёт — так ангары те и обвисают. Ничего там нет за этим полотном, один лес. Если не повырубили на коттеджи генералам, на сауны. Помолчи, земеля, дай соснуть… Ведь жрать же хочется, ты соображай, поимей хоть совесть.

— Полотно-то, оно же очень, ну о-очень большое получается, — не поверил тонкошеий солдат, — дорого, поди.

— Так импортное же. Ихий президент дал по гранту нашему. И колючая проволка против прохода к полотну. А чтоб не сняли её пьяндалыги, не стащили для чухонцев, эту проволку как раз и охраняют. Замолчь, сказал.

— Не ихий, а ихний, — меланхолически поправил младший и зевнул, но старшему лень стало возразить.

Они наладились было вздремнуть, но тут распахнулась заветная евродверь и из неё показались офицеры: два красных, взмокших капитана вели под руки немолодого бледного подполковника, майор на подгибающихся ногах шел самостоятельно и нёс все импортные папки, обеими руками прижав их к груди.

Младший солдат хотел встать, но старший только открыл на вышедших глаза, поглядел и пренебрежительно мигнул ему: «Сиди, мол, им не до нас, береги силы».

Густов пропустил пропотевшую процессию, поморщился, дёрнув носом, решительно постучался и вошёл в кабинет, постепенно заполняемый слабым поздним солнцем.

Седенький полковник стоял к нему спиной, лицом в угол, ногой торопливо захлопнул дверцу тумбочки с телефонами, к левому уху прижал телефонную трубку. Правой рукой он, не оборачиваясь, указал Густову на ряд стульев в простенке между окон.

— Это я пони… Алло-х-х-х!.. Понимаю… Да, так точно. Про сокращение штатов я вас отлично понимаю, господин за… — Судя по торжественному и слегка насмешливому тону, полковник явно говорил с кем-то из довольно высокого начальства. Дескать, только прикажите, выполним в момент, нам всё нипочём. Вот он закивал головой, перебросил трубку к правому уху, резво развернулся на месте и молодцевато вытянулся, обратившись спиной к тумбочке. Разговаривая, наклонился над столом и механически, не глядя, перебросил бумагу из одной раскрытой папки в раскрытую другую.

— Так точно… Вот только что на эту тему провёл совещание с личным составом… Да, рабо… Да, прорабаты… Алло-х-х-х!.. Господин заместитель… По вопросу объединения с пенитенциарной систе… Считаю, своевременно… Все кадровые перемещения без волокиты в одной системе… Оттуда сразу туда, без проволочек! Тоже так считаю! Алло-ф-ф-ф!.. Как, как вы говорите? Дума решила?! Ещё сокращение финансирования? Куда уж ещё? Я понимаю, что такое насущная необходимость, господин заместитель мини… Так точно! Поддерживаем. Все мы, говорю, это поддерживаем. Мы все… Почему я так далеко? Так я сейчас нахожусь в другом здании… Уплотнился. И вы переехали? Вы тоже в другом здании? Алло-х-х!.. Так вы сейчас прямо надо мной? Нет? Вы в совсем другом здании? Так и я сейчас в совсем другом здании. Так точно!

Он снова перебросил трубку из руки в руку и к другому уху, кинул на стол очки и, пританцовывая от нетерпения на месте, повернулся спиной к замершему на стуле в ожидании Густову и лицом к городу за окнами.

— А у вас что сейчас из вашего окна видно? Так и у меня тоже ограду, улицу и площадь с постаментом от памятника… Да, две улицы. Обе две. Так вы сейчас прямо надо мной, господин заместитель министра! Определились с нашей дислокацией с вами. Алло-х-х-х!.. Ф-ф-ф! Что за связь!.. Я вам докладываю, что нахожусь тоже в другом здании. Я понял. Понял, я говорю…

Он перебросил трубку к противоположному уху и отбежал, семеня, от кабинетного стола к двери, насколько позволил телефонный шнур. Вглядевшись без очков, обнаружил не заделанную дыру в стене и вернулся к письменному столу.

— Как вы говорите? Алло-х-х! Ф-фь-фь! Алло!.. — Наконец, он дунул в трубку с такой силой, что вполне мог бы продуть всю длину провода, окажись он полым. — Говорите! Я записываю… Да. Кто унёс очки? Диктуйте… А-н-т-о-н… Да, для точности лучше по буквам. Крупными буквами диктуйте, нет же очков. Сейчас адъютанта вызову, поищет… Так нет же его, забыл в работе совсем, сократили его от меня, я говорю!.. Антон — я записал. Да, записал, я говорю. Согласен, лучше факс, чем с такой связ… Но его нет. И у вас факса нет? И у меня тоже нет. Алло-х-х!.. Антон… Семён… Обоих записал. На какие их должностя? Или разжалуются? Нет? Семён… Семёнович — я понял! Да, я понял: Семёнович… Макаров? Алло-ф-ф!.. Мака-мака-ренко… Записал.

Он повернулся к Густову:

— Пожалуйста, майора Полупопчука позовите… Нет, я сам, вы же не знаете… Где тут у меня звонок с кнопкой? Вот чёрт, не сделали еще…

И снова в трубку, прервавшись на секунду, чтобы пробулькалось в глубинах живота:

— Господин заммини… Алло! А откуда вы его знае… Нет, я вас понял, что он — Антон Семёнович… Он в каком звании? В каком? Он гражданский? На высших курсах сказали? На совещании? А у кого сказали? Кто, спрашиваю, принял решение? А должность его? И что он, сказали? Кто он? Педагог? А степень у него? Научная… Он труды имеет? Труды он имеет? Публикации? Рекомендованы? Пенетенци… Так я его труды, господин заместитель министра, наизусть знаю!.. Да, так точно! Конечно… Уже выполняем. Напоминаю, что, между прочим, я — кандидат е-е-е-е-ических наук. Да… Да, наизусть знаю. Говорю, знаю давно. До связи, господин…

Он уселся за свой монументальный стол в то самое мгновение, когда в кабинет вошёл давешний майор. Подошёл, не глянув на Густова, и за три шага до стола встал руки по швам.

— Так вот, — полковник нацелился в майора суровым и подозрительным взглядом и, не промедлив, метнул ему по воздуху листок бумаги. — Я тут нацарапал в спешке… От замминистра… Вы разберитесь срочно.

Майор сделал два шага вперёд, поймал листок, не дав ему лечь на пол, и отступил.

— Читайте! — крикнул полковник, начиная багроветь больше нормы.

Майор, стоя навытяжку и держа перед собой листок, старательно зашевелил губами:

— А… Ап… Апто? Ан-то… Ан-то… Антонов?

Полковник побагровел до предела:

— Вас повысили в звании… Вам родина доверила… Что ж вы, уже и прочитать, что ли, не можете?!

— Так точно. Господин полковник, читаю вслух: Антонов Семён Ма-рко… Мар-кович? Антонов Семён Мака-рович! Что я с ним должен сделать?

— Призвать!.. — выкрикнул полковник в негодовании.

— Так точно, призвать, — немного растерянно подтвердил майор. — Только… Разрешите доложить: призывают военные комиссариаты по месту постоянного жительства военнообязанных…

— Нет, это я вам докладываю! — Полковник побагровел выше всяких пределов, но, странное дело, может быть, сказалась чиновная выучка, только он отбросил свою скороговорку, заставил себя успокоиться и утишил голос до нормы:

— Так вот, это я, слышите вы, это я вам докладываю, что вы совершенно не соответствуете требованиям той работы, которая руководством на наш отдел возлагается. Таким не место в аппарате Министерства! Очень даже можете украсить собой отдалённый гарнизон. Вам что больше нравится, к югу или похолоднее? Призвать…

— Так точно, призвать, — сказал, холодея и бледнея, майор.

— Нет, когда я говорю, вы молчите! — вскипел полковник и выскочил из-за стола с возобновлением бульканья в животе. — Что вы влезаете? У вас уже была возможность на нашем проводимом совещании высказать свои соображения, как лучше наладить работу в отделе! Так вы же отмалчиваетесь, когда надо делать! Сотый раз не устаю повторять, что это не я вас, а это вы меня должны учить! Я постоянно занят, но я всегда готов учиться, в отличие от вас. Вы же собрались все здесь у меня в отделе, как-то подобрались сплошные бездельники… Командуете тут, понимаете… Работать мешаете. Вы понимаете, что вы мне работать мешаете? Мне, организатору кадрового строительства… По рукам — по ногам опять меня связываете…

Он состроил не просто брезгливую, а какую-то гадливую гримасу и с нею скоро-скоро по кругу засеменил по кабинету. Вдруг вспомнил про не заделанную дыру, достал из кармана ассигнацию, приотворил дверь и сунул руку с ассигнацией в коридор:

— Держите!

Майор тут же повернулся к Пиртунову лицом и сделал к нему шаг.

— Я это даю не вам, а им, — чутко отреагировал полковник, оглянувшись на майора и постепенно возвращаясь цветом лица к норме. Крикнул солдатам в дверную щель:

— Буфет в другом здании, понятно? Скажите, что пришли от меня! Вас обоих или, так сказать, кого-то одного, туда пусть пропустят, разберитесь там.

Он захлопнул дверь, почти бегом вернулся к столу и сразу перебежал к телефонам:

— Надо срочно позвонить. Совсем забыл. Э-эх-х… Вы, майор, не уходите! Мы ещё с вами добеседуем, кое-кого выведем на чистую воду.

Майор снова чётко повернулся к полковнику.

— Алло-х-х-х! Кто это? Я членораздельно говорю: к-т-о э-т-о? Х-х-х! Ф-ф-ф! Я говорю… Кто это? Это полковник Пиртунов. Это ты? Звоню насчет контейнеров. Забери их у меня с дачи в районе Завидово. Нет, не по Рублёвскому шоссе, тот, какой, значит, с шоссе, тот — другой полковник, а это я, который возле Завидово. А-а-лоф-ф-ф… Нет, мне не надо эту, так сказать, финскую, от финнов. У неё антресоли низкие, новая фуражка не входит. Как это, это как так ещё — раньше надо было смотреть?! Вам же было переведено порядка двадцать семь тысяч рублей… Кто же знал… Да, говорю: кто же знал, что у них такие военные шапочки низкие… Как у них называются? Финки? С кожаным козырьком тоже финки? Кто сказал: чем слабее армия, тем выше тулья? И ножи — тоже финки? Х-х-х!.. Да… Ф-ф-фь!.. Да, говорю… Кто же знал… Живут там, рядом с Петербургом… Вроде бы, холоднее у них должно быть, значит, и фуражки не меньше наших, ах-ха-ха. Ну да, на север от Москвы… Я говорю: на север от кольцевой автодороги… Нет, это Финляндия — от нас на север, от кольцевой автодороги… Связь, т-твою… Или контакты. Что за связь… Это Финляндия… Да не водка «Финляндия»! Я говорю… Всё, отбой. Отбой, я сказал. Нет, лучше мне бы повыше, итальянскую… Тьфу ты, чёрт, прервали, не дадут договорить!..

Он уселся за стол и непонимающе посмотрел на майора.

Раздался телефонный звонок.

— Я занят, перезвоните мне через шесть минут. — И, вскипев, крикнул в трубку:

— Я сказал: у меня совещание срочное, люди в кабинете сидят. Перезвоните через пять с половиной минут.

Раздался телефонный звонок.

— Адъютант! Нет его… Я вам сам перезвоню через девять минут.

Полковник, разговаривая по телефону, одновременно развязал одной рукой тесёмки и раскрыл папку на своем столе. Вынул вслепую какой-то лист и положил перед собой.

— Вы готовы записывать, майор? Вы же ничего никогда не помните. Потому никогда и не готовы. Я хочу вас предупредить, что это большое искусство — подготовить приказ, который ляжет на подпись Министру обороны… Поищите у меня в папках документ, я для вас заранее заготовил, осталось только вставить в компьютер, одну буковку надо перебить… Нет, лучше я сам, всё равно вы ничего не в состоянии найти…

Звонок. Пиртунов с досадой перебросил документ в ящик стола, потом закрыл папку.

— Я сам перезвоню вам через десять минут.

Брякнул трубкой об аппарат и торопливо высказался:

— Я помню о вас, господин майор. Я о вашем отношении к службе всё отлично помню. Такие, как вы, порочат армию!..

Звонок.

— Перезвоните через шесть… Нет, через девять с половиной минут. Что вы здесь у меня в кабинете делаете, майор, почему вы всё ещё у себя не работаете?

— Вы приказали — Антонова призвать, господин полковник. Разреш…

— Чтобы подготовить серьёзный документ… Нет, вы, пожалуйста, помолчите, господин майор, когда я говорю. Раскомандовались тут. Я сказал, помолчите. Призвать — это значит призвать всё ваше воображение, весь ваш опыт кадровика-специалиста. Вы понимаете, что означает творчески подойти к порученному вам делу? К кадрово-пенитенциарной системе! Что вы знаете об этой новейшей системе и что вам положено знать? Что у вас за бумажка в руке? Не прячьте в карман и не носите документы в карманах. Вам же купили папки! Нет, вы ответьте мне: вам купили папки?! Нет! Отмолчаться не удастся! Что вы тут из меня дурака делаете? Я по службе никогда дураком не был и не буду! Вы уж лучше помолчите, всё равно ведь ничего умного сказать мне не сможете! И помолчите! Вам купили импортные папки? Или сможете? Я вам сотый раз говорю…

Звонок. Полковник приподнял и припечатал трубку к аппарату.

— Так… О чём это вы здесь докладывали, майор? А не подготовить ли нам приказ? Как вы думаете, мне кажется, лучше было бы пустить приказом. Замминистра, он, конечно, есть зам, хоть и Первый, но за подписью Министра оно как-то вернее бы было. Что скажете? Время! Всё-таки, майор, вы, не теряя время, срочно пойдёте к себе и там с толком, с пользой для дела, подумайте…

Звонок.

— Вот как раз сейчас прорабатываем, господин заместитель мини… Какой Хайрадинов, кто такой? Да, он у меня тут в кабинете сидит. С утра дожидается. Ф-ф-фу!.. Так точно. Будет исполнено.

— Я вам сотый или сто первый раз говорю, господин майор, что ожидал бы от вас, что к вопросам кадрового строительства Вооружённых Сил…

Звонок.

— Полковник Пиртунов. Папки перепутали! Я говорю, что у нас папки перепутали. Такие у нас тут сотрудники работают!.. Х-х-х-х! Ф-ф-ф!.. Ал-ло-х-х-ф-ф!.. Как его фамилия? Фраердинов? Нет или да? Хаердинов? Что он сделал? В гостинице в Сибири? В какой гостинице? Выясняете? Что — пьяный дебош? Я говорю, папки с личными делами перепутали. Да, такие работают здесь некоторые сотрудники, настолько безответственно относятся к своей работе! К работе, я говорю!.. Ал-ло-х-х-ф-ф!.. Так точно, я с вами согласен, что безобразие! Отъявленные… Гайрутдинов? А вы куда звоните? Нет, полковник Пиртунов. Да нет, исключено! Я сказал: исключено! Да как же вы говорите, что он у меня сидит?.. Это из Управления делами президента? А-а-а, это вы — Гаердинов? А вы от какого президента?! Какой компании? Или, так сказать, общества? Акционерного? Я вам сам через… Тогда и не надо! Звон-нят…

Борис посмотрел на часы: без семнадцати минут одиннадцать.

— Я сказал: свободны, майор. До следующего моего замечания.

Майор вышел.

— Подождите в коридоре, — сказал полковник Густову.

Борис поднялся и сделал шаг: — Разрешите обрати… — Борис хотел представиться и тем напомнить о себе, но полковник вновь остановил его резким жестом.

— Отставить, сидите, — передумал Пиртунов, снял телефонную трубку и принялся накручивать диск номеронабирателя. — Вот как раз сейчас, пока вы ещё подполковник, ваш вопрос решается. Там, наверху! Вот как кое-где, оказывается, на местах, некоторые геройски служат! Вы из Сибири? Х-м-м, пьяный дебош! А как вам на юг, в гарнизон на южные Курилы? Если не помешают опять некоторые товарищи. Господа, так сказать, офицеры… Ал-ло-х-х-х!.. Ф-ф-ф!..

Борис терпеливо ждал, потому что полковник так и не дал ему рта открыть. Пиртунов непонятно куда звонил, угрожал, требовал, согласовывал, трудился. Становилось яснее, что полковнику, старому, опытному, битому перестраховщику, важнее всего было не только сымитировать собственную бурную деятельность и создать о себе впечатление во всех доступных ему властных сферах, но и не допустить при этом ничего такого, за что когда-либо можно стало бы его тюкнуть. И для этого необходима была поддержка вышестоящих, необходимо было неустанно создавать её для себя в их мнениях. При этом ни на волосок, ни на йоту нельзя было поступиться достигнутым уровнем собственной власти. Не получая энергетической подпитки в любом её виде, полковник явно страдал и всё более и более торопился.

За секунды до начала звучания полуденных сигналов точного времени полковник Пиртунов схватил со стола подаренные когда-то к юбилею карманные часы, захлопнул крышку и сунул их в карман брюк. Левой рукой подхватил подмышку первую попавшуюся на столе папку. Вся выпуленная им Густову тирада как раз уместилась в оставшееся время, в которое он также успел с антресоли встроенного в стену шкафа выхватить и надеть форменную фуражку с полуметровой тульёй:

— Вы вот что, господин подполковник… Здесь вам не в Сибири… Как дебоширить… А как ответ держать… Зайдите к майору Полупопчуку после обеда, он, так сказать, — толковый офицер, наш перспективный сотрудник. Ах да, вы же не знаете, где он сидит… Ну — завтра. Или тогда отбывайте в свой гарнизон, министерский приказ там будет раньше вас. Мы же здесь, в отличие от вас там, на периферии, работаем… Всегда лично убеждаюсь, так сказать, наощупь. Не ленюсь своей рукой потрогать. Что вы мне хотите сказать?

И, успев побагроветь, с началом следующей секунды гневно крикнул:

— Я вам сказал: немедленно отбыть в гарнизон!

Он успел уложиться в оставшееся до обеденного перерыва служебное время. С началом первого писка сигнала точного времени необычные метаморфозы стали происходить с полковником Пиртуновым: он стремительно съёжился вместе с фуражкой и формой, съёжился и одновременно покрылся диковинными перьями, превращаясь в птичку, в пичугу, в какого-то странного, невиданного воробья. Словами, переходящими в птичий свист, он, вылетая прямо сквозь стену кабинета в коридор, скороговоркой выдал на прощание:

— Я в думский комитет, потом в правительство… С-с-с… С-свис-сь…

«На вторую работу отметиться, на вторую работу в административно-хозяйственную часть коммерческой фирмы, потом сразу на пьянку», — честно прочирикало уже из толщи стены его эфирное тело.

Ото всех сторон, из всех внутренностей здания понеслись хлопанье крыльев и лживый птичий щебет:

— Я в министерство, я в департамент, я в академию, я на объект, я в правительство, я в воинскую часть… — И тонкоэфирное верное: «На вторую работу, на вторую работу, на вторую работу…» Одно тело пискнуло: «А я на третью работу…», от молоденькой воробьихи донеслось: «А я с начальником и шампанским в сауну».

Метаморфоза неожиданно произошла и с Густовым: его золотые подполковничьи погоны с серебряными орлами стремительно удлинились на всю длину рук, удлинились и оперились. С изумлением он понял, что превращается в жёлтого аиста, приснившегося когда-то Акико. Крылья взмахнули сами собой и вынесли его в коридор, к дремлющим солдатам. Густов бы и взлетел, но чиновные воробьи, стремясь покинуть здание, атаковали его со всех сторон. Натыкаясь на него, биясь с налёту о его эфирное тело, как дробь из охотничьего ружья, они сбили-таки его, и он на ноги опустился на ковровое покрытие, поневоле решив переждать воистину паническую воробьиную эвакуацию.

Тихое царапанье привлекло его внимание: вконец отощавшая мышь, выбравшись через не заделанную дыру откуда-то из глубины стены, сумела вскарабкаться по проржавелым стенкам ведра, принесённого солдатами, и встала на отогнутой кромке его стенки на задние лапки. Балансируя хвостиком, она молитвенно сложила передние лапки перед грудкой, воззрилась тоскливо на мгновение в небеса и бросилась в ведро, в никак не твердеющий без нормы цемента якобы строительный раствор, и, вместо того, чтобы погрузиться в вечность, в отчаянии поплыла в мутной жиже по кругу.

Между тем, вся тысячная стая диковинных государственных пернатых, оглушая хлопаньем крыльев и без умолку галдя, пролетела прочь из снова вздохнувшего здания над фигурной оградой и на считанные мгновения расселась на голых зимних ветках деревьев вдоль бульвара, отчего деревья как будто ожили. Ветки прогнулись и словно зазеленели, потому что необычные воробьи отличались от природных уличных сереньких воробьёв не только осанистостью и дородством, но и зеленовато-табачным оттенком форменных перышек. Если бы возможно было в эти мгновения заглянуть ещё и в глаза державных пернатых, неосторожный отшатнулся бы. Потому что обнаружилась бы наиважнейшая их отличительная черта: в них не было живых искорок естественной жизни. Зато из их тяжких, налитых демоническим ядом глазных яблок тускло сочились какие-то особенные, ведомственно-силовые нахальство и нечеловеческий эгоизм. От ртутной тяжести налитых и отравленных державным ядом глаз и нижние веки выглядели набрякшими и словно бы с подвывертом. Нагло оглядев соседей и округу, каждый из них сам собой поднялся в воздух и полетел с импортной папкой в свою личную сторону. И стало ясно, что никакая это не дружная стая, что расцветка форменных пёрышек у этих служилых воробьёв никогда не будет иметь никакого значения для остальных, обычных людей, как и цвета собирающих их под своей сенью государственных флагов.

Борис горько вздохнул, поднял голову и расправил плечи. Золотые волшебные крылья счастливо вынесли Густова из кошмарного чиновного здания.

8. До Бога высоко, до царя далёко

Обнаружив прилипшую к дверной ручке кабинета начальника кадровой службы вражескую информационную программу, подполковник воздушно-космических сил России Борис Кириллович Густов мысленно стёр и уничтожил её: «Такой им хочется видеть российскую оборону. Вот же вражьи происки!». Покосился на золотые звёздочки на своих двухпросветных погонах, прочёл надпись на бумажке, вставленную в табличку: «Подполковник Поликарп Лукич Попчук», улыбнулся, вспомнив «майора Полупопчука», и решительно постучал в дверь.

Подполковник Попчук принял решение о подготовке приказа на увольнение Густова из рядов Вооружённых Сил за считанные минуты. Он задал всего несколько вопросов, но Борис интуитивно уловил не озвученные Попчуком предпосылки к его решению: летать лично Густову не на чем, никто на нас нападать, вроде бы, не собирается, с американцами доверительные обмены делегациями, китайцы остаются расположенными к нам соседями и торговыми партнёрами, на европейские недовольства мы ноль внимания, оставаться на службе для счёта, «для мебели», бессмысленно. И, вообще, Министерством Обороны проводится дальнейшее сокращение кадрового офицерского состава на основе принятого финансирования.

— Понимаю, на какой уникальной машине вы летали в заграничной командировке, Борис Кириллович, — подполковник Попчук очень по-человечески посмотрел в глаза увольняемому подполковнику, — возьмите в расчёт, у нас в стране подобная новая техника на вооружении появится ещё не скоро, а освоенных вами типов самолётов на вооружении тоже нет. Для переучивания на другой тип самолёта и полётный тренаж топлива достаточно не выделяется. Имеющиеся лётчики недозагружены, не добирают часов полётов до годовой нормы. И добрый вам совет: смените хотя бы свою фамилию, тому есть веские причины. Документы будут оформлены на вашу новую фамилию.

— Августов, — хриплым голосом назвался Борис, — имя и отчество пусть будут прежними.

— Хорошо, Борис Кириллович. По линии ООН вы отчитались, к вам у нас претензий и замечаний нет. Здесь за вами ничего не числится, всё сдали перед зарубежной командировкой, получить ничего не успели. Приказ, документы, литер на проезд получите после обеда в канцелярии. Уехать, если нет дел в столице, успеете сегодня, через Казань, через Екатеринбург. Гостиницы дороги. Положенное пособие увольняемому будет переведено на новую фамилию через военкомат по месту постоянного проживания в течение месяца, как подпишет Министр. Письменную Благодарность Президента России за участие в поддержании международной безопасности получите там же. Вопросы?

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Удачи на гражданке, Борис Кириллович…Э-э… Августов. Специальность-то есть?

— Так точно, есть. Благодарю, Поликарп Лукич. Спасибо.

* * *

Так я стал штатским человеком и вернул себе отцовскую фамилию. Ближайший скорый поезд в мой сибирский Край отходил от перрона Ярославского вокзала. Мне без проблем снова удалось с доплатой к положенной по литеру плацкарте через службу военных перевозок попасть в пустое купе спального вагона. Однако перед самым отправлением проводница привела подслеповатого, высохшего, но весьма егозливого старичка в очках с мощными линзами и краснокожим лицом, какое бывает у тех, кто долгие годы прожил под среднеазиатским солнцем. Она, вовсе не маясь от безделья, принесла и его немудрящий багаж, который он успешно оставил в тамбуре вагона — старомодный дипломат. Помогла ему снять дублёнку, размотала с тощей шеи мохеровый длинный шарф. Он пытался ей помогать, но, по-моему, размахиванием костлявых рук только мешал. Он же заказал «миленькой» для нас чайку. Я подумал, было, что мне придётся уступить ему нижнюю полку, но суетливый старичок вежливо поблагодарил и отказался. Он назвался Иосифом Самойловичем, инженером-пенсионером. Во мне он сразу определил военного и лишних вопросов в первые минуты не задавал, зато говорил без умолку сам. Только отъехали, он, глядя за окно, заявил:

— Сколько отсюда езжу, вечным укором любой российской власти, начиная от Иоанна Грозного, эти почерневшие избушки, тянущиеся чуть не от Ярославского вокзала в Москве и по Камчатку… Посёлки из коттеджей, которые появляются то там, то сям, общей картины жизни народа не меняют. Вы знакомы с нашей авиацией, Борис Кириллович?

— Ну, так. Отдалённо, когда она в небе. Как всякий. Или, когда самолёт меня везёт.

— Лицо ваше очень напоминает одного человека, с которым мне посчастливилось работать много лет. Только он вас старше. Был старше. Собственно, работал-то я в промышленности под началом его первого заместителя, потом вырос… Очень напоминаете его в молодости. Тоже Кирилл, как ваш отец. А с высшей математикой вы, случайно, не знакомы? О, в ней содержится множество остроумных понятий!

Я пожал плечами, мало ли людей, на кого-то похожих. Пожалел, что читать роман Александра Иванова он вряд ли мне даст, но обрезать его было рановато и, кроме того, он слегка меня заинтриговал, упомянув имя, такое же, как у отца. Пускай себе говорит. Разговор тоже эффективно сокращает дорогу и отвлечёт меня от грустных воспоминаний. Сказал ему:

— Я, увы, не математик. Долго служил в очень отдалённом гарнизоне, и мои представления о промышленности, заводах, практической жизни российского общества весьма далеки от…

— Я это сразу понял! — воскликнул экспансивный Иосиф Самойлович и слегка подпрыгнул от возбуждения на сидении рядом со мной. — Это очень легко восполнить. Вот у меня есть старая, ей лет десять, моя статейка, которую не приняла ни одна журнальная редакция. Но, если вы с ней ознакомитесь, нам будет что интересно обсудить, поскольку вы сразу войдёте в курс дела. Корни нынешнего состояния производств оттуда произрастают, из деловых свойств советских управленцев. Не возражаете, милейший? Мне крайне любопытно ваше пока не очень просвещённое мнение, вы сами это признали, я вас за язык не тянул.

— Не возражаю. Почему нет?

— Хочу предупредить, Борис Кириллович, вы, разумеется, сразу поймёте, что мне пришлось воспользоваться эзоповым языком… Знаете ли вы, что это такое, эзопов язык? «Фригийский раб, на рынке взяв язык, сварил его…» Ну, иносказание, разумеется! Не мог же я, вылетев из ценных кадров, в открытой печати написать, что речь на самом деле идёт о разработке технического устройства следующего поколения, с более совершенными характеристиками. Это вам должно быть понятно. Я привёл пример конкретной ситуации в обобщённой форме, но иносказательно.

— Уже понятно, Иосиф Самойлович.

— Возьмите и прочтите. — Он достал из дипломата и протянул мне несколько поблёкших машинописных листков. Я взял и приготовился читать, а он всё ещё двигал руками.

— А латынь вам понятна? — обеспокоился старичок. — Языками вы владеете? Аудиатур эт альтэра парс означает «Выслушайте и другую сторону».

Я кивнул, предостерегающе приподнял руку и стал читать.

«AUDIATUR ET ALTERA PARS, или ПОЧЕМУ ИНВЕСТОРЫ ТАК БЕДНЫ ПРОЕКТАМИ

«И ты, Брут, продался большевикам!», — вспоминаешь невольно классику, читая Вашу статью «Приворотный бизнес-план» (журнал «Компьютерра» за прошлый, 1999 год), настолько проинвесторски она написана. Не хочется спорить, ибо, как известно, в споре проигрывают обе спорящие стороны, увлёкшись и не слыша друг дружку. Остаётся привести по острейшей для России проблеме субъективное мнение скромного гения проектирования, как раз не могущего найти инвестора, накопившего, к тому, уже и статистику за печальный двухлетний период своих поисков (более 130 учреждений, включая правительственные, всяких организаций, юридических лиц разных форм собственности и профилей).

Сразу отмечу, что речь идет не от лица сумасшедшего Самоделкина, ошеломлённого внезапно и сильно, и с тех пор обуреваемого навязчивой идеей и одолевающего, отвлекающего, досаждающего… Все будничнее и проще. Я не фантазёр с улицы. Помимо высшего технического образования (дальнейшие образования опускаю) есть управленческий опыт главного конструктора, заместителя генерального конструктора, директора завода и генерального директора научно-производственного объединения. Вот только нет ни завода, ни объединения. Они — там, в ближнем зарубежье, за горячей чертой времени и возникшими границами. Иначе не было бы этих строк, в иной обстановке всё давным-давно решилось бы, и опыт есть. Но нет теперь собственных средств у вынужденного беглеца, оставившего среднеазиатским братьям всё, чтобы самому довести до возможности построить и запустить в жизнь нужное и важное даже сегодня, даже завтра, когда станут ещё сложнее многие аспекты нашего сумбурного бытия.

Допустим, что в результате маркетингового анализа рынка, зарубежных и отечественных аналогов и десятков тех и других технологий, с учетом инвестиционного климата и т. д. и т. п., удалось найти высокоэкономичное и сверхрентабельное конструктивно-технологическое решение для производства идеальной тары. Она прочна и невесома, надёжно защищает содержимое и необъёмна при возврате, она непроницаема или — по желанию — прозрачна, она экологична, производится из отходов и не требует дефицитного импортного сырья или нового оборудования, словом, — она, она, она!.. Она идеальна, только и всего. И не требует, строго говоря, крупных инвестиций. Банкеты и презентации обходятся много дороже. Надо-то сотню-другую тысяч и не долларов, а простых рублей, как за дешёвую однокомнатку. Но это на серию. А на мелочёвку и подавно можно вписаться в квартальные оборотные средства некрупного предприятия. Так в путь! Прямо к директору предприятия.

Чёрт побери, он в зарубежной командировке! Ничего, через дорогу тоже завод по выпуску тары, и живет, родимый, и пока не похоже, что ложится набок. «Здравствуйте, вот он я».

— А вы, собственно, от кого? Сам? Сам по себе? Ни от какого предприятия? Да как это? Н-нуу… Знаете ли… У нас этим вопросом человек занимается… Валерия Емельяновна, как его?.. Ну, который новую тару предлагал… Да нет, ещё в восемьдесят третьем. Диплом ВДНХ, помнится, получил. Или медаль бронзовую. Слушай, почему тебя вечно на месте нет? Ишь, за чаем она выходила… А тут без тебя в кабинет прорываются… То-то, что учтёшь… Всё-то ты учитываешь… Как дочка-то? Ага, уже и колледж закончила…

Но я уже у другого директора. На третьем заводе. Этот заинтересовался.

— Хотите меня убедить, что за два-три года провернули работу, которая по силам только проектному институту? За полгода?! Всеми специалистами приходилось руководить? Чувствуется, что разбираетесь… И рынок… И технология… Экономику кто-нибудь смотрел? Тамара, зайди-ка ко мне… Посмотри у него экономику. Знакомьтесь, наш главный экономист. Или наша? Как правильно? Считал укрупнённо? Так тоже можно? Ну да, технологии нашей он не знает. Знаете?! Под неё и рассчитывали? Покажите-ка чертежи нашему главному технологу… После ка-а-кого договора? Ка-аки-ие ещё авторские права?! Закон об авторском праве? Такой есть? На дискете с собой? Юлий Янович, посмотри на своём компьютере. Нету у тебя закона? Возьми у него, спиши себе, хоть в курсе будешь. Это наш начальник юридического отдела. Вот что: нам бы, для верности, заключение нашего отраслевого… Бывший НИИ, сейчас они как-то по-другому называются. Там академик. К нему.

Местный академик должен был меня помнить, но изволил встретиться со мной через месяц, где-то катался. Меня он не узнал, сказался почтенный возраст. Хорошо, что живой и на ногах. Разжёвывать, кто я, что я, мне всегда стыдно, воздержался, да он и не запомнит. Если бы я сразу не сказал ему, что при разработке опирался на его труды, второй встречи могло не быть.

— Дорогой Вы мой… Знаете, великолепно! Написано на уровне хорошей добротной кандидатской. Жду Вас к себе на защиту. Всё — всё на самом-самом высочайшем уровне. Так Вы не на защиту?! Я что-то перепутал? Заплатите и защитим вас! Реально защитим. А-а-а, вы уже доктор технических наук? А я вам кандидатскую предлагаю… Так вы не в России работали, а в ближнем зарубежье? Н-ну, у них там не наука, а знаете, что… Ха-ха-ха… Что же тогда нужно от нас? Егор Борисович, это по твою душу. У нас тут фирмочка при институте открыта. Сотрудникам на хлебушек. Зарплаты, сами понимаете, мизерные. У самого директора оклад — четыре МРОТа. Не финансируют нынче науку. Слушай-ка, Егор Борисович, тут принесли мне бизнес-проект на развертывание нового направления по таре. Да нет, вовсе не бизнес-план. Бизнес-план — он на конкретную сделку. А здесь проектище! Не просто новое слово — новая глава, так сказать… Что-то поразительное в мировой науке. Резюме на листочке. Аннотация на восьми листах. Технико-экономическое обоснование на четырёх. Эскизы у него дома, на миллиметровке. Пока не показывает, без оформления отношений с нами не хочет. На закон об авторском праве ссылается. Как ты не понимаешь, лицензии-то у него на разработку тары нет! Ну да, кустарь-одиночка. Правильно говоришь, Егор Борисович, ты автором и станешь, поскольку твоя фамилия будет стоять на чертежах в графе «Разработал». А я, где «Утверждаю». И у нас развивается инновационная деятельность. Сколько бы ты с него взял, Егор Борисович, чтобы разработать чертёжики? Ну вот, неплохо, девяносто тысяч. Половина на налоги уйдёт. Что-то же и нам надо. Нет у Вас таких денег? Очень жаль. «Агросельтара» за двадцать пять тысяч согласна? Они лапотники. А эскизы мне показали бы… Не «Шаттл», не орбитальная космическая станция всё же… Очень жаль. За нашим заключением для завода зайдите через пару недель.

От этих лицензированных «авторов-инноваторов» заключения я не получил, обо мне забыли, как только ступил за порог. За истекшие полтора месяца этот завод всё-таки лег на бок. И не только он. Заключение от академика на одном листочке я вытряс, выдавил, выстрадал через восемь месяцев. Бывший советский интеллигент всё же, как-никак. Конечно, бесплатно, всё равно мне заплатить ему нечем.

Чиновники тоже не помогут. Проникновенно глядя в глаза, объясняют: «Ждём результата выборов… Ждём итогов совещания… Ждём…» Они всё время чего-то ждут. Только не меня.

А почему бы не решить вопрос на самом верху области? Скоро выборы. Опять же самый главный Зам периодически обещает прекратить костры из тары на задворках обзеркаленных супермаркетов. Отвечает за экономию, экологию, научно-технический прогресс и ещё за что-то. Моего возраста. Бывший производственник. Не пустословный чиновник: «Зайдите через неделю, а ещё лучше позвоните через месяц. Или через три».

И через месяц меня по поручению Самого-Самого пригласили в Министерство тары области. Оказывается, появилось у нас и такое. Чем же оно занимается? Принял первый зам Министра по таре. Он сначала удивился, что я побывал уже на трёх десятках предприятий. Однако нашёлся быстро, та ещё выучка: «Вот Вам добавочно телефоны. В бюджете денег нет. Но предприятия работают. Выживают. Не последняя роль… Помогаем. А я предварительно переговорю. Да, позвоню каждому директору. Cам. Лично позвоню. Что с того, что стали хозяйчиками? Хозяевами. Да. С большой буквы. И не последняя роль… Разумеется, помогаем. Сам. Лично. Кстати, не помешает статья о Вас и Вашей технологии в отраслевом журнале. Да нет, почему в Европе? В области у нас стали издавать. Я председатель редсовета. Сам. Лично. Ещё как может выстрелить Ваша технология — нужда-то в таре огромная! И имейте в виду импорт. То есть экспорт. Для них импорт. Всего Вам самого доброго. Звоните. Вот еще что. Обязательно побывайте в бывшем отраслевом главке. Нет, он сейчас не «Главразнотараупак». Просто «Разнотараупак». Перерегистрируются на финансово-промышленную группу. Богатые. Огромные объёмы. С президентом переговорю. Сам. Лично. Звоните».

Интересно… Выходит, и у Самого-Самого исполнение не контролируют? Или ему доложили, что технология плохая, а сам автор ещё хуже?.. Да, теперича не то, что давеча. Но для очистки совести в главке я все же побываю…

Президент сориентировался молниеносно. С ходу заявил, что вопросы подобного масштаба обычному директорскому корпусу не по зубам. Мое удивление от его первых слов он не заметил, зато порадовался, что я управленец, да ещё с таким опытом и стажем.

— Мы, молодые, здесь, в главке, недавно. Не всех заслуженных знаем, особенно, таких, как вы, от публики скрытых. Не перепоручайте никому. Создаём с Вашим участием новое хозяйственное общество. Разумеется, возглавите только Вы. Будут у Вас свой завод, свои проектировщики. Новое дело всегда архисложно. Кто лучше Вас сориентируется? Всё просто только для дилетантов. Кстати, каковы Ваши затраты на эту разработку? Учтем в долях уставного капитала. А как Вы получили цифру «двадцать тысяч долларов»? Так, множим… Два года работы. Две с половиной тысячи рублей в месяц… Это небольшая зарплата. Специалиста средней квалификации. Как руководитель республиканского масштаба, вы заслуживаете большего. Читали в журнале «Эксперт» «Охота за головами»? Умные люди с головой везде нужны… Ведь наш российский бизнес укомплектован квалифицированными управленцами всего лишь на пять процентов. Смотрим дальше. Получилось шестьдесят тысяч рублей. И еще столько же на командировочные расходы, телефонные опросы потенциальных заказчиков, расходные материалы для принтера. Это совсем не дорого. У Вас домашний компьютер? Вы сами оплачивали свои затраты? И нигде не работаете? Никто не берёт на работу? Ясно, что вам уже не двадцать пять лет, но с Вашей-то квалификацией! Сумму сто двадцать тысяч рублей делим на шесть рублей за доллар. И у меня тоже получилось двадцать тысяч долларов. Просто чудо какое-то!.. Вы посчитали точно. Так… У нашего оценщика уже были… Он оценил ваш бизнес-проект в пятьдесят тысяч рублей, — если в качестве вклада в уставный капитал… Давайте вместе работать! Новое непременно пробьёт себе дорогу! Между прочим, одной из причин, погубивших социализм, была его невосприимчивость к научно-техническому прогрессу. Нам, надеюсь, это не грозит. Наш юрист подготовит учредительный договор за три дня. Как раз решаю кредиты от трёх — на всякий случай — московских банков. От каждого прошу по двадцать миллионов долларов. Ста тысяч долларов зарплаты Вам для начала хватит? Ну, в год, пока в год, конечно, как в Америке. Я прилечу из Москвы… Вот восемнадцатого августа и заходите.

Все три московских банка семнадцатого августа девяносто восьмого года лопнули. Поэтому президент вернулся с переговоров лишь ещё через неделю. Без средств, без финансовых ресурсов.

Но к этому дню я исподволь выяснил, что своей производственной базы бывший главк не имеет, отрасль вся разобрана новыми хозяевами. Производство надо арендовать — вот на что президенту нужны деньги. Он сам сидит без собственной тары и покупает её у «своих» бывших заводов, а после продаёт. Лицензии на проектно-сметные работы у «Разнотараупак» тоже нет. Чем же живет бывший главк? Ах, и зарплату людям не платит с октября девяносто седьмого года? Там всего четыре действительно богатых человека? Вот это да!.. Тогда в бывшем главке меня не возьмут даже просто на работу, не говоря уж о новом хозяйственном обществе. Неужели и главку от меня надо только мои эскизы, но без меня? Ведь уже шесть фирм «брали» меня на работу, но как только выяснялось, что суть разработки я открою только после заключения с ними авторского договора, от меня избавлялись немедленно и норовили не заплатить даже за ту работу, которую я официально выполнил, трудясь у них на них. Неужели от всех, куда я прихожу, мне предстоит получать заработанное только по суду? Жить станет некогда, если ходить по судам! Мне стало понятно, что хватит общаться с отечественным директорским корпусом, когда один генеральный директор, на которого в Министерстве тары указали, как на потенциального инвестора, умилил меня почти до слёз: при мне приняв на работу охранником молодого парня по контракту с зарплатой пятьсот рублей, тут же предложил мне поступить к ним на фирму за триста рублей без письменного оформления, зато с обязательной передачей «всех моих материалов для изучения».

Но ведь у нас есть ещё и грантодатели и отделения зарубежных корпораций, всемирно прославившихся своей инновационной деятельностью! Попытать счастья у них?

Н-да… Местные отделения инноваторов сбывают здесь втридорога то, что производится там, за бугром. Так вы же очень скоро закроетесь, ребятки, из-за немыслимых цен! Производить-то надо здесь — у нас получится дешевле, а продавать там, за бугром, где дороже! Главное правило капиталистической экономики: «Покупай и делай дёшево — продавай дорого!» Неужели инноваторы и грантодатели умные, пока не попадают в Россию? А гранты, оказывается, делят не в Лондоне и даже не в Москве, а прямо здесь, и не иностранцы, а их доверенные — наши родные чиновники. Гранты попадают в просветительские фирмы, возглавляемые детьми чиновников. Удивительное — рядом.

Министр тары удивился, что я пришел к нему. «Ты же был у зама! Что ж ко мне с голой идеей? Я думал, ты мне уже готовый тарный ящик покажешь, чтобы я его мог попинать!» «И потом сказать, что министерство этим заниматься не будет», — мысленно закончил я. — Министерство тары — оно ведь — ого-го! Оно решает глобально, мировую тару, к лицу ли ему возиться с каким-то тарным ящичком? Министр снова направил меня к заму, за инвесторами.

А директор самого первого завода, который был в зарубежной «командировке», мне за полтора часа объяснил различия между Азорами и Багамами, и я дал ему выговориться (по Карнеги). Закончил он неожиданно, но решительно: — Вы мне не впятеро ниже по себестоимости — Вы мне хотя бы вдвое-втрое дороже! Да покупателя такого приведите, чтобы не с дисконтом, не по взаимозачёту, а живые денежки выложил. Вот я тогда скажу Вам спасибо. И даже большое спасибо. Очень большое спасибо. Удивил! Таких проектов — вон, у меня весь архив завален, дополна, как грязи. Ещё даже лучше.

Через пару месяцев имущество и этого завода было арестовано за долги. И встали ещё многие и многие из тех, где я побывал (за свой скудный счёт). И предприятия и почти вся отрасль. Но Министерство всё же выстояло на тощей бюджетной диете из Москвы. Не наши горе-ящики — теперь элегантные импортные коробки жгут на задворках супермаркетов. А заграница покупает наше сырьё для своей тары через прибалтов. Готовая тара едет в Россию. Покупаем, их не обманешь. И… Что уж там!

Наивные гении! Не верьте, что вчерашней и сегодняшней России нужны умные головы. Те инвестиционные фонды, на которые я выходил, искали, как обернуть деньги максимум за пять недель. А это водка, медикаменты, бензин, наркотики, наконец. Даже не табак. Я же мог прогнозировать прибыльный оборот не короче, чем за пять-шесть месяцев.

Мне предлагали на пробу построить один «тарный ящик» и посмотреть: «Будет ли у него сбыт?» Но ведь его конструкция как раз и раскроется, построй его хотя бы в единственном экземпляре. И кто ещё до постройки оплатит проект, множественные, не всегда нужные согласования, разрешения, сертификаты, лицензии, сырьё и работу по постройке? От ответа на вопрос, кто возьмёт на себя эти затраты, ловко уходили, но намекали, что для ускорения дела мне самому сразу надо «мощно подключаться». Без взятия обоюдных партнерских обязательств невозможно согласиться, чтобы тебя вот за просто так, внаглую, обобрали! Партнёрство, которого нет, — вот где камень преткновения! Денежные мешки, или те, кто себя за них выдаёт, а реально посредники, готовы немедленно расплатиться за предлагаемые инновационные проекты обещаниями. Устными.

Нет, я не держу фигу в кармане. Я буду искать инвестора, но такого, который дозрел до партнёрства. У тебя собственность — деньги. Но деньги — это вчера и сегодня. Деньги лежать не могут, свойство у них динамичное, их наращивать надо. У меня собственность — проект. И для меня и для тебя это ключ к завтра. Для меня это возможность достойно жить и работать, творить! Для тебя — возможность получать, наконец, деньги от рынка. Слишком многие из вас, вхожих в высокие кабинеты за куском бюджетного пирога, лишились денег из-за того, например, что в кабинетах сменились хозяева. А к новым хозяевам надо заново подбирать ключики, если ещё повезёт. Ты экономишь на зарплате управленцев, сам не умея работать с рынком и управлять предприятиями. Всё ещё хмелеешь от вида нулей на бумажках. И всё ещё хочешь обходиться без меня? Что ж, экономь, придерживай денежки… Вот как раз поэтому, не сегодня — так завтра, и ты, дорогой мой, потеряешь вчерашние деньги. Но я буду работать с тобой, только когда ты дозреешь до диалога. И только на равноправных условиях. Только!»

— Спасибо, Иосиф Самойлович. Читается легко. Но становится не очень радостно на душе. Неужели настолько паршиво обстоит дело с нашим директорским корпусом? И почему-то большие начальники любят товарный продукт попинать…

— Обстояло десять лет назад. Было страшно, когда товарные поезда почти переставали ходить по стране, всего два-три поезда за целые сутки по Транссибу. Страна умирала, неужели Москва не видела, что наделала… Сейчас полегче, но инвестиций на разработку я не нашёл. А как обстоит, вам бы и не сталкиваться. Вместо полнокровного развития страны на пользу всем её жителям примитивно устроенная кормушка для своих. Одно сырьё гонят, выручку делят по ближнему кругу, как в мафии. Вы и чаю не попили, остыл чаёк… Да, попинать любят. Не умную голову, не проталкивающую руку, так хоть ногу в туфле приложить. А чем иным удостовериться, если нечем? Даже этого не сообразят.

Замечу, что с авторскими правами положение лучше не стало. Как, например, поступают киношники? Вместо того, чтобы работать в тесном содружестве с автором литературного произведения, вылавливают отовсюду идеи, по служебному заданию сажают полуграмотных сценаристов писать за нищенские гроши, чтобы и у них не возникло авторских прав, — и готово дело! Жаль, поезд скорый, подъезжаем к Ярославлю, мне выходить. Так ни жить, ни работать нельзя. Всё же надеюсь, что когда-нибудь наша молодёжь положение изменит. Вопрос, в каком от нас поколении? Давайте прощаться.

Когда старичок вышел, я достал книгу Александра Иванова, раскрыл её и удивился, что издана она будет только через два года. Едва я положил её на столик, на нём тут же оказалась смятая российская пятидесятирублёвка, даже не уплаченные в магазине монгольские тугрики, а книга исчезла. От неожиданности я даже руку отдёрнул. Для меня этот факт стал сигналом, что календарное время восстановилось. Временные перескоки от полёта нашего МиГа и слива за борт изменённого времени кончились. Доеду поездом, ничего страшного. Отмечу, что «Золото бунта» я всё же купил через два года, но уже за сто рублей, из-за инфляции.

В Ярославле у меня появился новый сосед, директор камнерезного завода с южного Урала, бывший таксист. В городе при слиянии рек Волги и Которосли он заказал какой-то редкий инструмент. Ехал он до Екатеринбурга, там ему надо было пересаживаться на поезд вдоль Уральского хребта. Высокий плечистый моложавый блондин, обаятельный и жизнерадостный. Мне показалось, что в купе сразу посветлело. На визитке было его имя, Иннокентий. Подарил мне красочный проспект со своей продукцией. Уже через десять минут он стал звать меня Борей, я тоже обращался к нему по-свойски, Кеша. Всё для него было решаемо, всё без проблем. С ним за его таксистскую жизнь произошло множество интересных историй и, чтобы переслушать все, надо было несколько раз проехать до Владивостока, а потом обратно, до Москвы.

— Ты, Боря, невозмутимостью напоминаешь моего батю. Я как-то приехал к родителям, он сидит на кухне, пьёт пиво и обстоятельно лущит мелких окуней. Хоть и не рыбак, сам купил, сам засолил, сам навялил. Захожу, батя меня увидел, спокойно долил стакан, поставил на стол бутылку и матери в комнату: «Мария, иди. Иннокентий приехал».

Или вот, был весёлый случай, ещё в советское время. В час ночи беру бабульку в аэропорту. Куда, спрашиваю, ехать, мать? Называет соседний город, надо к сестре. Деньги есть, на самолёт сын посадил. Не ждать же утра, когда пойдут электрички. И до вокзала, знает, не близко. Лучше уж сразу ехать к сестре. Поехали. Подъезжаем к городу. В час ночи у них отключают уличное освещение, и темнотища до пяти утра, все спят. Сейчас почти два часа. Адрес какой, мамаша? Дак не помню я адрес-то, сынок, Бог-то его знает, а я к вечеру и утро и обед позабываю. У сестры ворота синие, ишо собака во дворе залает. Представляешь, Борь?

Я начал улыбаться.

— Что с такой пассажиркой будешь делать? Не высаживать же старого человека, она на полном серьёзе, и спокойно так сидит рядом, на переднем сидении. На меня надеется. А мне как быть? Адрес в не своём, другом городе: в темноте синие ворота и собака в невидимом дворе. До рассвета кататься, весь город с бабулей объехать? Он горнозаводский, старинный. Более новый там только микрорайон соцгорода при заводе, остальные дома одноэтажные. У таксистов план, и надо сделать. Тут и включил соображалку. Еду и в уме со всей поспешностью вычисляю и определяю, что только по улице вдоль пруда могут быть синие ворота, больше быть им негде. Тьма. От пруда расползается туман. Свечу всеми фарами, противотуманками и подфарниками, чтобы мимо не проскочить. Подъезжаем в два десять. Бабка до слёз радуется: вот же они, сестрины синие ворота. Ишо и собака залаяла. Здоровья тебе, сынок. Стоял, пока не убедился, что не ошиблась она воротами, когда сестра к бабуле вышла, обнялись обе.

Не в силах удержаться, я захохотал.

— Смеёшься, а мне каково было? Вот с поездом я однажды припух. Ехал на юг. В купе две пожилых соседки, катят на морской песочек, косточки погреть. Жужжат вместе и по очереди весь день напролёт, безостановочно, как радио, только без музыки. Одна — уж такая из себя интеллигентная, куда там телевизионной героине Веронике Маврикиевне. Знала множество иностранных слов, вставляла к месту и не к месту. Дай, думаю, хоть выйду на воздух в Пензе, прогуляюсь по перрону, подышу на воле, голова отдохнёт, газетки в киоске возьму. Пока туда, пока сюда, поезд укатил, а я остался с газетами в руке. Аллюром через вокзал на площадь к стоянке такси. Выручай, говорю, брат, от поезда на юг отстал. Я тоже таксист, всё понимаю, не обижу. Он уже на низком лёте над дорогой сообразил, где будет следующая остановка у моего поезда. Километров через сто, ладно, что пассажирский, а если бы поезд скорый был, то и на триста, и четыреста, и больше пришлось бы догонять. Долетели за три минуты до прибытия поезда, рассчитался честь по чести. Иду в вагон, а около моего купе такой аларм, мать честная, святых выноси! И проводница, и бригадир, и начальник поезда уже здесь, сыр-бор, тыр-пыр. Дамы меня увидели — у обеих челюсти отпали и общий столбняк. А я так вальяжно: вот, говорю, я за газетками только выходил.

Железнодорожники покачали головами и успокоенные ушли. Тут обе дамы обрадовались и ретиво за меня взялись, свои кости перемыли и приметили, наконец, соседа. Вы, наверное, военный? Спрашиваю, вы думаете? Мы это по вашей короткой стрижке поняли. Да, говорю, был майором, теперь подполковник. А вы, наверное, лётчик? Вы же всё-таки отстали от поезда, не разубеждайте нас! Потому что мы поняли, как вы нас догнали, вы на самом-то деле лётчик! Да, говорю, от вас не скроешь ничего, очень наблюдательные попутчицы, я лётчик. Глиссада, радиолокатор, угол снижения, разбег, стреловидные плоскости. Коллеги из реактивной авиации на бреющем помогли поезд догнать. Ах, ах, ах! Убедились в своей правоте и потеряли, при мне, интерес ко мне. А когда возвращался из туалета, понял, что им представилась возможность до конца дней обсуждать это приключение и ахать от своей проницательности.

— Трогательные старушки. Кеша, ты так натурально их изобразил…

— Идём в ресторан, Боря, поужинаем.

За столом в вагон-ресторане Иннокентий рассказал ещё одну приключившуюся с ним историю, когда он рисковал потерять крупные деньги:

— Когда началась демократия, ушёл из такси. Ни у кого денег нет даже на трамвай. А мне семью кормить, жена потеряла работу, дочь школьница, сына надо собрать в первый класс. У друзей случаи один страшней другого. Приятель решить сделать бизнес на мясе. Взял под квартиру кредит, закупил у знакомых в бывшем совхозе машину мяса. Рассчитывал начать продавать за неделю до праздников, прикинул, как рассчитается за кредит, ну, и доход. А в деревне осенние свадьбы, затянули с забоем скота. Забрал, наконец, мясо и в город привёз в самый канун праздника, везде уже закрыто, никто не принимает. Он к бывшим коллегам, у тех в аренде промышленные холодильники. Да, говорят, примем, возьмём к себе твоё мясо. После праздников заберёшь. Он разгрузился и успокоился. А когда приехал забирать, холодильники отключены, из-под дверок пенистая жижа течёт. Он к этим приятелям, а те ему: в бизнесе, братан, друзей нет. Ты нам в кооперативные киоски поставки перебиваешь, у нас тоже мясо не сертифицировано, ни магазины, ни мясокомбинат без бумаг не принимают. Отдал банку за кредит квартиру. Прихожу к другому приятелю, он пять коробок с упаковками масла сливочного по двести граммов на кухне на всех горелках в кастрюльках перетапливает. Тоже просрочка по какой-то причине, или старьё подсунули, под обёртками вырос чёрный грибок. По неопытности многие прогорали. Особенно опасно подписываться на какие-нибудь срочные поставки, небольшой процент неустойки при крупной сумме и длительной просрочке оборачивался серьёзными, иногда непосильными потерями. Так чуть и со мной не получилось.

Живых денег в достатке при Егоре Тимуровиче Гайдаре, не тем быть бы ему помянутым, в стране не было, все перешли на бартерную систему и взаимозачёты. Заменили собой Госплан. У меня была выстроена сделка со сложной цепью обменов по России и нескольким бывшим советским, а теперь независимым республикам: одним партию автомобилей «Жигули», от них трансформаторы, за них шпалы, от тех диаграммные бумаги для промышленных контрольных приборов, за бумагу медицинские термометры и одноразовые шприцы и так далее. Близко к концу цепочки надо было привезти в Приднестровье крупную партию материалов для теплоизоляции фургонов рефрижераторных автомобилей. Из Приднестровья я должен пригнать заказчику в город на Волге через границы Молдовы с Украиной и Украины с Россией три новых рефрижератора на базе грузовиков-трейлеров КАМАЗ, и сроку оставалось мне всего два дня.

Получил машины, поехали к нам. Оп-па! Граница Молдовы с Украиной по речке на замке. Натурально, на замке! Шлагбаум на мосту крепкий, повешен амбарный замок. Не объехать, кругом камыши, плавни. Встали КАМАЗы на молдавской земле. Время жмёт, а молдаван нет. Идём к украинским пограничникам. В хате сидят пятеро или шестеро крепких хлопцев, и на пограничников-то не все похожи. Оказывается, пограничники вместе с таможенниками. У одного родился сын, все дружно отмечают. На нас никакого внимания, морды красные, дым коромыслом. Один выглядел потрезвее, спрашиваю, сколько пьют? Третий день. Столько мы и были при заводе, как ни торопили изготовителя, он и без того шёл нам навстречу, и вдвое сократил сроки. Спрашиваю, на сколько ещё здоровья хлопцам хватит? Он внятно сказал, чтобы приходили на той неделе, и на этом с нами всё. Выходим от них — что делать? По срокам угораю, только хлопцам, служакам у погранмоста этого не докажешь. Они с оружием, а мы не на танках, одна очередь спьяну — и за три рефрижератора не расплатишься. Кто-то из нас курит, кто-то в кустики отошёл, стоим, а обсуждать нечего. Не проедешь и не отойдёшь.

Слышим через час, вроде бы, в отдалении мотоцикл затарахтел. Не помню, что у них тогда было, милиция или полиция. А только подъехал местный участковый зачем-то. Глянул на нас, всё понял, в сторону пограничной хаты махнул рукой. Сколько вас на КАМАЗах? По сто долларов за машину и с каждого, проеду с вами в кабине, полями проведу, в объезд растаможу. Через сорок километров на ваших машинах проехать можно. Мы дали ему девятьсот долларов и кое-как успели к заказчику.

Я без слов только покачал головой, когда Иннокентий закончил рассказ.

Он рассказывал что-то очень забавное и завтра, но поучительного для предстоящего устройства моей жизни в стране было для меня в его историях уже немного. Или, скорее, я не всё уловил, не зная ещё, что меня ждёт. Но книга исчезла, газет я не купил, проспект прочёл, все истории с благодарностью прослушал. Прощаясь в Екатеринбурге, Кеша сказал мне:

— Зашёл в купе, вижу: сидишь один, смурной какой-то, надо подбодрить. Не поддавайся.

После Урала я в купе был один. Никто в Сибирь со мной не ехал. Все хотят в Москву, где крутятся деньги. Что хорошего тут скажешь?

Глава четвёртая

ГДЕ ЭТО «МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ»?

Видели всё на свете

Мои глаза — и вернулись

К вам, белые хризантемы.

Исса Кобаяси

9. Августовское гнездо

Я не сразу понял, что в кармане плаща звонит мой сотовый телефон, тот, что достался из сумки от прикреплённых к нам с Хэйитиро на авиабазе в Асахикава японцев, так получилось, что ни разу не слышал ещё его звонка.

— Борис?

— Да, слушаю.

— Привет, я твой брат Иван. Ты где?

— Привет. Я в поезде, через три часа подъезжаю к нашему Городу.

— Тебя встретит и привезёт мой водитель, он знает тебя в лицо.

Мой номер не был известен даже Акико, так поначалу я подумал. Как узнал его Иван? Вспомнил, что давал телефон Джеймсу. Но ведь и Акико точно так же смогла бы списать номер. И не только Акико и Джеймсу. Куче народу он мог быть известен, тогда не стоит об этом и задумываться.

Ещё на перроне, у главного входа в вокзал, ко мне подошёл смуглый темноволосый невысокий мужчина лет тридцати, близкого к турецкому или южному кавказскому типа, в чёрной кожаной куртке, серой рубашке с галстуком и чёрных брюках. Без акцента поздоровался и взял у меня сумку. С разных сторон подтянулись ещё трое одетых почти так же славян, тоже без головных уборов, не выглядящих крепче обычного, но повыше водителя и с отточенными тренировками профессиональными взглядами. В группу они не сбивались, даже в людной привокзальной сутолоке держались недалеко, но порознь. Мы пришли к бронированному внедорожнику «Метредес». Мне пришлось устроиться сзади, поскольку впереди, за перегородкой, находились водитель и охранник. Он на меня оглянулся и, глядя мне в глаза, слегка поклонился. Я ответил. Водитель по внутренней связи подсказал, что в баре в моём отделении имеются лёгкие закуски и питьё.

С площади от железнодорожного вокзала и, расположенного за нешироким сквером от него, центрального автовокзала, друг за другом стремительно двинулось несколько машин, и составилась колонна из четырёх одинаковых внедорожников. В быстром движении они иногда менялись местами. Город мы пересекли минут за пятнадцать: по-осеннему одетые люди, жилые дома, по центру сталинской постройки, к окраинам панельные пяти-, девяти- и шестнадцатиэтажки, витрины магазинов, проспекты, скверы, улицы мелькали, немногое показалось бы интересным. Проехали по мосту над широкой сибирской рекой, внизу был речной вокзал, почти безлюдный в наступившем предзимье и без пришвартованных к причалу пассажирских теплоходов.

«По долинам и по взгорьям» мы безостановочно неслись по хорошо асфальтированному шоссе на большой скорости почти три часа. По обе стороны от шоссе темнели кедры, светлее выглядели сосны, с лиственниц начала опадать жёлто-оранжевая хвоя. Октябрь кончался, приблизилась поздняя сибирская осень. В дороге я съел по паре бутербродов с красной рыбой и копчёной колбасой и выпил пол-литровую бутылочку минералки. Дважды мы влетали, не сбавляя хода, в полосы несильного дождя, но выше, в предгорьях, было сухо, и бесконечную тайгу оживляло послеполуденное солнце. В средней по ширине реке Алтынагаре, к ней трижды приближалось шоссе, теснимое горами, отражалось бездонное синее небо с белыми облаками. Я пытался понять, знакомы ли мне эти места, но всё казалось и обычным, и непривычным одновременно, и я оставил бесполезные попытки. Просто смотрел по сторонам и любовался голубыми далями и зелёными просторами, периодически возникающими то справа, то слева в просветах и разрывах в несущейся за окнами тёмной стене тайги.

Минут за двадцать до прибытия на место в отдалении мелькнули крыши над сельскими избами и белая свечка колоколенки под почерневшим куполом.

В дороге охранник время от времени общался с кем-то по радиосвязи. Разговаривая, он покачивал головой, и у его левого уха растягивалась и сжималась пружинка витого проводочка. За пару десятков километров до посёлка из тайги к обочине несколько раз выходили поодиночке рослые люди в камуфляже и закатанных с лица ко лбу балаклавах, с автоматами на плече. Приветствовали раскрытием ладони в ответ на меняющиеся сигналы фарами. По тому, как один из патрулирующих оглянулся, можно понять, что были стражи в тайге не поодиночке. Хорошенькое поселеньице, наш посёлок! Километрах в трёх, не доезжая до него, на подходящем ровном участочке расположилась вертолётная площадка с четырьмя разноокрашенными частными вертолётами Ми-2, ещё с полдюжины мест были свободны.

С дороги посёлок за лесом видно не было. Мы в очередной раз повернули, и синее небо закрылось, во всё лобовое стекло, тёмно-синим ельником, покрывшим могучий горный хребет. В отдалении белела ещё более высокая гора с совсем голой вершиной, вероятно, из кварца, «Сахарная гора», вспомнил я.

Перед въездом в не очень большой всё ещё, как я понял, посёлок, чьи разноцветные крыши проглядывали за остро коническими вершинами пирамидальных тополей, мы дважды приостанавливались у автоматических шлагбаумов. Сразу после въезда наш «Мерседес» остался в одиночестве. Машина на скорости скатилась с главной дороги и повернула к двум отдельно стоящим коттеджам, прикрытым оголившимися кронами куртины тридцатилетних лип с уже убранной из-под них опавшей листвой и вновь подстриженным газоном. Мне было около трёх лет, когда отец, мама и старший брат Ваня сажали их, я помогал им с детской лопаткой, а на зиму мы вернулись в квартиру в Городе, я это помню, хоть и очень смутно.

Эти дома я узнал: один был чисто жилой, отцовский, точнее, наш семейный, второй был тоже наш, построенный для прислуги и различных функциональных надобностей. В его дворовой части, окнами в сад, имелись большая кухня, популярная во многих странах викторианская гостиная с камином и столовая, она же зал для совещаний и просмотровый кинозальчик. В мансарде было с полдесятка квартирок по одной и две комнаты для бездетной прислуги, с отдельными санузлами и душем, но без кухонь. Питаться обслуживающим людям полагалось в своей столовой, тоже на первом этаже, а пища для них готовилась в общей кухне. Да, были внизу ещё и прачечная, и гладильная комнаты и множество кладовок. И приличных размеров и площади оборудованный всякой хозяйственной всячиной подвал.

Осенний малинник за лёгкой оградой из тёмно-зелёной металлической сетки, невидимой на фоне летней листвы и замечаемый с близкого расстояния в безлистные периоды, скрывал внутренность усадьбы и, за ней, без ограды, располагалось почти зеркально отражённое хозяйство былой семьи моего овдовевшего старшего брата Ивана. Я всё это припоминал, с удовольствием выйдя из машины, разминая ноги, шею и спину, и не спешил идти к дому. За закрытым окном второго этажа отодвинулась ажурная занавесь, и показался светлоголовый мальчик. Он помахал мне рукой и спустя секунды исчез, но я успел ему ответить.

Неизвестно откуда на газоне у ограды материализовался матёрый рыжий котище. Он присел, осмотрелся и деловито двинулся ко мне, нимало не интересуясь ни «Метредесом», ни вышедшими из него темноволосым водителем и светловолосым охранником. Они остались у машины. Кот обнюхал мои ноги, поглядел мне в глаза, выгнул спину, привстал на задние лапки и, опускаясь на все четыре, потёрся шеей и заушьем о брючину. На шее у него красовался оранжевый ленточный ошейничек.

— Здравствуй, хозяин, — я всерьёз и вежливо поприветствовал котяру, — узнал, узнал.

Оглядываясь, он повёл меня к приоткрывшейся со щелчком замка калитке в ограде.

Из неё вдруг вышла и присела, в ожидании кота, примерно двух-трёхлетняя светленькая девочка в розовой вязаной шапочке, розовых курточке и укороченных расклешённых брючках поверх розовых колготок и башмачков. Она уставила на меня синие пуговки, вопросительно приоткрыла розовый ротик, слегка напряглась, но не припомнила и, игнорируя меня, как к равному, обратилась к коту:

— Мейзавец Хакей, иди, поглажу.

Я в недоумении остановился. Кто бы это мог быть в нашем доме? Чья она? Полины? Когда успела бывшая жена? Не замечал при разводе её беременности, да и откуда бы? Из-за непроглядной гущины кустов послышался негромкий женский, но не Полины, чуть медлительный голос, произносящий русские слова твёрже, чем говорят любые наши люди, и со строго прозвучавшей интонацией:

— Это нехорошее слово, Лера, нельзя так говорить.

Я удивился ещё больше.

— Няня говойит. Хакей летом в саду на столике сметанку любит и едит, а я её не еду. Хойошее слово, Леа знает.

Мужской голос, показавшийся мне знакомым, напомнившим отца, спросил:

— Лерочка, как зовут твою няню?

— Асанасадовна.

— Как-как?

— О-са На-са-довна, — раздельно и чётко повторила девочка. — Не понимаете?

— Оксана Александровна, она вчера уехала в Город, у неё выходная неделя, — подсказала женщина. — Нельзя с такими именем и отчеством работать с маленькими детьми. Об этом я не подумала, а сейчас дочь к ней уже привыкла. Я поняла, Иван Кириллович, няня исправит свою речь.

Я присел перед крохой и спросил у неё:

— Пойдёшь ко мне на ручки? Хочу пройти в дом.

— Не пойду. Вы кто?

Ответить я не успел. Мимо нас проскользнул в калитку кот. Послышались стремительные шлепки по дорожке, и из усадьбы выбежал мой десятилетний сын в наспех накинутой куртке:

— Ты мой папа? Папа Борис, который в командировке?

— Да, Серёжка, твой папа — это я. Лучше зови меня просто папа, без имени. Обнимемся?

Я рывком поднял сына на руки, он обнял меня, и я почувствовал, как от его тонкого тельца потеплело в груди.

— Меня все уже зовут Сергей, запомни, папа. А это заскочил мой кот. Его зовут Хакер. Потому что он везде проберётся, он такой проныра. Он больше персиковый мастью, чем рыжий. Только у него, наверное, больные лёгкие, он с холода кашляет, и я его поэтому жалею и не наказываю, когда он что-нибудь уворует. А правильно сказать — скрадёт? Мама говорила, что нет такого слова в русском языке, а я его слышал. Если кот поест рыбы из холодильника, то потом кашляет. Я ей запретил его кормить, потому что она всегда куда-нибудь торопилась и совала ему с холода, а он ел и кашлял. Я его кормлю только сам. Если ты его не будешь кормить прямо из холодильника, а сваришь ему, остудишь и тогда уже накормишь, то я тебя полюблю. И ещё: его кормушку надо сразу вымыть с порошком и убрать, чтобы он питался по режиму. Иначе разбалуется, если без режима.

— Я вполне доверю тебе, Сергей, кормление твоего, нет, — теперь нашего с тобой кота Хакера. Надеюсь, что и меня он признает.

— Это я тебе говорю, папа, только на тот случай, когда у меня будут важные дела, и меня нет дома. Тогда корми кота правильно.

— А он у тебя ест сухой корм?

— Не-а, он ленивый жевать.

— Борис, ты войдёшь, наконец? — раздался мужской голос. — Замучил людей. Кот уже здесь и тоже ждёт тебя.

— Правда, пойдём, папа. Тебе приготовили сюрприз, заходи.

Сын пропустил меня вперёд. Я распахнул калитку и в изумлении замер. Сергей взял за руку Леру и встал рядом. Перед Сергеем сел больше персиковый, чем рыжий, Хакер. По обе стороны дорожки к входу, украшенному гирляндой, свитой из белых, красных и синих воздушных шариков, стояли около десятка незнакомых людей, слева женщины, справа мужчины. Все были одеты подчёркнуто аккуратно, даже празднично, каждый держал в руке по три таких же шарика, цвета российского триколора, тянущихся на ниточках в небо. В центре, на дорожке, улыбаясь, стояли единственно знакомый мой брат Иван в светло-сером пальто, он был без шляпы, и светловолосая, с непокрытой головой, молодая женщина в голубом демисезонном пальто и ярко-бирюзовых туфлях-лодочках. В руке она держала небольшой букет из белых японских хризантем.

Дружным хором люди проскандировали, одновременно выпуская в небо шарики:

— До-бро по-жа-ло-вать, Бо-рис Ки-рил-ло-вич! Ура! Ура! Ура-а-а!

С придомового газона, справа и слева, поднялась пальба, с шипением, дымом и свистом полетели вверх ракеты фейерверка. «Вот это встреча!», подумал я. Сергей и Лера пришли в восторг и тоже хлопали. Хакер мгновенно дематериализовался.

— Так красиво, как рагуда, — восхитилась Лера, и от переживаемого восторга у неё как-то само собой получилось выговорить трудную букву.

— Не рагуда, а радуга, — поправил её Сергей.

Иван и женщина приблизились под аплодисменты остальных. Женщина сделала быстрый книксен и, наклонив голову, подарила мне букет, а мы с Иваном обнялись и расцеловались.

— Мой брат Борис, — сказал Иван женщине, и мне: — Изольда Марковна Зарецкая, без пяти минут моя любимая жена. Поцелуй родню в щёчку, Боря. Она из Эстонии, и очень хорошая, ведёт хозяйство в наших с тобой усадьбах, растит дочь от первого брака, Валерия не выдержала, от нас сбежала и первая тебя встретила. И ещё Изольда Марковна воспитывает твоего сына Сергея, потому что его родители в вечных загранкомандировках.

Щека Изольды нежно опахнула мои ноздри майским тонким ароматом ландыша. От Акико пахло теплее и роднее.

— У нас принято здороваться с людьми, — негромко подсказал брат, — подойди к каждому и поблагодари за встречу. Изольда Марковна, мы с ней только по имени-отчеству, заездила их репетицией.

— Спасибо вам всем, — сказал я с общим поклоном. Никто не двинулся с места, и я подошёл, пожал всем руки и сердечно поблагодарил каждого.

— Спасибо вам, — повторила Зарецкая. — Будет выдана премия. Прошу вас, по местам.

И, обращаясь ко мне и Сергею, добавила:

— Приглашаем в столовую на торжественный обед. Борис Кириллович, мы отказались от алкоголя. Для вас есть французское шампанское «Вдова Клико», мы не знаем, как с этим у вас.

— Так же, как у вас.

— Это приятно.

По пути к дому со службами Сергей, идя со мной рядом, как бы, между прочим, сказал, что хотел встречу сделать с хлебом и солью, но ему указали, что так встречать уже не принято.

— Кто указал?

Сын грациозно повилял бёдрами из стороны в сторону:

— Кто у нас главный репетитор…

За обедом в нашей столовой Иван Кириллович поздравил меня с возвращением, но все разговоры предложил перенести на потом, чтобы я, не торопясь, присмотрелся к обстановке. Все вопросы решать по мере возникновения, в рабочем порядке.

После обеда сын сказал мне, что у него есть час свободного времени, чтобы рассказать, чем он интересуется. Я слегка удивился, но согласился. Он предложил пойти к нему, чтобы включить компьютер. Разговор продолжался на ходу вдоль по нашему дому, наверх, и в почти пустой рабочей комнате Сергея. Всё необходимое для работы имущество у него, как и у Кирилла Михайловича, продолжало находиться во встроенных шкафах. Под стеклом поблёскивали немецкий фотоаппарат «Лейка-М3» и два японских плёночных «Пентакса» разных моделей. Сергей устроился перед монитором компьютера за переставленным от оконной засветки письменным дедовым столом. На стене над ним висела новая чёрно-белая увеличенная фотография молодого Кирилла Михайловича, только лицо крупным планом. С противоположной стороны, за спиной сына, со времён отца на стене сохранилась крупномасштабная карта Советского Союза. Рядом прислонены сложенная алюминиевая стремянка и деревянная метровая линейка, какой прежде продавцы отмеряли за прилавком ткани. У окна стоял полумягкий стул, я взял его, чтобы сесть ближе к Сергею. Я посмотрел на часы, по-местному времени сейчас шестнадцать ноль четыре.

— Оригинально живёшь, — отметил я. — А если приходят друзья, куда им сесть?

— Можно в столовой, если что-то посмотреть, чаще в мастерской. У нас есть моторист, он сильный, ему уже пятнадцать. Есть электрик, он ещё старше. Сварной и кузнец взрослые. Но ты не волнуйся, папа, у них высшее образование, они не пьют и не матерятся, мы бы тогда взяли к себе в группу других специалистов. Я тоже учусь что-то делать своими руками, чтобы не дразнили кустарём-теоретиком. Мы сделали по чертежам лучшего советского дизайнера Эдуарда Молчанова из старого журнала «Моделист-конструктор» автомобильчик «Муравей», но с движком не от чешской «Явы», а от нашего одногоршкового мотоцикла «Иж-Планета», я уже научился на «Муравье» ездить.

— Почему, ты считаешь, лучшего дизайнера?

— Потому что Молчанов создал новый облик легкового «Москвича», грузового вездехода «Урал», вертолёта Ми-восьмого, это основное, и ещё дал много чего. Жалко, рано умер. Хотим построить самолёт. Мне нравится скоростной Локхид «Орион», мы хорошо его изучили, посмотри на снимке, он просто красавец! Особенно, если его покрасить в чёрный цвет с оранжевыми или ярко-голубыми полосками. Посмотри, очень изящный аэропланчик!

— Выглядит архаично, — покритиковал я. — Он из тридцатых годов прошлого века?

— Ретро сейчас в моде, папа. Сразу заметно, что мы летим. Петруша говорит, что хватит одного мотора сил на семьсот, Антон считает, что лучше наш звездообразный бензиновый от Ан-2 на тысячу лошадей, он более ходовой. Колёса убираются, кабину сделать по-своему, не на одного, а на двух пилотов рядом, с перекидным штурвалом или просто с двойным управлением каждому. А над крылом сядут четыре пассажира — как раз наша группа войдёт, все шестеро. Если удлинить на семьдесят сантиметров, тогда и восемь человек помещаются, а вместительнее нам незачем. За ними небольшое багажное отделение и комнатка. И чтобы долететь легко от нас до Барнаула, Омска, Новосибирска, Красноярска и Иркутска без посадки. Ребята говорят, чтобы скорость у него километров пятьсот в час, и чтобы не над облаками лететь, а всю землю сверху видно было, иначе не интересно. А я его перекомпоновал на движок от ИЛа-четырнадцатого, он почти на две тысячи лошадиных сил, и на трёхколёсное шасси, чтобы не было угрозы капота при торможении. Смотри, носовое убирается в нишу под полом между пилотами, главные колёса уходят под сидения задних пассажиров. Скорость получается шестьсот, шестьсот двадцать и даже под шестьсот пятьдесят, чтобы не дольше трёх часов в воздухе, потому что туалетик я встроил, комнатка задумана для него, но он всё равно получается немного тесный, руки помыть перед едой. Только летать неоткуда, и получается задержка. Иван Кириллович пока не определился, откуда летать, у нас временные неудобства. Сейчас строим буер, это такая парусная рамка на коньках. Когда река уже замёрзнет, но ещё без снега, будем носиться по льду, даже против ветра. Ещё хотим строить аэросани-глиссер, это такой быстроходный водно-снежный аппарат для всех сезонов на Алтынагаре. Сюда, ко мне, друзьям не всегда и заходить надо, мы чаще кучкуемся в мастерской.

— Дороговатые у вас увлечения…

— Нам понемножку помогают родные, бывает, дают разные материалы из своего бизнеса. Но мы всей группой в основном и сами зарабатываем. В Чесноковке всё ещё хариусы есть, но мы не рыбачим, чтобы не извести ценную породу, только думаем, как бы её разводить. Отправляем по сети по городам горный мёд и целебные травы на лекарственную фабрику по договору. Держим пока только двадцать три пасеки и нанимаем на сезон сотни по две или три сборщиков. Год на год не приходится, когда много, они тысяч по тридцать зарабатывают, когда мало, тогда достаточно нанять человек сто, и соглашаются по четвертаку, ну, это за десять дней или две недели. Больше из тайги, с гор, на себе до дороги собранного сырья никому не унести. Лично я получил страховки за тебя и за маму, когда с вами произошли опасные случаи. Вы же и предусмотрели, а опекуном у вас назначен дядя Иван Кириллович, он честный. И деньги я не трынкаю, а понемногу вкладываю в бизнес, чтобы получился доход. Прислуге плачу сам. Вот, как-то так сделано в доме у меня.

— А чем ещё ты интересуешься?

— Не очень многим, чтобы не разбрасываться. С утра три часа высшей математикой, на ясную голову. Потом остальное, по плану. Через два часа после обеда полчаса качаюсь. В смысле, занимаюсь силовыми упражнениями. По полчаса ежедневно на разговорный английский и немецкий, ну, это ты знаешь, сам меня приучил с детства. С ребятами мы в выходные по полдня на этих языках чешем, а проверяюсь по делу в Скайпе, кто умеет. Произношением в мире сейчас никто не грузится, все говорят, как могут, и всем всё понятно. Сегодня моё расписание сбилось. Перед сном полчаса читаю только книги, на сон грядущий: Беляев, Жюль Верн, Уэллс, Джек Лондон, Иван Ефремов. Сегодня буду читать шведскую Астрид Линдгрен, взял у друзей, говорят, крутые сказки. Если не прикололись в мой адрес.

— Наверное, мы могли бы заниматься вместе, хочешь?

Сергей задумался. Покачал светловолосой головой:

— Если ты разбираешься в математике. Мама в ней много забыла, а кое-чему её не учили в горном. И если ты снова куда-нибудь не уедешь. Мама давно уехала. А теперь болеет и лечится в Москве. Иван Кириллович у неё только что был. Привёз от неё мне подарок из Африки: слон, носорог и бегемот из кенийского, то ли заирского, малахита и тунисские древние монеты. Позже покажу, если интересно. А потом дядя отправит маму восстанавливаться в его саклю на Кавказ. Летом я там был, в Гагре. Чёрное море тёплое, мне понравилось. У нас все речки холодные, потому что с гор. Мы на Чесноковке выкопали себе неглубокую заводь, чтобы вода быстрее прогревалась, в ней купаемся. Алтынагара быстрая, и далеко унесёт, ещё не везде на берег выйдешь, потому что попадаются крутые скалы, на ней наобум опасно. Можем вместе заниматься с тобой, наверное, физкультурой.

Я протестующе замахал обеими руками и затряс головой:

— Погоди-погоди, Сергей, говоришь для меня слишком много всего. Ты начал с занятий высшей математикой. Не разбрасывайся. Я тоже не всё помню и, если ты меня поучишь…

— Папа, правильнее заниматься самообразованием. Я взрослых не учу, а сам учусь, мы все с друзьями учимся у себя дома и соревнуемся, кто выполнил свой план. Никто не хвастается, потому что себя не обманешь, а учишься для себя, чтобы пользу сделать всем. Нахвастай, а ничего не сможешь, не стыдно? Сколько ни злись, а уже ты опоздал. Павел Михайлович, он из Москвы, когда свободен, по Скайпу даёт мне задания, я их выполняю. Контрольные архивирую и посылаю ему по электронке. Два раза в год он приезжает к нам поправлять здоровье в горах на конеферме у дяди Лёши, который муж весёлой Иринки, дочки Ивана Кирилловича. Её все так зовут, и я тоже зову, весёлая Иринка. Она моя двоюродная сестра, а как родная. Это раньше она дразнила меня, что я юный зануда, когда у меня что-нибудь не получалось, и я ходил нахмуренный. Я не обижался, сказал ей, что я же не дразню её «Ирка-дырка», а говорю с ней вежливо. Тогда она подумала и научила, что надо овладеть собой, и всё получится. А теперь я вырос и уже приезжаю к ним в горы с Павлом Михайловичем, она увидит меня, успокоится и всегда радуется.

— Фамилия Павла Михайловича, случайно, не Башлыков? У него седые волосы и очень загорелое лицо?

— Случайно, Башлыков, он полковник. Седой, загорелый, он интересный.

— Я учился у него, Сергей.

— Тогда ты сможешь меня понять, папа, если, конечно, захочешь. На разговоры люди теряют много времени. Восемнадцать минут проговорили.

— Рассказывай, Сергей. Попробую тебя понять.

— Деда Кирилла и меня интересуют многомерные пространства. У него я нашёл мало. А Павел Михайлович говорит, что без начертательной геометрии, на которую у меня пока время не запланировано, потому что я о ней не знал, мне трудно будет понять, как сделать проекцию четвёртой оси на три оси декартовой системы.

— Сергей, тебе десять лет! Не рано ли…

— И что? Или мы говорим с тобой, или я занимаюсь один. Научись выслушивать, папа, и не диктуй. Я как-то здесь жил и рос без тебя и мамы… Изольда Марковна меня не перебивает.

— Хорошо. Перебивать тебя я не буду. И ты тоже выслушивай меня и не перебивай. Если провести в трёхмерной декартовой системе координат четвёртую ось, она всё же может быть спроецирована на три имеющихся оси, как её ни проводи, но специальными способами. Поэтому говорят, Серёжа, прости, Сергей, что в декартовом трёхмерном пространстве четвёртую ось ортогонально трём, то есть под девяносто градусов к каждой, провести нельзя.

— А я, папа, и не провожу четвёртую ось сразу в декартовом пространстве. Смотри внимательно на монитор. Я мы-слен-но провожу четвёртую ось под прямым углом к каждой из трёх осей, имеющихся в декартовом пространстве. Понимаешь? Она воображаемая, виртуальная. Что же здесь неясного? Ты смотри на графику и вообрази, папа, в своём уме, что это возможно, если провести четвёртую ось не в воздух, а внутрь не имеющей размеров декартовой точки пересечения трех декартовых осей координат: абсциссы, ординаты и аппликаты. В ней эти невообразимые ортогональности и будут. Поэтому я считаю, что декартова якобы пустая точка и содержит внутри себя четвёртое измерение. Оно и получается тоньше, чем трёхмерный мир, потому что внутри точки трёхмерного пространства нет, а четырёхмерное пространство есть. Мы даже время можем поместить внутрь точки. Значит, какой-то объём внутри точки есть, если в него входит время, а оно в четвёртом измерении. Вот тогда внутри объёма четвёртого измерения я могу провести ортогональную ось и нужный мне вектор на ней, и задать для него математический закон. В трёхмерном пространстве зеркально вектору внутри четвёртого измерения я могу, в качестве равнодействующего, провести компенсирующий его вектор, который уже можно спроецировать на три декартовы оси теми способами, которые ты знаешь, а я пока нет, потому что ты не рассказал, что знаешь. Они взаимно компенсируются, и их как бы нет, поэтому ничего я не нарушаю. Если я проведу необходимый мне вектор из точки пересечения четырёх взаимно перпендикулярных осей внутрь этой точки четвёртого измерения, в пятое измерение, точно так же в четырёхмерном пространстве могут быть проведены зеркальные вектору пятимерного пространства компенсирующие векторы, каждый из которых я могу аналогичным образом перевести в трёхмерное наше декартово пространство.

Я умею работать с матрицами, описывающими многомерные пространства, но мне матрицы не очень-то и нравятся. Матричная форма кажется мне малоговорящей, видишь? Скучная, как таблица умножения. Что таблица умножения может нам интересного рассказать? Но без неё, как без соли, невкусно, а сама по себе соль тоже не очень-то интересная, иначе её ели бы горстями. Гораздо проще работать с виртуальными векторами, а не с матрицами. Вот я подумал хорошо и придумал аппарат преобразования для перевода векторов из многомерных пространств в трёхмерное пространство. Это по шагам немножко похоже на работу с производными, это уже поинтереснее таблицы умножения. А ты изучал дифференциальное исчисление? Дифференциальная геометрия ещё интереснее. И в чём-то проще.

Жалко, что начертательную геометрию ещё не знаю, отстал по своей глупости. Но узнаю, с евклидовой же разобрался, всё в ней легко и просто. Но в евклидовой нашёл новые способы доказательств, только сейчас я о них не буду, их много. В декартовых осях я могу разложить систему компенсирующих векторов на проекции по осям и работать с математическим аппаратом, который есть в моём распоряжении. Векторы и их проекции я считаю вообще в уме, без калькулятора. Но, папа, есть и другой момент. Когда мы работаем в трёхмерном пространстве, то, сами не понимая того, производим какие-то мысленные действия и внутри точки пересечения декартовых координат, в четырёхмерном пространстве, и в четвёртом измерении, и во времени. Зря, что ли, эта точка придумана? Оказалось, что дед понял это.

— Твой дед, академик Кирилл Михайлович Августов?

— Да, мой дед. А я понял то, как он это понял. Мы с ним независимо друг от друга это поняли. То есть, если бы я раньше этого не понял, то и не узнал бы, как дед работал с многомерными пространствами, просто я самого по себе этого факта не понял бы. Не вообразил в моей голове.

— Занятно… Хотя я не всё в твоих рассуждениях понимаю, Сергей, честно тебе скажу.

— На винчестере старого дедова «Септиума» я вскрыл его секретные закрытые файлы. Дед построил корпус, то есть фюзеляж и крылья самолёта, как бы в четвёртом измерении. Ну, почти в четвёртом, у деда немного поменьше, как число «пи». Я огрубляю до четвёртого, хотя числа округляют иначе, ну, просто потому, что мне надо больше, чем трёхмерное. У меня приблизительный расчёт, в дискретных числах, с ними можно это делать, и получается проще. Он там и летает. И получилось, что и двигатели этого самолета, да и все другие части, тоже дают собственные отображения в четвёртое измерение. Дед условно, чисто математически записал, что у него получилось как бы «эфирное тело» каждого двигателя. И как будто «горит» в эфирном теле двигателя эфирное тело керосина. Как горит, я у деда не всё понял. Химик меня только в этом сентябре начал консультировать, он из Новосибирского Академгородка, из научной школы академика Семёнова. Скорее всего, там происходит не просто горение.

— Ты хочешь сказать, Сергей, что это не процесс окисления в общепринятом смысле? Но этот процесс запускается и идет с выделением огромной энергии?

— Да, папа. Потому что это гораздо более мощный, чем простое горение, это другой, это временной и информационный процесс. Понял ты, папа, меня, наконец? Или ещё тебе надо объяснять? У-у-у-уй, как долго…

— Не очень понял. Затруднился.

— Ну, тогда потом. До пяти у нас десять минут, а я с тобой не всё решил. У деда там пришло ещё звуковое письмо от кого-то, а я не смог связаться по обратному адресу, он изменился. Оно пришло в день аварии с дедом, бабушкой и женой Ивана Кирилловича, когда они погибли, а Ивана Кирилловича в ногу ранило. Сказать, что дед не выполнит то, о чём его просят. И меня это беспокоит. Может быть, ты знаешь эту женщину? Иван Кириллович сказал, что её не знает. А как найти, если фамилии нет? Я списал себе письмо в нерешёнку, включу, ты послушай.

Зазвучал подчёркнуто дружеский, молодой голос женщины:

«Дорогой, милый Кирилл!

Ты написал, что приехал в Свердловск и увидишь мою сестру. Пожалуйста, передай Нине моё поздравление. Не успеваю. Рассчитывала отправить на электронный адрес, но у неё, похоже, сломался компьютер. У нас с Виктором всё в порядке, здоровы. Дениска и Коляша уже работают. Вспоминаю наши прекрасные вечера на Сахалине.

Обнимаю. Таня».

— Пока не знаю, Сергей. Подумаю, если получится, но не обещаю. Письмо старое.

Я встал. Сын тоже поднялся. Возвращая мой стул на место у окна, он, насупившись, опечаленно сказал:

— Тогда тоже потом. Жаль. Вот так в жизни и накапливается незавершёнка…

Я улыбнулся и сказал сыну, что у него и кот Хакер, пожалуй, уже решает в уме хотя бы квадратные уравнения по алгебре. Сергей прыснул по-детски и ответил без заминки:

— А ты дай ему, папа, контрольную, икс квадрат равно четырём, и проверь. Он ответит: мур-мур.

10. Тайга — закон, медведь — хозяин

— Оттягиваюсь, Вань, по полной, отдыхаю всей душой только за рулём любимой военной «бээрдээмочки», — признался Александр Ильич Кошелев, с детства друг, одноклассник и партнёр по сибирскому бизнесу Ивана Кирилловича Августова, сдавая задом пятнистую БРДМ, боевую разведывательно-дозорную машину со снятым вооружением и прицелами, в тень у ельника на хребте глубоко в тайге. Оба внедорожника, Августова и Кошелева, остались под присмотром водителей и охранников у охотничьей избушки за полста километров отсюда, у подножия хребта, куда без помех смогли доехать по грунтовке. — БРДМ, подруга боевая, верная. Спасала на Кавказе, и не только там, и не одного меня. Всё в ней сделано в самый раз бойцу. А ты поднимись на утёс, Иван, осмотрись, подыши. Мне с человеком поговорить надо. Потом к костерку подойдёшь, как подмигну тебе.

— Из какого он у тебя кольца прикрытия? — поинтересовался Иван.

— Давай, подсчитаем. До банкиров у меня четыре звена прикрытия, до тебя пять. По торговым центрам у меня семь, у тебя восемь. По золотодобыче для меня он из одиннадцатого, для тебя, соответственно, из двенадцатого звена. Фамилия старинная казачья Лутчий, в том смысле, что лучший. Ему семьдесят, но всё ещё служит егерем, известен под кликухой Медведь. Опытный. «Тайга — закон, медведь — хозяин», это сказано про него. Для него ты москвич наезжий, око государево. Если бы не новая тема по поиску царского золота, он тебя и не увидел бы. Должен проникнуться доверием. Иди, он торопит.

Как ни оглядывался Августов, поднимаясь на вершину утёса над плёсом Алтынагары, как ни всматривался, егеря не увидел. Медведь вышел из тайги позже, неслышным лёгким ходом, в полном охотничьем снаряжении, с карабином Симонова, вниз стволом на плече, и вещмешком за спиной, прикрываясь лёгким дымком от разожжённого Кошелевым костерка:

— Здорово, Сашка-мурашка. Это кого в тайгу с собой притащил? По виду, московская приблуда. С контролем к нам? Важный ты, однако, стал, если к тебе, как к себе домой, око государево призаглядывать повадится.

— Здравствуй, Михаил Изосимович. Поаккуратнее, лишнего не говори. Меньше знаешь, спокойнее живёшь. Особенно, с молодой женой. Сынок-то до кашки уже дорос? Докладывай, что у тебя на золотодобыче?

— Верно сказал, мил-человек. Чем меньше народу о тебе знает, тем меньше у тебя врагов, закон тайги. Старые бригады робят, на харч обид нет. Новая слаживается. В ней, как ты велел, все вместе, прокурор, два судьи и те пацаны-вражины, которые к нам в Край наркоту привезли. Всем срока одинакие, как по закону, да только под нашим приглядом. Предупреждены, ежели кто в работе покалечится, по пять лет сам добавит всей бригаде, а ежели убьётся кто до смерти, десятчик в бригаде добавится каждому. Робьте дружно, в последний год срока половина вам в зарплату пойдёт. На волю с чистой совестью вернётесь и с честно заработанным миллионом, а то и тремя, как подфартит, так что молитесь кажнодённо своей идолице, Золотой Бабе, чтобы делилась. Прокурор пробовал заерепениться, я, де, в Крае величина. А мой смотрящий ему: «За свою величину килограмм золота добавочно на этой неделе сдашь. Жене записку своей рукой напиши, что вынужден в опшоре от коррупции скрыться, что через десять лет вернёшься. И не зыркай. Не на ярмарке вытаращенки свои продаёшь. Ежели я на тебя глаз открою и зыркну, сам с себя шкуру спустишь и на ремешки порежешь, а я теми ремешками гачи, штаны медвежьи, к чреслам своим подтяну, чтобы не парусили». И пацанам, торговцам, дал напутствие: «Вы приехали к нам с отравой, чтобы за наши же деньги убивать наших людей — детей, братьев, сестёр. И их несчастных родителей. По закону положен за это преступление срок наказания. Но вас откупили. Здесь с вами вместе будут мыть золото стране, которую вы предали, те, кто вас спас от тюрьмы. От вас теперь зависит, какими вернётесь домой, и когда». Чего с ними, вражинами, долго рассусоливать?

Кошелев с Медведем проговорили не меньше получаса, в деталях рассмотрели все темы, которыми в хмурой таёжной глубинке в тайности ведал старый егерь. Александр убедился, что Медведь проникся и к организации розыска золота по тайному заданию Москвы. И задумался.

— Зови теперь гостя, — велел Кошелев.

— Подь-ка сюды, мил-человек, до нас, — без натуги провозгласил Медведь на всю поляну. Он снял свою всесезонную шляпу, пересчитал-проверил крючки от отцепленного под осень накомарника и положил её сверху на поставленный в досягаемости вещмешок. Достал из нагрудного кармашка маленькую алюминиемую расчёсочку, аккуратно расчесал тёмно-русые, без единого седого волоска, волосы, усы и коротко остриженную бородку. «Вот сильная коренная русская порода», — спустившись и подходя к костру, восхитился про себя Иван Августов, без стеснения и с внутренним подъёмом разглядывая таёжного обитателя. — А то высишься на утёсе, как башня Сююмбике осередь Казани. Ты, брат, встал на каменном лбу и стоймя стоишь, а Ермак Тимофеевич и потом Степан Тимофеевич плотно сидели, кажный на своём утёсе, свои думы думаючи. Только царь Пётр «на берегу пустынных волн стоял…» На двух Петров надо троих тебя, может, кто из вас тогда и получится.

— Но-но, — шепнул Кошелев. — Просил ведь тебя по-человечески, говори только по делу.

— Можно и по делу, — привставая, чтобы пожать Августову руку, медлительно проговорил Михаил Изосимович. — Иваном величают? А я Медведь. Не бойся, я зверь хоть таёжный, да смирёный, битьём повдоль да поперёк хребта научёный. Вот дед мой бит не бывал, а в людях слыл как истинный кремень, кулачный боец, именем старинным звали, Иеуй. Не слыхал? Да откудова, там в Москве? В восемьдесят своих годочков дедко не верил, что зубы у людей болеть могут, они же кость, а кость-то с чего заболит? Кулаком в лоб быка племенного оглушал и, придёрживая за роги, с ног наземь клал. По половине сохатого с охоты на себе за два раза приносил, по лапе на плечо. Барса снежного в горах у лёжки руками взял для циркача. Я деда видел, ещё застал, помню. Сводил он меня на своё заветное озерцо, дикими гусями полюбоваться. птицу перелётную уважал за святую любовь к родине, никогда не бил ни лебедей, ни гусей, ни утей — перелётных никого. Долго мы с ним на гусей из ивняка прибрежного смотрели, а ещё дольше он потом вспоминал, как самый любимый его гусь-вожак плескался: «Покупатца-покупатца — пооку-у-уркиватца». Пельмени любил до беспамятства, сам лепил со всем, что под руку попадётся: мясо, редька, картошка, капуста, грибы. Раз на земскую власть дедко Иеуй за что-то крепко обиделся, ещё при царе, по глупой молодости, так двадцатипудовый якорь от барки отвязал, с пристани на себе принёс и дверь в земское присутствие якорем привалил. Сколь человек потом понадобилось якорь обратно на реку оттащить? Сам прикинь, он же так барку выбрал, чтоб на лошади к ней не подъехать. Людям на заработок заставил земство раскошелиться.

Тут вот что просматриваю, какое средь вас мне дело, мальцы-огольцы. Что-то ты храмлешь шибко, мил-человек наезжий. Поступишь, как знаешь, а я тебе кое-что присоветую, хотя и не просишь, да больно жалостливый к добрым людям я. Уж тому от тебя, Иван, рад, что не говоришь мне, как прошлый москвич, хвастун Владимир Виленович, в запрошлом годе: «Знаешь, Медведь, кто был мой папа?» Ну, я ему в ответ: «А ты знаешь, какой по стране кипеж идёт?», он и не понял. Тут вот как дело было. Ехал я как-то в молодых годах на поезде с северов, с заработков, ещё в советское время. Там зоны лагерные, там люди опосля сроков освобождаются, и значит, на этот поезд. Вагоны все раздолбанные, зима, ни отопления, ни титана с кипятком, ни постелей, ни тебе белья с полотенцем. Проводницы с двух вагонов попарно в одно своё купе забиваются и сидят обе тихо, как мышки. А ты едь, и терпи. Стоянка была на разъезде с полчаса. Подъехал абориген на собачьих ещё нартах, и к окошку, где проводницы, спрашивает: «Чикалон есть?» Те ему окно отпустили, он им связку шкурок, не разобрал, каких, беличьих либо собольих, а они ему одеколон «Тройной», налитый в пятилитровой банке под полиэтиленовой крышкой. Вот он отпил, закусил снегом, сел на нарты, да и дальше поехал. А ко мне в плацкартное купе синяк из откинувшихся зашёл, говорит: «Я капитан дальнего плавания». Залез в сапогах и телогрейке сразу на вторую полку, открыл какую-то политуру, нацедил в латунную охотничью гильзу двенадцатого калибра, да и спрашивает: «В тумане ехал? Гудки давал?» С бутыльком чокнулся, выпил. Потом снова: «В тумане ехал? Гудки давал?» С бутыльком сызнова чокнулся, выпил. Перевесился после третьей, и мне: «А ты знаешь, какой по стране кипеж идёт?» Вот это откуда знаю. Да москвичу не это надо было. Это я рассказал вас позабавить, намолчишься однырём, добрым людям рад в тайге.

Кошелев нахмурился.

— Докладываю, как на духу, для пользы Ивану, — посерьёзнев, продолжал егерь. — В Городу у нас хороший шаман объявился, пришёл с Алтая. Может, и дальше, с Хакасии. Говорят, все уж власти с жёнами у него перебывали.

— Слышал о нём, — заинтересованно заметил Кошелев. — Малограмотный, работал газосварщиком, но знал о себе всегда, что станет потомственным шаманом, как все мужчины в его роду, как войдёт в свой возраст. Рассказывай, что знаешь, и от кого, Медведь.

— Рассказываю. У жены городская подружка Майя, моей новой половине погодка. У той мать, Клара. Годов сорок и Клару эту знаю, ещё до Майкиного рождения. Образованная. На заводе всё ещё работает, хоть и пенсионерка, из-за своей дотошности, только не по цеховой специальности, а редактором при дирекции, инструкции к технике сверяет на грамотность, да ещё всякие другие документы на экспорт. Из себя до сей поры видная, фигуристая краля, всё при ней. И мужики за ней вечно табунятся роем, как осы на пчелиный мёд. Вот эта Клара стала болеть. Замучилась ходить по врачам, да всё без толку. Тарапевты внутрях без понятия. А тем временем от язвы желудка у ней пошла ржавчина с пупырями вверх по пищеводу…

— Эрозия пищевода? — переспросил Августов.

— Вот-вот, я ж и говорю, коррозия, ржавчина поднимается у ней по пищеводу. Уже хирурги сказали, вырезекцию придётся делать, кусок желудка с куском пищевода выстригать на операции. Клара и стала вся погруженная в сомнениях. Ей кто-то из заводских присоветовал: сходи, говорят, к шаману, он поможет. Все уж заводские у него перебывали, вослед за властями. Она не сразу, но всё-таки к шаману пошла. Придумала единственный к нему вопрос, и с ним пришла: «Соглашаться с хирургами на операцию или есть какие-то народные средства, отвары, травы, ещё какие-то примочки?»

Ну, вот, пришла Клара, а он сидит в тесной такой комнатке на стуле и, вроде бы, отдыхает. Руки на колени спокойно положил, да и глаза прикрыты. Она его и спросила, с чем к нему пришла. А только он ей не отвечает. Стал одной рукой делать перед ней какие-то движения, её при этом не касается. Сам легонько этак покачивается, вслед за своей рукой. А другая рука так у него и лежит, положенная на коленки. Она потерпела маленько, да и снова спрашивает. Он снова ей не отвечает, зато сам стал задавать свои вопросы: Ты из больших начальников? Это был ей именно первый его вопрос. Он глядит не в одну точку, а немножко в сторону, да ещё и как будто вовнутрь Клары засматривает. Она ему удивилась. отвечает, нет. Тогда он её спрашивает, а что так за производство переживаешь? Она говорит ему, так работа моя ответственная, на Кларе сдача-приёмка документов заказчику, строгая и по срокам, и по качеству. Копеечная ошибка в документах может привести к очень большой итоговой потере. Он на это ей заметил, что по работе есть кому нести ответственность, не за своё не надо так убиваться. Он просто задавал ей свои вопросы, слушал её, не переставал двигать рукой, что-то своё замечал ей на её рассказы. Сказал ей, что есть у неё дочь. Что так сильно о дочери печёшься? Взрослая она у тебя. Не замужем, она тебе уже может маленько помогать, покуда без своего семейного груза. А ты ей не мешай, не вяжи по рукам-по ногам своими заботами, принимай с любовью то, что от неё тебе каждый день есть, она же любит, почитает тебя. Чему ты её научила, то тебе от неё вертается. Майя свою мать Клару переспросила: «А про меня ты сама ему рассказала?» Клара повторила, что пришла к шаману с одним вопросом, соглашаться на операцию или есть народные средства, на который он не ответил, и больше ни о чём она его не спрашивала.

Он продолжал делать движения рукой. Говорил с ней не грубо и не ласково, не по-деловому, а обычно, буднично. Справлялся у неё, двигал беспрестанно рукой. То как будто что-то шевелил, а что-то обирал с неё, что-то цеплял и отбрасывал себе за спину. Время трудное, где-то люди без работы, на Кавказе льётся кровь, по крупным городам были террористические акты. «А что за государство тревожишься?», спросил шаман. Так за державу обидно, отвечает Клара. «Ты можешь что-то государству сделать?» Не могу, растерялась Клара. «Так что тогда за державу обижаться, ещё и переживать? Раз не можешь, то и не обижайся. Делай честно, что должна, и все другие делают своё, кому что положено. Или ты им не веришь, думаешь, что сама за них справишься лучше? Держава сама с собой пусть справляется, у неё лучше твоего справиться получится».

Он спросил, как у неё сердце? С сердцем у Клары тоже были большие проблемы. Шаман сказал, что один из её любовников, уже из жизни ушедший, вцепился и держит её за сердце. Сосёт из него её жизненные соки и силы, и внутри неё самой «почти вкоренился». Сейчас, предупредил, буду этого твоего любовника удалять, потерпи.

Шаман сидел уже весь мокрый от пота. Когда он удалял любовника, Кларе казалось, что сердце у неё трещит и разрывается на куски. Было очень больно. Потом боль стала опускаться из груди ей в живот, потом ещё ниже, потом в ноги, до самых кончиков пальцев. Всё болело, всё как будто рвалось, и повсюду по телу слышался треск. Треск, разрывы чего-то и снова боль и треск. В почке шаман нашёл у Клары камень. Сказал, что предки его лечили такой камень травкой-камнеломкой. Сказал, что запустит сейчас в больную почку эту травку-камнеломку. Взял эту «травку» из воздуха и «подсадил» в почку, не коснувшись Клары руками. «Ты не волнуйся, эта травка у тебя сама из почки камень выведет».

Ни моя половина, ни Майка не спросили Клару, платила ли она шаману за исцеление, а она сама не сказала.

Да, вот ещё что важное. Шаман после лечения почки искал причину ещё какой-то старой Клариной болезни. Перебрал всех её родственников, братовьёв-сестёр, но все они были не то, не тем, не причиной. Клара тоже перебрала в уме всю родню. А потом вспомнила, что у её родителей была тоже дочь, до Клариного рождения, только умерла в двухлетнем возрасте, не смогли спасти. Шаман сказал, а ты её тоже поминай, хоть и не знаешь. Он стал совсем мокрый, и видно было, что очень устал. Но приём пока продолжался.

Перед уходом Клара повторила вопрос, с которым пришла к шаману. Он только усмехнулся и сказал ей, что ни на операцию, ни к врачам ей уже больше не надо. А вот к нему спустя какое-то время надо ещё зайти. Она, конечно, удивилась, поблагодарила и собралась уходить. Уже в спину он ей сказал: «А почему о своей душе не заботишься? За всё, за всех волнуешься, переживаешь. а для своей души хоть бы чуть-чуть сделала».

Клара снова удивилась. Она-то себя считала, как раз, духовным человеком. И женщиной культурной: и театр, и филармония, и эстрада, и поэтические вечера. И все выдающиеся кинофильмы, все премьеры! Майя, дочь, ей на это потом дома сказала, что так, по-шамански, выходит, что душа — это не походы в театр, а диплом это ещё не образование, если малограмотный шаман о душе больше нашего понимает. Мир перед глазами всю жизнь, да не всё мы в нём видим.

Какое-то время Клара у шамана ещё бывала. Время прошло, а она всё ещё с каким-то удивлением рассказывает, что всё, что шаман излечил, у неё никогда больше не болело, хотя новые болячки и появлялись, но уже не такие серьёзные, в других местах, посильные врачам и аптекам. Одна знакомая ей сказала, что после шамана надо обязательно пойти в церковь и покаяться, потому что врачей церковь признаёт, а шаманство не одобряет. Так Клара и не решила, идти ли каяться ей или нет, так с той поры в сомнении и живёт. Азият, одним словом, шаман этот, но людям не вредный, правильный.

Медведь глянул в небо на солнышко и стал подниматься:

— Власть о себе правды не говорит, как вы, Иван. Молчком всё, знать, в высоких вы чинах и полномочиях. А я перед Александром Ильичём за дело отчитался. Что надо вам, Иван, для Москвы, он сам расскажет, чего Медведю и знать не положено. А мне недосуг тут с вами проклаждаться, прощевайте. Извините уж за всё хорошее.

Он пожал двум друзьям руки, подержался за медвежий коготь, подшитый под лацканом куртки, навесил снаряжение, и косолапо, отсидев ноги, вперевалку, но бесшумно ушёл в тайгу.

Иван проводил Медведя взглядом и обратился к Кошелеву:

— Кстати, о церкви и твоих строителях, Саня. У нас в посёлке ни церкви, ни колокольного звона в ночь-полночь по церковным праздникам не будет, население ценит природный покой непосредственно от Творца мироздания и возражает. Пустосвят без звонов в посёлке не нужен. Церковь есть в торговом селе, откуда возят прислугу, по дороге от нас в сорока километрах, там и кладбище, но сильно обветшала. Пошли своего человека, кому у тебя положено, к отцу Серафиму, насчёт приличного обновления либо постройки. Пусть определятся вместе с митрополией, что ей там нужнее. Деньги даже на новый храм у меня с продажи самолёта уже есть. Да, Санёк, религией пользуются в бытовом плане. С ней живут. Наукой и бизнесом у нас в посёлке занимаются без религии.

Кошелев согласно кивнул, прикидывая что-то в уме, и в задумчивости повторил слова из рассказа старого егеря:

— У вас в посёлке, да. «А ты знаешь, какой по стране кипеж идёт?»

— Знаю. И ты знаешь. Мы с тобой вместе считаем, что в бывшем и пока нынешнем своём состоянии Россия бестолкова, бесталанна и обречена властями стать мировым складом сырья с немногочисленным складским персоналом. Мы ищем Моисея, который поверит не политикам, не церкви, а самому Богу. Наберёт отовсюду молодых, и они, поверив Богу, как новый Моисей, пойдут за ним по стране, которую алчущие сегодня превращают в безыдейную и обезбоженную разрастающуюся пустыню. Населят её, восстановят страну и станут новым народом.

Глава пятая

ЗА ЖИЗНЬ!

11. Местный крах философии совершенства

Я позволил себе быть с сыном в родительском доме неделю. Начал уже понимать, что вернулся в страну, во многом изменившуюся и изменённую, о которой моим представлениям было от роду всего несколько дней. Даже не моим, а понаслышке. И надо было набираться собственного опыта, находить и отстаивать моё собственное «место под солнцем». Тем более, что вокруг меня упорно трудились все, включая сына, не имея ни возможности, ни большого желания на пустые разговоры со мной: ах-ах, ого-го. Получалось, что моё мнение по любому пункту их повседневных занятий, о которых я почти не знал, интересно им не больше, чем, если бы меня не существовало совсем. В жизни окружающих, даже самых родных, я не участвовал, никому не помогал и не мешал. В их глазах я мог выглядеть только бездельником. И все ожидали от меня каких-то действий, хотя никто на это не намекал.

Во мне забрезжили начатки понимания, для чего Акико отправила меня на Родину, в Россию. Я уехал в Город, снял жильё, но работу нашёл не сразу. В конце концов, мне всё-таки помог мой дядя, младший брат мамы, губернатор Края Гурьян Александрович Соболев. Не сразу вскрылась для меня глубинная подоплёка тех или иных его поступков в отношении меня, его племянника, поэтому я отложил до поры, до времени, попытки оценить их и приступил к непосредственному исполнению того, что он поручил.

Я стал работать в его общественной приёмной, осознавая, что мне выпала редкая возможность в буквальном смысле возложить руку на пульс огромного региона и прочувствовать, как бьётся его сердце, как и чем, дышит он, что ему на пользу, что или кто мешает. Мне пришлось вести приём в центре, убедить принять помощницу-пенсионерку на полставки, чтобы самому побывать и на периферии. Опробовать на себе все виды транспорта и способы передвижения в Крае. Вникнуть в множества разнообразнейших вопросов различной степени сложности, решить которые было не в моей власти (у меня её не было).

В любом случае, каждую пятницу до обеда я подавал в канцелярию губернатора предельно краткий перечень того, что с утра в понедельник могло пригодиться высшему должностному лицу региона в подготовке оперативного совещания с подчинёнными ему руководителями Края. Руководствовался при отборе теми устными инструкциями, которые получил от него при приёме на работу. Но я несколько забежал вперёд.

Никто не сказал мне, кто вёл приём посетителей до меня, и сколько времени захламлённая приёмная в самом убогом, по-моему, здании Города бездействовала.

Мне пришлось заставить коменданта здания привести приёмную в божеский вид. Киргизки мыли окна и полы, вытирали пыль, вынесли застарело засохшие цветы из двух обшарпанных горшков, которые комендант тут же забрала вместе с зацементированной землёй. Я вынес два мешка макулатуры, в том числе избранные произведения Леонида Ильича Брежнева, но один экземпляр временно оставил себе, для ознакомления. Считаю, что мне повезло найти в ящике соседнего с моим стола ученическую тетрадку, которую я тоже забрал домой, чтобы в первый же вечер после первого моего рабочего дня ознакомиться с записями, сделанными трудовой рукой, я почувствовал, неравнодушной и немолодой женщины. Я набрал текст из тетради на приобретённом накануне ноутбуке. Вот он:

ПОДЛИННЫЕ ЗАПИСКИ

Георгия Николаевича Иванова (ударение на первом «а»), записанные с его слов Татьяной Ивановной П. в середине 90-х гг. ХХ века

Я, Георгий Николаевич Иванов, родился 3 ноября 1902 года в селе Пименовка Чесноковской волости Курганского уезда. Ныне это Кетовский район Курганской области. Предки мои были из Псковской губернии. В Отечественную войну 1812 года прабабушка возила из-под Пскова сухари в Русскую армию. Примерно в 1850 году прадед (дед отца) Семён Иванович Лазукин переехал в Курганский уезд из-за малоземелья на Псковщине. Прадед ходил в Петербург к царю Николаю Первому (в числе нескольких человек — ходоков) за разрешением на переселение.

От Чесноков в пяти верстах был Сладкий лог, там росло много ягод — вишни, земляники, клубники. Переселенцы облюбовали это место. Сибиряки, так переселенцы называли коренных жителей, не захотели отдать им это место, поскольку ближайшие деревни: Чесноки, Пименовка, Крутали Малые и Большие и Шмаково — все они пользовались ягодами из Сладкого лога. Возами возили вишню на продажу в город Курган. Сибиряки обратились к земскому начальству, чтобы не отдавать Сладкий лог приехавшим переселенцам. Тогда земское начальство решило приписать прибывших по этим селам. Таким образом, мои предки оказались в Пименовке.

Земли было много, и хорошей, плодородной — паши, да паши, сколько можешь. Пользовались новосёлы ею до 1908 года, при этом земли были ещё не делены. Обширные урочища: Петунино, Колки, Колмацкое, Ивановские кусты — начал самостоятельно разрабатывать мой дед.

Прадеда при регистрации записали — Семён Иванов. И так мы остались с новой фамилией Ивановыми. Прибывшие псковчане настаивали на поселении в Сладком логу, не хотели приписываться по сёлам. За это их наказывали розгами. Прадед перескочил через забор и сбежал от наказания розгами. Пришлось приписываться. Местные сибиряки псковчан стали называть «скобари», видимо, из-за стрижки под скобку, а еще звали «расейцы». Деревня Пименовка названа именем первого поселенца Пимена.

Прадед Семён Иванов занимался хлебопашеством и скотоводством. Трудолюбивые хозяева имели табуны лошадей, коров. Сын прадеда, мой дед Егор Семёнович, продолжил заниматься тем же трудом. Его сын, мой отец, Николай Егорович остался сиротой без отца, с матерью, с шести лет. А случилось следующее: дед Егор Семёнович на лошади повёз мороженое мясо в Долматово, но настала оттепель. Мясо за дорогу в тепле испортилось. Ветеринарный врач наказал мясо спустить в яму, залить карболкой и закопать. Дед и запил с горя, жена нашла его в доме приезжих, привезла домой, и вскоре он умер.

Учился мой отец Николай Егорович у старого фельдфебеля. Бывший солдат, обучившись грамоте в армии, учил у себя на дому человек десять. У него отец выучился читать, писать и считать.

В 17 лет мать женила Николая, он взял в жены дочь кузнеца — Павлу Михайловну Невзорову. Она была уроженкой села Чесноки (оно в 5 верстах от Пименовки). Ещё по дороге из школы Николай часто бывал в кузнице в Чесноках и интересовался кузнечным делом. Женившись, всё ходил к тестю в кузницу. Тот заметил, что с зятя будет хороший кузнец, подарил ему кузницу и не ошибся. Отец выучился насекать серпы, сохи делать, даже плуги. Работал, ковал для своих потребностей и для людей. Оказался он хорошим кузнецом и серьёзным, умным хозяином. Родительский дом был старый, деревянный. Отец построил дом кирпичный. А когда тесть подарил кузницу, то к дому отец сделал пристрой для торговой лавки.

Потом отец построил большой магазин на 4 торговых точки для предпраздничной торговли. Товар был у него самый разнообразный. Как отец говаривал, чтобы покупатели могли купить всё, что нужно человеку от самого рождения и на всю его жизнь. Была в лавке мануфактурно-бакалейная торговля (всевозможная мануфактура, орехи, пряники, мука, керосин, кирпич, медикаменты, рыба, мясо, сахар, готовые костюмы, валенки (которые выписывали из Кукмары на берегу Волги), сапоги (из Кунгура), ботинки, галоши (из Санкт-Петербурга, фабрики «Богатырь»).

Мать умерла 21 февраля 1918 года, простудилась в лавке и долго болела. Остались братья Захар, Илларион и я, Георгий, сёстры Анна, Елена, Прасковья (сейчас живёт в Кургане, ей 84 года). Всего шестеро детей.

Через четыре с половиной года отец женился в 1922 году на Евлалии Евграфьевне Лахтиной (вдове). Была очень хорошая женщина, прожила до 104 лет, а отец умер в 80 лет. Хозяйство до второй женитьбы отца вела жена Захара. Хозяйство было немалое: до 1917 года было до 12 и более рабочих лошадей, кроме них, молодняк; коров дойных до 25, много кур, овец, которые счёта не знали. Излишки молока во флягах сдавали на маслобойный завод. Но отец часто говорил, что лучше и выгоднее держать одного быка, чем 25 коров.

Поскотина (поле для выпаса скота) была в полукилометре от села. А дальше были наделы земли для посевов зерновых культур. Сеяли по 80–85 десятин (десятина земли это 2400 квадратных саженей, то есть площадью около одного и одной десятой гектара). Каждому хозяйству была отведена десятина земли для картофеля и конопли. Конопля шла на получение конопляного масла, её трепали, чтобы вить канаты и верёвки. Ткань с добавлением конопляной нити или из неё не имела сносу. Семена конопли добавляли в корм курам. Земля удобрялась навозом. Держали по 35–40 десятин паров, на следующий год на них сеяли пшеницу.

В селе были 3 сноповязалки (у нас их называли самовязалки), каждая на 2 хозяина. Наше хозяйство можно было считать богатым. Отец сам построил ветряную мельницу. У нас были сельскохозяйственные машины для своей семьи — сеялки, веялки, молотильные машины, сохи (позднее завели плуги), но жали и молотили и для людей, обратившихся за помощью. Одна машина была куплена в 1912 году — самовязалка, самосброска, сенокосилка — и потом ещё одна. Машины покупали в кредит в акционерном обществе. В 1927 году отец купил триер за 380 рублей, а в 1928 году наш триер советские власти конфисковали. Это было устройство для провеивания от шелухи, семян сорняков и твёрдых комков и сортировки по длине зерна.

Отец был очень трудолюбивым человеком и приучал детей хорошо уметь и любить выполнять любую необходимую работу. До революции держали по два работника, после — одного. Каждого работника надо было, в первую очередь, накормить, одеть. Один из них, Макар Семёнович, жил у нас 13 лет и не хотел заводить своё хозяйство. Мы, дети, ему подчинялись, не смели ослушаться. А второй работник, Гриша, молодой, поработав у нас, завёл потом своё хозяйство, выучился и тоже поставил кузницу.

Был отец человеком глубоко религиозным. Он со старанием пел в церковном хоре, стал церковным старостой, потом за его честность избрали сельским старостой, позже и старшиной.

Я пошёл учиться в первый класс в 1911 году. Учился с интересом и легко, и после рождественских каникул меня перевели уже во второй класс. До сих пор помню стихотворение, которое выучил в школе в 1912 году. Оно посвящено манифесту царя-освободителя Александра Второго от 18 февраля 1861 года об освобождении крепостных крестьян. Вот оно, как тогда заучил:

Посмотри, в избе мерцает, светит огонёк,

Возле девочки-малютки собрался кружок.

И с трудом, от слова к слову, пальчиком водя,

По-печатному читает мужичкам дитя.

Мужички, в глубокой думе, слушают, молчат,

Разве крикнет кто-нибудь, чтоб уняли ребят.

Бабы сунут деткам соску, чтобы рот заткнуть,

Чтоб самим бы, краем уха, слышать что-нибудь.

Даже, с печи не слезавший много-много лет,

Свесил голову и смотрит, хоть не слышит, дед.

Что ж так слушают малютку, иль уж так умна?

Нет, одна в семье умеет грамоте она.

И пришлось ей, младенице, старичкам прочесть

Про желанную свободу дорогую весть.

В 1913 году я окончил четвёртый класс и получил документ об успешном окончании начальной школы, этим очень был доволен отец.

В 1917 году, после революции, запретили частную торговлю, обложили налогом, заставили сдавать хлеб. Загружали по 40–50 подвод в день (по двадцати пяти пудов зерна в мешках на лошадь, пуд это сорок фунтов, или шестнадцать килограммов). Арендованные земли разделили и распределили крестьянам. Когда в 1918 году пришли чехи, отцу предлагали снова взять земли обратно, но он арендовать её отказался, посчитав, что хватит и своей земли, которая положена на каждого едока.

В селе случился пожар. Это несчастье позже сыграло положительную роль в моей судьбе.

В 1928 году наше село Пименовка разделили на «пятидесятки», то есть в каждой «пятидесятке» по 50 дворов. В одной из них старостой назначили меня. Я должен был обеспечить сдачу государству муки, зерна. Но заданного количества собрать не смог. За это меня судили. Присудили две недели тюрьмы и 5 лет ссылки в Вологодскую или Северо-Двинскую губернию. Я выбрал Вологодскую. К этому времени наш дом был уже конфискован.

В этом и следующем годах, если люди «пятидесятки» не сдавали назначенный хлеб, то старшего день и ночь держали в сельсовете, несмотря на сенокос. В период «июньской заготовки» выступившего на собрании свата Иванова Дмитрия Ильича с честным объяснением, почему хлеба нет, арестовали и расстреляли за вредительство. Доводы, что зерно, которое оставалось после прошлогодней заготовки на зиму на семена, весной всё посеяно, а нового урожая ещё нет, власти не признавали.

На обвинённых в саботаже заготовок накладывали «бойкот»: детей не принимали в школу, заколачивали колодец с водой, всем членам семьи ничего не продавали в магазине. Самого хозяина виновной в не сдаче зерна семьи могли водить по улицам села в жару одетого в шубу, зимнюю шапку, варежки или шубенки и валенки, сверху покрывали ещё тулупом или меховой дохой. Так позорили Чечулина Дмитрия, Чечулина Александра.

Приехав в Вологду, я поселился у родственников заведующего местной сапожной мастерской Гаммлера. Хозяина звали Исай Яковлевич. Газеты опубликовали статью «Головокружение от успехов», говорили, что написал её Сталин. Она и натолкнула меня на мысль, что появилась надежда освободиться, поскольку наказание было несправедливым.

Я обратился к лучшему адвокату Вологды Спасо-Кукоцкому. Однако он объяснил мне, что не может поехать в Москву из-за одного моего дела, потому что поездка связана с очень большими расходами. Можно просто поручить ему написать заявление о пересмотре моего дела, и это будет стоить 200 рублей. Тогда я сам написал заявление и поехал с ним в Москву к прокурору Республики.

У Ярославского вокзала располагалось трамвайное кольцо. Я спросил у постового милиционера, как мне проехать в прокуратуру. Он объяснил, что нужно сесть в трамвай 22-го маршрута и доехать до остановки Тверской бульвар. Прокуратура размещалась в пятиэтажном здании. Очень много в ней находилось посетителей, которые приходили сюда по 10–12 дней. Прокурором Республики был тогда Крыленко Николай Васильевич (его потом расстреляли в 1936 году). Его заместителем работал Гришин.

Я одет был хорошо и решил держаться посмелей. Сказал секретарю, что должен быть у прокурора, и меня направили к его заместителю. Гришин выслушал меня и пошёл с моим заявлением к прокурору. Пригласили зайти меня. Я предъявил имевшиеся у меня справки. Одна из них подтверждала, что после пожара в деревне Крутали моя семья помогала погорельцам хлебом, другими продуктами, одеждой. В отношении конфискованного у нас дома тоже просил рассмотреть и решить вопрос.

Мне сказали, что я могу считать себя свободным, и выдали справку о моём освобождении от наказания. В отношении дома написали письмо Курганскому окружному прокурору Титову, чтобы пересмотрели дело. Наш дом конфискации не подлежал. Он, хотя и был кирпичный, у нашей большой семьи был единственный.

В Вологду я возвращался обрадованный освобождением. Оформил документы, мои продукты (муку и сало) оставил хозяевам, у которых квартировал. Поехал к себе домой. Мой брат Захар жил тогда на железнодорожной станции Зырянка, в 12 километрах от родной Пименовки. Я пришёл к брату в 6 часов утра. Он немедленно стал запрягать лошадь, чтобы увезти меня в Пименовку.

Когда мы с братом приехали, увидели такую картину: нашу мать вызывали в сельсовет, чтобы она уплатила, как за съёмную квартиру, за проживание в конфискованном у нас доме по 25 рублей в месяц. А она им сказала, что больше трёх рублей заплатить не может, это всё, что у неё сейчас есть. И потом больше трёх рублей в месяц платить не сможет, поскольку нет заработка. Мать очень обрадовалась моему счастливому возвращению.

Я в сельсовет не иду. Но мы узнали, что из Кургана местным властям пришло решение: «Конфискованный дом вернуть владельцам на основании резолюции прокурора Республики». Дом снова стал нашим. Как-то увидел на улице председателя сельсовета. Он спрашивает, почему я не захожу к ним в исполком. Я ответил, что не нахожу нужным. А конфискованные мельницу, двух лошадей и триер нам так и не вернули.

Ещё до поездки в Москву из Вологды я разговаривал с сосланным в Вологду москвичом. Он раньше имел в Москве торговлю, за которую его сослали, как нэпмана, и теперь к нему приехала и жена. Он говорил мне, что если буду обращаться в правительство, то лучше обращаться к председателю Совнаркома Алексею Ивановичу Рыкову, а не к Калинину. Но я решил обратиться всё-таки к «всесоюзному старосте» Калинину, написал, что освобождён от наказания по решению прокурора Республики, просил вернуть нам конфискованное, чтобы и дальше давать стране хлеб и другую сельхозпродукцию. Получил от Калинина отказ. Председателя Совнаркома Рыкова за правый уклон с критикой массового раскулачивания тоже расстреляли, вроде, году в 1938-м.

К сожалению, и наши мучения на этом не кончились.

В 1930 году нас из нашего дома выселили совсем. На мой вопрос: «За что?», ответили, что по полученной разнарядке должны выселить из Пименовки 20 семей. И, хотя вы не сделали никому и власти ничего плохого, но ведь вашего соседа бедняка Ваньку не будешь выселять. Записали про меня основание для выселения: «Бывший торговец и крупный хлебопашец», хотя в отобранном магазине я не торговал, а учился в кузнице кузнечному делу и слесарничать, как рабочий. В какой-то графе про это тоже записали, но не помогло.

Допрашивали нашу соседку, мололи ли мы ей на мельнице зерно, сколько брали плату за помол. Она им ответила, что иногда мололи, но всякий раз считали это, как помощь по соседству, с неё ничего не брали. А когда она у нас, бывало, и работала, то рассчитывались с ней добросовестно и кормили очень хорошо.

Выселили нашу семью из дома 4 марта 1930 года. Я как раз вернулся из Кургана, ничего там от властей не добился. Подошёл к дому, смотрю, в нашем дворе полный беспорядок. Понял, что отец в доме больше не живёт, его с семьёй выселили. Оказалось, что временно они перешли в дом к моему младшему брату. Иду туда. Отец стоит на крылечке и говорит мне: «Строил дом, думал, что и детям его хватит, и внукам. Нельзя стало жить». Нас отвезли сначала за 20 километров, оставили у чужих людей ночевать. А отца срочно увезли в город в суд за неуплаченную страховку 16 рублей. Там, на вопрос, будет ли он платить, отец ответил, что дома у него уже нет, как и хозяйства, и конфискованных с домом денег, а осталась с ним только старуха-жена. Властям с домом и всем хозяйством достались складированные двадцать тысяч штук кирпича, вот кирпич за долги и засчитайте. Вернувшись из Кургана, отец увидел, что всех уже увезли из Пименовки. Попросил запрячь лошадь, чтобы догнать. И догнал.

На поезд нас грузили на станции Варгаши. Пименовка была от Кургана в сторону Челябинска, на запад. Нас увезли на восток, за Курган, километров за восемьдесят, чтобы не сбежали со станции домой. Всё имущество на шестерых человек вошло у нас в шестиведёрную бочку-кадь. Для питания с собой разрешили взять сухари.

Самым маленьким нашим детям было 6 лет и 3 года. Оба заболели в дороге корью. Особенно тяжело болел меньший, Саша. Он четыре дня не мог открыть глаза, открыл, когда нас повезли в поезде. Всех везли в товарном вагоне, из вагона не выпускали, как арестованных. В Челябинске, Свердловске, Нижнем Тагиле я через конвойных вызывал к больным детям врача. С Лобвы младшего увезли в Новую Лялю, в больницу.

На станции Лобва к прибытию нашего эшелона с раскулаченными семьями уже организовали множество конных подвод. На этих подводах нас и повезли за сотню километров в село Павда на берегу реки с таким же названием. По дороге некоторые семьи, у кого с собой были взяты пилы и топоры, оставляли прямо в лесу, чтобы строили себе жильё. В Павде я видел, как мастер лесоучастка снимал и на себе вытаскивал на берег со сплавленных с верховий реки плотов людей, обессиленных от голода и цинги. Там, в тайге, на лесоповале, люди ели мох и работали. Нас поселили квартировать у местных жителей. Им не разрешили общаться с кулачьём. Но вскоре они поняли, что выселены к ним люди трудолюбивые.

Нам объявили, что с 1 июня 1930 года работать два месяца будем без оплаты, мы должны строить себе жильё. Труженикам было не привыкать обустраиваться. Срубили избы, сараи, постепенно стали обзаводиться скотиной, покупали молодняк у местных жителей: кто цыплят, кто козу, а кто, поднатужившись, поросёнка либо телёнка. А в 1932 году наступил голод.

У брата Иллариона было четверо детей. В его семье тоже стали добавлять в пищу мох. Нам пришлось помогать ему, поддерживать. Давали в его семью муку, молоко, потом отдали ему корову. Интересно, как и мы обзавелись скотиной. Я, как хороший кузнец, был направлен на работу не в лес, а в кузницу. Стал хорошо там зарабатывать. Некоторые рассчитывались намытым в тайных местах золотым песком. Я сдавал его в Кытлыме, привозил оттуда продукты, и наша семья мох не ела. Работал, не покладая рук, к 1 мая уже купили корову, которую и отдали Иллариону, а в июне — вторую, для себя. Вторую корову купили за 350 рублей вместе с телёнком, хозяин поверил, что постепенно рассчитаемся, как заработаем. Отдал в долг, без денег.

Но и 1933 год тоже выдался очень тяжёлым. В этом году в нашем лесоучастке из-за отсутствия корма погибло около сотни лошадей.

По телевизору услышал, что всего было выслано с конца 1929 года по 1931 год двадцать семь миллионов человек. Сколько из них погибли, кто от голода, кто от болезней, какие замёрзли насмерть, особенно дети, не сказали. В лагерях было 3 миллиона 500 тысяч человек крестьян. Тем, кого лишили гражданских прав, кого называли «лишенцами», надо было платить государству 50 рублей в год.

Я состарился. Но до сих пор не могу понять, не могу взять в толк, как русский трудолюбивый народ мог навредить своему рабоче-крестьянскому государству?

Я, как записавшая воспоминания Татьяна Ивановна П., тоже не смог остаться равнодушным к подлинному историческому свидетельству и решил сохранить тетрадку в двенадцать листов и набранный по ней текст, с тем, чтобы, при первой возможности, его опубликовать. Но пока сделать это не удавалось: изумлялись, проникались, омрачались — и всё. Публиковать не брались, некоторые отговаривались, что не Солженицыны. Почувствовал, что Георгия Николаевича Иванова уже нет в живых. Он покинул этот мир, так и не получив ответа на мучительный вопрос, который возник и стоял перед ним всю его долгую трудовую жизнь.

Не стану пока расписывать, с чем приходили на приём бесчисленные просители. Имя им легион. Реальных и надуманных проблем у каждого из нас множество.

Я действительно задумал, подготовился, написал и опубликовал ряд статей, но вначале не по тематике исторического характера. Острой, животрепещущей проблемой и Края, и страны в целом, мне представилась обширная тематика, связанная с жилищным строительством и развитием жилой среды поселений. Того, в чём и где мы все живём. К чему все мы не можем и не должны быть равнодушны, но не всегда способны повлиять. Я смог использовать специальные знания, которые, благодаря содействию Акико и её действенным связям, счастливо получил на её родине. Меня стали узнавать в профильных и правительственных организациях Края после публикаций в региональном отраслевом журнале цикла статей, которые я посвятил развитию, в первую очередь, социального строительства. Но официальной реакции не последовало, потому что на проблемы людей небогатых власти всех уровней внимание обращать при демократии перестали. Власть провозгласила и создавала якобы капитализм — строй для блага капиталистов, собственников средств производства, за счёт труда всех остальных, — а что у неё из объявленной затеи получилось, серединка на половинку, но для себя, побоку остальных, видят все. Статьи по проблемам жилой среды отклик получили, но небольшой. Центральная газета Края свела тему к проблеме распространения мусорных свалок и пыталась найти виновных за отсутствие борьбы с пострадавшей экологией.

Стало грустно. Но потом с утроенной силой захотелось дать детям, внукам, потомкам, всем хорошее образование и привычку думать, без чего не выработается различение. Иначе и с их страной разделаются, как с Советским Союзом, играючи.

Справедливости ради, скажу, что одно из народных предложений дядя и мэр осуществили. У подземного перехода к торговому центру поставили бронзовую скульптуру женщины в натуральную величину с авоськами в обеих руках. Собирается, якобы, перебежать проспект в неположенном месте, а сама повернула голову к магазину, забыв и про дорогу. Знающие люди позже рассказывали, что от бюджета на городское благоустройство отщипнули и распилили «в пополаме» оба отца, и Города, и Края. Между собой они, вроде бы, пребывают в войне «между городом и деревней», не живут мирно, но их первые замы взаимодействуют в плотном постоянном контакте. Ну, это так, слепок времени.

Одну из моих статей о вредоносном законотворчестве государственного депутатского корпуса, приведшем жилищное строительство в стране к резкому спаду, перепечатал, с моего разрешения главному редактору по телефону, один федеральный журнал.

После трёх месяцев работы в общественной приёмной я всё-таки отважился на смелую публикацию, после которой мне предложено было уволиться. Предложил мой дядя Гурьян.

Вот аннотация, которую я написал, и сама прогремевшая и ударившая по мне статья:

«Редакция планирует опубликовать цикл материалов о складывающихся нетрадиционных взглядах на индивидуальное жилье. В представленной статье автор рассказывает о престижном элитном жилье с точки зрения, сегодня довольно непривычной для многих читателей. Не возражаем, если и другие авторы, не обязательно специалисты, поделятся с нами и читателями своими представлениями по интересующей многих теме жилища и не только элитного, а именно того, которое считают наиболее подходящим для себя. Особенно важными будут мнения потенциальных застройщиков, владельцев, инвесторов жилья, которое предстоит строить в двадцать первом веке.

Где жить богатым?

Объявления о продаже элитного жилья в нашем Городе обычно вызывают у экспертов закономерное удивление, потому что по-настоящему элитного жилья в региональном центре несоизмеримо меньше, чем жилплощади, которую стремятся преподнести и продать, как элитную. Интерес продавца понятен. Если «элиту» к продаже предлагает агентство по недвижимости, значит, либо дилер лукавит, либо провинциально заблуждается, никогда элитного жилья и в глаза не видев. Но когда по тысяче долларов за квадратный метр общей площади квартиру, как элитную, потому что «в ней есть второй санузел и окна с тройным стеклопакетом», пытается продать специализированная компания, сама выбравшая земельный участок, сама спроектировавшая квартиры и сама дом построившая, хочется спросить:

— Да знаете ли вы, господа, что это такое сегодня — элитное жильё?

Между тем, с общим улучшением промышленной и экономической ситуации в столице обширного края возник, живёт и процветает слой людей с высоким и средним уровнями обеспеченности. Интересы и потребности этих людей, а также их финансовые возможности таковы, что отмахиваться от них рынку или пытаться всучить им «за элиту» жильё с просто улучшенной планировкой и повышенной комфортностью, мягко говоря, неразумно. Невыгодно и нецелесообразно.

По самым приблизительным маркетинговым оценкам, годовой бюджет слоя обеспеченных в нашем Крае в прошлом, 2010 году составил в пересчете на «твердую» валюту около 4 млрд. долларов США. Эти примерно 80 — 100 тысяч человек за год истратили около 500 млн. долларов на престижные личные автомобили и их техническое обслуживание. Около 300 млн. долларов забрали у них расходы на мебель и одежду и около 200 млн. долларов — на крупную бытовую технику. Естественно, что они так же, как обычные смертные, нуждаются в питании, отдыхе и лечении, ещё какую-то часть своего бюджета истратили на удовлетворение запросов в соответствии со своими личными вкусами, на хобби. Следовательно, около миллиарда долларов эти 20–25 тысяч семей (а также одинокие обеспеченные граждане) способны в нынешней экономической ситуации ежегодно выделять на улучшение своих жилищных условий. И не всем из них по вкусу коттеджи, построенные «у чёрта на куличках», куда и продукты, и корм для домашних любимцев, и стиральный порошок и многое другое надо везти из супермаркета, расположенного в центре города. Им приходится думать, как из города доставлять охрану и прислугу и т. д. И оказывается, что только денег, пусть и больших, для их счастья здесь, в нашем благословенном Крае, далеко не достаточно. Сами по себе деньги не обеспечивают высокого качества жизни, страдающей от бездарно спланированного и некомфортного быта.

Вот для них-то, самых богатых жителей регионального центра, и необходимо соответствующее их возможностям по-настоящему элитное городское жилье. Проще — элитное жилье. Что же можно предложить этим уважаемым людям для удовлетворения их потребности в комфортабельном жилье? Что сегодня является элитным жильем?

Элитность жилья складывается из бесчисленных множеств высококачественных элементов и начинается ещё до проекта с тщательного выбора места расположения дома. Место должно быть тихое, вдали от оживлённых транспортных магистралей (но с удобным выездом на них), с гарантией обеспечивающее обилие света и чистого воздуха. Кстати, по количеству солнечных дней в году наш Город вполне соперничает с Сочи.

У нас пока один международный аэропорт. Можно приблизительно определить центральную часть города как месторасположение будущего Сити, средоточия финансовой и деловой активности Края. Исходя из мировой градостроительной практики, наилучшим местом для расположения элитного жилья следует считать ось «аэропорт — Сити». С учетом красот природного ландшафта и розы ветров проекты элитного жилья, помимо самого центра, могут позиционироваться применительно к земельным участкам вблизи Алтынагаринского водохранилища, особенно на его привольном левобережье, а также на обоих склонах Елисеевых гор и поблизости от лесопарка имени писателя Леонида Леонова.

Ведь обитатели элитных домов ценят не техногенный, а естественный природный ландшафт. И не меньше, чем своё деловое и личное время. Поэтому можно сказать, что если самую фешенебельную квартиру из пока гипотетического элитного дома взять да целиком и перенести в дом из самых современных конструкций на Юго-Западе, «Богуславке» или в центре города по улице Добровольцев с видом на железную дорогу, склад, транспортную развязку или даже на соседний дом, такая квартира элитной считаться уже не сможет.

Представительский класс элитного жилья, относящегося к высшей лиге недвижимости, диктует присутствие и одновременно подтверждается наличием следующих трёх главнейших компонентов: стиля, удобства, надежности. Уже приближение к родным стенам вызывает у обитателя элитного жилья непередаваемое и неподдельное ощущение, что дом сердечно рад встрече. Он деликатно, ненавязчиво и бережно принимает владельца как высшую ценность, готов преданно служить, хранить покой своего хозяина, и отдать всё наилучшее для комфортности пребывания в нём.

Сразу отметим, что элитные квартиры могут размещаться в элитных домах небольшой этажности, скажем, по пять-шесть трёх-пяти комнатных квартир в пяти-шести этажном доме. Это приемлемо для спокойных, зрелых обеспеченных людей, предпочитающих тихую охраняемую улочку в центре и минимум только приятных для общения соседей. Но могут располагаться и в более высотных элитных комплексах, где с жилым комплексом будут органично соседствовать собственный аквапарк, яхт-клуб или, к примеру, закрытая для других, оборудованная и охраняемая слаломная или роллерная трасса. Жильцами элитных комплексов станут более молодые, преуспевающие и динамичные люди.

Привилегированное элитное жилье и всё его окружение по сложной и развитой структуре подобны высокоорганизованному существу.

И элитный дом и элитный комплекс имеют достаточную по размерам, благоустроенную, огороженную и тщательно охраняемую территорию. Благоустройство выполняется по индивидуальному проекту и сдаётся в момент приёмки дома, ни днём позже. Сберегается естественный ландшафт, сохранены или посажены взрослые деревья, преимущественно хвойные, обеззараживающие и улучшающие воздух.

Парковый комплекс обслуживается высококвалифицированными садовниками. Живые струи фонтанов с лазерной подсветкой. Ограды и яркие фонари освещения также стильные и неповторимые. Пешеходные зоны и дорожки замощены брусчаткой из природного камня, бетонные тротуарные плитки здесь неуместны. К автомобилю или причалу можно пройти, не замочив подошв и без зонтика. И цветы, и подстриженная трава и престижная садовая мебель — всё до мелочей работает на раскрытие и последовательное развёртывание общей темы: исключительной красоты, созданной за большие деньги для гарантированного обеспечения радости жизни. Для престижного жилья мелочей или случайностей не существует. Ибо нет в нём ничего такого, что было установлено потому, что другого под рукой не оказалось. Элитное жилье — это наивысшее качество во всём, в каждом использованном элементе.

Привилегированное жильё соответствует обширному комплексу разнообразнейших параметров, вся совокупность которых подтверждает принадлежность жилья и его окружения к элитному. Такое жильё комфортно для всех своих обитателей независимо от их возраста и личных вкусов.

Детские игровые и спортивные площадки во внутреннем дворе дома и тренажёрные залы в его нижних ярусах не только оснащены высококачественным и безопасным оборудованием, но и обслуживаются квалифицированными специалистами, от клоунов и затейников, развлекающих детишек, до спарринг-партнеров по айкидо и теннису для взрослых.

Рассмотрим инженерное оборудование и инфраструктуру дома. Элитные здания оснащаются одно- или двухуровневыми гаражами из расчета одно, полтора (три места на две квартиры) или два стояночных места на квартиру, обычно оплачиваемыми отдельно. Открытые въездные пандусы устраиваются с подогревом. Обязательна автомойка, возможен технически несложный автосервис. Коммуникационные сети и системы дома имеют дублирование или тройное резервирование, а в случае крупной аварии городских сетей дом тут же переходит в автономный режим и сам в состоянии поддерживать собственное жизнеобеспечение без причинения малейших неудобств жильцам. В элитном здании немыслимы броски напряжения или «уплывание» промышленной частоты электрического тока, пагубные для высококачественной бытовой техники.

Спутниковое телевидение, системы видеонаблюдения за территорией, гаражом, стоянками и зонами общего пользования, сверхскоростной доступ в Интернет, оптоволоконные системы цифрового теле- и видеофонирования — всё это и многое-многое другое имеет обязательное высочайшее, в том числе экологическое, качество и является непременной принадлежностью элитных домов и комплексов.

Обитаемые объёмы оснащаются центральным кондиционированием и принудительной высокоэффективной приточно-вытяжной вентиляцией. В квартирах и даже отдельных комнатах по желанию владельцев регулируются температура и влажность. Можно заказать в спальне на ночь хвойный запах или йодистый запах моря, напитать воздух положительными или отрицательными аэроионами, притемнить стёкла или задать оконным стёклам определённый цвет, оттенок или степень прозрачности, а в гостиной к ужину заказать лёгкий аромат роз или лаванды. Естественно, что сложнейшее, высокотехнологичное, справедливо сказать — интеллектуальное инженерное оснащение дома, — также обслуживается высококвалифицированными специализированными собственными службами.

Работа промышленных компьютеров, управляющих оборудованием дома и бытовой техникой, освещением и микроклиматом и выполняющих заказы жильцов, находится и под неусыпным контролем специальных инженерных служб.

У жильцов не возникает проблемы, как создать кондоминиум или товарищество собственников жилья для грамотной эксплуатации систем дома, потому что обслуживающий персонал, помещения для него и развитое технологическое оснащение самого высокого качества заложены уже в проекте дома. Планирование эксплуатационной службы на стадии проекта подтверждает, что сложное оборудование дома сразу после монтажа и испытаний попадёт в руки профессионалов, имеющих солидный опыт работы, все необходимые приборы, расходные материалы и принадлежности. Таким образом обеспечивается ещё одна из трудоёмких, но важных составляющих высшего качества уровня жизни.

Здания независимо от этажности оборудуются не просто грузовыми и пассажирскими лифтами, а лифтами не хуже чем бизнес-класса, например, комфортабельными скоростными французскими лифтами OTIS. Лифтом можно спуститься прямо в гараж или подняться на кровлю, на смотровую площадку. Несколько экзотическим, но сверхпрестижным вариантом считается жить в особняке-пентхаусе, построенном среди сада или небольшого парка из взрослых деревьев и ухоженных кустарников на самой кровле элитного здания. Естественно, тогда наивысшая смотровая точка будет доступна лишь одной семье и её гостям.

Применительно к современному элитному жилью известное высказывание знаменитого французского архитектора Ле Корбюзье, что «дом — это машина для жилья» оправдывается лишь частично. Хотя элитный дом и гордится тем, что является сложной конструкцией или машиной, но он не предстает перед своими обитателями только в таком унитарном и утилитарном качестве. Архитектурой, продуманными организацией внешней и внутренней структур и составом помещений, самой своей аурой современный элитный дом почтительно развернут к человеку, в нём проживающему, к своему хозяину и повелителю, и именно это — самое главное, что характеризует современность его духа и сущности, причину, содержание и смысл существования элитного дома. Не что-либо иное.

В нижних ярусах элитных зданий размещаются сервисные службы, выполняющие уборку квартир и хозяйственные работы по дому в соответствии с заказами жильцов. Ведь сервис для обитателей элитного дома не должен быть ниже, чем в пятизвёздочных отелях, но лучше выше. Этому требованию подчинены работающие круглосуточно ресторан или кафе, бары, служба доставки вкусной и горячей пищи и напитков, входящие в специальную систему питания элитного дома.

Я избегаю употребления таких пока не вошедших в широкий обиход иностранных слов, как бутик, фитнесс-центр, боулинг, барбекю и других, но поверьте, все эти функциональные помещения и площади, как и женские и мужские клубы по интересам, банкетный зал для торжественных мероприятий, небольшой конференц-зал для деловых встреч, фирменные магазины, отделения связи и банка, зоны досуга, солярии, русские бани, финские сауны и турецкие хамамы, роскошный кинозал и залы игровых автоматов, в элитных комплексах обязательны и также закладываются на стадии проекта.

Медицинскую помощь, лечебные и профилактические процедуры, массаж, косметологическое обслуживание в салоне красоты также можно получить не выходя из дому, либо пригласить соответствующих специалистов к себе в квартиру. Собственные домашние доктора для взрослых и детей в элитном доме — это реальность.

Основной задачей сервисной службы, как и служб охраны и эксплуатации, является создание для обитателей престижного жилья новой, принципиально иной среды проживания, свободной от забот по быту, доставляющей человеку радость уже от того, что он в ней находится.

Возводя элитный дом, никогда не экономят на его архитектуре. Богатый человек, взглянув на дом, должен твёрдо сказать себе:

— Я хочу и я буду здесь жить!

Элитный дом можно построить в любом архитектурном стиле, например, в стиле модерн. Но в самое последнее время ускоренно развивается архитектурное направление, получившее название «Современный классицизм», означающее не только новое прочтение и переосмысление классики, но и наполнение стиля новым содержанием, более полно раскрывающим сегодня его богатства. Уместной является сложная, близкая к скульптурной, тектоника здания, особо ценится её уникальность.

Фасады элитных домов с их проработанной детализированностью можно с неубывающим интересом прочитывать, как былины или легенды. Фасады могут многое рассказать взыскательному глазу своими пересекающимися плоскостями, колоннами, башенками, арочными окнами, барельефами, изысканными элементами парадного декора, выкованными из бронзы и стали. Богатые дома имеют мощные и выразительные фасады. Но очень продуманным и выразительным должен быть и вход на территорию, ибо это ворота для немногих избранных, впускающие их в рай земной.

Престижные здания видны издалека и с многих точек города, поэтому элитные дома и комплексы служат и своего рода визитными карточками как самого города, так и его искусных архитекторов. Я не очень верю в оправданность и эффективность привлечения чужеземных варягов, обычно озабоченных своими проблемами и неглубоко вникающих в местные условия, но очень верю в грядущую мощь, мастерство и художественную силу наших молодых архитекторов, за чьим развитием давно и внимательно слежу. (О своём слежении за развитием молодёжи Борису дописал в распечатке статьи заведующий кафедрой архитектуры в академии, придирчиво изучавший готовящуюся публикацию в региональном отраслевом журнале). Ведь варяги, как правило, способны привезти готовые дорогостоящие рецепты, своеобразную мешанину из чуждых городу художественно-строительных канонов. А нам необходимо сохранить, упрочить и развить в архитектуре патриотические, исторические, державные, гражданские и социально-общественные традиции нашего своеобычного, разноликого, неповторимого и любимого Города, центра нашего седого Края-батюшки.

Наконец, и внутреннее наполнение элитного жилого дома качественно отличает его от любых других видов жилья.

Войдём в задумываемое нами здание. Холлы элитных зданий несут не только служебную, но и осознанную художественно-смысловую нагрузку. Их отделка роскошна, не ниже класса «люкс», и также по-русски неповторима. Не только венецианская штукатурка, но и её сочетание с натуральными мрамором, и яшмами, и змеевиком поражают всякое воображение, — а ведь всё это наши природные отделочные материалы. Торжественность придают элементы интерьеров из ценных пород дерева, мозаичные панно и орнаментированные паркеты. Первоклассные материалы дают натуральность восприятия и ощущений отделки и глазу, и на ощупь. Даже диванчики и банкетки в холлах уютные и только стильные. Уместны в холлах, переходах и коридорах хрустальные бра, картины и зеркала в багетных рамах в сочетании с лепниной на стенах и потолках. Люстры и зеркала принадлежат работе ведущих дизайн-ателье. Потолки привлекают взоры своей многоярусностью и изысканностью встроенного освещения, создающего даже в безоконных переходах полную иллюзию света дня.

Естественным светом дня напоены и квартиры. Здесь целые моря света. Окна от пола до потолка, французские балконы, застеклённые лоджии, зимние сады. При желании владельца любая из квартир может выглядеть целиком, как зимний сад. Квартиры высокие, от трёх метров и выше. В двухярусных квартирах спальни хозяев могут иметь потолки на высоте шести метров от пола и ещё выше. Торжественный покой, тишина и уют. Тишину обеспечивают монолитные трехслойные наружные стены, тройной стеклопакет в наружных окнах и двойной стеклопакет в остеклении внутриквартирных дверей, каждая из которых — самостоятельное произведение искусства. И любые окна в любой из квартир обеспечивают исключительно приятный для глаза вид. Входные двери обычно устанавливают стальные, облагороженные, сейфового типа.

Воля вольная владельцу во всём, что он захочет из своей квартиры создать, потому что планировка во всех квартирах свободная. Покупатель может заказать и оплатить планировку и декор внутреннего убранства квартир ещё при их проектировании. Практика строительства в других городах России показывает, что оплата элитного жилья на стадии проектирования больше не возрастает и реально обходится примерно в половину той окончательной цены продажи, которая обоснованно возникает на момент сдачи дома при ажиотажном спросе, вызываемом ошеломляющей роскошью, которую хочется не только без конца трогать своими руками, но с которой больше не хочется расставаться.

Каждый владелец может дать поручение первоклассным архитектору и дизайнеру, чтобы вся его квартира была выдержана в едином стиле и обставлена первоклассной мебелью и утварью. А можно любую из комнат выдержать в собственном стиле. В элитном доме и элитной квартире возможно обустроить, разумеется, очень и очень многое, и по-разному.

Трёх-четырёх комнатные квартиры имеют в элитных домах устоявшуюся общую площадь по 150–180 квадратных метров и уйму вспомогательных помещений. Шестикомнатные — до 350–400 метров. Жилая площадь составляет 70–80 % от общей. Обычная цена квадратного метра общей площади элитного жилья начинается от примерно 2500–3000 долларов и может достигать 6000–8000 долларов. Стоимость зависит от месторасположения дома, этажа, вида отделки, времени оплаты по отношению к сроку сдачи дома. В особо ценящихся пентхаусах, располагаемых на кровлях элитных домов, когда ни с боков, ни сверху соседей нет, вокруг особняка сад, а выше действительно только небо, стоимость квадратного метра достигает 10000-12000 долларов. Так ведь и есть за что.

Одно- и двухместные гаражи стоят соответственно 30–40 тысяч долларов. Исходя из опыта уже существующих в других городах России элитных домов и комплексов, оплата за обслуживание и охрану составляет примерно по 1,5–2,5 доллара с квадратного метра общей площади квартиры в месяц.

Что даёт состоятельному человеку проживание в элитном жилье помимо ощущения заслуженного покоя, безопасности и высокого уровня комфорта? Не только чувство собственника престижнейшего в городе жилья. Не только подтверждение того, что владелец элитного жилья обладает безупречным вкусом, крепко стоит на ногах и уверенно двигается по жизни. Это ещё и чувство глубокой, в том числе гражданской гордости за то, что человек смог себе позволить такое жильё, а также за то, что дом, в строительстве которого он принял участие, явился необходимым украшением города.

Невозможно согласиться с теми осторожничающими, кто считает строительство жилья для состоятельных граждан задачей, сегодня не актуальной, потому что негде жить бедным. Это либо скрытные, либо ко всему не своему равнодушные люди с ханжеским отношением к жизни. Подобная позиция характерна также для временщиков или запуганных. Правильнее относиться к проблеме элитного жилья в нашем Городе с точностью до наоборот, и вот почему.

Во-первых, вопросы жилья актуальны всегда, а люди богатые — это тоже люди, которые живут сегодня, а не потом. А во-вторых, строительством элитного жилья решаются качественно иные, именно сегодня особенно актуальные задачи, которые строительством никакого другого жилья не решаются. Для небогатых как раз и можно создать новые рабочие места на расширении предложения строительства жилья разным категориям населения, в том числе жилья экстра-класса. В-третьих, в самой богатой природными ресурсами стране мира во все времена очередь на жильё существовала и останется ещё надолго, но при чём здесь жильё для богатых? В-четвёртых, высокотехнологичные элементы из престижных образцов технических устройств и зданий рано или поздно становятся обязательной принадлежностью, характерной для уровня обычного, стандартного качества.

По элитному дому-дворцу долгие и долгие годы будут судить о времени, в котором сегодня живут построившие дом люди, об уровне культуры и цивилизации нашей непростой эпохи, которая тоже довольно скоро сменится другими временами. Как судят об оставивших предметный след в истории и культуре страны богатейших дворянстве и купечестве в Москве по дому Пашкова и дворцу графа Шереметева в Останкине, в Питере по особняку балерины Кшесинской, во Львове по палацу графов Потоцких, в Екатеринбурге по усадьбам купцов Харитонова и Рязанова и в нашем городе по роскошному, хоть и не очень большому дому золотопромышленника Скоробогатова. Ничего нескромного не будет в том, если в холле при входе в такой дом внутри будет установлена памятная доска с указанием имён первых жильцов, на чьи средства сооружён элитный дом-дворец.

И наш Город также должен быть кровно заинтересован не только в строительстве недорогого социального жилья, которое послужит людям и со временем неминуемо будет снесено, как сегодня сносят бывшие доходные дореволюционные дома, ничего не говорящие ни уму, ни сердцу, но и в возведении таких высокопрестижных зданий, которые подтвердят притязания пребывать столицей богатейшего ресурсами, горного и лесного Края и останутся зданиями-памятниками на века, как восстановленные по всей России храмы, духовные места, губернаторские резиденции в областных центрах, как дворцы сановников, промышленников и купечества, которые вызывают чувства гордости и восхищения и в ныне живущих нас. Они в веках будут украшать лик земли, и благодаря им останутся в памяти потомков имена тех, чьим старанием они построены и возрождены к жизни. Ведь произведения архитектуры являются важной составляющей лица каждого города, и именно с них начинается знакомство с городом как подрастающего поколения, так и приезжающих.

Кроме того, появление и только ещё чуть обозначившееся начало строительства в столице региона элитного жилого дома-дворца, как событие далеко не рядовое, не простое и не однозначное, обязательно вызовет интерес инвесторов и местных, и из-за рубежа. Это означает ещё и многомиллионные заказы производителям высококачественных материалов и лучшим строителям, ознаменует установление новых широких связей с представителями отечественного и международного бизнеса, будет способствовать техническому перевооружению предприятий стройиндустрии многих регионов.

А теперь, уважаемые господа состоятельные горожане, глубоко задумайтесь, взвесьте в уме или с микрокалькулятором в руках все «рго» еt «соntra», все нюансы «за» и «против», и ответьте сперва лично себе на вопрос: хотите ли вы великолепно жить не на засушливом и знойном Кипре, не в двуязычной, но всё равно чужой, не русской Бельгии, не в «туманном Альбионе», а у себя дома, в родном Крае, в элитном доме и элитной квартире? Неплохо бы, верно? Мир тесен, это так, и заграницы — рядом. Но ведь здесь ваша Родина, здесь вами зарабатываются деньги, здесь тратятся ваши силы и нервы, здесь вам и надо жить не по временной схеме, а постоянно, не потом, не когда-то, а сейчас, и если не сегодня — так пускай завтра, ведь при отличной организации элитные дома строятся быстро, за пару-тройку лет. И жить красиво, культурно, полноценно, широко и достойно. Иначе, вдумайтесь, господа, для чего тогда, для какой цели вы так упорно трудитесь?

Так в чём же дело?

Постройте в нашем любимом Городе настоящий элитный дом-дворец! Живите и отдыхайте в нём на здоровье! Вам, уважаемые господа, в удовольствие, а будущим поколениям — в назидание и пример».

Я вернулся в посёлок к сыну, чтобы обдумать, чем заниматься дальше, не теряя, а честно зарабатывая деньги. По возможности, приличные, чтобы самому перед собой стыдно не было. При этом постараться создать такой бизнес, чтобы как можно меньше зависеть от прихотей власть имущих. Мне, исходя из полученного образования, пришла в голову не самая здравая и плодотворная идея стать творцом в стране, творчество не поддерживающей. Кроме ремесла криминального, запрещённого, но наиболее популярного во всех слоях и сферах общества, приносящего деньги, чтобы просто жить, пусть не на широкую ногу, если уж шиковать не у всех получается.

При мыслях о заработке вспоминается эпизод в аэропорту местных авиалиний при моём возвращении в Город из командировки в одну из северных окраин региона. В зале отлёта рядом присел кавказец с национальными роскошными усами, возрастом лет под тридцать. Через пару минут подошли двое молодых полицейских, попросили его предъявить документы и ручную кладь, которой, кроме барсетки, у него не было, а у меня спросили, не со мной ли он. Я ответил, что не со мной. Уходя, самый молодой, с погонами рядового, со злобой взглянул на моего соседа и процедил сквозь зубы: «Вся зараза прёт с Кавказа», а сержантик дёрнул товарища за рукав и увёл. Кавказец, пряча документы, улыбнулся мне и сказал совершенно без акцента: «Молодых с материка пригнали взамен скурвившихся, нашей жизни ещё не знают. Показываю им, что свой, местный я, а они ноль внимания».

В небольшом, но быстром чешском самолёте L-410 он оказался снова моим соседом. Понемногу разговорился, и вот что без малейшего опасения рассказал. Он после окончания школы у себя дома отработал на нашем севере двенадцать лет безвыездно. Дать ему высшее образование ни дома, ни в России родные по бедности не смогли. На врачей-табибов и юристов-кадиев его соплеменники учатся в России, а потом припеваючи устраиваются дома, с помощью, конечно, родных. Священнослужители получают духовное образование в Египте и Турции. На добыче углеводородов на северах сейчас есть настолько богатые люди, только руку подними, сразу спросят, чего тебе надо, и наймутся работать со своей техникой, хоть японским «Коматсу», хоть американским «Катерпиллером», хоть на БЕЛАЗе. А он откладывал каждый рубль, и вот теперь получил шанс стать на родине достойным человеком. На заработанные им деньги родные дома купили для него новый грузовик на госпредприятии. Его зарплату будет получать, как принято, директор государственной автобазы, отстёгивая и посылая, в свою очередь, наверх. Заправлять, обслуживать и ремонтировать машину будет, естественно, её владелец, но работать на ней будет уже чисто на себя. Построит дом, приведёт невесту, будет свадьба, пойдут дети. Ребята в бригаде посмеивались над его мечтой, так у вас там феодализм, он же им отвечал, что не надо им ни советского коммунизма, ни постоянного российского бардака. Пусть будет то, что есть, к чему люди привыкли и знают, что при соблюдении ими установленного порядка и им жить дадут. Нет, и не будет ежеквартального изменения налогов и ежегодной свистопляски с не гарантированной государством пенсией.

Как-то, в дороге, сама собой сочинилась у меня горькая басня на тему правового государства, хотя критически настроенный мыслитель, чуть ли не Гораций, в далёком прошлом заметил, что нет смысла в праве, если в людях отсутствуют нравы. А басня вот какая:

Решили звери суд мирской в лесу устроить,

Чтоб жизнь и в джунглях стала нормой правовой:

Избрать присяжных, персонал, острог в чаще построить,

Чтоб встал на каждой тропке постовой.

Судьёй — Сову, не надо днём повязки

Ей на глаза; защитницей — Лису.

Винит пусть Заяц всех, он знает все завязки,

Не зря петлял, не зря скакал в лесу.

И тут сказал Осёл: «Досюда всё толково.

А вот судить как — где у нас закон?»

Все приуныли. Лев, подумав, слово

Взял и вот что, не спеша, поведал он:

«Уж коль так исстари по всей земле ведётся,

Быть по сему, не спорит пусть никто!

Всё ж есть у нас закон! В веках такой зовётся

Законом Джунглей — всякий знает то!»

Прошёл по лесу тихий стон:

«Опять прав Лев, а не закон!

Пока на Льва не сыщем мы управы,

Все, кроме Льва, останутся не правы…»

Знаете, жаловаться ниже моего достоинства, я просто как-нибудь это моё крушение с трудоустройством потихоньку переживу. Поделился я только с поднаторевшим в бизнесе старшим братом Иваном, и он крепенько призадумался, не сразу согласившись мне помочь. Если я и расскажу ещё кому-то, то лишь много спустя. Пока противно, а пустопорожние эмоции ещё никого из нас не спасли. Мне пришлось припомнить японские уроки Саи-туу и Чу Де Гына и снова выучиться реагировать на происходящее без эмоций. Хотя неохватного не охватишь, полного совершенства, по Синмену Мусаси, не добьёшься, всегда кто-нибудь опередит, а поддаваться всё же никогда не надо, не по-мужски это.

12. Да свершится предопределённое, или Добрый конец — всему делу венец!

После возвращения Бориса на Родину, его увольнения из Вооружённых Сил, первых попыток стать полезным семье и стране много воды утекло. Что-то получилось у него, что-то не очень, а кое-что провалилось, как говорят, с треском. О том речь впереди, в своём месте, чтобы не нарушать порядка повествования.

Сергею пошёл тринадцатый год, и к дню его рождения приехала почти забытая многими его мать Полина. Борис из-за перенесённого вмешательства в психику не помнил в подробностях, какой она была в пору замужества, но то, как она выглядит сейчас, не может не вызвать сочувствия у чёрствого сухаря или засохшего пня, если с ними сравнивать равнодушного человека. И всё же она бодрится и старается восстанавливаться с упорством ирокеза или гурона, охотящегося за скальпом бледнолицего, устроившего погубление племени краснокожих.

Брат Иван рассказал как-то Борису, что с год на лечении в Москве Полина отказывалась разговаривать, и надо радоваться, когда ей хочется о чём-то рассказать, к кому бы она ни обратилась. Пришёл час, когда Полина решила пооткровенничать с бывшим мужем. Ей не хотелось воспоминаний, связанных с обоими домами и садом Августовых. Она предложила выйти из жилого дома туда, что условно считалось улицей, и прохаживалась, разговаривая с Борисом, от сетчатой ограды до начавших рано желтеть лип перед домами, а потом обратно:

— Знаешь, Борис, как меня встретил Сергей? Я думала, Серёжка меня совсем забыл. А он спросил:

— Мама, есть у тебя любимые стихи?

Я ответила:

— Да, сынок, конечно. И ты, наверное, знаешь, какие стихи.

— Неужели эти, мама? Гаврилы Романовича Державина:

На тёмно-голубом эфире

Златая плавала луна:

В серебряной своей порфире,

Блистаючи с небес, она

Сквозь окна дом мой освещала

И палевым своим лучом

Златые окна рисовала

На лаковом полу моём.

Тебя так давно у нас не было… А я вспоминал, как ты в детстве читала мне эти стихи на ночь, говорила, что ты бездомовная, но не знаешь, почему. Каждый вечер повторял их про себя и только потом засыпал. И навсегда их запомнил.

— Обо мне он вспоминал тоже, но другое, — сказал Борис. — Он просит меня рассчитать для него небольшой самолёт. Чертить на компьютере собирается сам, графика у меня хромает. Строить будем вместе с его друзьями. Ребята хотят летать.

— Не прерывай. Это всё детская чепуха. Хочу тебе рассказать, что помогло мне не сойти с ума от голода в жутком плену в Центральной Африке. Каждое утро я процарапывала ногтем на земляной стене ямы, в которую меня заточили, чёрточку — для отсчёта времени, для календаря. И потом весь день посвящала обдумыванию одного конкретного вопроса из моей вдруг незадавшейся жизни, рассуждала, комментировала часто вслух, вполголоса, чтобы не злить охранника. Таких вопросов я набрала семь, на всю неделю. Через неделю начинала новый круг из тех же вопросов и сравнивала вновь получаемые ответы с прежними результатами. Потом стала терять сознание от духоты и голода. Воду, правда, бросали, две литровых бутылки на день. И сушёную травяную лепёшку.

— Я не знал, что ты попала в плен, узнал только, что тебя освободил президент страны и передал российскому консулу. Какие это были вопросы?

— Допустим, в понедельник я вспоминала, что помогало мне в жизни. В разных её аспектах: в родительской семье, в нашей с тобой семье, которую мы не сохранили. В пору студенчества, в экспедициях, в общении с коллегами, руководством, в том числе научным. Во вторник я думала над тем, что мешало, кто и как мне мешал. В среду надо было ответить, чему меня жизнь научила. Потом надо было вспомнить, кого и чему научила я, оказала ли помощь, когда это требовалось. Была ли она достаточной? Была ли она чрезмерной, то есть я делала за кого-то то, что он должен был выполнить сам. В пятницу я искала ответы на вопрос, кто именно и чего хотел от меня. Следующий день был самым сложным и интересным, потому что надо было ответить, чего от самой себя хотела бы я? Чаще всего в этот день я сбивалась и начинала думать о себе заново. Самым простым был выходной, воскресенье — чего я хотела бы от других? Немногого! О свободе я себе думать запретила: слишком простое, но невероятно болезненное желание, очень не просто осуществимое, можно свихнуться от одного сознания невозможности вырваться. Я поняла многое. Поняла ещё и то, что могу советовать всем и каждому задать себе при первой возможности эти вопросы. Но ни с кем мне не хочется делиться ничем из того, до чего я в яме додумалась, настолько всё это глубоко личное. Наверное, я здорово очистилась в духовном плане за этот месяц. Всё стало выглядеть невероятно простым и понятным.

Главарь похитившей меня банды неожиданно стал президентом всей республики, новое название которой невозможно выговорить, не сломав язык. Он объявил меня своей почётной гостьей и сразу окружил посильным в тех примитивных условиях комфортом. Но я была уже настолько плоха от истощения, что не смогла ходить. Я весила меньше сорока килограммов. На носилках пришлось самолётом срочно эвакуировать меня в Россию. К местным колдунам и дипломированным, но с пустыми руками, эскулапам бандит никакого доверия не испытывал и не мог допустить, чтобы я умерла у него «в гостях». Здесь меня восстанавливали почти год, ещё с полгода я провела в Ванином доме, спасибо ему, в Абхазии, в Гагре, у моря и на фруктах, чтобы окрепнуть. Африканского бандита, кстати, через месяц застрелили. Было в теленовостях, президентов у них в каждый год по дюжине и больше.

Я не знала, что ты не служишь и находишься здесь. Ваня меня не беспокоил, оберегал. Хотела только навестить Серёжку перед тем, как уехать в новую экспедицию, где я встану на ноги, и во весь рост. Всем остро нужна нефть. У нас здесь начинается тихая, прекрасная, хрустальная осень с синим небом и паутинками, а в Южном полушарии сейчас наступает благословенная весна. Хочу проверить и некоторые из интересных гипотез о движении нефти в земной коре, моих и чужих. Дома не высижу, надо, надо ехать, куда-то нестись, куда-то лететь. И я этому вновь очень рада, как перелётная птица, взбулгаченная предстоящим отлётом.

Лично тебе, Борис, я хотела бы сообщить очень немногое из того, о чём мне думалось. Ты, вижу, почти не изменился. Всё такой же молчаливый и сосредоточенный на своём. Наверное, я чувствовала бы себя счастливой, если бы любящий человек рядом со мной в рот бы мне глядел. Постоянно и с восторгом. И был счастлив этим. Хорошо бы, если б он и ездил всегда со мной в экспедиции. Ты же бредил самолётами и полётами. Ты такой же эгоистичный, как я, и тоже хочешь, чтобы всё беспрестанно крутилось вокруг тебя, всё способствовало тебе, твоим устремлениям.

Серёжа прекрасно вырос без меня. Со мной ему это было бы намного труднее. Я не стала переламывать о колено ни тебя, ни его. Потому что поняла, что мне самой себя не переделать. Иначе я перестану быть собой. Такая уж я есть, бездомовная. Мечтаю в одиночку сплавиться по Индигирке или Амгуэме, испытать себя, как легендарный геолог Олег Куваев, хоть вряд ли когда напишу такой мощный роман об открытии богатейшего золота, как его «Территория». Литературного дара у меня точно нет. Я пишу другое, и о другом. Знай, что кандидатская диссертация моя по нефти остаётся на прежней моей… Нет, на твоей фамилии — её автор Густова Полина Глебовна. Это действительно честно. Потому что там есть доля и твоего личного участия, незабвенных Кирилла Михайловича, Надежды Александровны. Я не могу предать дорогую память о них. Вы все мне помогали, брали на себя мою домашнюю работу, освобождали мне время, заботились о моём сыне. В моём сыне и их кровь, я знаю и помню. Да, с сыном помогает снова твой брат. Дядя Ваня, наш милый, терпеливый, добрый, бедный, раненый в тело, сердце и душу, стойкий, непревзойдённый Ваня. Следующую диссертацию, докторскую, пишет уже снова одинокая Полина Глебовна Рой. Мой удел, моё призвание.

Думала я и о тебе. Знаю, что ты не любишь непрошеных советов. Но не век же тебе оставаться тоже одиноким. Не подумай, что водружаю на твою отчаянную голову какой-то венец безбрачия. Но, в самом-то деле, на ком же тебе жениться? Этого я не знаю. Знаю лишь о тех, на ком жениться лично тебе не стоило бы, поскольку хорошо знаю тебя. Это не актриса, которая вбирает в себя всё отовсюду, чтобы выдать потом своим мастерством оглушительные залпы со сцены алчущей эмоций зрительской ораве, а дома она то необъяснимо взвинчена, то до донышка пуста, и сама непрерывно нуждается в понимании, почитании, восхищении и бытовом, хотя бы, за собой уходе. Не певица или музыкантша, она изведёт окружающих распеванием, ежедневными гаммами и экзерсисами. Не нищая училка, которую на словах все любят и уважают, а на деле не нужная никому, потому что не имеет возможности правильно воспитать хотя бы собственных детей. Не вороватая простодушная работница общепита, которая станет кормить тебя вынесенными из столовой котлетами из хлеба с запахом мяса. О, и не врач, тонущий в чужих проблемах и болезнях, и с ними идущий с работы домой. Тем более, не геологиня, такая, как я, которая, как её ни ласкай, а она всё в лес и поле смотрит и в благоустроенной квартире грезит о ночлеге в палатке. В идеале, и не только немецком: кюхе, киндер, кирхе. Жена должна всегда быть дома, а вне дома только при муже, на пристёгнутой к нему и себе цепочке, и ни-ни даже глазками!

Но что-то я не увидела вокруг себя, как ни смотрела, живого образа свободной русской женщины, воспетого поэтами и придуманного всей классической литературой, театром, кино и телевидением!

Ловлю себя и на том, что и в Городе, и в Москве, и в этом посёлке — повсюду — оказываюсь чуждым вкраплением, настолько всё, что построено за последние двадцать лет, оказывается не родное, чуждое, не русское, не справедливое, не моё. Народ выживает не благодаря, а вопреки проводимой государством политике — нужно ли ему такое государство? Взаимно не принимая, хочу отсюда в пампасы, в пампасы!..

Я, скорее, поверю в духов гор, лесов, озёр, ущелий, рек, среди которых проходит моя жизнь и от них зависит, чем бреду Карла Маркса о противостоянии капиталиста, владельца, и пролетария, работника того же производства, которое кормит их обоих, в котором оба кровно заинтересованы.

О! Нашла! Идеал — женственная, но при этом стальная, наполовину русская, крепость Изольда! Он для неё вожделенный, милостиво снисходящий кумир, предмет поклонения, почти божество, окружающие её уважают, от неё зависящие до беспамятства боятся утратить благословенную зависимость. Найди себе женщину, ей подобную. Ты всегда был сильным. За либерастического европейского хлюпика, мечтающего не снимать фартук домохозяйки, о модной губной помаде и новых колготках, я бы замуж не вышла. Живи, как можешь, Борис. Больше и сказать тебе нечего.

Кажется, тебя Ваня зовёт… Вон, он идёт от своего дома. Да, Боря, подойди-ка к нему. И кто-то едет со стороны шоссе. Да это пылят две машины! Но почему две, а не одна, ведь здесь, в посёлке, уже без охраны! Похоже, обе сворачивают к нам. Всё ли в порядке? Почему их пропустили?!

Борис махнул рукой старшему брату и направился к подъездной дорожке. С усадьбы, сквозь сетчатую ограду, из-под кустов малины, с интересом принялся отслеживать происходящее матёрый рыжий, нет, больше, конечно, персиковый кот Хакер.

К Полине подошёл Иван Кириллович, поздоровался и взял её под руку. Вместе они стали наблюдать за двумя приближающимися внедорожниками. Иван почувствовал, что Полину сотрясает дрожь. Прижал к себе плотнее её руку: «Ну, ну, спокойнее, Линка, не трясись, здесь ведь не Африка». Машины остановились, подъехав к Борису. Из первой выбрался Джеймс Миддлуотер, подошёл и обнял Бориса. Джеймс начал седеть по вискам и подстригся очень коротко. Его дочери Элис в ярко-красной лыжной куртке и жене Диане в лёгком расстёгнутом дорожном пыльнике дверь предупредительно открыл блондинистый водитель.

Полина с изумлением, а Иван с усмешкой увидели книксен Дианы перед Борисом:

— Your imperial Highness (Ваше императорское высочество)…

Полина и Иван переглянулись, Иван улыбался. С ещё большим удивлением Полина встретила появление из второй машины, с ассирийцем, темноволосым личным водителем самого Ивана, долговязого сутуловатого мужчины азиатской наружности, который принял на руки и поставил на газон одного за другим двух крохотных карапузиков не старше лет полутора в одинаковых альпийских курточках и шапочках. Мальчик выглядел европейцем, девочка — азиаткой. Потом мужчина помог выйти высокой худощавой даме в сером демисезонном пальто-реглане, нейлоне, облекающем стройные, прямые ноги, чёрных туфлях на шпильках и трёхъярусной лисьей шапке-ротонде.

— Что за азиатское семейство? Кто это? — Недоумевающая Полина задала вопрос Ивану, продолжающему с улыбкой следить за происходящим. — Они к Борису? Или к тебе, Ваня?

Дама в импозантной ротонде, тоже азиатка, издали улыбнулась Ивану и Полине, остановилась и повернулась к Борису.

— Это приехали к Борису его японская жена, — негромко сказал Полине Иван, — и их дети. Для Бориса это сюрприз, Лина. Только вчера их крестил в истинном Иордане, Босфоре, у подножия горы Бейкоз, японский православный священник отец Николай. Сейчас он в самолёте на пути из Ататюрка в Стамбуле обратно в Токио, в аэропорт Нарита. Её имя в крещении Аглая, отчество она выбрала византийское — Георгиевна, у детишек истинно императорские имена, Константин и София…

Обескураженный Борис переводил взгляд от Акико к Фусэ и вновь к Акико, веря и не веря своим глазам. Семейство Миддлуотеров тоже заинтересованно наблюдало за неожиданной для Бориса встречей. Фусэ поклонился Борису и произнёс по-английски:

— Your imperial Highness…

Борис поклонился Фусэ в ответ, не находя слов.

— Ты рад? — У Акико заметно дрожали губы и жгло в глазах, она готова была осесть, но держалась изо всех сил. — Мы приехали. Я привезла наших с тобой двойняшек.

Борис без стеснения опустился перед Акико на колени и обнял её ноги. Акико выпрямилась и замерла, мучительно откинув голову, не мигая и не видя перед собой белого света.

— Пойдём здороваться и знакомиться, — сказал Полине Иван Кириллович. — И сразу ко мне, Изольда прислугу загоняла со своими эстонскими закусками и колбасками и сама с ног сбилась. И малышей надо срочно положить отдыхать. Наверное, устали: самолёт, вертолёт. А там и Серёжка из школьной мастерской вернётся…

Рыжий, но персиковый Хакер убедился, что новые приехавшие люди ущерба его владениям не причинили, развернулся и скрылся в малиннике по своим неотложным кошачьим делам.

Предлагая занять места за столом в своём доме, чтобы не обеспокоить возможным шумом уложенных у брата под надзором няни малышей, предусмотрительный Иван Кириллович сказал, что обед чисто домашний, безалкогольный, узким семейным кругом.

Собравшиеся повернулись к красному углу, где теплилась лампада у рядочка почти неприметных иконок. Старший Августов попросил Господа благословить трапезу и осенил застолье широким крестным знамением. Все обитатели нового Ноева ковчега дружно перекрестились под «Аминь», произнесённый хором, но, без привычки друг к другу, несколько не дружно, вразнобой.

— Пусть каждый из собравшихся, — предложил Иван, — сообщит о себе в двух словах, кто он и что он, чтобы всем всё стало друг о друге ясно. С самой младшей, и по солнышку.

— Я Элис, — по-русски сказала американская девочка, — мне уже будет десять лет, не давно, к зимой. Это приехал мой фэмили, мама и папа, я дружит с Серёжа и буду здесь жить очень далеко в Сибирь. Учусь один или два год, потом смотрим, как делаем дальше. По-русски мне имя Алиса, потом крестили Элизабет.

— Елисавет, — поправил дочку Джеймс, — как русская императрица.

— Yes, — не смутилась Элис, — по-русски Елисавет.

Диана посмотрела над головой Элис на мужа:

— Please, darling…

Себя и семью представил по-русски Миддлуотер, хотя и несколько сумбурно:

— Я Джеймс, меня на самом верху настоятельно попросили уйти в отставку в звании уже генерал-майора авиации. Согласился и ушёл. Мне не захотелось предстать перед комиссией из невежественных зубоскалов и мозгоблудов, которые обвинят меня во всём, что кому-то в голову придёт, от расизма и женоненавистничества до государственной измены.

Теперь я служу в бизнесе отца. Он решил, что на какое-то время, возможно, надолго, мне с семьёй лучше перебраться к вам, в Россию. Зная о способностях некоторых из здесь присутствующих видеть людей насквозь, скажу откровенно: отец пожелал мне научиться самому отвечать за мою семью, отнеситесь с пониманием к тому, что я крепко думаю сейчас над его словами, и помогите мне здесь обживаться. Отец держит жёсткую осаду в условиях глобального кризиса и постепенно переформатирует свой бизнес. Такие люди, как отец, не дают государству окончательно погубить утопающую в раздорах страну. Он ожидает моей поддержки отсюда, но в одиночку мне не справиться.

Рядовым американцам давно подменили бога. Вместо иконы с ликом Божиим дана бумажка, с которой за всем бдит недремлющее око. Ещё моё поколение наизусть знало десять американских заповедей, что провозглашены вместо данных в Новом Завете Христовых:

— Уплати налоги.

— Не мешай уличному движению.

— Будь политкорректен.

— Улыбайся.

— Ходи, как все, в свою церковь.

— Делай деньги, будь лидером!

— Стриги вовремя газон.

— Твои проблемы есть, кому решить (Уплати!). Психоаналитику, юристу, маркету, везде.

— Уважай Америку.

— В остальном делай, что хочешь.

Не сказано — трудись на благо себе и всем. Это бы ещё полбеды, потому что трудиться всё равно приходилось, чтобы жить. Но беда пришла, когда провозгласили новую заповедь: «Наслаждайся! Работать за тебя и на тебя будет весь остальной мир. На тебе деньги, иди и покупай!» Идеология сладостного безделья, far niente, придуманного когда-то итальянцами и возведённого кредитодавцами в ранг закона, испортила простых трудолюбивых американцев. Безумие поразило и тех в мире, кто поверил во всесилие американского долларового нарисованного бога, стоит лишь взять пачку с изображениями его ока в руки.

О делах поговорим потом, тесным мужским кругом. Здесь, в России, я хочу построить свой дом, обязательно церковь. Мы крестились в православие ещё в Штатах, настоял отец, мать согласилась, потому что эта вера греческая, и ей импонирует. Пока не привыкли к новым именам в крещении, Георгий и Мария. Мы с Дайаной позавчера на Босфоре стали крёстными отцом и матерью Акико и малышам. Подготовились заранее, крестили в павильоне на воде. Мы, как видите, тоже ждём ребёнка. Вроде, снова девочка. Или мальчик, не ясно… Мы против ультразвуковых исследований, потому что ребёнку это очень не нравится. Будем рады, кого Бог даст. Весь прошлый месяц мы, в ожидании Акико, провели в Стамбуле, причём, с обоюдной пользой и возрастающим интересом в свободное время к фантастически интересным музеям. Я занимался своими делами. В Дайане пробудился подспудно дремавший историк, она набирала в Стамбуле материалы по теме, которую определила сама и ею увлеклась: «Древняя Русь — фема Византийской империи». В самом деле, славяне, скифы, сарматы, готы, половцы, ромеи, и вдруг ранняя Русь — не только Киевская Русь, но и византийская фема. Непонятно, как это произошло. Сумасшедше интересно! Дайана воссоздаёт истинную историю. Но не станем преждевременно забегать далеко вперёд, спокойно дождёмся научных результатов Дайаны. Благодарю за внимание. Айвен?

Иван улыбнулся и коротко сообщил, что он старший брат Бориса и местный бизнесмен. Джеймс вполголоса переводил для Дианы и Элис с русского языка. Иван посмотрел на Изольду.

— Я Изольда Марковна Зарецкая, мне 23 года, эстонка по матери, русская по отцу. По образованию я VIP-дизайнер. Вышла замуж, прожила с Карлом меньше года. Работы в республиках Прибалтики нет. Из Европы прибалтов стали возвращать в пользу южных мигрантов, которые стоили ещё дешевле. Он завербовался снайпером и уехал на восток. Не прошло месяца, погиб. Не верилось. Но получили точное подтверждение от его друзей, которые были с ним и там похоронили. У меня родилась дочь Валерия. Сейчас с дочерью занимается педагог. Трудно говорить, извините, Иван Кириллович.

— Разрешите, Изольда Марковна, продолжу я, — сказал Августов. — Не удивляйтесь, между собой мы только на «вы» и с отчеством. Изольда убеждена, что только так и должно быть между супругами, ответственно, без легкомыслия и панибратства. Она религиозна, из родительской семьи в православии, которому, не боясь трудностей, учит и меня. Её тяжёлым положением тогда воспользовались бесчестные люди, втянули в так называемую «арийско-варяжскую» секту и убедили поехать с годовалым ребёнком в Сибирь. Выманили деньги, скрылись от неё и бросили без средств в нашем Городе. Она не знала, куда идти. Сидела в безлюдном сквере на лавке рядом с закрытым на ночь автовокзалом с ребёнком на руках, их сверху засыпало снегом. Она не знала из-за снегопада, что за спиной у неё поблизости вокзал железнодорожный. Я проезжал мимо, увидел случайно и не поверил своим глазам. Остановился, вернулся, подобрал и завёз их в гостиницу, чтобы срочно отогреть. Заказал в номер горячий ужин, постепенно разговорил, мы познакомились. Стало ясно, что возвращаться домой ей смысла нет. Наутро предложил работу — управлять ведением хозяйства у меня и в доме Сергея Густова, и увёз сюда. А уже весной случилась катастрофа: погибли наши с Борисом родители, моя жена… Пострадал и я. Всё это время Изольда безупречно справлялась с обоими нашими домами. Когда меня привезли из Москвы сюда, терпеливо меня выхаживала. Потом я был в Израиле, восстановили колено. Вызывают искренние удивление и уважение продуманность и органичность её, кажется, очень простых действий. Вернулся — она уже разумно организовала двор, устроила дворовой камин, эстонскую коптильню, вы ешьте, ешьте копчёные колбаски. Интерьеры в доме тоже её работы. Улучшения одобрил. Ещё через год Иза стала моей гражданской женой. Пока не претендует на большее, внимательно изучает меня. Присмотритесь, она вам понравится: элегантна, строга, малоразговорчива. Прислуга уважает Изольду Марковну за справедливость, щепетильность при расчётах, и больше всего боится не угодить, чтобы не потерять работу у такой аккуратной во всём хозяйки.

— Борис Кириллович вернулся из заграницы и вскоре банду сектантов вместе с полицией разгромил, они получили серьёзные сроки. Весь причинённый ущерб мне полностью вернули по российскому суду, — дополнила Изольда, внимательно выслушивавшая всё, что произносилось за столом, и успевавшая глазами энергично указывать молодой женщине в чёрном коротком платьице и белом передничке, прислуживавшей за столом. — У нас гостил генерал, начальник управления внутренних дел, восхищался Борисом Кирилловичем, звал к себе на работу. Вы сами можете рассказать, Борис Кириллович, у меня не получится с военными подробностями. Иван Кириллович тоже нас с Лерой полюбил. Мы с ним считаем, что в основании семьи должно быть четыре условия, которым муж и жена обязательно следуют, оба супруга вместе должны: любить, уважать, заботиться и обязательно дружить. Должен каждый. И у нас ещё родится общий ребёнок. Когда-нибудь. Или больше, я не против.

Борис взял Акико за правую руку и нежно сжал ей кисть:

— Я тоже не уложусь в пару слов. Но коротко попробую. О борьбе оперов с бандитами написаны тысячи книг и сняты сотни сериалов. Кому интересно, посмотрите любой, всё так и разворачивалось. Труднее всего было определить, где хотя бы искать схрон секты. Я сделал это с закрытыми глазами по карте. Потом, на месте, я внушил бандитам, что они видят то, что было вчера, и меня никто не заметил. Парализовал главаря, остальных положил ОМОН. Мне тоже пришлось уволиться из Вооружённых Сил в запас, тем более, что здесь ждал сын, мой Сергей. Я поначалу рассчитывал, что с родственной помощью нашего дяди Гурьяна Александровича устроюсь в Городе в какую-то из здешних авиакомпаний, переучусь на гражданского пилота. Или дядя-губернатор возьмёт в экипаж на свой самолёт хотя бы вторым пилотом. Или стюардом, наконец. Секретарь принесла ему справку — мест нигде нет. Дядя развёл руками: все лётчики хотят летать, но всё поделено, всё занято. Мои японские дипломы его даже не заинтересовали. Мне он предложил работу либо охранником, либо специалистом в его общественной приёмной за восемь тысяч рублей. Ничего иного не оставалось, как согласиться на второе его предложение.

— В нашем уголовном праве, — напутствовал меня дядя-губернатор, — применяется презумпция невиновности, пока суд не определил вины преступника. Ты в работе с людьми должен руководствоваться положениями гражданского права, в котором, напротив, действует презумпция виновности. Каждый, кто к тебе, представителю государства, обратится с любой просьбой, уже виновен. Пусть с документами в руках доказывает обратное. И поменьше всех слушай, принимай только документальные подтверждения!

Я добросовестно проработал в общественной приёмной три месяца: люди несли жалобы, просьбы о помощи в организации собственного дела. На самом деле, дядя ждал от меня информации, что и где ещё можно продать, я это предчувствовал, но его надежд не оправдал. Финансовая и организационная помощь региона были не всем, кто действительно их заслуживал, чаще случалось наоборот, но только своим, кто в «обойме». В советское время такие «свои» люди принадлежали к партийно-административной номенклатуре. Со «своих» документального подтверждения власти, как водится, не спрашивали. Это традиция, рука руку моет. За время работы в Городе я определил, что в экономике нашего региона вполне послужило бы локомотивом развития такое направление как жилищное строительство. Проанализировал его состояние. Подготовил публикаций для местного отраслевого журнала на год вперёд, обосновал необходимость опережающего развития массового социального строительства, в сравнении с любыми другими его видами. Это оживило бы торговлю, например, стройматериалами, мебелью, и не только её.

Одну из моих статей о том, как законодатель подорвал жилищное строительство на небогатой периферии России в пользу крупных компаний и городов, попросил разрешения перепечатать федеральный журнал, я согласился. В качестве гонорара мне выслали один экземпляр журнала. Резонанс вызвал, только ничего нигде от моих статей не изменилось. В структурах региона серьёзные руководители говорили мне, что, согласно закону о долевом строительстве, небольшие стройфирмы вполне могли бы работать на субподряде у крупных фирм. Я спрашивал: «А если в глухой деревне кто-то хочет срубить избу или баню, построить усадебный дом, тогда и заказчику и местным строителям надо ехать на месяц-другой-третий в Город, обивать там пороги, втридорога заплатить архитектору за проект, уплатить за согласования и разрешения, вписаться в градостроительные регламенты, оформить договор заказчика с крупной лицензированной фирмой, договор местной артели с ней же, чтобы работать от неё в деревне на субподряде? И ещё договор артели с деревенской бабкой? Три договора и куча ненужных бумаг с подписями и печатями! Кто тогда сможет строиться? Или бабке попросту заплатить трём мужикам, которые за неделю ей всё сделают!», но ответить, как поступить и по закону, и разумно, никто не смог. Тех, кто соглашался, что так никто строить не станет, я спрашивал: «А зачем нужен бестолковый и вредный закон, который исполняться не будет?» Вряд ли деревенские артели из россиян смогут подрядничать и в городе, там места на стройке заняты таджиками и узбеками, украинцами и молдаванами. Дворы и подъезды убирают киргизы. Торгуют китайцы, рынки и рестораны держат кавказцы. Власти не против, но что делать русским? Молча загибаться? Разумного ответа ни от одной из структур, как государственных, так и ведомственных, не прозвучало.

Я знаю: в тех же Соединённых Штатах заказчик нанимает только одного архитектора и у него принимает построенный дом, не имеет больше дела ни с кем — почему сразу не принять разумный и работоспособный закон?!

Работал на себя вечерами, снял в Городе комнатку за четыре с половиной тысячи, к сыну приезжал дважды в месяц. Проанализировал применяемые у нас строительные технологии и пару десятков зарубежных, включая австрийские, финские, германские, американские, канадские, шведские, местные, и разработал более приемлемую и экономичную для наших климатических условий собственную технологию, для малоэтажного строительства. Моя оказалась ниже по себестоимости от двух с половиной до четырёх раз. Что это означает? Можно снизить цену на новое, благоустроенное жильё! Сделать его доступным. Если у меня будет работать трезвая семейная пара, то, возвращая до половины зарплаты, она сможет рассчитаться за построенный ей под ключ дом за три года, а если будет строить из моих конструкций сама, то и раньше. Оставшаяся у неё половина денег оказывается даже больше обычной в нашем регионе среднемесячной зарплаты этой пары, так что бедствовать семья не будет. Может работать и на земельном участке, получать свой урожай. Через пять лет работы у меня она вправе выкупить и земельный участок. Инвестор получит двенадцать процентов годовых. Прав был Генри Форд, когда платил своим рабочим высокую заработную плату, чтобы они первыми могли покупать его автомобили.

Я разработал бизнес-планы на серийную постройку моих домов и организацию на базе леспромхозов, загибающихся в таёжной глубинке, цехов соответствующей мощности по выпуску деталей моих строительных конструкций, чтобы не возить за сотни километров в Город бревно-кругляк. Так ведь привозят кругляк, а потом не знают, куда девать опилки и стружку. Вывозят отходы за город, вываливают и потихоньку сжигают, платят мзду пожарникам и Природнадзору. Для переработки деревоотходов, например, на топливные гранулы надо арендовать дорогие площади у простаивающих в городах заводов и закупать прессовое оборудование, целыми линиями. У меня всё должно перерабатываться на месте, без отходов, стопроцентно, и с обязательным лесовозобновлением на местах рубок. Ни у кого язык не повернулся упрекнуть меня в неразумности предложения!

Юристы подтвердили соответствие моего проекта стройки действующему законодательству от первого колышка в землю до сдачи под ключ и всего расчёта за жилой комплекс и земельный участок. Получил положительные заключения архитектурной академии, где мне предложили за хорошие деньги защитить кандидатскую диссертацию по моей технологии, от головной конторы по строительным конструкциям и фундаментам, от теплотехников, от лесников, охраны природы и регионального министерства строительства, мне предложил собрать эти заключения заместитель министра. Я всё оплатил и собрал, представил ему, вызвал даже его удивление, что слишком уж быстро прокрутился. Обычно согласования занимают около года, а мне уж очень хотелось поскорее начать работать. Он же и утвердил положительное заключение министерства, за что получил крупную нахлобучку от своего шефа. За что? За то, что я вызвал раздражение собственников могущественных компаний, которые при поддержке министерства ведут строительство обыкновенного, но неоправданно дорогого многоквартирного жилья, и лживо представляют его в качестве элитного. Когда министр распределяет бюджетную финансовую помощь своим друзьям, у министерства не проехать из-за дорогих иномарок, приёмная и весь коридор перед ней заставлены букетами цветов и разномастными упаковками с импортными подарками, народные артисты и звёзды шоу-бизнеса обзавидуются. Пришлось дать статью об отличительных особенностях настоящего элитного жилья, которую журнал опубликовал вопреки устному мнению главного архитектора региона о вредности подобного анализа, чтобы не будоражить общественное мнение, не вызывать в народе зависть небогатых.

Дядя пришёл в бешенство и мне крупно выговорил. Он не кричал, а сказал спокойным ровным голосом, что я лезу не в своё дело. Что он согласен с мнением министра строительства, что таких, как я, ничего не понимающих в существе текущего момента, настырных, въедливых, надо гнать в три шеи, и я из его приёмной уволился. Истратил без малого треть миллиона из личных средств, почти по сотне тысяч рублей в месяц, но не добился ничего. Многие, пытаясь начать собственное дело, вынуждены тратить на заключения и согласования ещё больше, и с тем же отрицательным результатом. Вместо поддержки от власти Города и Края, которая нужна только сама себе, но не на пользу государству и стране.

Да, а когда в новой резиденции губернатора проводили выставку, посвящённую новым строительным технологиям, меня с моим рекламным стендом, только подготовка которого обошлась мне в тридцать тысяч рублей, губернатор, сам бывший строитель, с главным архитектором обошли далеко стороной, а потом вместе с московскими инвесторами посмеялись над моими, как они выразились, «хотелками». Оказалось, что так называемые «инвесторы» тоже искали, где бы и чего ещё можно урвать, затем продать или перепродать.

Иван удивился моему возвращению из Города ни с чем. Но такой уж у меня мой первый блин на гражданке получился, вышел комом. Раздразнил, разозлил чиновную богадельню.

А потом, через недельку, прилетел на вертолёте сам Гурьян Александрович и, как ни в чём не бывало, предложил мне за счёт долгов региональному бюджету восстановить леспромхоз за триста километров отсюда. Это за хребтом, дороги через который из нашего посёлка нет. Если добираться через Город, туда, а потом снова в нашу сторону, но в другую долину, получается чуть не тысяча километров. И люди из леспромхоза разбежались. Хотя денег дядя пообещал минимально, в пять раз меньше, чем надо, даже без строительства через хребет дороги. «Если не обманет и даст», сразу подумал я. С дорогой транспортное плечо от места предстоящих работ до Города сокращается примерно до четырёхсот пятидесяти километров, такой у нас сибирский размах. Дядя пояснил, что деньги я получу, если продам две тысячи мотоциклетных оппозитных двигателей по сорок две лошадиные силы со склада отделения потребительской кооперации, из них погашу долги этого разваленного региональной властью отделения, а восемьдесят процентов остатка вырученной суммы передам тому, кого дядя укажет. Дядя напросился и в соавторы, о моей кандидатской диссертации он в архитектурной академии узнал, ему доложили, и попытался со мной договориться.

«У тебя три варианта ответа», сказал дядя, «да, нет, я подумаю». Я ответил, как битый старый бюрократ, что отвечу послезавтра. И он улетел, а я пошёл снова к Ивану. Что в итоге?

— В итоге, — подключился Иван Кириллович, — восемьсот двигателей уже развозят по сёлам, где есть ещё у людей советские мотоциклы «Днепр» и «Урал», движки износились, на новые мотоциклы денег у деревенского народа обычно нет. Большую часть двигателей мы используем на малых катерах-дощаниках, собранных из простых просмолённых досок. На крупных прудах и озёрах, где нет быстрого течения, будут воссозданы рыболовецкие артели. Мини-судоверфи для постройки катеров и рыбопереработку на местах тоже готовят мои люди. Никакого мозгового штурма, чистый бизнес. Встанут рыбацкие артели на ноги, пусть покупают катера стеклопластиковые, какие угодно, хоть с водомётами, хоть золотые и с крыльями. А пока по Сеньке и шапка. Быстрее с нами рассчитаются, своё мы берём не задранной до небес ценой, а скоростью финансовых оборотов. Но рыбка-то на рынок уже поплывёт, наша сибирская рыбка!

Региональные строители обиделись за свою дешёвую кормушку. Им и в головы не пришло, что могут иметь в десять и двадцать раз больше, если немного подумают и сойдут с вконец затоптанной колеи. Пустим ещё и стройку из самых дешёвых Борисовых усадебных домов. Министр отчитается за ввод нового жилья, сам губернатор орден получит, если образумится и уймёт аппетиты. Восьмидесяти процентов ни губернатору, ни его дружкам не будет, воевать он не посмеет, тоже под Богом и Москвой ходит. Что людьми знающими сказано про три этапа любой стройки? Сначала шумиха-неразбериха, потом наказание невиновных и награждение непричастных. Увидим, оправдается ли.

Думаю, к лучшему, Боря, что ты не стал губернаторским холуём-пилотом. Тогда тебе не грозит давать свидетельские показания, как ты заносил следом за дядей в самолёт чемоданы с наличкой всякий раз, когда он вылетал в Москву. Покупает там место себе. Тайны в этом нет, все это знают. Но, как верёвочке ни виться, а кончику всё равно быть. Так может фишка лечь, что и соавтором твоим он не станет, защитишься, сам с усам. Научная степень сейчас не ценится, но в будущем не помешает. Нашего дяди не опасайся: если решится выступить против нас, до Москвы может и не долететь, места отсидки находятся ближе. Его там давно поджидают, он сейчас на верхосытку себе грехов набирает перед Москвой. Будь сам всегда чист, тогда и дорожная грязь надолго не пристанет. Никогда не финти с налогами, не давай ни малейшего повода государству в тебя вцепиться, не обойдётся, а потеря чести встанет дороже денег. Я это всем и тебе напоминаю, Борис. Тем более, что ты стал носить фамилию славную, отцовскую, Августов. И ещё. Нам, с нашими сибирскими расстояниями, съедающими темпы, крайне нужен надёжный гидросамолёт-амфибия, такой, хотя бы, как простой американский двухмоторный «Гуз», но он выпуска ещё тридцатых годов. Нам бы лучше позднюю его модификацию, с турбовинтовыми двигателями, с большей скоростью, грузоподъёмнее, и с лучшей дальностью. Может, и закупим, но лучше и надёжнее выпускать свои. Чтобы летали с суши на колёсах, с воды, льда и снега со своей лодочной конфигурации корпуса, без лыж. Местную авиацию в регионах у нас почти угробили. Над этим мы сейчас с Борисом тоже усиленно работаем. Готовим опытный образец для сибирского завода. Перспективная тема.

Теперь вы, доктор Одо, — Иван Кириллович повернулся к Акико. — Не вставайте, сидите, пожалуйста.

— Я как-то прочла советский роман «Битва в пути» о большой любви и доблести труда. У вас, двух братьев, свой путь и тоже героическая битва с чиновниками в пути мирном. Чисто военную прозу я всегда игнорировала и не читаю. У меня всё оказалось проще и хуже. Вместе с изменением экономического курса в условиях мирового финансового кризиса и введением режима жёсткой экономии подал в отставку премьер-министр, сменилось правительство. Одновременно, из-за обострения спора по поводу принадлежности южных островов, потребовалось укрепить флот и силы самообороны, улучшить взаимодействие с руководством Вооружённых сил США в моей стране. Фактически, в нарушение собственной конституции, Япония при настоятельной поддержке Соединённых Штатов возродила свои Вооружённые силы и Военно-морской флот. При этом любая власть желает, чтобы ей не мешали, не критиковали, но восхваляли, хотя, по большому счёту, мнением народа она не интересуется.

Никакого научного центра, который я должна была возглавить, организовано не будет. В клинике, которую меня вынудили продать очень недорого, разместятся военные американцы, оборудуют офисы, расширят моё рабочее подземелье, поставят в него свою разведывательную электронику. Рядом будут построены пятиуровневая транспортная развязка и ещё что-то. Мои врачебные услуги и моя теория памяти у нас никому не нужны. Проводится в мире сокращение численности народонаселения. Боюсь, как бы и в моей стране… Извините.

Мой заместитель Такэда-сан работает теперь в корпорации двух своих сыновей и пытается продолжать изобретать. Я жила на Хоккайдо с детьми и неизменно доброй и заботливой Митико-сан, которой хочу подарить дом, поскольку он живёт благодаря её заботам, и она в нём осталась. Издалека узнавала о развале моей токийской клиники. Дети подросли, чтобы выдержать перелёты и привыкнуть к новому климату. Мне очень не нравится, как в моей родной стране детей превращают губительным воспитанием в пластичную глину, из таких аморфных особей можно вылепить что угодно. Их выращивают не мужчинами и не женщинами. Они становятся существами бесполыми, не имеющими жизненных ориентиров и не понимающими, что хорошо и что плохо. Изуродовать психику наших с Борисом детей Константина и Софии я не могу позволить и не дам. Не хочу, чтобы дети воевали против Родины своего отца или кого бы то ни было в любой из сторон света. Или погибли от чужих ответных ударов по моей вновь обезумевшей стране.

Борис и я отдали нашим детям атомы, молекулы своих собственных тел. Мы поделились с ними собой, чтобы дети передали послание от нас своим детям, нашим внукам, до того, как станут частью планеты, подобно нашим почтенным предкам. Здесь, как я уже понимаю, не идеально, но у нас, вне России, ещё хуже и станет только страшней для будущего поколения. Мою страну финансовые глобалисты активно превращают в антицивилизацию. Она не свободна и, вслед за Западом, катится в пропасть навстречу своей духовной и затем физической гибели. У нас сегодня это понимают слишком немногие. Поэтому сейчас ничего сделать нельзя, если они, из элиты, вовремя не одумаются.

Связь я поддерживала с Джеймсом. Он сообщался с Иваном Кирилловичем, так что я постоянно была в курсе всех забот и достижений моего любимого. Спасибо вам обоим за всё, что вы для нас с Борисом сделали и продолжаете делать. Думаю, Борис был занят выше головы и не считал ещё себя вправе соединиться со мной, поскольку не полностью выполнил программу, о которой мы с ним договорились при расставании. Это верно? Почему ты не решился обратиться ко мне? Но так уж вышло, что ты поверил в мою неприступность, хотя это не так. Прости мне, говорю это при всех. С моим помощником Фусэ-сан мы вместе приехали сюда. Я пока не знаю, чем полезным смогла бы здесь заниматься, мирового светила из меня надолго не выросло. Вряд ли и российской научной корпорации что-нибудь говорит моё японское имя, и скажет, тем более, неизвестное новое русское имя. Мне самой надо привыкнуть, что я стала Аглая Георгиевна почти Августова, с подтверждающими инициалами А.Г.А. Я привыкну! С косностью мировых светил я уже столкнулась. Обычно лучшие мировые умы заняты исключительно собой, и на их внимание и поддержку я не рассчитываю. Знаю лишь, что наука, возникающая без духовного начала в своём истоке, неукоснительно затухает. Критерий любой науки — духовность. Я осознала мои недочёты в работе в прошлом, глубоко продумаю ещё, что и как надо сделать, и обязательно буду работать над созданием новой науки. Ничего другого я просто не умею. Благодарю за внимание. Уважаемый Фусэ-сан дома считал, что готов выполнять любую медицинскую работу. Наверное, и сейчас считает так же. Пусть скажет сам. Пожал-руйста.

Фусэ обвёл взором присутствующих и с весёлым отчаянием заявил по-английски:

— Я добьюсь того, чтобы поехать в экспедицию вместе с уважаемой Полиной. Стану самым верным её помощником и рыцарем. Я давно люблю вас, Полина, и при всех делаю вам предложение. — Он поклонился Полине. — Полина-сан любезно согласилась помочь мне освоить русский язык. — И по-русски добавил. — Брагодарю.

Полина ответила, что, благосклонно и уважительно к признанию, подумает некоторое время о том, кто его сделал, и призналась сама, что ей кажется, что всем за столом, кроме, пожалуй, Элис, о ней всё известно, такое сложилось впечатление. И обратилась к выглянувшей из-за Джеймса девочке:

— Элис, Алисочка, зови меня тётя Поля. Или тётя Лина. Как тебе понравится. Я привезу тебе подарок из предстоящей геологической экспедиции, если ты хорошо подумаешь и после обеда скажешь мне, чего тебе хочется. Только не заказывай медведя, мне с ним не справиться.

Элис ответила немедленно по-русски с американской практичностью:

— Тётя Полли, мне сейчас надо велосипед. У Серёжа есть, у меня нет. Как вместе едем?

Все расхохотались.

— Тебе привезут его из Города завтра, сейчас же закажу, — ответила Полина.

— Ты не сможешь отделаться от подарка из экспедиции, Лина, — продолжал громко смеяться Иван, — о велосипеде для Элис ещё месяц назад позаботился Сергей. Он никому не выдал свою тайну, кроме меня, и прекрасный новенький велосипед ждёт свою хозяйку в гараже!

Под продолжающийся общий смех Элис захлопала в ладоши и покраснела от удовольствия. Непринуждённое застолье продолжалось, создавая у всех ощущение наступившего праздника.

* * *

После обеда Акико и Борис, держась за руку, прошли в жилой дом и поднялись к детской. Няня Оксана Александровна жестами показала им, что малыши спят. Акико шепнула Борису:

— Пройдём в сад, побудем наедине. Мне, ты знаешь, не дано знать многого о себе, и очень немногое провидится о тебе, только самое-самое общее. Наверное, это правильно. И не надо гадать. Все предопределено. Но никто, кроме Бога, не отменит права нашего человеческого выбора. Поэтому о нас с тобой.

Они обходили сад по всем дорожкам, которые сами стелились им под ноги. Акико подбирала слова, и Борис её не перебивал.

— Наверное, я не думала о тебе лишь тогда, когда всецело сосредотачивалась на рождении наших детей. Прости за то, что в те минуты внимание мое отвлеклось от тебя. Как и прежде, милый, я не всегда владею собой. Теперь я снова могу сказать тебе: любимый мой! С трепетом произношу я эти необыкновенно значительные и для меня неповторимо драгоценные русские слова. Мой навеки единственный! Мой ненаглядный и бывший таким далёким… Борис!

Молюсь, чтобы ты меня правильно понял. Никакие слова не вместят всего, о чём взывает к тебе моё любящее сердце. Но я вынуждена обратиться к слабым и беспомощным словесным подобиям переполняющих меня чувств, потому что общее наше время уже настало, и я должна объяснить то, не сумела сказать тебе у подножия горы Асахи.

Скрепя сердце я отпустила тебя, мой любимый, будучи не в силах воссоздать в тебе и для тебя всё то, что от рождения имеет обычный смертный просто по праву рождения. И еле этот разрыв выдержала. Я закрылась от тебя, от твоего возможного дерзкого проникновения всеми мыслимыми способами личностной защиты, чтобы не помешать тебе стать тем, кем ты должен был стать по праву рождения в могущественной и славной стране с величественной и драматической историей и ослепительно сияющим будущим.

Но я почти беспрерывно (я прошу меня простить за ничтожный, вполне объяснимый естественной причиной рождения детей перерыв) продолжала следить за каждым движением, каждым шевелением твоего сердца. И понимаю теперь, что твоя родная земля всемилостиво свершила над тобой то, что не в силах содеять самым могущественным целителям, кроме Отца Небесного. Ты наконец стал самим собой. Я, благодаря Богу и тебе, тоже стала собой, любящей матерью и женой.

Я длительное время размышляла. Мне, уже взрослой, всегда казалось, что внутри себя мне очень тесно, что меня что-то ограничивает и сдавливает, что мне, моей душе, а еще расцветающей, разворачивающейся, а потом действующей, а не прозябающей личности, сердцевине внутренней потребности, движущей и вдохновляющей развитие моего духа, чего-то духовного недостает.

Мне кажется, не сразу, но я поняла.

Я ощущала себя шинтоисткой, но лишь в той мере, в какой люди участвуют в официальных праздниках, в какой и я посещала храмы в Токио, Киото и на Хоккайдо. Но обрядов, особенно местных, деревенских, я почти не знаю. В ощущении себя частью общества я знала о Ками — божествах сил природы, и признавала ритуалы общения с природой. Признавала, что всё вокруг священно: небеса, земля, воды, выдающиеся люди и духи предков. Я осознавала необходимость единения с нацией, разделяла общую радость людей на праздниках, например, мацури, в которых принимают участие и души предков. Но почитание предков пришло из конфуцианства, в шинтоизме культа предков не было. Шинтоизм легко приспособился к конфуцианству, потом к буддизму, а сейчас и к христианству. Заповеди те же и очень просты. По их исполнению я уже могла считать себя христианкой. Мне очень нравилось очищение себя по выходным в садах возле храмов, а потом питьё воды из священных фонтанов из деревянных стаканчиков на длинных жёрдочках. Если бы в моей жизни не появились ты, а потом дети, ничто в религиозном плане не нужно было бы менять.

О, если бы дети не становились с пелёнок испорчены воспитанием взрослых! Я знаю, зачем детей воспитывают — дети не должны сломать дурной, часто архаичный мир, созданный взрослыми, имён которых мы можем и не знать. Детей приучают постепенно. Их убеждают, что в этом мире всё правильно. Наказывают, если дети в это не верят, запугивают, ломают силой. И доверяют действовать, лишь убив в ребёнке всё животворящее, что в мир принесла с собой душа его от Бога.

По чину и красоте богослужения, своей продуманной заботе о молящихся более всего влекло меня католическое христианство, и я бывала в католических храмах. В прошлом воплощении душа моя пребывала в теле близкой родственницы великого протестанта, то есть тоже христианки. Но в этой жизни мне открылся известный более двух тысяч лет, как его ни искажали, как ни боролись против него, единственный на сегодня путь к бессмертию души, засвидетельствованный самим Иисусом Христом. И я пойду по нему с тобой, мой любимый, потому что и ты с него, знаю, не свернёшь, какие бы испытания Господь тебе не ниспослал. Мы с тобой, если захочешь, по этому пути вечно будем идти вместе. Потому что: «Много званых, мало избранных». Это, только это — самое важное, что нам дозволено знать. Ведь жизнь продолжается и пребудет, по милости Божией, вечно. Православие ко мне воззвало и меня восприняло. Теперь и ты меня поймёшь.

Мой любимый! Я не умнее, не важнее и не лучше тех миллиардов людей, которые до нас в своих жизнях двигались по этому пути и достойно его преодолели. Принцессы принимали веру будущего супруга и становились королевами, чем же я лучше? Наши с тобой дети крещены в православии, принятом в твоей… В нашей с тобой стране. Крестил их глубоко почитаемый нами за чистоту своего сердца отец Николай. Главным для меня оказалось то, что православный от рождения и крещения ты, мой любимый, мой избранный. У меня замирает сердце и перехватывает дыхание от того, что в твоём доме…

Борис обнял и прижал к себе Акико, а она продолжала с текущими слезами тихо говорить ему то, что не могло больше носить и удерживать в себе её бедное сердце:

— В твоём доме почти двухлетний мальчик, родившийся первым, наш с тобой светловолосый и голубоглазый сын Константин, всеми своими чертами и, верю, характером так похожий на тебя, и его родная сестра София, Богом дарованная нам моя крохотная копия, в облике которой ты легко воспримешь мои детские черты. Я повторяюсь, прости. Перед нами открытый путь, и мы по нему пойдём. Сердце моё открыто, и я вбираю свет, звуки, запахи, просторное и могущественное дыхание этой страны. Я понимаю, что пожизненно должна Богу и этой великой стране за нас с тобой и за наших детей. Но не станем опережать события, и пусть да свершится предопределённое!

* * *

На край берёзовой рощицы, извивающейся вдоль берега речки Чесноковки, из остатков рассветного августовского тумана, зависшего между стволов деревьев, вышел по грунтовой дороге немолодой, невысокий, сильно загорелый человек в клетчатой ковбойской рубашке, подвёрнутых до икр белых полотняных штанах, похожих на матросские рабочие, и с тощим вещмешком за плечами. Выйдя из тумана, он оглянулся, усмехнулся и продолжил движение. Шёл он с удовольствием босиком, забавно семеня из-за утренней прохладности увлажнённой утренней росой земли. Связанные шнурками кроссовки, повешенные на посох на левом плече, покачивались в такт шагам.

Дорога привела к неглубокому броду, и человек аккуратно перешёл через дышащую лёгким паром речку, не замочив штанов. На самом берегу речки он остановился, улыбнулся своим мыслям снова и начертал концом посоха на песке иероглиф «Будда».

Из рощицы донеслись звонкие голоса перекрикивающихся детей, прозвонил велосипедный звонок. Человек отошёл от дороги и встал рядом с прибрежным кустарником. Ему не пришлось долго ждать, в брызгах воды и с визгом через брод промчались на велосипедах мальчик лет двенадцати и девятилетняя девочка. Они весело прокричали утреннее приветствие встреченному путнику, и он кивнул им в ответ. Разбегающиеся из-под колёс быстрые волны смыли иероглиф.

— А вот и они, новые мои подопечные- сказал сам себе Саи-туу. — Пора обучать Сергея и Элис, их ждёт большое будущее.

Он тряхнул головой и, снова засеменив босыми ногами, уверенно направился вслед за умчавшимися детьми по дороге к коттеджному посёлку, чьи разнопрофильные и разноцветные крыши виднелись за частоколом из вершин выросших пирамидальных тополей, обрамляющих небольшое богатое поселение. Двигался, бормоча или мурлыча что-то себе под нос.

На него оглянулся босой рыбак, тоже в закатанных штанах, дремавший над речкой на солнышке с единственной удочкой из длинного рябинового прута, по всему видно, человек явно не местного круга. Он сдвинул на макушку старую потрёпанную соломенную шляпу, повеял себе на горячую грудь расстёгнутой рубахой и вгляделся в одиноко движущегося путника. В улыбнувшемся рыбаке внимательный зритель, окажись он здесь, узнал бы автора притчи. Автор блаженно и устало прикрыл глаза, покачал головой из стороны в сторону, глубоко вздохнул и прошептал еле слышно:

— Ну, вот, и слава Богу!.. Я подарил вам и читателям много лет моей жизни. Наконец-то, я от всех вас, дорогих и любимых моих героев, освобожусь. И займусь теперь своими делами!

Авторское приложение к роману-притче «ЗЕРКАЛО ВРЕМЕНИ» в помощь кинематографистам

Большая часть эпизодов снимается в павильоне; военные эпизоды и видовые панорамы — компьютерная графика; мультипликация, съёмки на натуре и экспедиционные затраты минимальны.

Время и места действия

Возможное настоящее — кабина экипажа аэрокосмического самолёта известной всему миру марки МиГ российского производства в аренде у ВВС ООН, поэтому с опознавательными и регистрационными знаками ООН. Самолёт внешне похож на современный российский истребитель Су-57 (Т-50, ПАК ФА), но значительно крупнее, двухместный (места экипажа друг за другом, лётчик, за ним оператор), с наружным специальным термоизоляционным покрытием тёмно-синего цвета, наносимым перед каждым полётом, размещением всего вооружения внутри фюзеляжа, под которым крепятся прилегающие к нему конформные топливные баки. Переднее и заднее горизонтальные оперения, убираемые для космоса, как и воздухозаборники. После полёта к цели (первый спуск из ближнего космоса) покрытие частично выгорает и окраска светлеет, после второго спуска при возвращении к месту посадки самолёт становится тёмно-серым, цвета титана, местами с потёками сажи;

— одноместная кабина современного американского истребителя F-22 «Рэптор»;

— военные авиабазы ООН: — где-то на Евразийском материке; — на небольшом острове типа Иводзимы у Юго-Восточной Азии в западной части Тихого океана; — с современнейше оснащёнными складами продовольствия и специального оборудования на случай глобальных катастроф близ пустыни Гоби в Монголии; — на одном из Алеутских островов (США) в северной части Тихого океана, представленного автором как остров Северный;

— офисы ООН, НАТО;

— подземелье для пленников в полудиком селении в Центральной Африке;

— горная Турция;

— православный кафедральный собор, в просторечии называемый токиосцами «Никорай-до», Япония;

— театр Кабуки в Токио;

— прекрасно оборудованная частная психопатологическая клиника с небольшим парком у озерка в пригороде Токио, Япония;

— университет Васэда в Токио, Япония;

— университет в Саппоро, Япония;

— современный двухэтажный загородный частный дом и окружающий его садик в предгорьях к югу от Саппоро на острове Хоккайдо, Япония;

— ранчо президента США в Кэмп-Дэвиде;

— современный одноэтажный богатый частный дом на ранчо с эксклюзивной любительской куриной фермой в лесистой местности к югу от Великих Озёр в штате Нью-Йорк, США;

— рабочие места американских авиационных компьютерных тренажёров;

— научные и производственные центры аэрокосмической отрасли в России;

— центр управления космическим полётом в американском стиле;

— двухместное купе скорого поезда, Россия;

— один из сибирских региональных центров, называемый Город, столица Края;

— университет на английском юго-востоке, Великобритания;

— концертный зал, там же;

— университет Сорбонна, Париж, Франция;

— Амстердам и Дельфт, Нидерланды;

— Тель-Авив, Иерусалим, религиозные центры и местности Святой Земли, Израиль;

— Афины с пригородами, Греция;

— борт старой небольшой моторной частной яхты с деревянным корпусом на Средиземном море;

— городская окраина у порта города Аликанте на Средиземном море, Испания;

— дюны в Неринге, Ниде на Куршской косе, Литва;

— предгорья Памира и столичный Душанбе, Таджикистан;

— горное плато в Центральной Азии;

— частные коттеджи в живописной таёжной и горной местности на берегу не очень широкой, но довольно быстрой сибирской реки, названной Алтынагара; их интерьеры и усадьбы;

— средневековые храмы и города по Золотому кольцу России;

— мост Дружбы через Амур в Благовещенске;

— небольшое сельцо, названное Куравлёво, в южном Подмосковье и поблизости от него довольно непритязательная усадьба крупного московского бизнесмена, в стиле 90-х годов ХХ века;

— ангар на аэродроме острова Северный в Алеутской островной дуге;

— ресторан при аэровокзале на острове Северном;

— медико-санитарный лабораторный комплекс авиабазы на острове Северном;

— один из кабинетов и коридор в здании Министерства обороны РФ, Москва.

— Москва, столица России.

Лет от ста назад и до не очень далёкого прошлого — средневековая Русь, Россия, Средиземноморье, Балканы, Анатолия, Палестина, Египет, Монголия;

— рабочий кабинет философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля;

— кухня в лондонской квартире Карла и Женни Маркс.

Конец 20-х годов ХХ века — старая русская православная церковь в посёлке лесорубов на Аляске в США;

— предместье небольшого тогда города Огаста (Augusta) в штате Мэн на западном атлантическом побережье США;

— домашний кабинет авиационного конструктора в частном доме в Огасте.

1942 год — март, военное небо над Бирмой;

— знойное и дождливое лето, дельта крупной реки типа Меконг в Юго-Восточной Азии (многочисленные протоки, островки, заросли и тучи кровососущих насекомых).

1944 год — частный дом и парк-сад в загородном поместье состарившегося японца, заслуженного ветерана русско-японской войны в начале ХХ века.

1945 год — пилотская кабина и внутренние отсеки стратегического бомбардировщика США Боинг-29 «Суперфортресс» («Сверхкрепость»), по образцу конструкции которого по заданию И.В. Сталина фирмой А.Н. Туполева после Великой Отечественной войны был создан советский самолёт-аналог Ту-4, сохранившийся в авиамузее Монино под Москвой;

— пилотская кабина японского истребителя Второй Мировой войны Ки-43 «Хаябуса» (Сокол-сапсан);

— пилотская кабина легендарного японского палубного истребителя Второй Мировой войны А6М2 «Зеро»;

— апрель (без снега на земле), военное небо над предрассветным океаном и утренним Токио;

— позиции японской зенитной артиллерии противовоздушной обороны столицы;

— конец июля, японская лётная база армейской истребительной авиации;

— август, палуба однотрубного двухмачтового тихоокеанского гражданского судна США довоенной постройки, атакованного японским истребителем.

Конец 60-х годов ХХ века — небольшой лесоразрабатывающий посёлок и больница в нём — почти все дома рубленные, деревянные; районный центр и порт Александровск на западном побережье центрального Сахалина, СССР, лето и самое начало осени;

— морской катер, приписанный к Александровску, работавший в Татарском проливе на буксировке гружёных пиломатериалами барж-плашкоутов.

Конец 80-х годов ХХ века — небогатый, тщательно ухоженный крестьянский дом с двориком и отдельно расположенная деревенская кузница на острове Хоккайдо, Япония.

Действующие лица

1. Борис Кириллович Густов, русский, в начале фильма 32 лет, в финале 34 лет, российский военный лётчик в зарубежной командировке, майор Военно-Воздушных Сил ООН, командир экипажа и сын академика Кирилла Михайловича Августова (2), создателя уникального (по сегодняшнему состоянию мировой авиации) воздушно-космического самолёта. Густов владеет русским, английским, немецким языками. Из-за психической травмы от действия предположительно психотронного оружия Борис пострадал в патрульном полёте над Центральной Азией. Характерной особенностью воздействия этого оружия является та, что психически более слабый член экипажа (оператор) теряет сознание, а более устойчивый (командир и пилот Борис), спасаясь, «ухватывает» сознание другого человека, с которым даже не знаком, но внутренне чем-то ему близок, и не желает потом расставаться со своим «спасательным кругом». Благодаря договорённости высоких должностных лиц из разных стран, крайне заинтересованных в установлении и нейтрализации применённого против воздушного патруля ООН неизвестного оружия, Густов становится пациентом японской частной психопатологической клиники. Разведён. В России его возвращения терпеливо ждёт математически одарённый (в деда Кирилла) сын Сергей Густов (3), 10 лет (в финале 12 лет), проживающий в посёлке в Сибири рядом со старшим братом Бориса, дядей Иваном Кирилловичем Августовым (4),41 года, временно охромевшим после подстроенной автокатастрофы, в которой погибли родители Ивана и Бориса, Кирилл Михайлович (в эпизодах 22 лет и около 45 лет) и Надежда Александровна (5), в таком же возрасте, что и муж, а также погибла жена Ивана Кирилловича. Мать Сергея Полина Глебовна Рой (6), привлекательная, белокурая, женщина своевольная и самостоятельная, геологоразведчица углеводородов, в финале 33 лет, в частых зарубежных длительных командировках. Сергей многое взял от матери во внешности и характере.

7. Акико (имя) Одо (фамилия), ударения на первых гласных, японка, 31 года (в эпизодах 11 лет, 19 лет, в финале 33 лет), незамужем, крупный психопатолог, медицинское образование получила в Англии благодаря всемирно известному грантодателю, поскольку у себя дома, несмотря на все приложенные усилия, не вписалась в жёсткие условия поступления в вуз и потеряла год. Вернувшись из Европы в Японию, Акико стала усердно трудиться и зарабатывать, сумела подготовить и вскоре защитила докторскую диссертацию по теории памяти в токийском университете Васэда. Всегда стремится к полезному результату, к которому и приведёт только правильно разработанная и применённая теория. Вследствие оригинальности и небесспорности своих научных и преимущественно успешных практических работ, а также благодаря участиям в международных симпозиумах и конференциях, Одо стала довольно известной в мировой среде занимающимся этой проблематикой узким специалистам. Владелица и полновластная хозяйка частной психопатологической клиники на окраине Токио. Выстроила небольшое поместье для комфортного отдыха на своём родном острове Хоккайдо. Участвует в программах развития страны и ряде благотворительных акций. Высокая, изящного сложения, то импульсивная, то царственная и изысканная, то увлекающаяся, а то сосредоточенная, очень привлекательная, завидно артистичная и неоднократно преображающаяся по ходу действия дама с манерами полусвета и оставшейся девичьей доевропейской реакцией на шокирующие изредка неожиданности. Реакция, и ничто другое, и выдаёт её кажущееся невысоким происхождение, но она постепенно сглаживается. Очень рано потеряла мать-крестьянку, поэтому вырастил Акико отец, деревенский кузнец (8). Их проведывала и помогала Акико по хозяйству дальняя родственница по матери Митико (9). Митико ныне пожилая, лет 65, но ещё бодрая и старательная экономка в хоккайдском доме Акико. Используя специальные знания и природные возможности, Акико всё более способна входить в состояние изменённого сознания и читать мысли своих собеседников. Глубоко обдумывает проблему, действует затем с решительностью, иногда напоминающей жестокость, но всегда только во благо. Японский, английский, затем почти свободный русский языки, если она не взволнованна.

10. Джеймс Томас Миддлуотер, воспитанно владеющий собой стандартно-привлекательный американец с военной выправкой и пробивным сквозь почти любые преграды характером, сохранивший положительные задатки, в начале и финале 31 года и 33 лет. Происходит из очень богатой, но отнюдь не кичливой и не публичной семьи, ведущей родословную от отцов-основателей страны и гордящейся этим в своём ограниченном круге общения. Высшее математическое образование получил в том же английском университете, где выучилась и Акико Одо, одновременно с ней. Периодически поддерживал с Акико отношения, обычные для однокашников. По возвращении из Великобритании в США Миддлуотер получил высшее военное образование, стал хорошим лётчиком-истребителем, каким в молодости был и его отец Говард Миддлуотер-младший (11), 70 лет, летавший ещё во Вьетнаме на знаменитом «Фантоме». Джеймс привёз из Амстердама жену, голландку Диану (12), историка по образованию, но не работающую, ей 30 лет, у них одна дочь Элис (13), 7 лет (в финале 9 лет), которая учится в привилегированом пансионе. Диана сумела вписаться в устои англиканской семьи и стать почти наперсницей Нэнси (14), 60 лет, матери Джеймса, в без устали молодящемся возрасте счастливо находящей постоянные занятия себе, а заодно и снохе Диане. Джеймс — полковник ВВС США, но вскоре и бригадный генерал. Зная о высоком профессионализме Акико и с учётом важности поручения, данного ему командованием, с назначением курировать эту секретную тему, Джеймс обратился к своей давней японской знакомой Одо с просьбой помочь в исцелении Бориса Густова. Традиционной темой родительской семьи Джеймс считает финансовый бизнес, разросшийся до размеров глобального, но в главную жизненную тему родного отца пока не посвящён. Английский, французский и почти свободный, с небольшим акцентом, русский языки.

15. Саи-туу, невозмутимый странствующий по дорогам мира монах с посохом в руке, холщовой сумкой на плече, в которой лишь косточковые чётки, истёртый то ли свиток, то ли коврик, молитвенный барабанчик, да ещё деревянная миска для подаяний и такая же кружка. Он неопределённо-азиатской наружности, возрастом от 55 до 60 лет, коренастый и с крепким телосложением. По жёлто-солнечному, всепогодному для юга, одеянию и довольно неожиданным для обычного человека действиям сразу и не определить, к какой из религий отнести его: то ли он буддист, но не в шафрановой либо бордовой тиваре, то ли приверженец индуизма. Пожалуй, без учёта цвета одеяния, похоже и на то, и на другое, а, возможно, он и вовсе из какой-то затерянной в далёких горах или джунглях малочисленной секты, вроде, например, бхикшу, однако с исключительным даром убеждения даже взглядом и всякими полезными людям умениями.

16. Ицуо Такэда, ближайший помощник, а затем и заместитель госпожи Одо, около 60 лет, редкостный интеллектуал и эрудит, но не лидер и не организатор. Крупный изобретатель. Из-за склонности мыслить глубоко и результативно Ицуо предпочитает малолюдную обстановку, будь это даже сумасшедший дом, но с исключительно спокойными тихопомешанными, поскольку в шуме и людской сутолоке чувствует себя потерянным. Такэда-сан в элегантных очках. Имеет двух взрослых сыновей, вместе занятых в перспективном бизнесе. Японский, английский, русский с акцентом и ряд центральноазиатских языков.

17. Фусо Фусэ, образованный и квалифицированный медик-ассистент Одо и Такэда, высокий, под стать Акико, худощавый, чуть сутуловатый старательный японец, дорожащий достигнутым реноме, примерно 35 лет. Холост. Его умелыми руками выполняются в клинике лечебные назначения и процедуры. Без очков. Японский, английский, затем понемногу, отдельными словами и фразами, русский языки.

18. Автор, выбритый, с короткой стрижкой, русский, переваливший за средний возраст, со свободными, но не лишними движениями, с контролируемым перемещением себя и близкого окружения в пространстве. Полагает, что способен управлять и целенаправленным полётом мысли по любому из векторов довольно широкого спектра своих интересов, оттого сосредоточен на поиске решений преимущественно внутренних задач. Но рассеянным старается не выглядеть, если об этом, привычно пребывая в размышлениях, не позабудет. На даче бывает в свежей сорочке с отложным воротником, свитере (зимой) или расстёгнутом джемпере крупной домашней вязки и не стесняющих брюках, ибо поп-культуру джинсов органически не переносит. По ходу действия может войти в любую обстановку, которой естественным образом обязан соответствовать, от туристского комплекта при шортах ниже колена и сланцах для юга вплоть до смокинга и галстук-пластрона. Малоразговорчив, поскольку не всех встреченных на жизненных путях устраивает хоть и лёгкая, но постоянная ирония, с рождения автору присущая. Кроме того, окружающим обычно недостаёт времени на продуктивное общение, отчего автор не ощущает себя скованным чужими мнениями и абсолютно волен в своих. По этой же причине вынужден внимательно всматриваться в мир, а в миру добытое вольно излагает в основном письменно, давая высказываться и героям в устраивающей их полноте.

Отдаёт себе отчёт в том, что киносценарий создаётся под конкретного кинорежиссёра и весь используемый им богатейший арсенал художественных средств и приёмов, автору неведомый, поэтому предоставляет необходимый и достаточный объём материала кинодраматургу и не сковывает его в отборе и решениях — сохранил бы, дай Бог, тему. С этой же благой целью литературный текст разбит на главы, кое-где приведены эпиграфы. Автор ничуть не настаивает на полном использовании упоминаемой им музыки, ограничиваясь пожеланием, чтобы и вновь создаваемое музыкальное сопровождение сериала вызывало подобные же эмоции у зрителей.

Тема настоящей притчи пробивалась к сознанию автора довольно долго. Он вынужден был заняться ею, когда его вконец одолели герои. Автор, незаметно для себя, втянулся в мысленное общение с ними, ощутил себя обязанным следовать их пожеланиям, наставлениям, а потом и требованиям, и испытал от этого чувствительное недовольство. Но оказалось слишком поздно: автор уже подпал под действие обязывающего закона марафона — будь хоть что, а до финишной черты добеги! К вящему изумлению автора выявилось, что в многолетнем труде над захватившей его темой, при благосклонном содействии привлечённых персонажей, и он стал расти над собой, у него прорезалась неожиданная способность странствовать во времени и немало удивительного извлекать из сокровищниц собственной души, о которых он не мог и предполагать до начала работы.

19. Отец Николай, православный священник с Аляски, 52–55 лет, свободный русский язык с членораздельной дикцией и произношением начала ХХ века.

20. Отец Николай, японец, православный священник токийского кафедрального собора, называемого в просторечии «Никорай-до», 40–45 лет.

Внутренне они оба довольно похожи (одеты, правда, по-разному, кроме того, первый с давней примесью индейской крови и седеющий, а второй с лицом алтайского типа, с чёрными пока усами и бородой), поэтому, пребывая в психически ущербном состоянии, не замечая внешней атрибутики, Борис Густов второго непроизвольно принял за первого. Японец владеет русским с акцентом.

21. Предшественник автора по предыдущему воплощению души (некоторые используют термин — перерождению души). Возраст в эпизодах 32 года (1942 год) и 35 лет (1945 год). Имя и некоторые биографические факты откроются позже, чтобы не нарушать порядка повествования. Родители Предшественника (22, 23) — пожилые люди, около 80 лет в 1944 году.

24. Предпредшественник автора по тому же самому. Возраст в эпизодах 20, 40 и 70 лет, все относятся к ХIХ веку. О нём тоже позднее.

25. Жена предшественника автора по предыдущему воплощению души. В эпизодах её примерный возраст 22 года (1944 год) и 80 лет (2002 год). Имя и частичные сведения из биографии откроются позже, чтобы не нарушать порядка повествования.

26. Такео Ичикава, крупный японский филолог и психолог из города Нагоя, 55 лет.

27. Эзра Бен Мордехай, майор, начальник авиабазы ООН в Монголии, 35 лет. Внешне больше похож на грозного Голиафа, чем на проворного Давида. Однако Эзра Бен Мордехай бывший израильский спецназовец. Свободное владение родным ивритом, английским, русским и некоторыми другими языками.

28. Ираида Евгеньевна Зимина, капитан-инженер российских ВВС, откомандированная на авиабазу ООН в Монголию в целях поддержания работоспособности оборудования для возможного обслуживания авиакосмического МиГа и включённая в штат базы в том же звании. Невысокая шатенка с внешностью выраженного славянского типа, в годах, около 42–43 лет, но пока на службе. По-домашнему спокойная, уже одинокая женщина, пишет стихи о родной природе, мечтает на пенсии работать в саду. И в форме, и по-граждански одета в эпизодах. Английский язык в объёме требований профессии, с огрехами в произношении.

29, 30. Супруги Кокорин, Андрей Валерианович, русский из эмигрантской семьи во Франции, 35 лет, и София-Шарлотта, немка 23 лет — оба медики из предельно ужатого штата авиабазы ООН в Монголии, он майор, начальник медсанслужбы, врач, она в лейтенантском звании, фельдшер, лаборант, медсестра. Оба в разное время окончили Сорбонну, Париж, но к западной системе образования относятся достаточно критически. Совместно ведут и лабораторное обслуживание высокоавтоматизированного складского хозяйства базы. У него свободный русский с произношением начала ХХ века и небольшим грассированием, у неё русский несколько слабее и с мекленбургским акцентом, экономит на гласных.

31. Станислав Желязовски, бывший польский лётчик-истребитель, капитан ВВС ООН, пилот и оператор аэрокосмических МиГов в разных полётах, 28 лет. Кроме родного языка, Станислав хорошо владеет русским, английским, греческим, немецким, эсперанто.

32. Эва Желязовска, жена Станислава, 22 лет, высокая, статная, общепризнанно красивая, экспансивная и экстравагантная полька с гимназическим образованием. Одним своим появлением, не открывая рта, Желязовска поголовно возбуждает сексуальное желание у мужчин и нарастающую ревность в женщинах. Эта, вовсе не «тендитна», не хрупкая, пани признаёт только польский язык и, чуть-чуть, под настроение, греческий.

33. Продавец мелочной лавки, голландский еврей сидячего образа жизни, 90 лет.

34. Рахиль Бен Мордехай, жена Эзры Бен Мордехая, около 32 лет. Природные тёмно-рыжие волосы, подвижная без суетливости, привлекательная, расчётливая, сметливая женщина.

35. Рина Левинзон, реальная личность (поэтому требуется корректно выбранная актриса со знанием иврита для короткого выступления в кругу ценителей поэзии), талантливая русская (эмигрантка из СССР) и израильская поэтесса, живёт и работает в Иерусалиме, красивая крашенная шатенка, среднего роста, плотно сбитого телосложения, но не полная и с прямой спинкой, в фильме ей примерно 50 лет. С серо-зеленоватыми большими глазами и внешностью ближе, пожалуй, к славянскому типу, какой выглядела и Марина Цветаева, которой внутренне близка Рина. Одевается по-европейски и небогато, поскольку живёт поэзией и около литературы подрабатывает, но выглядит всегда интеллигентно, почти без украшений (лишь обручальное кольцо вдовы), чаще всего в брюках. Чрезвычайно патриотична. Большой социальный опыт, мгновенно просчитывает ситуации, но сама их или не создаёт, или сделает это неприметно. Уравновешенная и внешне спокойная, однако, эмоциональная, с ощутимым ещё большим внутренним накалом при публичных выступлениях, хотя и не говорит громко. Неулыбчивая, кажется, от пережитого, очень внимательная и дотошная в отношении к каждому собеседнику, рассматривает его в упор и способна вглядеться до дна. Умеет загнать забывшегося, не осторожного в словах, в ощутимый окружающими тупик, но сделает это не обидно и никогда не высмеет, тем более, женщину. Оба языка свободно, русский великолепен. Английский язык в устраивающем её объёме для связи с издательствами. Автор просит режиссёра и исполнительницу роли Рины предварительно воспринять её стихи: летящие, с точным и неожиданным образом, иногда печальные и всегда кристально-прозрачные.

36. Пётр Андреевич Волов, авиационный конструктор из когорты пионеров авиации, русский дворянин, эмигрировавший в США в середине 1917 года, в эпизодах в возрасте около 60 лет. Свободный русский с произношением начала ХХ века.

37. Майкл Уоллоу, его внук. Защитил в США в конце 20-х годов ХХ века степень доктора искусств, в преддверии Великой депрессии выучился на лётчика и затем командира тяжёлых воздушных судов коммерческой авиации, в период Второй Мировой войны переучился на командира стратегических бомбардировщиков Боинг-29. В эпизодах в возрасте 15 лет в 1925 году и около 35 лет в 1945 году. Свободный русский с произношением начала ХХ века.

38. Александр Дымов, советский лётчик-перехватчик, около 30 лет, в конце 1980-х годов служивший в Таджикистане.

39. Гульчохра, таджичка лет 19, любимая Александра Дымова, добрая, доверчивая, послушная. Преображается и танцует от счастья, когда перестаёт чувствовать себя виноватой.

40. Чу Де Гын, кореец, мастер восточных единоборств, отличный художник, атлет, хотя и невысокий. Ощутима внутренняя сосредоточенность и железная самодисциплина. Знакомый госпожи Одо. Около 30 лет. Английский, японский, русский с акцентом.

41. Кэролайн Ван Веерден, лейтенант метеослужбы ВВС США на острове Сайпан в Тихом океане, 1945 год. Стандартно-привлекательная американка 20–22 лет. Девушка Майкла Уоллоу.

42. Бьорн Свенсон, швед 35 лет, майор, начальник авиабазы ООН на Алеутах, США.

43. Президент Соединённых Штатов Америки, хотелось бы, чтобы в его внешности и манерах многое напоминало о Франклине Делано Рузвельте возраста середины 30-х годов ХХ века, однако без инвалидности. В юности любитель шахмат, оставшихся увлечением, на которое не хватает времени. Читает в очках, беседует, сняв очки.

44. Павел Михайлович Башлыков, 67 лет, роста среднего, седой, с короткой военной стрижкой, смуглоликий, один из создателей аэрокосмического МиГа, сейчас на преподавательской работе, профессор, доктор технических наук, полковник-инженер запаса.

45. Зоя Гавриловна Антонова, 49 лет в 1969 году, главный врач и хирург-универсал в поселковой больнице на Сахалине, майор медицинской службы (в запасе). Шатенка, красится для сокрытия ранней седины, крепкая, выше среднего роста, плотная, ещё красивая, скромная, но весьма решительная женщина с твёрдой жизненной позицией. Выделяется в любой толпе самой собой.

46. Хэйитиро Кигучи, 30 лет, японский лётчик, капитан ВВС ООН, опытный КВС (командир воздушного судна) в транспортной авиации ООН, в нашем повествовании пилот и оператор аэрокосмических МиГов в разных полётах.

47. Виталий Алексеевич Дымов, старший брат лётчика Александра Дымова. 67 лет, штатский, академик, один из разработчиков программного обеспечения для аэрокосмического МиГа. Был первым заместителем генерального конструктора Кирилла Михайловича Августова. Хобби — исторические изыскания.

48. Стоян Атанасов, около 55 лет, рослый и крепкий болгарин, командир группы десанта.

49. Гурьян Александрович Соболев, губернатор одного из сибирских регионов, 55 лет, младший брат Надежды Александровны Августовой (в девичестве Соболевой) и Олега Александровича Соболева (57), дядя Ивана и Бориса по матери. Осторожный и осмотрительный чиновник высокого ранга, принимающий деловые решения без рисков для дальнейшего карьерного роста.

50. Изольда Марковна Зарецкая, 24 лет в финале, белокурая и сероглазая эстонка по матери, русская по отцу, от фамилии которого она не отказалась и в браке. Говорит по-русски правильно, несколько более твёрдо произнося слова, как это свойственно прибалтийкам. Потеряв мужа Карла, была обманута и увезена из Прибалтики в религиозную «арийско-варяжскую» секту в Сибири. Иван Кириллович Августов спас её с годовалой дочерью Валерией, в эпизоде фильма дочери около двух с половиной лет. Стала гражданской женой Ивана Кирилловича Августова, из своих соображений не претендуя на большее. Элегантна, строга, малоразговорчива. Безупречно управляет ведением хозяйства в домах Ивана Августова и Борисова сына Сергея Густова.

51. Владимир Виленович Берстенёв, лет 50, всерьёз единственно озабоченный здоровым образом жизни москвич, спокойный, даже вялый, кроме интересных для него тем, тогда он загорается и действует неожидаемо энергично, давний бизнес-партнёр Ивана Августова, работающий в корпорации собственного 80-летнего отца, под его началом и опекой.

52. Александр Ильич Кошелев, 41 года, одноклассник, друг и сибирский бизнес-партнёр Ивана Кирилловича Августова. Будучи в толпе, ничем не выделяется, но «вещь в себе».

53. Михаил Изосимович Лутчий, 70 лет, из казаков, могучий сибирский егерь по кличке «Медведь».

54. Бригитта Свенсон, лет 33, высокая симпатичная плотная немка, врач авиабазы ООН на острове Северном, в звании капитана, жена майора Свенсона.

55. Молодой китайский композитор с Тайваня, 25–28 лет. Английский с китайским протяжным тональным произношением.

56. Премьер-министр Японии, симпатичный, коренастый, физически крепкий, крайне выдержанный, с черноволосой пышной шевелюрой, лет 55–57. Неприятная неожиданность вынуждает его слегка отклониться назад и как бы всмотреться в возникшее препятствие, лицо при этом остаётся благожелательно расположенной маской, словно вылепленной из воска и покрытой лаком для кукол. Неожиданно может улыбнуться, и тогда виден не только высокий служебный потенциал, но и личная человеческая заинтересованность в успешности поручения, как данного ему, так и отданного им.

57. Олег Александрович Соболев, старший брат Надежды и Гурьяна Соболевых, требуется фамильное сходство. Молодой, лет 28–30, сдержанный, энергичный, с хитрецой, осведомлённый до важных мелочей и талантливый руководитель отдела снабжения оборонного предприятия советского периода.

58. Князь одной из распавшихся после Первой мировой войны западноевропейских империй. Германоязычный, но ещё и французский, английский, новогреческий и латынь. Высокий, очень пожилой, 90–95 лет, но не сгорбленный, не суровый и всё ещё денди, слегка сентиментальный к истории своего рода, блестяще образованный и с великолепно вышколенной памятью. Склонен к дидактике и неглубокому философствованию на нейтральные темы. Редкие прилизанные каштановые с проседью волосы. Взгляд без очков (возможны контактные линзы) быстрый и острый, повороты головы, жесты и движения тела редкие и экономные.

59. Личный водитель Ивана Кирилловича Августова, по национальности ассириец лет 35, невысокий кавказец, молчаливый и выдержанный, но с молниеносной реакцией. Легко допустить, что и стрелок он виртуозный, из любых положений, и ножом владеет. Безупречный русский, хорошие английский, немецкий, турецкий, арабский, некоторые кавказские языки.

60. Эшли, военный фельдшер на острове Северном, сержант войск ООН, могучий исполнительный австралиец лет 22-х.

61, 62. Пожилой Иосиф Самойлович, средних лет Иннокентий — попутчики Бориса в поезде.

Эпизодические роли в дальнейшем определяются кинодраматургом по тексту сценария.

Примечания

1

Перевод с древнегреческого В.А. Жуковского.

2

Хокку — трёхстрочные стихи японских поэтов — приведены в переводе В.Н. Марковой.

3

Перевод М. Григорьева.

4

Приведенные здесь и далее японские пятистишия — танка — представляют собой стихотворные части отрывков лирической повести древней Японии «Исэ моногатари», сложившейся в Хэйанскую эпоху в начале Х века. Русский перевод Н.И. Конрада.

Content

Николай Петрович Пащенко
Зеркало времени

Часть первая ГОСПОЖА ОДО

Глава первая ПУТЬ НА ИВОДЗИМУ

1. В дымных зорях Токио

2. Восхождение над океаном

2.1. Борис находит автора

Глава вторая ВСЛЕД ЗА «холодной войной»

3. Тайное совещание,

4/ «Гуманное оружие»

Глава третья ПО ТУ СТОРОНУ

5. Мир без цвета, вкуса и запаха

6. В русле золотой реки

7. Лунное одиночество,

8. Врачу, исцелися сам!

9. Информационный удар

Глава четвертая Всемогущая Цирцея

10. Как мы думаем,

11. «Я подарю вам новое сознание»

12. «Штучки» старого монаха

Глава пятая ИЗ-ЗА КРАЯ ЖИЗНИ

13. Лучник и талисманы

14. Она и я

15. Мой японский антураж

16. На чём утвердить основание сознания?

17. Чьи воплощаются планы?

Глава шестая СТРАННЫЕ ОТРАЖЕНИЯ В СФЕРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

18. Синий свет

19. Откровения Мастеров

20. Предчувствия — ближние и дальние

Глава седьмая ИЗ ГЛУБИНЫ ДУШИ

21. Первое слово автора о не планировавшихся изысканиях в процессе работы

22. Второе слово автора, или Правила усложняются

Часть вторая СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ, СТРАСТИ ЗЕМНЫЕ

Глава первая ДАЙТЕ МНЕ ТОЧКУ ОПОРЫ!

1. Своеобразная интродукция,

2. Темна вода во облацех, горька вода в океане

3. Почтительная соната Гоби

4. Назревшее пояснение к непростым взаимоотношениям героев и многоликих авторов этой притчи

Глава вторая ПОТАЁННЫЕ КЛАДЫ В УЩЕЛЬЯХ ВРЕМЕНИ

5. Я убедилась: в наше время и в других краях живут такие же, как я, люди

6. Каждому человеку для полноценной жизни нужна вся Вселенная

7. «Или ты пьёшь — или ты можешь»,

Глава третья КАК ВЫЖИТЬ — ПУТЬ ТОЛЬКО ОДИН

8. «Ичи, ни, сан, ши…», или

Глава четвёртая МИРОМ ПРАВЯТ НЕ ДЕНЬГИ, А ТЕ, У КОГО ИХ ОЧЕНЬ МНОГО

9. Не близко и не далёко — среди нас

10. Из прошлого в будущее

Часть третья ГОСПОДИН АВГУСТОВ

Глава первая В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

1. Остров Северный. Симбиотический комплекс

2. Светская жизнь русского отпускника, или Парад парадоксов

3. На живцов, или Звёздные сутки

Глава вторая ПОЧЕМУ ТАК?

4. От Москвы до самых до окраин

5. Выпал снег на Хоккайдо

6. На семи ветрах. Раздумья возле Храма Любви

Глава третья ПОДПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ЖДЁТ

7. Вражьи происки

8. До Бога высоко, до царя далёко

Глава четвёртая ГДЕ ЭТО «МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ»?

9. Августовское гнездо

10. Тайга — закон, медведь — хозяин

Глава пятая ЗА ЖИЗНЬ!

11. Местный крах философии совершенства

Авторское приложение к роману-притче «ЗЕРКАЛО ВРЕМЕНИ» в помощь кинематографистам

Примечания